Нейл Уильямс

Четыре письма о любви

Niall Williams

Four Letters of Love

© Niall Williams, 1991

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моей матери, затерявшейся среди звезд

Так посылай же письмо, умоляющей полное лести, —

Первой разведкой души трудный нащупывай путь…

Овидий, «Наука любви»[1]

Часть первая

1

Бог впервые заговорил с моим отцом, когда мне было двенадцать.

Бог был немногословен. В тот первый раз Он ограничился тем, что велел папе заняться живописью, после чего снова вознесся на свой окруженный ангелами престол, чтобы, глядя на мокрый серый город сквозь прорехи в дождевых облаках, гадать, что же будет дальше.

В то время мой отец еще работал на гражданской службе. Он был высоким, жилистым и невероятно худым. Казалось, что кости, туго натягивавшие его кожу, вот-вот проткнут ее изнутри. Волосы у него начали седеть, когда ему было всего двадцать четыре, из-за чего он выглядел намного старше своих лет. С годами папа и вовсе стал похож на сурового старика-аскета – он даже не мог пройти по улице, чтобы не привлечь к себе чьего-нибудь внимания. Прохожие оборачивались. Отпечаток чего-то необычного, лежавший на всей его фигуре, подчеркивали молодые ярко-синие глаза и крайняя молчаливость. Несмотря на то что в семье я был единственным ребенком, он почти никогда ничего мне не говорил – за первые двенадцать лет моей жизни я в состоянии припомнить всего несколько случаев, когда папа обращался непосредственно ко мне. Да и то, что́ он говорил, почти совершенно изгладилось из моей памяти, поэтому вместо слов мои детские воспоминания состоят почти исключительно из картин и образов, похожих на моментальные снимки. Вот туманным ноябрьским вечером папа приходит с работы. Он в сером костюме. Папа входит в дверь, и я слышу, как на столик с телефоном, который стоит в нашей прихожей, шлепается его портфель. Потом до меня доносится скрип ступенек и шаги над кухней – это он надевает вязаную кофту и спускается к чаю. Вот в ответ на какой-то мамин вопрос его высокий, похожий на меловой утес лоб слегка приподнимается над верхним обрезом газеты, которую он читает. А вот новогоднее купание в замерзающем море у побережья Грейстоуна. Я держу полотенце, а папа – болезненно-худой, с выпирающими ребрами и торчащими ключицами, похожими на перепутавшиеся «плечики» в мешке для одежды, – медленно идет к воде. На камнях пальцы его ног загибаются вверх, а в каждой руке он как будто держит по невидимому чемодану. Чайки не отлетают в сторону при его приближении – должно быть, потому, что на фоне серо-голубого моря прозрачная бледность его обнаженного тела схожа с оттенком ветра. Он тонок и прозрачен, как воздух, и кажется, что первая же высокая волна, налетев на его погружающиеся все глубже чресла, переломит его пополам, словно сухую облатку. Каждый раз я думаю, что море вот-вот подхватит папу и унесет, но этого не происходит. Окунувшись, он выходит обратно на берег и берет у меня полотенце, но не вытирается, а просто некоторое время стоит неподвижно. Я одет в куртку с надвинутым капюшоном, «молния» застегнута до самого верха, но я все равно ощущаю резкий, пронизывающий ветер, который леденит его кожу. Но папа продолжает стоять, глядя на свинцово-серый залив, и не торопится одеваться, чтобы вступить в Новый год. Он еще не знает, что Бог вот-вот заговорит с ним.

Папа рисовал всегда. Часто летними вечерами, скосив траву на лужайке, он садился в уголке сада с альбомом и карандашами, то нанося на бумагу линию за линией, то что-то стирая, пока свет уходящего дня медленно мерк, а мальчишки в конце улицы гоняли старый мяч. Прежде чем забраться под одеяло, я, восьмилетний мальчуган со слабым зрением и россыпью веснушек на лице, частенько смотрел на него из окна своей комнаты на втором этаже, и в этой угловатой, неподвижной фигуре мне мерещилось что-то столь же спокойное, доброе и чистое, какой была для меня молитва на сон грядущий. Бывало, мама приносила папе чай. Она восхищалась его талантом, и хотя папины рисунки никогда не висели на стенах нашего маленького дома, многие из них нередко дарились родственникам или просто соседям. Не раз я слышал похвалы в его адрес и испытывал прилив мальчишеской гордости каждый раз, когда замечал в уголке рисунка маленькие У. и К. – его подпись. Часто, возя по ковру свой игрушечный поезд, я с восторгом думал о том, что ни у кого больше нет такого папы, как у меня.

Но когда мне исполнилось двенадцать, мир вокруг изменился. Как-то вечером папа пришел с работы и, сидя за чаем в своей измятой домашней кофте, смиренно слушал рассказ мамы о том, что она весь день ждала мастера, который починил бы прохудившуюся крышу в кладовке рядом с кухней, что я опять порвал в школе брюки и что миссис Фицджеральд звонила и предупредила, что не сможет прийти в четверг на партию в бридж. Папа сидел неподвижно и слушал молча. Горел ли уже тогда в его глазах новый огонь? За прошедшие годы я много раз твердил себе, что да, горел и что я его видел. В самом деле, не могло же все быть так просто и так обыденно, как это вспоминается мне сейчас: вот папа выпил вторую чашку чая с молоком, вот он доел фруктовый пирог и сказал:

– Бетти, я буду рисовать.

Сначала мама, конечно, его не поняла. Она подумала – он будет рисовать сегодня вечером, поэтому ответила: «Прекрасно, Уильям», – и добавила, что сама уберет со стола, а он пусть переоденется и приготовит все необходимое.

– Нет, – ответил папа тихо, но твердо, как говорил всегда, отчего его слова казались больше, весомее, чем он сам. Можно было подумать, что их значимость напрямую связана с его видимой хрупкостью и худобой, словно он сам был одним сплошным мозгом. – Нет, – повторил он. – Я больше не буду ходить в офис. С этим покончено.

Миниатюрная, подвижная, с быстрыми карими глазами мама к этому моменту уже поднялась и повязывала фартук, собираясь мыть посуду. На мгновение она замерла и поглядела на него, словно стараясь лучше понять сказанное, но уже через секунду сорвалась с места и со скоростью молнии пересекла кухню. Схватив меня за плечо – пожалуй, чересчур сильно, хотя она, конечно, не хотела причинить мне боль, – мама вытащила меня из-за стола и велела идти готовить уроки. Переполненный ее не нашедшей выхода яростью, я послушно вышел в прохладную полутьму прихожей и поднялся по лестнице ступенек на шесть, чувствуя, как приливает к плечу кровь и как заранее болит будущий синяк – первый след вторжения Бога в нашу жизнь. Ощупывая прореху на коленке школьных брюк, я снова и снова соединял и разглаживал обтрепанные края, словно надеясь восстановить целостность ткани. Наконец я оставил это бесполезное занятие и, опустившись на ступеньку, подпер голову кулаками и стал прислушиваться к тому, как катится к концу последний день моего детства.

2

– Я буду заниматься только живописью, – услышал я голос отца.

Потом наступила долгая пауза – потрясенное молчание, тишина после неожиданного удара. Со своего места на ступеньках я видел в приоткрытую дверь ошеломленное лицо матери, ее мечущиеся в панике глаза. Казалось, вся ее энергия внезапно оказалась заперта в тесном пространстве, завязана узлом, пока…

– Ты шутишь, Уильям. Скажи, что ты шутишь! Не может быть, чтобы ты на самом деле решил…

– Я буду продавать картины. И я уже продал нашу машину.

Последовала еще одна пауза, короткая тишина, словно в ружье вкладывали патрон.

– Когда?.. Зачем?.. Как ты мог просто взять и… Нет, ты все-таки шутишь!

– Я говорю совершенно серьезно, Бетти.

– Я тебе не верю. Как ты…

Мама снова замолчала. Быть может, она даже присела – мне уже не было ее видно. Когда мама снова заговорила, ее голос звучал резко и хрипло, словно у нее в горле застряло битое стекло. Или слезы.

– Господи, Уильям… Так не бывает! Я хочу сказать, обычно люди не заявляют ни с того ни с сего – я, мол, больше не буду ходить на работу… Ну скажи же – ты вовсе не это имел в виду!

Папа ничего не ответил. Он изо всех сил удерживал слова в своей узкой худой груди и только низко склонил голову, подперев лоб ладонью. Мамин голос тем временем звучал все громче, все пронзительнее:

– А меня ты не спросил? Я, кажется, тоже имею право голоса!.. Кроме того, у нас есть сын – ты о нем подумал? Не можешь же ты просто взять и…

– Я должен. – Папа поднял голову. Эти его слова обрушились на нашу жизнь как смерть ребенка, о которой никогда не говорят прямо. А еще через мгновение он добавил так тихо, что впоследствии, когда, прочтя вечерние молитвы, я лежал в полутьме спальни и смотрел на залитые бледным золотом ночных фонарей занавески, мне пришлось долго убеждать себя в том, что эти слова мне не послышались:

– Я должен, Бетти. Так велел мне Бог.

3

В последующие несколько дней у нас в доме все было вверх дном. Бог переехал к нам буквально в одну ночь. В гараже была свалена вынесенная из гостиной мебель, подъемные жалюзи были сняты, чтобы пропускать внутрь больше света, с полов исчезли ковры, а в углу, где раньше помещался телевизор, появился монументальный обеденный стол, опиравшийся на бетонные блоки. Отсоединенный телефон целый месяц стоял в прихожей на полу. Мама слегла; теперь она почти все время проводила в кровати в своей комнате. Папа ничего мне не объяснял, и я носил ей наверх приготовленные им подгорелые ломтики бекона и тарелки с яичницей, которые казались мне чем-то вроде зашифрованных депеш, передаваемых в осажденную крепость по подъемному мосту. Потом приехал мебельный фургон, и гараж опустел. Во время погрузки соседские мальчишки стояли у калитки и смотрели, как уезжает в безвестность наша прошлая жизнь. «У вас нет телика! – дразнил меня какой-то мальчишка. – У Ку́ланов нет телика!» «Он нам не нужен!» – кричал я, стоя в импровизированных воротах из двух брошенных на траву свитеров, и, подняв растопыренные ладони на уровень лица, щурился на стремительно пролетающие мимо меня мячи.

Настало лето. Мама встала с постели, а папа отправился в первое из своих путешествий, которые он впоследствии совершал летом или весной, словно растворяясь в просторах своих пока еще чистых холстов и оставляя нас посреди живописной, но начинавшей слегка подгнивать помойки, в которую превратился наш дом за четыре недели, прошедшие со дня божественного посещения.

«Твой отец, художник, бросил нас одних, – частенько говорила мне мама и добавляла с мрачной иронией: – Наверное, одному Богу известно, когда он вернется домой!» Или: «Твой отец, художник, не верит в счета», – сетовала она, когда я, шепелявя, возвращался от зубного врача и протягивал ей небольшой коричневый конверт.

Нам потребовалось не меньше недели, чтобы навести в доме подобие порядка. В небольшую комнатку рядом с прихожей поместились все наши оставшиеся ковры и стулья. Именно туда моя мама уходила по вечерам, когда я ложился спать, и сидела там одна, глядя на огни в окнах соседских домов и гадая, что мы будем делать со счетами, когда закончатся деньги от продажи мебели.

Напротив этой комнатки находилась теперь мастерская моего отца. В первый месяц я ни разу туда не заходил, и только когда отец ненадолго открывал дверь, я мельком видел внутри рулоны холста, деревянные подрамники и небольшую гору наполовину выдавленных тюбиков темной масляной краски, которые, словно умирающие слизни, корчились на полу под столом. Но теперь, лежа в своей постели светлыми летними ночами, я часто переносился туда в воображении: за два месяца отсутствия моего отца, художника, я много раз представлял себе, будто он никуда не уезжал и мы не видим его просто потому, что папа с утра до вечера работает в мастерской.

Потом настала пора летних каникул, и я получил табель, из которого следовало, что мое образование находится под угрозой. Неудовлетворительные оценки я получил по всем дисциплинам, за исключением английского; впрочем, и с этим предметом у меня возникли проблемы, поскольку преподаватель счел нужным указать, что у меня чересчур богатое воображение. Неудивительно, ведь мое сочинение называлось «У нас дома – слон».

Как-то субботним вечером, когда мы с мамой сидели друг напротив друга за кухонным столом, она вдруг прошептала с непонятной настойчивостью в голосе, что я теперь – маленький мужчина и что мне нужно как можно лучше учиться, чтобы получить хорошую работу и зарабатывать деньги. Мне тогда было двенадцать лет и семь месяцев, но, глядя на мамино округлое лицо, я отчетливо различал на нем печать беспокойства и боли, которую наложил на него Бог. Вся мамина миловидность, задорные кареглазые улыбки и звонкий смех, сопровождавший меня на протяжении всех моих детских лет, – все исчезло в то первое лето. Передо мной вдруг оказалась усталая, стремительно одряхлевшая женщина, больше похожая на какую-то старую домашнюю машину или прибор. Теперь она сидела, крепко сжав руки перед собой; если же одна из них вдруг высвобождалась, то тут же взлетала к лицу, потирала щеку, а потом снова опускалась, ненадолго задерживаясь возле губ, превратившихся в тонкую ниточку. Соседи тоже больше к нам не заходили и не звонили, и вскоре наш дом начал казаться мне чем-то вроде уединенного острова – местом, откуда Уильям Кулан отправился на поиски сюжетов для своих картин. Каждый раз, когда мама посылала меня в лавку, расположенную дальше по улице, я старался прийти туда в последние минуты перед закрытием. В это время покупателей там уже не было, и когда я просил продать мне банку бобов или консервированного супа, который заказывала мама, грудастая, одышливая миссис Хеффернан обязательно давала мне бесплатный пакетик леденцов или желейных конфет. «На́ тебе, детка, – говорила она, глядя на меня поверх очков с полулунными линзами, и я чувствовал, как меня обдает запахом ее духов. – Возьми, скушай сам».

Примерно через месяц, отправляясь за консервами в лавку, я научился задерживаться перед последним поворотом, чтобы растрепать волосы, выдернуть из-за пояса джинсов хвостик рубашки и втереть немного пыли в шею и в кожу возле рта. Этот трюк неизменно заставлял миссис Хеффернан покинуть ее место за прилавком; отдуваясь и бормоча себе под нос что-то неодобрительное, она подносила к губам уголок фартука и, послюнив его, приводила меня в порядок, а потом давала мне пакет разносортных яблок или апельсинов, чтобы я «кушал витамины» и «поправлял здоровье».

В то первое лето мы даже не знали, вернется ли папа вообще. Мама, разумеется, твердила, что да, вернется, что мы снова будем счастливы и что папа будет очень рад, когда узнает, что я все лето читал учебники и стал ужасно умным. И чем чаще она это повторяла, тем больше я читал, оставив голкиперские перчатки на комоде возле окна. Я буквально пожирал книги в тщетной надежде отыскать в них историю какого-нибудь другого мальчика, чей отец был бы художником.

Между тем деньки стояли буквально золотые: недаром ирландское лето воспевали поэты! Наша газонокосилка была продана вместе с мебелью, и в палисаднике перед домом раскинулся настоящий луг, пестревший маргаритками и полевыми цветами. Трава вымахала чуть не в три фута высотой, и по вечерам я иногда выходил из дома, чтобы лежать среди зеленых стеблей, слушать, как упруго колышется вокруг меня травяное море, и глядеть в небесную синь, которая сгущалась и темнела, пока на ней не начинали появляться первые звезды. Мне хотелось спать, но я упорно не закрывал глаз, думая о своем отце, который где-то далеко рисует этот накрывший меня звездный шатер ночи.

4

К середине августа мы получили от папы две почтовые открытки. Одна пришла из Линейна в графстве Майо, другая – из Гленколлемкилла в Донеголе. В обеих папа сообщал, что дела у него идут хорошо и что он много пишет. В обеих он обещал скоро быть дома. Мама положила открытки на кухонный подоконник рядом со столом, и по утрам, пока еще не пришла пора снова отправляться в школу, я перечитывал их снова и снова, глотая жидкий чай со скудной добавкой молока и с беспокойством ощупывая заплатку из серой ткани на колене моих школьных брюк.

Наступил сентябрь. День, когда в школе начинались занятия, выдался дождливым и сырым. Спустившись рано утром вниз, я сразу услышал стук и удары, доносившиеся из отцовской мастерской в конце коридора. Папа вернулся домой поздно ночью: худой как тростинка человек в шляпе и с небольшой сумкой через плечо прошел по дорожке к крыльцу и постучал в свою собственную дверь. Должно быть, мама подумала, что это вор или нищий. Она слышала стук, но даже не встала с постели, ибо почти не сомневалась, что долгожданные звуки, нарушившие ее сон, ей просто почудились. И только когда отец вошел в дом через заднюю дверь и мама услышала, как он шумит в кухне и топает по полу коридора, она поняла, что это он. Оставив сумку у подножия лестницы, папа поднялся наверх, в спальню. Думаю, что он заглянул и ко мне; во всяком случае, я очень хорошо представляю, как его прохладная рука с длинными пальцами протянулась сквозь темноту, чтобы погладить меня по голове. Потом, пятясь, папа вышел из темной комнаты на темную лестничную площадку и развернулся, чтобы отворить дверь спальни. В промокшем насквозь плаще и шляпе, с полей которой еще капала вода, он стоял на пороге в башмаках, в которых пришел с запада, и смотрел на мою мать. Он ожидал оскорблений, проклятий, каких-то проявлений холодности, быть может… Мама приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него – в своей ночной рубашке она белела, как луна, даже на фоне простыней. Выждав несколько секунд – словно для того, чтобы убедиться, что это действительно он и что все это ей не снится, – мама прошептала: «Слава богу!» И протянула ему навстречу руки.

Всего этого я, конечно, не знал. Тем дождливым сентябрьским утром я услышал доносящийся из папиной мастерской шум и испугался, решив, что мы продаем его вещи. Но когда я заглянул внутрь, то увидел отца, который усердно работал, пытаясь смастерить из реек большую рамку. Меня он не видел и не слышал. Я открыл было рот, чтобы позвать его, но обнаружил, что не могу издать ни звука. Вместо этого я продолжал стоять с открытым ртом и смотреть, как он сосредоточенно сутулится, с головой уйдя в работу, как он колотит молотком по деревяшкам, странно похожий на застывшего, нарисованного человека, которому нет никакого дела до окружающего. Я попятился назад и прикрыл дверь. На кухне я молча готовил себе завтрак, чувствуя, как внутри меня бушуют радость и страх. Стоило мне только открыть рот, чтобы откусить первый кусок, как эти два чувства ринулись вверх, затыкая горло и грозя задушить. Я почти почувствовал, как раздувается мое лицо и выпучиваются глаза! Десятки невысказанных слов рвались из моего горла наружу, вихрем крутились в голове. Правда ли папа вернулся? Станет ли наша жизнь такой же спокойной и упорядоченной, как раньше, или я ошибся и папа не сколачивает подрамники, а наоборот – разбирает? Покончил он с живописью или нет? Говорил ли с ним Бог еще раз?.. Что Он ему сказал?

Мои глаза, как бывало уже не раз на протяжении недель, бежали по строкам лежащих на подоконнике открыток, когда я почувствовал его руку на своем плече.

– Папа… – проговорил я и, оборачиваясь, почувствовал, как внутри меня лопнул какой-то пузырь, и слезы ручьями хлынули из глаз. Прижавшись к его худой груди, от которой шел густой скипидарный запах, я плакал и плакал, пока папа не похлопал меня по спине и не отстранил на расстояние вытянутой руки. Он оглядел меня с ног до головы, и я, вытирая слезы обмахрившимся рукавом своего серого свитера, подумал: видит ли он, как сильно я поумнел за целое лето занятий? Еще мне хотелось, чтобы папа узнал, что я стал маленьким мужчиной в доме, что я хитростью сумел выманить у миссис Хеффернан несколько фунтов бесплатных фруктов и конфет и что я с самого начала не сомневался: он обязательно вернется.

Папа продолжал удерживать меня перед собой на расстоянии вытянутой руки, а его ярко-синие глаза разглядывали меня, казалось, целую вечность. Я видел, что его волосы сильно отросли и что в слабом утреннем свете они выглядят не седыми, а белыми, как снег. Казалось, даже его брови стали намного светлее. Во всем его облике сквозила теперь такая летучая прозрачность, что чем дольше я на него смотрел, тем сильнее мне казалось, будто папа тает, растворяется в воздухе, словно он был не человеком, а миражом, обманом зрения – чем-то таким, что, как я начинал думать, было похоже на Самого Бога.

– Думаю, на этой неделе тебе не обязательно ходить в школу, – сказал папа. – А ты как считаешь? Надеюсь, ты не против?..

Конечно, я был не против. Папино предложение казалось мне чудесным, и это было не единственное чудо, которыми оказался наполнен этот день. Мама встала с постели и спустилась вниз в зеленом платье, которого я раньше никогда не видел. Кроме того, она послала меня в магазин за картошкой и морковью, в дополнение к которым я купил большую репу.

Как выяснилось, написанные за лето картины папа отправил поездом в Дублин, и чуть позже мы с ним поехали встречать их на вокзал. Это была моя первая поездка в город, которую я помню; я сидел на переднем сиденье на верхней палубе двухэтажного автобуса и смотрел, как тонкие ветви кленов и каштанов хлещут по оконным стеклам, теряя листья, которые дождем сыпались на мостовые узких кривых переулков, примыкавших к главной дороге. Сложив руки на коленях, позабыв о заплатке на брюках, я то и дело поглядывал на безмолвную, неподвижную фигуру отца. Почему-то мне казалось – он не особенно рад, что вернулся. Эта задумчивая неподвижность, которую только подчеркивала его аскетическая, бросающаяся в глаза худоба, накладывалась на дневной свет легкой прозрачной тенью – такой же бесшумной и ласковой, как водовороты невидимых листьев, что, медленно кружась, падали на землю хмурыми осенними вечерами. Разобраться в его мыслях и эмоциях было невозможно, зато их можно было почти увидеть, когда они ковром покрывали землю, когда сам он был уже далеко. Так я понял, что папа ненавидит город. Что-то в са́мой глубине души заставляло его стыдиться того факта, что здесь он родился и ходил на работу, впустую потратив великое множество дней, наполненных великолепнейшим светом, о каком художник может только мечтать.

Именно тем поздним осенним утром, во время нашей автобусной поездки, я и заразился от него неприязнью к городу – к огромному серому страшилищу, где почти не было деревьев, к гигантскому, постоянно меняющемуся бетонному лабиринту, по которому текли грязные торопливые ручейки людей с мокрыми от дождя лицами, одетых в грубые коричневые куртки. Когда мы сходили с автобуса, мне захотелось взять папу за руку, но я сдержался; засунув замерзшие кулаки поглубже в карманы своего грубошерстного полупальто, я изо всех сил старался не отстать от отца, шагавшего широко и целеустремленно. Он не брился, наверное, целую неделю или больше, и сейчас его лицо было обметано легкой серебристой бородкой. Встречный ветер раздувал пряди редких белых волос, сквозь которые проглядывала розовая кожа. Шляпы он не надел, и, пока мы шагали по улице, идущей вдоль набережных, на нас многие оглядывались, должно быть принимая этого экстравагантного мужчину с длинными, до плеч, седыми волосами и блестящими, как кремни, пронзительно-синими глазами за какую-нибудь знаменитость. Сам папа, мне кажется, не обращал внимания ни на что – ни на плач липкогубого ребенка, вцепившегося в материнскую руку, ни на маслянисто-грязные брызги, которыми обдал наши ноги встречный автобус. Мы шли к вокзалу, и я думаю, что папа – как я, как оставшаяся дома мама – погрузился в волны воображения. Да, скорее всего, сейчас он был именно там, посреди коричневых, зеленых и пурпурных пространств, где он день за днем пытался удержать и перенести на холсты изливавшийся на него цветной свет.

Наконец мы вошли в широкие ворота вокзала, в которых гулял сквозняк, и мое сердце невольно подпрыгнуло при виде поездов. У ограждения, за которым пыхтел локомотив, папа сказал, что я могу постоять здесь и посмотреть, пока он сходит разузнать насчет картин.

Неторопливое прибытие поездов, от которых дрожала земля; люди в железнодорожной форме, громкие объявления, которые подчас невозможно было разобрать, названия населенных станций, которые находились где-то за дальними концами бесконечных платформ… Таким мне запомнился вокзал.

– Ну вот, все в порядке. Идем…

Заднее сиденье и багажник такси были уже загружены холстами, тщательно упакованными в плотную коричневую бумагу. Мы с папой кое-как поместились впереди, рядом с водителем. Пока я устраивался на острых отцовских коленях, он слегка наклонился вперед, чтобы стереть с холодного лобового стекла туманную муть нашего радостного возбуждения, так что когда машина тронулась и стала набирать скорость, сквозь это небольшое овальное окошечко нам были видны расплывающиеся от влаги улицы и дома. Я смотрел вперед и чувствовал, что буквально раздуваюсь от гордости, ведь картины, которые мы везли домой, были долгожданной компенсацией за наши летние горести и тревоги. В эти минуты я очень ясно представлял, как мама взглянет на них и захлопает в ладоши, быть может, даже вскинет руку к губам в знак безмолвного восхищения. У меня не было никаких сомнений в том, что все папины полотна будут распроданы в течение недели и у нас снова появятся ковер в коридоре и красивая красная машина в гараже. Мыльные пузыри радужных надежд надувались во мне все время, пока такси петляло по тихим кварталам двухквартирных домов, где все мужчины ушли на работу, а дети были надежно заперты в унылых школьных классах.

5

Наша семья никогда не была религиозной в общепринятом смысле слова. Впрочем, пока мне не исполнилось десять, папа и мама каждое воскресенье водили меня на утреннюю мессу. Вместе с нашими соседями мы сидели на полированных кедровых скамьях, в нужный момент вставая, опускаясь на колени или садясь снова. Если священник проповедовал скучно или, напротив, начинал слишком усердно обличать грех, папа принимался дышать по особой системе, глубоко и шумно втягивая воздух, так что прочие звуки уже не доходили до его сознания. Иногда, правда, нашим соседям по скамье казалось, будто он просто спит с открытыми глазами, но это было не так. Я сам однажды слышал, как папа говорил маме, что глубокое и равномерное дыхание помогает ему справиться с раздражением. Кроме того, добавил он, разве не является дыхание высшей формой молитвы?

– Бог, Никлас, – сказал мне папа несколько позднее, – живет не в кирпичных церквах пригородных кварталов.

Был теплый летний день. Мама прилегла после обеда, а мы пошли прогуляться по его излюбленному маршруту – вверх по крутому склону холма, за которым начиналась уже настоящая сельская местность. Стоило нам миновать последние жилые дома – лабиринты, цепочки и спирали домов, – как воздух сразу стал другим. Папа выпрямился и как будто вырос, стал больше, превратившись в гигантское, глубоко чувствующее нечто, которое бесшумно двигалось между каскадами алых фуксий и усыпанными желтыми цветами плетей вьющейся жимолости. Широкое небо над нашими головами ему явно нравилось, к тому же я заметил, что на ярком солнце его шаги делаются длиннее. На ходу папа оторвал от живой изгороди липкий листок лавра; он держал его в руке, вращая в пальцах, словно воспоминание, и я знал, что папа счастлив. Косые лучи солнца, протянувшиеся над звеневшей птичьими песнями живой изгородью, косо ложились на дорожку, и когда мы повернули за них, точно за угол, тогда он и сказал мне насчет Бога и церквей. И я ни на секунду не усомнился в его словах. Я сразу понял, что папа совершенно прав.

Вскоре после этого мы перестали ходить к мессе. А еще какое-то время спустя мне стало казаться, что Бог поселился у нас, в нашем доме. Мы редко говорили о Нем и никогда к Нему не обращались, и тем не менее всем нам было совершенно очевидно, что Он здесь, рядом. Никакой особой святости Он не источал и не требовал от нас никаких особых молитв, но Его присутствие было несомненным. Как центральное отопление, говорила мама. Когда папа уехал, Он остался.

Сейчас я знал, что на заднем сиденье такси мы везем не просто завернутые в бумагу холсты, а доказательство Его существования.

Когда мы подъехали к дому, мама была наверху. Она была сильно взволнована, а в таком состоянии мама либо ложилась в постель, либо принималась очень деятельно, но бездумно и совершенно механически мести, скоблить, мыть и вытирать пыль. Сейчас она предпочла второй вариант. Мама мыла окно в спальне, совершенно не глядя сквозь стекло и не замечая вереницы завернутых в коричневую бумагу квадратов и прямоугольников, которые один за другим перемещались из такси в мастерскую на первом этаже. Она, впрочем, и так знала, что от этих хрупких, созданных рукой мужа красочных предметов зависит все будущее нашей семьи, что под бумажной упаковкой скрываются те самые картины, которые со вчерашнего вечера заставляли бурлить и метаться ее мысли, не давая уснуть. Пока мама их не видела, они были для нее пыткой, но сейчас, когда ничто не мешало ей сбежать вниз, распахнуть двери, сорвать упаковку – и медленно отступить, чувствуя, как долгожданный покой снисходит наконец на ее измученный разум, она не решалась этого сделать и все терла и терла стекло, которое давно вымыла.

Когда таксист получил деньги, а скрытые под бумагой картины, чем-то похожие на покосившиеся надгробия, выстроились вдоль стен пустой мастерской, папа в течение нескольких минут молча глядел на них, опустив вдоль туловища длинные руки. Часы показывали десять минут третьего. Стоя рядом с ним в ожидании распоряжений, я смотрел на парящую в смазанном свете дождливого дня папину фигуру и вдыхал запахи железной дороги и масляных красок. Большое окно находилось у него за спиной, и подсохшие в машине папины волосы светились над макушкой, словно нимб. Наверное, подумал я, он ждет, чтобы мама тоже спустилась к нам.

– Хочешь, я ее позову?

Папа пошевелился, и я понял, насколько неподвижен он был все это время.

– Нет, – сказал он. – Лучше ты мне помоги. Я буду давать тебе бумагу, а ты ее складывай, ладно?

И, опустившись на одно колено, папа начал не торопясь распаковывать одну картину за другой. Я как завороженный следил за медленными, осторожными движениями его длинных, костлявых, долгопалых рук. Краем уха я слышал, что мама спустилась по лестнице и начала энергично мести в коридоре. Двигаясь вместе с папой, я молча принимал от него шуршащие листы упаковочной бумаги. Говорить я не осмеливался, да и на сами картины смотреть почти не решался. Но вот распакован последний холст… Папа взял деревянный стул, поставил посреди комнаты, сложил руки на груди, вздохнул глубоко – и забыл обо мне, уйдя в молчание, словно в туман.

Я вышел из мастерской и прикрыл за собой дверь.

Мама все еще мела в коридоре, но на полу не было ни одной, даже самой маленькой кучки мусора или пыли. Она просто водила щеткой на одном месте – туда-сюда, туда-сюда, – словно стараясь оттянуть момент, когда ей придется войти в мастерскую и увидеть картины. Мама не посмотрела даже на меня, когда я появился в коридоре; вместо этого она скользнула мимо и продолжила мести голый пол – опустив голову и глядя себе под ноги, словно каждую минуту ожидая удара.

Я поднялся к себе в спальню. Опустившись на краешек кровати, я наконец-то позволил себе задуматься о том, что́ я увидел в мастерской. На картинах моего отца не было ни полей, ни гор, ни моря, ни прибрежных пейзажей, как ожидали мы с мамой. На холстах не зеленели поля, не паслись стада, не плыли в облаках над Коннемарой [2] острые серые вершины гор. Вместо этого на трех десятках полотен, на которые мой отец неотрывно и молча взирал со своего деревянного стула, я увидел нечто такое, что́, на мой взгляд – на взгляд двенадцатилетнего мальчишки, – было лишь путаницей красок, безумным и беспорядочным смешением мазков, наложенных на холст с неистовой, яростной силой. Отцовские картины были полны столь неожиданных контрастов и излучали такую невероятную энергию, что были вовсе не похожи на картины. Впору было усомниться: в самом ли деле он их написал? Там, в мастерской, я бросил на них лишь один беглый взгляд и сразу отвернулся – мне не хотелось, чтобы рождающееся на холстах безумие, которое меня так испугало, захлестнуло нас всех. После первого испытанного мной потрясения я избегал смотреть на картины; твердя себе, что я просто ничего не понимаю в живописи и что на самом деле они великолепны, я сосредоточился на том, чтобы складывать оберточную бумагу точно по сгибам, находя некое успокоение в этой простой, однообразной работе. И все же коричневые и серые пятна, сталкивающиеся мазки яростного лилово-розового и угольно-черного продолжали притягивать мой взгляд, и я то и дело посматривал на картины краешком глаза. Какими же они были мрачными – сплошь черными сверху, испещренными коричневыми кляксами, покрытыми голубыми и пурпурными полосами, залитыми волнами белого. На других картинах зеленый соседствовал с алым, широкие цветные арки словно срывались с края холста, беспорядочно змеился желтый и снова ограничивал пространство глухой черный цвет. Черного и коричневого вообще было больше всего, и я подумал, что такие картины мог бы нарисовать безумный ребенок. Сам я не мог ничего разобрать в переплетении разноцветных дуг, спиралей, зигзагов и прямых и в конце концов перестал смотреть на них вовсе. Впрочем, к тому времени, когда я покинул мастерскую и поднялся к себе, я вполне убедил себя в том, что рассмотреть что-то на папиных картинах мне помешал неверный свет пасмурного дня, и теперь, сидя на краю своей кровати, я отчаянно цеплялся за последние ошметки веры, поддерживавшей меня на пути из города. Мой папа – гений, думал я тогда. Он – великий художник, и наша семья будет счастливой, знаменитой и богатой.

Когда мама сумела наконец справиться с нервами и вошла в комнату, где папа сидел на стуле перед своими картинами, она по-прежнему толкала перед собой щетку. Добравшись почти до дальней стены мастерской, она остановилась. На маме был желтый фартук. Дневной свет снаружи быстро угасал, и прислоненные к стенам картины наливались темнотой подступающего вечера. На несколько секунд мама замерла, словно дожидаясь, пока пыль перед щеткой немного осядет и она сможет мести дальше. Именно в этот момент она бросила на картины взгляд, о котором мечтала все лето. Ее маленькие темно-карие глаза скользили по холстам, словно птичка, – нигде не останавливаясь, нигде не задерживаясь. Не сходя с места, мама обежала взглядом всю комнату. В ней стояла напряженная, абсолютная тишина, и в этой тишине мама услышала, как беззвучно сыплется на пол прах надежд и ломается ее дух. Крепче сжав в руках рукоять щетки, она коротко вдохнула и сделала взмах. Не сказав ни слова, не сделав ни одного жеста, мама повернулась и вышла… нет, не вышла, а вымела из мастерской самое себя или, вернее, то немногое, что от нее осталось.

Папа, наблюдавший за ней с престола неподвижности и молчания, даже не попытался ей чем-то помочь, что-то объяснить. Он все так же сидел на стуле не шевелясь и лишь слегка подался вперед, зажав ладони между коленями. Его плечи перекосились, костлявые локти торчали в стороны, словно крылья. Двигались только его глаза. И только глаза говорили маме, что все будет хорошо.

6

Исабель родилась на одном из западных островов.

Когда впоследствии я размышлял об этом, сопоставляя то, о чем она мне рассказывала, с подробностями, которые щедро рисовало мое воображение, ее детство представлялось мне чем-то вроде тонкой материи, сотканной из песка и встающего над морем солнца, которую протерли и в конце концов прорвали горе и красота. Исабель жила в том самом краю, который, как мне когда-то представлялось, рисовал мой отец: широкие небеса от горизонта до горизонта, огражденные стенами из камней крошечные поля, в которых без конца кружит заблудившийся летний ветерок, а еще – постоянное ощущение близости моря, тихого или грохочущего. На минутку перестав бегать, скакать или играть в догонялки на узкой полоске белого песка, которая была восточным побережьем острова, Исабель замечала вдали серую глыбу Большой земли и невольно задавалась вопросом: каков он – мир, который ожидает ее там?

Остров был маленьким и тихим, даже машин на нем не было. От небольшого примитивного причала ранним утром отчаливали рыбацкие лодки. Они запускали моторы или поднимали паруса и, приплясывая на небольшой волне, огибали остров и уходили в море, в пелену одиночества и дождя, и в конце концов исчезали из вида на западе, двигаясь к невидимым берегам Америки. Там, среди вздымавшихся и опадающих бурунов, рыбаки ставили сети, а потом доставляли пойманную рыбу обратно на остров.

После школьных занятий Исабель с братом часто ходили через весь остров на дальнее побережье. Их отец был и директором, и единственным учителем местной школы, и пока он прибирался в классе или заходил в паб Комана, чтобы пропустить перед обедом стаканчик неразбавленного ирландского виски, они оставляли ранцы в приметном месте возле одной из каменных стен, где та немного понижалась, и шли вдоль задних стен домов через холм. Исабель тогда было одиннадцать, ее брату – десять. Петляя по лабиринту извилистых и узких каменистых тропинок, где не проехал бы и велосипед, они переваливали через длинную крутобокую известняковую скалу и спускались к обрывистому западному берегу, где у подножия прибрежных утесов бурлило и пенилось море. Оттуда они добирались до самой дальней оконечности острова – высокого скалистого утеса, отвесно обрывавшегося вниз, к блестящим черным камням, которые во время прилива полностью скрывались под бурлящей водой, так что узкий пляж у подножия скалы то исчезал, то снова появлялся, точно по волшебству, когда разбившиеся о берег волны откатывались назад.

Именно здесь и находилось их излюбленное место для игр – скопление многочисленных каменных ступеней, уступов, площадок, где Исабель и ее брат Шон в одно мгновение становились Королем и Королевой. Величественная тишина и очарование этого крохотного уголка острова были столь глубоки и всеобъемлющи, что они без особого труда могли вообразить себя правителями сказочной страны скрипачей и поэтов, в которой все мужчины были как их отец, а женщины – как мать. Играя, Исабель и брат говорили между собой на ирландском гаэльском, и в звуках древнего наречия с легкостью оживал маленький кельтский мир. Разыгрывая друг перед другом различные роли, они превращались то в вождей кланов, то в бардов, то в кузнецов, то в хлебопеков. Они отдавали приказы и сами же их исполняли, а порой Исабель танцевала на высоком скалистом уступе под звуки воображаемой скрипки брата. Иногда, особенно ранней весной, когда дни становились длиннее и светлее, а со стороны моря доносилось биение новой жизни, они становились завоевателями острова и его защитниками, то сцепляясь в шуточной схватке, то отдавая приказы невидимым армиям, то захватывая воображаемые сокровища выдуманных царств. Над их головами громко кричали чайки, волшебный свет весеннего неба укрывал их невесомым прозрачным пологом, а облака – белые и быстрые – превращались в паруса кораблей, доставлявших на остров гостей из неведомых стран.

Каждый раз, когда Исабель танцевала для Шона на их излюбленном скалистом выступе, ей казалось, что ветер танцует вместе с ней. Она чувствовала, как он касается ее ног, и ее пронзало острое чувство опасности. Щеки Исабель пылали, взгляд был устремлен в открытое море, руки прижаты к телу вдоль боков. На брата, который, присев позади нее на корточки, стремительно взмахивал воображаемым смычком, выводя голосом мелодию джиги, она почти не смотрела, и только уши ее ловили каждый звук, каждую ноту. Шон прекрасно знал этот танец и не раз играл и его, и десятки других для рыбаков, собиравшихся субботними вечерами в пабе Комана, ибо был одним из тех внешне непримечательных, веснушчатых, курносых, с торчащими, как ручки у сахарницы, ушами детей, чьими руками исполняет музыку сам Бог. Шон мог играть на всем, что попадало ему в руки, – на скрипке, вистле [3], боуране [4], банджо, ложках, – и делал это виртуозно; без видимых усилий извлекая из бездушного инструмента звенящие ноты, он с легким недоумением поглядывал на взрослых, которые отплясывали под его музыку или, собравшись кружком, таращились на него с изумлением и восторгом. Для сестры Шон играл главным образом на воображаемых инструментах, но это мало что меняло. Напротив, ему нравилось менять их, пока она кружилась в стремительном танце: скрипка, вистл, банджо и так далее – он переходил от одного инструмента к другому, не прерывая мелодии, а Исабель танцевала и танцевала, ни на секунду не сбиваясь с ритма.

– Шон!.. Давай!.. – кричала она ему, имитируя раздражение, и, по-прежнему не глядя на него, пересекала каменную площадку стремительными, летящими шагами. Ах, как же я люблю танцевать, думала она, подпрыгивая и кружась на узком скальном выступе над Атлантикой.

Обычно они играли на своем месте среди каменных уступов в течение часа или около того. Иногда, впрочем, Шон принимался поддразнивать сестру, утверждая, что она танцует слишком далеко от края обрыва.

– Is meatachan tusa! – кричал он ей. – Трусиха! Трусиха! – И, заиграв следующую мелодию, Шон нарочно взвинчивал, ускорял темп и, насмешливо качая головой, успевал к тому же негромко подхихикивать.

– Ну Шон же!.. – кричала в ответ Исабель и, стараясь успеть за неистовствующей музыкой, металась по узкой каменной площадке, словно подвешенная на ниточках марионетка в руках сумасшедшего кукловода. Она танцевала так быстро, как только могла, кружась как волчок, задыхаясь, не чувствуя под собой ног. Так было несколько раз, пока однажды Шон вдруг не оборвал мелодию на середине такта. Сначала Исабель не поняла, в чем дело, и только глубоко вздохнула, чувствуя себя усталой и счастливой. Как это прекрасно – танцевать, думала она. Бог свидетель, она любила танцы едва ли не больше всего не свете!

Глухая тишина обволокла утес, и Исабель, обернувшись, увидела, что с братом творится что-то неладное. Наверное, это было что-то вроде припадка. Блестящее от испарины лицо Шона было смертельно бледным, глаза закатились под лоб, а выгнувшееся дугой тело колотилось о камни. Сначала Исабель решила, что он притворяется, продолжая ее разыгрывать, что весь этот ужас, эта белая гадость, которая течет у него изо рта, – все это просто шутка. Но когда она наклонилась, чтобы потрогать его лоб, ей стало ясно: это не розыгрыш – это болезнь, которая обрушилась на них как гром с ясного неба. Липкий холодный пот, тонкой пленкой покрывавший кожу Шона, остался на ее пальцах; в растерянности она поднесла их к губам – и внезапно разрыдалась.

Исабель казалось, что приступ продолжался очень долго, но на самом деле он продолжался всего несколько минут, и вот уже тело Шона распласталось на камнях – обмякшее, скользкое, как у рыбы. Его закатившиеся под лоб глаза, которые только что смотрели в какой-то другой мир, приняли нормальное положение, но были остекленевшими и пустыми. Прошло еще несколько мгновений, и Шон резко втянул ртом воздух. Он силился заговорить, но не мог. Когда же ему удалось наконец произнести ее имя, оно прозвучало так невнятно, словно во рту у него оказался чей-то чужой, чудовищно распухший язык, которым Шон совершенно не мог управлять.

Исабель помогла ему подняться. Шон был таким легким и слабым, что казалось – даже самый слабый ветерок способен унести его в океан. На узкий каменный уступ над их головами опустилось несколько чаек; они поглядывали в сторону детей и ждали дождя, который должен был начаться с минуты на минуту. И когда, поддерживая спотыкавшегося на каждом шагу брата, Исабель выбралась наконец на неровную каменистую тропу, которая вела через весь остров к дому, небеса действительно разверзлись. Как часто бывало, поначалу дождь имел вид колеблющихся вдалеке полотнищ падающей воды, которые то сходились, то расходились, соединяя небо и море и заволакивая горизонт сплошной серой мглой, отгораживавшей остров от всего остального мира. Потом они надвинулись на остров, и начался ливень. Шон, спотыкаясь, ковылял по тропе, поддерживаемый сестрой; каждый шаг он делал словно впервые, точь-в-точь как человек, который только что научился ходить. Во время дождя остров сделался еще тише и безлюднее, чем всегда, и сквозь эту тишину брат и сестра медленно брели домой. Их школьные ранцы так и остались под стеной; в углублении в земле уже собралась порядочная лужа, но Исабель слишком спешила вернуться к отцу и матери, которые уже начали за них беспокоиться.

В доме – стоило только Исабель отпустить руки – Шон мешком повалился на выложенный каменными плитками пол. Вскрикнув, Маргарет Гор наклонилась, чтобы помочь ему, но муж ее опередил. Подхватив тело сына на руки, он легко поднял его и отнес в постель. Исабель осталась в кухне. Усталая, промокшая до нитки, она тоже опустилась на пол; у нее не хватило сил, даже чтобы убрать с лица прилипшие к нему длинные темные волосы, но мать уже бросилась к ней, засыпая вопросами. Что случилось? Что, ради всего святого, с ними случилось?

Спустя несколько минут Исабель, раздетая и закутанная в полотенце, уже сидела, дрожа, перед очагом. Ее отец отправился на почту, чтобы позвонить на соседний остров и вызвать врача. Маргарет Гор осталась с дочерью; она то садилась на стул рядом, то снова вскакивала и бежала в соседнюю комнату, где под несколькими одеялами лежало неподвижное тело ее сына. Дождь продолжал хлестать в окна.

– Что случилось? Что с ним случилось?..

Исабель Гор было всего одиннадцать. Она не знала ответа на этот вопрос и только молча смотрела в огонь, пока лодка с врачом на борту пробивалась к острову через бушующее море. Исабель так низко склонилась к очагу, что исходящий от него жар начал обжигать ей щеки, и она почувствовала боль. Она, однако, продолжала молчать и только вглядывалась в оранжевое пламя горящего торфа, думая:

«Это все из-за меня. Это я причинила вред своему брату».

7

Зиму папа провел дома. Мама все это время оставалась в постели. На то, чтобы платить за центральное отопление, у нас не было денег, и наши кровати были завалены одеялами, пальто, лишними полотенцами и всем, что удавалось найти. По утрам я просыпался оттого, что у меня замерзали щеки. Дрожа, я натягивал холодную влажную одежду и спускался вниз, чувствуя, как ледяной сквозняк касается моих ушей. Папа садился завтракать в пальто, а иногда и в шляпе. Обычно он ничего не говорил, лишь изредка произносил мое имя или говорил «Вот», или «Это для твоей мамы», или «Отнеси это наверх». Подобная немногословность вовсе не означала, что он был сердит или разлюбил нас, нет. Просто папа вступил в зимнюю фазу вдохновения, в последовавший за его возвращением холодный сезон, с которым нам предстояло познакомиться достаточно близко. Ноябрь и декабрь стояли не только за окнами – это был период его внутренних холодов, когда он днями и ночами сидел в мастерской один и, глядя на свои летние полотна, спрашивал себя, действительно ли Бог водил его рукой, когда он создавал все это.

Папа… он как будто покрылся изнутри белой, холодной изморозью, а его болезненная худоба придавала ему особенно хрупкий вид. Даже из комнаты в комнату он переходил с величайшей осторожностью, ступая медленно и почти бесшумно, словно сам боялся, что в один прекрасный момент может треснуть, как лед, рассыпаться тысячью снежинок под невыносимым грузом того, что отягощало его душу.

С мамой он тоже не разговаривал, поэтому единственным ее развлечением стало радио. Как она однажды призналась мне в минуту откровенности, радио она предпочла бы даже двум чашкам кофе. По утрам, когда я собирался в школу, мама приподнималась на подушке и напряженно вслушивалась в замирающие голоса внешнего мира, которые пополам с шипением и треском доносил до нее старенький транзистор с полудохлыми батарейками. По утрам радио обычно передавало интервью с разными знаменитостями, которые вел какой-то общительный журналист с мягким, обворожительным голосом, задававший бесчисленное количество риторических вопросов и злоупотреблявший оборотами типа «вы-ведь-и-сами-это-знаете-не-так-ли?» или «я-никогда-не-слышал-ничего-подобного-а-вы?». Довольно скоро у мамы появилась привычка отвечать на эти вопросы: продолжая опираться на подушки, она наклонялась к приемнику поближе и говорила, говорила в черный динамик, раздельно и четко произнося каждое слово, словно это был слуховой аппарат полуглухой близкой подруги.

Под мамины беседы с радиоприемником и папино молчание, отдававшее холодом остывшего вдохновения, я выходил из дома, присоединяясь к редким цепочкам других школьников, спешивших навстречу новому дню. О своих родителях я никому не рассказывал и даже бровью не повел, когда во время урока Закона Божьего брат Магуайр встал перед всем классом и велел всем мальчикам закрыть глаза и думать, думать изо всех сил о «вся исполняющем» Святом Духе и о той роли, которую Он играет в нашей повседневной жизни.

8

Исабель все так же жила на своем тихом острове, но со временем она начинала чувствовать себя заложницей своего поступка. Отчего-то ей казалось, что причиной болезни брата стал ее танец. Каждый день после школы она спешила домой, чтобы немного посидеть с Шоном. Мальчуган днями напролет лежал под несколькими шерстяными одеялами в маленькой сырой спальне, безучастно глядя в потолок – один в белой пустыне последствий внезапного приступа, который ни с того ни с сего приуготовила для него судьба. Музыка, которая когда-то наполняла его до краев, исчезла без следа; Бог водил теперь чьей-то чужой рукой, и Шон был погружен в мрачное молчание, словно заброшенный музыкальный инструмент. Он даже ел с большим трудом и без аппетита, капая жидкой, протертой пищей на детский льняной слюнявчик, который повязала ему на грудь мать. После еды Шон снова откидывался на подушки и погружался в пучину молчания и тишины, не замечая сочувственно-скорбных лиц мужчин и женщин в промокших плащах и головных платках, которые время от времени заглядывали в спальню, не слыша над собой ни щелчков перебираемых четок, ни читаемых вполголоса молитв.

Оставаясь с братом одна, Исабель шептала ему что-нибудь на ухо. Сначала это были просто пожелания «Поправляйся, Шон, поправляйся скорее!» или слова сожаления «Sean, ta aifeala orm», но по мере того как недели складывались в месяцы, ей стало казаться, что он никогда не поправится, и тогда в качестве своеобразной компенсации – жалкой компенсации! – она стала делиться с ним своими секретами.

Погожим и ясным сентябрьским днем Мьюрис Гор отвез дочь на Большую землю, чтобы записать в монастырскую школу-пансион в Голуэе, где она могла бы продолжить учебу. Исабель всегда знала, что когда-нибудь ей придется уехать, и все же, пока небольшой паро́м переваливался с волны на волну, а крошечные, огороженные каменными стенами поля удалялись, превращаясь в маячащее далеко за кормой бесформенное серое пятно на блестящей поверхности океана, она чувствовала себя изгнанницей. Сидя рядом с отцом на скамье у са́мого борта, где их то и дело окатывало солеными брызгами, она глядела на чаек, реявших над пенистой кильватерной струей, и, крепко сжимая ручку своего чемоданчика, гадала, поплывет он, если уронить его за борт, или пойдет ко дну. Тем временем отец, подкрепившись несколькими глотками из фляжки, лежавшей в кармане его куртки, решил предупредить ее насчет монахинь. Он говорил по-английски и ей велел делать то же.

– Ты ведь будешь послушной девочкой, Исси, правда? – сказал он. – Покажи им, на что ты способна. Пусть знают, что мы здесь тоже кое в чем разбираемся. В этой монастырской школе учатся девочки и из города, и из других графств, но ты будешь лучше и умнее их всех. – Тут он оглянулся назад, в сторону таявшего за кормой острова. – Помни, что мы не какие-нибудь отсталые, невежественные или тупые, Исси. У тебя есть способности. Я уверен, что ты станешь лучшей из лучших!

Исабель не смела даже поднять взгляд на отца. Эти слова она знала наизусть, так как и она, и ее одноклассники уже не раз слышали их в бесчисленном количестве вариантов в маленькой классной комнате с выкрашенными зеленой краской стенами, где на видном месте висела большая карта Ирландии. Гордость за свой остров и непреклонная вера в каждого, кто вырывался за пределы этого маленького мирка, всегда были его излюбленной темой, а сегодня – особенно. Исабель знала, и знала очень хорошо, что виски и поездка на Большую землю способны разжечь отцовское сердце пуще обычного. Язык у него уже немного заплетался, и она боялась, что каждую минуту он может подняться со скамьи и обратиться к остальным пассажирам с пламенной речью, снова и снова повторяя одно и то же, пока раскачивающаяся палуба парома не уйдет у него из-под ног и он не полетит в воду.

Отец вопросительно взглянул на нее, и Исабель машинально кивнула. Она, однако, заметила, что он ни разу не упомянул о ее брате. За все время, прошедшее с того дня, когда с Шоном случилось несчастье, Мьюрис Гор так и не пришел ни к каким определенным выводам. То, что произошло на каменистой площадке на дальней оконечности острова, – то, что лишило его единственного сына способности двигаться и говорить, – так и осталось для него одним из таинственных проявлений воли Божьей. В первые несколько дней он часто садился с Исабель в кухне, чтобы снова и снова выслушать ее рассказ о том, как она танцевала (как уже много раз до этого) на краю утеса и как Шон, разгорячившись, все ускорял и ускорял темп, а она старалась не отстать, кружась и подпрыгивая вместе с ветром, пока музыка неожиданно не оборвалась. Видимо, в ее рассказе недоставало чего-то существенного, какого-то ключа к разгадке, и в минуты слабости, совпадавшими у него с посещением паба, Мьюрис, не скрываясь, проливал слезы, оплакивая свое горе и свою неспособность постичь происшедшее. Одно время он считал, что это было наказанием за его тщеславие, за то, что он слишком гордился сыном – талантливым музыкантом, который теперь лежал, невнятно лопоча и пуская слюни, в лишенной музыки спальне, сквозь единственное окно которой лился внутрь лишь мерный шум моря. Быть может, думал иногда Мьюрис, случилось что-то еще – что-то такое, о чем Исабель умолчала. Бывало, в классе он подолгу смотрел на нее или следил из окна, как она идет домой. Исабель очень отличалась от других девочек. В ней была какая-то дикая, неукротимая красота, но Мьюрис воспринимал это как проявление гордости и независимости характера. Она вырастет упрямой, думал он подчас, – совсем как ее мать, в которой вспыльчивость и грубоватый здравый смысл сочетались в таких пропорциях, что он уже давно не пытался с ней спорить. Да ему это, пожалуй, и не пристало. В конце концов, на острове он был не последним человеком – директором школы, и ему, как считал сам Мьюрис, выпала нелегкая обязанность развивать, формировать и обтесывать сырые, грубые умы юных островитян. И ему это было вполне по силам, ведь он прочел больше книг, чем любой другой житель острова, не исключая и священника. Кроме того, Мьюрис умел читать по памяти состоящие из десятков и сотен строф поэмы, написанные на гаэльском ирландском. Нередко его звали на свадьбы и поминки, чтобы он прочел эти древние, исполненные мрачного очарования стихотворения, заставлявшие мужчин умолкать, а женщин плакать, и этой своей способностью он тоже гордился. Свою любовь к поэзии и к песням Мьюрис пытался передать детям и едва ли не сам научил Исабель и Шона играть на дальнем конце острова, поощряя полет их фантазии, но сейчас, сидя на скамье у борта парома, который, подпрыгивая на волнах, неспешно шел в Голуэй под безмятежно-сапфировыми сентябрьскими небесами, Мьюрис смотрел на дочь и чувствовал, как кровь приливает к его лицу от страха и гордости за то, какие плоды могло принести его воспитание. Он знал, что Исабель будет очень хороша собой. Уже сейчас у нее были необыкновенно красивые глаза и темные, густые волосы, а в том, как она с раннего детства ходила, высоко подняв голову, чувствовалась некая самодостаточность, отгороженность от мира. С ним, впрочем, Исабель всегда была вежлива. На любые его вопросы она отвечала несколькими точными словами, однако что-то в ее лице наполняло Мьюриса уверенностью, что его родная дочь полна тайн, проникнуть в которые он вряд ли когда-нибудь сумеет.

Что касалось его жены, то она считала, что все это ерунда. Исабель тихая девочка, только и всего, утверждала она. Да, добавляла Маргарет, то, что случилось с Шоном, сильно ее напугало, но в конце концов Исабель непременно придет в себя. Кроме того, говорила Маргарет мужу, пребывание в Голуэе ее изменит, как меняла всех островных девочек жизнь на Большой земле. Они уезжали туда детьми, но еще ни одна не вернулась назад такой, как была. Их детство осталось на острове, объясняла она, постукивая по полу кочергой в такт своим словам, и, приезжая сюда, они лишь наносят ему краткий визит.

Мьюрис, сидевший у очага, ничего на это не ответил. Быть может, Исабель стоило бы остаться в школе еще на один год, думал он, но вслух ничего не сказал, заранее зная, каким будет ответ Маргарет. Кроме того, Исабель всегда была смышленой и сообразительной девочкой; правда, за партой она сидела одна и слыла тихоней, однако это не мешало ей быть одной из лучших учениц в классе.

Коричневый чемодан был принесен с чердака и собран, пока Исабель спала. Утром, перед тем как отец и дочь отправились на причал, Маргарет Гор дала каждому по свежеиспеченной пшеничной лепешке в бумажном пакете, чтобы их можно было положить в карман. На прощание она обняла Исабель и крепко прижала к себе, так что та не могла видеть ни ее лица, ни дрожащих на ресницах матери слез, ни того, как Маргарет то и дело запрокидывала голову, стараясь заставить эти соленые капельки вкатиться обратно в наполненные печалью колодцы ее глаз. Продолжалось это несколько секунд, и все это время отец Исабель стоял рядом с обеими женщинами, словно посторонний. В шляпе, с чемоданом в руке и в куртке, один карман которой оттопыривал пакет с лепешкой, а другой – заветная фляжка, он казался самому себе человеком случайным, не имеющим никакого отношения к могучему потоку эмоций и чувств, соединивших мать и дочь. С трудом сглотнув застрявший в горле комок, он смотрел на них и молчал, удивляясь тому, что за все время Исабель и Маргарет не сказали друг другу и сотни слов о предстоящей разлуке. Это он усаживал дочь в гостиной, чтобы серьезно, обстоятельно обо всем с ней поговорить, это он минувшим летом гулял с ней по белопесчаной дуге пляжа, предлагая подумать о поездке в Голуэй. Но сейчас, став свидетелем этих безмолвно-безнадежных объятий, Мьюрис Гор с удивлением подумал о крайней ограниченности человеческого разума, неспособного постичь чудо любви.

Наконец Исабель отпустила мать и повернулась к нему, и Мьюрису вдруг показалось, что за несколько мгновений она стала старше лет на десять. На ее щеках не было видно мокрых следов, большие темные глаза не опухли и не покраснели, и хотя где-то в их глубине темнела печаль предстоящего расставания, даже она была ей к лицу, словно черная траурная сто́ла [5]. В последний момент Исабель захотелось еще раз увидеть брата, и она тут же бросилась через весь дом в его комнату. Прощание было коротким. Шон лежал на кровати, и когда Исабель поцеловала его и несильно пожала ему руку, он негромко заскулил, водя глазами из стороны в сторону. Наклонившись к его уху, Исабель напела несколько нот из их любимой песенки, как делала почти каждый день, и, выпрямившись, поспешила обратно – туда, где ждал ее отец.

Выйдя из дома, они прошагали по короткой, вымощенной камнем дорожке и, отворив маленькую чугунную калитку, которую Мьюрис много раз обещал смазать, да так и не собрался, спустились по склону холма к причалу. Там их уже ждали трое соседей – еще две девочки с острова ехали в тот же пансион, и Мьюрис, как директор школы, должен был отвезти и их. Последние объятия, последние прощания на гаэльском, и вот уже стук паромного двигателя поглотил последние знакомые звуки.

Когда паром ткнулся в причал на Большой земле, Мьюрис Гор рывком очнулся от задумчивости. Исабель уже стояла рядом с ним и смотрела, как какой-то мужчина перебросил на берег плетеный канат и привязал к причальной тумбе. Наскоро собравшись с мыслями и напустив на себя важный вид, Мьюрис положил ладонь на плечо дочери – и вдруг слегка попятился. Виски и ностальгия заставили его покачнуться, но он взял себя в руки и ступил на причал, продолжая держаться за плечо дочери, словно это был спасательный круг.

На причале они сели. Две другие девочки словно опьянели от путешествия и от ощущения свободы. Стоя поблизости, они слегка подталкивали одна другую и хихикали. Исабель, как всегда в присутствии отца, помалкивала, ожидая, пока свежий воздух проветрит ему голову: она уже видела его в таком состоянии и знала, что ничего особенного в этом нет. И все же когда Мьюрис наконец поднялся и, улыбнувшись, повел всех трех в город, где Исабель предстояло прожить следующие шесть лет, она глубже прежнего задумалась о мужчинах – жалких, напыщенных существах, которые, однако, носили в себе след божественного прикосновения, о созданиях со слабыми отвратительными телами и бессмертными певучими душами.

9

Школьные годы отнюдь не были самой счастливой порой моей жизни. Едва ли не каждый учебный день омрачался брюзжанием заместителя директора мистера Курте́на – шестидесятилетнего примерно мужчины с редеющими седыми волосами и густыми темными бровями, расчесанными в стороны и вверх, так что они напоминали крылья какой-то крупной экзотической птицы. Несмотря на возраст, мистер Куртен был довольно непоседлив – он не мог посидеть спокойно буквально ни одной минуты и постоянно расхаживал по классу, заложив за спину крупные белые руки, пальцы которых пребывали в беспрестанном движении. Стоило ему повернуться и посмотреть на кого-то из мальчишек, и бедняге тотчас начинало казаться, будто эти брови и пальцы пикируют на него, словно черные хищные птицы. Слушая ответы учеников, мистер Куртен до времени сдерживал яростный полет бровей, однако его руки двигались и двигались за спиной, словно сучили пряжу. Еще у него была привычка останавливаться так близко к отвечавшему, что тот ощущал его несвежее дыхание и видел коричневые и желтые пятна между зубами. «Эй ты, марш за мной!» – говорил он, уводя прочь очередную жертву.

В этих просторных выбеленных классах с потрескавшимися потолками и наглухо заколоченными оконными рамами началось мое взросление. Проходило оно под сенью бровей мистера Куртена, который кружил и кружил по проходам в поскрипывающих сверкающих ботинках, подозрительно прислушиваясь к малейшему шороху. Чуть не на каждом уроке он вынуждал нас демонстрировать нашу комичную в своей полноте неспособность понимать ирландский язык. Мы, вздорные шалуны из 4-го «Б», не переставали удивлять его своей непроходящей глупостью, и черные брови-крылья взлетали все выше каждый раз, когда наши ответы поражали мистера Куртена своей невероятной нелепостью. «И как, скажи на милость, такое только могло прийти тебе в голову?!»

Именно в нашем классе, в нашем 4-м «Б» я впервые понял, что Бог, похоже, приготовил нечто необычное и для меня.

Той зимой мой папа по большей части сидел дома. По утрам он вставал раньше меня и, надев брюки и жилет, спускался в выстуженную кухню, чтобы приготовить чай и тосты, которые я относил наверх – в комнату, где жили мама и ее радиоприемник. Мне папа ничего не говорил, во всяком случае, ничего такого, что бы я запомнил. Я еще не окончательно в нем разуверился, но за время, прошедшее с его возвращения, мне стало ясно, что счастье не дастся нам просто и легко и что в каком-то смысле наша семья была особенной. Порой мне казалось, что для Бога мы стали чем-то вроде объекта для испытаний – как Моисей, Иов или кто-нибудь еще из библейских персонажей, хотя нас было трое, а не один. Как видно, именно на нашу семью Он решил возложить бремя своего присутствия, поскольку в каком-то отношении мой отец оказался среди Его избра́нных. Когда мы замерзали или простужались, когда я был голоден или чувствовал, что вечные тосты с тоненьким слоем масла надоели мне до последней крайности, я садился у себя в комнате на кровать и пытался как следует усвоить урок, который заключался в том, что в мире просто нет такой вещи, как справедливость. Гениальность и красота, ум и глупость, говорил я себе, достаются достойным и недостойным в равной степени; например, одним прекрасным вечером некая счастливая семья может погасить свет и лечь спать в уютной атмосфере тепла и взаимной любви, а проснувшись, обнаружить, что все, чем эти люди дорожили, превратилось в дымящиеся руины. Почему так? В этом, несомненно, была какая-то тайна. Тем не менее со временем я начал все чаще задумываться о том, что именно таинственный Божий Промысел предуготовил лично для меня.

Когда я отправлялся в школу, папа уходил в мастерскую. Иногда, возвращаясь домой в меркнущем свете короткого зимнего дня, я вдыхал висящий в воздухе горький угольный дым, видел вцепившиеся в серое небо скелетообразные ветви голых деревьев, стоящих вдоль улицы, и невольно нажимал на педали велосипеда, боясь, что папа может снова куда-то уехать. Едва войдя в дом, я начинал напряженно прислушиваться, ловя шорох его присутствия, а порой даже прикладывал ухо к двери мастерской в надежде услышать звук скользящей по холсту кисти. И лишь когда до меня доносился негромкий стук мастихина и плеск скипидара в стакане, я отступал от двери и выдыхал с облегчением. Папа дома. Папа рисует.

Часто из-под двери пробивался свет. Нам нечем было платить за электричество, чтобы хотя бы разогреть еду, поэтому в доме постоянно было полутемно, и только в мастерской горело пять или больше лампочек – папа работал по восемь часов в день в ослепительной белизне искусственного света, подгоняемый и укрепляемый верой в то, что его руку по-прежнему направляет внутренний голос.

В мастерскую я не входил. Именно поэтому тогда мне и в голову не приходило, что папа продолжает работать над картинами, которые он привез из своего летнего путешествия на запад. Я понятия не имел, что холсты, которые видели мы с мамой, были лишь грубыми подмалевками, примитивными и схематичными набросками того, что́ хранилось в отцовской памяти в качестве наглядных образов славы Божьей и что́ он на протяжении всей зимы будет пытаться воспроизвести на холстах. Ничего этого я не знал. Инстинктивно я чувствовал, что папа в мастерской ведет какую-то напряженную борьбу, но и только. И в какой-то мере этого было для меня достаточно. Его борьба, как и все, что к нему относилось, представлялось моему мальчишескому взору монументальным и величественным.

По выходным папа иногда брал меня с собой на прогулки. Я не помню точно, как все началось, не помню, чтобы он специально приглашал меня пройтись, и тем не менее это произошло и превратилось в привычку: мы выходили из дома и гуляли по три-четыре часа кряду, а пока нас не было, моя мама спускалась вниз в своей розовой ночной рубашке и обследовала руины и развалины, которые когда-то были ее домом.

В начале прогулки мы всегда шли очень быстро, неизменно направляясь в одну и ту же сторону – к холмам, которые высились за последними на нашей улице домами, – и обычно успевали основательно запыхаться еще до того, как кто-то из нас успевал отыскать повод для разговора. Вернувшись, мы видели следы предпринятой мамой вылазки: ее деятельная энергия, к тому времени еще не иссякнувшая окончательно, требовала выхода, материализуясь в замерших на блюдцах чашках (помню, мне очень нравилась их удивительно гармоничная форма), в стопках сверкающих тарелок и уложенных обратно в ящики буфета столовых приборах.

Мама не сознавала, должно быть, что понемногу сходит с ума и что твердость, с которой она когда-то управляла нашим маленьким хозяйством, приобретает мелочно-маниакальный характер. Она возвращала вещи на положенные места с такими упорством и настойчивостью, что казалось, будто необходимость ставить каждую чашку на блюдце является последним отчаянным средством, помогающим ей сохранить рассудок. На самом же деле это свидетельствовало только о том, что мама основательно повредилась в уме. Каждые выходные эта женщина мела лестницу с таким лихорадочным пылом, с таким безжалостным стремлением во что бы то ни стало поддерживать порядок, что можно было подумать, будто на протяжении всей недели мусор повседневности, понемногу скапливаясь в гостиной ее разума, понемногу заполнял собой все свободное пространство, где могли бы обитать мысли, и в конце концов вынуждал ее покидать свою спальню и спускаться вниз, чтобы одним титаническим усилием очистить голову от всего ненужного. Мама стирала одежду и белье, а потом гладила – гладила очень умело, почти гениально, выводя безупречно прямые стрелки и складки, аккуратнейшим образом складывая отцовские обтрепанные, покрытые мазками краски рубашки, словно в понедельник ему предстояло идти в них на службу. Раковину – особенно проблемное место вокруг отверстия слива – она драила до тех пор, пока полноватые пальцы на ее левой руке не становились розово-красными и не распухали до такой степени, что золотое обручальное кольцо буквально впивалось в плоть. Мама гладила даже трусы и носки, складывала и убирала в шкафы, а потом вооружалась щеткой, чтобы бесконечно гонять воображаемые кучи пыли и мусора по всем коридорам и комнатам, за исключением мастерской. Когда в окна тихо вползали сумерки, дом превращался в свободное от пыли царство порядка, и мама, усталая, но довольная, снова поднималась в свою спальню, полностью очистив свой разум от хаоса настоящего. Там она садилась на край кровати и, глядя в окно на далекие холмы, понемногу погружалась в сладостные мечты о прошлом.

10

Мама познакомилась с папой, когда ей было всего шестнадцать. Он был четырьмя годами старше и только недавно начал свою столь внезапно оборвавшуюся карьеру государственного служащего. Подходящий молодой человек, говорила о нем мама моей мамы. Он и в самом деле был усердным и честным, да и родители его были людьми порядочными и трудолюбивыми. Характер у него был спокойный, можно даже сказать – тихий, но он все равно нравился и маме, и ее родным. Им нравилось, что он всегда приходит на свидания вовремя, нравились его темно-синие костюмы, нравилось его мальчишеское, чисто выбритое лицо, хотя уже тогда волосы у него начинали редеть, и он зачесывал их назад, отчего его высокий куполообразный лоб был особенно заметен. Миссис Конати нравилось, что он приносит ее дочери цветы, нравилась его мешкающая на освещенном крыльце нескладная, долговязая фигура, нравилось, как бережно, точно ребенка, он держит на согнутой руке букет тюльпанов и как весомо, серьезно произносит он слова приветствия, так что каждому становилось ясно – его сердце буквально разрывается от любви. Правда, ее дочь была, пожалуй, еще слишком юна для этого принца-тихони, однако миссис Конати считала, что со временем, через несколько лет или около того, они будут прекрасной парой (мужа для дочери она выбирала так же рассудительно и взвешенно, как выбирают обои). Именно по этой причине она поощряла дочь – мою маму – и просила ее отца, моего деда, делать то же. Он был весьма приятным парнем, этот Уильям Кулан… Как-то дедушка взялся расспрашивать его о работе, но ответов не слушал и только приветливо, доброжелательно улыбался и кивал, ибо уже в те времена начал глохнуть; впрочем, главное он все-таки понял, но все равно улыбался, хотя от сознания того, что его младшая дочь уже выросла, его сердце обливалось кровью.

Несмотря на дружное одобрение родителей, моя мать довольно быстро осознала, что уже не испытывает того волнения и трепета, которое она почувствовала в тот памятный вечер, когда впервые увидела на танцах этого молодого мужчину. Что-то ее беспокоило, что-то смущало, но она никак не могла понять – что. Его сдержанность и притягивала ее, и отталкивала. Со временем ей стало нравиться провоцировать его на откровенный разговор, и в конце концов, как и многие ее школьные подруги, она стала принимать за любовь то удовольствие, которое получала от своей способности играть мужскими чувствами. Сидя на занятиях, она с нетерпением ждала пятничного вечера и прикидывала, как будет изводить и поддразнивать своего кавалера, заставляя его отречься от возвышенного, чопорного молчания, в которое он облекался, словно в тогу, и которое так ее восхищало.

Разумеется, не обошлось без короткого периода свиданий – пятничных и субботних вечеров, которыми, словно пунктиром, были отмечены ее девичьи годы, когда мама гуляла с этим молчаливым молодым мужчиной по весенним улицам, под сенью пахнущих горьковатым миндалем деревьев. Она жестоко его высмеивала и в то же время флиртовала с ним: надевала на свидание лучшее желтое платье и красные туфли, откидывала назад свои волнистые локоны, чтобы бросить на него лукавый взгляд, а то принималась теребить в пальцах длинную прядь волос и, играя ею перед его лицом, спрашивала, как сильно он ее любит.

Папе нравился ее смех. Двигаясь легкой припрыжкой, мама то и дело убегала от него на несколько шагов вперед, и он, неловко переставляя голенастые конечности и топоча башмаками, пускался вдогонку, на ходу умоляя ее остановиться. «Какой ты скучный, никакого от тебя удовольствия», – говорила она, когда вместо того, чтобы отправиться в дансинг, папа предлагал воспользоваться светлой летней ночью, чтобы дойти до самого моря – ему все время хотелось ходить пешком. В общем и целом период ухаживаний длился около двух лет, в течение которых именно мама диктовала темп развития отношений, разрешая или, наоборот, запрещая себя целовать, а также направляя его руки и губы в нужные места, но на самом деле даже по истечении этого срока она по-прежнему знала его гораздо хуже, чем он – ее.

Насколько я понимаю, из них двоих именно папа был влюблен по-настоящему. В лице этой восемнадцатилетней девчонки Уильям Кулан впервые в жизни столкнулся с могуществом красоты, способной круто изменить человеческую жизнь. Словно молния, она осветила всю его жизнь, обессмыслив любые усилия, которые он прилагал, пытаясь сосредоточиться на своих служебных обязанностях, и наполнив его сердце обжигающим сиянием, которое не меркло ни днем, ни ночью. Даже в офисе, куда он продолжал ежедневно являться на протяжении всех двух лет ухаживаний, папа выполнял положенную работу совершенно механически и бездумно, пребывая в своего рода оцепенении, которое было тем более примечательным, что его начальники ничего не подозревали. И тем не менее ему порой требовалось несколько дней, чтобы подготовить самый простой документ; бывало, он часами пропадал в библиотеке или в архиве, машинально переворачивая страницы старых циркуляров и распоряжений, на каждой из которых ему виделось ее лицо. На протяжении всей рабочей недели он ходил как больной в ожидании мгновения, когда они смогут наконец увидеться, и внутри его росла, раздувалась, точно гигантский воздушный шар, тоска, едва помещавшаяся в его худом теле, так что в конце концов ему приходилось садиться и, закрыв глаза, ждать, пока напор чувств немного ослабнет. Его коллега по фамилии Флэннери, работавший за столом напротив папиного, даже решил, что ему плохо, и после работы зазвал его в бар, чтобы пропустить по стаканчику виски. Он и стал первым человеком, которому папа признался в своей любви. Слова, произнесенные им вслух в баре «Флит», неожиданно принесли ему облегчение: он сразу почувствовал, как идет на убыль владевшее им напряжение. В конце концов папа все же отправился домой; он смеялся и приплясывал на ходу, выбрасывая в стороны голенастые ноги, и ночное декабрьское небо смотрело на него миллионами звезд. Ему было все равно, что подумают о нем редкие прохожие, – он был влюблен! К тому моменту, когда папа добрался до небольшого коттеджа своих родителей на городской окраине и повернул ключ в двери, мама уже стала частью его существа. Тем же пятничным вечером он сделал ей предложение.

Но мама ответила отказом. Следуя своему обыкновению поддразнивать его, когда он казался ей уж слишком серьезным, она привела несколько «веских» причин: он-де не любит танцы, он слишком высок ростом, он терпеть не может вечеринки и к тому же до сих пор не познакомил ее ни с кем из своих друзей. Последнее обстоятельство действительно расстраивало ее не на шутку, однако это продолжалось лишь до дня их свадьбы, когда, уже идя по проходу к алтарю, мама огляделась по сторонам и вдруг поняла, что никаких друзей у него попросту нет, но это было позже. Сейчас же она сказала ему: нет, она не может выйти за него замуж.

Эти слова мама произнесла, когда они стояли под уличным фонарем, свет которого отчасти загораживали ветки платана, – произнесла и слегка прикусила губу. Ей было невдомек, какая внезапная перемена произошла в его жизни, и все же она почувствовала вставший в горле комок, когда сердце этого высокого мужчины разорвалось, словно граната. Он не мог произнести ни слова, не мог даже умолять о снисхождении – он просто стоял напротив нее, наклонившись так, словно готов был упасть, и на его высоком лбу блестели бисеринки пота.

– Мне очень жаль, Уильям, – добавила она. – Не могу же я просто взять и сказать «да», понимаешь?..

Но он продолжал стоять перед ней, безмолвный, как деревья, утративший последнюю надежду, и жизнь буквально на глазах покидала его тело. Казалось, что только твердо стоящие на земле большие блестящие ботинки удерживают его в вертикальном положении.

– И вообще, все это слишком неожиданно. Ты должен был меня подготовить, – сказала она, привычно возлагая вину на него, хотя в глубине души винила и себя. Ну почему, почему она не сказала «да» и не положила конец его мукам? Она перевела дыхание, листья наверху зашептались. И все-таки она не могла, не могла сказать, не могла даже кивнуть – она была не готова, во всяком случае, не сейчас, не в эти минуты. А папа не мог даже дышать. Ему казалось, что сейчас, на этой ночной пригородной улице разлетелся вдребезги весь его мир. Он просто не мог представить себе длинную череду завтрашних дней без этой девчонки, в которую он, сам того не сознавая, вложил всю силу своего воображения. Он сам создал ее, эту девушку в желтом платье, превратил ее в женщину, которая заполнила собой все его мечты. И сейчас он просто не мог сдвинуться с места, на котором стоял, а мимо неслись машины и текла жизнь. Другая жизнь.

Мама первая сбросила с себя оцепенение. Она взяла папу за руку и повела вдоль улицы, над которой светили фонари и нависали деревья. Оба продолжали неловко, напряженно молчать. У дверей своего дома она привстала на цыпочки, легко поцеловала его в холодную щеку и пожелала спокойной ночи, и папа пошел прочь, пошатываясь на своих ногах, словно на ходулях, – пошел по дорожке сада к калитке, за которой лежал его разбитый на куски мир.

На следующий день он не вышел на работу. И на следующий – тоже. Когда он наконец появился на службе, Флэннери, все так же сидевший за столом напротив, сразу разглядел кинжал безответной любви, торчавший промеж его худых ребер. А когда папа открыл рот с опущенными вниз уголками, собираясь произнести какую-то дежурную фразу, с его губ, должно быть, вспорхнули бабочки любви, не заметить которые было невозможно. И добряк Флэннери предложил ему помощь: дружеский совет, «жидкий» ланч из виски и музыку Баха. Ни одна женщина, заметил он глубокомысленно, не стоит того, чтобы из-за нее так убиваться. Лично он, добавил Флэннери, никогда – то есть вообще никогда – не планировал связываться с женщинами, влюбляться и вообще совать голову в ярмо.

Но мой отец никак не мог прийти в себя. Наделенный даром глубоко чувствовать, он не мог отрешиться от боли, проступавшей на его лбу росинками пота, и стремительно шагал по офисным коридорам, устремив светлые глаза в пространство, точно паломник, видящий перед собой одну лишь вожделенную святыню. Он не мог работать, карандаш в его руке дрожал и выводил неровные иззубренные линии, словно пульсограф; его поминутно бросало в пот, во рту было сухо, как в пустыне, а губы не переставая шептали его собственное имя так, как его произносила она.

Наконец он почувствовал, что в состоянии писать, и тут же подсел к столу. Его острые колени натягивали ткань серых с отливом брюк, рука подпирала тяжелую голову, которая так и норовила поникнуть на грудь. Письмо он начал не с адреса, не с обращения по имени, а с трех простых слов, которые безостановочно кружились у него в мозгу, словно наваждение, словно безумие и бред.

«Я тебя люблю».

Только эти три слова – «Я тебя люблю».

Быть может, он и не собирался ничего добавлять, поскольку сразу за этими словами в письме пропущена строчка, к тому же дальше папа писал другими чернилами и другим почерком – с заметным правым наклоном, словно тщился вытеснить из своего разума заполняющие его эмоции.

«Я тебя люблю.

Ты должна это знать. Я люблю тебя так сильно, что не могу представить свою жизни без тебя. Я не сплю по ночам. До утра я лежу без сна, ворочаюсь с боку на бок и шепчу твое имя. Ничего подобного со мной еще никогда не было. Теперь я понимаю, как может человек, испытывающий подобные чувства, отрубить себе руку или перерезать себе горло. Я тебя люблю. Снова и снова я повторяю эти слова в своих мыслях и словно наяву вижу, как ты стоишь в свете уличного фонаря – такая прекрасная, что у меня захватывает дух. Все, что мне когда-либо нравилось или было дорого – все воплотилось, сосредоточилось в тебе. Ты – этот свет, эти деревья, эта мягкая прелесть позднего вечера. И всего этого я буду лишен, если ты скажешь «нет». Вот почему я продолжаю твердить себе, что в ту пятницу, когда в ушах у меня звенело, а во рту пересохло, я услышал вовсе не твое «нет», а «Пока нет, Уильям». Быть может, это неправда. И все же я от души надеюсь, что не ошибся. А раз так – я готов ждать бесконечно долго. Целую вечность.

Я не буду ни звонить тебе домой, ни писать, пока ты не ответишь.

Я люблю тебя.

Уильям».

Дрожащей рукой он подписал письмо, запечатал в казенный конверт и вышел из офиса. Глядя прямо перед собой, папа шагал в своем сером костюме по шумным солнечным улицам к почтовому ящику, еще не зная: то, что он что держит в руке, изменит все его будущее.

Но это будет только первый крутой поворот на его жизненном пути.

11

Все это я узнал от мамы. Я видел это письмо, держал его в руках, слышал, как она в своей одинокой спальне повторяет наизусть отдельные строки, думая, что ее слышат только призраки прошлого. Как бы там ни было, письмо покорило ее сердце. Взяв его из рук своей мамы, моей бабушки, она отнесла его наверх, в спальню и, улыбаясь, прижала к лицу. Как это было прекрасно – то, что он написал ей такое письмо! Она повалилась на кровать и вдруг разрыдалась – громко и безутешно. Слезы текли и текли по ее лицу, пока ее мать тихонько не постучалась в дверь. Все в порядке, крикнула мама из комнаты и, поднявшись с кровати, двинулась к выходу. В руке она все еще сжимала письмо, и вдруг, в один пугающий и сладостный миг, ей вдруг стало ясно, что она уже приняла решение выйти замуж за человека, который умеет так писать.

Свадьба состоялась в дождливую апрельскую субботу в крошечной церкви Святого Иосифа. Шафером моего отца был Флэннери. Мама держала в руках крошечную белую сумочку, в которой лежало папино письмо – неопровержимое доказательство его любви.

Теперь, лежа в верхней спальне чисто выметенного дома, мама то и дело возвращалась в прошлое. Ради этого она даже выключала приемник, и за последующие несколько лет мое ухо успело привыкнуть к этим заполненным воспоминаниями радиопаузам. Бывало, возвращаясь из школы, я замирал у подножия лестницы, и если транзистор был выключен, я слышал звучащие в маминой голове мертвые голоса и представлял дорогие ее сердцу картины маминой девичьей любви, проносящиеся перед ее устремленным в пространство невидящим взором.

Все это я понял, разумеется, далеко не сразу. Поначалу я не раз нарушал ее задумчивое уединение, врываясь в спальню с раскрасневшимися от ходьбы щеками и с волосами, пахнущими свежим ветром и деревенским воздухом. Чаще всего я заставал маму, когда, сидя в полутьме спальни, она пристально смотрела в окно. Если она оборачивалась ко мне, на ее лице я видел одну и ту же улыбку, которая не имела никакого отношения ко мне, а только к прошлому – к тем временам, когда я еще не родился. Порой мамины губы шевелились, и я угадывал по ним фразу, которая прилетела из той исполненной невинности и надежд эпохи, когда вся ее жизнь состояла из цветов, конфет и мыслей о мужчине, жаждавшем ее поцелуев: «Он здесь? Он меня ждет?»

Если папа и замечал что-то подобное, то никогда об этом не говорил. Должно быть, он ждал, пока я все пойму сам, а дождавшись – стал вести себя так, словно мы с ним все как следует обсудили и достигли полного понимания. Между тем даже в те дни, когда мы ходили вместе на прогулки, мы почти не разговаривали. Наверху, в холмах, вдалеке от последних домов свет клонящегося к вечеру дня окрашивал безмятежностью дороги, по которым мы шагали. Затихали в отдалении звонкие детские голоса, оставались позади уличные футбольные баталии, в которых в другой день я мог бы участвовать в качестве вратаря, а мы все шли и шли, спеша сделать так, чтобы между нами и стихийным бедствием нашей домашней жизни пролегло как можно больше миль.

По дороге мы почти никогда никого не встречали; можно было даже подумать, что это устроено специально. Я помню только деревья – зимние деревья, воздевающие в безмолвной мольбе голые ветви. Я смотрел на них, и мне казалось, что весна никогда не наступит, а их грезы об апреле никогда не оживят движением ни лист, ни птица. Только мы с папой шагали сквозь бледную, повисшую в воздухе пустоту, и внутри меня тоже становилось пусто и тихо по мере того, как я освобождался от тревог и волнений, сотканных моим воображением в течение прошедшей недели. Я начинал чувствовать себя чище. И хотя папа никогда не говорил об этих наших прогулках, даже не упоминал ни о них, ни об их пользе, я был уверен, что чистый загородный ветер наполняет и его узкую грудь.

Мне хотелось многое ему сказать. Мне нравилось его великое молчание, обладавшее некоей особой притягательностью, которая в конце концов привлекла к нему и мою мать. Казалось, будто папина немногословность содержит в себе беспредельную мудрость печали. Именно то, что он по большей части молчал, будило во мне стремление рассказывать ему о самых разных вещах; окружавшая папу тишина порождала желание нарушить ее, вернуть его в обычный мир. Но я молчал. Я не рассказывал ему ни о школьных делах, ни о бровях-крыльях и руках-бабочках мистера Куртена, неотступно преследовавших меня в классе и в коридорах, ни о том, как он яростным шагом мерил школьный двор, безостановочно сгибая и разгибая пальцы сложенных за спиной рук, и как мы отважно передразнивали эту его манеру, пока он не смотрел. Я не говорил ему даже о том, что почти наверняка провалюсь на летних экзаменах.

Нет, ничего такого я ему не рассказывал. Я просто гулял вместе с ним каждые выходные и на протяжении всей зимы относил маме в комнату завтраки, которые он для нее готовил. Это было все. И все же, когда, возвращаясь с прогулки, мы огибали последний поворот перед домом и его рука поднималась, чтобы коснуться – пусть очень легко – моей спины и направить меня на дорогу, на тротуар или в калитку нашего сада, по всему моему телу пробегала дрожь, кровь приливала к щекам, а голова начинала кружиться от осознания неисчерпаемости его отцовской любви и тепла.

12

Прошло три месяца, прежде чем Исабель снова побывала на острове. Приближалось Рождество, и переправу серьезно затрудняла ветреная зимняя погода. На море третий день бушевал сильный шторм, и пассажиры парома – сплошь пожилые женщины и дети – сгрудились в открытой с одной стороны надстройке, на полу которой были грудой свалены спасательные жилеты. Они ехали домой, и оставшийся позади берег таял в густой серой хмари по мере того, как маленький паром, то взлетая на волне высоко вверх, то сползая боком куда-то вниз, упрямо резал холодную воду Атлантики. На то, чтобы причалить к острову, потребовалось почти полчаса, но даже после этого перебраться с палубы на грубую каменную стенку причала оказалось нелегко. Паром то и дело относило от нее волнением, и между его бортом и причалом появлялась глубокая узкая пропасть, в которой ярилась вода. Дети прыгали через этот зияющий провал и, пригибаясь под дождем, бежали туда, где ждали их родители в промокших плащах. Порывистый ветер уносил в сторону радостные возгласы и сказанные на гаэльском слова приветствий. Запасные плащи и куртки накидывались на мокрые плечи, и маленькие группки островитян, похожие в своих темных одеждах на рыбачьи лодки-коракли, брели вверх по неровной дороге в глубь острова к маленьким белым домикам, в окнах которых уже светились рождественские огни.

Исабель встречал отец. Перед тем как отправиться на причал, он выпил в пабе виски и теперь не обращал внимания на колючие струи холодного дождя, которые просачивались сквозь плотную ткань куртки и заставляли неметь покрасневшее лицо. Приближающийся к острову паром Мьюрис Гор заметил еще из окна паба: третий бокал согревал его изнутри, и он чувствовал себя раненым генералом, который с гордостью наблюдает за возвращением своей победоносной армии. И в самом деле, ведь это он когда-то учил всех детей, которые возвращались сейчас на остров. Они были его посланцами в большом мире, и сейчас он поспешил покинуть уютный паб, выйти в непогоду и сырость, чтобы спуститься к причалу и приветствовать их подобающей случаю улыбкой. Мьюрис пожимал им руки, называл по именам, улыбался и говорил, как они выросли и перестали быть теми худыми и бледными детьми в коротких штанишках и гольфах до колен, которым он когда-то давал первые уроки.

Когда наконец на причале появилась Исабель, Мьюрис крепко обнял ее и прижал, а она, в свою очередь, прильнула к его груди. С наслаждением вдыхая знакомые запахи мела, торфяного дыма, виски и жареного лука, она вдруг поняла, какой же несчастной она была в последние недели, и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Исабель еще долго обнимала отца, а он обнимал ее.

Паром уже отчаливал, когда они наконец повернулись и пошли к дому. Исабель еще никогда не возвращалась на остров после долгой отлучки, и сейчас, чувствуя под ногами острый гравий дороги и прохладную чистоту морского ветра, проносящегося над лишенным деревьев клочком суши, она глотала слезы и твердила себе, что больше не хочет, не хочет, не хочет никуда уезжать. Вечером, разговаривая с матерью, она даже сказала ей, что предпочла бы выйти замуж за кого-нибудь из молодых островитян, чтобы никогда не расставаться с родными местами. Голуэй на самом деле не такой уж и замечательный, как о нем говорят, добавила она, чтобы доставить удовольствие отцу, который слушал ее, сидя в своем любимом кресле перед очагом. От уютной домашней обстановки, от звуков ирландской речи у нее даже слегка закружилась голова. Монахини в пансионе были очень строгими, они ругали пансионерок буквально за все, рассказывала Исабель, но больше всего они ненавидели девочек с островов, потому что им не нравился их выговор. «Меня они хотели заставить подстричься, – сказала она. А еще они говорили, что я выгляжу настоящей неряхой, когда надеваю поверх формы длинную винно-красную кофту, которую связала мама». Учительница ирландского гаэльского была безнадежной дурой, а кормили их какой-то булькавшей в больших черных чугунах полужидкой коричневой массой (рагу – не рагу, пюре – не пюре), в которой плавали крошечные кусочки жесткого жилистого мяса и разваренные обмылки картофеля. Обо всем этом и о многим другом Исабель рассказывала родителям без утайки, стремясь через недовольство царившими в монастыре порядками выразить свою радость по случаю возвращения домой.

Тем же вечером, но чуть позже, сидя на стуле у кровати Шона, Исабель рассказывала уже немного другую историю. Голуэй оказался не таким, каким она его себе представляла. Город выглядел чужим и враждебным, к тому же там было слишком шумно и грязно, а люди постоянно куда-то бежали. И все-таки, шептала она, наклонившись к самому уху брата и следя за тлеющими в его глазах огоньками мысли, все-таки в нем есть что-то очень притягательное! Исабель много раз сбега́ла из монастыря в город и подолгу бродила по улицам, разглядывая спешащих навстречу прохожих. Ей нравились волнение и восторг, которые она испытывала, когда по средам, вместо двух последних уроков гимнастики, прокрадывалась через маленькую калиточку в восточной стене монастыря, нравилось оказываться за пределами этой огороженной со всех сторон тюрьмы, вдалеке от болтливых монахинь и ежедневной скучной рутины, нравилось ощущать себя частью бесконечного и разнообразного большого мира.

– Однажды, – шепотом призналась она Шону, – я даже ездила на поезде в Дублин. Тебе бы понравилось ездить на поезде, Шон. Мы с тобой обязательно на нем покатаемся, когда тебе станет лучше, вот увидишь!

В поезде Исабель все время сидела у окна, неотрывно глядя на разворачивающиеся за ним сельские пейзажи, на горы и реки, озера и поля. Все было ей внове, и все восхищало: крошечные полустанки, толпы пассажиров на платформах, груды саквояжей и баулов, наваленных на тележку так высоко, что за ними не видать было носильщика, заброшенные на багажную сетку чемоданы и мальчишка в черных штанах и белой тужурке, который, толкая по проходу колесную тележку, вежливо спросил у нее, не хочет ли она кофе или чаю. Нравился ей и четкий музыкальный ритм, который отбивали колеса вагонов, несущихся по просторам невиданной, сказочной страны. Исабель даже захотелось, чтобы ее поезд никогда не прибыл на конечную станцию, чтобы он мчался все вперед и вперед, стуча колесами и лязгая сцепкой, ныряя в тоннели, снова выскакивая на свет и вновь летя через поля с работающими на них людьми, которые часто оборачивались, чтобы посмотреть на мчащийся состав и помахать ему вслед. И Исабель тоже махала им рукой из окна.

Монахини, разумеется, обнаружили ее отсутствие и очень рассердились. Небольшая их группа даже отправилась в Голуэй на ее поиски. Нескольких девочек, приехавших с островов, вызвали к матери-настоятельнице и стали спрашивать, не знают ли они, куда могла отправиться Исабель Гор. С каждым прошедшим часом ожидающее ее наказание становилось все суровее, все страшнее. И когда сестра Агнесса выкрикнула, что Исабель следует вышвырнуть из школы, сестра Мария в первые мгновения восприняла ее слова буквально. Она была не в состоянии понять ту вызывающую дерзость, с которой эта девчонка намеренно совершала поступки, раздражавшие и злившие монахинь. Ей казалось – в Исабель есть какой-то тайный изъян, что-то вроде прослойки жира в постном окороке, поэтому она умолкла, только когда в коридоре раздались медленные, осторожные шаги, и мать настоятельница, заглянув в двери, спросила, не нашли ли еще беглянку. С девочкой такое случалось и раньше, добавила мать настоятельница мягким, тихим голосом, и казалось, будто эти слова птицами взлетают с ее вспаханного морщинами лба. В ответ монахини перечислили прошлые грехи Исабель и стали ждать, что ответит им маленькая горбатая женщина в белой, озаренной льющимся из окна мягким золотым светом осени рясе, но настоятельница только кивнула, сложила перед собой руки и сказала: «Мы должны молиться за нее, сестры. Радуйся, Благодатная!..»

Когда, вернувшись из Дублина, Исабель сошла с поезда, она все еще была как во сне. Покинув вокзал, она двинулась к монастырю сквозь блестящий холод голуэйского вечера. Воспоминания о только что совершенном путешествии все еще были с ней, когда она добралась до монастырских ворот и почувствовала на своем предплечье цепкие пальцы сестры Консепты, которая волокла ее к входной двери, причем одна рука Исабель – та, за которую держала ее монахиня, – задралась вверх, а вторая болталась, как у сломанной куклы. Сначала, рассказывала она Шону, монахини просто не знали, что с ней делать. Они только отвели ее в какую-то комнату, из окон которой были видны внутренний двор с опавшими каштанами и высокая каменная стена на заднем плане, но даже она больше не была для нее непреодолимой преградой. Теперь воображение Исабель могло перенести ее в мир за стеной в любую минуту, когда ей этого только захочется. И когда примерно час спустя сестра Агнесса вошла в комнату и, прикусив изнутри щеку и крепко – пожалуй, чересчур крепко – сжимая перед собой ладони, принялась перечислять различные наказания и ограничения, которые ожидали преступницу, Исабель не чувствовала ни гнева, ни стыда, ни раскаяния. Единственным, что она испытывала в эти минуты, был восторг обретенной свободы.

– Совсем как во время танца, – шепнула она.

На острове ее не было всего три месяца.

13

Шону Исабель рассказывала все. Он стал как бы частью ее, и в последующие несколько лет ей хотелось возвращаться не столько к родителям, сколько к нему. Иногда Шон кивал в ответ, шевелил пальцами или издавал горлом короткие, сдавленные звуки. Он понемногу поправляется, говорила мать. Когда-нибудь, говорила она, мой мальчик снова станет здоров. Каждый вечер, опустившись на колени возле очага, Маргарет Гор молилась Богу именно об этом, и ее горячие молитвы, кружась точно дым на ветру, поднимались прямо к Небесам.

Как-то на святочной неделе, когда Исабель сидела в комнате Шона, ей попалась его старая жестяная флейта. Повертев ее в руках, она протянула инструмент брату, внимательно следя за выражением его глаз. Почти сразу она увидела, как Шон взглядом потянулся к флейте, словно стараясь зацепить ее невидимым крюком, и Исабель без колебаний поднесла блестящий мундштук к его перекошенным губам – ко рту, в уголках которого кожа покраснела и потрескалась от постоянно текущей слюны.

– Подуй, Шон! – проговорила она негромко.

Некоторое время ничего не происходило, но она чувствовала, как он медленно собирается с силами. Музыки еще не было. Невероятным напряжением всего своего существа Шон сосредоточился на том, чтобы правильно сложить губы для игры.

– Дуй, Шон, дуй! – повторила Исабель – и боком полетела со стула, когда рука брата, пытавшегося нащупать отверстия на флейте, описала стремительный полукруг и ударила ее по лицу. Шон протяжно застонал и без сил откинулся на кровать.

– Все хорошо, Шон, все хорошо, – пробормотала Исабель, поднимаясь с пола и пытаясь снова подсунуть ему под спину подушку. Шон лежал, упираясь подбородком в грудь и не поднимал глаз. Она ждала, прислушиваясь к тому, как ветер снаружи подхватывал крупные дождевые капли и швырял в окно маленькой сырой спальни. Исабель еще немного постояла, а потом начала все сначала: заключив лицо брата между ладонями, она заставила его приподнять голову и заглянула ему в глаза. Прочтя во взгляде Шона немую мольбу, она снова поднесла флейту к его губам, а потом направила пальцы на отверстия. В течение нескольких секунд он крепко сжимал инструмент, вцепившись в него, словно в перила или канат, словно стараясь не дать своим рукам снова упасть на одеяло. Шон весь изогнулся, он склонялся то вперед, то в стороны, сгибался и разгибался и с такой силой прижимал к губам мундштук, что расцарапал себе десны до крови. В какой-то момент он едва не свалился с кровати, но Исабель успела его подхватить.

– Попробуй еще раз, Шон! – снова попросила она. Брат попытался подуть – и флейта выпала у него из рук.

В тот день он повторял свои попытки раз десять или даже больше, но у него так ничего и не получилось. И только когда ранние зимние сумерки пали на остров и за окнами спальни не стало видно ничего, кроме льнущей к стеклам плотной, густой синевы, он все же схватил флейту и дунул в нее, приподняв над отверстием указательный палец правой руки. Ему хватило сил, чтобы сыграть только одну ноту, но она, переливчатая и чистая, взмыла высоко в воздух и зазвенела под самыми облаками, словно удивительная и величественная осанна.

Значит, какой-то Бог все-таки есть, думала Исабель Гор, возвращаясь в Голуэй после рождественских каникул. В том, что произошло дома, ей виделся не только проблеск надежды для Шона, но и ее собственное избавление от гнетущего чувства вины.

14

Жены сами создают себе мужей. Они берут грубое сырье – ту неуклюжую, действующую из лучших побуждений молодую энергию, в которую влюбились, – и начинают не спеша обрабатывать этот сырой материал, пока лет через сорок кропотливого труда из него не получается мужчина, с которым женщина может жить.

Мужчина, которого моя мама создала в первые годы своего брака, твердо знал две вещи: муж обязан обеспечивать семью, а жена должна поддерживать чистоту в доме. По утрам папа целовал ее в щеку и уходил на работу, а она оставалась одна в крошечном – на две спальни – домике на Кленовой улице, который, как казалось маме в ее более поздних воспоминаниях, в течение примерно полугода оставался единственным в ее взрослой жизни местом, где она чувствовала себя счастливой. Надев желтый клеенчатый фартук и подпевая радиоприемнику, мама скребла и мыла и без того чистый дом, а потом зачесывала волосы назад и отправлялась по магазинам с таким счастливым, сияющим лицом, что ее новым соседям казалось, будто она лучится любовью. Маме казалось, что она ведет себя в точности так, как полагается образцовой жене, поэтому когда папа возвращался с работы и, войдя в чисто убранную прихожую, снимал с брючин бельевые прищепки (в те времена он ездил на службу на велосипеде), а потом целовал маму, прижавшись к ней прохладной после улицы щекой, она была уже в другом платье и благоухала эвкалиптом. Ужин мама накрывала в кухне, на маленьком пластиковом столе, и пока он ел, слушала его рассказы о том, что случилось сегодня на работе. Лицо ее при этом оставалось внимательным и сосредоточенным, да и сама она стала намного серьезнее. Еще бы, ведь теперь она была уже не девчонкой, а женой; именно поэтому в течение первого же года супружества мама перестала поддразнивать папу, постаравшись полностью избавиться от своих прежних, игривых и легкомысленных манер.

Ей хотелось, чтобы папа продвигался по службе, делал карьеру. Когда его начали мучить головные боли, а волосы надо лбом начали редеть (тревожный признак на самом деле!), она вообразила, будто лысина и мигрень – непременные атрибуты любого успешного государственного служащего. «Ты выглядишь очень респектабельно», – говорила она ему, стараясь не замечать растущего с каждым днем разочарования и пока еще тихого, не прорывающегося наружу раздражения, которое подспудно тлело в лысеющем, худом мужчине, который был ее мужем. Сама она изо всех сил старалась сделать его мир еще более чистым и опрятным; в один памятный день мама заменила на окнах все занавески и собственноручно оклеила крошечную ванную комнату обоями светло-розового оттенка, который, как ей казалось, успокаивает лучше других цветов. Папа, разумеется, ничего не заметил – пройдя в аккуратную гостиную, где стояли прекрасно сочетавшиеся друг с другом кресла и диван, украшенные кружевными подголовниками и подлокотниками, он сел, глубоко задумавшись о скучном однообразии своей жизни, и его волосы сыпались и сыпались на ковер седыми прядями, которые наутро мама уберет пылесосом и щеткой.

Детей у них долго не было. Деньги они тратили на дом, который в течение пяти лет претерпел несколько косметических ремонтов, призванных придать комнатам так называемый свежий вид. Каждый новый проект тщательно продумывался и был более амбициозным, чем предыдущий, так что в конце концов, если поскрести стену в ванной, можно было обнаружить пастельного оттенка обои чуть не всех цветов радуги, отражавших историю предпринимавшихся каждые два года маминых попыток воплотить наконец в жизнь свое представление о «доме мечты».

Мама, конечно, видела все это совершенно в ином свете. Она не сомневалась, что умело вьет семейное гнездышко и заодно воспитывает идеального мужа, с которым ей было бы удобно и комфортно жить. Она покупала папе новую одежду, она выбросила его поношенные «воскресные» брюки, которые он любил больше всего, она заставляла его бриться по выходным и даже настояла, чтобы он перестал ездить на работу на велосипеде и купил машину. Вскоре машина появилась – крошечный черный «Фольксваген», на котором они ездили по воскресеньям в Уиклоу: папа управлял, скорчившись в три погибели и упираясь коленками в руль, а мама сидела рядом – прямая и прекрасная, как королева.

Когда папа получил третье повышение по службе, мама, вероятно, сочла, что ей больше не нужно работать над его воспитанием. Он больше не выдавливал зубную пасту из середины тюбика, всегда переобувался, прежде чем войти в дом, где лежал теперь красивый светло-бежевый ковер, купленный специально для гостиной, каждый день надевал свежее белье и носки, принимал ванну не меньше четырех раз в неделю и не забывал опускать сиденье унитаза после того, как справлял малую нужду. Его служебная карьера не вызывала никаких опасений – на работе его считали умным, исполнительным, аккуратным работником. Теперь даже Флэннери не узнавал в нем того худого, тоскующего, влюбленного парня, который всю рабочую неделю мучился словно в чистилище в ожидании заветного вечера пятницы, но это, как ему казалось, было сравнительно небольшой платой за столь очевидный успех.

Настало лето, папа взял отпуск, и нагруженный вещами сверкающий «Форд», выехав из ворот нового дома на Маллбери-лейн, помчался по шоссе за город. «Я была счастлива, очень счастлива, – говорила мама много лет спустя, обращаясь к обоям и занавескам своей маленькой спальни. – О Господи, как же я была счастлива!» Они останавливались в самых живописных уголках, где папа рисовал поля и горные пики, а потом устраивали долгие пикники на согретых солнцем травянистых лужайках, так что на какое-то время мама, поддавшись красоте безбрежного голубого неба и птичьих песен в древесных кронах, отставила в сторону ту непреклонную решимость, с которой она управляла их общей семейной жизнью. А через девять месяцев появился на свет я.

Эта история, как и все остальные истории из прошлого, дошла до меня в виде фрагментов, из которых я, как мог, сложил целую картину. К маю мой отец снова уехал на этюды, и мама спустилась из спальни вниз. Мы вместе вымыли дом, уничтожив малейшие следы папиного в нем пребывания, так что уже через неделю после его исчезновения от него не осталось даже запаха. За работой мама все время говорила. Поначалу это были просто бессвязные, сердитые восклицания и гневные фразы, адресованные глубоко въевшейся грязи на стенках раковины и спитому чаю, который, торопливо кружась вокруг сточного отверстия, забил трубу. Я, впрочем, не особенно к ним прислушивался и только налегал на щетку, помогая маме отмыть непрерывно накапливающуюся невидимую грязь жизни.

Пока она говорила, я оставался поблизости, делая вид, будто не только мо́ю и скоблю вместе с ней, но и слушаю. Только ближе к вечеру мама замолкала. К этому времени дом был идеально убран; он буквально сверкал чистотой, и она на несколько коротких секунд замирала неподвижно, упиваясь результатами своих трудов. Думаю, в эти мгновения мама была почти счастлива, но лишь до тех пор, пока на идеально выметенный пол не ложилась, медленно кружась, первая пылинка.

15

На исходе была первая неделя сентября, а папа все не возвращался. Из-за этого я не мог пойти в школу, так как маму нельзя было оставлять одну. Дома я часто садился у окна в маленькой передней комнате и смотрел в окно, не появится ли из-за поворота знакомая долговязая фигура. На этот раз, говорил я себе, я не прощу его так быстро. Прошедшее лето было сырым, дождливым и пасмурным, и мы почти не видели солнца, но это было еще полбеды. Главная проблема заключалась в том, что мамино состояние продолжало ухудшаться. То она вела себя совершенно нормально – занималась привычными домашними делами или, напевая что-то из Гилберта и Салливана, готовила для меня еду из консервов (не больше полбанки на порцию), а то вдруг принималась спорить с радиоприемником и, брызжа слюной, пыталась перекричать ведущих программы для садоводов, пока снаружи хлестали в оконные стекла внезапные, как приступы слабоумия, ливни.

Три месяца я жил в полутемном доме без отца и каждый день ловил себя на том, что в моей душе скапливаются все новые и новые обвинения и упреки – тяжелые, словно камни, которые я готов был обрушить ему на голову. Как он смел так с нами поступить? Кто дал ему право просто взять и уехать, оставить нас одних, чтобы мы сами разбирались с одиночеством и непогодой? Я смотрел в окно, мысленно раздувая угли своего гнева. Я мысленно отрекался от него, я клялся, что, когда он вернется, я отнесусь к нему с холодным безразличием, и тут же решал наброситься на него и колотить кулаками по его худым ребрам, чтобы выбить из него этот чудовищный эгоизм. Иногда, когда мне казалось, что он может появиться в любой момент, я выходил на крыльцо, где медленно сгущались сентябрьские сумерки, и, как в подростковом кино, доставал из кобуры свой безнадежный гнев со взведенным курком, готовясь к решающему поединку. Был ли у кого-нибудь из моих приятелей такой отец? В окне верхней спальни белело бессмысленное лицо матери, а я стоял на крыльце или у калитки и смотрел, как другие, нормальные отцы и мужья сворачивают на подъездные дорожки перед своими домами, выходят из машин, захлопывают дверцы, звенят на крыльце ключами и входят в привычные прихожие с привычным «Привет, я дома!» на устах и с газетой или портфелем под мышкой.

– Привет, Никлас.

Не успел я обернуться, чтобы посмотреть на него, а мне на плечо уже легла его рука, и мы пошли к дому – высокий, худой, широко шагающий мужчина в длинном, расстегнутом плаще, и я – его сын, все еще немного растерянный, глотающий на ходу невыплаканные слезы.

Папа потерял ключ. Я разжал кулак, в котором крепко сжимал свой, и он его взял.

– Спасибо, сынок, – сказал он, мимолетно улыбнувшись мне с высоты своего роста. И через секунду он одним поворотом ключа снова впустил себя в нашу жизнь. Одно простое движение – и папа снова стал частью нашей повседневности. Запахи, звуки, ощущение его присутствия – все вернулось в один миг. Даже прихожая, в которой он стоял, заполнилась им до краев, и я вдохнул исходящий от его одежды густой и сильный запах масляных красок. Его длинные тонкие пальцы словно ощупывали воздух, готовые погладить, прикоснуться, сжать, пока далекие горы и моря беззвучно сыпались с его плаща и оседали на пол невесомой пылью, а ветры и туманы болот, прохлада горных склонов и аромат терновых изгородей, колючее прикосновение дрока и несущийся над некошеным разнотравьем утренний бриз окружали его невидимым облаком.

Несколько секунд папа смотрел на меня, смотрел по-настоящему, и впервые в жизни я не просто затрепетал под его пристальным взглядом, не зная, что́ он может сказать или сделать, но и поднял голову, чтобы, в свою очередь, взглянуть на него, а взглянув – увидел в его глазах что-то похожее на одобрение и гордость.

– Никлас… – снова проговорил он, словно мое имя было чем-то вроде ключа, и он проверял его, желая узнать, откроется ли дверь, ведущая назад – в мир, где жила его семья. – Как твои дела, Никлас?

Весь гнев, который я лелеял и возгревал в себе все лето, покинул меня, сменившись жгучим желанием прикосновения, ласки, крепкого объятия.

– Хорошо дела, – ответил я, разглядывая обтрепанный подол его плаща, разорванный шипами терновника или колючей проволокой.

– Я так и думал. – Его рука опустилась мне на голову, и я почувствовал, как он прижимает меня к себе. Не знаю, то ли он обнимал меня, то ли я сам был не в силах от него оторваться; как бы там ни было, наше объятие длилось достаточно долго. Я зажмурился и прильнул к нему как можно теснее, поэтому мне не было видно слез, которые, как мне казалось, подступили к его глазам, не видно было сожаления, раскаяния и боли, обрушившихся на него, как только он переступил порог нашего дома, и наполнивших его осознанием неизбежности потери, которое должно было посещать его при каждом возвращении. Бог отнял его у нас, услал его прочь, но каждый раз, когда папа возвращался домой, он не мог не видеть, что от его семьи остается все меньше и меньше.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он снова заговорил, но, еще до того, как папа открыл рот, я догадался, что он что-то решил. Быть может, подумалось мне, он сожалеет о своих поступках и хочет что-то исправить.

– Мама наверху? – спросил он. Его рука на мгновение исчезла в глубинах плаща и снова появилась с зажатой в пальцах пятифунтовой банкнотой. – Сходи-ка в лавку и купи нам большой сладкий кекс, хорошо?..

Я вышел на улицу, а папа поднялся наверх. Пятифунтовая бумажка жгла мне ладонь – наконец-то мы снова были богаты! Я бежал так быстро, как только мог, мчался во весь дух сквозь плотные каскады падающей листвы, я поддавал ногами и топтал башмаками увядшее золото прошедшего лета и чувствовал, как от восторга у меня начинает кружиться голова. Я был словно опьянен своей детской надеждой на спокойную и счастливую жизнь, на бесконечный свет – и на то, что Бог снова вернулся домой.

16

Я решил, что папа вернулся, чтобы снова любить маму. Наверное, думал я, Бог на время освободил его от необходимости следовать своему призванию и велел вместо этого заняться семьей (довольно-таки своевременное решение!). Быть может, думал я, Бог переселился к кому-то другому, чтобы ввергнуть в хаос чужую жизнь, пока Он будет спасать нашу. Откуда взялась эта последняя мысль, я не знал. Сжимая в кулаке пять фунтов, я мечтал или, точнее, надеялся, что мои родители смогут начать все сначала, ибо в глазах отца я совершенно неожиданно разглядел тень того молодого мужчины, который, стоя под уличным фонарем, сделал предложение своей девушке. И, возвращаясь назад по тихим пригородным улочкам с кексом в руках, я был почти уверен, что возвращаюсь в уютное и тихое домашнее гнездышко – в нормальную жизнь, какую ведут сотни других семей.

Этот коротенький вечерний поход в лавку и обратно я помню очень хорошо. В моей памяти сохранились и поднимающийся в серо-розовое небо пряный запах усыпанной листвой травы, и притихшие, как перед отходом ко сну, дома в аккуратных палисадниках, и аромат поздних роз, и шероховатость каменной стены, по которой я, обжигая кожу, провел на бегу кончиками пальцев, и вывернувший из-за угла городской автобус, и мистер Доусон со свернутой «Ивнинг геральд» под мышкой, который, заступив мне дорогу, сделал вид, будто хочет отвесить мне подзатыльник. Все это я видел, чувствовал и ощущал с особой ясностью, во всех мельчайших деталях и оттенках, словно мир вдруг сделался более контрастным, и все вокруг меня приобрело выпуклую, рельефную форму, стало ярче, удивительнее и прекраснее. Облака были величественны и великолепны, а прохожие в дальнем конце улицы оделись в ослепительное радужное сверкание. Даже миссис Хеффернан, которая, уперев голову в свои многочисленные подбородки, разворачивала и разглаживала на прилавке пятифунтовую банкноту, словно боясь, что она может растаять у нее на глазах, была похожа на ангела. Когда она вручила мне шоколадный кекс, я понял, что жизнь начинается снова. Я чувствовал это даже в похрустывании целлофана, в который он был упакован, и мне хотелось громко смеяться. Теперь у нас все будет хорошо, думал я. Сейчас я пойду из лавки домой, к моим маме и папе. Я войду в прихожую и сразу попаду в атмосферу чуда, название которому – обыкновенность, и чайник будет закипать на плите, и ложка будет греметь в жестяной чайнице, и на столе будет стоять блюдо для шоколадного кекса.

Но все оказалось не так, как я думал.

Пока я бегал в лавку, мир успел совершить полный оборот. Когда я вошел, папа как раз взлетал по лестнице, прыгая через ступеньки и шурша плащом, который он так и не снял. Вот он миновал то место, где я сидел в тот день, когда с ним заговорил Бог, и загремел башмаками по голым половицам верхней площадки, которые успели потемнеть посередине от наших с мамой шагов. С его каблуков сыпались земля и грязь, и вместе с ним поднимался вверх его густой запах. Не мешкая, папа бросился к дверям маминой комнаты, и я подумал, что он, наверное, наконец понял, что́ значит для него мама, – и его глаза светятся теплом и лаской. На этот раз он вернулся домой к ней – к ее полной белой груди, к тому блаженному чувству прощения, к несравненному ощущению покоя, которое снисходило на него, когда он заключал ее в объятия и опускал голову рядом на подушку, моля о прощении, а она клала руку ему на затылок, милосердно освобождая от всех грехов, хотя и не могла не видеть, что все ее надежды повержены в прах. В конце концов, он же вернулся, не так ли? Он вернулся к женщине, которая видела, как ее мужчина вырвался из мира пастельных обоев и безупречно отглаженных сорочек, с помощью которых она выражала свою любовь, – к женщине, чьи глаза утратили былой блеск, а спина согнулась под грузом несбывшихся надежд и утраченной любви, и которая отмеряла дни с помощью снотворных таблеток. Разве не к ней, к моей матери, он в конце концов вернулся, чтобы рассказать о жестоком эгоизме Бога, который толкнул его на мучительные поиски своего еще не познанного таланта, вынудив бросить ее с сыном одну? Разве не в этом было дело? Не от этого ли тряслись его пальцы, которыми он взялся за ручку двери, не это ли впервые за все годы заставляло его дрожать и ронять горячие слезы перед запертой спальней, ибо он вдруг осознал, что сейчас в нем действует не воля Бога, а воля мужчины, что его решение бросить все, чтобы писать картины, было чудовищной ошибкой, что на самом деле Бог ничего ему не говорил и он зря потратил два года, добровольно лишив себя любви и семейного тепла?

Папа крутил и дергал ручку двери, но она была заперта. Он звал маму, но она не ответила. Он колотил в дверь кулаками, снова и снова выкрикивая ее имя, и по его лицу текли горькие, горячие слезы. Когда я вошел в дом с кексом в руках, папа как раз сломал замок, ворвался в комнату и увидел, что мама мертва.

Часть вторая

1

Когда после очередных рождественских каникул Исабель вернулась в монастырскую школу, чтобы закончить последний учебный год, она еще не знала, что ей предстоит влюбиться.

На острове отец проводил ее до парома. Стоя под мелким, холодным дождем, он взял дочь за руку, слегка откашлялся и пробормотал себе под нос что-то неразборчиво-неодобрительное, что означало – он хочет сказать что-то важное. Чувствуя, как крепко он сжимает сквозь мокрое габардиновое пальто ее локоть, Исабель поняла, что отец собирается о чем-то ее предупредить. Вот только о чем – этого не знали ни сам директор Гор, ни его дочь. В конце концов Исабель подняла на него глаза и увидела, что отцовское лицо блестит от дождя. Вот он моргнул, и в его глазах промелькнула быстрая неуверенная улыбка. Паро́м качался на волнах, бился о развешанные вдоль причала старые покрышки и ревел мотором. Немногочисленные пассажиры уже поднялись на борт, и их головы виднелись сквозь запотевшие окна низкой, открытой с одной стороны надстройки. Молодой парень в желтой клеенчатой куртке готовился отвязать толстый канат от причальной тумбы.

Наверное, все дело в море, размышлял Мьюрис Гор. В море, в гуляющих по его поверхности седых волнах, а еще – в тех новых черточках, которые он подметил в дочери за время каникул, из-за которых привычное с детства водное пространство казалось ему теперь громадным и безбрежным. Вода бурлила – холодная, серая, неумолимая, вечно меняющаяся. Он крепче сжал руку дочери и услышал, как она сказала громко, перекрывая стук двигателя: «Что, папа?..» Слова кружились у него в мозгу, качались туда-сюда на волнах, поднятых тремя бокалами виски, с которых начался его день. Мьюрис проклинал себя за то, что выпил их – и хотел выпить еще. Неотрывно глядя на прекрасное лицо дочери, он думал о том, что в этот приезд домой она была немного холоднее, чем обычно, но, быть может, ему это только показалось. И все равно сейчас его глаза наполнялись непрошеными слезами.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – сказала Исабель. – Осталось немного, летом я снова приеду. Иди домой.

Она на мгновение прижалась к нему – и исчезла. Мьюрис успел увидеть, как она спрыгивает с последней ступеньки трапа навстречу протянутой руке капитана парома. Мокрые волосы липли к ее лицу, когда Исабель в последний раз махнула ему рукой, потом паром отвалил от причала, развернулся и заскользил прочь, то и дело подлетая вверх на волнах, тая за пеленой дождя, словно изображение на незакрепленной фотографии. Вскоре его силуэт окончательно пропал из вида, и бурное море снова стало пустым, словно на нем никогда не было никакого парома. Только тогда Мьюрис Гор повернулся и начал медленно подниматься от причала к поселку, тщетно пытаясь справиться с подавленностью, которая с самого утра камнем лежала у него на душе. Что с ним такое, он по-прежнему не понимал. Занятий в школе сегодня не было, поэтому Мьюрис пересек изогнутую полоску белого песка и, прогнав с дороги небольшое стадо из пяти унылых промокших осликов, направился к пабу Комана. Заказав себе чая, он достал тонкую бумажную книгу стихов Йейтса [6] и попытался сосредоточиться на чтении. Мьюрис собирался было просидеть в баре до обеда, но из этого ничего не вышло: мысли то и дело убегали куда-то по извилистым дорогам судьбы, и он никак не мог успокоиться и взять себя в руки. Стихи и три чайника чая взбудоражили его еще больше.

До самого вечера и на протяжении почти всей следующей недели Мьюриса не покидало ощущение, будто ему было дано некое откровение, о котором он непременно должен был рассказать дочери. По утрам, шагая по узкой тропинке от дома к школе, он глядел на зимнее море и недоуменно щурился, до рези в глазах всматриваясь в начертанное на серой зыби пророчество о будущем Исабель – пророчество, которое он никак не мог прочитать.

2

Даже старожилы не помнили столь отвратительной погоды, какая пришла в прибрежный Голуэй в ту зиму, когда восемнадцатилетняя Исабель заканчивала учебу в монастырском пансионе. С просторов Атлантики в бухту то и дело врывались свирепые штормы, обдававшие холодными брызгами променады и пляжи. Ураганные ветры со свистом проносились по узким городским улочкам, коварно выскакивали из-за углов, и горожанам приходилось надевать теплые куртки, платки и шляпы, чтобы добраться от дома до паба или до магазина. Низко опустив голову и придерживая рукой пальто на груди, женщины шли, наклонившись навстречу шквалу и таща за собой, словно на буксире, кувыркающуюся в потоках воздуха сумочку. Лица у большинства голуэйцев были бледными и точно отполированными ледяным ветром, обмороженные уши шелушились, а постоянно слезящиеся глаза недоуменно моргали, словно удивляясь невиданной погоде, на три месяца взявшей город в осаду. Каждый новый день был холоднее, чем предыдущий, и в конце концов горожанам пришлось поневоле смириться с обстоятельствами; каждый, кто регулярно выходил из дома на протяжении января, февраля и марта, начал воспринимать пробирающий до костей холод и резкий сырой ветер, несший с Атлантики дождь и снежную крупку, как неприятного, злого соседа, от которого никак не избавиться.

Это было время предсказаний, прогнозов и примет. На второе февраля непременно будет ясно, а если второго все-таки пойдет снег, значит, ясно будет на Валентинов день. В монастырской школе в течение недели умерли одна за другой три монахини. Отопление было включено на максимум, и девочки переходили из тропиков французского, испанского и географического классов к лютой стуже кабинета математики, в котором сестра Магдалена отключила все радиаторы, ибо ей было крайне несвоевременное откровение, согласно которому Господь будто бы желал, чтобы пансионерок согревала чистота их душ.

А небо было все так же темно́, все так же затянуто облаками. Близкое море как будто тошнило снегом и ледяным дождем; штормы налетали один за другим и дребезжали разболтанными фрамугами в комнате, где Исабель снова и снова перечитывала последнее письмо из дома. Все, кто остался на острове, стали пленниками непогоды. Отцовская школа закрылась на пару недель, занятий не было, и по утрам Мьюрис Гор подолгу залеживался в постели. Вставал он только после полудня и сразу отправлялся на кухню, где, опершись о широкий каменный подоконник, смотрел на мир за окном, сократившийся до полоски раскисшей от дождей земли шириной ярдов тридцать. До Большой земли было не добраться, и дух свободы, наполнявший души островитян, когда погожим летним днем они смотрели на бескрайнее голубое небо над безбрежным голубым морем, сменился своей противоположностью, превратив толстые стены домов и каменные ограды крошечных полей в тюрьму, которую выстроила для людей зима.

От зимней непогоды страдал не только Голуэй, но и все западные графства. Эти штормы пришли из Исландии, говорил какой-нибудь человек, снимая на пороге паба насквозь промокшую и потерявшую форму шляпу и отряхивая бороду, казавшуюся седой от тающей в ней снежной крупки. Скорей уж из ада, откликался кто-нибудь из завсегдатаев. И когда это только закончится, хотел бы я знать, поддакивал еще кто-то. Пабы были переполнены, окна в них запотевали от дыхания множества людей, которые, сгрудившись во влажном тепле, жаловались товарищам по несчастью на непогоду. Входные двери настежь распахивались на петлях, когда ветер заносил еще одного посетителя. Неотвязный, мучительный кашель, хлюпающие носы, покрасневшие глаза и уши, ознобыши [7] и холодные ноги приобрели характер повальной эпидемии. Люди согревались мечтой о весне, словно суровые зимние холода были карой за тайные грехи тех, кто жил в отдаленных живописных местах в северной и южной частях побережья. Говорили, впрочем, будто в центральных районах страны штормы ощущаются уже не так сильно, а в Дублине, если верить тому, что передают по радио, дует умеренный ветер и лишь иногда идут холодные дожди.

Монахини, относившиеся к неблагоприятной погоде так, словно это была собравшаяся у ворот орда язычников, вздумавшая захватить монастырь, составили свой собственный план военной кампании. Пансионерки должны были получать на завтрак двойные порции еды, постоянно носить второй жилет и форменный школьный кардиган и каждый день пить апельсиновый сок. Девочкам не разрешалось покидать территорию школы и выходить за территорию монастыря ни во время перерывов, ни по воскресеньям, пока удерживается неблагоприятная погода. А чтобы не заострять внимание на временных строгостях, им были предложены самые разные виды деятельности, призванные заполнить свободное время, – кружки́ настольного тенниса, нетбол и другие игры для закрытых помещений.

Но Исабель холодная и слякотная погода казалась пустяком по сравнению с необходимостью постоянно находиться в просторных выбеленных классах и дортуарах. Больше всего на свете ей хотелось выбраться за стены монастыря, прогуляться по городским улицам. Вообще-то Исабель следовало готовиться к выпускным экзаменам и поступлению в университет, но сейчас, сидя в монастыре и прислушиваясь к тому, как дрожат рамы под ударами снежных зарядов, или глядя на размытый пейзаж за окном, она хотела только одного – сбежать от всего этого как можно скорее. Даже учеба перестала ее интересовать: в замкнутом пространстве учебных классов шум дождя и вой ветра за окном звучали куда громче, чем предметы, которые ей преподавались. И в конце концов в один особенно мерзкий февральский день, когда с неба сыпался холодный дождь вперемежку со снегом, Исабель воспользовалась перерывом между уроками и, надев свое габардиновое пальто, выскользнула из школьного здания.

Холодный воздух резал, как стекло. Когда порция мокрого снега угодила Исабель в лицо, она едва на рассмеялась вслух, а ее пальцы сами собой разжались словно для того, чтобы зачерпнуть полные ладони ветра. Не переставая улыбаться, Исабель пересекла поросшие короткой травой игровые площадки, которые сейчас полностью ушли под воду. Если она успеет незамеченной дойти до кустов, все будет в порядке, сказала она себе и, не торопясь и не наклоняя головы, смело устремилась навстречу проливному дождю, который тотчас начал просачиваться сквозь и без того сырой зеленый габардин капюшона и плечи пальто. Разумеется, Исабель очень быстро промокла, однако стоило ей – впервые за прошедший месяц – ступить на мостовую за пределами монастыря, как ее сердце сразу же исполнилось восторга и небесной легкости. Ветер сорвал с нее капюшон, мокрые волосы облепили лицо, мешая видеть. Щеки пощипывало от холода. Серые школьные чулки сползли до лодыжек и намокли, повиснув на ногах, точно гири. Крупные дождевые капли ударялись о мыски ее туфель и разлетались мельчайшими брызгами. Все это она вспомнит потом – все, что сопутствовало внезапному ощущению свободы, которое, словно наставшая до времени волшебная весна, пускало ростки и расцветало в ее душе, пока она шагала по направлению к городу под самым сильным за эту зиму ледяным дождем. Погода, как и все остальное, тоже станет частью ее памяти. Запах дождя, ощущение невероятной, небывалой чистоты лица, до белизны, до сверкающего блеска отмытого хлесткими, жалящими струями, затекающие в глаза водяные капли, а еще – красный автомобиль, который сначала притормозил рядом, а потом свернул ближе к обочине.

Сначала Исабель решила, что это может быть кто-то из монахинь, и продолжала шагать, делая вид, будто не обращает на него внимания. Автомобиль медленно полз вдоль тротуара рядом с ней. Потом стекло пассажирской дверцы немного опустилось.

«Если я сейчас побегу, – подумала Исабель, – у меня будет еще минут пять. Пять минут свободы, прежде чем они меня догонят и я снова окажусь в слишком сухой и слишком теплой комнате, в которой я сразу забуду, как это было прекрасно…» И тут она услышала мужской голос:

– Вас подвезти?

У Исабель не было ровным счетом никаких причин садиться в машину. Она хотела быть снаружи – под дождем и пронизывающим ветром, который казался ей дыханием свободы, но ее рука уже отворяла дверцу. Должно быть, это был один из тех решающих моментов, когда фабула жизни совершает внезапный рывок, когда рассудительность и планы на будущее летят в тартарары и остается лишь совершенно иррациональный импульс, инстинктивное побуждение поступить так, а не иначе. Это и произошло сейчас с ней. Если она поедет на машине, решила Исабель, то сумеет достаточно быстро убраться от монастыря на безопасное расстояние. Это – часть ее бегства, думала она, и хотя это может быть небезопасно, именно таким должно быть настоящее приключение.

И, не раздумывая больше, Исабель быстрее села в машину. Потоки воды стекали с ее промокшей одежды на продранный коричневый ледерин сиденья, в легкие врывалась густая, плотная, но, похоже, не имевшая никакого особого запаха атмосфера автомобильного салона. На водителя она взглянула не сразу. Несколько раз моргнув, чтобы стряхнуть с ресниц воду, Исабель стала смотреть вперед сквозь ветровое стекло, по которому с хлюпаньем и чавканьем сновали «дворники». Машина была довольно старая, на ходу она довольно сильно подскакивала и гремела, словно какие-то детали отваливались от нее одна за другой и падали на дорогу позади. На заднем сиденье Исабель увидела два больших рулона твида, которые стояли вертикально, упираясь в обтянутый тканью потолок салона, рядом валялись всякие случайные предметы: газеты, брошюры, кепка, пара «веллингтонов», тонкий пластиковый дождевик, пассатижи, обрывок собачьей цепи. Поначалу цепь ее озадачила, но, машинально потянув носом, Исабель почувствовала обволакивающий все запах псины.

– Только сумасшедший может ходить по улицам в такую погоду, – сказал сидевший за рулем молодой мужчина и, негромко хихикнув, покачал головой. – Согласны?

Исабель, которая думала больше о машине, чем о погоде, медленно повернулась и посмотрела на него. Он был светловолосым и зеленоглазым, коренастым, крепко сбитым и, вероятно, сильным. Его левая рука лежала на рычаге переключения передач; быстрым и резким, почти сердитым движением он переключил скорости, и красная машина помчалась вперед, стремительно проваливаясь в окутавшую Голуэй серую хмарь. На нем была оранжевая ковбойка с открытым воротом, из кармана которой торчала пачка сигарет. Когда машина влилась в потоки городского движения и поехала медленнее, он принялся выстукивать пальцами по рулю какую-то мелодию, которую Исабель никак не могла угадать.

За десять минут, проведенных с ним в машине, она не проронила ни слова. Наконец он свернул в лабиринт кривых пустынных улочек и спросил, куда ей, собственно, нужно.

– Куда-нибудь. Мне все равно, – ответила Исабель.

– Господи Иисусе! – Он скорее смеялся, чем выражал недовольство. – Куда-нибудь?!. Ну и ну! – Он слегка покачал головой, и Исабель взглянула на него внимательнее. – Куда вы все-таки едете? Скажите, и я вас отвезу.

Она не знала, куда едет, но почему-то ей вдруг захотелось назвать самое отдаленное место.

– Вы меня не бойтесь, – сказал он и снова хихикнул, словно эта мысль позабавила его самого. – Или, может, вы просто вышли прогуляться, а?.. – добавил он и расхохотался, стуча ладонями по рулевому колесу. Потом он повернулся к ней, улыбаясь неуверенной мальчишеской улыбкой – повернулся, да так и утонул в этих невероятных, невозможных, бесконечно прекрасных глазах, которые сначала улыбнулись в ответ, а потом тоже начали смеяться.

Так началась их общая история.

3

Он сказал, что его зовут Падер О’Люинг и что его мать управляет текстильной лавкой по продаже твида и шерсти, которая находится на Торговой улице и которую тридцать лет назад основал его отец. Прионсис О’Люинг был известным в Голуэе музыкантом – он играл на жестяной флейте. Лавка понадобилась ему для того, чтобы без помех заниматься любимым делом, поэтому на протяжении нескольких лет, пока росли трое его сыновей и три дочери, он торговал шерстью в ветхом деревянном строении, служившем также приютом для множества странствующих музыкантов. Задняя дверь лавки открывалась на ту же улицу, куда выходила боковая дверь паба Блейка, поэтому, пока Падер учился в школе, ему не раз доводилось видеть этих самых музыкантов, которые храпели на прилавке или прямо на деревянном полу, завернувшись в огромные рулоны твида и других тканей.

Жена Прионсиса Мойра Мор, или Большая Мэри, была столь же одаренной музыкантшей, как и ее супруг, поэтому до самой его смерти (он свалился с лестницы и размозжил полную виски и музыки голову о прилавок красного дерева) она частенько играла с ним на вечерних seisiuns [8], прижимая к плечу скрипку своими многочисленными подбородками и держа под рукой пинту крепкого стаута [9]. После похорон мужа ее богатырское здоровье, однако, пошатнулось: Мойра Мор скисла, как молоко, совершенно забросив музыку. Две ее дочери уехали в Англию и работали нянями, третья вышла замуж и жила в Мейо. Ни одна из них не пожелала возвращаться к матери, и Мойра топила горе в водке. Стаканами поглощая горькую, как ее обида, влагу, она не замечала, как понемногу превращается в чудовище.

По какому-то странному совпадению этот процесс имел отношение не столько к наличию выбора, сколько к его отсутствию: магазин тканей достался Падеру – среднему сыну Мойры, а он понятия не имел, что с ним делать. Сейчас ему было двадцать пять, и, пока не умер его отец, Падер старательно уклонялся от необходимости самому зарабатывать на жизнь. Жил он дома, в комнатах над лавкой, поэтому время от времени ему все же приходилось погрузить ящик или два или переложить с места на место несколько тюков ткани. За этот необременительный труд он получал неплохую зарплату – правда, только тогда, когда ему удавалось незаметно запустить руку в кассу магазина.

Единственным, что его интересовало, были три борзые собаки, которые принадлежали еще его отцу. Каждый будний день Падер устраивал им длительную прогулку. Сухие, поджарые, с длинными мордами и длинными конечностями, они сидели на заднем сиденье его автомобиля, с интересом глядя в лобовое стекло на движущийся по улицам поток машин. Обычно Падер вез их по Утерардскому шоссе к известному ему месту, расположенному милях в двадцати к северу от Голуэя. Там он останавливался и выпускал собак. Намотав на руку кожаные поводки, Падер сходил с шоссе и вел их по старой коровьей тропе, на которую случайно наткнулся несколько лет назад. Тропа описывала неправильный круг длиной около семи миль и возвращала его обратно к машине. Место было безлюдным и очень живописным: зеленые или светло-коричневые поля были усыпаны серыми каменными глыбами причудливых форм, а сама заболоченная равнина тянулась, казалось, бесконечно, понемногу тая в туманной дымке над морем.

Главной страстью Прионсиса О’Люинга были собачьи бега, на которых он частенько выигрывал неплохие деньги. В детстве Падеру не раз приходилось слышать рассказы о том, как отец ставил на кон лавку, проигрывал и снова возвращал назад, и все это – в течение двух собачьих забегов. Скорее всего, рассказы эти были правдивы, поскольку Прионсис О’Люинг души не чаял в своих борзых: и Падер, и его братья прекрасно помнили (это, кстати, было едва ли не единственным, что они помнили об отце), как за две недели до состязаний он переводил всех трех собак из вольера в одну из спален, чтобы они как следует отдохнули в домашнем тепле и комфорте и набрались сил. Когда борзые не тренировались, их поили стаутом из деревянных мисок и кормили полусырой отварной картошкой, приготовленной без соли – не водянистой и не крахмалистой, слегка размятой, но не превращенной в пюре, – в которую добавляли ложку сливочного масла. В качестве тренировки собакам полагалось ежедневно совершать семимильную прогулку, лучше всего – за два часа до заката. Во время такой прогулки рекомендовалось избегать возвращения тем же маршрутом, поэтому удобнее всего было двигаться по кругу, причем против часовой стрелки. Также в период подготовки собакам давали кубики неочищенного сахара и густой бульон из бараньей головы, которую по целым дням варили в черной кухне на медленном огне, благодаря чему в решающий день борзые мчались по дорожке быстрее ветра. Все эти тонкости были наследственным секретом семьи О’Люинг; Падер узнал их от отца и, в свою очередь, добавил к ним кое-какие собственные методы, изобретенные им в то время, пока, негромко напевая народные и западные песни, он в дождь и вёдро шагал по извилистым коровьим тропам и нашептывал в изящные, чуть приподнятые уши собак заветные слова «Быстрее!», «Скорость!» и «Победа!».

Такова была его жизнь вплоть до того дня, когда он впервые увидел Исабель Гор.

4

Они были уже в залитом дождем центре Голуэя, когда Исабель сказала, что ей нужно в книжный магазин. Чтобы добраться до него, Падер выехал на кольцо с односторонним движением, а потом свернул на кривую Торговую улицу и затормозил напротив нужной двери, выкрашенной зеленой краской. До места они доехали слишком быстро – оба поняли это в тот же момент, когда машина остановилась. Двигатель негромко тарахтел на холостых, «дворники» с хлюпаньем гоняли по лобовому стеклу дождевую воду. Никто из них не знал, что можно сказать, и лишь за мгновение до того, как пальцы Исабель легли на дверную ручку, она вдруг почувствовала подкативший к горлу тугой ком слов и эмоций. Она покраснела, открыла рот, чтобы что-нибудь сказать, и тут же упрекнула себя за глупость. В следующую секунду, которая длилась намного дольше, чем последующие многомесячные воспоминания о ней, Исабель толкнула дверцу, и та, вырванная порывом ветра из ее рук, резко распахнулась. Дождь выбивал по крыше машины неумолчную барабанную дробь, когда она, бросив последний взгляд на его улыбающиеся глаза и круглое как луна лицо, вдруг заметила в его чертах нечто такое, что впоследствии не могла даже назвать – некую затаенную боль и ранимость, неожиданно всплывшие на поверхность, когда он сказал что-то вроде «Ну пока» и «Позвони мне, когда в следующий раз решишь прогуляться под дождем». И Исабель, уже стоя снаружи, где свирепствовали пронизывающий сырой холод и дождь, наклонилась в салон, чтобы назвать ему свое имя.

Прошла целая неделя, прежде чем Падер появился в монастыре. Погода за это время ничуть не изменилась, и темнота, укрывавшая мир уже в четыре часа, ледяной крупой ломилась в высокие зябкие окна верхней залы, где пансионерки делали домашнее задание. Одетый в новенький твидовый костюм, который он снял с демонстрационной вешалки в лавке, Падер поставил свой красный «Форд» напротив арки главного входа и, взбежав по ведущим к двери ступенькам, заколотил в нее бронзовым дверным молотком. Почти сразу он услышал шаги, и когда какая-то монахиня с ничем не примечательным лицом, маленькими глазками и поджатыми губами отворила дверь, Падер, ветер и снег ворвались в длинную, сверкающую начищенным паркетом прихожую, словно опасные посланцы из внешнего мира, которые, промчавшись по подъемному мосту, непрошеными врываются в закрытое для чужаков святилище.

Падер попросил позвать Исабель, и монахиня подняла на него взгляд. Она почуяла запах блуда, но сама еще этого не понимала. Тем не менее ее поджатые губы сжались еще плотнее, а брови над маленькими глазками изогнулись вопросительными знаками. Одна из ее белых ладоней, которые монахиня держала сложенными перед собой, опустилась и легла на блестящую коричневую ручку двери, ведущей в приемную для посетителей.

– Вы родственник? – спросила она.

Дождь и капли пота смешивались друг с другом на лбу Падера и стекали по лицу. Подойдя к окну, он выглянул на улицу, гадая, что подумает о нем Исабель. Отчего-то ему вдруг сделалось жарко, и Падер, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, сделал движение шеей, разминая затекшие мышцы, и забарабанил пальцами по столу. Время от времени он пытался напевать себе под нос что-нибудь беззаботное, но то и дело сбивался и начинал сначала. Когда в дверях появилась Исабель, ему показалось, будто через его сердце пропустили электрический ток. Весь воздух в одно мгновение вырвался из его груди, и ему пришлось буквально силой заставить себя сделать вдох, чтобы устоять на ногах. Потрясение, которое он испытал при виде Исабель, было столь сильным, что он разом позабыл все заранее приготовленные для этой встречи слова.

– Вы? – спросила она удивленно. – Это вы?!. – Впустившая Падера монахиня стояла у нее за спиной, поэтому девушка добавила специально для нее: – Здравствуйте, Шон. – И тут же заключила его в объятия, которые Падер много раз вспоминал в горячечной бессоннице следующих двух дней.

Монахиня наконец закрыла дверь и ушла, и Исабель разжала руки. Поднеся палец к губам, она шагнула назад, к двери, за которой скрылась монахиня, и замерла, выжидая, прислушиваясь и изо всех сил сдерживая рвущийся из горла смех. Наконец шаги наставницы затихли, и Исабель звонко расхохоталась.

– Это вы!!! – воскликнула она во весь голос, но тут же опомнилась и перешла на шепот, прерываемый сдавленным хихиканьем: – Вы, как я вижу, очень уверены в себе! – проговорила Исабель, повернувшись к улыбавшемуся идиотской улыбкой Падеру.

Он открыл рот, собираясь что-то ответить, но слов по-прежнему не было, и он продолжал молчать, глядя на нее во все глаза. Исабель была прекрасна; больше всего ему почему-то понравились подтянутые чуть не до локтей рукава ее кофты. Корпя над учебниками, Исабель по привычке теребила в пальцах свисавшую на лицо прядь, и сейчас растрепавшиеся волосы лезли ей в глаза, так что девушке приходилось поминутно отдувать их в сторону.

– Между прочим, из-за вас я уже заработала неделю дополнительных занятий…

Падер шагнул к ней.

– А может, я специально приехал, чтобы помочь вам с уроками? – сказал он, пытаясь справиться с овладевшей им робостью с помощью показной бравады, и еще немного приблизился к девушке в кофте домашней ручной вязки, чьи лицо и глаза пронзали его, словно раскаленные стрелы.

– Ну вы и наглец! – рассмеялась она. – К сожалению, я не могу выходить из монастыря. Я обязана находиться здесь днем и вечером, а также по субботам и воскресеньям.

– Неужели вас не отпустят прогуляться даже с вашим кузеном?

И, стоя напротив нее посреди безупречно чистой комнаты, за окнами которой бушевала снежная буря, Падер О’Люинг улыбнулся Исабель немного смущенной, круглолицей улыбкой, в которую ей предстояло влюбиться, положив начало их тайному роману.

В воскресенье он явился в монастырь и сказал, что должен отвезти Исабель на ужин к ее дяде. Она вернется назад не позднее семи вечера, пообещал Падер поджатым губам и маленьким гла́зкам, и, предложив Исабель руку, забросал ее изобретенными тут же последними семейными новостями и сплетнями. Потом они повернулись к монахине спиной и двинулись к дверям тюрьмы Исабель, за которыми их ждали ветер, мокрый снег – и автомобиль. «Форд» еще катился по подъездной дорожке, когда смех, который оба с трудом сдерживали, прорвался наружу, а к тому моменту, когда машина миновала ворота, они уже полностью отдались наслаждению быть вместе.

«Дворники» скользили по стеклу, едва справляясь с дождем, и затопленная водой и истерзанная ледяными ветрами местность за городской чертой, куда направлялся маленький красный автомобиль, казалась не зеленой, а серой. Тени, которые отбрасывали ограждавшие поля каменные стены, казались белыми, потому что там скопился нерастаявший снег. Никто не стоял на обочинах, никто не прогуливался по раскисшим дорожкам вдоль заполненных жидкой грязью кюветов. Небо выглядело как запотевшее стекло, которое ежедневно трескалось, и тогда воздух заполнялся косыми потоками дождя и льда, похожими на осколки зимы, но Исабель и Падеру, сидевшим в машине, где пахло псиной и журчал автомобильный вентилятор, казалось, что это самая подходящая обстановка для их запретной любви.

5

Тем же вечером, доставив Исабель назад в монастырь, Падер отправился домой. Там он снова повесил на вешалку костюм и, выскользнув через заднюю дверь, вошел в паб Блейка. Его мать была уже там. От выпитого взгляд ее блуждал, складки массивного подбородка ложились на развилку между грудями. В переполненной, потной толпе, заполнившей сумрачный зал, покачивались над кружками раскрасневшиеся лица. Звучала музыка – быстрая, веселая и легкая; в ней слышалось ликование праздника, и как только первый глоток спиртного прокатился по пищеводу Падера, он подумал, что еще никогда не слышал ничего столь прекрасного. Подобной музыки раньше просто не существовало. Его взгляд проследил за полетом смычка над струнами скрипки, остановился на мгновение на клапанах и быстрых движениях пальцев игравшего на дудочке музыканта, а потом скользнул к маленькому незапотевшему окну, сквозь которое виднелись потоки дождя, которые попадали в свет уличного фонаря и от этого казались золотыми. Падер смотрел на дождь, слушал музыку, но видел перед собой только лицо Исабель, которое стояло перед его глазами точно наяву.

Они провели вместе меньше четырех часов. Он даже не поцеловал ее, да и она лишь мимолетно скользнула губами по его щеке, прежде чем распахнуть дверцу и выйти под дождь. «Спасибо. До встречи, Шон». И все же сейчас он мог думать только о ней. О девушке, которая просто вышла прогуляться в самую отвратительную за последние десять лет погоду. О девушке, от которой пахло ветром и дождем. Тело его сидело за стойкой в пабе Блейка, слушало музыку, чувствовало, как согревает кровь выпитое спиртное, но сам Падер кубарем летел вниз по лестнице, которая, как ему казалось, зовется любовью, проваливаясь все ниже по мере того, как в его памяти снова и снова возникал милый образ и крепло где-то внутри острое, как голод, желание еще раз увидеть Исабель.

Спустя всего полчаса после прихода в паб он уже был влюблен в нее сильнее, чем ему казалось возможным. Ему хотелось говорить, рассказывать о ней, кривляться и прыгать, дрыгать ногами, вопить, хохотать, орать во все горло, швырять и ломать вещи, хотелось выпустить наружу то ощущение красоты, которое воздушным шаром надувалось где-то под сердцем, хотелось как-то выразить свою невыразимую любовь, упасть без сознания, петь, вздыхать, блаженствовать в потоках головокружительного счастья, хотелось обратиться в музыку, которая звучала бы только для нее.

Когда паб закрылся и мать Падера, отправляясь спать, проходила мимо, она увидела на его лице все это и многое другое – увидела так ясно, словно это была коревая сыпь, но не сказала ни слова. Громко топая ногами по лестнице, она поднялась к себе, но в мозгу ее, словно петли вязаного чулка, уже цеплялись друг за друга беспокойство и тревога, ибо Мойра Мор поняла, что теряет сына. Падер тоже ничего не сказал матери. Вместо этого он снова вышел под дождь, сел в машину и погнал ее сквозь ночной ливень по скользким, опасным мостовым туда, где находились собачьи вольеры. Там Падер отпер дверцы из оцинкованной сетки, забрался внутрь, лег на пол и под непрекращающийся грохот дождя по тонкой жестяной крыше стал шептать борзым ее имя.

Два дня он не спал. Глаза у него покраснели, взгляд стал безумным. Падер по-настоящему заболел – заболел от страха, что Исабель не будет, не сможет его любить. Эта мысль засела в его мозгу, как червь в бутоне рождественской розы, ибо с давних пор Падер О’Люинг подозревал, что на самом деле он – человек никчемный. Он водил борзых на бесконечные прогулки под дождем и снегом, на которые ни за что бы не отправился один. Иногда – очень редко и очень ненадолго – небо прояснялось, воздух, напоенный трепетным дыханием весны, становился чистым и свежим, и Падер ощущал прилив неземного восторга. Свет надежды осенял его изнутри, и тогда он вел собак словно по радуге, которую отбрасывала его плоть, но уже через несколько мгновений надежда меркла, и Падер снова оказывался в промозглом сумраке отчаяния, в котором – окажись у него в руке камень – он мог бы забить борзых до смерти. Исабель! Исабель! Он шагал по тропе и как можно громче повторял ее имя, чтобы ветер и дождь подхватили его на свои крылья и разнесли как можно дальше по округе.

О Исабель!

Привязав поводки собак к заднему бамперу, Падер забирался в салон и, пока его мокрое пальто медленно подсыхало, закрывал глаза, тщетно пытаясь хоть на мгновение почувствовать исходящий от дождевых струй волнующий запах ее волос.

Что касалось Исабель, то для нее все было немного иначе. Она тоже думала о нем и порой, заскучав на уроке французского языка или русской истории, даже рисовала его в своем воображении во всех подробностях, однако уже через минуту вновь переключалась на написанные мелом на доске даты и слова или задумывалась о перспективах на будущее. Исабель хорошо училась и все еще могла попасть в университет – так говорили ей монахини, не забывая, впрочем, добавлять, что если сейчас она ослабит усилия, то на многое ей рассчитывать не стоит.

Но когда субботним вечером Исабель сидела в классе, готовя домашнее задание, со страниц разложенных перед ней учебников внезапно исчезли все слова. Или, может быть, это она больше не могла на них сосредоточиться. Прошел час, и Исабель поняла, что ничего не сделала. Она прочла добрых двадцать страниц, но не запомнила ровным счетом ничего. Наконец она подняла голову и наткнулась на поджатые губы и маленькие глазки, внимательно наблюдавшие за ней из-за учительского стола. Исабель отвернулась к окну и улыбнулась.

В первое время эта игра ей даже нравилась, нравилась комичность ситуации, особенно ярко проявлявшаяся в тот момент, когда Падер, облаченный в старомодный костюм из толстого твида, стучал в дверь, и в длинном коридоре раздавались мерные шлепки туфель сестры, которая шла сообщить Исабель о приезде «кузена». Исабель слышала эти шаги еще до того, как раздавался стук в дверь ее комнаты, где она сидела на кровати или за столом, вот уже неделю пытаясь написать письмо домой. Этот звук очень смешил ее, и каждый раз Исабель поспешно прижимала ладонь к губам, чтобы не захихикать, а потом отбрасывала волосы на спину и, поднявшись, старалась взять себя в руки, чтобы никто не заметил выражения ее глаз, в которых были и гордость, и триумф. Впрочем, сдерживалась она лишь до тех пор, пока, пройдя по коридору, не выходила через парадную дверь наружу, где ее ждали объятия ветра и грубый поцелуй свободы.

6

Несколько раз они ездили на запад, в Коннемару. Машина мчалась по осевой линии узкого шоссе, углубляясь в пустынный край торфяных болот и кварцитовых гор, и Исабель наслаждалась ощущением свободы и опасности. Ей нравилось безрассудство этих воскресных вылазок с человеком, которого она едва знала, нравилось ощущение скорости, от которой кружилась голова и замирало сердце. Падер, сидевший рядом с ней за рулем, тоже чувствовал себя столь возбужденно-счастливым, что слова путались, застревали у него в горле, и единственным, что выдавало его пенящуюся, переливающуюся через край радость, были обрывки ковбойских песен, которые он негромко гудел себе под нос. На протяжении первых десяти миль Падер ничего не говорил; чувствуя, как с каждой минутой растет расстояние, отделяющее их от монастыря, он воспринимал это как доказательство того, что Исабель к нему по крайней мере не безразлична. Впрочем, поверить в это ему все равно было нелегко, и, глядя на дорогу впереди, он едва осмеливался сказать себе, что это не сон и что она действительно сидит рядом с ним. И Падер нажимал на педали, переключал передачи и негромко напевал мелодии из вестернов, пока машина мчалась в никуда по совершенно пустой дороге. Суровый и пустынный пейзаж за окнами был красив особой, мрачной красотой, способной воздействовать на Исабель вполне определенным образом, но Падер даже не думал об этом и не планировал ничего подобного, как мог бы поступить на его месте другой мужчина. Больше того, ему и в голову не приходило, какой эффект мог иметь этот дикий и вольный пейзаж на девушку с островов, в течение долгих месяцев заточенной в стенах монастыря.

Примерно в часе езды от Голуэя он немного приходил в себя и спрашивал, не хочет ли Исабель побывать в каком-то конкретном месте.

– Ах, мне все равно, – отвечала она и добавляла несколько секунд спустя: – Вообще-то я бы предпочла немного пройтись.

Услышав это в первый раз, Падер улыбнулся, потом расхохотался.

– Господи, да ты точно сумасшедшая! – воскликнул он и остановил автомобиль на обочине.

– Разве не поэтому я тебе нравлюсь? – откликнулась она и, прежде чем он успел придумать ответ, выскочила из машины, где ветер тотчас подхватил ее волосы и бросил ей в лицо.

Они шли, почти касаясь друг друга плечами, вдоль обочины шоссе, а над их головами раскинулся странный белесый небосвод. На горизонте высились голубоватые горы. Вода журчала в дренажных канавах и блестела меж черно-коричневых болотных кочек, словно осколки упавшего неба. Не слышно было птичьих голосов. За час по шоссе проехала только одна машина; она так долго виднелась на слегка изогнутой асфальтовой ленте, что, когда спустя какое-то время они вновь взглянули на медленно тающее вдали темное пятнышко, им показалось, что мили почему-то стали длиннее, а время застыло на месте, превратившись в вечность.

Исабель нравился именно окружавший их безмятежный покой, нравился пронзительный холод ветра. И хотя шагавший рядом с ней приземистый, коренастый мужчина в толстом твидовом костюме был мало похож на принца, о котором она могла бы грезить после школьных занятий, когда в окна дортуара врывалось мягкое вечернее солнце, все же именно он привез ее сюда, и Исабель не вздрогнула и не отстранилась, когда Падер взял ее за руку. Оба по-прежнему говорили очень мало. Эта болотистая равнина в Коннемаре, настолько погруженная в ветер и тишину, что казалось, будто даже пролегающая через нее дорога принадлежит вечности, была местом, где слова становились излишними. Весь мир с его шумом и суетой был где-то очень далеко, здесь же властвовали покой и уединение. Дождь задержался, задремал на склонах вокруг, ветер дул сзади, и его невидимые ладони подталкивали их в спины, заставляя спотыкаться на неровной обочине и держаться ближе друг к другу. Глаза у Падера щипало. Он чувствовал податливый вес ее руки и старался как можно крепче держаться за узкие гладкие пальцы, словно это был спасительный якорь, не дававший его душе взлететь выше гор. По временам ему казалось, будто он держит за руку куклу, но малейшее его движение вызывало легкую ответную ласку, и тогда голова у него шла кругом, и ему отчаянно хотелось поцеловать ее. Звук их шагов, ее запах, который поднимался легким облаком и тут же таял на ветру… о чем она думала? Какие чувства перетекали в него через ее бледные пальцы? И если он выпустит их, станет ли она хотя бы несколько мгновений ощупывать холодный воздух, чтобы вновь найти его руку? Все эти вопросы очень быстро ослабили замки и засовы, удерживавшие взаперти его нервозность, и в одно мгновение разрушили хрупкое счастье Падера. Бессонница последних дней обрушилась на него тяжким грузом, разум засбоил, а колени ослабли настолько, что он непроизвольно сжал ее руку сильнее. Невысказанные слова застряли в груди, как болезнь. Ну почему, почему он молчал? Почему не рассказал о своих чувствах? Почему так и не смог заставить себя хотя бы начать?.. Просто не смог – и все. Он был отравлен страхом, и даже молчание казалось ему теперь не умиротворенным, а пугающим. Воздух вокруг потемнел, повисшие над горами дождевые тучи сорвались с мест и ринулись на них словно мстительные боги. Тишина и покой, которыми они наслаждались всего несколько мгновений назад, исчезли, время вернулось и побежало быстрее прежнего, наверстывая упущенное, и Падер точно наяву увидел, как Исабель снова скрывается за дверьми монастыря, а для него начинается еще одна череда бессонных ночей и дневных грез наяву. Это было больше, чем он мог вынести. Подняв голову, Падер протяжно вздохнул и так крепко сжал ее пальцы, что затрещали кости. Он стискивал их все сильнее и сильнее, словно стараясь соединиться, слиться с ней в одно, пока Исабель, вскрикнув от боли, не повернулась к нему. Ее волосы развевались на ветру, одна прядь прилипла к уголку его губ, и Падер О’Люинг, совсем как человек, который вот-вот рухнет без сил, разжал руку и вздохнул еще раз. Потом он поднял к лицу Исабель покрасневшую от холода ладонь и вступил наконец на остров ее поцелуя.

7

Воскресенье следовало за воскресеньем, и последний месяц холодной зимы наконец закончился. Снова наступила весна. По субботам Падер чистил салон маленького красного автомобиля, готовя его к воскресному утру. Матери он говорил, что встречается с друзьями, но по его изменившемуся отношению к личной гигиене и манере одеваться Мойра Мор догадалась об истине. Ее воображение тотчас заработало на полную мощность, в считаные минуты нарисовав образ девушки, которая была настолько неподходящей для Падера, что он предпочел скрыть ее от матери. Стараясь докопаться до истины, Мойра взяла за правило деликатно расспрашивать матерей его друзей, что было удобнее всего делать после воскресной мессы. Настойчивости и хитрости ей было не занимать, так что в течение нескольких недель она опросила всех, задавая каждой из женщин одни и те же непрямые вопросы. То, что сын скрывал от нее свою девушку, вызывало у Мойры смертельный страх, поэтому она вставляла в свою речь различные намеки, полунамеки и предположения, зорко следя за тем, как отреагируют на них собеседницы.

По прошествии месяца она составила себе достаточно полное представление об Исабель. По ее мнению, она была всего лишь школьницей (именно так!) – семнадцатилетней дрянью, которая всего за несколько недель превратила Падера в замкнутого, угрюмого идиота.

Он действительно больше не разговаривал с матерью – молча обедал, молча приходил и уходил из лавки, окутанный, точно облаком, горько-сладкими воспоминаниями о последнем свидании или предвкушением нового. С понедельника по субботу, один или взяв собак, Падер ежедневно ездил в те места, где они с Исабель побывали в прошлое воскресенье. Когда он шагал по тропам своей любви следом за борзыми, ему порой казалось, что собаки ускоряют бег, а их движения становятся настороженными и суетливыми, но стоило ему произнести имя Исабель вслух, как собаки тотчас вскидывали на него глаза, с удивительной точностью копируя движение его сердца. Теперь они были его самыми близкими друзьями – эти грациозные, изящные животные, в обманчиво худых телах которых, словно сжатая пружина, скрывались скорость и сила. Они-то знают, что такое страстное желание скорости, говорил себе Падер во время каждой такой нарочито медленной прогулки, которая была для него добровольной пыткой.

За пять недель воскресных вылазок – за пять семичасовых воскресений, наполненных долгими поцелуями и прохладными родственными прощаниями у монастырских ворот, – Падер так и не понял, какие чувства испытывает к нему Исабель – если, конечно, она вообще их испытывала. Он не признался ей в своей любви, но не сомневался, что она о ней знает, и эта его уверенность была тем более мучительной, что о ее чувствах Падер не знал ничего. Каждое воскресенье он приезжал за ней в монастырь, и она спускалась к нему, гордо и с вызовом вскидывая голову каждый раз, когда проходила мимо монахини с поджатыми губами. Каждое воскресенье она садилась с ним в вычищенную машину, чтобы умчаться в самые отдаленные уголки западного побережья. Желая казаться вежливым, Падер спрашивал, как продвигается ее учеба, и она отвечала: «Никак. Я ничего не делаю», – и в этих словах ему виделся знак, поощрение с ее стороны, ибо тогда он мог ненадолго вообразить, будто Исабель думает о нем так же много, как он о ней. Порой ему даже хотелось рассказать ей о себе, о своих слабостях и недостатках, но стоило Падеру открыть рот, как в машине появлялся призрак его отца. Он садился на сиденье точно между ними, и молодому человеку сразу начинало казаться, что он будет выглядеть глупо и смешно, если заговорит с девушкой о подобных вещах. Подхваченный вихрем страха и страсти, сопровождавшим первые недели его любви, Падер О’Люинг сомневался, находил и тут же терял уверенность во всем. Да и как тут было не сомневаться, если Исабель никогда не брала его за руку, когда они выходили из машины, чтобы немного прогуляться, и ему приходилось делать это самому.

Был уже конец марта, когда зима наконец отступила. Дождя не было два, затем – три дня подряд, и жители города начали понемногу выходить из серых каменных домов на улицы. Многие подслеповато щурились и двигались неровной, неуверенной походкой, словно успели разучиться ходить при нормальном освещении. Многие задирали головы, высматривая в небе грозовые тучи, но весенние облака, двигавшиеся с запада, где в море впервые за много месяцев стали видны темные точки островов, были прозрачно-белыми, как наброшенные на небо полотняные простыни. Слегка покачиваясь, они, словно божественные грезы, неспешно плыли в голубой вышине над домами и сверкали на солнце, как сахар. Птицы, вернувшиеся из своих неведомых зимних убежищ, молниями прошивали воздух и стаями садились на подоконники жилых комнат над лавками Торговой улицы. Грэйн Холлоран снова открыла свой цветочный магазин. Первые в этом году нарциссы она выставила в ведре перед входом, и их сверхъестественно яркое яично-желтое сияние в течение получаса привлекло внимание Падера, который не торгуясь выложил десять фунтов за огромный букет и, бережно прикрывая его от ветра полой пальто, отнес туда, где стояла его машина. Это была первая настоящая весенняя суббота, и, ободренный цветами и солнечным светом, Падер тут же решил, что должен перевести свое ухаживание на следующий уровень, иначе он просто сойдет с ума. Когда он размышлял об этом, ему казалось, что сделать это будет так же просто, как ход в шашках: в Страстную среду они объявят монахиням, что ее дядя-вдовец серьезно болен, и Исабель нужна, чтобы помочь ухаживать за ним. В тот же день она покинет монастырь и не вернется туда до вечера Пасхи. Матери он может сказать, что уезжает с друзьями до вечера пасхального воскресенья или даже до вечера понедельника. Времени у них, таким образом, будет хоть отбавляй, и он сможет увезти Исабель достаточно далеко – хоть в Донегол. Ну а когда они вернутся, мосты будут сожжены: он переспит с Исабель и таким образом навсегда избавится от неуверенности в ее чувствах к нему.

Да, все было просто, как ход в игре в шашки; так, по крайней мере, казалось Падеру О’Люингу, пока он шагал по Торговой улице в приподнятом настроении, в которое привел его первый по-настоящему солнечный день. А на следующий день, в воскресенье, он повез лежащий на пассажирском сиденье и уже слегка увядший букет нарциссов в монастырь. День снова выдался ясный, и гравий, которым была усыпана длинная, слегка изгибавшаяся подъездная дорожка, хрустел под колесами, как леденцы. На высоких деревьях, окружавших игровые площадки, набухли почки, а то, что еще недавно выглядело как серая, по-зимнему суровая тюрьма, превратилось в просторный и тихий парк, только-только начавший одеваться в зеленый весенний наряд. Оставив цветы в машине, Падер взбежал по ступенькам ко входу. Дверь, как и всегда, отворили поджатые губы, маленькие глазки, но сейчас ему показалось, будто все время, проведенное здесь девушками-пансионерками, вырвалось из прихожей, словно один протяжный вздох, уступая место свежести свободного весеннего ветра и клейкому запаху проклюнувшихся почек.

Падеру уже давно не нужно было просить, чтобы монахиня позвала Исабель. Не говоря ни слова, поджатые губы и маленькие глазки провели его в приемную для гостей, где он встал у окна, праздно перебирая лежавшие на столе номере «Мессенджера». И только когда в коридоре послышались знакомые шаги, Падер окончательно осознал все значение и важность своего плана и почувствовал, как пальцы сводит судорогой страха и неуверенности.

8

Но его надеждам провести уик-энд с Исабель не суждено было сбыться. Девушка вошла в гостиную, засунув руки глубоко в карманы кофты и глядя куда-то мимо него. Она не сможет пойти с ним, сказала она.

– Мне запретили выходить.

– Проклятье! Почему?..

– Я провалила три экзамена. И они узнали, что в городе у меня нет никакого дяди. В четверг я должна вернуться домой.

– Черт! Они не имеют никакого права приказывать тебе, что делать! – сказал он сердито, сказал несколько громче, чем намеревался, ибо сознание того, что теперь даже их воскресным встречам пришел конец, лишило его остатков самообладания. Конец их поездкам, конец поцелуям, которые он привык считать чем-то вроде фундамента, на которые опирались его рассудок и здравомыслие.

– Да и наплевать на них! Идем со мной, идем сейчас!.. Что они тебе сделают? Исключат?.. Они не посмеют. Идем же!.. – Падер схватил ее за руку и даже успел протащить на несколько шагов к выходу, когда услышал, как Исабель сказала «Нет!», «Прекрати!» и «Отпусти меня, ты делаешь мне больно!».

Рукава ее кофты были опущены, и сейчас она стояла напротив него, потирая предплечье, за которое он ее схватил. А Падеру и самому не верилось, что он мог быть с ней так груб. В приступе горя, разочарования и стыда он воскликнул:

– Я хотел, чтобы в следующие выходные ты поехала со мной!.. Я хотел отвезти тебя в Донегол!

Исабель посмотрела на него в упор – на невысокого коренастого человечка с маленькими, исполненными страдания глазами и крючковатым носом. Падер впервые прямо и недвусмысленно дал ей понять, что любит ее, и Исабель была поражена, но не его чувствами, а тем, что он смог сказать ей о них прямо здесь, в гостевой приемной монастыря.

– Я не могу, – сказала она и услышала за дверью негромкий шорох и стук, предварявший появление монахини с маленькими гла́зками.

– Прошу прощения, Исабель, – проговорила та, заглядывая в дверь, – но вас, кажется, ждет сестра Магдалена.

Сказав это, монахиня никуда не ушла, а осталась стоять, пряча улыбку в уголках поджатых губ, и стояла так до тех пор, пока груз неловкости, опустившийся на плечи молодого человека, не пригнул его голову к земле и не стал столь тяжким, что он, обогнув обеих, торопливо бросился из комнаты прочь – к выходу, где ждал его по-весеннему свежий воздух несбывшегося воскресенья.

Впоследствии, вспоминая эти события, Исабель пришла к выводу, что в воскресенье накануне Страстной недели она еще не была влюблена в Падера. Несмотря на это, учеба у нее все равно не шла: сведения по географии, истории, языкам и другим предметам, которые должны были разместиться в отведенных для них ячейках в ее голове, без следа растворялись в плотном тумане праздных грез наяву. Совсем мозги размягчились, думала Исабель словами матери, машинально потирая шею после двух часов бесплодного сидения в комнате, где она должна была готовиться к экзаменам. Увы, ни ее глаза, ни ум не воспринимали выстроившиеся на страницах учебников абзацы и параграфы. Исабель знала наперечет все надписи, неровности и сучки на деревянном столе, за которым занималась, и могла с завязанными глазами отыскать на нем места, где перья и линейки скучающих пансионерок за годы глубоко процарапали столешницу, но знания ей не давались. Часы шли, но, как ни старалась она сосредоточиться, все было тщетно, а почему – Исабель и сама не понимала. За годы обучения в монастырской школе она ни с кем не подружилась по-настоящему, и хотя в ее классе хватало девочек, которым Исабель нравилась, в ней отчетливо ощущалась какая-то инаковость, удерживавшая их от сближения. И вот теперь, когда из лучшей ученицы она сначала стала одной из худших, а потом и вовсе утратила способность учиться, ей было просто не с кем поговорить по душам, поделиться своим трудностями и сомнениями. Дело не в Падере, говорила себе Исабель, проводя ручкой волнистую синюю линию на полях сборника стихов, которые ей нужно было выучить. И не в том, что она влюблена в него до безумия – «безумную влюбленность» Исабель представляла совсем не так. Он ей просто нравился, нравилось проводить с ним воскресенья в маленькой красной машине. Этот автомобиль, думала она сейчас, был просто чем-то вроде острова, который двигался вместе с ними и под их взаимное молчание сквозь сказочную красоту гор, полей и торфяников. Да и в самом Падере ей чудилось что-то такое, что было ей сродни: как и она, он предпочитал плыть по течению, отрешившись, отделив себя от обыденности. Даже его неуклюжесть нравилась ей не меньше всего остального… Тут Исабель улыбнулась и, продолжив нарисованную ею на книге линию, превратила ее в подобие овала, а потом принялась водить пером по одной и той же траектории, словно надеясь получить ответы на все свои вопросы. Нет, она определенно не была безумно влюблена, и сегодня, когда, засунув руки в карманы кофты, она шла по коридору в гостиную-приемную, зная, что больше не сможет по воскресеньям покидать монастырь в красном автомобиле, она сожалела больше об этих поездках, чем о человеке, благодаря которому ей удавалось глотнуть холодного воздуха свободы. Но потом, всего несколько минут спустя, когда Исабель шла из приемной в обратном направлении, вдыхая застоявшийся, спертый воздух своей тюрьмы и прислушиваясь к тихим шагам сестры Ассумпты за спиной (которые вскоре затихли в одной из боковых комнатушек, где та рассчитывала монастырский бюджет и ждала, не постучится ли кто-нибудь во входную дверь), все изменилось. Падер объяснился ей в любви, и в его потрясении, последовавшем за первоначальной вспышкой гнева, она разглядела подлинную глубину и силу его страсти.

Она и сама была потрясена. Когда она поднималась в учебный класс, ей даже пришлось взяться за перила, потому что у нее перед глазами все плыло, и в следующие несколько часов, которые Исабель провела в учебном классе, ее разум то и дело взмывал ввысь, словно воздушный змей, летевший в Донегол вместе с ветром ее мечты о несостоявшейся поездке. Каково бы это было – провести с Падером несколько дней и ночей в новом месте, в котором она никогда не бывала? Ни о чем другом Исабель думать не могла, и наступившей ночью ей впервые не удалось заснуть. Лежа в кровати, она ворочалась с боку на бок, глядя широко раскрытыми глазами в лицо плывущей за окном луны, не в силах побороть волнение юности, почувствовавшей, как ослабли сковывавшие ее цепи.

9

До четверга Исабель пребывала в полном смятении; ее чувства, мысли и эмоции беспорядочно кружились, сталкивались и кувыркались, словно листья, подхваченные переменчивыми ветрами ее душевных порывов. Она мечтала отправиться с Падером в Донегол, и сама романтичность этой идеи, к которой Исабель помимо своей воли возвращалась снова и снова, понемногу приобретала масштабы и свойства настоящей любви. В течение четырех дней она просто не могла думать ни о чем другом, и в Страстной четверг, когда к воротам монастыря подкатил микроавтобус, который должен был отвезти ее и еще трех девочек к парому, она поняла, что не может никуда уехать, не поговорив предварительно с Падером. Как только автобус остановился у выхода, Исабель поднялась в салон и, сев на сиденье рядом с Эйлин Нэй Домнэйл, шепотом попросила ее по приезде на остров сказать директору Гору, чтобы он не волновался и что его дочь приедет завтра, так как ее укачало в автобусе и она была вынуждена вернуться в монастырь.

В этот момент Исабель еще не знала, что она собирается предпринять. Никакого плана у нее не было. Когда автобус затормозил на стоянке в порту и она, закинув на плечо сумку, вышла наружу и вдохнула едко-соленый морской воздух, тоска по дому обрушилась на нее с такой силой, что Исабель едва не передумала. Но она справилась с собой и, отойдя от автобуса подальше, чтобы водитель не мог ее видеть, свернула за припаркованные поблизости машины и рыбный фургон и вскоре была уже в центре города.

Здесь ею овладело уже знакомое волнение, а сердце снова забилось быстрее, как в те разы, когда она, нарушая монастырские правила, ускользала от надзора сестер, чтобы нагуляться вволю. Сейчас, однако, Исабель приехала в Голуэй вовсе не для того, чтобы просто глотнуть свободы. Шагая по узким улочкам старого города, запруженным праздничными толпами горожан, она решительно закрывала за собой двери «тюрьмы», устремляясь навстречу «отношениям». Ей необходимо было поговорить с Падером. Легкий ветерок и погожий предпраздничный день заставили щеки Исабель разрумяниться, а ее глаза ярко блестели в косых лучах солнечного света, которые обрушивались на нее то из боковых улиц, то из проемов между домами. Казалось, самый воздух был пропитан ощущением близкого праздника, и по узким тротуарам, словно ручейки, двигались вереницы женщин, детей и немногочисленных мужчин, спешивших купить все необходимое к Пасхе.

Торговую улицу Исабель отыскала без особого труда. Дважды она прошла мимо лавки, в которой работал Падер, дважды миновала ее витрину; внутрь она не заглядывала, но каждый раз задерживала дыхание в надежде, что он бросит взгляд на улицу и заметит ее. Паро́м давно ушел, а у нее не было денег, чтобы переночевать в гостинице. Только теперь Исабель полностью осознала, чем она рисковала, принимая свое решение, и почувствовала застрявший в горле комок. Идя мимо лавки в третий раз, она невольно замедлила шаг, каждую секунду ожидая, что за спиной раздастся знакомый голос, что Падер вот-вот окликнет ее, и в его голосе будут звучать радость и удивление, но из лавки так никто и не вышел, и Исабель двинулась дальше. Перейдя на другую сторону улицы, она вернулась немного назад и толкнула маленькую зеленую дверь книжного магазина, у которого Падер высадил ее в первый раз.

Когда она вошла, элегантная пожилая женщина в полулунных очках и с уложенными в безупречную прическу седыми волосами подняла голову и улыбнулась.

– Прекрасный сегодня день, не так ли? – сказала она.

Исабель рассеянно кивнула в ответ и огляделась. Падера здесь не было. Почему она вдруг решила, что он может оказаться в книжном магазине, Исабель не знала. Она ждала помощи, знака, любого подтверждения того, что ее сегодняшний безумный поступок не был просто ее прихотью и что у любви есть своя воля, которая существует и действует по собственному плану, независимо ни от чего.

Поставив дорожную сумку на пол, Исабель повернулась к заставленным книгами стеллажам. Из главного торгового зала вели две сводчатые арки, за которыми уровень пола немного понижался. Там находились еще два зала, от пола до потолка заставленные книгами – новыми и старыми, в зеленых, синих и темно-красных переплетах, и в каждой хранились умолкшие до времени голоса и стихи, слова печали, любви и мудрости, готовые снова зазвучать, стоило только взять книгу в руки. Исабель провела в магазине за зеленой дверью около часа, и каждый раз, когда она снимала с полки и перелистывала какую-нибудь книгу, вслушиваясь в ее чуть слышный голос, в ее душе устанавливались мир и покой.

Между тем день понемногу склонялся к вечеру, солнечный свет за окнами начал тускнеть, торопливо сползая к западному горизонту, и седовласая леди в полулунных очках покинула свое место за прилавком, чтобы поставить книги обратно на полки. Она внимательно наблюдала за девушкой, которая бродила по магазину, а сама то взбиралась на скрипучую лесенку у стеллажей «Ирландской литературы», то сворачивая в отдел «Поэзии». Оказавшись рядом с девушкой, она сняла с полки новое издание любовной лирики Йейтса.

– Прекрасная подборка, на мой взгляд. А вы как думаете? – спросила она, протягивая книгу Исабель. Ее взгляд лучился таким пониманием, таким глубоким состраданием, что могло показаться – именно такие глаза должны быть у самой Любви.

Спустя десять минут Исабель снова была на противоположной стороне улицы напротив лавки О’Люингов. Терять ей было нечего, и она храбро толкнула дверь, заставив зазвонить маленький дверной колокольчик. В торговом зале Исабель окружил уже хорошо ей знакомый запах старой шерсти и твида, и она немного приободрилась. Где же Падер?..

В течение нескольких секунд лавка оставалась совершенно пустой, затем из задней двери, предшествуемая волной перегара, появилась Мойра Мор. Увидев незнакомку в зеленом габардиновом пальто, она сразу узнала в ней девушку, которая некоторое время назад дважды прошла мимо витрины, и, конечно, сразу догадалась, кто перед ней.

– Здравствуйте. Падер дома?

– Его нет.

– А он скоро вернется?

– Он не вернется. А зачем он вам?

– Я его знакомая. Мы…

– У вас неприятности? – Уперев полные руки в массивные бедра, Мойра Мор выпустила свой вопрос, словно стрелу, метя прямо в лицо девушки. Три коротких слова включали в себя все бесчисленные глупости и ошибки, на которые, по мнению Мойры, был способен ее непутевый сын.

Вопрос застал Исабель врасплох. Пристально посмотрев на невысокую, полную женщину, она покачала головой.

– Нет-нет, у меня все в порядке. Просто мне нужно его видеть.

– Его здесь нет. Сейчас он в пабе Кармоди, это дальше по улице, – проговорила Мойра и добавила свистящим шепотом: – …Напивается как свинья из-за какой-то… – Она выдержала небольшую паузу, облизала губы и закончила решительно: – …Из-за какой-то шлюхи!

10

Лишь много позже Исабель суждено было осознать, что дорога от лавки до паба Кармоди была самой короткой в ее жизни. Путь между «нравится» и «люблю» составил всего несколько минут ходьбы, которые понадобились ей, чтобы пройти дальше вдоль улицы – и изменить свою жизнь. Только много позже ей суждено было понять, что пока она, исполненная решимости, шагала по узкому тротуару под усыпанным звездами ночным небом весны, волшебство начало свою чудесную работу. Все ее колебания и сомнения остались позади. Настроение ночи незаметно вливалось в ее душу, и к тому времени, когда она вошла в паб Кармоди – в низкий, прокуренный, плохо освещенный зал, где гремела и лязгала музыка, ее глаза сияли как звезды от сознания того, что она наконец-то – впервые в жизни – влюблена!

Через зал Исабель двигалась так, словно он был полон разнообразными препятствиями, которые, как часто кажется влюбленным, мир воздвигает на их пути. Потом она увидела его – увидела, как он, склонив голову, сидит за стойкой – нет, не сидит, а медленно тонет в горько-сладком океане своих безответных чувств. Поначалу Исабель замешкалась, но лишь на секунду. Решимость, мужество и отвага захлестнули ее горячей волной и с безнадежной неизбежностью понесли вперед, в обход рифов сомнений, пока она не опустилась рядом с ним на стул и не взяла его за руку. Падер поднял голову – и рассмеялся и заплакал одновременно.

– Это ты?.. – выдавил он. – О господи, Исси!..

Когда они вышли на улицы Голуэя, Исабель прильнула к его плечу. От его близости и невыразимой нежности, которую она испытывала, ее глаза сами собой закрывались, и она двигалась, словно во сне, ощущая на шее его поцелуи. Иногда они сбивались с шага и слегка толкали друг друга, но потом снова шли дальше – две фигуры, озаренные звездным светом, крепко связанные и наэлектризованные силой взаимного желания.

Часть третья

1

После смерти мамы наш дом окутала глухая, серая, как пыльные портьеры, тишина. Зима в тот год длилась чуть не полгода, и за все это время папа сказал едва ли десяток слов. Он еще больше исхудал, став полупрозрачным, как самый тонкий пергамент, и только яркий блеск его глаз свидетельствовал о том, что он вообще что-то чувствует. Свою тлеющую ярость – то ярко вспыхивавшую, то снова угасавшую – он пытался избыть, расхаживая по всем комнатам, так что со временем я научился угадывать его гнев, горечь и разочарование, просто прислушиваясь к шарканью босых ног по голым полам. О маме и о том, как она умерла, он ни разу со мной не заговорил. И, насколько мне было известно, он ничего не рисовал. Я даже начал думать, что этот период нашей жизни завершился, ибо только дьявольское наваждение, и ничто иное, могло бы заставить его уезжать слишком часто и слишком надолго, пока в конце концов его любовь не соскользнула в пучину безумия и не умерла.

Теперь наши дни и ночи текли несколько иначе. Я вернулся в школу. Сидя в высоких и теплых классах, за окнами которых целыми днями бушевал ветер и лил дождь, я оказывался в совершенно ином мире, где можно было забыть обо всем, кроме истории и географии, походов Цезаря и парадоксальной поэзии Йейтса. Мой старенький велосипед в один прекрасный день просто-напросто развалился подо мной на Триз-роуд, которая поднималась по довольно крутому холму. Кое-как приладив на место крылья, выправив погнутое колесо и отрегулировав на глазок тормозные колодки, я сумел продать его за десять фунтов. Эти деньги – как и любые другие, которые только попадали мне в руки, – я припрятал на случай очередного бедствия, которое, как мне казалось, могло обрушиться на нас в любую секунду. В школу я уходил, когда темно-синее небо начинало светлеть, и возвращался в быстро сгущающихся сумерках, проходя мимо мирных, счастливых домов южной окраины. Мне нравился зимний холод, нравилось, как медленно, порой в течение всего дня, сохнут мои влажные, замявшиеся гармошкой под коленями брюки, нравилось, когда налетевший шквал срывал у меня с головы капюшон шерстяной куртки и промокшие волосы начинали липнуть к голове. Непогода стала моим другом: шагая под дождем и ветром, я забывал обо всем, что было мне неприятно или причиняло боль. И только по утрам, отправляясь в школу, я немного боялся, что когда я вернусь, то уже не застану папу дома, однако каждый раз, когда я приходил с уроков, где-то в пустых комнатах всегда слышались его шаги.

Шли месяцы. Трепещущая весна пришла словно нехотя, словно против своей и нашей воли. Теперь я учился гораздо лучше, а поскольку и учителя, и одноклассники, зная о произошедшем в моей семье несчастье, стали относиться ко мне с неким подобием сочувствия (выражавшемся как в отсутствии придирок, так и в перешептываниях за спиной), в школе я чувствовал себя спокойнее и увереннее.

Волнующие обещания весны, солнечные дни апреля и мерцающий свет бархатных майских вечеров сменились капризным и переменчивым летом. Снова перед нашим домом раскинулся душистый, испещренный полевыми цветами луг. Теперь я каждое утро подолгу лежал в постели, прислушиваясь к чуть слышным шлепкам босых ног, означавшим, что папа по-прежнему здесь, и все же иногда я чувствовал, как дом наполняется его растущим нетерпением. Бывало, что в течение часа он не менее пяти раз спускался и поднимался по лестнице, нигде не находя покоя, заходил и снова выходил из своей студии, словно снедаемый безумным желанием как можно скорее отправиться в путь. Его высокий куполообразный лоб сверкал, а отросшие редеющие волосы тонкой белой вуалью падали на плечи, делая его похожим на ветхозаветного пророка, ожидающего знамения. Впрочем, если папа и ждал какого-то знака, тем летом он так его и не дождался. Мне же со временем стало казаться, будто он что-то настойчиво ищет или обходит пустые комнаты в надежде застать там кого-то, чьи шаги послышались ему из другого конца дома. Июнь и июль пролетели, как кинофильм на запотевшем экране коротких летних дождей и рваных туч, а мой отец все еще боролся со своим желанием отправиться в путь. Я знал это точно. К августу мне стало ясно, что рядом со мной живет человек, который сошелся с самим собой в смертельной схватке. Голос, который когда-то приказал ему бросить семью и работу и отправиться куда глаза глядят, чтобы писать картины, теперь молчал, и папа не знал, должен ли он сдаться, забросить кисти и признать наконец, что он – никудышный художник или что он не сумел правильно распорядиться дарованным ему Богом талантом?

В начале лета папа бродил по дому в поисках ответа на этот вопрос. Кухня уже давно стала нашей главной жилой комнатой и приобрела вид – да и запах – помойки. Все тарелки, чашки и миски были давно использованы; сначала они загромождали мойку, потом стали грудами скапливаться на тумбе и на столе, словно гигантский памятник некогда приготовленным – или сожженным – обедам и ужинам. Кастрюли и сковороды были одинаково закопчены снаружи, тогда как внутри их наросла корка из жира и подгоревших остатков пищи, которую не брала холодная, без мыла вода и которая становилась все толще по мере того, как посуда вновь использовалась для приготовления супа или соуса, накапливаясь на стенках, словно грехи на донышке души. Чтобы пообедать, приходилось опускать руку в холодную вонючую воду раковины, выуживать оттуда ложку, вилку или тарелку и смывать с них то, что можно было смыть. Капли томатного соуса и других, менее определенных полужидких субстанций засыхали на полу и на столах, словно краска, так что казалось, что сама идея чистоты умерла вместе с мамой, хотя об этом и не говорилось вслух. Мы просто доставали из кучи грязной посуды то, что нам было нужно, а потом клали обратно. Крошки липли к ступням папиных босых ног, а половая щетка в чулане заросла паутиной.

Но в один прекрасный день – уже на излете лета, когда над городом установилась безветренная и влажная туманная погода, а вонь из кухни поднялась вверх, достигнув комнат второго этажа, – мама разбудила нас обоих в восемь утра, энергично постучав в дверь. Она так громко и настойчиво барабанила по тонким филенкам, что мы мигом взлетели на верхнюю площадку лестницы, словно мама звала нас по именам. Не обнаружив никого, мы переглянулись. Следы сна на папином лице делали его похожим на старика: слипающиеся глаза были едва видны в окружении сетки морщин, волосы замялись и перепутались. Он смотрел на меня, я – на него. Папа не спрашивал, кто стучал в его дверь, я тоже. Мы оба знали, что это была она, мама, и стояли точно загипнотизированные, уставившись друг на друга в молчаливом изумлении и ловя ртами воздух, пока снизу, из кухни, не донеслось до нас негромкое позвякивание тарелок в раковине.

Очень медленно, шагая по-прежнему широко, но как-то не очень уверенно и к тому же зачем-то загибая пальцы ног вверх, папа обошел меня и остановился у са́мой верхней ступеньки. Прислушался. Снизу снова донесся тот же звук – звон посуды в раковине.

К тому времени, когда мы добрались наконец до кухни, мама уже исчезла, но в воздухе еще ощущался легчайший след ее присутствия. Мы немного постояли у широкого, давно лишившегося занавесок окна, в которое широким потоком лился свет раннего августовского утра, потом папа посмотрел на меня и улыбнулся так, как не улыбался ни разу с тех пор, как не стало мамы.

– Будь добр, – сказал он, – сходи-ка в магазин и купи жидкость для мытья посуды. – И, достав из таинственных глубин своего брючного кармана потрепанную фунтовую бумажку, папа сунул мне ее в ладонь.

В магазин я бежал бегом, мчался во весь дух сквозь становящееся все теплее утро нового дня и в конце концов сумел оставить далеко позади сонливость, усталость и даже страх, ибо в глубине души я все-таки боялся, что папа может умереть или отправиться в одно из своих таинственных путешествий, прежде чем я успею вернуться.

Но он был дома. Он стоял на том же месте, где я его оставил, когда уходил, и солнечные лучи блестели на седых волосах у него на груди, торчавших из круглого выреза жилета, а на губах все еще блуждала легкая тень улыбки. Папины глаза сверкали, спина была выпрямлена, а волосы он расчесал так, что своему сыну он на мгновение показался королем, только что вернувшимся из многолетнего изгнания. Я показал ему бутылку средства для мытья, и мы взялись за работу.

Если бы кто-то, шедший вдоль задних стен стоящих на нашей улице домов, случайно заглянул поверх невысокого забора в наше кухонное окно, он мог бы подумать, будто видит самую обычную картину домашней жизни: папа и сын моют и ставят на полки оставшуюся после обеда посуду, пока мать отдыхает. Несомненно, точно такое же или похожее зрелище можно было наблюдать и в других домах дальше по улице. Но в нашей кухне происходило нечто большее. Передавая друг другу посуду, разбирая пирамиды кастрюль, сковородок, блюдец и чашек и расставляя их на столах и подоконниках для неспешного, тщательного отмачивания в теплой, как воспоминания, мыльной воде, мы смывали вовсе не жир, копоть и грязь, а нашу печаль. Именно ее я выметал из кухни, пока папа вытирал чистую посуду. Потом мы вместе терли нагретое солнцем окно над раковиной, возле которого мама стояла, наверное, чаще всего: пока ее руки мыли, чистили, резали, глаза пытались разглядеть в пыльном пятачке нашего запущенного садика или за забором соседнего дома сбывшуюся мечту о счастливой семейной жизни. Слезы скатывались по папиному лицу и падали в раковину, исчезая в мыльной воде. Мама умерла во сне, приняв целый флакон снотворных таблеток, но сейчас, пока мы стояли в ее кухне, нам казалось, что уснула не она – уснуло горе, которое сейчас просыпалось. И чем яростнее папа мыл и драил, тем сильнее текли его слезы – и мои тоже; говорить мы не могли и только быстрее работали мочалками, стараясь хотя бы так выразить свою любовь.

Из кухни мы перебрались в коридор и прихожую. Папа нашел половую щетку и, поднимая облака пыли, погнал мусор к входной двери. Когда я ее открыл, весь дом словно вздохнул, с заросшей лужайки вспорхнули какие-то птицы, а внутрь ворвался сноп солнечных лучей. Папа тем временем распахнул дверь в свою мастерскую, и впервые за много месяцев я вошел туда следом за ним. Бросив на пороге щетку, он решительно шагнул к задней стене и принялся собирать картины. Их оказалось больше, чем я думал. Несколько дюжин. Наклоняясь к ним, папа внимательно их рассматривал; одни он аккуратно ставил обратно к стене, а другие сваливал в кучу в центре комнаты.

– Будь другом, Никлас, вынеси все это отсюда. Вот, молодец, хорошо… Брось их в коридоре.

Я насчитал двадцать четыре квадратных или прямоугольных полотна, заполненных кричащими красками, которые, казалось, ожесточенно и яростно спорили друг с другом. Остальные картины, те, которые папа оставил в студии, были… другими. Мне даже показалось, что на двух или трех я увидел маму – быстрый промельк знакомой фигуры у самого края полотна, густо покрытого красками разных оттенков синего, зеленого и пурпурного. В этих картинах было что-то теплое, ласковое, совсем непохожее на то, что папа писал раньше. На них я различал или почти различал горы, небо, море и ту же самую женскую фигуру: размытый силуэт, намек, тень, точку, к которой все остальное как будто стремилось и в то же время старалось убежать. Я долго смотрел на них, но потом папа осторожно вывел меня в коридор.

– Они еще не закончены, – сказал он мягко.

– Мне они нравятся, – быстро сказал я.

– Помоги-ка мне еще немного, – сказал папа, оборачиваясь ко мне через плечо и вручая мне кисть. И, усмехнувшись с легким недоумением, словно не в силах поверить, какие коленца выписывает его жизнь, добавил: – Все они – дрянь.

Мы разложили все двадцать четыре холста на полу в коридоре и принялись покрывать их серым или розовато-лиловым грунтом. Кисти у нас были широкие, и я отчетливо ощущал, как под моими длинными, медленными мазками исчезают наполняющие их отчаяние и надежда. В основном это были картины, привезенные папой из самого первого путешествия, в которое он отправился вскоре после того, как впервые услышал приказ, казавшийся теперь намеренно жестоким и мрачным, словно Бог решил сыграть с нашей семьей злую шутку; глупое тщеславие таланта. Когда мы закончили, папа выглядел так, словно у него с плеч свалилась как минимум часть того невидимого груза, который столько времени пригибал его к земле. Осторожно поднимая с пола свежезагрунтованные холсты и держа их прямыми ладонями за боковины, он по одному уносил их в мастерскую и ставил вдоль стен на те же места, где они были раньше, а мама следила за ним с верхней ступеньки чисто вымытой лестницы. Сквозь распахнутую дверь ей были видны выстроившиеся в ряд квадраты и прямоугольники чистых холстов, которые словно ждали, чтобы на них написали что-нибудь новое, и, глядя на них, мама улыбалась – так, во всяком случае, я подумал, когда по комнатам нижнего этажа пронеслась волна тепла, согревшая наши лица неизбывной памятью о ее поцелуях и прикосновениях, шевельнувшая тончайшие волоски на наших шеях и заставившая нас, отца и сына, беспомощно переглянуться и осознать наконец, что мы стоим посреди убранного дома, в который она решила вернуться.

2

В шесть часов мы отправились пить чай в кафе. Идея исходила от папы и показалась мне замечательной. До сих пор помню, как я изо всех сил работал ногами, стараясь не отстать от него, помню теплый летний вечер, полный желтого мерцающего света и птичьих песен. Днем мог идти ливень или моросить дождь, но ближе к вечеру лето возвращалось в наш зеленый пригород, и люди выходили из домов с собаками на поводках, на твердых утоптанных лужайках затевалась игра в футбол, на автобусных остановках появлялись стайки девчонок, а мальчишки с сумками для гольфа или теннисными ракетками налегали на педали велосипедов, поднимаясь по склонам холмов, где стояли их дома, или болтались у травяных газонов, болтали обо всем и ни о чем или наподдавали ногами маргаритки в томительном ожидании, пока невероятный, кажущийся вечным свет августовского вечера опустится к самой земле и поблекнет, растает до завтра.

Прямо от нашего дома, на виду у всех соседей, папа сразу свернул к верхней дороге, за которой лежали зеленеющие поля.

– Когда-то там была маленькая деревенька, – объяснил он мне. – А теперь этот чертов город добрался даже туда! И тем не менее… – Он говорил, не поворачивая головы, и по-прежнему шагал очень быстро, словно стараясь оставить свою неуклюжую шутку как можно дальше в прошлом. – Там и выпьем чаю, хорошо?

– Хорошо, – сказал я.

Это было крошечное кафе, светлое и пустое, с четырьмя крытыми пластиком столами, на которых стояли сахарницы и кувшинчики для молока. Стулья были из зеленой пластмассы. За прилавком в глубине кафе совсем молоденькая девушка с россыпью прыщей на лице продавала чай и пироги.

– Пирог с картофелем, пастуший пирог, пирог с рыбой или пирог с цыпленком?.. – перечислила она.

Пироги нужно было ждать пять минут. Чай папа принес сам и поставил на стол. Ноги у него были слишком длинными: когда он сел на зеленый стул, его колени торчали над краем стола, поэтому папа развернулся спиной к центру зала, а чашку с блюдцем держал в руках на уровне груди. Не торопясь, он делал глоток за глотком и все время улыбался. Он улыбался просто без конца, и я тоже начал улыбаться в ответ. Это казалось мне правильным и уместным – мы оба чувствовали себя так, словно с нашего небосвода только что исчезла тяжелая, давящая туча, и мы оказались на пороге новой жизни, хотя какой она будет, эта новая жизнь, я пока себе не представлял.

– Ты хороший сын, Никлас, – сказал мне отец.

Я наклонился к своей чашке с чаем и улыбнулся. Прежде чем я придумал ответ, принесли пироги – небольшие, овальной формы, с золотисто-коричневой корочкой. Один из них я тут же разломил вилкой и некоторое время любовался завитками пара, поднимавшимися над горячей мясной начинкой, и вдыхал ее аромат. Папа надкусил пирог, не разламывая. Наверное, еще никогда за всю нашу жизнь мы не были в такой степени отцом и сыном, как сейчас. Я, во всяком случае, не помню, чтобы я когда-нибудь чувствовал себя счастливее, чем в те краткие мгновения, когда мы просто сидели друг напротив друга в скромном деревенском кафе, вдыхая запах вареного фарша и прислушиваясь к шуму машин, изредка нарушавшему тишину летнего вечера.

Наконец я откусил от своего пирога и, естественно, обжегся. Пока я быстро вращал языком во рту горячий кусок, папа сообщил мне, что снова собирается уехать.

– Не хотелось бы оставлять тебя одного, но, думаю, неделю ты продержишься, не так ли? – сказал он. – Меня не будет всего неделю. Десять дней максимум. Думаю, за это время я успею написать с полдюжины эскизов, которые можно будет закончить здесь.

Я продолжал катать во рту горячий кусок мяса, обжигая попеременно то десны, то нёбо, то язык, и ничего не отвечал. Он уезжает? Бросает меня?.. От этих мыслей у меня неожиданно разболелась голова.

– В ближайшие шесть дней дождя не будет, – пояснил папа. – А ты уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. Я уеду всего на неделю, – повторил он.

Я выплюнул мясо на тарелку.

– Почему ты не хочешь взять меня с собой? – Я смотрел на него и сам не верил, что сумел сказать такое.

– Я не могу позволить себе останавливаться в гостиницах, Никлас. Сам я ночую в амбарах, а то и под открытым небом, но ты… Я не хочу, чтобы ты страдал от холода и сырости и, может быть, простудился… – Он замолчал и, вскинув голову, посмотрел на меня через стол. – Может, мне найти кого-то, кто позаботится о тебе, пока меня не будет? Хочешь, я попрошу…

– Нет.

– В следующий раз, – сказал папа. – Когда ты станешь немного постарше, я обязательно возьму тебя с собой.

Прыщавая девица подошла к нашему столу и протянула счет. Я скоро закрываю, сказала она и, поглядев на нас и наши недоеденные пироги, вернулась за прилавок.

– Почему? – сказал я.

– Что – почему? – спросил он.

– Почему ты должен уехать? Почему ты не можешь остаться дома? Почему?!..

Летний вечер как будто остановился, задержал дыхание, замер. Тишина распухала, становилась огромной и плотной, как толстая шерстяная материя. Папа молча обламывал корку своего пирога. Он смотрел только на вилку в своей руке, обратив ко мне блестящий, покрытый веснушками куполообразный лоб, морщины на котором вдруг показались мне более глубокими, чем раньше. Его голова была сплошь покрыта ими, словно следами мучительных раздумий над тем же самым вопросом – почему? Наконец папа отложил вилку. Его рука поднялась и, нащупав эти морщины и складки, заскользила по ним туда и сюда.

– Никлас… – проговорил он.

Крошечная комната готова была взорваться. Духота, теснота, обожженный рот, запах пирогов, девчонка за прилавком – все это стало составляющими чудовищной головной боли. В один миг я понял, что́ будет дальше. В одном ослепительном озарении я провидел те страшные слова, которые однажды уже погубили нашу семью. Прежде чем папа успел что-то объяснить, я уже знал, что́ он скажет. Другого ответа просто не могло быть. Я не хотел, чтобы он отвечал, но папа все равно произнес эти слова. Теплым летним вечером в нервной тишине крошечного ресторанного зальчика они прозвучали точно так же, как и когда я услышал их впервые, сидя на нижней ступеньке лестницы. Тогда они были обращены к моей матери. Сейчас папа сказал их мне:

– Я должен рисовать. Именно в этом мое предназначение – я абсолютно в этом уверен. Нет, я не рассчитываю, что ты меня поймешь, но… Так велит мне Бог. – Тут он замолчал, но я не сомневался, что девчонка за прилавком его услышала. Она негромко ахнула, а может быть, подавила смешок, но, когда папа обернулся, чтобы посмотреть на нее, она увлеченно терла тряпкой и без того чистый прилавок. У нее в кафе – псих, несомненно, думала она. Высокий, тощий, лысеющий псих с редкими и тонкими как паутина седыми волосами. Как только удастся его выставить, нужно будет позвонить приятелю и все ему рассказать. «Ты не поверишь, но именно это он и сказал – мол, так велел ему Бог. Сам Бог, представляешь?!» – скажет она и захихикает в трубку, глядя на опустевший столик и закрытую дверь, через которую безумие вышло на улицу, не причинив вреда.

Я хотел бы его ненавидеть. Я шел в футе позади него, мерившего тротуар длинными жирафьими шагами, и смотрел на людей, которые пялились на нас. Знали ли они, что он снова уезжает? Чувствовали ли они в окружавшем нас воздухе жар сжигавшего его огня? Я не мог поверить, что все это происходит со мной, происходит снова!.. Какой другой отец мог так запросто уехать, бросив своего сына? И как после всего, что с нами случилось, папа может считать, будто Богу по-прежнему есть дело до того, пишет он картины или нет? Снова и снова я задавал себе эти вопросы и… шел дальше. Домой мы возвращались окружным маршрутом, отклонившись от обычного пути сильнее, чем было необходимо, чтобы только пройти не по дороге, а по вершинам холмов, откуда открывался вид на залив. В предзакатных солнечных лучах море блестело серебром и казалось совсем мелким, крыши домов тоже сверкали, и казалось, будто мы идем вдоль высокого края погруженного в лето города. Папа по-прежнему шагал впереди меня, но теперь в его походке вновь появилась непринужденная летящая легкость, о которой я успел позабыть. Похоже, в мыслях своих он был уже далеко. Вера в свои силы снова вливалась в него полноводным потоком, а над нашими головами шелестели листвой и распевали свои песни невидимые птицы, и я просто не мог его ненавидеть, как бы мне этого ни хотелось.

Когда мы обогнули последний поворот и уже подходили к дому, я увидел, что мама нас ждет. Никто, кроме нас, не мог бы ее увидеть, но она была здесь, в вымытом и прибранном доме; мама сидела на выметенной лестнице, и ее улыбка угадывалась в блеске вымытых чашек, ее дыхание – в скрипе половиц наверху. Она ждала нашего возвращения, ждала, чтобы узнать, сказал ли мне папа…

Вечером, пока я убирался в своей комнате, мама стояла в дверях. Ей не было нужды что-то мне объяснять. Я и так знал, что́ она хочет сказать, знал, зачем она вернулась, преодолев бескрайние голубовато-золотистые райские долины и протиснувшись в наш мир сквозь холодные стеклянные окна бесчисленных звезд. Все это она сделала только для того, чтобы встать сейчас на пороге моей спальни и сказать, что папа был прав и Бог действительно хочет от него именно этого.

3

Утром папа рассказал мне о своем предполагаемом маршруте. Он собирался в Клэр, к морю. До Энниса он планировал доехать на поезде, а потом двигаться к побережью пешком. В доме достаточно еды, сказал он, а если я захочу купить молока или еще что-нибудь, я должен взять свернутую трубочкой десятифунтовую бумажку, которая лежит вместе с мелочью в банке из-под джема на кухонном подоконнике. Сам он собрался еще до того, как я проснулся. Несколько холстов, перевязанных веревкой, стояли в прихожей, распространяя запах скипидара, растворителя и приключений. Парадная дверь была распахнута настежь, и задумчивое утро, еще не знавшее, то ли пролиться дождем, то ли приласкать солнечным теплом, трепетало и колебалось за порогом, как моя вера. Папа – все еще в одной рубашке, без пальто – буквально лучился энергией; худой и невероятно подвижный, он сновал вверх и вниз по лестнице, то и дело ныряя в мастерскую и вновь появляясь в коридоре, собирая последние мелочи. Наконец он посмотрел на меня, а я посмотрел на него и снова увидел прорезавшие его лоб глубокие морщины.

– Значит, ты вернешься через неделю, – сказал я, стоя в коридоре вместе с мамой.

– Точно, – ответил он и, взяв меня за плечо, коротко и нежно пожал; на мгновение его морщины разгладились, а в глазах промелькнула улыбка.

Перед самым уходом, уже нагруженный холстами, кистями и красками, папа ненадолго задержался на пороге и протянул мне руку. В ответ я протянул свою. Наши ладони соприкоснулись, и я почувствовал такой мощный заряд любви, что на глазах у меня выступили слезы.

– Через неделю, – сказал он.

– Через неделю, – кивнул я, чувствуя, как стынет рука, которую он только что отпустил. А папа уже шагал к калитке, вот он махнул мне на прощание широкой, как флаг, ладонью – и исчез.

Мне потребовалось всего две минуты, чтобы принять решение. И еще десять, чтобы достать из банки от джема деньги, добавить к ним то, что я сумел накопить, накинуть куртку, перекинуть через плечо небольшую сумку, в которую я запихнул свитер, запасные носки и белье, и запереть входную дверь. Я торопился на станцию. Папа шел пешком, и хотя он мог остановить попутку, водитель которой оказался бы в достаточной степени любопытен или просто удивлен видом тяжело нагруженного чудака, я был почти уверен, что у него ничего не выйдет. Тем не менее рисковать я не хотел; мне нужно было непременно оказаться в том же поезде, на котором собирался ехать и он, поэтому, наплевав на деньги, я купил билет на автобус. Сидя на переднем сиденье империала, я смотрел на копошащихся внизу пешеходов, выискивая на ведущих в город улицах длинного, нескладного, похожего на старьевщика мужчину с огромным тюком за плечами. Но папу я так и не увидел.

Вскоре автобус остановился на конечной у набережной, я сошел и оказался в бурлящем котле звуков и красок, в который Дублин превращается каждое лето. С небес светило яркое солнце, которое время от времени закрывали легкие летучие облака, и тогда по реке плыли зеленые тени. Сердце мое билось так часто, что, казалось, готово было выскочить из груди. Что, если папа каким-то образом сумел опередить меня и уже сидит в поезде, глядя на убегающую назад платформу? Не в силах вынести этой пытки неизвестностью, я сошел с запруженного людьми тротуара на проезжую часть и побежал.

Поезд отходил в десять минут десятого. Я занял место в последнем вагоне на дальней от платформы стороне и смотрел, как опаздывающие пассажиры неуклюже спешат мимо окон, размахивая на ходу пластиковыми пакетами, сумками и небольшими чемоданчиками. Часы показывали время отправления, но папы все не было. Потом я услышал объявление по станции – поезд действительно следовал в Эннис через Нену с пересадкой в Лимерике. И тут же загремели закрывающиеся двери, ударил колокол, прозвучал свисток, и кондуктор в тамбуре сказал что-то смешное оставшемуся на платформе дежурному. Состав трижды дернулся, лязгнул сцепкой, зашипел тормозами и наконец тронулся с места, понемногу набирая ход. За окном промелькнул конец платформы; мы выехали со станции и под ритмичный перестук колес помчались по плоской равнине.

Я никогда не видел этой части страны. Поезд шел мимо стоявших у самого полотна ветхих, старых домишек с крошечными садиками, в которых сушилось на веревках белье. Казалось, здесь все было пропитано железной дорогой – гарью, пылью и шумом поездов, с регулярностью часового механизма проносившихся по рельсам и в дневные часы, и ночью. Дети здесь не обращали внимания на грохочущие вагоны и не махали им вслед. Чуть дальше от полотна виднелись недавно возведенные пригородные кварталы, которые не были ни городом, ни деревней: просто бесконечные ряды одиночных, сдвоенных и сблокированных белых домов. Прошло около получаса, прежде чем они остались позади, но наконец преобладавший серый цвет пейзажа сменился зеленым, а сразу за железнодорожной насыпью, густо заросшей терновником, раскинулись прорезанные каналами поля Килдэра и Лииша [10]. Вдоль вагонов прошел кондуктор: привычно покачиваясь вместе с вагоном, он останавливался, чтобы пробить специальными щипчиками дырки в билетах, а заодно велел испанским студентам убрать ноги с сидений. «Вагон для некурящих. Для некурящих!» – снова и снова повторял он, пробираясь сквозь повисшие в воздухе облака дыма, и стучал мякотью ладони в закопченные форточки, впуская в вагон еще немного шума и ветра, в который вплетались запахи жимолости и сухой травы. Все это было для меня внове – как и сидевшая со мной рядом миниатюрная женщина в громоздком пальто, которая, вцепившись в лежавшую у нее на коленях сумочку, клевала носом в такт грохоту колес. Время от времени ей, вероятно, снилось, будто какие-то воры тянут сумочку у нее из рук; тогда она вскидывала голову и негромко вскрикивала, но, опустив взгляд и убедившись, что ее имущество в полной безопасности, начинала задремывать снова, словно желая быть ограбленной во сне. Мне она не сказала ни слова.

Сам я был слишком взбудоражен, чтобы спать. Я боялся, что папы нет в поезде, и в то же время боялся, что он здесь. Что мне делать в том или в другом случае, я не представлял, и в конце концов мне пришло в голову, что все как-нибудь разрешится само собой. В крайнем случае, думал я, сработает магия самой поездки – ее новизна, простодушная наивность, с которой я отправился в путь, мое желание начать жизнь заново и все такое прочее. И, откинувшись на спинку сиденья, я снова стал смотреть в окно. Поезд пересекал уже центральные районы страны – безграничные зеленые равнины чередовались с отлогими холмами, а на горизонте вставали горы, вершины которых были окрашены в голубое под цвет небес. Коровы на лугах были неподвижны, словно неотъемлемая и неизменная часть пейзажа. Ощущение пространства, его необъятность и прозрачность притягивали меня к себе – мне хотелось пробежаться по летней траве, присесть или даже прилечь, ощущая ее едва уловимый свежий аромат.

Чем дальше на запад мчался поезд, тем более уединенным, первозданным казался ландшафт за окном и тем выше – небо. Колесный ритм усыплял, гипнотизировал; какое-то время спустя мелькающие за окнами картины безмятежности и покоя превратились в одну бесконечную, плавно разворачивающуюся перед моим взором гигантскую панораму, и я подумал, что в десяти вагонах от меня, в голове поезда, на нее неотрывно глядит и мой отец.

Два часа пролетели будто во сне. В Лимерике нужно было пересаживаться. «Пересадка, пересадка!» – гудел кондуктор, шагая сквозь табачный дым и привычным толчком ладони открывая пару окон, которые закрыли два замерзших священника.

С поезда я сошел последним – перед этим я долго мешкал в тамбуре, выглядывая из дверей, чтобы бросить взгляд вдоль состава. Наконец я выскользнул на платформу и бросился к одной из подпиравших крышу колонн. Колонна испуганно вскрикнула, но это оказалась всего лишь моя соседка по вагону, которая, крепко прижимая сумочку к груди, показалась с ее противоположной стороны. Я пробормотал извинения и поскорее спрятался.

Пересадки на Эннис ждали всего человек сорок – в основном это были сельские жители, которые сгрудились у края платформы. Я высматривал папу, но его не было – или я его не видел. Наконец с дальней стороны станции показался старенький локомотив, который медленно приближался, таща за собой три деревянных вагона. Он пыхтел и тяжело вздыхал, наполняя воздух запахом мазута. Из окна локомотива выглядывал чумазый машинист; сверкая белозубой улыбкой, он на наших глазах сотворил маленькое чудо, остановив состав у платформы. «Да ему сто лет в обед!» – неодобрительно заметила себе под нос маленькая пассажирка в пальто и, подняв сумочку повыше, устремилась к вагонам, спеша занять свое место. Я тоже выбрался из своего укрытия за колонной и уже занес ногу на ступеньку вагона, когда вдруг увидел папу – высокую, худую фигуру с объемистым рюкзаком и развевающимися седыми волосами, которая появилась из комнаты ожидания и нырнула в поезд. У меня отлегло от сердца. Он здесь. Мой отец здесь. Папа так боялся пропустить пересадку, что не посмотрел ни налево, ни направо и не заметил меня, хотя я стоял на самом виду. Поднявшись в тамбур, он прошел в первый вагон и сел, а еще через минуту поезд тронулся, и мы поехали дальше под новую песнь колес.

4

Папа был в поезде.

Я стоял в проходе между вагонами и чувствовал, как в желудке ворочается маслянистый комок. Под ногами покачивалась железная плита пола, и я поднимался и опускался вместе с ней. Думать я не мог, точнее, не мог думать ни о чем определенном – множество обрывочных панических мыслей кружилось у меня в голове, и я никак не мог остановиться на чем-то одном. Что мне делать дальше? Что сделает папа? Что он скажет? Должен ли я подойти к нему, как только мы прибудем на станцию назначения? Вдруг он велит мне немедленно возвращаться домой? О чем он думает сейчас, сидя меньше чем в сорока шагах от меня в поезде, который мчится через весь остров, с каждой минутой все больше удаляясь от дома, где, как ему казалось, он оставил своего сына наедине с призраком матери?..

Я прислонился к стенке вагона и сползал по ней, пока не сел на пол. Может ли быть, что он вообще не думает о прошлом, спросил я себя. Что, если он уже отбросил все мысли о той, другой жизни, и теперь просто предвкушает тот короткий семидневный период, в течение которого он собирался запечатлеть на холсте природу западного побережья? Я этого не знал, но продолжал сидеть на полу, чувствуя, как на меня волнами накатывают то сомнения, то тошнота. Наконец два часа спустя локомотив громко засвистел, я поднял голову и увидел, что мы прибыли в Эннис.

Станция оказалась совсем маленькой. Поезда прибывали сюда только раз в неделю. Совсем рядом с платформой располагались загоны и стойла скотного рынка. Пассажиры, утомленные долгим перегоном, покидали поезд с заметным облегчением, тут же садясь в машины и автобусы или вливаясь в толчею и сутолоку провинциального городка. Вернувшись в последний вагон, я осторожно выглянул из тамбура и увидел, как сошел с поезда мой отец. Когда он пересекал узкую платформу, гулявший по платформе летний ветер подул сильнее, и ему пришлось немного притормозить, чтобы придержать холсты, прежде чем направиться к неприметной боковой дороге, ведущей прочь из города. Я выждал минуты три и последовал за ним. Папа, похоже, знал, куда идет, и шагал по проселку с теми уверенностью и целеустремленностью, которые пробуждались в нем в решающие моменты жизни.

Дорога, по которой мы двигались, шла сначала мимо стоящих в ряд домов, а потом потянулась вдоль какой-то высокой ограды. Укрыться здесь было негде, поэтому мне пришлось отстать примерно на полмили. На этом расстоянии папа выглядел как светлое пятнышко седых волос, как легкое движение распахнутого пальто. День был ветреный, солнце то светило вовсю, то скрывалось за летящими по небу облаками, да и самый воздух был каким-то другим. До побережья оставалось еще несколько миль, но я уже чувствовал близость моря, лежавшего впереди, – океана, который я еще никогда не видел. Время от времени папа вытягивал в сторону руку с поднятым большим пальцем, но ни одна машина не остановилась, чтобы его подвезти, да и он ни разу не повернул головы, чтобы взглянуть на нагонявшую его попутку, ни разу не сбился с ноги, продолжая идти своей размеренной, быстрой походкой. Эннис давно остался позади, а папа все шел и шел по обочине извилистой дороги, которая вела на север, опережая меня на один-два ее изгиба. Скоро я убедился, что папу все равно никто не подвезет, и отпустил его от себя почти на целую милю, полагая, что успею его нагнать, когда впереди покажется какой-нибудь поселок.

Мы шли к побережью весь остаток дня. За все это время папа остановился только раз. У невысокой ограды какого-то сада, в котором все кусты и деревья росли, наклонившись под какими-то немыслимыми углами от побережья – от дующих с океана свирепых зимних ветров, он снял ботинки и потер ладонями ступни. Из башмаков папа вытряхнул размокшие кусочки картонных стелек и, тут же вырезав новые из своих запасов картона, надел башмаки и двинулся дальше. Пока он переобувался, я успел сократить разделяющее нас расстояние, но потом остановился на том же месте, где и он, и съел три галеты из пачки, которую купил в лавке по пути. Дальше дорога сворачивала на запад и шла под уклон, и удаляющаяся худая отцовская фигура была мне хорошо видна. Я смотрел только на него; должно быть, только поэтому я не сразу понял, что на самом горизонте, за узкой полосой травы, на которой стояли какие-то белые фургоны, начиналось море.

Мы добрались до него еще через два часа. За это время небо успело покрыться по-вечернему темными облаками, ветер усилился, и белье, сушившееся на натянутых между фургонами веревках, хлопало и трещало, как праздничный салют. По морю ходили волны, и катившийся по моему лицу пот был соленым на вкус. Теперь мой взгляд то и дело отрывался от папиного силуэта, устремляясь к морю, к видневшимся вдалеке островам. Мне нравится думать, что я уже тогда ощутил их странное притяжение, не имевшее никакого отношения к отцу, испытал некое особое чувство, вызванное, быть может, многочасовой ходьбой, свежим морским воздухом и незнакомыми звуками, которое, однажды поразив меня новизной, свежестью и первозданной красотой западного побережья, не оставляло меня до конца жизни. Мне нравится думать, что я полюбил этот край с первого взгляда и что, едва увидев его с высоты холма, я сразу понял, что здесь должно закончиться наше путешествие. Как бы там ни было, но когда в начинавших сгущаться сумерках папа перешагнул через невысокую ограду из двух ниток колючей проволоки и свернул к узкой береговой полосе, я последовал за ним в лабиринт извилистых тропинок, петлявших между поросшими пучками жесткой травы прибрежными дюнами.

Когда я добрался до кромки прибоя, папа уже разделся догола. И пока он, с трудом преодолевая сопротивление накатывающей на берег воды, входил в грохочущие волны, бившиеся в его втянутый живот и узкую грудь и окатывавшие его холодной белой пеной, пока он то ли в гневе, то ли в экстазе выкрикивал что-то неразборчивое, я торопливо сбросил с себя одежду и, сбежав по склону дюны вниз, ринулся в воду следом за ним, чтобы помешать ему утопиться в незнакомом, злом океане.

5

При виде меня папа не проявил никакой особой радости, но вроде бы и не очень рассердился. Во всяком случае, ничего такого я не заметил. Впоследствии я убедил себя, что он, возможно, испытывал одновременно и то и другое, поскольку в его худой груди уживались порой самые разные, часто противоположные эмоции. За грохотом волн и своими собственными криками он не слышал, как я его зову, и повернулся только когда я почти поравнялся с ним – повернулся, отшатнулся, и мы оба, дружно оступившись, с головой ушли в покрытые пеной волны прибоя, одинаково вскрикнув, одинаково уставившись друг на друга в глубоком изумлении. Глубины здесь было уже по грудь, но мы вынырнули, отплевываясь и отчаянно гримасничая, стараясь избавиться от попавшей в глаза воды. Но не успел я нащупать дно, как глубинное отбойное течение с силой потянуло меня за ноги и в одно мгновение отнесло от папы футов на десять. Я отчаянно работал руками и ногами, но очередная волна, накрывшая меня сверху, помешала мне крикнуть ему, что я не умею плавать. Еще через мгновение, то взлетая на гребень волны, то оказываясь под водой, я был уже на расстоянии тридцати футов от отца. Расшалившееся море швыряло и кружило меня как щепку: по временам я повисал вниз головой, так что мои ноги нелепо торчали над водой, а через секунду я, словно тяжелый якорь, стремительно шел ко дну, чувствуя, как едкая соленая вода заливается в нос и заполняет разинутый в крике рот. После каждого такого погружения я отчаянно нуждался хотя бы в глотке воздуха, но вдыхал только ужас, который проникал в мозг сквозь широко раскрытые глаза. В зависимости от того, был ли я под водой или выскакивал на поверхность, папа то исчезал, то появлялся вновь. Я видел его, а он видел меня, или, во всяком случае, видел белое нагое тело, которое поначалу принял за мой призрак. А поскольку он считал меня призраком, то, по-видимому, решил, что, будучи таковым, я не особенно нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. Быть может, он даже подумал, что мне нравится бороться с волнами. Только потом я увидел, как папа молитвенно сложил ладони перед собой и нырнул. Он исчез из виду, и я тоже ушел под воду. Жизнь вырывалась у меня изо рта крупными пузырями. Прошло несколько мгновений, и я почувствовал, как меня хватают папины руки, но мое мокрое тело все время из них выскальзывало: он никак не мог меня удержать, и мои ноги все время задирались вверх, а голова опускалась. Потом что-то произошло, я увидел бешено вращающееся вокруг меня небо и вообразил, что наступают мои последние секунды. На мгновение я оказался на поверхности и тут же камнем пошел ко дну, провалившись в бешено вращающийся водоворот пены. Я погружался все глубже, и вот уже ревущие и скачущие волны остались далеко вверху; со всех сторон меня окружил холод спокойных придонных слоев, но тут папина рука нащупала мои волосы и рывком потянула к поверхности. Миг – и я пробкой выскочил на поверхность, дико вращая глазами и выплевывая проглоченную воду обратно в океан. Течение успело отнести нас довольно далеко от берега, и я впервые охватил взглядом уютный, немного вогнутый пляж, заключенный между гребнями волноломов, увидел, как жалко и одиноко смотрятся на песке кучки сброшенной нами одежды. Папа тем временем обхватил меня ладонями, но я так отчаянно дрыгал ногами, что они со шлепком соскользнули в воду, подняв легкие брызги, которые тут же были унесены ветром и волнами. Наверное, я кричал и вопил, глотал новые порции воды, кашлял и с жадностью втягивал воздух, пытаясь наполнить легкие, снова и снова выскальзывал из папиных рук, уходил под воду, выскакивал на поверхность, брыкался, лягался и размахивал руками, пока отцовский кулак не врезался мне в челюсть. Только тогда море вдруг замерло, вода рассыпалась серебряными искрами, а звук отключился. Через мгновение я почувствовал, что папа, зажав мой подбородок в сгибе локтя, плывет к берегу, буксируя меня за собой. Когда он уже мог достать до дна, он встал и понес меня на руках.

Вскоре мы были на берегу. Вода стекала по нашим обнаженным телам, и воздух позднего лета казался мне по-зимнему холодным. Потом папа положил меня на песок. Я все еще кашлял и отплевывался, вытаращив от усилий глаза, когда он выпрямился во весь рост и, глядя на меня сверху вниз, сказал:

– Похоже, Никлас, Бог хотел, чтобы ты остался жив.

6

Так началась эта неделя, полная самых неожиданных и важных событий. Разумеется, папа был очень удивлен, когда я оказался в море рядом с ним, да еще голышом, в то время как он считал, что я нахожусь в безопасности на другом конце страны, однако это было сущим пустяком по сравнению с тем, что́ ожидало нас в последующие дни, которые мы провели на западе Клэра. Начиналось все, впрочем, достаточно спокойно. Папа, оказывается, вовсе не собирался топиться. Купание в море было для него традицией наподобие крещения – своеобразным ритуалом обновления, который он проделывал каждый раз, когда оказывался на побережье.

Не сразу я заметил, что здесь папа стал совершенно другим человеком. Он как будто сбросил с себя оковы обыденной жизни, полностью отдавшись тому, что, без всякого сомнения, считал исполнением Воли Божьей. Для начала он растер меня рубашкой, пока я не перестал стучать зубами и, натянув одежду, не рассказал ему о том, почему я решил последовать за ним. Выслушав мой рассказ, он опустил голову и рассмеялся. Потом папа встал и ушел куда-то в сторону, а я остался сидеть, обняв колени, рядом с холстами и рюкзаками; я смотрел на грохочущий океан и думал о его великой и соблазнительной мощи. Как могли тяжелые волны, обрушивающиеся на темный и плотный песок берега, казаться такими изящными и легкими? Как могла эта жестокая сила казаться такой спокойной и мирной? Та же самая вода, которая совсем недавно едва не лишила меня жизни, теперь навевала сон, наполняя темнеющий воздух близкого вечера обещаниями покоя и сладостных сновидений. И я был почти готов снова войти в нее – таким свободным, летучим, почти волшебным казался мне танец волн, украшенных пенистыми барашками, которые, срываясь с закрученных гребней, летели по ветру, точно тополиный пух в июле, наполняя воздух запахами соли и водорослей. В конце концов я, наверное, все-таки не удержался бы, но меня отвлек звук шагов отца, который вернулся с охапкой пла́вника и каких-то прутьев, чтобы разложить в укромной ложбинке между дюнами небольшой костер. Это был наш первый вечер на берегу. Мы ели галеты, сухари и сыр. У папы оказалось молоко, которое мы выпили вместе. И хотя довольно скоро мы снова проголодались и к тому же замерзли, для меня – по крайней мере, для меня – это не имело значения. Закутавшись в куртку и свитер, я свернулся калачиком на жесткой траве у подножия дюны и закрыл глаза. Кажется, последнее, о чем я подумал, – это о том, что каждый мальчишка наверняка мечтает хотя бы раз в жизни провести ночь так, как я сейчас: спать под звездным небом рядом с отцом, прислушиваться к непрекращающимся вздохам близкого моря и знать, что жизнь реальна и что Бог пока не хочет его смерти.

Утром я проснулся часов в пять и обнаружил, что папа куда-то ушел. Начинался прилив, и волны обрушивались на берег со звуком, напоминающим орудийную канонаду. В синем небе кричали чайки, а морской бриз проносился по лабиринту дюн с негромким мягким гудением, словно кто-то могучий осторожно дул в горлышко пустой бутылки. Попетляв между дюнами, ветер в конце концов снова возвращался на берег и стирал наши следы на песке, пока утренний пляж не начинал снова выглядеть так, как в первый день творения.

Я быстро поднялся. Отцовские вещи были там же, где он их вчера оставил, и я вдруг вообразил – несомненно, под влиянием вчерашнего кошмара, – что за ночь мы каким-то образом поменялись местами и что теперь уже не меня, а его уносит от берега безжалостное течение. Разумеется, я сразу же бросился на берег и, стоя у са́мой линии прибоя, которая во время прилива подступила к дюнам почти вплотную, стал вглядываться в пляшущие волны. В первые минуты я был почти уверен, что папа уже утонул. Бегая туда и сюда по мокрому песку, я в отчаянии искал его между катящимися к берегу валами и звал по имени, не обращая внимания на холодную воду, которая игриво пенилась вокруг моих ног, затекая в башмаки. Мой голос, заглушенный могучей симфонией океана, звучал слабо и жалко, но я продолжал кричать. Где он? Утонул? Быть может, вон тот темный предмет между далекими волнами – его тело, а вон то светлое пятнышко – его седые волосы?.. Сощурив глаза, я изо всех сил всматривался в даль в полной уверенности, что зрение меня не обмануло и что папа, желая искусить Господа, снова разделся и вошел в воду, чтобы Он спас меня еще раз. Наверное, в конце концов я бы все-таки бросился в воду, если бы мое внимание не привлекла низко летящая чайка, белой молнией промелькнувшая чуть в стороне. Машинально проследив за ее полетом, я обернулся и футах в сорока увидел отца, который увлеченно рисовал, установив свой складной мольберт среди полегшей травы на вершине ближайшей дюны.

Облегчение, которое я испытал, было таким сильным, что я опустился на мокрый песок там, где стоял. Не может быть, чтобы он не видел меня, не слышал моего крика, думал я. Почему же он не отозвался, не дал мне знать, что он здесь и с ним ничего не случилось? Я сидел на мокром песке минут пять. За это время папа ни разу не махнул мне рукой, не окликнул и вообще никак не показал, что знает о моем присутствии, хотя его высокая фигура, сутуло склонившаяся к мольберту, по-прежнему маячила на вершине дюны, а рука с кистью двигалась без остановки, совершая быстрые, размашистые движения. В конце концов я вернулся к нашему лагерю и снова лег. На часах было пять утра, ноги у меня промокли, глаза щипало, но я вполне усвоил первый урок этой недели, в течение которой мне предстояло узнать, что́ такое настоящее искусство: когда начинаешь творить, все остальное больше не имеет для тебя никакого значения. Ни любовь, ни горе – ничто.

И действительно, когда папа писа́л, мир за пределами его поля зрения как будто полностью исчезал. Эту неделю мы провели, скитаясь вдоль живописного западного побережья, и каждое утро начиналось одинаково: папа вставал, пока я еще спал, устанавливал мольберт где-нибудь поблизости от береговой линии и на протяжении нескольких часов подряд покрывал холсты то красной и желтой, то зеленой и синей красками. Где-то на третий день мне открылось, что это буйное, казавшееся хаотичным смешение разноцветных мазков и есть море. Все, что рисовал папа, было на самом деле только морем и ничем иным, хотя на его картинах оно никогда не было синим или зеленым. Да и небо на его картинах почти не походило на тот пронзительно-прозрачный голубой или багряный шатер, который я видел высоко над собой каждый раз, когда поворачивался лицом к западу. И небо, и море были для него лишь средством выразить на полотне нечто совершенно иное, гораздо большее – быть может, вечный и в то же время всегда новый, постоянно меняющийся монолог самого́ Бога, запутанный и сложный язык творения, положивший начало всему живому.

Проработав часа четыре, папа возвращался в наш маленький лагерь, и я, едва проснувшись, видел перед собой его утомленное, вытянувшееся лицо, торчащие, как крылья, волоски бровей и припухшие, слезящиеся от ветра маленькие глаза. Когда я вставал, он ложился. Время от времени папа давал мне деньги, чтобы я сходил в ближайший поселок и купил в лавке еды на ближайший день. Я уходил, он засыпал. Просыпался он около полудня, и если место, где мы в очередной раз остановились, было недалеко от берега, папа раздевался и шел поплавать. Иногда он брал меня с собой и учил правильно дышать в воде.

Погода в эти шесть дней была серенькая, неустойчивая. Часто казалось, что пойдет дождь, но этого так и не произошло. Темные дождевые тучи маячили на горизонте, словно неведомые острова и континенты; они клубились, постоянно меняя форму, и я любил вытянуться на траве и смотреть, как причудливые облака наползают друг на друга, текут и скользят, пока все высокое и недостижимое, как рай, небо не оказывалось затянуто сплошной белой пеленой с вкрапленными в нее редкими островками синевы.

Если мы не собирались перебираться на новое место, то, перекусив хлебом, галетами, сыром или иногда ветчиной и запив все это пинтой молока (один пакет на двоих), отец снова брался за работу, начиная вторую за день картину. К уже написанному холсту папа если и возвращался, то не раньше чем утром следующего дня. За сутки мириады несомых ветром песчинок успевали налипнуть на непросохшую краску, и каждое новое движение его кисти вдавливало их все глубже в плоть картины.

Пока папа работал, я гулял вдоль побережья, изредка заходя на популярный общественный пляж или в дачный поселок, где все окружающее казалось праздничным, ярким, внушающим оптимизм. По улицам прогуливались целые семьи; громкими, шумными группами они двигались по тротуарам, время от времени заходя в магазины и лавки. Повсюду сновали дети с размазанным по губам мороженым и россыпями веснушек на лицах. Иногда я пристраивался к какой-нибудь такой группе – потерянный брат, блудный сын, младший член семьи, ненадолго вернувшийся в лоно нормальной жизни.

Когда я возвращался, папа обычно еще рисовал. Его вечерние полотна отличались от утренних. Сначала я думал – все дело в усталости и спешке, в горниле которых он сжигал свой разум, ибо его вечерние холсты дышали куда большим отчаянием, стремлением выразить какую-то глубинную идею, переполнявшую изнутри его душу. На всех этих картинах тускло-серый цвет переплетался с черным, а сверкающие голубые и желтые тона, спорящие друг с другом на утренних холстах, были едва видны – гаснущие искры, которые тонут в водовороте темных красок. Но когда папа написал четыре или пять таких картин, я немного успокоился, поняв, что он вовсе не старался выплеснуть на них свое личное горе или гнев. Папа просто писал то, что видел перед собой, а видел он, как в вечернем море и небесах отражается меняющееся в течение дня настроение Творца Вселенной.

Чуть не каждый день он работал с раннего утра и до восьми вечера. Я наблюдал за ним издалека, чаще всего – из нашего временного лагеря на песчаном берегу. Эта картина глубоко врезалась мне в память: высокая темная фигура на вершине дюны сутуло склоняется над мольбертом, который раскачивается, как парус, под ударами морского ветра. Впрочем, ножки мольберта папа каждый раз обкладывал камнями, чтобы его не опрокинуло, и лихорадочно, торопливо писа́л, а над его головой вращалось бескрайнее и изменчивое западное небо, которое словно смеялось над любыми попытками укротить его буйную красоту, запечатлев ее на холсте.

Изредка на тянувшемся параллельно берегу шоссе останавливались машины, и туристы – американцы или немцы – медленно, оступаясь на жестких пучках травы, подходили к нам. Держались они не слишком уверенно, ибо не знали, кто этот худой мужчина с развевающимися на ветру длинными седыми волосами – знаменитый художник, которого они должны знать в лицо, или безумец, от которого лучше держаться подальше. Папа, впрочем, ни разу не обернулся, чтобы взглянуть на непрошеных гостей; он смешивал краски и накладывал их на холст с таким видом, словно рядом вообще никого не было, и туристы так же неуверенно отступали, садились в машины и уносились прочь, увозя с собой мою детскую мечту о том, что вот сейчас они увидят картину, придут в восторг и отвалят за нее кругленькую сумму, попутно провозгласив моего папу гением.

Наши вечера проходили в молчании и в попытках согреться, ибо на побережье даже самый теплый день превращался в очень холодную ночь. Часто пронзительный ночной ветер с моря заставлял нас искать укрытия среди дюн. Я не взял с собой ни книги, ни радиоприемника, поэтому, поплотнее закутавшись в куртку, я садился на песок и часами смотрел на горбатые силуэты островов, пока их еще можно было разглядеть в сгущающейся над морем мгле. Папа, как правило, ложился сразу после ужина, но прежде чем вытянуться на земле и уснуть, укрывшись пальто, он негромко пел какую-нибудь песню или, точнее, читал нараспев какие-нибудь старинные стихи. Раньше я никогда не слышал, чтобы он пел, и теперь только укрепился в своей первоначальной догадке, что сейчас мой папа был совсем другим, не таким, как дома в гостиной. Здесь, на ночном побережье, он полностью раскрепощался, и мне оставалось только догадываться, какого труда, какого невероятного насилия над собой стоила ему его служебная карьера. В одну из первых ночей на побережье папа спросил меня – довольно небрежно, – знаю ли я какие-нибудь песни или стихи, и я запинающимся шепотом, вплетавшимся в свист ночного ветра, прочел ему несколько школьных стихотворений, которые когда-то учил наизусть, а потом, сам не знаю почему, начал медленно декламировать выученные мною отрывки из поэм Овидия и Вергилия.

– Dine hunc ardorem mentibus addunt, Euriale, an sua cuique deus fit dira cupido… [11]

Совершенно неожиданно эти слова показались мне исполненными такого глубокого и таинственного смысла, что, произнося их вслух, я почувствовал себя так, будто творил заклинание: я исчезал, растворялся, рос вверх и вширь, уносясь далеко за границу прибоя, за мерцающий блеск огней на далеких островах. Мертвый язык звучал как музыка, танцующая с ночным бризом. Я прочел одну строфу, потом еще одну… Папины глаза были закрыты, но он внимательно прислушивался, словно моя школьная латынь была полна совершенной, возвышенной музыки, принесенной ветром со звезд.

Когда я закончил, он уснул, и только море продолжало биться о древние берега.

7

После того первого раза я каждый вечер декламировал ему что-нибудь на латыни. Сначала папа пел – негромко и часто неправильно, но потом замолкал, и наступал мой черед. Стихотворения из школьной программы я больше не читал; начиная сразу с латыни, я следовал беззвучному музыкальному аккорду, какой мог бы соединять, к примеру, двух влюбленных, творя собственную магию словами древних поэм. Должен признаться, что меня это удивляло не меньше, чем папу, и днем, обходя прибрежные поселки, я часто ловил себя на том, что с нетерпением жду вечера. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда я начал осознавать себя как личность: именно тогда моя индивидуальность впервые робко выглянула из огромной тени, отбрасываемой отцом. Латынь дала мне возможность сказать что-то самому. Звуки этого мертвого языка звучали достаточно странно, и в то же время они каким-то образом прекрасно гармонировали с первозданной ночной темнотой безлюдного западного побережья, и это сильно облегчало мне задачу. Мы забивались на самое дно ложбины между дюнами, ложились на песок, и под свист проносящегося над нашими головами ветра я начинал… Разумеется, тогда мне не приходило в голову, что мое неожиданное обращение к Вергилию и Овидию, после того как закончились стихотворения из школьной программы, может иметь какие-то особые причины. Тогда я вообще не мог думать ни о чем, кроме паники и страха, охвативших меня, когда я понял, что должен что-то сказать папе, но никак не мог подобрать слов. И уж тем более я не догадывался, что звуки латинского языка стали для него символами или знаками, что они раздавались у него в ушах, как трубные голоса ангелов, и что из уст собственного сына он получил еще одно подтверждение того (если он вообще в таком подтверждении нуждался), что сам Бог посетил ныне западное побережье Клэра. Лишь много позже я понял, что в самом сладкозвучии ангельской речи ему были ниспослано откровение, которое гласило: да, эти полотна с изображением неба и моря и есть то самое, ради чего Он привел Уильяма Кулана в это удивительное место.

8

Неделя подошла к концу, и мы тронулись в обратный в путь. Мы снова шли пешком – сначала на восток, потом на юг, чтобы выйти к железнодорожной станции. Все холсты, которые папа привез с собой, были использованы. Все вместе они казались мне замечательными: в них был свой стиль, свой особый способ видеть, как утро превращается в вечер, как свет борется с надвигающейся тьмой. Мерцание воздуха, отражение этого мерцания на водной поверхности и обратное отражение отражения на папиных картинах вызывали в воображении образ никогда не гаснущего огня.

Два последних холста еще не высохли как следует, и я нес их отдельно от остальных, сложив оборотными сторонами друг к другу и поместив в подобие ременной сбруи, которая словно специально предназначалась именно для них и была подогнана точно по размеру. На этих полотнах, как и на остальных, были нарисованы кусочки моря, которые мы уносили с собой.

Возвращение наше было не только радостным, но и печальным. Папа сделал все, что собирался, и теперь ему не терпелось вернуться в свою мастерскую. И тем не менее еще на обратном пути к станции я почувствовал, как в нас обоих оживают ностальгические воспоминания о летнем море, которое мы только что покинули. В диких пейзажах западного побережья было что-то такое, с чем невозможно было расстаться, и пока мы шли по пыльной дороге, обратившись спинами к голубому горизонту и придерживая раскачивающиеся на легком ветру холсты, каждый наш шаг был маленькой победой над искушением плюнуть на все и пойти назад.

Еще до́ма, в маленьком деревенском кафе, где мы пили чай с пирогами, папа сказал, что дождя не будет в течение шести дней. Насколько я помнил, это был первый раз, когда он что-то предсказывал, поэтому поначалу я воспринял его слова не как факт, а как попытку выдать желаемое за действительное. Такое часто говорят перед тем, как отправиться в путь, – твердил я себе несколько позднее, – говорят для самоуспокоения, и на самом деле эти слова ничего не значат. Да и небо, под которым мы ночевали, было слишком переменчивым для любых прогнозов. Несомые капризными и непостоянными ветрами Атлантики облака над нашими головами то расходились, то вновь затягивали небосвод; бывало, что за один вечер погода менялась чуть не десяток раз, исполняя все четыре части симфонии ветров – аллегро, анданте, скерцо и адажио – на выгнутых хребтах белопенных волн. Тяжелые басы и неистовые, звонкие арпеджио туч сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью, и из-за этого мне постоянно казалось, что дождь вот-вот начнется, но с неба так и не упало ни одной капли. Папу постоянное кружение облаков и вовсе не беспокоило, и где-то на пятый день, проснувшись и машинально поглядев на небо в надежде угадать погоду на сегодня, я наконец понял, что для него собственный прогноз был не предположением, а непреложной истиной. В ближайшие шесть дней дождя не будет, сказал он. Точка. И оказался совершенно прав.

Наше путешествие, однако, продолжалось не шесть, а семь дней, и в то утро, когда нам нужно было уже идти на станцию, папа достал из своего рюкзака несколько кусков прозрачной полиэтиленовой пленки и тщательно упаковал в нее готовые холсты. Два еще не просохших холста он завернул отдельно и поместил в ременную сбрую.

– Когда пойдет дождь, Никлас, – сказал он мне, – эти два полотна нужно особенно беречь. Я дам тебе свое пальто, чтобы накинуть на них сверху.

Небо в то утро было бледным, ничем не примечательным, но в воздухе уже чувствовалась прохлада – предвестник осени, звонкая нота подступающего сентября. Собрав наши немногочисленные вещи, мы пересекли поле, перешагнули через ограду из колючей проволоки и пошли по дороге, взбиравшейся на изволок к деревьям на вершине холма. Время от времени мимо нас проносились машины, но папа не обращал на них никакого внимания; он смотрел только вперед; лишь иногда он замедлял шаг, давая мне возможность его догнать, да еще ненадолго остановился на самой вершине и обернулся на лежащую позади серую ленту дороги, словно пытаясь определить, как много мы уже прошли. Поезд из Энниса отправлялся только завтра утром, и нам предстояло провести на природе еще одну ночь – желательно где-нибудь недалеко от станции. Именно к такому месту мы шли, повесив на спины холсты, странно похожие на огромные причудливые марки какой-то далекой страны, и поднявшийся ветер подталкивал нас сзади. Вскоре после полудня близ деревни Килнамона начался дождь.

Как только с неба упали первые капли, папа тут же снял пальто и плотно закутал им последние две картины. Ландшафт вокруг нас на глазах терял глубину, а его цвета линяли, растворяясь в пелене дождя. Тучи над нашими головами сгустились, свет дня померк, а веселая пасторальная зелень обрамленных каменными стенами полей уступила место серой, тоскливой и сырой пустоте. На многие мили вокруг нас был только дождь. Лишь у горизонта, на краю небосвода, тучи немного светлели, а струи воды казались похожими на бесчисленные мазки серой краски, проведенные между облаками и землей тонкой собольей кистью. Наше утреннее хорошее настроение и прилив энергии давно исчезли, смытые дождем. Мы молча шлепали по лужам, а нас обгоняли машины тех, кто планировал провести выходные у моря. В моем правом ботинке обнаружилась дыра, и внутрь просачивалась вода, а штанины брюк намокли и отяжелели, но я скоро перестал замечать эти мелкие неудобства. В пешей прогулке под дождем было что-то убаюкивающее, умиротворяющее, спокойное. Я даже вообразил, будто мы ищем другую сторону дождя, и миля за милей брел, словно в трансе, машинально переставляя ноги и не обращая внимания на стекающие по лицу капли.

Мой папа не проронил ни слова. В кармане пальто у него лежала тонкая вязаная шапочка, и он надел ее, хотя она почти не защищала от дождя. Его длинные волосы промокли и слиплись, и с них стекали на рубашку маленькие ручейки. Я видел, как под мокрой тканью проступают его острые лопатки, торчавшие под таким углом, что казалось, будто это сложенные крылья, которые вот-вот расправятся, распахнутся во всю ширь и понесут его над дорогой.

Вот о чем я думал и что воображал, шагая по лужам следом за отцом. Похоже, за эти несколько дней все в нем приобрело для меня почти мистический смысл – и долговязая, склоненная вперед фигура, и большой выпуклый лоб, и глаза, которые то и дело моргали от затекавшей в них воды, но продолжали смотреть только вперед, на дорогу. В эти минуты я любил его так, как не любил никогда раньше, и все увеличивающийся вес закутанных в намокшее пальто полотен, который я ощущал на своих плечах, служил тому самым ясным, самым неопровержимым подтверждением. Каждый раз, когда папа останавливался, чтобы я мог его догнать и пойти рядом, я испытывал приступ такого глубокого удовлетворения, такой радости, любви и гордости от того, что я отправился с ним в это путешествие, что он меня не прогнал, что я увидел и узнал другую его сторону, а теперь помогаю ему доставить домой величайшие картины из всех, какие он когда-либо писал, что мне хотелось смеяться и плакать одновременно.

Остановившись в очередной раз, папа опустил руку мне на плечо и поправил ремень сумки.

– Ты не очень устал? – спросил он.

– Нет, все в порядке.

– Дойдем до следующего холма, а там отдохнем, ладно?

– Ладно.

И мы снова шли, и дождь лил и лил, и петляющая дорога спускалась под уклон среди пустынной обители тишины, и папа шагал, как прежде, в нескольких ярдах впереди меня, не в силах замедлить шаг или оторвать взгляд от горизонта. К вечеру он выглядел совсем как человек, искупавшийся в небесах. Тучи еще больше сгустились и опустились ниже, ухабы на дороге превратились в маленькие озера, наполненные бурой грязью, которую разбрызгивали редкие машины, спешащие умчаться куда-нибудь, где нет сырости и дождя.

Под большим и мокрым зеленым каштаном мы остановились перекусить. Наши хлеб и галеты отсырели. Толстый коричневый ствол каштана густо и сладко пах осенью. Мы сели у корней, глядя на темную дорожку, оставленную нами в серебрящейся от водяных капель траве. Эта картина глубоко врезалась мне в память, и я вспомнил ее, когда много лет спустя приехал сюда, чтобы попробовать отыскать это дерево. Они были дороги мне – этот оставленный нами след, ведущий от обочины к каштану, это место, где весь мир на мгновение стал совершенным, эта укромная ямка между корнями, где мы, отец и сын, молча ужинали под мокрый шепоток листьев, и где папа, словно в чашу, опустил лицо в испачканные красками ладони, чтобы смахнуть с ресниц и бровей воду, а потом поднял на меня ясные глаза и сказал: «Ты мне очень помог, Никлас. Я рад, что ты поехал за мной».

Вот так, коротко и просто, но ради этих нескольких секунд стоило пройти несколько ярдов по мокрой траве, чтобы сесть на землю под каплющими ветвями старого каштана. Если бы в этот момент мы могли каким-нибудь чудом испариться, превратиться в облако, я был бы навеки счастлив. Если бы мы могли лечь или, еще лучше, спрятаться в сладковато-коричневый аромат коры, как звери в нору, отгородившись от всего мира кисеей дождя и запахами осени, все осталось бы таким навсегда.

И тогда я бы познал покой.

9

Покончив с едой, мы посидели под каштаном еще немного. При этом мы почти не разговаривали и только оглядывались по сторонам, прислушивались к монотонному голосу дождя. Ни мне, ни ему не хотелось двигаться с места, не хотелось покидать эту влажно поблескивающую зеленую гавань, где было так мирно и покойно и где даже шорох дождевых капель навевал сон. Наконец папа пошевелился.

– Пожалуй, мы простудимся, если будем сидеть здесь слишком долго, – сказал он. – Идем. Выпьем горячего чая где-нибудь по дороге.

И, покинув наше убежище под каштаном, мы пересекли травянистую полосу в обратном направлении и снова пошли по дороге, унося с собой только воспоминания. Дождь, казалось, стал холоднее, и наше продвижение немного замедлилось, однако уже к сумеркам мы увидели далеко впереди низкие крыши припавшего к земле поселка. На последнем холме перед ним мы остановились, а затем свернули с главной дороги на узкий проселок, по сторонам которого паслись на седой от воды стерне коровы. Перед коровами перепархивали с места на место дрозды.

– Там, дальше, будет сенной сарай, – сказал папа и первым свернул в проход между живыми изгородями, в конце которого под высоким навесом с красной рифленой крышей было сложено свежее сено. Стоявший рядом дом при ближайшем рассмотрении оказался просто развалиной, в которой никто не жил; его соломенная крыша давно провалилась, напоминая широко раскрытый рот. Сараем, вероятно, пользовался теперь кто-то из соседей, но я подумал, что мы вполне можем укрыться там от дождя и переночевать: час был достаточно поздним, да и сено было уже убрано, так что нас там никто бы не побеспокоил.

Нет ничего лучше, чем спать на постели из свежего сена, сказал папа и, сбросив с плеч холсты, с довольным вздохом повалился навзничь на шуршащую сухую траву. Я взглянул на него и увидел, что его глаза закрыты. Папа лежал совершенно неподвижно, и на мгновение мне показалось, что он спит, словно сон овладел им еще до того, как его голова коснулась душистого сена. Сам я осторожно снял с плеч ременную сбрую и поставил все еще закутанные в пальто холсты к стене. Прошла минута, за ней – другая. Папа не шевелился. С крыши сарая текли струи воды. Я снова посмотрел на него – папа крепко спал. Так тихо, как только мог, я опустился рядом, настраиваясь на долгое ожидание, и тут он вдруг сел.

– Никлас, – сказал он. – Вставай. Пора идти.

– Куда?

– Пить чай.

Папа проспал всего две минуты, но когда он встал во весь рост и распахнул свои руки-крылья, чтобы взять меня за плечи и снова вывести под дождь, глаза у него были отдохнувшие и ясные.

– Оставим все здесь, – добавил он. – Кафе недалеко, мы быстро вернемся.

И, шагая широко и быстро, он потащил меня за собой. Я даже подумал, что со стороны это, наверное, выглядело так, будто мы бежим с места преступления. Мы и в самом деле почти бежали по узкой проселочной дороге, и вскоре, мокрые и запыхавшиеся, уже входили в двери небольшого паба, служившего также бакалейной лавкой. Внутри было полутемно. На пороге мы немного постояли, чтобы вода стекла с нашей одежды на каменный пол. Кроме нас, других посетителей в пабе не было.

Примерно через минуту из-за занавески, закрывавшей проход в глубину дома, появилась полная женщина в синем фартуке-накидке.

– Ш-што вам угодно? – зевнула она.

– Чайник горячего чая, будьте любезны, – сказал мой папа и, оставляя на каменной плитке мокрые следы башмаков, прошел к стойке. Женщина посмотрела на него снизу вверх, потом бросила быстрый взгляд в мою сторону.

– Хорошо. Одну минутку, – сказала она и, плавно повернувшись, снова исчезла за занавеской, а мы с папой сели за единственный столик. Когда в сарае он так неожиданно проснулся и заторопился, я подумал – это потому, что он сначала забыл, что обещал напоить меня чаем, но потом вспомнил и решил сдержать слово. Но сейчас, пока мы сидели за столом в ожидании чая, я вдруг вспомнил, что неделю назад мы точно так же сидели в другом маленьком кафе, и мне стало ясно, что дело было в чем-то другом. Похоже, за прошедшие дни я научился читать знаки – послания, которые были начертаны глубокими морщинками на его выпуклом лбе или искрами мелькали в глазах.

Папа сидел лицом к входу. Когда принесли чайник, он налил припахивающую половой тряпкой жидкость в большую, покрытую бурым налетом кружку и стал пить, ни на секунду не отрывая взгляда от двери. При этом он то постукивал пальцами по столу, то принимался сгибать и разгибать их, громко треща суставами. Содержимое своей кружки папа проглотил чуть ли не одним огромным глотком, однако чай оказался слишком горячим, и он, запрокинув голову назад, некоторое время дышал широко открытым ртом, а потом снова уставился на дверь. Чего он ждал или кого – этого я не знал. К этому времени я, впрочем, уже привык к его внезапным сменам настроения, привык к неожиданностям и тайнам, которые, подчеркивая папин характер, казались мне такой же неотъемлемой его частью, какой были, к примеру, ноги или руки. И у него всегда находились свои резоны. Вот и сейчас папа сидел, глядя поверх моего плеча на дверь, и ждал наступления того момента, когда ему станет абсолютно ясно, что́ он должен делать дальше.

А еще он ждал, пока я допью чай. Ему хотелось уйти, это было очевидно: всей душой папа стремился как можно скорее оказаться по ту сторону двери, на которую он так пристально глядел, однако мой отец в достаточной мере владел собой, чтобы поинтересоваться, не хочу ли я еще чаю. Когда я сказал, что нет, он спросил у женщины, сколько с нас, достал из кармана брюк мокрые банкноты и расплатился, а через секунду мы уже снова оказались на улице. Небесные хляби разверзлись, дождь лил как из ведра, и мое сердце отчаянно колотилось, пока я старался угнаться за папой, который мчался впереди меня чуть ли не галопом. Я все ждал, что он мне что-то скажет, что-то объяснит. Что случилось? Что произошло или произойдет? Но папа молчал. Рубашка у него на лопатках промокла насквозь, и просвечивающая сквозь нее спина отчего-то казалась мне даже более беззащитной и уязвимой, чем если бы мы были голыми. Порывы ветра, проносящиеся над вершинами живых изгородей, швыряли в нас пригоршни ледяной воды. Мы шли очень быстро, потом я вдруг обнаружил, что мы бежим – бежим, не разбирая дороги, разбрызгивая лужи, хлюпая и чавкая в грязи, и я понял, что мы не спасаемся от непогоды, а торопимся вернуться к картинам.

К папиным картинам.

Угнаться за ним мне было не под силу. Папа опередил меня сначала на два ярда, потом на три. Он мчался по залитому водой проселку, словно дикое животное, размахивая руками и яростно работая локтями. Мы были еще в сотне ярдов от сарая, когда он начал кричать. Это было даже не крик, а пронзительный вой, не смолкавший и почти не прерывавшийся, даже когда в его легких заканчивался воздух. Он летел впереди нас по пустой дороге, летел сквозь дождь и был направлен против страха, против сомнений и даже против самого Бога; он длился и длился, пока мы огибали последний поворот и бежали вдоль разрушенного дома к сенному сараю. И вдруг папа встал как вкопанный. Высокий, бледный как смерть, он замер, застыл на месте и только неотрывно смотрел на нескольких коров, которые, покинув через дыру в изгороди покрытое жесткой стерней поле, пробрались под навес. Сгрудившись возле сложенного там душистого сена, они наподдавали и цепляли ногами упакованные в пластик холсты, пока по несчастливой случайности одна из коров не наступила на них, продырявив всю стопку разом. Восстановлению они не подлежали. Уцелели только те два холста, которые я нес на ремнях, а потом прислонил к стене.

Когда папа увидел, что случилось, он словно остолбенел. Он не двигался, пока я бежал к сараю, не двигался, пока я прогонял коров обратно в дыру в изгороди. Он стоял под дождем и не шевелился, как человек, который каждую минуту ожидает удара молнии или чего-то в этом роде. Когда ничего не произошло, папа все же нашел в себе силы войти в сарай. Когда я вернулся, он сидел на сене, пытаясь сложить вместе изодранные фрагменты холстов.

Я заплакал, и мои слезы смешивались со стекавшей по лицу дождевой водой.

– Сядь, Никлас, – сказал папа так тихо, что я едва расслышал его за грохотом дождевых струй по жестяной крыше. – Сядь, – повторил он. Последовала долгая пауза, которая больше напоминала огромную дыру, прореху в ткани нашей жизни. И эта дыра кровоточила, заливая весь мир потоками дождя. Наконец мой папа пробормотал вполголоса:

– Я знаю, это было испытание, – услышал я. – Испытание.

И, выпустив из рук погибшие полотна, он снова вытянулся на сене и закрыл глаза, словно не желая ни видеть, ни признавать невероятную жестокость и несправедливость Бога.

– Почитай что-нибудь на латыни, Никлас, – прошептал он. – Что-нибудь…

Дождь стучал по крыше. Я произносил слова, которые, как мне казалось, он вряд ли понимал, но продолжал читать, и самый звук этих стихов, метавшийся от стены к стене – непостижимых, таинственных, странным образом успокаивающих стихов, которые я произносил дрожащим от слез голосом, нес в себе сокровенную тайну любви.

В конце концов папа закрыл глаза, но так и не сумел сдержать слезы, которые текли даже из-под его сомкнутых век.

10

Маргарет Луни знала, что такое любовь. Она открыла ее случайно. Это было много лет назад в Киллибегсе. Мьюрис Гор провел в этом городе всего неделю, замещая заболевшего мистера Мак-Гинли. Как-то солнечным весенним днем он отправился в порт и зашел в лавку Догерти, чтобы купить газету. Юная Маргарет стояла за прилавком, и в руках у нее было три румяных яблока. Так, вместе с яблоками, она и упала прямо в его жизнь. В тот раз они обменялись всего несколькими словами, не более, но когда они расстались и Мьюрис отправился дальше по своим делам, каждый из них уже нес в себе зародыш их будущей совместной жизни. И в последующие несколько дней, сталкиваясь с ним, Маргарет отчетливо ощущала, как ее сердце переполняется чувствами, будто озеро весной. Закрыв глаза, она думала о том, насколько она счастлива, и ей казалось, что большего счастья и представить-то невозможно. Но оно существовало, это счастье, и когда примерно неделю спустя он взял ее под руку и повел вдоль причала, где стояли распространявшие густой рыбный запах красные и синие суда с высокими бортами, Маргарет подумала, что сейчас просто взорвется. Она была простой девчонкой из Донегола, он – школьным учителем и к тому же поэтом, хотя и жил на каком-то острове. Пока они шли вдоль причалов, он читал ей строки из своих стихов. Для человека, не наделенного могучим телосложением, Мьюрис двигался с редкостной целеустремленностью и какой-то трогательной отвагой, что в счастливо замыленных глазах Маргарет делало его самого частью высокой поэзии. С каждым днем она любила его все сильнее – так, во всяком случае, она говорила стоящему в спальне зеркалу, когда перед тем, как лечь спать, подолгу сидела перед ним при свете звезд, с удивлением всматриваясь в то, что происходило с ее жизнью. За окном вздыхало и качалось море, занавеска развевалась на сквозняке, как вуаль свадебного платья, и Маргарет, обхватив себя в полумраке за плечи, погружалась в туманные сны, в которых Мьюрис то появлялся, то исчезал словно закрытый случайным облаком лунный свет. Утром она просыпалась, чувствуя, как душа ушла в пятки, и едва могла застегнуть дрожащими руками пуговицы на платье.

Господи, как же ей быть?

Сама заурядность обычного дня пропадала для нее втуне. Она касалась пальцами своей руки и воображала, что это его пальцы. О Господи, помоги!.. Сидя у обращенного к морю окна на верхнем этаже дома, в котором она выросла, Маргарет грызла карандаш, чтобы хотя бы попытаться сказать ему что-нибудь. Его стихи представлялись ей очень красивыми, удивительными, необыкновенными, тогда как сама она была простой, ничем не примечательной девушкой. Что, что она может сказать такому мужчине, как он, думала Маргарет, выводя на полях бумаги бесчисленные кружки и спирали. В окно врывался ветер, и она порывисто прижимала бумагу рукой, словно готова была написать первую строку. Но что, что она хотела бы ему сказать?.. Внезапно ветер улегся, и за следующие несколько секунд, которые она, краснея и смущенно хихикая, будет вспоминать до конца своих дней, Маргарет Луни написала Мьюрису Гору первое и единственное в жизни любовное письмо:

«Дорогой Мьюрис!

Милый, милый, милый!

Возьми меня с собой.

Любящая тебя

Маргарет».

Через минуту, подхватив по пути стоявшую рядом с кухонным столом корзину, она выскочила из дома и зашагала через утренний город. Лицо ее разрумянилось от избытка чувств, на губах то и дело расцветала улыбка. Маргарет навсегда запомнила, каким было море в тот весенний день – запомнила его глубокие, мерные вздохи, звучавшие как нескончаемый аккомпанемент ее страсти, и даже пряный запах сверкающих и словно кипящих рыбных садков, полных трепещущего серебра, выловленного, вытащенного из воды и выгруженного на просоленные причалы, впоследствии всегда напоминал ей о том коротком периоде нежности. Любовь переменила все. Она пронеслась по городу, в котором Маргарет выросла, и сделала его удивительным и прекрасным, полным кипучей жизни.

Оставив конверт с запиской в доме, где остановился Мьюрис, она поспешила домой и села у телефона в ожидании.

Он появился вскоре после того, как в школе позвонили на большую перемену. Взяв Маргарет за руку, Мьюрис снова повел ее вдоль пришвартованных в Донегольской гавани рыболовных шхун и траулеров, и ей казалось, что их поскрипывающие, ржавые железные борта напоминают черные обводы венецианских гондол, скользящих по окрашенным рассветом волнам.

Да, Маргарет Луни знала, что такое любовь. Он держал ее под руку, и ее сердце трепетало, как облатка на языке. И когда под легким весенним дождем она поцеловала учителя у задней стены лавки О’Доннела, ей стало ясно, что теперь ее жизнь принадлежит ему. Вечером того же дня он сделал ей предложение, и Маргарет заранее знала, что другого ответа, кроме «да», быть не может. Когда же три недели спустя Мьюрис начал с жаром рассказывать ей о своей работе на острове, она была и поражена, и одновременно воспринимала его слова как что-то смутно знакомое, словно он читал ей главы из еще не написанной истории ее будущей жизни.

Вскоре они вместе отплыли на остров, чтобы Мьюрис мог вернуться к преподаванию в местной школе. До этого Маргарет никогда не бывала на островах, не видела их бесчисленных камней, не чувствовала, как давит на мозг абсолютная, серая тишина сырой океанской зимы. Пожалуй, больше всего пугали ее вовсе не бури и штормы, а именно тишина, когда ей начинало казаться, будто весь остров снялся с якорей и медленно дрейфует куда-то на волнах забвения. Тогда Мьюрис еще не пил или, во всяком случае, пил не так много, как впоследствии – когда родились Исабель и Шон, и он, проснувшись однажды утром, вдруг понял, что вся поэзия осталась для него в прошлом. В книге семейной жизни Маргарет вообще немало страниц будет отведено воспоминаниям: в ней будет «до» и «после», будет «в Донеголе» и «на острове». Она будет вспоминать и удивляться, думая о том, как ее муж когда-то мечтал возродить на затерянном в Атлантике крошечном островке некое подобие древнегреческой культурной жизни, как он создал в школе литературный кружок, как ветреными зимними четвергами туда являлись почти все способные передвигаться обитатели острова и как они в ожидании вдохновения смиренно и сосредоточенно склонялись над бесплатными тетрадками, пока свирепые штормы срывали крыши с их домов. Когда два года спустя в Голуэе был опубликован первый тоненький сборничек их работ, стихов Мьюриса в нем не оказалось, зато он написал к нему отличное предисловие на гаэльском, которое показалось немногим прочитавшим и понявшим его комментаторам едким памфлетом, направленным против правительства, которое не желает заботиться о своих проживающих на островах гражданах.

Маргарет тоже прочла предисловие, и ей показалось, что в нем содержится нечто большее, чем критика властей, ибо в пропитывавшей строки бессильной ярости она увидела историю своей жизни – увидела и задумалась, как могли любовь и нежность донегольского периода превратиться во что-то подобное. А еще она поняла, что они никогда отсюда не уедут, что остров навсегда останется их домом и что для ее мужа, разочарованного и повергнутого в безвыходное и бездонное отчаяние скоропостижной и страшной смертью его поэтического дара, не сыщется во всем мире более подходящего места, чем этот затерянный в океане крошечный обломок скалы – отчасти рай, отчасти тюрьма.

Именно тогда, лежа рядом со спящим мужем под несколькими одеялами и пледами, Маргарет Луни осознала, что любовь можно не только приобрести, но и потерять. Она поняла, что́ ее ждет, и что ее девичье сердце, до краев наполнившееся любовью в день первой встречи с Мьюрисом, в оставшиеся годы будет только терять ее капля за каплей. Все, что она получила, ей придется отдать, думала она. И день за днем, по мере того как превращались в привычную рутину трудности островной жизни – дребезжащие под ударами ветра стекла, затекающий под дверь дождь, муж, напивающийся в единственном на острове пабе, отключенное электричество, молчащее радио, скука, тишина и невообразимое одиночество, – Маргарет Луни вспоминала, как впервые узнала любовь, и удивлялась, какой же огромной она была, что продержалась так долго.

11

Когда Исабель вернулась остров на пасхальном пароме, отец встретил ее на причале и повел домой. От избытка чувств он то и дело сильней сжимал ее локоть и с облегчением думал о том, что дочь вернулась благополучно и его многомесячное беспокойство и мрачные предчувствия оказались безосновательными. Виски, которое Мьюрис Гор выпил за обедом, помогло ему позабыть о всех тревогах мира, и теперь он вел Исабель по ушедшим в раскисшую землю камням дорожки с таким торжеством, словно она была очевидцем и свидетелем одержанной им славной победы. Но когда они вошли в дом, Маргарет сразу поняла, что́ случилось с ее дочерью. Быстрым движением руки смахнув выступившие на глазах слезы, она бросилась к Исабель и заключила ее в объятия.

В тот вечер все мужчины, женщины и дети острова собрались в маленькой каменной церкви, которая стояла вдалеке от моря под защитой серого холма. Страстная седмица подходила к концу, и под сводами церкви, за окнами которой продолжал лить дождь и ветер гнал по небу мрачные и темные облака, звучали бесконечные молитвы. Исабель сидела на скамье вместе с матерью, отцом и братом. Она тоже повторяла молитвы и рассматривала кальвари [12], но думала только о Падере, вспоминая горячую, щекочущую волну, которая пронзала ее от пяток до макушки при каждом его прикосновении. Если Исабель слишком долго смотрела на свечи, они начинали качаться, двоиться и гореть особенно ярко, и тогда она испытывала головокружение и дурноту. Лицо ее горело, и Исабель чувствовала себя больной и разбитой. Скамьи были сплошь заполнены прихожанами, сидевшими чересчур тесно, отопление работало на полную мощность, да и самый воздух в церкви казался каким-то серым то ли от молитв, то ли от запаха множества человеческих тел и был малопригоден для дыхания. В какой-то момент кровь внезапно отхлынула от лица Исабель, и она почувствовала, что падает вперед. С трудом взяв себя в руки, она заставила себя не слушать усыпляющее гудение множества голосов, выпрямилась – и поймала быстрый, встревоженный взгляд матери. Он пронзил ее буквально насквозь, и Исабель вдруг поняла, что Маргарет все знает. Вспыхнув, девушка покачнулась и снова начала медленно, обморочно заваливаться вперед, и только рука матери, вцепившаяся в рукав ее пальто, удержала Исабель от падения.

Всю Пасху и понедельник Светлой седмицы Исабель провела в постели. Рядом с ней дремал в кресле Шон. Время от времени заходил отец, он справлялся, как она себя чувствует и не случилось ли что-нибудь в Голуэе. Маргарет Гор ни о чем не спрашивала. Она варила суп, готовила каши и рагу, а потом, воспользовавшись тайным языком собственной любви, скармливала дочери кусочки вареной или жареной рыбы. В течение четырех дней Исабель не могла подняться с кровати. Страх, словно тяжелая ладонь, давил на ее влажный от испарины лоб, удерживая ее в постели. Она думала, что беременна, и боялась, что мать сможет прочесть это по ее лицу, как умеют делать это все матери. Каждый раз, когда Маргарет входила в комнату, Исабель отворачивалась и прятала лицо в подушку. Потом вера и любовная лихорадка снова вскипели в ее крови, лицо Падера встало перед мысленным взором Исабель, и она принялась так и сяк кроить и перекраивать свое будущее, пока не была удовлетворена получившимся результатом. Она решила, что оставит монастырь и выйдет замуж, что у нее непременно родится девочка, которая вырастет в квартире над мануфактурной лавкой в Голуэе и будет танцовщицей. Все это Исабель в конце концов выложила Шону. Лежа в темной спальне, она срывающимся шепотом рассказала ему обо всем, а за окнами по-прежнему бушевал дождь, и мать на кухне жарила рыбу. В голосе Исабель было столько напора и огня, что казалось, будто беленые стены комнаты начали понемногу светиться; сама же она как будто исчезла, растаяла, и только ее обнаженное, трепещущее от страсти сердце осталось лежать на белоснежных простынях. Не успела она закончить свой рассказ, как ей уже захотелось повторить его еще раз, с самого начала. Исабель просто не могла удержаться, чтобы не вернуться к дорогим ее сердцу подробностям, не повернуть назад время и не вспомнить – совсем как ее мать, возившаяся со сковородами в кухне, в нескольких шагах от спальни, – первые дни своей великой любви.

Шон сидел и слушал; когда Исабель порывисто схватила его за руку, он тоже слегка сжал ее пальцы. И когда она откинулась на подушки, по которым темной волной разметались ее густые волосы, и, несколько раз вздохнув, уснула, продолжая, впрочем, ворочаться и что-то бормотать во сне, он продолжал сидеть возле выходившего к морю окна, беззвучно плача о своей потерянной сестре.

Во вторник утренний паро́м привез письмо из монастырской школы. Едва увидев его, Маргарет Гор сразу поняла, что чего-то подобного ей и следовало ожидать. Осторожно держа конверт двумя пальцами, она ушла с ним в ванную комнату – подальше от спальни, где все еще храпел ее муж. Встав возле окна, Маргарет читала, и руки у нее тряслись, а строки прыгали перед глазами: низкая успеваемость, плохая концентрация, очень слабые результаты на предварительных экзаменах, воскресные визиты некоего «кузена», гарантированный провал на июньских выпускных экзаменах – и ни одного шанса попасть с такими оценками в университет.

Сложив письмо, Маргарет аккуратно спрятала его обратно в конверт. Оно было доказательством того, что интуиция ее не подвела, но она и не нуждалась ни в каких доказательствах. Маргарет и так знала, что причина всего – любовь. В задумчивости она поглядела за окно. Там, на фоне седого моря и серых камней, вились и кричали чайки, а одна из них пролетела совсем близко, держа в клюве какую-то дрянь, подобранную в мусорной куче у задней двери соседнего дома. Какое-то время спустя Маргарет отворила раму (ворвавшиеся внутрь морской воздух и громкие голоса чаек заставили ее вспомнить о Донеголе и о своей юности) и, разорвав письмо сначала пополам, потом на четыре части и, наконец, на мелкие клочки, выбросила их за окно, чтобы истина сгинула навсегда, а любовь осталась жива.

Ни дочери, ни мужу Маргарет Гор ничего не сказала, и после пасхальных каникул Исабель вернулась в монастырь успокоенная и почти умиротворенная. Она не была беременна. Мать не пошла ее провожать и только обняла на пороге кухни. Шон и вовсе остался в постели. Когда Исабель поцеловала его на прощание, он вздрогнул и посмотрел на нее молящими глазами, в которых стояли слезы. Мьюрис отвел Исабель к парому сам. Он считал, что дочь была нездорова, но теперь ей лучше, и был склонен приписать ее недомогание предшествующей экзаменам нервотрепке. На причале он крепко прижался щекой к ее щеке и, кольнув седой щетиной, сказал голосом, в котором слышались уверенность и гордость коренного островитянина, что, когда они увидятся в следующий раз, она будет уже без пяти минут студенткой.

Он долго махал ей рукой, пока паро́м уносил Исабель в порт ее любви. Когда в Голуэе она сошла на причал, Падер уже был там. Он взял у нее сумку и распахнул дверцу машины. Мотор работал, и когда Исабель села на переднее пассажирское сиденье, знакомые запахи твида и псины в одно мгновение заставили ее позабыть о беспокойстве и страхах. Она вернулась. Она вернулась и сразу поняла, что за время ее отсутствия ничто не изменилось. Ее сердце по-прежнему начинало отчаянно колотиться в груди, стоило ей только посмотреть на него, и ей пришлось прижать ладонь к губам, чтобы сдержать улыбку.

Падер тем временем плюхнулся на соседнее сиденье и, улыбаясь во весь рот, загремел передачами. Ни он, ни Исабель не успели ни спросить друг у друга, как дела, ни обменяться самыми пустячными комплиментами или шутками – для этого оба были слишком полны тем, что́, как им казалось, можно было бы назвать взаимным притяжением.

Но кое-что все-таки стало другим. И если бы Маргарет Гор решилась поговорить с дочерью, она могла бы предупредить ее, рассказать ей, что в любви меняется все, и меняется постоянно. Любовь не знает покоя, ибо часы сердца невозможно остановить даже ради того, чтобы навечно сохранить мгновения наивысшего счастья. Сама любовь есть не что иное, как неостанавливающееся движение вперед, ежечасно крепнущее желание, стремление быть вместе, постоянные падения и взлеты, взлеты и падения, сомнения, сменяющиеся уверенностью, которая, в свою очередь, вновь превращается в сомнения.

Когда Исабель увидела Падера, она не почувствовала, что что-то переменилось. Ей, правда, все равно хотелось прикоснуться к нему, чтобы в этом убедиться, но она только сложила руки на подоле своего зеленого платья и движением головы откинула назад волосы, с улыбкой глядя в боковое окно машины и вдыхая странный воздух любви, в которую она погрузилась так глубоко.

Падер тронул машину с места. Вскоре они миновали монастырь и выехали из города, но на одной из боковых дорог он вдруг остановился и выключил мотор. Он был не в силах больше терпеть. Целых десять дней Падер корчился на острие желания, словно червяк на крючке. По ночам он не мог спать и обливался потом, преследуемый вкусом ее поцелуев, запахом ее кожи. Если раньше ему хотелось только быть рядом с ней, бродить рука об руку по длинным, тихим, пустынным, блестящим от дождя коровьим тропам, то теперь его желание изменилось, став более неотступным и жгучим. В течение всей Светлой седмицы он то бесцельно бродил по городу, то торчал в лавке, без толку перекладывая с места на места огромные рулоны ткани и постоянно натыкаясь на предметы, а если в зал входила мать – с топотом поднимался по лестнице в свою комнату, ибо просто задыхался от запаха ее пудры и кремов, и там открывал настежь мансардные окна, подставляя лицо потокам дождя. Все это время Падер почти ничего не ел и много пил. Не было дня, чтобы, погуляв с собаками, он не отправлялся в паб, где, усевшись за стойкой, пинтами поглощал темное пиво, надеясь хоть таким образом обрести забвение и покой, но даже после этого уснуть ему все равно не удавалось. Его кожа все еще помнила ее прикосновения. Никакими силами Падер не мог избавиться от воспоминаний об их любви, которые, как он уже начал подозревать, были даже сильнее, чем сама любовь. В течение всех десяти дней пасхальных каникул жизнь Падера была сущим адом, и имя этому аду было Исабель. И сейчас, остановив машину в месте, где беспорядочно разбросанные по лугу скалы напоминали осколки древних сердец, он повернулся к девушке, отнявшей, присвоившей его жизнь, и, путаясь пальцами в ее густых, темных волосах, привлек ее к себе со всей силой кипящего в нем гнева.

В этот раз его любовь была грубее. В ней было больше желания, чем нежности, и когда Исабель уже сидела в своей комнате в монастыре, ей казалось, что она перешла еще одну черту, переступила еще один порог, попав в какую-то восхитительную, но полную опасностей страну, бежать из которой будет очень нелегко. Когда погасили свет, она легла в постель под беззвездным небом, закрыла глаза и почувствовала, как ноют оставленные его губами синяки на груди.

12

Лето обещало быть жарким. В июне Исабель сдавала экзамены, каждый раз выходя из экзаменационной залы с чувством освобождения, какое, наверное, испытывает моллюск, сбрасывающий ставшую слишком тесной старую раковину. Какое они могли теперь иметь значение – все эти вопросы и ответы? Ведь она была влюблена! И она гордо шагала под руку с Падером, садилась с ним в маленький красный автомобиль и уносилась в знойные летние вечера, доводя до белого каления монахинь, чувствовавших, как, по мере того как летят к концу последние школьные деньки, слабеет и обращается в ничто их былая власть. Они, впрочем, ее предупреждали. Ее пугали, что не разрешат сдавать оставшиеся экзамены, если она будет каждый раз вскакивать со своего места до финального звонка. «Но я просто не могу торчать в четырех стенах, – говорила Исабель, стоя в вестибюле перед сестрой Магдаленой и чувствуя, как сквозняк, врываясь в распахнутую дверь, несет по коридору свежие ароматы лета. – Снаружи все так прекрасно, не правда ли, сестра? И разве Бог не хотел бы, чтобы мы все чаще выходили на улицу, чтобы наслаждаться созданной Им красотой?»

Услышав подобную дерзость, сестра Магдалена только круто развернулась на каблуках. С верхней площадки лестницы донесся быстрый шепот, шорох и торопливые шаги – это подслушивавшие пансионерки разбегались по своим комнатам. Сестре Магдалене хотелось отвесить Исабель пощечину, но вместо этого она лишь решительно зашагала по коридору, унося в своем сердце все ненанесенные удары и жгучую ярость. Скрывшись от взгляда Исабель за тяжелой дверью, ведущей в часовню, сестра Магдалена упала на колени и принялась молиться, изливая Господу свое негодование и находя долгожданное успокоение в твердой уверенности, что Он непременно накажет дерзкую девчонку, которая в последнее время совершенно отбилась от рук.

В солнечном свете Голуэй напоминал кипящий розовым котел. Ослепительно-голубые июньские утра вставали над каменными домами, а по зеркальной, без морщиночки, поверхности усмиренной Атлантики скользили шхуны и траулеры. Лучшего времени для любви нельзя было и придумать. Даже сам летний воздух, казалось, располагал к любви, и как только экзамены закончились, Исабель сразу написала родителям, что нашла работу в городе – в одном из лучших магазинов твида и шерсти под названием «О’Люинг».

(Когда письмо пришло на остров, оно снова попало в руки Маргарет, которая открыла его и прочла. Ее муж еще утром ушел в море с рыбаками, и она долго сидела на пороге кухни одна, глядя на листок бумаги в своей руке. Теперь она знала имя того, кто вскружил голову Исабель. Ей оставалось только отправиться за покупками на Большую землю, чтобы самой взглянуть на молодчика. Вот только что она скажет Мьюрису, спросила себя Маргарет и, сложив письмо и спрятав его в карман фартука, встала на пороге во весь рост, глядя через высокую – примерно по плечо – каменную стену на дверь соседнего коттеджа, откуда на нее смотрела Мэри Конэр, дочь которой только что вернулась из монастыря на остров.)

Сама идея работы в лавке принадлежала не столько Падеру, сколько Исабель. С каждым экзаменационным днем она все острее чувствовала, что очередной этап ее жизни подходит к концу. Вместе с тем ей впервые за много лет не хотелось возвращаться на остров – смотреть, как подходят к причалу паромы с вернувшимися на летние каникулы школьниками, слушать, как разносится над взморьем их ломаный, по-детски невыразительный гаэльский. Исабель мечтала начать новую жизнь – именно поэтому она так вцепилась в Падера, увидев в нем свой единственный – хотя и довольно призрачный – шанс добиться своего. (Любовь, как могла бы сказать ей мать, на девять десятых состоит из воображения, которое плетет свои сети не только когда влюбленные находятся вместе, но и когда темными сумрачными вечерами они тоскуют вдалеке друг от друга. Если бы Исабель вернулась домой, ее любовь не стала бы нисколько слабее; скорее произошло бы обратное. Но Маргарет не написала об этом дочери. Два часа она просидела с карандашом в руках над чистым листом бумаги, обдумала с десяток различных вариантов и в конце концов написала только, что они с отцом будут очень скучать и что она надеется – Исабель будет писать им достаточно часто.)

Они сидели в машине, припаркованной на проселке близ Утерарда, когда Исабель задала Падеру прямой вопрос. «Этим летом я не вернусь домой, – сказала она. – Я хочу остаться в Голуэе».

Он, разумеется, сразу догадался, что последует дальше, и впервые в полной мере ощутил свое превосходство. В конце концов, Исабель была всего лишь вчерашней школьницей и ничего не понимала в жизни. Но тут она придвинулась к нему ближе, и он почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Всего месяц назад Падер задумывался о том, что они будут делать летом. Десять дней пасхальных каникул дались ему очень тяжело; что же будет, если она уедет на все лето, спрашивал он себя. Но сейчас, когда Исабель сидела совсем рядом, целовала его лицо и просила дать ей работу в лавке, он вдруг почувствовал странное беспокойство. Она убеждала его, что летом, в разгар сезона, в лавке обязательно потребуется лишняя пара рабочих рук, и Падер согласился взять ее продавщицей, хотя отлично знал, что никакой помощник им не нужен, поскольку за все лето в лавке побывает не больше десятка туристов, которые, робко переступив порог полутемного зала, закажут костюм или приобретут штуку шерсти, однако его душу продолжали терзать чувства, природу которых он сам не понимал. Что-то внутри его переменилось в тот вечер, когда Исабель отыскала его в пабе. Нет, он по-прежнему считал ее самой красивой девчонкой из всех, кого ему когда-либо доводилось встречать; она была пылающим внутри его огнем, и Падер не мог провести с ней в машине и десяти минут, чтобы ему не захотелось прикоснуться к ее прекрасному лицу. Но – как впоследствии признавался он своим борзым, когда, вытянувшись рядом с ними на подстилке вольера, открывал им сокровенную тайну, ставшую потрясением для него самого́, – в ту же минуту, когда Исабель полюбила его, он ее разлюбил.

13

В конце концов Падер О’Люинг все же согласился дать Исабель работу в лавке. На следующий день ему предстояло сообщить об этом матери. Как он и ожидал, при этом известии Мойра Мор подскочила аж до потолка, а поскольку в этот момент стояла на верхней площадке ведущей на второй этаж лестницы, где потолок был невысок (наклонить голову она не успела), трех дюймов вполне хватило, чтобы она задела головой поперечную балку и, не удержавшись на ступеньке, покатилась вниз. По дороге она сбила сына с ног и приземлилась у подножия лестницы хнычущей грудой плоти. При падении Мойра Мор сломала ногу, и старенький глухой доктор Хегарти сказал или, точнее, по своему обыкновению прокричал ей в лицо, что она не сможет работать в лавке минимум два месяца.

Вот как получилось, что, когда Исабель появилась в лавке, Мойра Мор была прикована к постели в своей затхлой комнатенке наверху; каждые полчаса она поворачивалась на другой бок, как велел врач, и сосала финики. (Однажды, когда она была совсем молоденькой девушкой, заезжий моряк научил ее есть финики у него изо рта. Это и есть тот самый запретный плод, внушал он ей, гоняя языком финик у нее во рту, а потом, обхватив ее руками, падал вместе с ней на пол, где они корчились и хихикали как сумасшедшие в объятиях друг друга. С тех пор для Мойры финики всегда имели вкус секса. В них было нечто особенное, такое, что ей ужасно нравилось, однако за все время, пока она была замужем за отцом Падера, Мойра ела их всего несколько раз. Она могла бы даже назвать точные даты, поскольку через девять месяцев после каждого такого случая рождались ее дети.)

– Мой сын влюблен! Это надо же! – шипела она, обращаясь к неподвижному воздуху комнаты, и, ухмыляясь само́й нелепости этого сообщения, плевалась кусочками фиников в невидимых женщин – потенциальных похитительниц ее сына. Одна из них была уже внизу. Мойра слышала, как они разговаривают, вздрагивала, когда они смеялись, и откусывала еще кусочек клейкого финика каждый раз, когда ее распутное воображение потихоньку спускалось по лестнице вниз, где, как ей казалось, Падер и его девка занимаются любовью на полу. Так шли дни за днями. Мойра Мор давила зубами финики и сглатывала сладкий, как вино, сок; нога ее понемногу подживала, но внутри, неведомо для нее, росла и росла злокачественная опухоль толстой кишки.

14

Если не считать самого первого дня, Исабель так ни разу и не поднялась на второй этаж, чтобы навестить Мойру Мор в ее спальне. Она убиралась внизу, вытирала пыль и провожала Падера, который, небрежно чмокнув ее в щеку, хватал на бегу рулон ткани и исчезал. В тишине пустого, пропахшего пылью торгового зала Исабель терпеливо ждала, пока звякнет колокольчик над входной дверью, возвещая о появлении покупателя, и решительно встряхивалась и с удвоенным рвением принималась за уборку каждый раз, когда обнаруживала, что праздно сидит за прилавком, глядя в окно на проходящих по улице людей. Свет погожего утра понемногу линял, теряя краски, но Падер не возвращался, и она не знала, то ли закрыть лавку на обед, то ли оставить ее открытой. Каждую минуту Исабель ждала, что он вот-вот приедет, и машинально водила тряпкой по и без того чистому прилавку, тщетно стараясь избавиться от тонкого налета разочарования, обволакивавшего ее душу и сердце.

В первый день Падер не вернулся к шести часам, и Исабель, выйдя из лавки и заперев за собой дверь, медленно пошла вдоль улицы, свернув возле собора к дому, где ей удалось дешево снять комнату. От голода у нее слегка кружилась голова, да и сама она больше не была той наивной девушкой в желтом платье, щедро дарившей окружающим аромат первой любви. За восемь часов, проведенных в лавке, Исабель не продала ни ярда материи и не перемолвилась словом ни с одним покупателем, да и человека, ради которого она осталась в Голуэе, она почти не видела. Вечером, ожидая его звонка, Исабель написала письмо родным: она только что закончила свой первый рабочий день, все было просто отлично, хотя она, конечно, переволновалась и очень устала, пока обслуживала покупателей, выбирая материал, отмеряя ткань и так далее… На этом месте ее воображение истощилось, и Исабель закончила письмо подробным описанием своей комнаты. Перечитав написанное, она добавила еще несколько строк, в которых передавала отдельный привет Шону, и запечатала листок в конверт, который ее мать вскроет два дня спустя и, читая письмо вслух мужу и сыну, увидит между строк тень правды.

Для Исабель это было первое лето после детства – лето, наполненное долгими и пустыми синими днями, которые мелькали за окном лавки, будто на экране; лето, когда она впервые постигла всю глубину и сложное устройство собственного сердца. Падер появлялся теперь в ее днях и ночах, как внезапно выглянувшее солнце или лунный свет. Необходимость отвечать любовью на любовь ошеломила его, и он начал испытывать неожиданные приступы беспокойства и раздражения, причину которых и сам до конца не понимал. Когда Исабель говорила, что любит его, Падеру не хотелось ей верить; когда она с улыбкой делала шаг ему навстречу, ему хотелось как можно скорее сбежать. И все-таки он любил ее. Так, во всяком случае, он говорил матери во время их ставших почти ежедневными стычек, каждая из которых завершалась тем, что он круто поворачивался на каблуках и с топотом сбега́л по лестнице вниз. Задыхаясь от бессильной ярости, не в силах вымолвить ни слова, он стоял посреди лавки и только сжимал и разжимал кулаки, глядя в глаза девушки, которая никому так не улыбалась, как ему. Он смотрел на Исабель, словно от нее исходила неведомая угроза, а она, ничего не подозревая, шла к нему через зал, улыбалась своей сказочной улыбкой и протягивала ему навстречу руки, от одного прикосновения которых Падера бросало в дрожь. Что с ними случилось? Что произошло?.. Этого он не знал, но факт оставался фактом: он больше не выносил, когда она его обнимала, и, нетерпеливо отстранившись, направлялся к выходу, бросая на ходу небрежное «Пока!» и оставляя Исабель безнадежно барахтаться в загадках любви.

Каждый день Падер О’Люинг спешил как можно скорее покинуть Голуэй; словно запутывая следы, он петлял по пустынным проселкам северного Коннахта, сражаясь с собственными чудовищными мыслями. Неужели он ее вовсе не любит? Это казалось слишком невероятным, чтобы в это можно было поверить. Каждый раз, оказываясь в комнате матери, Падер спорил с ней так, словно не смог бы жить без Исабель. Но стоило ему спуститься вниз и увидеть ее в полусумраке торгового зала, как внутри его словно включался со щелчком какой-то сложный механизм, и он испытывал к ней самое настоящее отвращение. Ему было невдомек, что он ненавидит Исабель именно за ее любовь; что в момент, когда она отдала ему всю себя, она мгновенно спа́ла с того места среди звезд, которое отводило ей его чувство, и где-то глубоко внутри его вновь зазвучал насмешливый голос из далекого детства, исподволь внушавший ему неколебимую уверенность в том, что он – никчемный дурак, и что любить его – никчемная и непроходимая глупость. Нет, ничего этого Падер пока не сознавал. Пройдет еще три года и шестьдесят восемь дней, прежде чем истина явит ему себя во всем беспощадном блеске, и он, сидя в пабе Пауэрса с бокалом виски, поймет, что впереди его ждет череда страданий, от которых ему не избавиться до конца жизни. Но в тот день Падер все еще думал, надеялся, что причина может быть в чем-то другом, и ни в чем не винил своего покойного отца, и все же каждый раз, глядя на Исабель, на свою красавицу-островитянку, он видел перед собой типичную продавщицу – простую, заурядную, ничем не примечательную девчонку, каких много. Такой, наверное, была когда-то и его мать. Но, замечая, как просветлело лицо Исабель, которую забавлял комичный вид, с которым он, застыв, таращился на нее, Падер чувствовал острое желание удрать, убежать от нее как можно дальше, чтобы иметь возможность снова вздохнуть свободно. И он бежал – прыгал в машину и мчался прочь. Лишь оказавшись достаточно далеко, он останавливался на обочине и проводил в полной праздности по несколько часов кряду, глядя в открытое окошко на лиловые горы вдали, а Исабель в это время неподвижно стояла среди врывающихся в витрину солнечных лучей, среди пляшущих в них пылинок, и, хмурясь на свое отражение в полированном дереве прилавка, терпеливо ждала его возвращения.

Только на обратном пути Падеру удавалось обогнать терзавших его сердце демонов, оставить их на извилистых горных дорогах, так что в летний вечерний город он въезжал, вновь наполнив душу грезами о красоте Исабель. Выбравшись из машины, он, как прежде, чуть не бегом несся по улицам Голуэя, сжигаемый неотвязным желанием быть с ней рядом, целовать ее губы и прикасаться к лицу, которое, незаметно для него, начинало понемногу бледнеть и терять свежий девичий румянец. Он врывался в лавку, и дверной колокольчик громко звякал, но Исабель даже не поднимала головы. Она была слишком горда и слишком уязвлена его внезапным утренним исчезновением и долгим отсутствием, и все же когда она в двадцатый раз складывала один и тот же кусок коричневого твида, пальцы ее чуть заметно дрожали.

– Прости меня! – говорил он. – Честное слово, Исабель, мне ужасно жаль, что я тебя обидел!

В течение нескольких секунд после этого оба неподвижно стояли друг напротив друга и молчали. Очень скоро подобные моменты – паузы между болью и прощением, мгновения остановленного сердца, пролетавшие, прежде чем Исабель, поборов гордость, поднимала на него взгляд – станут привычным элементом их отношений.

– Я идиот, – добавлял Падер и, криво ухмыльнувшись, вытягивал вперед руки. Этот простой и искренний жест действовал почти мгновенно, и Исабель кидалась к нему, улыбаясь и прощая, испытывая огромное облегчение от сознания того, что он по-прежнему ее любит. Вскоре они уже выходили из лавки, захлопнув за собой дверь, и, держась за руку, быстро, чуть ли не вприпрыжку, шагали по опустевшим улицам. Над Голуэем еще светило солнце, морской воздух казался бодрящим и свежим. Из вымощенной камнем аллеи доносились звуки скрипки, кто-то играл рил [13], и под эту зажигательную мелодию Исабель и Падер на ходу исполняли несколько танцевальных па, ненадолго расцепив руки и разойдясь в стороны, а потом снова сойдясь, а затем чуть не бегом мчались мимо музыканта к выходу из аллеи, торопясь как можно скорее оставить позади невеселый день.

– Мне следовало бы купить цветы.

– О да, следовало бы!

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Тогда я куплю их прямо сейчас!

– Хотела бы я знать, где ты их достанешь – в такой-то час!..

– А вот увидишь!.. Присядь-ка вот здесь и подожди меня минутку.

И Падер исчезал, а Исабель оставалась на Лонг-Уолк [14], любуясь заливом, на поверхности которого голубая рыбацкая лодка покоилась на своем собственном отражении, а зеркальная вода была такой неподвижной, что ей казалось, будто она могла бы дойти по ней до са́мого своего дома на острове. Падер тем временем возвращался в центр города; он знал, что ему необходимо что-то придумать, чтобы вернуть себе ее расположение, однако это не было для него слишком сложной задачей – он с самого начала старался совершать такие поступки, которые она могла бы запомнить. Сейчас он мчался по улицам, на ходу срывая поздние бархатцы, лобелии и петуньи, которые пышно цвели в ящиках перед магазинными витринами или в принадлежащих муниципальному совету низких бетонных вазонах. Минут через десять Падер уже возвращался на набережную с охапкой погубленных цветов. Он протягивал их Исабель, и она, смеясь, нюхала букет, а потом бросала в отливающую серебром и золотом воду залива.

– Зачем ты это сделала?

Прикусив нижнюю губу, Исабель поднимала взгляд на стоящего перед ней Падера. Сейчас она снова была девчонкой с островов, способной пронзить его сердце насквозь с быстротой и точностью хорошо наточенного ножа – девчонкой, которая не любила его, но в которую он был безумно и безнадежно влюблен, девчонкой, в которой проснулись гордость, своеволие и почти первобытная необузданность.

– Я только хотела посмотреть, достанешь ли ты их снова, если я попрошу, – сказала ему однажды Исабель.

И когда несколько минут спустя Падер прыгнул в воду, золотая солнечная дорожка, ведущая через море к ее острову, разбилась на десятки и сотни ярких бликов, от которых рябило в глазах. Растрепанные цветы покачивались на поднятых им волнах, и Исабель, встав у самого края воды, хлопала в ладоши и смеялась, на время позабыв обо всех своих сомнениях, пока он собирал обратно в букет слегка подмоченные доказательства того, что они все-таки любят друг друга.

15

Был уже август, когда пришло письмо из монастыря. Маргарет Гор ждала его довольно давно, а получив – поскорее унесла с причала, словно горькое, но необходимое лекарство. Домой она не пошла, а направилась на северный берег, выбрав пустынную тропу, которая пролегала рядом с черными мокрыми скалами, рвавшими в клочья нежную пену голубого моря. Соленые брызги попадали ей и на подол, и на ноги, когда Маргарет наконец остановилась и, вскрыв конверт, узнала, что Исабель срезалась на двух экзаменах. Просмотрев оценки в табеле успеваемости, она швырнула в прибой записку от монахинь, в которой говорилось, что Исабель не занималась как следует с са́мого Рождества, и задумалась, как сообщить обо всем мужу.

День выдался очень погожий, безоблачный и ясный, хотя и немного ветреный. Сразу за изогнутой серпом полоской белого песка пестрело бледными спинами купающихся детей море. Мьюрис присматривал за ними, прислонившись к черному, просмоленному днищу перевернутого коракля. Когда Маргарет заметила мужа, она еще не решила, что́ она ему скажет, и непроизвольно замедлила шаг. Пройдя по причалу, она в конце концов спустилась на пляж и пошла еще медленнее. Песок забивался в ее башмаки, и она остановилась, чтобы снять их, и дальше шла босиком, попирая ступнями прохладную и влажную землю, которая стала ее тюрьмой. Для него это будет удар, думала Маргарет. Как только она ему скажет, он решит, что его последняя надежда обратилась в прах и что его мечте хотя бы через Исабель добиться в жизни того, чего он не сумел добиться сам, не суждено сбыться никогда. «Если я скажу, – думала она, прижимая письмо к животу и делая еще несколько шагов по направлению к мужу, – из него уйдет вся любовь, вся до капли – и что тогда от него останется?»

Мьюрис, продолжавший пристально следить за детьми в море, ее пока не заметил. На нем была старая твидовая куртка, которую она чинила и зашивала уже не один раз, но он все равно продолжал ее носить, предпочитая другим, более новым, и понемногу податливая мягкость много раз стиранной ткани стала казаться Маргарет неотъемлемой частью его характера.

Их разделяло всего несколько ярдов, когда Маргарет вдруг захотелось окликнуть мужа. Ей хотелось, чтобы он обернулся и вздрогнул от удивления, поняв, что она пришла только для того, чтобы прижаться лицом к его старой куртке, чтобы вдохнуть торфянистый запах угля и виски и почувствовать его руку у себя на спине. А еще ей хотелось, чтобы никакого письма вовсе не существовало и чтобы они прямо сейчас оказались в простом и мудром мире, где дети вечно плещутся в летних морях под голубыми небесами и где они могли бы предаваться одним лишь приятным мечтам.

Мьюрис Гор обернулся, когда перестал слышать ее шаги. Маргарет стояла на песке совершенно неподвижно на расстоянии вытянутой руки от него. Она не могла пошевелиться. Она ничего ему не скажет, думала она в отчаянии. Ничего!..

– Ну, говори… – устало выдохнул он.

Через три недели Маргарет отправилась в Голуэй, чтобы своими глазами увидеть мужчину, который завладел сердцем ее дочери и заточил душу Мьюриса в светло-золотой глубине бутылки. С тех пор как закончились экзамены, она не получила от Исабель ни одного письма – ни одного ответа на просьбы хотя бы ненадолго приехать домой, и теперь, едва сойдя с парома (воротник ее застегнутого на все пуговицы пальто был слишком высок, он подпирал ее подбородок, так что казалось, будто она гордо вскинула голову), Маргарет решительно зашагала сквозь городскую суету и шум с намерением как минимум сказать дочери, что та разбила сердце своему отцу.

Маргарет не привыкла к городу. Ее нервировало оживленное уличное движение. Если она вдруг оказывалась слишком близко к краю мостовой, ей начинало казалось, будто проносящиеся мимо машины слегка задевают ее рукав, и Маргарет невольно жалась к витринам, не смея взглянуть на все те удивительные и прекрасные вещи, которых ее так безжалостно лишила любовь. Так она шла, неудобно вывернув шею и склонив голову набок, ища над дверьми магазинов и лавок вывеску с фамилией О’Люинг. Сердце Маргарет разрывалось напополам. Ее дочь полюбила, и она, вооруженная памятью и пониманием того, что́ когда-то происходило с ней самой, отлично знала, что Исабель переживает сейчас самый важный период своей жизни. Наверное, они и были самым важным – эти наполненные жгучей страстью летние дни в Голуэе, в течение которых, как точно знала Маргарет, сердце ее дочери билось в такт ее чувству, а серые скалы острова вместе с другими воспоминаниями детства постепенно погружались в забвение, чтобы вновь засиять волшебными красками когда-нибудь много лет спустя, когда Исабель превратится в пожилую женщину и ее память станет длиннее, а жизнь – короче. «Да, моя девочка влюблена и не может думать ни о чем, кроме своей любви, – сказала себе Маргарет. – Но с другой стороны…»

Маргарет Гор пересекла Торговую улицу. Это где-то здесь, подумала она.

…С другой стороны, в течение трех последних недель она стала вынужденной свидетельницей того, как мучительно умирает душа Мьюриса. В тот день, когда Маргарет узнала результаты экзаменов, она все же рискнула сообщить мужу, что Исабель влюбилась. Если воспоминания юности до такой степени разволновали ее самое, рассуждала Маргарет, то, быть может, те же самые вырванные из прошлого минуты и секунды, которые она считала самыми сладостными и драгоценными в своей жизни, смогут наполнить и оживить ту бескрайнюю иссохшую пустыню, в которую превратилась душа Мьюриса. Что может быть важнее любви, спросила она себя и сама же ответила: ничто. Пусть Исабель не будет учиться в университете, пусть она выйдет замуж за голуэйского лавочника – все это пустяки, если она будет счастлива. Ведь это правда пустяки, да, Мьюрис?..

Но ее тщательно подобранные доводы не сработали. Маргарет недооценила тяжесть надежд, которые ее муж на протяжении семнадцати лет возлагал на плечи дочери и которые удвоились в тот день, когда с Шоном случился первый припадок и они решили, что он уже никогда не сможет выйти из дома самостоятельно. (Кроме того, Мьюрис вспоминал об их с Маргарет любви иначе, чем она. До разговора на берегу он еще лелеял честолюбивые планы, питаясь амбициями и тщеславием, еще пытался заглядывать далеко вперед за набегающие волны жизни. Новости, которые сообщила ему жена, были для него как гром среди ясного неба. И этот гром потряс его настолько, что Мьюрис начал разваливаться на кусочки. Он понял, что был просто самонадеянным глупцом. Круглым дураком, если быть откровенным до конца. Маргарет зачем-то мяла в пальцах подшитый край его куртки и что-то говорила, но так тихо, что ее голос казался ему похожим на не умолкающее даже в полный штиль мерное дыхание моря. Да-да, это не она, а само море шептало ему о том, что случилось. И тем же августовским вечером именно к морю он отправился, основательно заправившись виски, и в конце концов, спотыкаясь на камнях и едва не падая, вышел к утесу, где Исабель танцевала для Шона – к месту, где несколько лет назад весь мир неожиданно свернул не туда. Тогда, думал Мьюрис, сжимая в кулаке блестевшее в лунном свете горлышко бутылки, он не понял, в чем дело. Он вел себя как ничтожный, слепой дурак…

Его нашли на следующее утро, там же, на берегу, на камнях, где он спал сном мертвецки пьяного человека рядом с пустой бутылкой «Холлоранна». Целую неделю после этого Мьюрис не мог смотреть в глаза соседям. Другие девушки с острова, обучавшиеся в монастыре, благополучно сдали экзамены, а трех из них даже приняли в университет, и только дочь директора школы потерпела неудачу. Подобного позора Мьюрис еще никогда не переживал и торчал дома, где его могла видеть только жена – видеть и вместе с ним ощущать, как раскачивается и подпрыгивает на обломках глупой мечты телега его жизни.

Все это снова промелькнуло в голове Маргарет, пока она шла по Торговой улице, по-прежнему склонив голову набок и выставив подбородок. Ей казалось, что причина всего заключается в этом О’Люинге – в этом Верзиле [15], который ворвался в жизнь ее семьи, подобно долго собиравшейся грозе. Она и представляла его себе высоким, сильным, романтичным – настоящим голуэйцем с длинными черными локонами, с широкой грудью, певучим голосом и, быть может, с чувственным ртом и глубокими синими глазами. Чем красивее он выглядел в воображении Маргарет, тем менее ожесточенным становилось ее внутреннее сопротивление судьбе, и к тому моменту, когда ярдах в десяти от лавки она разминулась с настоящим Падером, во всем Голуэе едва ли сыскался бы мужчина, способный хотя бы приблизиться к созданному ею идеалу. Не удивительно, что Маргарет прошла мимо него, даже не повернув головы; это он оглянулся на нее через плечо, но сразу же пошел дальше и, уже сидя в машине, уносившей его и от лавки, и от Исабель, долго гадал, чьей матерью или теткой могла быть эта встреченная им женщина.

Маргарет не предупредила Исабель о своем приезде. В глубине души ей хотелось устроить дочери сюрприз, но сюрприз-то ожидал ее. Когда Маргарет нашла наконец лавку, ей даже пришлось перейти на противоположную сторону, чтобы убедиться: глаза ее не обманули, и это древнее, обшитое подгнившим коричневым тесом зданьице не брошено, а на вывеске над входом действительно написано: «Магазин О’Люинга». Еще одним сюрпризом стало отсутствие в торговом зале покупателей – ей даже показалось, что в последние лет десять сюда вообще никто не заглядывал. Странный кисловатый запах, ударивший ей в нос, как только она открыла дверь, звон дверного колокольчика, глубокий полумрак, тусклый блеск отполированных полок и прилавка, резко контрастировавших с ветхим фасадом, частично развернутые, но не разрезанные рулоны материи, напоминающие липучки для мух, безупречно чистый деревянный пол и висящие под потолком, кружащиеся и медленно оседающие клубы пыли, взметенные в воздух яростными движениями щетки после недавней ссоры, – все это было ей внове, и все же сильнее всего ее поразило выражение лица дочери.

Маргарет понадобилось всего полминуты, чтобы понять две вещи: ее дочь влюблена, и она несчастна. Все еще раздираемая противоречивыми чувствами, она шагнула вперед, и к тому моменту, когда Исабель бросилась к ней и зарылась лицом в колючий твид ее пальто, Маргарет уже знала, чью сторону выберет. Расстегнув верхнюю пуговицу, она опустила голову, чувствуя, как крепко прижалась к ней дочь. В эти несколько мгновений Маргарет поняла все, Исабель оставалось только посвятить ее в подробности.

– Ну, рассказывай, – произнесла она.

Маргарет и Исабель никогда не были особенно близки, как бывают близки мать и дочь. Между ними, словно острова́ между берегами залива, всегда были Мьюрис и Шон – двое мужчин, о которых они заботились. Когда Исабель уехала учиться в Голуэй, она скучала главным образом по брату и отцу, а не по матери: ей нравилось чувствовать, что в ней нуждаются. Что же касалось Маргарет, то ей не хватало не столько дочери, сколько мечты и надежд мужа, которые отправились на Большую землю вслед за Исабель. Сейчас, в унылой и мрачной лавке О’Люингов, мать и дочь впервые встретились как женщины. Они сидели за прилавком на жестких деревянных стульях, и пока в окна заглядывало по-осеннему неяркое солнце, то и дело скрывавшееся за бегучими пестрыми облаками, Исабель рассказывала Маргарет о своей любви. Она не понимает, как все произошло, говорила она. Падер не был похож на мужчину, который представлялся ей в мечтах, но она ничего не могла с собой поделать. Иногда, когда он исчезал из лавки на весь день и не появлялся даже вечером, Исабель злилась на него и, возвращаясь в свою крошечную комнатку, была уверена, что больше никогда его не увидит. Но потом что-то случалось. Каждый раз обязательно что-нибудь случалось. Он возникал на пороге, Исабель смотрела на него и понимала, что продолжает его любить. Что она могла поделать? Он был великолепен, он смешил ее и готов был сделать для нее все что угодно.

Исабель говорила и говорила, впервые за много месяцев облекая в слова свои чувства, а Маргарет слушала и кивала, стараясь не показать охватывающую ее печаль. Она надеялась, что дочь закончит свой рассказ до того, как ее глаза начнут наполняться слезами, ибо за тот час, пока Исабель изливала матери душу – изливала так откровенно и искренне, как никогда прежде, – Маргарет окончательно убедилась, что эта любовь не будет счастливой. Она слушала и молчала, и в спальне наверху Мойра Мор тоже молча слушала, свесив голову с кровати.

– Ты еще такая маленькая, Исабель, – проговорила наконец Маргарет. – Тебе нужно было бы… ладно. А он, значит, говорит, что любит тебя?

Ситуация казалась ей безнадежной, но она не отваживалась предупредить дочь, сказать ей, чтобы та готовилась к худшему. И некоторое время спустя, уже возвращаясь в порт, чтобы успеть на паром, Маргарет говорила себе, что не исполнила свой материнский долг, что она вела себя скорее как подруга, а не как мудрый советчик, что ей следовало предостеречь Исабель, научить ее быть более сдержанной и беречь свое сердце, бо́льшую часть которого она отдала Падеру. Вместе с тем она понимала, что положение безнадежное, абсолютно безнадежное. Да и как могла она, глядя на Исабель, в точности повторявшую ее собственную историю, сказать ей, чтобы она не переживала из-за того, что казалось – и было! – самым важным в ее жизни: первой настоящей любовью?

Мысленно Маргарет вернулась к последним минутам свидания с дочерью. За окнами лавки уже начинало смеркаться. Прежде чем подняться и застегнуть верхнюю пуговицу пальто, Маргарет решила, что не будет говорить с Исабель об отце. Ей было очевидно, что дочь больше не думает ни об экзаменах, ни об университете – на уме у нее был только ее странный брак и работа в лавке. Исабель с таким жаром описывала, как она планирует переделать то и это, перекрасить фасад, сделать новые стеллажи и так далее, что Маргарет почти увидела отразившуюся в ее исполненных надежд глазах осаждающую прилавок толпу покупателей. Потом она встала, и они обнялись на прощание. Попросив Исабель писать почаще, Маргарет Гор плотно застегнула пальто на груди и вышла из лавки – как ей казалось, в последний раз в жизни. Дверной колокольчик еще раз глухо звякнул, дверь затворилась. Не скрывая слез, но по-прежнему высоко держа подбородок, Маргарет пошла по улице, а оставшаяся в лавке Исабель машинально потянулась к щетке, чтобы продолжать сметать пыль.

Она рассказала матери очень много, почти все, за исключением одной-единственной вещи, которая была ее самой сокровенной тайной. А умолчала она о связи, которая существовала в ее душе между Падером и одним из моментов в ее прошлом – связи, которая пришла ей на ум, когда его любовь так внезапно остыла и он начал уходить из лавки. «Поделом мне», – думала Исабель, которой казалось, что его охлаждение было неизбежной карой – Божьим воздаянием за зло, которое она причинила родному брату много лет назад. Когда Маргарет ушла, она с особенной остротой ощутила чудовищную тяжесть своей вины и, не смея оторвать глаз от пола, яростно орудовала щеткой, глядя, как взметается в воздух прах, в который обратилась ее жизнь, – прах, который будет медленно оседать еще три года и двадцать восемь дней, пока на пороге лавки не появится таинственный незнакомец.

Часть четвертая

1

В мире не бывает ничего случайного. В этом мой отец был, похоже, абсолютно уверен, предпочитая рассматривать хаос собственной жизни как особую разновидность порядка. Если ты веришь в Бога, значит, ты не должен верить в случайность, говорил он мне. И то, что коровы проломили изгородь и, забравшись в сенной сарай, испортили все картины, кроме двух, не было ни совпадением, ни несчастливым стечением обстоятельств. Коровы были верстовыми столбами, указателями, вестниками, и нужно было только время, чтобы догадаться, что́ они были посланы сообщить. Точно так же и появление дяди Джона, приехавшего к нам через три недели после нашего возвращения с западного побережья, не было просто везением. Начать с того, что на самом деле он вовсе не был моим дядей. Он был мистером Джоном Флэннери – бывшим папиным коллегой по гражданской службе, и когда холодным и ясным осенним днем он вошел в нашу чисто вымытую, но пустую прихожую, он, я думаю, даже не подозревал, какую роль ему суждено было сыграть в дальнейших событиях.

Тогда мне казалось, что нам наконец-то улыбнулась удача, но для папы это было просто еще одной гранью Божественного мироустройства. Когда мистер Флэннери сел на стоявший в мастерской жесткий деревянный стул с прямой спинкой и выслушал рассказ о том, что́ случилось с последними папиными картинами, он не мог поверить своим ушам. В первую же минуту ему в голову пришли две вещи – что это происшествие было несчастным случаем, какие происходят только раз в жизни, и что мой отец верил в свои картины столь страстно и непоколебимо, что его можно было считать либо сумасшедшим, либо несомненным гением. Откинувшись назад, Джон Флэннери пил маленькими глотками крепкий чай без молока, который я ему принес, смотрел на моего отца и ждал подходящего момента, чтобы задать свой вопрос.

Согласно папиным убеждениям, неожиданное появление старого друга тоже не было – не могло быть – случайным. Во всяком случае, он приветствовал его точно так же, как один или два раза в прошлом – без малейшего удивления или колебаний. Он даже ни разу не спросил, какова могла быть цель его приезда. Возможно, впрочем, папа ожидал, что новый порядок вещей проявит себя более величественно и масштабно, поэтому он даже слегка растерялся, когда Флэннери сказал:

– Честно говоря, я приехал, чтобы приобрести какую-нибудь картину.

Он ждал ответа, но папа так долго не отвечал, что ему пришлось дать кое-какие пояснения. Оказывается, мистер Флэннери был членом организации, которая занималась популяризацией ирландской культуры. Эта организация и поручила ему купить картину, которая должна была стать главным призом в каком-то конкурсе.

Его слова я слушал сквозь закрытую дверь мастерской и всерьез ждал еще какой-нибудь беды, катастрофы, когда после долгой паузы мой папа сказал:

– У меня осталось всего два холста. Вот они, смотри…

Флэннери стал смотреть. Я слышал, как он смотрел. В наступившей тишине я чувствовал, как неспешное волшебство двух последних отцовских картин овладевает его разумом, как оживают на них запах и шум моря, как беспокойно и мерно колышутся зеленовато-синие волны, беспрестанное движение и величественную красоту которых мой отец считал доказательствами вечного существования и красоты самого Бога. Мистер Флэннери, без сомнения, был потрясен. Я не сомневался, что так будет, потому что на протяжении трех последних недель, уходя в школу и приходя домой, я видел, как папа дорабатывает свои картины, и знал, что они были как минимум необыкновенными. Наверное – и даже скорее всего – они не вполне соответствовали каким-то общепринятым канонам, и все же в столкновении и борьбе немыслимых красок и цветов было несомненное что-то, что невозможно было не заметить и не оценить. И папа тоже это понимал, чувствовал, видел. Он брался за кисть и сразу же чувствовал, как его рука наполняется ощущением моря. Думаю, он уже точно знал, что до конца жизни будет рисовать только одну вещь, снова и снова возвращаясь к морским пейзажам, чтобы в каждой новой картине пытаться повторить те краткие мгновения на западном берегу Клэра, когда ему казалось, будто его рукой водит сам Бог.

Когда Флэннери снова заговорил, в горле у него стоял тугой комок, а каждое слово давалось с трудом.

– Это… это что-то потрясающее, Уильям, – сказал он.

Папа не ответил. Думаю, сейчас он и сам смотрел на свои картины с изумлением.

– Сколько они стоят?

Тут я ощутил близкое присутствие мамы, которая бесшумно спустилась по лестнице, чтобы услышать ответ. Мне даже пригрезилось, что здесь и сейчас, прямо у меня на глазах, закончатся все наши беды и несчастья, сгинет навсегда проклятая бедность, уйдут сомнения, а тревоги растают, словно туман в ярком сиянии Божественной награды. Но папа сказал:

– Нисколько. Возьми их задаром.

– Нет-нет, Уильям, я не могу… Скажи – сколько?..

– Нисколько, – повторил отец. – Или я их просто не отдам.

Сердце у меня упало. Прозвучавшие в отцовском голосе упрямые нотки были хорошо мне знакомы. Мама их тоже знала, да и Флэннери, похоже, приходилось слышать их раньше, поскольку сдался он достаточно быстро. Единственной уступкой со стороны отца было то, что он отдал только одну картину, но при этом настоял, чтобы старый приятель сам выбрал тот холст, который ему больше по душе, – и, наверное, мысленно поморщился, когда Флэннери без колебаний показал на картину, которая нравилась папе больше. Тем не менее он принял удар с улыбкой и, наклонившись, взял картину в руки, чтобы передать новому владельцу. Он не хотел больше говорить о ней и так и стоял посреди пустой мастерской, держась лишь на тонкой ниточке собственной веры, когда Флэннери предпринял последнюю попытку его уговорить.

– Ты не передумал, Уильям? – спросил он. – Мне… мне это кажется немного неправильным. Деньги у меня есть, я заплачу сколько надо. Или дай мне какую-нибудь другую картину…

Последовала еще одна долгая пауза, в течение которой я прижимался ухом к деревянной двери, почти различая за ней глухой рокот моря. Наконец я услышал:

– Нет.

Через несколько минут картина уже покинула наш дом. Из окна своей спальни я смотрел, как Флэннери нес завернутый в плотную оберточную бумагу холст к своей машине. Папа внизу захлопнул входную дверь и вернулся в мастерскую. Там он сел на стул, посмотрел на оставшуюся картину и… начал смеяться.

2

Мьюрис Гор не ожидал ничего подобного. Словно кто-то подмигнул ему с небес, сказал он двум приятелям в пабе, куда отправился праздновать. Когда пришло письмо, первой, как обычно, его прочитала Маргарет. Мьюрис знал, что ей нравится самой вскрывать и читать их почту – нравится сидеть за столом напротив него и знать, что он ждет ее слов, наблюдает за выражением ее лица, за тем, как она улыбается или хмурится и пытается разгадать значение каждой улыбки, каждого сосредоточенного движения бровей. Он знал, как ей нравится молчать до тех пор, пока она не прочитает письмо до конца – пока он не скажет: «Ну что там?», а она ответит: «Да вот, смотри сам» – и протянет ему письмо. И пока Мьюрис, в свою очередь, читал – медленно, неторопливо, Маргарет не спеша осмысливала новости, словно раскладывая их по полочкам. Если новости были скверные, она без промедления отправляла их подальше и поглубже, туда, откуда их было нелегко извлечь, и даже когда муж заканчивал читать, Маргарет, как правило, ничего не говорила, а только молча сглатывала стоящий в горле комок и, поднявшись из-за стола, отходила к раковине, чтобы сполоснуть руки. Если же новости – как на этот раз – были хорошими, ей не терпелось обсудить их с ним. В этом случае Маргарет начинала сдавленно хихикать, изо всех сил стараясь сдержаться и дотерпеть до тех пор, пока муж не прочитает письмо целиком и, отложив в сторону, не посмотрит на нее с улыбкой, мгновенно согревавшей ее от пяток до макушки и освобождавшей из временного заточения закипавший на губах смех.

Но в этот раз Мьюрис не улыбался, он хмурился. Его насупленный вид выражал озадаченность и недоумение, которое, впрочем, превратилось в изумление к тому моменту, когда он отложил письмо и, посмотрев на жену, впервые в жизни понял, что она – ангел. Настоящий ангел в самом буквальном смысле этого слова.

Как еще он мог объяснить то, что произошло? Только настоящий ангел мог сделать то, что сделала Маргарет. Она послала одно из его написанных на гаэльском старых стихотворений на общенациональный конкурс ирландской поэзии, и оно было признано лучшим. Теперь ему предстояло ехать в Дублин, чтобы получить приз за первое место.

Две недели спустя он отправился в путь. Сидя в новом костюме в открытой с одной стороны кабине парома, где он предусмотрительно занял место, Мьюрис смотрел, как от соленого морского воздуха становятся матовыми начищенные до блеска ботинки и думал о том, что в этот раз не станет навещать дочь. Да, сейчас не самый удобный момент, чтобы разговаривать с Исабель, решил он, садясь в вагон для курящих, так что последующее путешествие через всю страну было окутано для него густым облаком сизого дыма, в котором так легко было ни о чем не думать. Вечером того же дня Мьюрис присутствовал на торжественном ужине, слушал, как его стихотворение читал со сцены сам Шон О’Флэннери и думал о своей оставшейся на острове жене, в счастливых глазах которой дрожали две яркие радуги. Чтение закончилось, и он с трудом сглотнул и поднялся, чтобы поклониться публике; когда же Мьюрис получал свой приз – морской пейзаж ирландского художника Уильяма Кулана, – он внезапно почувствовал, что снова влюбляется в юную Маргарет Луни.

На следующее утро Мьюрис Гор сел в Дублине на поезд, идущий назад в Голуэй. Он устроился у окна и, крепко прижимая к себе завернутую в коричневую бумагу картину, разложил на коленях квитанцию из хозяйственного магазина Несбита и О’Махоуни, чтобы начать на ее обратной стороне первое за тринадцать лет стихотворение.

3

Время никуда не идет, и только боль становится все сильнее – таково одно из условий жизни, говорил мой отец. Время существует, только если у тебя есть часы. В нашем доме батарейки в часах на кухонном подоконнике давно протекли, залив механизм густой кислотой Времени, и мы с папой жили словно в зачарованной стране, отмечая смену времен года то по шуршанию мертвых листьев за порогом, то по веселому стуку весеннего дождя за окном. После нашего совместного путешествия на западное побережье папа, казалось, больше не планировал туда возвращаться. Он как будто был абсолютно уверен, что какие бы великие картины он ни написал, все они будут растоптаны и раздавлены копытами Бога. Вот почему он предпочитал уединяться в своей мастерской, где, выключив свет, снова и снова возвращался к тяжкому осознанию собственного поражения. Наверное, мама навещала его там. Он не выносил из мастерской никаких картин, чтобы показать мне, и его боль становилась все острее.

Иногда мы вместе пили чай, и, если вечер был погожим, взгляд его ярких голубых глаз приглашал меня прогуляться. Через считаные минуты мы уже бывали на улице, но шли так быстро, что нормально поговорить было просто невозможно. На ходу папа делал лишь короткие заявления, которые звучали примерно так:

– Жизнь – тайна, которую мы не в силах разгадать. Если ты можешь с этим смириться, боль становится меньше. – И потом, после паузы: – Во всяком случае, должна становиться.

Потом мы шли дальше, каждый со своей болью в душе; молчаливые и целеустремленные, мы выгуливали наши страдания, как выгуливают собак, отмеряя милю за милей по границами дальних пригородов, словно расстояние могло служить лекарством, а ситуация – стать не такой гнетущей, если бы нам удалось утомиться как следует. Но ничто не помогало, и папа, который выглядел достаточно старым, еще когда мне было двенадцать, после каждой нашей прогулки возвращался домой дряхлым-предряхлым стариком. Обычно он сразу отправлялся в мастерскую, садился на стул и, часто и сипло дыша своей чахлой грудью, рассматривал картины, которые он не смог написать. Хотел бы я знать, где в это время был Бог?

Так прошел год, наступили мои последние школьные каникулы, а мы так никуда и не поехали. По утрам мы подолгу оставались в постелях и ждали Знамения свыше.

Но никакого знака мы так и не дождались.

Сам не знаю, как получилось, что я оказался на государственной службе. Быть может, к этому приложил руку Флэннери, быть может – мой отец. Школьные занятия подходили к концу. Учителя по очереди представали перед нашим выпускным классом и предупреждали нас об опасностях Жизни. Я прочел расписание экзаменов и отослал заявление о приеме на работу.

На собеседование в город я надел серые брюки и старый школьный блейзер, споро́в с кармана эмблему. Наверное, папа подумал, что я иду на вечеринку. Желаю приятно провести время, сказал он мне из-за двери мастерской. В коридор папа не вышел, а я не стал заходить внутрь, чтобы ему показаться. Почему-то мне казалось, что сообщать ему о моих планах не обязательно. Уроки в школе закончились уже два месяца назад, а он не имел ни малейшего представления о том, что я собираюсь делать дальше, да его, похоже, это и не волновало. Папа ни разу не сказал мне: «Хватит валяться в постели!», «Найди работу!» или «Определись наконец, чем ты будешь заниматься в жизни!». Он просто оставил меня в покое, тем самым, быть может, раскрыв свой самый главный секрет, применив свое самое сильное оружие. Папа позволил Жизни обрушиться на меня, когда я этого меньше всего ожидал, и в день собеседования я проснулся с внезапным осознанием того, что это моя, а не его жизнь вырвалась из-под контроля. Я должен был что-то делать. И пока мой отец в мастерской работал кистью, пытаясь с помощью лессировки [16] реанимировать – и снова неудачно – начатую вчера картину, я отворял дверь в таинственный лабиринт, все развилки и повороты которого он сам уже прошел.

Стояло позднее лето. Ясное, погожее утро было пропитано светом и надеждой, и даже солнце, казалось, светило так, словно хотело навсегда запечатлеться в моей памяти. В день, когда началась вторая половина моей жизни, весь город сверкал и переливался, точно белокаменные, зубчатые башни средневековых замков, какими их можно увидеть только во сне, и казалось, что выстроившиеся вдоль речной излучины сдвоенные готические соборы и крытые зеленой черепицей общественные здания сулят только радость и восторг новых открытий. Я сидел на переднем сиденье на империале автобуса, который нес меня вперед, сквозь колеблющуюся тень листвы и блеск солнечных лучей, так что на мгновение мне даже показалось, будто со мной вот-вот произойдет или уже происходит что-то необычное, почти волшебное. Что-то определенно началось – об этом возвещала бездонная глубина безоблачного неба у меня над головой, да и сам я был полон надежд, которые вспоминаются мне теперь только как солнечный свет того давнего утра. Тогда я не замечал растерянных, озабоченных, неподвижных лиц вокруг, не замечал ни затрудненного движения на перекрестках, ни того, как все медленнее движутся машины по мере приближения к городскому центру, куда они стремились, словно стараясь похоронить город, раздавить его своими тяжелыми железными телами. Я не обратил внимания даже на то, как где-то позади нас что-то захлопнулось с негромким щелчком, когда мы все сошли с автобуса и торопливо скрылись за отражавшими солнечный свет стеклянными офисными дверьми, навсегда расставшись с невинной порой детства. В эти минуты я думал только о предначертанном мне новом жизненном пути и без колебаний переступил порог здания, оставляя позади огромную, пугающую пустоту последних летних дней и чувствуя, как сердце полнится невероятными надеждами и ожиданиями, каких я никогда больше не испытывал.

Когда месяц спустя мне предложили место, я уже не верил, что совсем недавно мог сомневаться в том, что сумею получить эту работу. Ведь именно за этим я сюда шел. Я хотел стать государственным служащим и зарабатывать деньги, чтобы отремонтировать дом, чтобы оплачивать счета и обеспечивать нас обоих теплом и пищей, пока папа будет писать картины, ради которых он появился на свет. И вот все получилось так, как мне хотелось. Единственное, чего я не знал, – это как рассказать обо всем отцу.

В конце концов я решил, что лучше всего будет поговорить с ним за чаем. Каждый вечер, около шести, я стучал в дверь мастерской, и папа прекращал работать (или не работать). Он медленно входил в кухню, медленно поднимал голову и устремлял на меня взгляд покрасневших глаз. Я встречал его так, словно мы заранее условились сойтись именно здесь. Мы садились за стол и ели хлеб с маслом и джемом, вздыхая, словно чернорабочие, заполняя молчание сосредоточенными движениями челюстей да изредка поглядывая на соседний дом сквозь лишенные занавесок кухонные окна. Папа часто макал хлеб в чай – эту привычку он приобрел после того, как в начале лета два его зуба остались в пережаренном тосте. Глядя через задний двор на стену чужого дома, он медленно посасывал размокший мякиш.

Я решил начать с самого начала – с того, как я подал заявление о приему на государственную службу.

– Я должен тебе кое-что рассказать, – проговорил я.

– Тебе предлагают работу, Никлас, – улыбнулся он. – Соглашайся, если считаешь нужным. Поступай так, как тебе будет лучше.

И это было все. Его голос звучал негромко и ровно, словно речь шла о каких-то обыденных, привычных вещах, и в то же время был настолько полон спокойствия, нежности и понимания, что я воспринял его слова как глас самой истины. Допытываться, откуда он все знает, я не стал. Папа никогда не принадлежал к людям, которым легко и просто задавать вопросы, но тем же вечером, когда я писал письмо, в котором соглашался занять предложенное место, меня не оставляло ощущение, будто я с самого начала чувствовал на своем плече его руку.

Работать я начал с понедельника. Я сидел с одной стороны рабочего стола, Макмагон – с другой. Мы были младшими клерками и носили дешевые темно-синие костюмы, белые рубашки с жесткими воротничками и галстуки одного из трех установленных цветов, которые уже ко вторнику покрывались жирными пятнами после обеденного перекуса в буфете. Нас было шестнадцать человек, и все мы сидели друг напротив друга в длинной прямоугольной комнате, заставленной одинаковыми красно-коричневыми столами. Под потолком комнаты удушливым облаком витали ароматы наших лосьонов после бритья. Разложив перед собой зеленые картонные папки скоросшивателей, мы по несколько часов подряд продирались сквозь неудобочитаемые и скуловоротно скучные правительственные распоряжения и циркуляры. Тикали часы. Небо за высокими окнами в дальнем конце комнаты то светлело, то снова начинало темнеть. Сдерживаемое разноголосое перханье и запах микстуры от кашля возвестили о наступлении осени. Каждый день начинался с мелкого, холодного дождя. Я ездил на работу на велосипеде, и к тому моменту, когда я добирался до городского центра, моя одежда была покрыта мокрыми темными пятнами, а по лицу струились капли воды. От большого половика, лежавшего в вестибюле сразу при входе, тянулся к лестнице грязный и мокрый след множества галош. Где-то на середине пролета он начинал истончаться, подсыхать, и когда я открывал тяжелую дверь в длинную, выкрашенную светло-салатовой краской рабочую комнату, о непогоде снаружи уже ничто не напоминало. Минутная стрелка на циферблате часов бесшумно прыгала на два деления вперед, и я открывал первую папку, начиная рабочий день. Чайный перерыв, ланч, поход в архив, окурки, плавающие в не смытой кем-то моче в мужском туалете, возвращение наверх с новой, абсолютно мне ненужной папкой и снова бесконечное, до боли в одеревеневших мышцах, сидение на стуле, пока за минуту до пяти какой-нибудь смельчак не поднимался из-за стола, чтобы снять с вешалки все еще сырой плащ.

Эта первая осень, проведенная в длинной салатовой комнате, пролетела как одно мгновение – сырое и пропахшее промокшей обувью мгновение моей жизни. Единственным, что мне более или менее запомнилось, были пятничные вечера и крепкий стаут за ланчем, после которого мы, слегка осоловелые, возвращались в тусклое пространство рабочего зала, чтобы, укрыв за зелеными папками покрасневшие лица, дожидаться конца рабочего дня.

Нашим начальником был Маккарти. Он сидел за отдельным столом в дальнем конце комнаты. Поговаривали, что его синий костюм был произведен в Италии. Он обращался к каждому из нас с непременным добавлением слова «мистер» и по временам взирал на нас с выражением столь глубокого удовлетворения на лице, что казалось, будто скрип наших перьев и шелест бумаг он воспринимает как самый что ни на есть подлинный звук работы Идеального Государственного Механизма. Маккарти мог наблюдать за нами бесконечно, и пока его взгляд был направлен в нашу сторону, мы как можно быстрее орудовали ручками и карандашами, делая вид, будто в совершенстве овладели непростым искусством каллиграфии, или усердно листали пустые страницы, словно надеялись разглядеть начертанные на них руны времени. Иногда – совершенно неожиданно, не придерживаясь никакого очевидного расписания – мистер Маккарти вставал из-за стола и, выпятив грудь, отчего широкие лацканы его итальянского пиджака начинали слегка топорщиться, отправлялся куда-то по Важному Государственному Делу. Прошло не меньше полугода, прежде чем мы догадались, что чаще всего он просто ходит в туалет и что его театрально обставленные уходы и возвращения являются изобретенным им самим способом лишний раз подчеркнуть свою значимость, а заодно и размяться. Как бы там ни было, как только мистер Маккарти выходил из зала, мы слегка отодвигали стулья от столов, распрямляли согбенные спины и, освободившись на время от хватки Жизни, просто отдыхали, не забывая, впрочем, поглядывать на дверь и держать перья наготове.

Каждая следующая осень тоже была сырой или дождливой. Мокрые листья забивались в водосточные желоба или танцевали в такт призрачным шагам за кухонной дверью, пока мы с папой пили чай за столом. Зи́мы налетали неожиданно и быстро. Дороги под колесами моего велосипеда покрывались льдом, и январскими утрами я, бывало, ехал на службу так медленно, что казалось, будто каждый поворот педалей укорачивает мою жизнь на не поддающуюся измерению величину. Из-за этого я приезжал в офис намного более старым и усталым, чем был ранним студеным утром, когда только отправлялся в путь. Дни мелькали, словно растворяясь в долгих и темных вечерах, которые казались еще темнее из-за стелющегося между домами угольного дыма и холодного тумана, клубившегося ниже уличных фонарей и заслонявшего звезды. Когда пришла весна, я почти не обратил на это внимания. Просто с офисной лестницы исчезли слякотные следы галош, да небо в наглухо закрытых окнах за спиной Маккарти заиграло стремительно меняющимися оттенками яркого дневного света. В какой-то момент голубизна неба сделалась невероятно глубокой, покойной и безоблачной, и я понял, что пришло лето. Трудно было удержаться, чтобы не смотреть на этот ограниченный окном прямоугольный кусочек неба, но он таил в себе столько волшебства, столько обещаний, что мы снова склоняли головы и опускали перья в чернильницы. Когда же мы снова осмеливались взглянуть в окно, за ним снова серела тусклая, сырая осень.

Как-то утром Маккарти подозвал меня к себе. Он был человеком весьма педантичным и не упускал ни одной мелочи. Невозможно было стоять с ним лицом к лицу и не оценить, как чисто он выбрит, как аккуратно подстрижены и уложены его волосы, как ловко сидит на нем итальянский костюм. Когда мистер Маккарти садился, он старался, чтобы на брюках не появилось ни единой морщинки, поэтому балансировал на самом краешке стула, навалившись грудью на стол, из-за чего казалось, будто он каждую секунду готов вскочить и прошествовать через всю комнату к двери, отправляясь по своим таинственным делам. Узел галстука точно посередине, стрелки наглажены, на пиджаке ни одной складки – сразу видно человека, который нашел свое место в жизни и сумел превратить хаос офиса в подобие своего безупречного костюма.

Посмотрев на меня, мистер Маккарти понизил голос до шепота.

– Я тут переговорил кое с кем насчет вас, – сказал он и сдвинулся еще ближе к краю стула, так что его колени почти коснулись моих. – На самом верху.

Глядя в его карие, светившиеся спокойным довольством глаза, я почти увидел, как мистер Маккарти аккуратно распяливает мою жизнь на гладильной доске, чтобы как следует отпарить, навести стрелки, привести в безупречный вид, а потом вернуть мне.

– Скажу вам по секрету, реакция была весьма… – прошептал он еще тише и, сложив ладони, зажал их между сдвинутыми коленями. При этом мистер Маккарти постоянно кивал, словно стараясь заглянуть как можно глубже в душу мальчишки, который вот-вот должен был звездой взмыть вверх, чтобы занять предназначенное для него место в упорядоченных и совершенных Высших Государственных Сферах. – …Весьма благоприятной, мистер Кулан, – добавил он, внезапно опуская голову и созерцая склоненные над бумагами затылки прочих клерков. – Весьма! – повторил мистер Маккарти, едва шевеля прямыми, словно стрелки на брюках, губами, в то время как его взгляд свободно путешествовал по комнате.

На этом наш знаменательный разговор и закончился. Я вернулся за свой стол, взглянул на часы, занес перо – да так и застыл. За окном смеркалось, на столе передо мной лежала очередная папка с делом. Я посмотрел на нее, а когда снова поднял голову, то вдруг понял, что три года моей жизни пролетели, как один серый осенний день.

4

В самом начале недели, к исходу которой Исабель суждено было получить от Падера О’Люинга предложение руки и сердца, она неожиданно поймала себя на том, что стоит, задумчиво опершись на щетку, посреди лавки и уже не в первый раз прислушивается к голосу здравого смысла. С тех пор как они с Падером сошлись, прошло три года. Мойра Мор умерла, и управление семейным бизнесом перешло в руки Исабель. Первым делом она как следует прибралась в зале, сделала кое-какие перестановки, заменила полки и стеллажи, проветрила товар и выкинула на задний двор самые старые рулоны твида и шерсти, которые падали на утоптанную землю с громким «Пуф-ф!». В воздух взвивались облака густой пыли, в которых в панике металась откормленная моль. В результате в торговом зале стало намного легче дышать, но покупателей, к несчастью, от этого не прибавилось. Бывало, в лавку по много недель подряд никто не заходил, и весь бизнес по-прежнему держался на плаву лишь благодаря тому немногому, что́ Падеру удавалось продать с заднего сиденья красного «Форда», тогда как лавка оставалась безмолвным и мрачным обиталищем фамильных призраков семейства О’Люинг.

За три года Исабель ко многому привыкла, со многим смирилась. Любовь, как она обнаружила, мало чем отличалась от других чувств – как и все остальное, она была всего лишь привычкой сердца. Достаточно было поддаться ей один раз, чтобы потом день за днем следовать привычному пути, все больше и больше углубляя неизменную колею эмоций. Каждое утро Исабель просыпалась в своей съемной квартирке и шла в лавку, где ее ждали короткие объятия и небрежный поцелуй на бегу, которого Падер удостаивал ее за секунду до того, как выскользнуть за дверь. Таким был привычный ритуал их любви. И именно этого она заслуживала. Подобную рутину сформировали чувства, которые они испытывали друг к другу в течение дня: холодноватые утра, сменявшиеся вечерними или ночными приступами плотской страсти, которые сначала сводили их вместе, словно двух малознакомых людей, а потом, несколько часов спустя, оставляли на заднем сиденье машины, где они пытались надышаться друг другом в бледнеющем свете предутренней луны.

Жили они по-прежнему раздельно – Падер не хотел, чтобы она переезжала к нему. Исабель видела, как чувство вины перед умершей матерью захлестывает его с головой, покрывает кожу, словно толстый слой масла или жира. В течение первого месяца после смерти Мойры Падер был вне себя от бешенства. Он винил мать в том, что она умерла, ибо ему казалось, будто она сделала это нарочно, пытаясь в последнем отчаянном усилии навязать ему свою волю – пытаясь вытеснить Исабель из его сердца и занять ее место. На поминках Падер выпил одиннадцать кружек стаута, семь бокалов «Джеймсона» [17] и две порции водки и даже привел из паба в лавку группу исполнявших джигу танцоров, но тут его начало жестоко тошнить, после чего он упал и заснул прямо на полу.

Утром Исабель нашла его и обмыла ему лицо. Падер казался ей похожим на раненую птицу со сломанным крылом, которую она надеялась вылечить и снова научить летать. Кроме того, Исабель казалось, что теперь, когда его матери больше не было рядом, они смогут наконец без помех купаться в облаках безмятежного счастья. И действительно, в первую неделю после похорон Падер выглядел намного более веселым и довольным, чем прежде. Прежде чем уйти утром из лавки, он крепко сжимал ее руку в своей, а вечером, когда июньское небо накрывало город густо-синим бархатным пологом, несколько раз водил Исабель на танцы.

Но потом, ближе к середине лета, его подспудное чувство вины стало все чаще прорываться на поверхность. Если по утрам Исабель задавала ему какой-то вопрос, в ответ он просто орал на нее. Однажды она сказала, что он к ней несправедлив, и Падер наотмашь ударил ее ладонью по щеке.

Алая вспышка боли от удара плавала у нее перед глазами на протяжении всего дня. Сидя за прилавком, Исабель беззвучно плакала и машинально потирала кончиками пальцев горящую огнем щеку, пытаясь отыскать в себе ненависть. Увы, она не могла возненавидеть его по-настоящему; ее гнев всегда остывал слишком быстро, и за последующие шесть часов полной тишины и одиночества, в течение которых Исабель металась туда и сюда в ловушке любви, она сумела понять только одно – что понять происходящее невозможно. Она сама сунула голову в капкан и теперь не могла из него выбраться. Для нее, школьницы, было безрассудством пытаться найти лазейку в жизнь Падера, но еще бо́льшим безрассудством было бы не попробовать освободиться. «Я должна остаться с ним», – твердила себе Исабель, однако уже через минуту твердо решала бросить его. В какой-то момент она шагнула к двери и, повернув висевшую на ней выгоревшую картонку надписью «ЗАКРЫТО» наружу, некоторое время разглядывала ее с мрачным торжеством, но это чувство оказалось очень непродолжительным, потому что она знала, что в лавку все равно никто никогда не заходит. Обернувшись на десятки рулонов желтовато-коричневой и коричневато-серой материи, Исабель вдруг почувствовала, как они душат, давят ее своим весом. Сначала она хотела сбросить на пол только один, чтобы хоть на чем-то выместить свой гнев, но стащила вниз штук пять или шесть, раскатала толстую ткань сначала по прилавку, а потом и по всему залу и столкнула на пол кассовый аппарат, который рухнул, жалобно звеня мелочью и дребезжа сломанным звонком. Но и это не принесло ей облегчения – никакого удовлетворения Исабель не почувствовала. Она перевернула всю лавку вверх дном, однако устроенный ею беспорядок по-прежнему не мог сравниться с царившими в ее сердце смятением и хаосом. Этого было недостаточно, и, схватив с крючка куртку, она выскочила на улицу. Что бы еще сделать? Что еще придумать, чтобы Падера проняло как следует? Как разрушить ту ужасную тюрьму, которую выстроило для нее собственное сердце?.. Пожалуй, только теперь она поняла со всей отчетливостью: Падер – не тот человек, который ей нужен. Он никогда не был таким, каким она его себе воображала, и не обладал ни одним из тех качеств, которыми она наделяла его в своих мечтах. Он… Он…

Размышляя так, Исабель шагала по Торговой улице, не зная толком, куда идет, не зная, вернется ли она когда-нибудь назад. Наконец она дошла до моста, где ее пылающего лица легко коснулось освежающее дыхание моря. Свернув на набережную, Исабель двинулась по ней, думая о том, как безнадежно далеко в прошлом остались прогулки по острову, где она провела детство. Что ей делать? Как быть?..

Потом рядом с ней притормозила какая-то машина. Мужчина, говоривший с отчетливым немецким акцентом, спросил, как доехать до Спидла, и Исабель, недолго думая, села на переднее сиденье рядом с ним. В машине было включено радио; передавали ирландскую народную музыку, и она услышала, как кто-то играет на вистле.

Та же самая музыка звучала по радио и два дня спустя, когда мужчина привез Исабель обратно в Голуэй. Его тело все еще чувствовало ее тепло, еще полнилось ее энергией, когда он в последний раз спросил, не поедет ли она с ним в Донегол.

Исабель шла обратно к магазину, понимая, что не сможет освободиться от Падера О’Люинга; ее собственная любовь представляла собой слишком крепкий узел, сплетенный из противоречий и вины, развязать который она была не в состоянии. Одно Исабель знала твердо: она больше не позволит ему бить себя.

Его красный «Форд» стоял на улице напротив лавки, а на дверях все еще висела табличка «ЗАКРЫТО». Исабель уже вставила свой ключ в замок, когда дверь отворилась. На пороге стоял Падер. Затхлый запах и темнота торгового зала обрушились на нее, как удар молота. Пыльная шерсть, которую она раскатала по всему полу, так и не была убрана. Падер смотрел на нее с уже хорошо знакомым Исабель выражением безнадежного сожаления на лице и молча показывал взглядом на букет тюльпанов, которые он купил ей два дня назад, – увядший символ раскаяния и примирения. Цветы должны были служить доказательством искренности и глубины его чувств. Исабель взяла букет, заглянула в исполненные ожидания и надежды глаза Падера – и бросила цветы на пол.

– За кого ты меня принимаешь? – спросила она очень спокойно.

– Я тебя люблю.

– За кого ты меня принимаешь? – снова спросила Исабель.

– Прости меня.

– Ты меня ударил.

– Господи, Исси!..

– Ты ударил меня потому, что ты меня ненавидишь.

– Я сожалею. Ужасно сожалею, Исси. Богом клянусь!

– И как, по-твоему, я должна теперь себя чувствовать? – проговорила она. Падер смотрел в сторону, и она обращалась к той половине его лица, которая была по-прежнему повернута к ней. – Может, тебе кажется – достаточно преподнести мне вот это, чтобы я была на седьмом небе от счастья?.. – Исабель подобрала с пола мертвые цветы и поднесла к его носу. – Чтобы я сказала: все в порядке, Падер, у нас снова все хорошо? Ты этого ждешь?

Падер не отвечал. Рвущаяся изнутри боль ослепила, парализовала его. Он не мог вымолвить ни слова, чувствуя, слыша, как за его спиной встает с громким хохотом тень отца. Кровь бросилась ему в лицо, щеки запылали. Вскинув руки к глазам, чтобы хотя бы не видеть восставшего из могилы мертвеца, Падер упал на колени и зарыдал от ярости и бессилия.

– О Господи!..

Этого Исабель не ожидала. В машине любви что-то щелкнуло, колеса и шестеренки закрутились в обратном направлении, и вот солнечным летним полднем в разгромленной лавке случилось то, чего не должно было случиться: в тот самый миг, когда Исабель могла освободиться от своей ущербной любви, какая-то сила снова толкнула ее к Падеру.

– Ты все еще меня ненавидишь? – спросил он.

К этим секундам она будет возвращаться еще много раз, снова и снова оживляя их в своей памяти. «Ты все еще меня ненавидишь?» То, как он стоял перед нею, его несчастное лицо, его надутые губы были бесконечно далеки от ее девичьей мечты о прекрасном принце, и все же несколько мгновений спустя Исабель уже сжимала его в объятиях, скрепляя черепки вдребезги разбитого мира цементом бесконечной нежности, замешенном на бесконечной печали, и осыпая его лицо жаркими поцелуями, которые должны были удержать треснувшие небеса.

5

На предложение Падера Исабель ответила только неделю спустя. Сначала она написала письмо матери, впервые решившись изложить на бумаге хотя бы часть чувств, которые она к нему испытывала. При этом Исабель ошибочно полагала, что Маргарет Гор не сможет постичь всю противоречивость и сложность отношений, связывавших ее с Падером, поэтому описывала только их любовную составляющую. Ей казалось – это будет наилучший способ, так сказать, подготовить почву и внедрить в умы родителей саму идею брака, который, как она уже понимала, может нанести отцу смертельный удар. Кроме того, Исабель знала, что мешкать не следует – она боялась, что может быть в положении.

Когда Маргарет получила письмо, она сразу догадалась, что́ оно может означать и что свадьбы не миновать. Мьюрис, на беду, был дома: он правил девятый вариант своего нового стихотворения, и Маргарет, отойдя к распахнутой кухонной двери, за которой серебрилось море, задумалась, как лучше рассказать ему обо всем. Рассказать было нужно, но Маргарет боялась оборвать тонкую нить счастья, которая снова связала Мьюриса с поэзией, поэтому в конце концов она просто сунула письмо в карман домашнего халата, решив, что придумает что-нибудь потом. Ближе к вечеру, когда Мьюрис ушел, она села смотреть телевизор в комнате Шона.

За прошедшие годы ее сын превратился в тонкого бледного юношу, чье детство затерялось в тумане времени, словно бутылка в океане. То же самое произошло и с его некогда всепоглощающей любовью к музыке. Ни одна искорка больше не вспыхивала в его глазах, даже когда по телевизору шли музыкальные программы. Все чаще Шон напоминал Маргарет угрюмый, молчаливый остров, окруженный своей странной болезнью, как морем, через которое ни один лоцман не смог бы проложить маршрут. Из дома он не выходил, и Маргарет безропотно ухаживала за ним, находя в само́й безнадежности и необъяснимости его состояния еще одно доказательство того, что дороги любви бывают каменисты. Она не знала даже, способен ли Шон следить за происходящим на экране, однако телепрограммы, похоже, дарили ему что-то вроде покоя, поэтому по вечерам она почти всегда включала ему телевизор, а он лежал на кровати и, повернув голову набок, безучастно следил за мелькающими перед ним картинками с изображениями других миров. Но в тот день, сама не зная почему, Маргарет показала ему письмо и сказала, что оно пришло от сестры. И пока он смотрел на экран, она прочла ему письмо вслух.

Шон никак не реагировал, и Маргарет решила, что он ничего не понял или что новости не значили для него ничего или очень мало. Но когда на следующий день Шона осматривал доктор Коннелл, он сказал, что состояние юноши начало ухудшаться. Стоя посреди кухни, Мьюрис и Маргарет смотрели на сына, который скорчился в своем кресле на колесах, и почти видели плотную клейкую паутину, в которую он завернулся словно в кокон. Кроме того, он почти перестал есть, и только сидел, сжавшись в комок и устремив взгляд в какие-то неведомые, исполненные горя да́ли, и родители тщетно старались его растормошить. Что делать дальше, они не знали. Уже не раз врачи советовали Мьюрису и Маргарет отправить Шона для лечения на Большую землю, и каждый раз они отказывались. Это было бы неправильно, сказала Маргарет, отослать нашего мальчика прочь, словно мы его стыдимся. Шон – их сын, говорила она, и он останется с ними на острове, покуда они сами там живут.

После визита врача больного пришли навестить соседи, и Мьюрис вышел в небольшой сад перед домом. Ему было тяжело выносить присутствие людей, которые пили чай, произносили слова сочувствия и обещали молиться за Шона, и он предпочел стоять под легким дождем и ждать, пока сжигавшее его изнутри отчаяние разобьется на фрагменты и превратится в первые строфы нового стихотворения. Но стихи не складывались, и, глядя, как медленно тает за дождем Большая земля, Мьюрис стал молиться о том, чтобы что-то случилось, чтобы мир оказался местом, где нет ничего случайного, и чтобы высшие силы откликнулись на голос его сердца.

Прошла неделя, но Шону не стало лучше. Напротив, с каждым днем он, казалось, все дальше уходил в какой-то невидимый мир, куда не было доступа никому, и в конце концов Маргарет решила написать об этом дочери. Ее письмо принесли в лавку утром того дня, когда Исабель собиралась дать окончательный ответ на предложение Падера. Вскрыв конверт, она прочитала письмо матери, потом заперла входную дверь и села на первый же идущий на остров паро́м.

На причале ее встречал отец.

– Здравствуй, дочка… – Он протянул руку, чтобы помочь Исабель сойти на берег, но вдруг почувствовал подступившие к глазам слезы и принужден был закашляться, чтобы скрыть их. Потом она шла рядом с ним по тропе – эта ослепительно красивая юная женщина; ветер развевал ее густые темные волосы, а она высоко держала голову, и Мьюрис не мог на нее налюбоваться.

– Как Шон? – спросила Исабель, и когда отец рассказал – как, ее лицо сделалось почти таким же, как в тот вечер, когда она привела брата домой после их последней прогулки к утесу. А Мьюрис снова взглянул на дочь и глубоко задумался; на мгновение жизни детей показались ему похожими на простыни, болтающиеся на натянутой веревке его разума. Несчастье может объединить всю семью, сделать их всех ближе друг к другу, думал он. Болезнь Шона уже казалась ему чем-то вроде семейной тайны, странным образом связавшей их неразрывными узами, ибо, хотя ни Мьюрис, ни Маргарет никогда больше не разговаривали с дочерью о том дне, когда произошло несчастье, именно к нему они постоянно возвращались в своих мыслях.

Отец и дочь шли домой, одинаково пошатываясь под тяжестью своих жизней, но ни один из них не решался заговорить. Мьюрис составлял в уме маленькие речи, готовил вступительные фразы и прикидывал, как бы поделикатнее вступить на зыбкую почву той, другой жизни дочери, которую она вела на Большой земле, но никак не мог заставить себя произнести хоть слово. Но почему, удивлялся он. Почему он не может просто взять и сказать ей, что́ думает, почему так боится хотя бы начать?.. И все же он оставался нем, боясь неосторожным словом разрушить то молчаливое ощущение близости, которое установилось между ними по пути домой. Впрочем, он с самого начала знал, что оно не продлится долго – и не ошибся. Когда они вступили на крыльцо и Маргарет отворила им дверь, Мьюрис уже понял: то, что промелькнуло между ним и дочерью, никогда не было адресовано ему.

Исабель обняла мать, крепко прижавшись… нет, вжавшись в нее, как фрагмент головоломки, ложащийся на предназначенное для него место.

– В последнее время он не очень хорошо себя чувствует, – негромко сказала Маргарет и отступила в сторону, пропуская дочь в комнату Шона. Мьюрис по-прежнему стоял совсем близко, он видел ту глубокую нежность, которую Исабель питала к брату, и Маргарет Гор не могла признаться дочери, какую она совершила ошибку, когда прочла Шону ее письмо. Она не могла ничего объяснить, и только стояла рядом с мужем, глядя, как Исабель прижимает голову брата к груди и шепчет слова приветствий, которые он вряд ли понимает.

Вечерело. Ветер все громче свистел за окном, небо темнело и хмурилось. Мьюрис выскользнул за мгновенно подхваченную шквалом дверь и, двигаясь правым галсом, лег на знакомый курс к пабу. Только тогда Маргарет впервые спросила у вышедшей к ужину дочери, как ее дела.

– Хорошо.

– Тебе так трудно сказать?

– Что сказать?

– Что ты собираешься за него замуж.

Исабель зачерпнула ложкой суп из стоящей перед ней тарелки. Мать нарочно говорила очень тихо, чтобы Шон в соседней комнате ничего не слышал.

– Он сделал мне предложение.

– Это я знаю. И что ты ему ответила?

– Ничего.

– Понятно.

– Я сказала, что дам ответ через неделю.

– И когда истекает неделя?

– Сегодня.

– То есть ты не уверена?..

Не успели эти слова сорваться с ее губ, как Маргарет поняла, что нечаянно вторглась в область, в которую вторгаться не хотела, и что произнесла их не она, а ее тоска и тревога за дочь, вихрем пронесшиеся по комнате. Да она была готова просто завыть от отчаяния, не в силах предотвратить то, что не принесет Исабель ничего, кроме горя и страданий. Ну почему, почему она не задушила эту любовь в зародыше еще тогда, очень давно, пока у нее была такая возможность?

– Я вообще ни в чем не уверена, – просто сказала Исабель. – Иногда я как будто точно знаю, но… проходит день – и я снова ничего не знаю. Порой я даже думаю, может ли человек вообще быть в чем-то уверен?..

– Ты можешь быть уверена в своих чувствах – в том, что́ ты к нему испытываешь. – И снова Маргарет услышала, как в ее голосе металлом звенит настойчивость.

– А ты в своих чувствах уверена? Я – нет.

– Тогда тебе не следует за него выходить.

Ну вот она и сказала это – произнесла слова, способные навсегда отвратить от нее дочь; а ведь Маргарет уже почти ощущала себя тещей молодого человека – той вечно недовольной родственницей с островов, которую он вряд ли захочет когда-нибудь навестить по доброй воле. Она уже чувствовала себя его врагом, и если теперь дочь предпочтет его, пути назад не будет, потому что та часть Исабель, которая любила Падера, ее возненавидит.

Маргарет все еще пыталась разобраться в том, насколько безнадежной была ситуация, когда Исабель ответила ей вопросом на вопрос:

– А ты была уверена?..

– Да, – быстро ответила Маргарет, мысленно уносясь в Донегол – в те времена, когда она была юной девушкой и несла по улице корзину, в которой было спрятано ее письмо, и со сладостной горечью припомнила те легкость и проворство, которые обретали ее ноги, когда она возвращалась домой после свидания с ним.

– Да, я была уверена, – повторила она, – и ты тоже должна быть абсолютно уверена, потому что в будущем может случиться всякое. Это очень важно, Исабель. Впереди у вас обязательно будут испытания и трудности, и когда ты с ними столкнешься, тебе необходимо твердо знать: ты выбрала именно того человека, какой тебе нужен.

В комнате негромко застонал Шон. Звук был совсем тихий, едва различимый, но Исабель услышала и поднялась, чтобы идти к нему.

– Так вот, я не знаю, – сказала она и исчезла за дверью.

6

Наутро дождь стих, и Исабель, усадив Шона в грубое обшарпанное кресло на колесах, вывезла его из дома. Дороги на острове были неровными, словно древние каменные мостовые, и по пути к просторному и ветреному западному побережью Шона все время трясло. Он, однако, не жаловался и сидел молча, лишь слегка накренившись набок, но Исабель, с усилием толкавшая кресло перед собой, отчетливо ощущала мертвый вес его тела. Они не успели еще выйти из поселка, а она уже запыхалась, но продолжала упрямо шагать вперед, стремясь увезти Шона подальше от дома как ради него, так и ради себя самой. Утром, когда Исабель проснулась, воздух в спальне показался ей невообразимо душным, словно в нем по-прежнему витали вчерашние вопросы, хотя накануне, ложась в постель, в которой она спала еще в детстве, она открыла окно, чтобы слушать голос ночного моря. Звезд на небе не было, и темные тучи, то и дело проносившиеся по небосводу, казались ей погруженными в мрачные раздумья призраками. Спала Исабель урывками, и за завтраком отчетливое ощущение того, что ее жизнь подошла к краю некоей пропасти, превратилось в желание отвезти Шона куда-нибудь к морю.

Но вот последние дома остались позади. Голоса приветствовавших их соседей тоже стихли, и они превратились в две молчаливые фигуры – в брата и сестру, которые тщатся повторить путь, по которому они прошли много лет назад, когда с Шоном случилось несчастье и когда Исабель впервые убедила себя, что отныне ее уделом могут быть только разбитые надежды и несбывшиеся мечты. Сейчас она и злилась на себя за то, что не знает, как быть с Падером, и в то же время испытывала к себе острое презрение за подобную мелочность – презрение, охватывавшее Исабель каждый раз, когда ее взгляд падал на сидящего в инвалидном кресле брата. Жизнь, думала она, – это просто бессмысленная куча неприятностей, которая похоронила ее под собой, в то время как радость и счастье детских лет, проведенных на острове, куда-то пропали. Шон не выздоровел, а Падер был похож на ярко раскрашенный, но полузатонувший пароход, все набиравший и набиравший воду через огромную брешь в борту, которую ей, похоже, предстояло заделывать. В ее представлениях эти двое мужчин были тесно связаны между собой, хотя Исабель и не понимала – как.

Между тем они продолжали приближаться к их любимому утесу на дальней оконечности острова, и Исабель спросила себя, помнит ли Шон, что с ним случилось. Несомненно, он уже много лет не бывал в местах их давних детских игр, и ей почему-то очень хотелось, чтобы нынешним утром они оба вновь оказались там вдвоем. Но вот и знакомая скала… Из-под обрыва вылетали чайки и с хриплым хохотом вились над головой Исабель, которая, налегая всей тяжестью на рукоятки кресла, преодолевала последние ярды усыпанной булыжниками тропы. Простор неба был разбит вереницами облаков, дул сильный ветер, и воздух казался стеклянным. Морские птицы то неподвижно зависали на одном месте, то стремительно пикировали к самой воде, чтобы тут же снова взмыть ввысь, и каждая из них двигалась по безупречной параболе, словно следуя невидимыми путями божественной любви. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся от усилий Исабель включила тормоз кресла и почти без сил опустилась на каменистую площадку. Ее волосы полоскались на ветру, забивались в рот, и она, тряхнув головой, чтобы отбросить их в сторону, повернулась к брату.

– Ты знаешь, где мы?.. – спросила Исабель. – В тот день мы пришли сюда сразу после школы. – Она посмотрела в сторону моря и добавила: – А потом все полетело кувырком…

Пошевелившись в кресле, Шон еще сильнее свесился набок и впился взглядом в далекий горизонт.

– С тех пор у меня все пошло наперекосяк. Как и у тебя. Знаешь, сейчас мне больше всего хочется, чтобы ты снова был здоров. Я хотела бы, чтобы ты поправился, встал с кресла и сказал мне: «Как дела, сестренка?», или еще что-нибудь в этом роде. А потом мы с тобой пошли бы домой, и я рассказала бы тебе о Падере, а ты бы мне что-нибудь посоветовал. Я знаю, ты бы точно что-нибудь придумал!.. – Исабель дала своим словам улететь вместе с ветром и долго сидела молча, неожиданно осознав, что на самом деле она пришла сюда в надежде на чудо. Именно этого она ждала – ждала, что Бог еще раз пролетит мимо утеса и кивнет Шону в знак того, что он снова здоров. И тогда, думала она, навсегда закроется трещина и в ее мире, и ее неизбежный брак с Падером окажется именно таким райски прекрасным, как она себе воображала. Знамение – вот зачем Исабель пришла сегодня на скалу над морем.

– Он ведь предложил мне пожениться, – сказала она. – Впрочем, я знаю, что ты знаешь. Мама считает – именно из-за этого тебе стало хуже. Это действительно так, Шон?.. Честно говоря, я сама еще не решила, хочу ли я выходить за него. И я не знаю, захочу ли когда-нибудь. Прямо даже странно: я его и люблю, и в то же время не люблю. Совсем. Наверное, это означает, что я не должна соглашаться? А ты как считаешь?

Но Шон не пошевелился, и Исабель больше ничего не сказала; утро медленно угасало, а она все сидела, глядя на неизменный горизонт над морем, и ждала какого-нибудь признака приближения Бога. С тех пор как Исабель покинула остров, она не ходила в церковь и не исполняла даже формального молитвенного правила, и все-таки она по-прежнему верила, что Бог живет где-то в неведомых небесах и время от времени вмешивается в жизнь какого-нибудь ничего не подозревающего человека. Суеверие и вера, смешавшиеся в ее душе, и удерживали Исабель на каменистой площадке над морем, где она ждала знака – чего-то, что помогло бы ей распутать тугой узел жизни.

Прошел час, за ним – еще один. И Шон, и Исабель очень замерзли. Чайки и те сдались и улетели прочь. Ну давай же, давай скорее, безмолвно молила Исабель, когда ей становилось невмоготу ждать, чтобы с разверзшихся небес пролилось божественное милосердие. Давай же, давай!..

Но наступил день, а ничего так и не случилось; она, во всяком случае, не чувствовала ничего, кроме голода и еще более острого отчаяния. Шон не издавал ни звука и не шевелился; словно загипнотизированный, он с восторгом глядел в пустое небо, словно видел там не чаек, а кружащих в синеве ангелов.

7

Исабель твердо решила дать Богу как можно больше времени, чтобы он успел Себя проявить. Было уже за полдень, когда она покатила кресло брата домой; на этот раз она не толкала его, а тащила за собой, так что обратный путь Шон проделал спиной вперед. Мысленно Исабель поклялась, что, если завтра не будет дождя, она снова отвезет брата на скалу.

И она сдержала слово.

Это было что-то вроде обета или поста: каждое утро в течение недели, которую Исабель провела на острове, она закутывала Шона в одеяло и выкатывала через парадную дверь на улицу. Мать наблюдала за ней молча; она догадывалась, в чем дело, и сочувствовала дочери, чье сердце сжигали любовь и безумная надежда. Как точно знала Маргарет, это тоже было частью гнусной головоломки жизни – еще одним аспектом неразрешимой загадки, отчего все устроено именно так, как устроено, и почему люди вечно стремятся гармонизировать и сочетать события, вплетая их в тончайшую материю смысла. Но вслух она ничего не говорила и только совала Шону под одеяло пакеты со свежеиспеченными лепешками, понимая, что поступить иначе Исабель просто не может и что человеческая потребность верить, будто он способен исцелить своего ближнего, часто оказывается сильнее, чем пожар. Потом они уходили, и Маргарет смотрела им вслед, пока они не растворялись в разгоравшемся свете утра, а затем вставала на колени возле очага, чтобы произнести свою собственную молитву.

Мьюрис как раз дал ученикам упражнение для самостоятельной работы и сидел, глядя в окно, когда на тропе, пролегавшей недалеко от школы, показались его собственные дети. Он заметил их сразу, и его сердце пронзила резкая боль, ибо несбыточную надежду дочери Мьюрис ощущал как свою – ощущал с не меньшей пронзительностью и остротой, чем в тот давний день, когда несчастье с Шоном рассекло его жизнь напополам. За прошедшие три года Мьюрис так много молился, что буквально протер штаны на коленях, но ничто не изменилось, и теперь он страдал, пожалуй, даже больше, чем раньше, ибо знал, что молитвы и просьбы Исабель тоже ничего не дадут и что каждый новый день, проведенный ею на западных утесах, оставит на ее невинном сердце еще одну незаживающую рану. Уже не столько ради Шона, сколько ради дочери ему хотелось, чтобы что-то наконец случилось, и пока они оставались на утесе, Мьюрис вел занятия невнимательно и рассеянно, перебирая в уме не до конца облеченные в слова просьбы и мольбы о том, чтобы Бог, если Ему угодно, поразил его насмерть, лишь бы сын снова смог встать и ходить.

Ученики закончили упражнение, а их учитель все еще витал где-то далеко. Понемногу они начали шалить, писать на столах или перестреливаться чернильными шариками, некоторые из которых с тихим шлепком попадали в висевшую на задней стене картину, которую Исабель почему-то назвала «Сокровище» – огромный и бурный морской пейзаж в дубовой раме, нарисованный неким Уильямом Куланом.

Мьюрис пришел в себя не сразу. Только отвлекшись от мыслей о сыне и дочери, он заметил происходящее в классе. Одного его взгляда, беззвучно пронзившего воздух, точно занесенный бич в руках дрессировщика, хватило, чтобы восстановить порядок, после чего, продолжая время от времени посматривать на склоненные затылки учеников, Мьюрис стал обдумывать новые варианты сделки с божеством. День казался бесконечным, небо медленно затягивалось предвещавшими непогоду облаками, за стеной глухо ворчало и ворочалось море. На острове от него было некуда деваться, и, как всегда в такие моменты, Мьюрис подумал, что жить здесь гораздо хуже, чем в любом другом месте. Порой ему и вовсе казалось, что окружавшее его со всех сторон море и было само́й Жизнью, суровой, неумолимой и непостижимой Жизнью, в которой, словно камни, тонули любые его вопросы и сомнения. Мимолетно пожалев о том, что не может по своему желанию переменить пейзаж за окном, Мьюрис неожиданно велел ученикам отложить ручки и послушать легенду о Моисее, перешедшем Чермное море. Пересказывая известный сюжет, с которым он к тому же однажды уже знакомил учеников постарше, Мьюрис на мгновение представил, как расступается море между островом и Большой землей, и оценил отчаяние и глубину молитвы, которая смогла, точно нож, рассечь и раздвинуть волны. Потом он вообразил стоящих на утесе Исабель, Шона и поблескивающее в ветреном воздухе инвалидное кресло, увидел, с каким нетерпением дочь ждет знамения, и вдруг постиг все величие происходящего.

– Подумайте об этом, – сказал Мьюрис и повторил: – Подумайте как следует! – С этими словами он слегка подался в своем высоком кресле вперед, движением выпрямленной руки показывая в окно на седые просторы Атлантики, замкнувшей, запершей в себе и остров, и жизни этих мальчиков и девочек. Он так долго держал руку на весу, что Кронин и О’Флэгерти даже привстали на своих местах, чтобы посмотреть, что там такое.

– И вот когда… – проговорил Мьюрис и поморщился, думая о том, какая страшная вера потребовалась для чуда. – …Когда казалось, что никаких шансов на спасение нет, когда не осталось даже тени надежды, а мир превратился в лишенное Бога темное и мрачное место, в котором нет ничего, кроме крови и ужаса, – именно тогда море расступилось, и израильтяне смогли спастись.

В тот день он закончил занятия раньше обычного и, распустив учеников по домам, долго сидел один в пустом школьном здании, прислушиваясь к удаляющимся радостным крикам и глядя на сгущающуюся за окном серую мглу моря. Сегодняшний день был прохладнее, чем предыдущий, но он так и не увидел возвращающихся с западных утесов Шона и Исабель. В какой-то момент его охватил безотчетный иррациональный страх – он испугался, что с ними могло что-то случиться. Поднявшись, он подошел к запертому шкафчику под окном, отпер дверцу, достал бутылку и налил себе полбокала виски. Мьюрис выпил его, глядя на картину на задней стене, которая служила ему постоянным напоминанием о любви Маргарет. Ну почему, почему он решил, что с ними непременно должна случиться беда? Мьюрис никак не мог объяснить, откуда взялось это предчувствие несчастья, а виски вместо того, чтобы помочь ему победить страх, на что он надеялся, лишь подстегнуло воображение, раскрасив предчувствие в мрачные цвета и придав ему вычурные фантастические формы, ни одна из которых даже не приближалась к действительности. Увы, ни в этот, ни в последующие дни Мьюрис Гор так и не узнал, что его дочь стоит на пороге другой, новой жизни, и поэтому боялся вовсе не того, что угрожало Исабель на самом деле.

Он ждал, пока небо не начало по-вечернему темнеть, и в конце концов решил отправиться на западный конец острова, чтобы привести детей домой. Да, он пойдет за ними сам, ведь он – их отец и сумеет защитить сына и дочь, уберечь их от опасности. «Вот сейчас и пойду», – сказал себе Мьюрис, шаркающей походкой пересекая класс. Вот сейчас я…

Когда он отворил школьную дверь, чтобы выйти наружу, над самой его головой с пронзительным криком пронеслась стая морских птиц, а выпитое виски полыхнуло внутри обжигающим жаром, превратив усталость и разочарование в сверкающую, прозрачную, как стекло, решимость. Правда, в следующее мгновение Мьюрис едва не оступился, но тут же строго выбранил себя, велев себе держаться прямо и не делать глупостей. С детьми могло случиться что угодно. И что-то уже случилось, он знал это, как Бог свят, знал!.. Что-то произошло, и Мьюрис неровной, спотыкающейся походкой затруси́л по тропе в направлении западного берега, уже прекрасно понимая, что ему, несомненно, снова придется иметь дело с ужасным и грубым вмешательством Бога в свою жизнь.

Быть может, они оба уже мертвы, думал он. Быть может, они утонули, пока он как дурак сидел в этой чертовой школе! Они могли… могли даже прыгнуть. Уж она-то точно могла – в последнее время у нее такой вид, будто она вообще способна на все. Она выглядит как… как человек, который смертельно болен и сам это понимает.

Первые четыреста ярдов Мьюрис пролетел будто на крыльях – так действовало на него виски. Ощущение неотвратимости катастрофы не оставляло его, но он настолько разгорячился, что ему казалось, будто сейчас ему под силу вернуть на землю ангелов, унесших на небо его утонувших детей, и вызволить из далекого сияющего рая их необузданные души коренных островитян. Да, думал Мьюрис, он сделает это, чего бы это ни стоило. Непременно сделает.

А потом он увидел Исабель и Шона, которые брели ему навстречу по каменистой тропе, словно души, возвращающиеся из Царства Мертвых. Исабель тащила кресло за собой, и Шон, порозовевший после нескольких часов пребывания на холодном ветру, склонился набок, так что Мьюрису была видна только его щека; в первое мгновение ему даже показалось, будто дочь несет за спиной младенца. Никакой беды с ними, к счастью, не произошло, но не произошло и чуда: никакая сверхъестественная сила не заставила волны расступиться и не изменила мир, и, подойдя к детям, Мьюрис не удержался и заплакал. Подавшись вперед, он попытался неловко обнять их, чувствуя, что уже не может, как когда-то, заключить в объятия сразу двоих, не может обратить свои руки в неприступную крепость, в которой дети чувствовали бы себя в полной безопасности. Он не проронил ни слова, только плакал и старался прижать их к себе как можно крепче. Потом Мьюрис наклонился и, поцеловав сына в щеку, заключил его лицо в ладони и слегка потряс в приливе эмоций. Господи, как же я люблю их обоих, думал он, чувствуя, как пронзают его эти простые слова и ощущая глубоко внутри безнадежное несоответствие между силой этой любви и своей трагической неспособностью проявить ее так, как ему хотелось. Потом он снова обнял Шона и Исабель и ненадолго прижался лбом к склоненной голове дочери, словно желая возложить на ее темные густые волосы лавровый венок – знак своей бесконечной и неизмеримой благодарности за то, что она у него есть. Кроме того, ему хотелось, чтобы Исабель знала: он понимает, зачем она возит брата на берег. Виски продолжало согревать его изнутри, и Мьюрис еще долго стоял с детьми под темнеющим небом, не зная, как выразить им свои сочувствие, сожаление, горе и любовь. Слезы текли и текли по его лицу, руки жалко дрожали, и ему было невдомек, что сейчас он так близок с обоими, как не будет уже никогда в жизни.

8

На следующее утро Маргарет Гор сказала ему, что Исабель собирается замуж. Мьюрис ничего не ответил. Несколько позже он отправился в школу, и Нора Лиатайн, кормившая в своем дворе кур, даже не заметила, что мимо нее прошел сломанный человек.

9

Исабель провела на острове неделю. Каждый день она разговаривала с Шоном и ждала чуда, пока в конце концов не убедилась, что никакого чуда не будет. Тем не менее она продолжала ежедневно возить брата на старое место на берегу, все крепче затягивая узел своей жизни, в который вплеталась теперь и его боль. Из всех сделок, которые она предлагала Богу, пока часами стояла на каменистой площадке над морем, чаще всего повторялась одна: если Ты не хочешь, чтобы я выходила замуж, тогда сделай так, чтобы Шон выздоровел. В воскресенье, после службы, прошедшей в маленькой переполненной церкви, Исабель решила подождать еще день, а потом вернуться в Голуэй. Если что-то и должно случиться, это произойдет, где бы Шон ни был, рассуждала она, поэтому вместо того, чтобы в очередной раз везти брата на побережье, Исабель отправилась к себе в комнату, чтобы уложить в чемодан вещи. Из маленького белого комода со сломанными металлическими ручками, которые отец много раз обещал починить, она достала одежду, которую носила еще в детстве, – платья, юбки и кофты, сразу наполнившие спальню ощущением присутствия прежней Исабель Гор. Вот ее старая юбка в красно-зеленую клетку, в которой она, двенадцатилетняя, ходила в школу, вот ее книги, фотографии, украшения и прочие безделушки, которые годами хранились в ящиках комода, покрываясь пылью воспоминаний, которая теперь снова бесшумно и мягко поднялась в воздух.

Прошел всего час, а воспоминания уже обступили ее со всех сторон. Или, точнее, это прежняя Исабель окружила со всех сторон Исабель нынешнюю. Каждый предмет она доставала как сокровище, как драгоценный обломок давнего кораблекрушения и раскладывала их на кровати, на стуле и даже на полу, так что в конце концов спальня превратилась в музей ее прошлой жизни. Чем больше Исабель опустошала ящики комода, тем сильнее ей казалось, что сегодня она подводит некий итог: что девочка, которую она вызвала из небытия с помощью старой одежды, давно перестала быть ею, и что уже сейчас она оглядывается на нее, как на кого-то незнакомого и чужого. В конце концов Исабель достала большой пластиковый мешок и до отказа набила его своим прошлым. Потом – еще один, и еще… Ей не хотелось ничего оставлять, и она как попало совала в них и свои старые школьные сочинения, и орфографические диктанты, и любимые когда-то кофты, которые ее мать убрала в надежде на какие-то неведомые «лучшие времена». Наконец спальня стала похожа на голую, выровненную бульдозером стройплощадку, лишь в углу валялись раздувшиеся черные мешки. Работа была закончена, и Исабель без сил растянулась на кровати.

Ну вот, думала она, с этим покончено.

За окнами – впервые за неделю – пошел дождь. Он начался, как это часто бывало, в половине четвертого воскресенья, укутав весь остров словно плотной темной шалью. С Большой земли это, должно быть, выглядело так, будто сами небеса опустились на крошечный, исхлестанный морем каменистый клочок суши и беззвучно укрыли за широкими серыми полотнищами тайны и секреты, известные лишь островитянам. Поднявшийся ветер пригоршнями швырял дождевую воду в передние окна, и Маргарет, домыв оставшуюся после обеда посуду, ненадолго вышла из кухни, чтобы выжать промокшее полотенце, которым была заткнута щель парадной двери. Потом, видя, что ее муж погрузился в уютное тепло воскресного послеобеденного сна, она тихонько постучала в дверь спальни дочери.

– Исабель?..

Маргарет вошла внутрь и вздрогнула от тревоги, увидев собранный чемодан и пластиковые мешки.

– Что с тобой, тебе нездоровится?

– Завтра я возвращаюсь в Голуэй.

– Возвращаешься?

– Я собрала свою старую одежду. Предложи соседям, может, кому-то что-то пригодится. А в другом мешке просто старье, которое нужно сжечь.

Маргарет посмотрела на мешки в углу и машинально кивнула в знак согласия, хотя прекрасно знала: не пройдет и двух дней после отъезда Исабель, как она снова достанет и переберет сложенные в них вещи, каждая из которых напоминала ей о дочери, а потом спрячет их в крошечной комнатке под самой крышей, которая служила им чуланом.

Она осторожно присела на краешек кровати.

– Ты сказала папе? – спросила Исабель.

– Да. Я подумала, что так будет правильно. Он очень рад за тебя, дочка.

– Мне он ничего не говорил.

– Ну ты же его знаешь. Ему нужно время, он не может так, сразу… Конечно, для него это было довольно неожиданно, к тому же я сказала, что ты сама пока точно не знаешь… – Маргарет пристально взглянула на дочь, вытянувшуюся на кровати, которая была ей коротка. – Или… знаешь?

– Не знаю. Я знаю только, что мне его не хватает, – ответила Исабель.

– Понятно.

Исабель не стала говорить, что теперь, после проведенной на острове недели, свадьба кажется ей неизбежной, что она не видит способа повернуть события вспять и что долгий роковой путь, начавшийся много лет назад на утесе на западном побережье острова, в конце концов привел ее к решению соединить свою судьбу с Падером О’Люингом. В комнате было уже полутемно, и точно такие же сумерки сгущались между матерью и дочерью; невысказанные предупреждения и советы Маргарет как будто висели в плотном полумраке спальни, что же касалось Исабель, то ее мозг окончательно отупел под тяжестью несбывшихся надежд и разочарований прошедшей недели. Говорить было не о чем. Чуда не случилось, и все вопросы так и остались без ответов. В конце концов мать и дочь вместе вышли в кухню, чтобы приготовить чай и покормить Шона. Остаток окропленного дождем вечера обе провели, старательно избегая всего, что могло бы привести к спору.

В тот день Исабель отправилась спать раньше родителей. Уже лежа в постели, она в последний раз попросила Бога, чтобы Он дал ей знак до того, как завтрашним утром она сядет на паром и вернется на Большую землю. Почему-то ей казалось, что здесь, на острове, ответ придет скорее, чем в суете города; кроме того, Исабель хотела, чтобы он был недвусмысленным и ясным – таким, чтобы она сразу поняла, что́ ей делать дальше, поэтому долго лежала без сна. Она слышала, как, шурша шлепанцами, мать ушла в родительскую спальню и как часом позже щелкнул замок на входной двери, когда вернулся из паба отец. Дом ненадолго затих, а потом огласился храпом и другими ночными звуками, которым, впрочем, было не под силу заглушить чуть слышный вечный шепот моря.

Исабель лежала совершенно неподвижно. Наполненные ею пластиковые мешки так и стояли в углу у двери, и спустя какое-то время она увидела, как ее собственный призрак выскользнул из них и присел в ожидании в ногах кровати. К утру, подумала Исабель, он снова завладеет комнатой, и ее детство странным образом останется в этой аккуратной и пустой спальне, подобно тому как шорох моря бесконечно звучит в огражденных каменными изгородями полях за околицей.

Ночь длилась и длилась, как боль, и утром Исабель проснулась совершенно разбитой. Она двигалась механически, как автомат, и так же механически поцеловала на прощанье отца, который уходил на занятия в школу; при этом ни он, ни она ни словом не обмолвились о том, что казалось им самым важным. Когда дверь за ним закрылась, Исабель отправилась в комнату Шона, чтобы в последний раз поговорить с ним перед отъездом – сказать, что через пару месяцев она вернется и они снова побывают на старом месте на берегу. Глядя на его повернутое в сторону лицо, Исабель в который раз за прошедшую неделю почувствовала острый приступ жалости. Почему?!. Почему это должно было случиться с ним?.. Почему не с ней?..

Брат даже не пошевелился в ответ на ее слова и по-прежнему лежал неподвижно, сонно глядя мимо нее на что-то, видимое только ему одному.

– Смотри не опоздай, – сказала Маргарет.

– Да, я действительно лучше пойду.

– Береги себя.

– Обязательно. Не волнуйся.

Они стояли на пороге, и ветер врывался в дом сквозь открытую парадную дверь. Маргарет торопливо заговорила:

– Если тебе захочется сообщить мне что-то такое, о чем папе не обязательно знать, пришли мне письмо. – Одно мгновение она смотрела на дочь, желая убедиться, что смысл сказанного дошел до нее, потом крепко прижала Исабель к груди. – Нарисуй маленькую звездочку с обратной стороны конверта, – добавила Маргарет. – Тогда я буду знать.

И вскоре – через восемь дней после того, как она впервые попросила Небеса послать ей знамение – Исабель снова оказалась на борту голуэйского парома. Она сидела на палубе, где ее постоянно обдавало брызгами, и настил под ногами раскачивался, а за бортом хлюпала и плескалась вода, но Исабель ничего этого не замечала, раз за разом возвращаясь в мыслях к своему браку. К тому моменту, когда паром подошел к причалу в Голуэе, Исабель достигла состояния тупой безнадежности. Она уже поднялась со скамьи, готовясь вернуться в запутанный, беспрестанно меняющийся лабиринт собственной жизни, как вдруг заметила на берегу Падера. В левой руке он держал букет цветов, так крепко сжимая стебли, что казалось – еще немного, и по его пальцам потечет зеленый сок.

Исабель вдруг почувствовала, что едва может сдвинуться с места. Каково ему было здесь одному? Как, почему из всех дней он выбрал именно этот, почему пришел встречать именно этот паром? Мысль о том, что, возможно, Маргарет ему позвонила, промелькнула у нее в голове, но была сразу отброшена. Нет, дело было в чем-то другом…

Делая шаг на причал, Исабель почувствовала, как уныние покидает ее – словно стая черных птиц расправила крылья и ринулась прочь, растаяв в безмятежной голубизне неба. Она не выдержала и улыбнулась. Вот он, знак, которого она столько времени ждала. Улыбка расцветала на ее губах, когда она смотрела на Падера, который протянул ей помятые цветы и в свою очередь улыбнулся кривоватой улыбкой, в которой смешивались замешательство и облегчение. Тогда Исабель не знала, что он дошел до крайности, что с тех пор, как она уехала на остров, он не знал, куда укрыться от денно и нощно раздававшихся у него в ушах отцовских насмешек. Только ее возвращение могло заставить замолчать звучащие внутри него голоса, наперебой твердившие о его никчемности и бесполезности, но Исабель и в голову не могло прийти, что Падер отчаялся до такой степени, что начал ежедневно ходить в порт с букетом цветов, встречая все паромы и высматривая ее на палубе. Сейчас она думала только о том, что этот человек ворвался в ее жизнь подобно лучу света – лучу столь же внезапному и слепящему, как и тот, который выжег разум Шона в тот далекий день, когда они в последний раз играли вместе на каменистой площадке над морем. Еще Исабель подумала, что Падер, безусловно, любит ее, и хотя его любовь была не без изъяна, ей казалось, что такова ее судьба и что большего она не заслуживает. И прежде чем он с ней заговорил, Исабель уже знала, что еще до наступления вечера, когда они будут лежать обнаженными в комнатке над лавкой, изнывая от взаимной телесной жажды и прибегая к поцелуям, чтобы избежать необходимости говорить, она даст ответ на его предложение, сделанное больше недели назад, и скажет: «Да, Падер, да. Я выйду за тебя».

10

Бог снова заговорил с моим отцом в одну из пятниц в конце августа. На сей раз Он явился в огненной колеснице, пронесшейся по улицам Дублина в сопровождении трубящих во всю мочь архангелов. Его крылатые жеребцы взбивали золотой воздух посеребренными копытами, а пронзительные славословия звучали в безоблачных небесах подобно грому. Один вид Его сверкающей накидки остановил вращение Земли, когда Он ворвался в наш дом и сообщил папе, что его земной труд окончен.

В один миг самый обычный день преобразился. Невидимый хор выводил «Глорию» [18] – величественный гимн, который наполнял воздух словно эманация души Самого Бога. Прихожая нашего дома засверкала полированным золотом, как только Он вошел. Стаи белых голубей реяли в воздухе, словно благословение, и опускались на удивленно приподнятые отцовские плечи, пока он – бесконечно усталый и ничего не подозревающий – сидел в своей мастерской, потрясенный только что сделанным открытием: он обнаружил, что больше не способен написать ни одной картины. Дверь за его спиной беззвучно отворилась, впуская Свет, явившийся, чтобы рассеять тьму, и папа поднялся Ему навстречу и позволил коснуться себя. Он молчал, и вся его высокая худая фигура, озаренная божественным светом, была как чистый лист бумаги, ожидающий, пока на него ляжет Слово, а комната тем временем наполнялась бесплотными вестниками, и торжествующая музыка архангельских труб взвивалась все выше. Весь дом засиял и как будто поднялся в воздух; его свет был виден от самых Дублинских холмов, а ангельское пение наполнило теплый вечерний воздух и заставило его благоухать, так что даже на тесных торговых улочках и в универмагах люди замирали в благоговейном трепете, не зная, что происходит.

Стоило Богу вступить в наш дом, как папа признал в Нем своего отца. В одну ослепительную секунду, когда папа поднялся Ему навстречу, ему стало ясно, что он ждал Его давно. А точнее – с того самого момента, когда много месяцев назад папа впервые понял, что не может нарисовать ничего. С тех пор он только и делал, что ждал, надеясь, что вдохновение вернется. День за днем папа сидел в мастерской, но в его груди так ничего и не шевельнулось, и только уверенность в своих силах, которая когда-то кипела и бурлила в его жилах, утекала из души тоненьким ручейком. За время этих ежедневных восьмичасовых бдений он буквально свел себя с ума беспрестанными размышлениями о том, что, возможно, никакого Гласа Божьего вовсе не было и что свою жизнь, среди обломков которой он теперь стоял, он разрушил своей рукой и без всякой на то причины. Под конец его внутренний огонь, который когда-то так ярко сверкал, почти погас и едва тлел. И все же папа снова и снова входил в мастерскую, садился у обогревателя с одной-единственной спиралью и, глядя, как понемногу угасает дневной свет, размышлял о том, что свет уходит и из него самого.

А потом настал последний день.

К этому времени он выжег себя до донышка. Должно быть, волосы у него стояли дыбом, а пальцы покалывало, когда он вышел из осиянной божественным присутствием мастерской. Наконец-то Бог явился ему снова! Посетил его Сам! Безмерное, неизъяснимое величие того, что́ ему открылось, и восторг от увиденного превосходили все, и в одно мгновение мой папа поднялся над полом. Облекшись нематериальной легкостью духовного мира, он парил в воздухе, как мотылек, и за доли секунды пронесся через всю прихожую; папа всегда был очень худ, а теперь сделался и совершенно прозрачным, почти невидимым, так что его положение в пространстве можно было определить только по стае белых голубей, по-прежнему круживших над его седыми волосами. Поднявшись, как смех, над волнами ангельских славословий, он взлетел (в буквальном смысле) на второй этаж – туда, где на верхней площадке лестницы ждала его мама. Ее крылья уже были расправлены и готовы к полету, а кончики распущенных волос испускали свет. Пролетая мимо, папа легко подхватил ее на руки, словно мама весила не больше, чем надетая на ней белоснежная рубашка, и через мгновение они оба – и Сам Бог вместе с ними – уже неслись сквозь прозрачный воздух. Ангельский хор – бледные огненные видения, – подобно детям, следовал за моими родителями, пока те поочередно заглядывали в каждую комнату старого дома, оставляя след своего присутствия на каждом квадратном дюйме деревянных полов и стен. Небесная колесница ждала снаружи, зависнув в воздухе над садом, и запряженные в нее кони с фырканьем втягивали в себя августовский воздух; их бока все еще ходили ходуном после стремительного и долгого путешествия, а пот яблоневыми лепестками сыпался на высокую, спутанную траву.

Мой отец завершил свой земной труд. Он сумел угодить Ему тем, что на протяжении многих лет жил исключительно ради того, чтобы отражать в своих полотнах смысл существования мира, а этим смыслом было не что иное, как величие и красота любых Его творений. И вот снова зазвучала «Глория», и свет обратился в жидкое золото, когда Сам Бог шагнул навстречу моему отцу. Они встретились в воздухе над окном верхней площадки лестницы, и золотой свет в одно мгновение заполнил рот, глаза и уши Уильяма Кулана теплом всепрощающих отчих объятий, которые были добрее, милосерднее и прекраснее всего, что только есть в нашем мире.

11

Из всех людей я один знал, как все произошло на самом деле. С самого начала я решительно отверг нелепую выдумку, которую пытались выдать за истину дознаватели «Гарда шиохана» [19], строго-настрого запретив себе даже думать о том, как полусумасшедший пожилой мужчина сидел перед древним электрообогревателем с единственной спиралью и пытался жечь на нем свои холсты, пока от них не вспыхнул весь дом. Этот кошмар был совершенно непредставим, хотя я и допускал, что полицейские, сидящие в светлых офисах на окраине города и попивающие из кружек кофе с молоком, могут всерьез обсуждать нечто подобное. Все, что они мне сообщили, я тотчас выбросил из головы, забыл раз и навсегда.

В тот же вечер я снял комнату у вдовы, которая жила чуть дальше по нашей улице. Уже лежа в постели и глядя в щель между занавесками, сквозь которую просачивался свет уличных фонарей, я думал об отце, который смеется сейчас вместе с ангелами где-то высоко-высоко надо мной.

Было около двух пополуночи, когда я потихоньку выскользнул на улицу. Ни горя, ни даже печали я не чувствовал. Запах своего дома я почувствовал раньше, чем увидел его, и мимолетно удивился могуществу и величию той силы, которая промчалась вдоль нашей улицы вчера во второй половине дня. Ночной воздух пропах гарью, которая впитывалась в одежду и разъедала глаза, так что очень скоро по моим щекам покатились крупные слезы.

От дома остались одни стены – угольно-черные, закопченные стены на фоне темно-синего ночного неба. Вокруг них трепетали и качались на легком ветру желтые и белые заградительные ленты; заходить за них запрещалось, но я все равно подлез под одну из них, открыл калитку, через которую папа покинул нас в первый раз, – и оказался в царстве призраков.

Наша входная дверь валялась на заросшей лужайке перед домом, одна ее сторона была расщеплена, другая обгорела. Кто-то сорвал ее с петель, небрежно отшвырнул в сторону, и входной проем казался незащищенным и голым. Когда я шагнул через порог и оказался в прихожей, мне захотелось закрыть дверь за собой, но позади меня ничего не было. Ничего не было и у меня над головой – на месте потолка, который когда-то был полом второго этажа и который мама старалась вымести как можно чище, зиял огромный провал, выглядевший как отверстый рай. Вместо пыли в провале вились звезды. Окна – совсем как наша семья – рассыпались под действием температуры и тяжестью верхних перекрытий, и пока я шел к мастерской, под моими ногами хрустели стеклянные осколки.

Мастерская, разумеется, перестала быть похожей на нормальную комнату в нормальном доме – окна исчезли, потолок прогорел, от верхней спальни тоже мало что осталось, и сквозь дыру в крыше проглядывало темное ночное небо. Именно через эту дыру взлетела его душа, думал я, глядя на усыпанное крупными августовскими звездами небо – безоблачное и невинное небо, не ведающее несправедливости и ужаса смерти, столь ясное, что было просто невозможно не думать о сотворившей его деснице и не глядеть вверх, высматривая промеж звезд знакомый силуэт. Присев на неопознаваемое металлическое нечто посреди почерневшего, выгоревшего пространства, где когда-то сверкали его краски, я произнес несколько фраз на латыни – почти про себя, но достаточно громко, чтобы их могло уловить ухо, для которого они предназначались. Ночь летела вперед, холод пробирался мне под одежду, а я повторял и повторял по очереди все латинские стихи и строки, какие только мог припомнить, и они торжественно и мерно звучали в стылом воздухе, как символ веры, составленный на полузабытом и едва внятном языке, который, однако, лучше всего подходил для выражения глубины и невообразимой сложности простой и понятной идеи Бога.

Я просидел на развалинах сгоревшего дома до утра. Ночные призраки свободно влетали и вылетали в выбитые окна, приветствуя меня как редкого гостя, случайно забредшего в это место на полпути между смертью и жизнью, но я был не в силах подняться и уйти, чтобы жить своей жизнью дальше. Моя душа, если таковая у меня была, оказалась слишком глубоко и сильно раненна, и поэтому все, о чем бы я ни думал, казалось мне полностью лишенным смысла. Окружавшая меня темнота казалась еще более густой из-за множества недоуменных вопросов. Что произошло? Что мог означать поступок моего отца, который пожертвовал своей жизнью (и бо́льшей частью маминой) ради картин, которые он писал с такой жадностью, с таким невероятным самоотречением и которые превратились теперь в пепел у меня под ногами? (Тут я оторвал ноги от земли и подобрал их под себя, обхватив колени руками.) И если Бог действительно прошел по нашей улице и посетил этот дом, разве не может Он явиться сюда снова и забрать меня?

Эта последняя мысль пришла ко мне неспроста: я не мог даже представить, что когда-нибудь сумею встать и уйти. Как мне быть? Что делать? Что мне делать сейчас?..

На рассвете меня застали врасплох птицы. Их было множество. Они впархивали в окна и с головокружительной скоростью носились по бывшей мастерской, садились на что попало, щебетали, звенели и трещали на разные голоса. В этих песнях не было ни одной горькой ноты; в звонких птичьих трелях звучала одна только радость – такая беззаботная и неумолимая, что я не выдержал и швырнул в них обломком потолочной доски. Но прогнать птиц мне не удалось. Я бросал в них кусками обвалившейся штукатурки, потом вскочил на ноги и, размахивая руками и крича, пытался хватать их прямо в воздухе, но птицы лишь отлетали в дальний конец комнаты, словно не замечая спасительных окон. Здесь были дрозды, зарянки, сороки, коричневые крапивники, черные скворцы и другие, названия которых я не знал; все новые и новые птицы влетали в несуществующие окна и присоединялись к хору. Они носились у меня над самой головой с такой скоростью, что казались какими-то сгустками безумной энергии; если бы не их громкое щебетание и не восторженная настойчивость, с которой они изливали из себя непереводимую, неумолчную музыку жизни, в них было бы почти невозможно признать живые существа. Спустя час после восхода солнца мастерская была уже полна птиц, и я прекратил свои попытки их прогнать. От их пения самый воздух казался сладостным, и я вдруг поймал себя на том, что стараюсь дышать как можно чаще, а на моих губах и во рту как будто расцветают цветы. Мои уши полнились сладчайшим нектаром. Птицы садились мне на плечи, на колени, ненадолго взлетали, чтобы снова присоединиться к общему хору и исполнить свою часть нескончаемой песни, но не покидали меня насовсем. Выжженная раковина мастерской окрасилась изнутри в нежнейший розовый, желтый и зеленоватый тона. От смешения красок кружилась голова; я как будто рисовал глазами – такими прозрачными и чистыми становились эти цвета по мере того, как все громче звучала многоголосая птичья песнь. Даже темная зола у меня под ногами посветлела и, взметенная порывом ветра, рассеялась в воздухе. Повсюду были краски, музыка и шорох бесчисленных крыльев. Я поднялся и почувствовал, как по щекам снова катятся слезы – только теперь заметил, что плачу. Словно в трансе я прошагал к двери и вышел на улицу, наполовину готовый к тому, что стая голубей подхватит меня на крылья и поднимет высоко над красными кирпичными домами, над разбитой мостовой нашей улицы. Я ждал знамения, истолкования, смысла, просветления… и едва не потерял сознание, когда мне на плечо легла чья-то рука.

12

Однажды папа сказал, что мы сталкиваемся с ангелами буквально каждый день. Они так же обычны, как голуби, и могут встретиться нам прямо на улице, добавил он, но узнать их мы способны только в те мгновения, когда они воздействуют на нашу жизнь. Следуя этой логике, можно сказать наоборот: когда человек понимает, что встретил ангела, и получает от него какую-то – пусть незаметную, едва определимую – помощь, его жизнь меняется. Эти слова врезались мне в память, и когда, стоя на пороге нашего превратившегося в руины дома, я вдруг почувствовал на плече чью-то руку, я ожидал увидеть как минимум архангела или даже Самого Бога, но, обернувшись, с удивлением обнаружил перед собой невысокого полноватого седого мужчину, на лице которого были написаны страдание и неловкость. Это был Джон Флэннери. Это его рука опустилась мне на плечо, и когда от неожиданности я едва не потерял сознание, та же самая рука обхватила меня за поясницу и не дала упасть, прижав меня к небольшому, округлому животу дяди Джона, который смотрел на меня своими серыми глазами, словно хотел сказать, что говорить ничего не нужно, что он и так все понимает и что сейчас самое лучшее для нас – это сесть в его машину и поехать куда-нибудь выпить по чашке чая.

Флэннери был совсем не похож на ангела, но я все-таки пошел с ним, когда, продолжая обнимать меня за плечи, он повел меня прочь из сада. На улице мы сели в его машину. Прежде чем тронуться с места, Флэннери закурил, но сразу же принялся с виноватым видом размахивать руками, прогоняя дым в открытое окно, чтобы лишний раз не напоминать мне о пожаре. Я молчал. Я просто сидел и ждал, пока машина увезет меня куда-нибудь. Что мне еще оставалось?.. Дорога текла под капот автомобиля Флэннери, словно серая река, за боковыми стеклами мелькали унылые фасады одинаковых домов. Из домов выходили люди, главным образом – женщины, которые шли за покупками или, подчиняясь ежедневной рутине, толкали перед собой коляски с младенцами. Что за скучная, заурядная картина! А ведь все это происходило всего в двух кварталах от нашего дома, который посетил Сам Бог! Ну и ну!..

Мой ангел был холостяком. Живя в одиночестве в своем доме в Драмкондре [20], он выработал в себе особого рода вежливость, которую нечасто встретишь в других местах. Он, по всяком случае, точно знал, как правильно вести себя с человеком, чей отец только вчера сгорел вместе с домом, превратившись в пепел, золу и дым: говорить с ним не нужно, достаточно лишь время от времени с мудрым видом кивать, словно подчеркивая тишину неспешным движением головы. Молчать, поглядывать в твою сторону во время короткой остановки на светофоре, да кивать – этого за глаза хватит, чтобы ты понял: «Да, дружище, я понимаю, какая это ужасная трагедия. Надеюсь, ты понимаешь, что я понимаю? Это ведь так ужасно, что я даже не могу об этом говорить!» Кивать и ехать дальше, до следующего светофора, до следующей остановки – вот и все, что нужно в подобных случаях.

Так мы проехали несколько миль. Я не знал, куда именно мы едем; я помнил только, что речь вроде бы шла о чае, а еще я чувствовал, что от моей одежды пахнет птицами. Время от времени мы застревали в пробках, но сидели молча и лишь время от времени мужественно кивали друг другу. Наконец город остался позади, и мы поехали по извилистым и узким улочкам северных пригородов.

К этому времени я уже понял, чего ждал от меня мой ангел. Я должен был забыть. За время пути мне предстояло решить хорошо известное уравнение, в котором расстояние, помноженное на хорошую компанию, равняется уменьшению боли. Увы, я пока не мог проделать даже эти простейшие арифметические действия: мои башмаки все еще были в золе, да и бо́льшая часть моей души словно умерла – слишком много места занимали в ней мои отец и мать, а теперь их обоих не стало. У меня не осталось никого и ничего!.. Мои плечи опустились сами собой, ноздри разъедал запах гари и несчастья, и когда мы подъехали к дому Флэннери, я чувствовал себя мертвецом, который каким-то образом все еще сохраняет сидячее положение.

Флэннери выключил зажигание и, глядя вперед на ворота своего гаража, медленно кивнул. Выбравшись наружу, он обошел машину, открыл дверцу с моей стороны и наклонился, чтобы снова взять меня за плечо. Вместе мы вошли в дом, который был почти точной копией нашего, если не считать уютной мебели и вездесущего запаха освежителя воздуха, свидетельствовавшего об одинокой жизни и разочаровании в любви.

– Я заварю чай, – сказал Флэннери. Это были первые слова, произнесенные им в течение часа с лишним. Он направился было в кухню, усадив меня на диван в гостиной, но почти сразу заглянул в комнату снова. В руках у него была бутылка виски.

– А может быть, лучше?.. – проговорил он, но тут же поправился: – Нет, нет! Лучше чай. – Он кивком подтвердил свою мысль и исчез.

Думаю, тогда я уже понимал: Флэннери понятия не имеет, что он – мой ангел. Он ничего не знал о крошечных колесиках и прочей миниатюрной механике жизни, которую я сам только недавно начал постигать. Он не знал также – как понемногу начал понимать я, – какое огромное значение имеет сюжет, фабула жизни, и что каждая встреча, происходящая всякий раз, когда мы совершаем самые незначительные поступки, настолько умело и тонко вплетена в ткань бытия, что нам остается только следовать знакам, не задавая вопросов и не испытывая сомнений, как я последовал за ним сегодня утром. В противном случае вся наша жизнь превратилась бы в нечто случайное, бессистемное, хаотичное, а это, в свою очередь, означало бы, что никакого Гласа Божия, обращенного к семейству Куланов, никогда не было, и что мой отец разрушил наши жизни и погубил мою мать без всякой причины. Но ведь это не было – не могло быть правдой! Причина и смысл существовали, и я, сидя между диванных подушек в одежде, все еще перемазанной сажей и золой, понял, что Джону Флэннери суждено стать еще одной спицей колеса моей судьбы. Все предопределено, твердил я себе. Мне остается только следовать знакам – вот все, что я должен делать!

– Некоторые люди любят чай с медом. Я не люблю, но если захочешь, вот немного меда… – Флэннери поставил передо мной поднос и сел в кресло напротив, сжав ладони между коленями.

Прошел час. Может быть, и два – я не могу сказать точно. Когда я наконец поднес к губам чашку с чаем, он уже остыл. Прошло целое столетие, прежде чем я поставил пустую чашку обратно на блюдце. Так, во всяком случае, мне тогда казалось. Мгновение, в течение которого я ее держал, очень быстро превратилось в два мгновения, потом – в десять, потом – в двадцать. И точно так же незаметно и быстро дни, отделявшие меня от роковой пятницы, когда не стало моего отца, слагались в недели и месяцы вследствие безостановочной и жестокой работы времени, вечно несущего нас куда-то, даже когда мы сидим неподвижно. Говорят, время проходит, но это не так. Мы вплавлены в его поток и движемся вместе с ним, и только наша боль растет.

В конце концов я переехал жить к мистеру Флэннери, причем произошло это как-то совершенно незаметно для меня. С моей стороны это не было намеренным поступком – так, во всяком случае, мне казалось. Сам я часто представлял себя выдвинутой далеко вперед пешкой в какой-то давно заброшенной шахматной партии – фигурой, которая застряла на своей позиции, замерла на полпути между надеждой и поражением и тихо, незаметно покрывается пылью. Жил я в гостевой спальне верхнего этажа напротив ванной. У меня имелся комплект чистых выглаженных полотенец, к тому же утром и днем, пока мистер Флэннери был на работе, я мог проводить время в любой из нижних гостиных. Перед уходом мой ангел так программировал музыкальный центр, что он часами воспроизводил музыку Моцарта и Баха, и по утрам, просыпаясь под звуки клавесина или фортепьяно, я подолгу лежал в постели и размышлял, как я буду жить дальше.

Официальный отпуск в связи со смертью близких родственников составлял пять рабочих дней. Пять дней было у меня, чтобы разобраться с отцовскими бумагами и решить все вопросы с похоронами. После этого я должен был вернуться в офис – за свой стол, пустующее место за которым раздражало Маккарти, словно пустая камора в барабане револьвера. Но никаких бумаг от отца не осталось, обо всем остальном позаботился Флэннери, и все свое время я проводил в компании Баха. Я купался в музыке, а в паузах между композициями слушал, как за окнами начинают опадать листья.

Недели через две или даже больше Маккарти приехал сам. Его синий автомобиль промелькнул на подъездной дорожке и остановился напротив парадного крыльца. Маккарти вышел, тщательно запер дверцу и несколько мгновений любовался сверкающим лаком, прежде чем повернуться к дому. Двигаясь хорошо знакомой мне походкой (так он всегда ходил в офисе), мой начальник поднялся по ступенькам, слегка повел плечами, расправляя костюм, и позвонил в дверной звонок. Я смотрел на него из окна второго этажа и видел подковообразную скобку его безупречно расчесанных полос, слышал, как истерично задребезжал, заглушая баховское аллегро, нажатый твердой рукой звонок. Несколько секунд мистер Маккарти прислушивался, отступив на полшага назад, потом обернулся на свой автомобиль и, убедившись, что тот на месте и по-прежнему сверкает, улыбнулся, а автомобиль улыбнулся в ответ хромированной решеткой радиатора. Потом мистер Маккарти позвонил еще раз, точно ножом разрезая музыку. На этот раз он давил на кнопку до тех пор, пока не решил, что я не мог его не услышать. Мистер Маккарти приехал сюда в свое служебное время; он отлично знал, что, пока он отсутствует, работа департамента идет вкривь и вкось, а то и вовсе стоит, и ему не терпелось поскорее вернуться назад, но сначала ему нужно было поговорить со мной. Вот он позвонил в третий раз, постучал для верности, снова отступил назад и поднял голову к окнам второго этажа. Увидев, что я преспокойно смотрю на него из среднего окна, мистер Маккарти на миг опешил и даже махнул мне рукой, словно подавая условный сигнал с какого-то далекого берега. Я помахал в ответ, и это привело его в его большее замешательство. Как раз в эту минуту по улице прошла женщина с ребенком, и он машинально обернулся, чтобы проверить, как там его автомобиль. Когда мистер Маккарти снова перевел взгляд на меня, в его глазах сквозила решимость. Он сделал мне рукой знак спуститься; при этом губы его двигались, словно он артикулировал каждое слово, как при разговоре с глухонемым, однако секунду спустя мистер Маккарти опомнился и крикнул:

– Спускайтесь скорее! Откройте мне дверь!

Но я не двинулся с места и только смотрел, как с каждой минутой мистер Маккарти внизу приходит во все большее волнение. Он то отступал от двери, то снова подходил к ней вплотную, нажимал на кнопку звонка, стучал по филенке кулаком и смотрел на меня своим самым пронзительным взглядом. Его лицо было для меня раскрытой книгой, я читал его, как старый бульварный роман: «Вы меня крайне разочаровали, мистер Кулан. Весьма и весьма разочаровали. Я так хорошо отзывался о вас на самом верху, а вы меня подвели. Очень подвели. Да откройте же наконец эту чертову дверь!»

Но я даже не покачал головой в ответ. Отец однажды сказал, что если наблюдать за человеком достаточно внимательно, можно убедиться, что его поведение очень похоже на хаотичное мельтешение насекомых над тарелкой подгнивших фруктов. Сейчас я ясно видел, как важный черный жук топчется туда и сюда на половике с надписью «Добро пожаловать» и никак не может понять, что я смотрю на него не из окна второго этажа, а из другого мира.

Терпения Маккарти хватило ненадолго. Он еще раз повторил свои ритуальные движения – позвонил, постучал, попятился, обогнул плети дикого винограда, бросил на меня негодующий взгляд и наконец сдался. Когда мистер Маккарти уже шел к своей машине, я, в свою очередь, слегка махнул ему ладонью, в точности копируя жест, с которого мы начали, а потом проводил взглядом отъехавший автомобиль. Так закончилась моя карьера гражданского служащего.

Когда мистер Маккарти скрылся из виду, я почувствовал прилив восторга и легкое головокружение, сродни тому, которое испытывает человек, находящийся в состоянии свободного падения. Поднявшись со своего места, я обошел все комнаты, думая о том, как приятно ничего не делать, сидеть и вставать по своему желанию, задерживать воздух в груди и снова выдыхать. Впереди меня ничто не ждало – у меня не было ни денег, ни работы, да и жилье было только временным, и все же я не унывал. Когда вечером дядя Джон вернулся домой и мы сели пить чай, я сказал ему, что на службу больше не пойду и что я жду знамения.

Он был терпеливым человеком и в ответ на все мои слова кивал с таким приятным видом, словно передавал мне печенье. Когда с чаем было покончено, мы перешли в гостиную и устроились в креслах, стоявших в противоположных углах, а над нами плыла музыка. Так мы сидели довольно долго, словно надеясь, что между нами вот-вот завяжется беседа. Этого так и не случилось, но мы, две странных фигуры, с головой погруженные в пригородный вечер и музыку, все равно продолжали ждать очередного поворота нашего сюжета.

Дядя Джон отвел на ожидание час. Когда время истекло, он откупорил бутылку виски, достал из кейса папки с документами, разложил на столе и работал с ними до тех пор, пока цифры на бумаге не превратились в партитуры сонат и концертов, возвращавших его в безопасную и тихую гавань холостяцкой жизни.

Так проходили наши вечера, они все плотней обволакивали нас, и я понемногу превращался в невидимку.

Я прожил в доме дяди Джека всю осень и зиму, ожидая, пока со мной заговорит Бог. Мелкая суета жизни летела мимо, почти совершенно меня не задевая. Когда наступили настоящие морозы и ночной воздух стал густ от угольного дыма, я решил, что Бог, возможно, не хочет посещать меня, пока я нахожусь в этом доме, следовательно, мне нужно выходить на улицу, гулять и ждать случайной встречи с Ним. С тех пор каждый вечер, сразу после чая, когда мой ангел переходил в гостиную и подносил спичку к сложенным в камине дровам, я натягивал куртку и выходил в ветреную тьму, где меня мог ожидать Он. Иначе я просто не мог. Не знал я только одного – что будет дальше.

Скажите, если знаете.

Улицы были пустынны, а окна уютных домиков с задвинутыми занавесками казались намертво запечатанными для мира. Сквозь темноту бесконечной вереницей ползли автомобили – существа, вечно пребывающие в чистилище, где было только движение, но не было пункта назначения; они беспокойно сновали по лабиринту кривых улочек и дорог городской окраины. Так много людей, и все куда-то едут, думал я. Если я пойду медленнее, быть может, кто-то остановится. Или, может, какая-то машина сломается. Может быть… что? На что я надеялся? Я не могу сказать точно; вероятно, я ждал чего-то, что подскажет или хотя бы намекнет мне, какой путь ждет меня дальше, развеет неопределенность и сделает ясными смысл и цель.

Бывало, я гулял всю ночь напролет, петляя по улицам, переулкам и тупикам, пока в конце концов не возвращался к дому Флэннери. Я открывал дверь своим ключом и ложился в постель, чтобы на следующий вечер снова отправиться бродить. Безрезультатное блуждание по пригороду вошло у меня в привычку; я кружил и кружил по улицам, напряженно прислушиваясь к голосу Бога, но Он молчал. Незаметно пролетел февраль, в марте внезапно снова пошел снег, а лужи талой воды замерзли, превратив дороги в стекло, но я все равно выходил на свои ночные прогулки; то и дело оскальзываясь и чуть не падая, я думал, что это может быть последним испытанием и моя судьба ждет меня за ближайшим углом. Но в темноте по-зимнему холодной мартовской ночи ничто не двигалось, даже автомобилей почти не было, и я как на коньках катился посередине мостовой, чувствуя себя первым человеком в новорожденном мире.

В свете фонарей заснеженная дорога сверкала, как взлетная полоса. Поначалу я двигался очень осторожно – маленькими шажками и почти не отрывая ступней от поверхности, но все равно постоянно оступался и резко дергал головой, стараясь удержать равновесие. Каждую секунду ожидая падения, я немного нервничал, и все же заснеженная красота пустых и тихих городских улиц не осталась для меня незамеченной. Дома и деревья вдоль обочин были погружены в глубокий, ватный сон; серый и тусклый мир города исчез, скрылся подо льдом, и отраженные звезды сверкали у самых моих ног. На то, чтобы пройти полмили, я тратил теперь около часа, но мне было все равно. Я шагал все вперед и вперед прямо посередине моей взлетной полосы, зная, что мой рейс может прибыть в любую секунду. Ноги скользили, но я не падал, и в какой-то момент мне почудилось, что я не иду, а скольжу, будто на коньках, между рядами уличных фонарей. Я набирал скорость, разгонялся короткими, оскальзывающимися перебежками и, широко раскинув руки, летел дальше, чувствуя, как от восторга начинает кружиться голова. И так – снова и снова, все дальше и дальше по дороге: короткий, семенящий разбег, а затем – стремительное и плавное скольжение по сверкающим звездам. Ощущение было ослепительное; лед нес меня как пушинку, по сторонам мелькали дома, и с каждым толчком я все быстрее несся по дублинским улицам, расставив руки, как крылья, и трепеща полами развевающегося пальто. Я плавно выкатывался на круговые перекрестки, покидал их, не снижая скорости, и, закрыв глаза, проносился мимо светофоров и знаков «Уступи дорогу». Пусть в меня что-то врежется, пусть весь мир разлетится на куски, лишь бы это случилось скорее, скорее!

Но ничего не происходило. Я катился все дальше и дальше по пустынным пригородам, и ледяной холод проникал сквозь тонкие подошвы моих башмаков, так что мне приходилось время от времени опускать взгляд, чтобы убедиться: мои ноги еще не отвалились. Время от времени я скользил на одной ступне, закладывал небольшие дуги и развороты, пытаясь спровоцировать падение, но оставался на ногах – высокая худая фигура, которая, пошатываясь и кренясь, несется сквозь снежную белизну ночи. Казалось, кто-то специально освободил для меня весь город, приготовил его, как декорацию для мини-драмы, сюжет которой заключался в моем внезапном осознании собственного одиночества. Я все еще скользил, катился по льду, когда меня в первый раз словно обухом по лбу хватило: мой отец умер, а никаких друзей у меня нет.

Бледная, трясущаяся, как желе, тошнота заворочалась у меня под ложечкой. Папа умер. Я остался абсолютно один. Это открытие парализовало меня, я перестал даже переставлять ноги (впрочем, ниже колен я их все равно не чувствовал), позволив скользкому льду нести меня под уклон. Папа умер… Я думал об этом и чувствовал себя как человек, перенесший ампутацию, у которого ноет и болит отрезанная конечность.

Этого оказалось достаточно, чтобы я оступился и рухнул головой вперед.

13

Не знаю, как долго я лежал посреди мостовой. Кровь из моего рассеченного лба смешалась с подтаявшим льдом и растеклась в стороны, образовав лужицу, по форме напоминающую Норвегию. Ног я почти не чувствовал, зато кожу на лбу дергало и кололо, словно в нее вгрызались острыми зубами какие-то крошечные существа. Мой правый глаз оказался прижат к дороге, и крепкий лед остужал текущие из него слезы. Я лежал и не мог пошевелиться, глядя на длинную белую полосу замерзшего снега под собой, пока не заметил вдалеке приближающуюся фигуру мужчины. Поначалу я решил, что он мне просто привиделся. Он был еще далеко, но двигался с неловкой целеустремленностью, и даже скользкий лед не был для него серьезной помехой. Сначала до него было около мили, затем расстояние сократилось до полумили, а через миг он оказался совсем рядом, словно пленка в проекторе вдруг прыгнула вперед с удвоенной скоростью.

Это был мой отец. Он не был даже обожжен, и когда он улыбнулся, мне показалось, что его лицо выглядит свежим и розовым, словно папа только что умылся райской росой. Что ж, наверное, эта ночь все-таки была волшебной, раз он покинул свой рай и отправился прогуляться, пока мама наводила на небесах чистоту и порядок.

Прежде чем я успел пошевелиться, он наклонился, легко коснувшись раны на моей голове, и я почувствовал, что его пальцы были мягкими и теплыми. Синие-синие глаза смотрели прямо на меня; они походили на два маяка, и от их взгляда по всему моему телу пронесся электрический разряд. Папа, хотелось мне сказать, держи меня, не отпускай. Я хочу отправиться с тобой.

И тут он лег на дорогу рядом со мной. Мне нужно было сказать ему еще очень многое, но я не сумел издать ни звука. Все слова вдруг растаяли у меня на языке, как снежинки, и мы лежали молча, глядя в звездное небо. Возможно, прошло какое-то время, но боль не становилась сильнее, и в морозной неподвижности холодной мартовской ночи я вдруг начал видеть глазами своего отца. Я видел звездный свет, видел заштрихованные белым небеса, видел беспорядочное кружение радужных снежинок, видел их бьющее в глаза зимнее великолепие, видел сверкающее многозвездье ночи, лишь слегка затушеванное медленно падающим снегом, видел мягкое и бесшумное – словно их стряхнула невидимая рука – скольжение снежных пластов с верхушки темнеющей ели, на лету рассыпа́вшихся мельчайшей пылью, видел разлитый по небосводу свет, видел даже структуру морозного воздуха, созданного, написанного, как симфония, и блистающего, как серебро.

Я лежал рядом с отцом и видел бесконечный мир во всех бесчисленных подробностях, видел все особенности его устройства, видел планы расположения каждой звезды и каждой снежинки, видел его красоту и величие. Наконец я повернулся к отцу.

Но рядом никого не было.

14

Мой отец всегда был уверен, что сны – это разговор, который ты ведешь с самим собой, ответы, которые ты получаешь от своего «другого я». Он никогда не говорил, где находится это «другое я», как оно живет и что ест на завтрак, зато вполне определенно сказал, что оно живое и что, пока мы спим, оно разговаривает с нами с помощью картин и образов. Все это папа объяснял мне, когда я был еще совсем ребенком – тогда он как раз работал над картиной, которая называлась «Фрагменты сна». Помнится, я ничего не мог на ней разобрать: это было какое-то дикое смешение синих и зеленых красок, среди которых, как мне тогда казалось, пряталось какое-то чудовище – если чудовища вообще существуют.

Папины объяснения имели следствием то, что в течение нескольких недель, укладываясь спать в своей комнате наверху, я ложился на самый край подушки, чтобы оставить побольше места для моего «другого я». Оно, впрочем, почему-то совсем не умело разговаривать образами, точнее – не умело делать это как следует. Можно было подумать, что мое «другое я» все еще учится в каком-то приготовительном классе: все, что оно мне сообщало или пыталось сообщить, было до того запутанным, беспорядочным, что я не видел в нем никакого смысла.

Кроме того, мое «другое я» часто мочилось в постель. Его постоянно преследовали какие-то существа, которые выглядели как жирные мазки масляной краски и поэтому постоянно пачкали лестницу, когда поднимались по ней. Матерью моего «другого я» был пылесос. Я изрядно с ним намучился и в конце концов решил не обращать на него никакого внимания. В течение некоторого времени, просыпаясь по утрам, я чувствовал себя настоящим преступником, который намеренно уничтожил, стер из памяти содержание прошедшей ночи, но потом это прошло.

Наутро после моей прогулки по заснеженным улицам Дублина я проснулся от щелчка двери, закрывшейся за ушедшим на работу дядей Джоном. Некоторое время я еще лежал на краешке сна, пытаясь по крупицам воссоздать прошедшую ночь из застрявших в памяти фрагментов. Это было нелегко – ведь я привык забывать сны. Что же со мной было на самом деле? И, кстати, как я попал домой?..

Сев на кровати, я посмотрел в окно и увидел, что заснеженный сказочный мир снаружи почти растаял. Снег и лед исчезли, словно сдернутое одним быстрым движением белое покрывало фокусника, и из-под него снова проглянул обыденный серый мир. Сблокированные двухквартирные дома на другой стороне улицы вовсю чадили трубами и зияли распахнутыми воротами, из которых уже выехали отправившиеся в город машины. Воздух казался ватным от дыма. Я открыл окно, и ворвавшиеся внутрь шум и запах дорожного движения волной пронеслись через всю комнату, отразившись от дальней стены. Ничего необычного, ничего вещего я не увидел и не почувствовал. Было бы, разумеется, гораздо проще, если бы знак, которого я ждал, имел, к примеру, вид надписи, сделанной пятнами нестаявшего снега или начертанной облаками в небе! Увы, вместо этого передо мной было однообразное, серое ничто – медленное и скучное течение времени, обычный мир, который я хорошо знал.

И вдруг я понял, что мне нужно сделать.

Вечером, когда Джон Флэннери вернулся с работы, я попросил у него тысячу фунтов.

– Как-как ты сказал?..

– Мне нужны деньги. Я хочу съездить в одно место.

– Видишь ли, Никлас…

– Они нужны мне не для поездки. Я хочу выкупить картину. Ту самую, которую ты когда-то приобрел у папы, чтобы вручить в качестве какого-то приза.

Мы сидели друг напротив друга за кухонным столом и пили чай. Услышав мои слова, дядя Джон отодвинул от себя чашку – переодеться он не успел и все еще был в костюме, в котором ходил на работу. Задумчиво уставившись на лежавший перед ним на тарелке кусок хлеба, намазанный маслом, он наклонил голову, обратив ко мне лысеющую макушку. Я знал, что сейчас в этой голове пробуждались воспоминания о том дне, когда дядя Джон получил картину от моего отца, а они, в свою очередь, вели еще дальше в прошлое – к тем временам, когда Джон Флэннери впервые познакомился с Уильямом Куланом, к тем почти забытым дням, когда папа ухаживал за моей матерью, к зияющей пустоте, которая образовалась в офисе, когда он обратился к живописи и бросил работу. По сравнению с моим отцом дядя Джон вел куда более размеренную и спокойную жизнь, и сейчас, когда он, опустив голову, сидел передо мной, я видел, как его охватывают сожаление и печаль.

– Да. Да, – проговорил он наконец. – Ты должен по крайней мере попытаться ее вернуть. Это будет правильно. Я скажу тебе, где она находится.

На следующее утро я уже покупал билет на поезд, идущий в Голуэй. На прощание дядя Джон пожал мне руку и несколько раз кивнул.

– Ты очень похож на своего отца, – сказал он и, отступив на шаг, снова кивнул, словно соглашаясь с каким-то внутренним голосом, действовавшим по подсказке ангелов. В следующую минуту он уже исчез, растворившись в толпе и оставив мне свои тысячу фунтов и свою веру в доброе устройство мира.

В то утро я во второй раз в жизни ехал через всю страну на запад. Разница, впрочем, была невелика; мой отец все так же сидел где-то в одном из головных вагонов, да и цель моего путешествия была все та же – вернуть его домой. Сейчас, однако, у меня было нацарапанное на клочке бумаги имя директора школы, живущего в поселке на одном из островов. Пока поезд с шумом и грохотом несся по гладким стальным рельсам через зеленеющие поля и холмы, я вертел его в пальцах, то разворачивая, то сворачивая вновь. Кто он такой, этот Мьюрис Гор – поэт, получивший в награду картину моего отца? Что он с ней сделал? Дорожит ли он ею, хранит ли ее у себя? Сам я никогда о таком поэте не слышал. Жить на острове, сочинять стихи и быть директором единственной школы – эта картина представлялась мне столь романтичной, что казалась нереальной. Интересно, какова она на вкус, эта островная жизнь?.. Я хорошо помнил море у побережья Клэра, помнил его мрачную переменчивость, его безбрежность, его синие с белым валы, которые едва не унесли меня прочь от берега. Где-то посреди всего этого и лежал нужный мне остров. Он казался чужим, незнакомым, странным, как волшебные сказки, и чем больше я думал о нем, прижавшись пульсирующим болью раненым лбом к прохладному оконному стеклу, тем больше сходства я находил между серебристой сталью несущего меня на запад поезда и отрядом рыцарей в сверкающих доспехах, которые во весь опор скачут на поиски зачарованного королевства.

Пластмассовые и по вкусу, и по ощущению сэндвичи вернули меня на землю. Мальчишка, на лице которого краснели свежесбритые прыщи, катил по проходу тяжелую тележку с провизией и чаем, а за ним вереницей тянулись пассажиры, желающие попасть в туалет в конце вагона. Я купил сэндвич с ветчиной и сэндвич с сыром, протянув ему одну из двадцаток мистера Флэннери. К бутербродам я взял пластиковый кекс с изюмом и стакан чуть теплого, водянистого чая. Какая-то женщина, шедшая во главе очереди, попыталась было воспользоваться заминкой и протиснуться вперед, но мальчишка ее просто не пропустил, как бы невзначай перекрыв тележкой весь проход. Никто не попадет в туалет, пока он не доберется до следующего вагона, – вот что было написано на его лице. Облаченный в дешевую и тонкую белую рубашку и пунцовый галстук, мальчишка явно наслаждался своей властью над этими людьми – наслаждался изо дня в день, с нарочитой медлительностью освобождая ногой тормоз тележки, чтобы, сделав еще несколько шагов, вновь остановить всю процессию и с напускным неудовольствием принять очередной заказ. Когда он доехал наконец до тамбура, поезд как раз миновал Шаннон, и я невольно задумался, не было ли это маленькое представление частью его собственного расписания, мерилом его дней, ибо само путешествие для него явно ничего не значило. Он никогда никуда не приезжал, а только мотался через всю страну туда и сюда, словно заяц, носясь по полям от темноты до темноты. Невольно я подумал, что и я был таким же, как этот мальчишка, но только до сегодняшнего дня. Сегодня мне отчаянно хотелось поскорее достичь конечного пункта моего путешествия, сойти с поезда и вступить в невозможное. Ничего другого мне просто не оставалось – я знал, что, прежде чем начать жизнь сначала, я должен вернуть себе отцовскую картину. Я должен отыскать ее, взять в руки и смотреть, смотреть на нее до тех пор, пока не увижу то, что видел когда-то мой отец, пока не услышу голос, который слышал он, пока не пойму, что в мире есть смысл и порядок, важной частью которого каким-то образом стала его последняя картина, – и пока я не узнаю и не пойму всего этого, я не смогу двигаться дальше. Чем больше я об этом думал, тем сильнее становилась моя уверенность в том, что эта единственная папина картина уцелела не просто так. То, что из всех осколков нашей прошлой жизни сохранилась она одна, и было главным ключом к пониманию всего. И, глядя на проносящиеся за окном вагона сырые поля и стоящих в грязи у изгородей коров, нехотя бросавших вслед поезду короткие пренебрежительные взгляды, я летел через всю страну вслед за призраком своего отца и, прислушиваясь к мерному ритму колес, размышлял о том, что встреча с поэтом Мьюрисом Гором может означать новый поворот в сюжете моей жизни.

Часть пятая

1

Утром накануне свадьбы Исабель Маргарет Гор напомнила мужу, что он должен держать себя в рамках. И для этого у нее были веские основания. Вчера вечером Мьюрис впервые увидел своего будущего зятя. Официальный прием, организованный в пабе Комана (большие декоративные бумажные салфетки красного цвета и двойной комплект столовых приборов), оказался не слишком продолжительным: большинство мужчин вскоре перешли к бару и стали смотреть по телевизору футбольный матч, а Исабель осталась за столом, глядя на мать и Шона поверх спинок пустых стульев. Между приемом и танцами образовалась пауза, которую нечем было заполнить.

Поначалу Падер чувствовал себя среди островитян несколько неловко, но потом, благодаря выпитому им спиртному, окружающие стали казаться ему более дружелюбными. Еще какое-то время спустя он начал смеяться громче, чем предполагали их шутки, и, облекшись в виски, как в плащ, почувствовал себя среди потной толпы почти своим. Мьюрис тем не менее был неприятно поражен. Падер показался ему полным кретином, большим и слабым парнем с отвислым, дряблым подбородком. Он не выказал никакого желания пойти танцевать, даже когда заиграла наконец музыка. Вместо этого он продолжал стоять, навалившись на барную стойку, и только нехотя оборачивался через плечо каждый раз, когда смущенные молодые люди подходили, чтобы пригласить на тур главную красавицу острова. Казалось, музыка его нисколько не трогает; даже когда звучали самые зажигательные мелодии, Падер оставался угрюмым и замкнутым, и в конце концов Мьюрис не выдержал и решительно шагнул к нему, чтобы раз и навсегда выяснить, что за человек его зять. Перекрывая голосом напевные мелодии скрипок, он спросил, собирается ли Падер танцевать.

Дряблый подбородок затрясся, рот исказился в подобии улыбки, голова отрицательно качнулась.

– Нет, спасибо, – сказал Падер. Потом он взял в руку бокал с пивом и, не поднимая на собеседника глаз, поднес его к губам.

Что́ Мьюрис мог ему сказать? Сейчас больше всего на свете ему хотелось стукнуть Падера кулаком по спине: было в нем, в его медлительности, в его почти демонстративной снисходительности, с которой он присутствовал на собственной предсвадебной вечеринке, нечто такое, из-за чего Мьюрису вдруг захотелось вывести его из себя. А главное, с того момента, когда Падер прибыл на остров, он почти никак не обнаружил своих чувств к Исабель. Она держала за локоть – не за руку, а он только ухмылялся, глядя на прохожих. Да что такого она в нем нашла? Как могла она предпочесть его тому же Шеймасу Бегу – невысокому голубоглазому юноше, который когда-то сидел рядом с Исабель в школе, а сейчас кружил ее по залу?

– Ты любишь мою дочь? – Вопрос сорвался с губ Мьюриса неожиданно для него самого, но совсем рядом братья Джойсы наяривали на скрипках, и Падер его не расслышал.

– Что-что?

– Ты… иди-ка сюда. Нет, давай лучше выйдем на минутку.

И пока Маргарет Гор осторожно извлекала из глаза то ли соринку, то ли колючую частичку материнского горя, Мьюрис вытащил Падера в темноту. Переход от духоты паба к прохладе и свежести ночи был таким быстрым, что звезды в небе вдруг куда-то поплыли, а привязанная у причала синяя лодка Горана словно повисла в воздухе, не касаясь воды. Впрочем, через несколько мгновений ночной пейзаж снова принял обычный вид.

Мьюрис несколько раз моргнул, чувствуя, как ночной ветерок холодит ему затылок. Момент был важным: он хотел получить от стоявшего перед ним шута горохового ответ на свой вопрос. Точнее, даже не ответ, а невозможное, невероятное доказательство того, что да, он любит Исабель. Подняв правый указательный палец, Мьюрис проговорил раздельно:

– Я хочу, чтобы ты мне ответил. Я хочу, чтобы ты объяснил, почему я должен позволить тебе жениться на моей дочери.

Не успели эти слова сорваться с его языка, как он словно наяву услышал голос Маргарет, которая сурово отчитывала и бранила его, но отступать Мьюрис не собирался.

В ответ Падер сморщился, выразительно поднял брови, но тут же нахмурился, отступил немного и тихонько выдохнул уголком рта; снова подняв брови в знак того, что он совершенно серьезен, Падер отвернулся и, ухмыляясь, уставился куда-то в морскую даль. Самый тон, каким был задан вопрос, застиг молодого человека врасплох, и он воспринял его почти как агрессию.

В следующее мгновение рука Мьюриса легла на его плечо, развернула. Падер взглянул в лицо будущему тестю, но увидел не его, а собственного отца.

Он сбросил чужую руку с плеча.

– Не вам что-то мне позволять или не позволять, – отчеканил Падер и, обогнув Мьюриса, двинулся назад, к пабу. От сознания того, что ему удалось наконец осадить собственного папашу, его походка стала еще более развязной.

– Эй, постой! Погоди-ка минутку! Всего минутку!..

Мьюрис схватил Падера за пиджак, потянул – и вдруг почувствовал сильный толчок. Небо у него над головой вдруг распахнулось во всю ширь, а звезды совершили полуоборот и дождем посыпались в море. Не удержав равновесие, Мьюрис завалился на бок и почувствовал, как впивается в щеку холодный галечник дорожки.

Это не был удар, да и Падер не собирался сбивать его с ног. Увидев, что его будущий тесть упал, он хотел броситься на помощь, но его опередили трое мужчин, которые как раз вышли из паба, чтобы немного проветриться. За ними высыпали наружу почти все гости. Поднялась суматоха, люди пытались помочь Мьюрису подняться, поставить его на ноги, но только мешали друг другу. Выбежала на улицу и Маргарет; она тоже поспешила к мужу, старательно скрывая свою досаду.

– Все в порядке, все в порядке. Я просто упал. Камни были мокрые!

Прозвучало несколько острот, касающихся Мьюриса и виски, а также советов, которые он, должно быть, давал голуэйцу, после чего вся толпа вернулась в паб.

Маргарет Гор знала, что на самом деле все было не так безобидно, но спросить, в чем дело, она не осмелилась. Этой ночью они с Мьюрисом долго не могли уснуть: обоим казалось, будто они отдают свою дочь на заклание. Об инциденте возле паба Мьюрис не упоминал, но, ворочаясь с боку на бок, не мог не думать о том, что будущее Исабель больше от него не зависит. Она выйдет за этого человека, а ему останется до конца дней лелеять горечь своей потери. Для Мьюриса это был еще один серьезный удар, но за свою жизнь он успел к ним привыкнуть. С чего бы разочарованиям и потерям прекратиться именно сейчас, думал он. «Завтра… завтра я проснусь, чтобы расстаться с последней надеждой сделать свою семью счастливой. Не пройдет и года, как Исабель возненавидит своего мужа, а еще она возненавидит меня за то, что я ее не остановил. Боль неправильного выбора останется с ней навсегда, но… Но что я-то могу поделать?!.»

Маргарет Гор, лежавшая рядом с мужем, тоже пошевелилась в постели. Каждый знал, что другой не спит, но старательно изображал сон, не в силах найти подходящие слова. А еще оба знали, что стоит им высказать свое разочарование вслух, и свадьба станет невозможной, и тогда Исабель, скорее всего, убежит с женихом и выйдет замуж где-нибудь в другом месте. Им, таким образом, не оставалось ничего другого, кроме как беспомощно наблюдать за происходящим, словно предстоящее событие было полной ужаса и безысходности трагедией, снова и снова воспроизводимой в замедленной съемке на освещенном звездами белом потолке спальни. В конце концов Маргарет придвинулась к мужу и обняла его сзади. Он не повернулся, но поднял руку, накрыв ее пальцы, и они еще долго лежали так, без сна, без слов, глядя в темноту, и запах их общего отчаяния, вытекавший в открытое, с раздвинутыми занавесками окно, смешивался с солоноватым ночным воздухом.

Утром Маргарет застала в кухне Исабель, которая поднялась еще раньше ее. Шону снова стало хуже; забившись в угол свой кровати, он жестами показывал, чтобы его не беспокоили.

– Как бы там ни было, я все-таки выйду замуж, – сказала брату Исабель перед тем как покинуть его комнату. Направляясь в кухню, она ощущала уныние, в которое погрузился весь дом, как прилипшую к ногам тяжесть.

– Доброе утро, мама. Тебе, наверное, тоже не хотелось сегодня вставать?

– С чего ты взяла? Сегодня ведь твоя свадьба, дорогая. Это самый счастливый день в моей жизни. – Маргарет ненадолго замолчала. И как только ей удалось это сказать?! Наконец она сложила ладони перед собой и добавила: – А теперь за дело! Нам нужно еще многое успеть.

С этого момента весь дом окончательно пробудился и запульсировал энергией в преддверии неминуемой свадьбы. Маргарет разбудила Мьюриса, достала его костюм и свежую сорочку, выбрала галстук и принесла ему чай в постель. Он заснул только на рассвете и сейчас очень медленно опускал ноги на холодный пол, словно ступая на него впервые. Сможет ли он стоять? Ходить? Такие вопросы задавала себе Маргарет, наблюдая за мужем сквозь открытую кухонную дверь.

– Сегодня твоя дочь выходит замуж, – напомнила она, кусая губу. – Смотри не опозорься.

И она пошла кормить Шона; впрочем, ей так и не удалось выманить его из постели и перевезти в кухню, чтобы поздороваться с Норой Лиатайн – ближайшей соседкой, которая, как видно, почуяла запах отчаяния, на протяжении всей ночи исходивший от коттеджа Горов. Нора была вдовой и ощущала чужое горе буквально за версту. Когда у кого-то случалась беда, Нора была тут как тут: сознание того, что смерть мужа, красавца Лайама, было не единственным проявлением божественного попечения о жителях острова, служило ей утешением.

Маргарет встретила соседку в дверях.

– Все в порядке?

– Все хорошо, Нора.

– Ну да. Это хорошо, что все хорошо. – Гостья немного помолчала. Казалось, она принюхивается. – Сегодня большой день, да. У тебя, наверное, много дел? Можно мне перемолвиться с Исси парой слов?

– Мы все действительно очень заняты, Нора. Не думаю, что у Исабель есть время на болтовню.

– Вот, значит, как?

– Да, так.

– Ладно, тогда я зайду попозже.

– Хорошо. Спасибо, что заглянула.

– Да не за что. Но если нужно будет помочь, ты только скажи.

– Скажу обязательно. Спасибо, Нора.

Соседка ушла, но Маргарет знала, что придут и другие. Свадьба висела на волоске, и хотя ей очень не хотелось, чтобы бракосочетание состоялось, она знала, что для Исабель это очень важно; именно по этой причине Маргарет твердо решила не допускать в дом никого и ничего, что могло бы испортить знаменательный день. Привычные дела она делала словно в трансе – можно было подумать, что вся свадьба давно расписана по минутам, и вся ее воля этим погожим и ясным утром была направлена только на то, чтобы исполнять дела одно за другим в заранее определенном порядке. Только так Маргарет могла бы пережить этот день.

К тому моменту, когда она отправилась в спальню Исабель, чтобы как следует расчесать ей волосы, пришел священник, отец Ноуэл.

– Ну как сегодня наши дела? – услышала Маргарет тонкий голос священника, донесшийся из кухни, где Мьюрис усадил гостя за стол. Стоя позади Исабель со щеткой для волос, она изо всех сил напрягала слух, пытаясь уловить ответ мужа – Маргарет боялась, что он может сказать что-нибудь не то и все испортить. Совершая рукой длинные, медленные движения, она в то же время невольно подавалась всем телом к дверям, каждую секунду ожидая, что священник войдет в комнату и спросит у Исабель: «Это правда, что вы не любите друг друга?»

Прошло минут пятнадцать, и она действительно услышала стук поставленного на сосновую столешницу стакана и скрип кожаных подошв по плиткам коридора – отец Ноуэл шел к спальне. В дверь он постучал так тихо, что все последующее могло показаться из ряда вон выходящим событием, каким, несомненно, было бы вторжение холостого мужчины в комнату к женщинам.

– Благослови вас Господь.

– Входите, святой отец, – сказала Маргарет.

– Да нет, наверное, не стоит, – отозвался отец Ноуэл.

Он уже стоял в дверях.

– Ну как вы?

– Хорошо, – ответила Исабель, но ее слова были едва различимы за более громким «Отлично, святой отец!» матери.

– Прекрасно, прекрасно. – По-прежнему стоя ногами на пороге, священник немного наклонился в комнату и внимательно оглядел обеих. Он слышал о вчерашнем инциденте у паба; многие говорили даже, что свадьба не состоится. По острову циркулировали самые разнообразные слухи, и поэтому священник простоял в дверях чуть дольше, чем следовало; его розовое лицо и кроткий взгляд выражали опасливое ожидание – отец Ноуэл боялся, что признаки беды сами бросятся ему в глаза. Но ничего такого он не увидел. И слава богу, подумал священник с чувством искренней благодарности судьбе. Как же хороша жизнь, когда все идет гладко, как сейчас. Он даже улыбнулся и благословил мать и дочь движением руки, а потом повернулся и, скрипя подошвами, прошагал по коридору в обратную сторону и вышел наружу, где его окружил прохладный, но безопасный воздух Атлантики.

– Что ты ему сказал? – спросила мужа Маргарет.

– Сказал, что, по-моему, ветер подымается. Ладно, мне нужно побриться. Не возражаешь?

– Ты пил?

– Что-что?

– Я знаю, что ты выпил.

– Я исповедую этот грех в следующую субботу. А сейчас мне действительно нужно побриться.

И Мьюрис вышел. Сняв свитер, надетый к приходу священника, он уронил его на пол ванной.

– Всю жизнь… всю жизнь я только тем и занимаюсь, что подбираю крохи, которые ты мне бросаешь! – крикнула ему вслед Маргарет.

Вместо ответа Мьюрис закрыл дверь в ванную и держал ее так, пока не услышал, что жена вернулась в комнату Исабель. Похоже, ванная была единственной спокойной гаванью во всем доме. Включив горячую воду, он долго смотрел, как тает в запотевшем зеркале отражение его лица, как исчезает неровная, одутловатая кожа, растворяются морщины, становится незаметной краснота глаз. Некрасивый, подумал он, споласкивая бритву. Кто теперь за такого пойдет?.. «Сделай, сделай же что-нибудь!» – эта молитва кружилась у него в мозгу, пока Мьюрис Гор водил рукой по одряблевшему подбородку.

Снаружи галдели чайки, предвещая дождь. Мьюрис терпеть не мог, когда дождь начинался в субботу – то ли дело в учебные дни. Он всегда сочувствовал мальчишкам, для которых испорченные непогодой выходные были все равно что конфискованный взрослыми футбольный мяч. А уж сегодня дождь был и вовсе ни к чему. Дождь означал, что на бракосочетание его дочери явится все население острова. Явится и увидит это… Он провел пальцем по выбритому участку подбородка и вдруг резко ткнул себя в щеку, желая наказать себя за трусость, ощутить боль от своего падения.

– О-ох!..

Мьюрис плеснул на лицо холодной воды и дождался, пока она капля за каплей стечет в раковину. Вот уже кожа почти высохла, а он все стоял в маленькой ванной комнате, не в силах двинуться с места. Трус, вот он кто! Он боялся огорчить дочь. Боялся честно сказать ей, что ее избранник никуда не годится, потому что тогда она могла бы возненавидеть его навеки. Он боялся сделать то, что, как ему казалось, должен был сделать, – и все стоял и стоял перед зеркалом, глядя на свое отражение и молясь, чтобы произошло что-то, что сняло бы с него ответственность.

– Ты скоро? – позвала из-за двери Маргарет. Она словно почувствовала его слабость и была полна неиссякаемой решимости сделать все, чтобы свадебная машина не застопорилась и нигде не застряла. – Или ты там уснул?

– Еще две минуты!

– Ты уже целый год там торчишь!

– Так и есть, – прошептал Мьюрис и, прислушиваясь к удаляющимся шагам жены, снова повернулся к зеркалу. «Проклятый дурак, – думал он. – Проклятый старый дурак! Кем ты себя вообразил, идиот? С ним все в порядке, с этим голуэйцем. И у Исабель тоже все будет хорошо. Она сама сделала свой выбор, и ты должен ему доверять. Что с того, что тебе не нравится этот парень? Это же только первое впечатление. Что ты вообще о нем знаешь? Конечно, он немного нервничает от того, что оказался среди нас. Ему нужно самоутвердиться, как-то поставить себя. Уж наверное ему кажется, что мы все сговорились и оцениваем каждый его шаг. Давай-ка одевайся, Мьюрис Гор, нечего тут стоять. А этот парень еще может оказаться очень ничего, вот увидишь!»

Зеркало, в котором отражалось его выбритое лицо, словно отвечало ему сквозь тонкий налет пара и капель воды, но, когда Мьюрис отвернулся от раковины и открыл окно, он никак не мог отделаться от ощущения, что что-то драгоценное было вырвано, украдено из самой глубины его души.

Маргарет в комнате Исабель чутко прислушивалась, пытаясь уловить щелчок замка и звук открываемой двери. Когда Мьюрис вышел из ванной, она с облегчением вздохнула, но тут же постаралась сделать вид, будто закашлялась – ей не хотелось, чтобы Исабель догадалась о царящем в доме напряжении и о том, что ее свадьба находится под угрозой. Волосы дочери она расчесывала так, словно играла на летейской лире забвения: взмах, еще взмах… Щетка в ее руке снова и снова двигалась, скользила по длинным, темным прядям, пока Исабель не попросила мать перестать и не поднялась со стула, выпрямившись во весь рост. Маргарет только взглянула на нее и сразу увидела, как прекрасна ее дочь. От этого зрелища слезы подступили к ее глазам, подбородок задрожал, и, чтобы справиться с собой, она крикнула:

– Ну ты наконец вышел?.. Вышел из ванной?! – Тут она осеклась и, словно повинуясь чьему-то беззвучному приказу, выбежала из комнаты.

То утро в коттедже Горов и впрямь было напряженным, словно часы с перекрученным заводом. Свадьба была назначена на два пополудни. Этот срок казался невообразимо далеким, но неумолимо приближался, причем не плавно, а рывками, словно время не текло как обычно, а чередовало неожиданные прыжки с долгими паузами, в течение которых оно как будто стояло на месте. Когда Мьюрис вышел из ванной, на часах было всего десять, и почти тут же по радио передали звон колоколов, призывающих к чтению полуденной молитвы «Ангелюс» [21]. Именно в этот момент Маргарет обнаружила на платье невесты пятно. Было совершенно непонятно, откуда оно могло взяться, и тем не менее глаза ее не обманывали: привезенное из Голуэя платье, вынутое из пластикового мешка, лежало на кровати Исабель, и справа, чуть ниже бедра, на нем отчетливо виднелось коричневатое пятно, напоминавшее своими очертаниями остров.

– Проклятье! – Исабель повернулась к окну, за которым плескалось море. – Проклятье! – Если это и был знак, то она ожидала чего-то большего.

– Ничего, платье еще можно спасти, – сказала Маргарет, пытаясь сделать вид, будто ничего страшного не произошло, хотя пятно, несомненно, было дурной приметой.

– Нет, ты только взгляни на него!

– Не волнуйся, Исси. Сейчас мы его выведем.

В половине второго мать и дочь все еще склонялись над пятном, атакуя его попеременно то водой, то уксусом, то хлебопекарной содой, то солью. Наконец, когда до начала церемонии оставалось всего минут двадцать, им удалось справиться с пятном, но само платье насквозь продушилось уксусом. Можно было не сомневаться, что каждый, кто придет нынче в церковь, воспримет этот горьковатый запах как верный признак того, что брак не будет счастливым.

Пока женщины возились в комнате, отец невесты сидел со своим ушедшим в молчание сыном в дальней спальне. Они не общались, не обменивались знаками, а только прислушивались к крикам чаек за окном да к мерному шуму беспокойных морских волн. Пришли подружки невесты – Шейла и Мэри О’Холлоран; сидя в пустой кухне, они отщипывали кусочки запеченного окорока, с каждой минутой все больше утверждаясь в мысли, что никакой свадьбы не будет. Потом время снова прыгнуло вперед, и ровно в два Исабель вышла из своей комнаты в сопровождении матери; ее платье выглядело безупречно, а расчесанные волосы блестели, словно в них застряли солнечные лучи. Она была готова, и Нора Лиатайн, явившаяся, чтобы побыть с Шоном (и заодно почерпнуть утешение в его несомненной печали), успела пожать руку Исабель своими скрюченными коричневыми пальцами, которые впились в кожу девушки словно шипы, а затем отступила в сторону, чтобы наблюдать за свадебной процессией.

Им нужно было дойти от дома до церкви. Когда Мьюрис открыл входную дверь, он вдруг почувствовал, как мир уплывает у него из рук. Первый шаг, который он сделал за порог, был неловким и неуверенным, и Исабель, почувствовав, как отец покачнулся, крепче сжала его локоть. Маргарет шла сзади вместе с подружками невесты; их яркие платья развевались на ветру, и издалека процессия была похожа на яркое пятнышко света, которое выскользнуло из дверей и поплыло по узкой дорожке между каменными стенами. Идти было недалеко, и никто из участников шествия не произнес ни слова. Все пятеро шагали будто в трансе, неотрывно глядя на сложенное из камня здание церкви, и каждый на свой лад гадал, что же будет дальше. Если что-то и должно было случиться, если и должно было явиться какое-то знамение, оно должно было явиться сейчас.

Порывы ветра разносили запахи уксуса и духо́в. Мьюрис чувствовал, как болит синяк на щеке, чувствовал, как крепко сжимают его локоть пальцы Исабель. Хотела бы она, чтобы он что-то сделал? Хотела бы она, чтобы он развернулся и повел ее обратно? Взглянуть на дочь Мьюрис не смел и продолжал идти вперед, держа ее на сгибе локтя, словно прекрасный букет, которому суждено скоро увянуть. У самой двери церкви он услышал органную музыку и как пощечину ощутил на лице теплое дыхание собравшейся толпы. Внутри вошедших встретили слитный шорох движения, перешептывания и переглядывания, за которыми угадывался еле слышный стук множества сердец, разочарованно забившихся при виде самой красивой на острове женщины, выходившей замуж за чужака.

Нет, ничего уже нельзя было поделать. И все же, ведя дочь по проходу, Мьюрис Гор все еще ждал чего-то особенного, какого-то эффектного вмешательства – ждал, что, быть может, в церкви вот-вот начнется пожар или ветер сорвет крышу. Сам он неотрывно смотрел на дарохранительницу, стоявшую за спиной удовлетворенно улыбавшегося отца Ноуэла, и прислушивался к тому, как со звуком, похожим на шорох бегущего по сухой траве огня, скользит по полу свадебное платье Исабель и как поскрипывают на отполированных каменных плитах ее новые туфли.

Ну же!

Сейчас!

Что-нибудь! Скорее!..

Но ничего не случилось, и через мгновение драгоценный букет выскользнул из его рук. Церемония началась.

2

На следующее утро после отъезда новобрачных сначала в Голуэй, а затем – в Коннемару, где они собирались провести медовый месяц, весь остров был погружен в сладостно-горькие сны о своей исчезнувшей первой красавице. Сны эти были плотными и тяжелыми, как сбившееся одеяло; казалось, они заставляют спотыкаться даже деревенских осликов, небольшое стадо которых паслось на жесткой траве у берега. Не спала одна только Нора Лиатайн. Она не ходила на бракосочетание и почти весь вечер провела в коттедже Горов, ухаживая за Шоном. Каждую минуту она ждала, что начнется скандал и свадьба расстроится, но этого не случилось, и Нора чувствовала разочарование, болевшее, как волдырь на пятке; впрочем, она утешала себя тем, что волдырь прорвется чуть позже.

Непременно прорвется, как же иначе?

Нора Лиатайн как раз мыла изнутри окно в кухне, когда заметила поднимавшегося от причала незнакомца, по-видимому, только что приехавшего на пароме. Протерев на стекле чистый кружок, она стала смотреть – и сразу почувствовала, как запульсировал невидимый волдырь. Через мгновение Нора была уже на пороге. Незнакомец оказался довольно рослым молодым мужчиной с высоким лбом, слегка сутулившимся при ходьбе. Когда он добрался до поселка, вдова окликнула его сначала на гаэльском, но тут же повторила приветствие по-английски.

Мужчина повернулся и двинулся в ее сторону.

– Кажется, дождь будет, – сказала Нора, когда он подошел ближе, сообщая нерадостные новости с радостной улыбкой, которую она послала незнакомцу поверх забора маленького палисадника, поросшего невысокими кустами смородины. Руки она засунула глубоко в карманы домашней кофты.

Мужчина ступил на грубые плитки тропы.

– Вы кого-нибудь ищете?

– Да. Мне нужен директор местной…

– Вы к его дочери? – Вопрос сорвался с ее губ, прежде чем незнакомец успел договорить. «Вот оно!» – радостно думала Нора, чувствуя, как наливается болью готовый прорваться волдырь. Она так и знала!

– Что? Нет, я…

– Вы к Исабель? – снова сказала Нора, и в ее глазах сверкнула с трудом сдерживаемая радость. – Только вы опоздали – она вышла замуж и уехала. Как раз вчера это было… – Она немного помолчала, дожидаясь, реакции незнакомца. Вдова не сомневалась, что сообщенное ею известие разобьет ему сердце и он тотчас встанет в одном ряду с ней в когорте скорбящих островитян, но этого почему-то не произошло.

– К Исабель? – недоуменно переспросил незнакомец.

– Она его, конечно, не любит, я точно знаю! Мы все это знаем. Возможно, она сделала это вам назло. Да, конечно, так оно и было. Наверняка! Исабель, знаете ли, всегда была капризной девчонкой, совсем как… – Она кивнула в направлении моря, и молодой человек машинально повернулся в ту сторону. Паро́м, на котором он приплыл, возвращался на Большую землю и уже казался крошечной точкой в огромном туманном море.

– Не подскажете, где живут Горы?

– Они еще спят. В поселке вообще все спят, я одна встала пораньше. Мой муж умер, так что же мне спать?..

– Примите мои соболезнования.

– Вы любите ее, но она уже уехала. Но она не умерла, нет, а это уже кое-что, – сказала вдова. Слова сочувствия она бросила ему, как бросают хлебную корку голодному псу, и сейчас с неудовольствием наблюдала появившееся на его лице озадаченное и немного растерянное выражение.

– Так в каком, вы говорите, доме они?..

– Вон в том. Это их дом, но… Говорю же вам – ее там уже нет!

– Спасибо. – Он повернулся, направляясь к стоящему напротив коттеджу школьного директора.

– Вы опоздали! – снова крикнула ему вслед вдова, но он не обернулся. – Все в нашем мире случается слишком поздно! – снова прокричала Нора на случай, если в его сердце оставалась еще хоть капля надежды, но молодой человек уже распахнул калитку и, пройдя по дорожке сада, решительно постучал три раза в парадную дверь.

3

Исабель была заперта в каком-то темном лабиринте. Она стремилась выбраться, и Мьюрис торопливо шагал вдоль длинного дощатого коридора, из стен которого сочилась вода, пытаясь отыскать дверь, но двери нигде не было. Где-то далеко его дочь продолжала стучать кулаками по доскам и звать на помощь, и он упрямо двигался вперед, на ходу ощупывая грубые доски и чувствуя, как вонзаются в пальцы острые деревянные щепки. Вот ему показалось, что Исабель окликнула его откуда-то из-за стены, и Мьюрис заторопился, громко зовя ее по имени, чтобы дать ей знать – он рядом, он спешит на помощь. Но где же она? Где вход и где выход? В коридоре было сумрачно, пол под ногами опасно кренился, все вокруг виделось как сквозь мутную серую пелену. Мьюрис обернулся, но картина позади была такой же, как и впереди него.

– Исабель? Исси? Исси?!.

Но она не отзывалась – он слышал только, как она колотит по доскам: раз! два! три!

А потом окружающее закачалось, поплыло, грубые доски исчезли, коридор растаял, и в глаза Мьюрису хлынул такой яркий свет, что ему показалось, будто в них вонзаются раскаленные иглы. Маргарет трясла его за плечо:

– Дверь, Мьюрис! Кто-то стучит в дверь! Там кто-то пришел.

Но реальный мир еще некоторое время казался ему продолжением сна – туманным, зыбким, загадочным. Кто-то стучится в дверь? Но кто это может быть?.. В первое мгновение Мьюрис решил было, что сейчас – утро свадьбы, а не следующий день, но стоило ему повернуть голову, как в висках словно загрохотали копыта.

– Вставай, Мьюрис. Открой!

В дверь снова постучали; и он ненадолго прикрыл глаза ладонями, словно заслоняясь от удара. Наконец Мьюрис сел на кровати, окончательно стряхнув наваждение удушливого, липкого сна. Ему сразу стало лучше, но ненамного. Кем, интересно, нужно быть, чтобы в такое утро проснуться с надеждой? И почему вокруг так светло?.. Спустив ноги на холодный пол, Мьюрис почувствовал, что земля под ним качается и он должен ее остановить, иначе он упадет, если встанет. Безжалостный свет продолжал резать глаза, и он поскорее отвернулся от щели между занавесками, сиявшей ослепительным белым огнем. Лучше туда не смотреть!.. Как был, в пижаме, Мьюрис вышел из спальни и направился к двери, предчувствуя беду. Кто из жителей острова поднялся бы сегодня в такую рань? Кто осмелился бы потревожить его в такое утро?

Хотя… Мысль о том, что замужество дочери могло продлиться всего одну ночь, молнией пронеслась в его голове. И она не показалась ему невероятной – от Исабель вполне можно было ожидать чего-то подобного. Мьюрис потянулся к замку и распахнул дверь, но вместо дочери на пороге стоял Никлас Кулан.

– Мистер Гор?

– Вы кто такой?

– Я насчет картины.

Мьюрис растерялся. Утренний воздух обжег лицо и прогнал остатки сна, но окружающий мир продолжал казаться бессмысленным и плохо сделанным. Голубое небо с серыми клочьями облаков, стадо деревенских осликов, которые следовали за незнакомцем от самого побережья и теперь стояли сразу за калиткой, словно хор в древнегреческих трагедиях, лицо Норы Лиатайн в окне дома напротив… и картина. Какая еще картина?! И он стоял и молчал, в полном недоумении глядя на незнакомого молодого человека.

– Мое имя Никлас Кулан, – пояснил тот. – Мой отец написал картину…

Серые глаза вдовы Лиатайн в окне напротив были до краев полны такого жгучего желания услышать хоть слово, что Мьюрис схватил гостя за плечо и потянул к дверям.

– Входите. Да входите же!.. – Холод поднимался по его ногам. – Вот. Присядьте пока здесь. Я сейчас вернусь, только что-нибудь накину.

И он усадил Никласа в кухне, которая все еще хранила следы подготовки к свадьбе: повсюду валялись обрывки лент, булавки, нитки, ножницы, обрезанные стебли гвоздик, цветочный целлофан со следами засохших водяных капель и четвертинка свадебного пирога, которую Маргарет несла домой в пьянящем лунном свете и в конце концов уронила на пол, положив на стол слишком близко к краю. То, что удалось спасти, имело весьма неприглядный вид.

– Ну вот… – Мьюрис вернулся в кухню в брюках и носках. Свободную пижамную куртку он оставил, даже не заправив ее за пояс брюк, и она придавала ему несколько растрепанный вид. Потянувшись к чайнику, Мьюрис сказал:

– Прошу извинить за беспорядок. Сейчас я приготовлю чай. – Он дождался, пока из крана не полилась вода, а потом впервые за много часов высказал вслух то, что его так мучило:

– Моя дочь вчера вышла замуж.

– Я в курсе. Примите мои поздравления.

Мьюрис ненадолго замешкался с чайником в руке; ему пришлось сделать эту паузу, чтобы справиться с воспоминаниях о потерянной дочери и немного перевести дух, прежде чем жить дальше. «Примите поздравления» – эти вежливые слова звучали для него жестокой насмешкой. Несколько раз моргнув, чтобы вернее взять себя в руки, он сказал:

– Не с чем тут поздравлять!

– Мьюрис! – Маргарет Гор ворвалась в кухню так стремительно, словно готовилась спасать семью от окончательного разрушения. Она все еще была в ночной рубашке. Не глядя на гостя, Маргарет шагнула вперед и взяла из руки мужа повисший в воздухе чайник. В первую очередь следовало заняться тем, что важнее всего, и сейчас ей предстояло снова заставить мир вращаться и помочь мужу устоять, изгнав из кухни темную тень отчаяния, которая трепетала широкими крылами над самой его головой. Мьюрису нужно было во что бы то ни стало держаться; не для того они столько боролись, разгоняя светом островной мрак, чтобы теперь поддаться унынию. Твое сердце разбито, так что с того? Стисни зубы и живи дальше.

– Доброе утро. – Она наконец повернулась к Никласу и кивнула. – Мьюрис, разбуди, пожалуйста, Шона. Пора завтракать.

Мьюрис вышел, а его жена стала резать хлеб.

– Это вчерашний, – сказала она извиняющимся тоном. – Сегодня я ничего не пекла.

– Что вы, не беспокойтесь. Я вовсе не…

– Но вы, надеюсь, выпьете с нами чаю, а заодно и переку́сите.

Разговаривая с гостем, она, однако, ни разу на него не взглянула. Один взмах руки, и стебли цветов вместе с обрывками целлофана отправились в мусорное ведро. Главное, не останавливаться, двигаться, жить как обычно… Маргарет протерла рабочий и обеденный столы и стала убирать остальной мусор. Только раз она замешкалась и даже слегка прикусила нижнюю губу, когда ее пальцы коснулись стоящей на подоконнике фотографии, где мать и дочь были сняты вместе.

– Вы знакомы с Исабель? – спросила она.

– Простите, что?..

– Это она. – Маргарет взяла снимок в руки и протянула ему. – Моя дочь.

Это был самый обычный, естественный жест, но она еще вспомнит его впоследствии, когда все изменится, и Маргарет Гор будет снова и снова спрашивать себя, как все было бы и в какую сторону начал бы вращаться мир, если бы она не показала ему портрет Исабель.

Он взглянул на снимок и вернул ей, еще не сознавая, что семена мечты уже поселились в его сердце и что его жизнь круто переменилась. На фото он увидел только красивую молодую женщину – и ничего больше.

– Это наш гость. А это мой сын Шон, – сказал Мьюрис, вкатывая в кухню инвалидное кресло, в котором сидел худой и бледный юноша. Никлас протянул ему руку, но Шон не пошевелился, и он лишь коротко коснулся его неподвижных пальцев. Мьюрис развернул кресло и поставил к столу рядом с Никласом.

– Я приготовлю чай? – предложил он.

– Сиди уж, я сама, – велела Маргарет и принялась намазывать маслом куски серого хлеба. На плите негромко запел чайник. Несколько мгновений трое мужчин молчали, подавленные властной силой ее характера, потом Никлас наконец рассказал, зачем он приехал.

– У меня умер отец, – начал он, невольно прибавив к их горю свою каплю. Об ужасном дне в Дублине Никлас рассказывал так, словно это была страшная сказка или древняя легенда, а вовсе не часть скучной, будничной драмы, которая именуется жизнью. Супруги Гор ничего не говорили. Они сидели, забыв о чае и хлебе, и потрясенно слушали его печальную повесть, словно зачарованные ее мрачными подробностями. В том, как молодой человек говорил о своем отце, было что-то такое, что поразило обоих, пробудив в их душах знакомые страхи. Описание дня, когда Уильям Кулан решил писать картины, рассказ о смерти матери и о том, какую смерть избрал для себя отец Никласа, – все это эхом отдавалось в их головах, и они невольно погрузились в воспоминания о том дне, когда с Шоном случился первый припадок. Никлас не сообщил им ничего нового, но его рассказ был еще одним доказательством того, что человеческая жизнь может превратиться в руины в течение одного-единственного дня, причем еще до наступления вечера.

Никлас говорил, а на столе остывал забытый чай. (А снаружи, у себя в саду – хотя на самом деле она ничего не сажала – Нора Лиатайн напряженно прислушивалась, подавшись всем телом в сторону коттеджа Горов. Она ждала взрыва, скандала, чего угодно. Молодой человек, несомненно, был любовником Исабель, а раз так, можно было надеяться на какие-то новые драматические события. Вопли отчаяния, стенания, плач – почему бы нет?.. Все это дела известные! Быть может, прислушиваясь, она сумеет понять суть происходящего даже лучше, чем если бы сама была свидетельницей пролитых слез. И Нора все ждала и ждала, стоя на соленом ветру, обдувавшем низкий берег. Она видела даже, как отец Ноуэл, двигаясь хмельным зигзагом, пронес в церковь свои грехи, но из коттеджа напротив по-прежнему не доносилось ни звука.)

Когда Никлас добрался до сравнительно недавней части своей истории, он не стал колебаться и рассказал собравшимся в кухне членам семьи Гор о том, как встретил своего отца на заснеженной дороге в Уиклоу уже после его смерти. При этом он ничего не преувеличил и не стал пускаться ни в какие объяснения, словно эта встреча была самой естественной в мире вещью, и, возможно, именно по этой причине Мьюрис и Маргарет так ее и восприняли. Отец не приказывал ему выкупить картину, добавил Никлас, но когда на следующий день он проснулся, ему стало совершенно ясно: именно это ему необходимо сделать.

– Если верить моему отцу, – сказал Никлас, – все в мире происходит согласно некоему плану. Нам нужно только разгадать, в чем он заключается. А для этого надо уметь видеть знаки.

Видеть знаки… Маргарет взяла со стола хлебную тарелку и протянула гостю. Мьюрис смотрел на него, не отводя глаз. Видеть знаки. Даже Шон, казалось, прислушивался к тому, о чем говорил гость. Для каждого из Горов появление Никласа Кулана на следующее утро после того, как их семья потерпела крушение, тоже было зна́ком. Никого похожего на него они раньше не встречали, поэтому он по временам казался им частью одной общей семейной галлюцинации. Не был исключением и Шон, который, сидя в своем инвалидном кресле, кивал головой, а когда Никлас посмотрел на него, неожиданно улыбнулся в ответ.

– Мой муж получил эту картину в награду за первое место на конкурсе ирландских поэтов, – пояснила Маргарет. – Не так ли?

– Так, – подтвердил Мьюрис и добавил, обращаясь к Никласу: – Я даже не знал, какой будет приз.

– Он вообще не собирался участвовать. Это я послала на конкурс одно из его стихотворений.

Никлас не ответил. Джон Флэннери рассказывал ему о конкурсе и о том, что картина была вручена Мьюрису Гору – директору школы на одном из островов. Сейчас ему важно было знать другое – удастся ли выкупить картину обратно. Именно поэтому он сейчас был на острове и, сидя в кухне, которую сам же наполнил тревогой и неуютом, пил горячий чай из свежезаваренного чайника.

– Что ж, идем, взглянем на нее, – сказал наконец Мьюрис и поднялся. – Дайте только я сначала оденусь.

Маргарет вышла из кухни вместе с мужем – она хотела, чтобы по пути он кое-что купил в лавке, раз уж он все равно идет в школу, и разнообразные предчувствия, терзавшие ее душу, так и не были облечены в слова. Никлас и Шон остались в кухне вдвоем.

– Хочешь еще чаю? – спросил гость у молодого человека.

В ответ калека лишь слегка покачал головой. После этого оба довольно долго сидели молча, но установившаяся между ними тишина не была безысходной или давящей; напротив, она была исполнена надежды, словно каждый из них чувствовал, что находится на пороге чего-то огромного и важного, что было больше их обоих, вместе взятых. Наконец Никлас взял грязную посуду и перенес в раковину, а Шон начал негромко напевать себе под нос популярный рил, причем вышло это у него совершенно естественно, словно он не молчал несколько лет кряду. Казалось, будто в кухню залетела крохотная пташка (хотя и окна, и входная дверь были закрыты), и Никлас, даже не оборачиваясь, понял, что эта птица попала сюда прямиком из обугленных развалин отцовской мастерской. Намыливая тарелки, он прислушивался к мелодии с таким чувством, будто встретил старого друга.

Знаки… Их можно было не только видеть, но и слышать.

– Ах, не следовало вам этого делать! – В кухню вернулся Мьюрис, на ходу застегивая рубашку и снимая куртку, висевшую на двери с обратной стороны. – Жена меня убьет за то, что я вам позволил… – добавил он и вдруг осекся. Ему вдруг послышался трепет крошечных крыльев, но, обернувшись, он понял, что звуки исходят от Шона. Они были слишком тихими, чтобы звучать как настоящая музыка, и слишком высокими и тонкими, чтобы наполнить собой воздух, и тем не менее они так глубоко тронули его отцовское сердце, что Мьюрису пришлось отвернуться, чтобы не заплакать.

Маргарет, которая в это время встряхивала и складывала простыни в комнате Исабель, тоже услышала эту исполненную ликования музыку, хотя она и была лишь немногим громче, чем тишина. Крепко сжав губы, она поспешно вышла в коридор. Когда же Маргарет достигла кухонной двери и увидела, что ее сын негромко поет, а муж и гость молча стоят по обеим сторонам от него, ей тоже пригрезилась одинокая белая птица, парящая в воздухе над столом. И в тот же момент, когда из самого дальнего, недосягаемого прежде уголка ее души вырвался внезапный смех, она поняла, что исцеление началось.

4

У калитки сада по-прежнему стояло несколько осликов. Маленькое стадо не разбежалось, даже когда Мьюрис несколько раз крикнул и замахал руками – животные лишь отступили в сторону, давая мужчинам пройти, и гуськом потрусили за ними к школе. (Нора Лиатайн точно знала, что это плохая примета. Очень плохая!) Утренняя погода была неспокойной, и резкие порывы ветра словно хватали идущих за штанины. Они окончательно высушили брюки Никласа, все еще немного влажные после морского путешествия, но сделали походку Мьюриса еще более неуверенной. Он ни слова не сказал о Шоне – просто не посмел, но ему уже казалось, что гость послан им самим Провидением, поэтому он без стеснения опирался на его руку каждый раз, когда наступал на разболтавшуюся плитку и едва не падал.

– Нужно здесь все поправить, – говорил Мьюрис и шагал дальше, спотыкаясь на каждом шагу и прислушиваясь к все еще звучавшим в его ушах обрывкам мелодии, которую после долгого молчания напел его сын. Что-то определенно происходило; некий ключ словно повернулся в ржавой замочной скважине, и тяжелая дверь начала отворяться – Мьюрис чувствовал это и старался шире открывать глаза и дышать полным ртом, чтобы убедиться, что он не спит и что это действуют вовсе не виски или бренди, присвоившие себе божественные функции. Усилившийся ветер нес с собой капли морской воды, они омыли и освежили его лицо, а срывавшееся с губ дыхание тотчас подхватывал очередной налетевший шквал и, словно цветочные лепестки, уносил его к домам на западной дороге, где все еще спали.

– Вон там наша школа, – сказал Мьюрис, показывая рукой на приземистое одноэтажное здание на холме. – Мне казалось, что для нее – я имею в виду, для картины – нужно больше простора, чтобы она смотрелась как можно лучше, а наши дома, как вы, наверное, уже убедились, не слишком велики. – Он немного помолчал и добавил: – Кроме того… кроме того, я решил, что пусть она лучше висит в классе, где мальчики и девочки могли бы… Впрочем, сами увидите.

Наконец, все еще сопровождаемые вереницей осликов, они добрались до школьного здания. Мьюрис отпер дверь и отступил в сторону, пропуская Никласа вперед. Школа явно нуждалась в ремонте: водоотливные желоба вдоль восточного фронтона висели на честном слове, оранжевая краска, придававшая зданию сходство с апельсином, облезла, словно Атлантика каждый год пыталась очистить его от кожуры, чтобы проглотить наконец целиком, и все же когда гость шагнул через порог, Мьюрис почувствовал прилив гордости. Войдя внутрь следом за молодым человеком, он закрыл дверь, и в комнате сразу стало тихо.

– Вот она.

Но эти слова оказались излишними. Никлас уже стоял, запрокинув голову, среди миниатюрных детских парт, прикрепленных к стене скотчем рисунков учеников младшей группы, ламинированных карт Европы и США, литографии с изображением Пресвятого Сердца Иисусова [22] и аспидных досок и, запрокинув голову, смотрел на картину. Казалось, он был не в силах пошевелиться и только часто и неглубоко дышал, глядя на единственное доказательство того, что его отец был прав. Она была перед ним – картина, написанная в тот летний день на побережье Клэра, когда сам Никлас едва не утонул, а отец вытащил его из воды. На картине сошлись в яростной схватке небывалые цвета: неистовый желтый, невероятный зеленый и сказочный голубой, которые должны были казаться школьникам сырьем для сотворения мира; здесь были Эзоп и братья Гримм, был Адам, было море и легендарный Кухулин [23]. Никлас смотрел долго, он даже облокотился на одну из парт. Мьюрис стоял позади него и молчал – ему вдруг вспомнилось стихотворение, которое Маргарет послала вместо него на конкурс. Думая о том, что́ сделала для него жена, Мьюрис испытал один из тех внезапных приступов чувствительности, которым он был обязан своей репутацией человека мягкого и сентиментального. Его глаза наполнились слезами, губы запрыгали, и он постарался сжимать их как можно плотнее, чтобы дрожание подбородка не выдало его чувств.

Прошел целый век. В классе стало темнее, потом очень быстро посветлело, а затем снова стало темно, словно кто-то включил время на ускоренную перемотку, и только двое мужчин продолжали неподвижно стоять перед картиной и ждать. За окнами неслись по небу облака.

Начиная свое путешествие на другой конец страны, Никлас ставил перед собой очень простую цель: разыскать картину, заплатить директору столько, сколько он попросит, и привезти ее обратно в Дублин, но сейчас его решимость почему-то ослабела. Ему не хотелось трогать картину. Она выглядела удивительно уместно на стене школьного класса, обрамленная двумя высокими окнами, в которые виднелось море. Как быть, Никлас не знал и даже почувствовал некоторое облегчение, когда Мьюрис первым нарушил молчание:

– Разумеется, вы можете забрать картину, но… Признаюсь честно, мне будет ее очень недоставать.

– Нет.

– Я говорю совершенно серьезно.

– Я не о том. Мне кажется, не стоит забирать ее отсюда.

– Разве она вам не нравится?

– Дело не в этом. Дело в том, что… – Никлас обернулся и посмотрел на Мьюриса. – Я просто не знаю, как будет правильнее. Да и кто из нас знает?..

– Вы не знаете, и я не знаю, – ответил Мьюрис, делая несколько шагов вперед. – Большинство людей обычно ждет подсказок, а когда не получает – просто выбирает одно или другое. Произойти может все что угодно. Все зависит от случайности.

За их спинами послышался тупой удар, входная дверь распахнулась, и в класс с выражением тупого любопытства на морде заглянул осел.

5

Уже шагая назад к дому, Мьюрис и Никлас заметили, что побережье Большой земли исчезло в густой ды́мке. Казалось, остров снялся с якорей и свободно плыл по воле ветра и волн. Сзади его нагоняла туманная стена дождя, первые капли которого упали, когда мужчины ступили на дорожку из каменных плит. На этот раз ослиное стадо не последовало за ними; животные сгрудились у южной стены школьного здания и стояли, опустив крупные головы, будто прислушиваясь к волшебным историям, которые нашептывала им трава.

Нора Лиатайн увидела директора и его гостя из окна кухни Горов, где она читала над Шоном молитву, не особенно обращая внимание на то, что юноша продолжал тихонько напевать довольно легкомысленный «Рил Донеллана». Маргарет стояла у плиты, на которой грелся чайник. Увидев входящего в дверь мужа, она постаралась поймать его взгляд.

– Это чудо! – заявила Нора, закончив молиться. – Он возвращается к вам! – И она отступила немного назад, чтобы полюбоваться на результаты своей молитвы, но Шон продолжал напевать как ни в чем не бывало, перейдя от «Подружки» к «Вдове и ласточке».

– Он не умолкает с тех пор, как вы ушли. Все поет и поет… – сказала Маргарет, не зная, как говорить в присутствии гостя. Когда Никлас стоял рядом с ней, она начинала чувствовать странное покалывание в пояснице. – Мне кажется, дело в вас, – добавила Маргарет, повернувшись к нему. – Вы что-то сделали…

– Я ничего не делал.

– Обычно он просто сидит молча. За эти годы Шон ни разу не пел, даже не пытался.

Мьюрис опустил руку на плечо сына и опустился рядом с ним на табурет. Он хотел заглянуть ему в глаза, но не смог – взгляд Шона устремлялся вслед за спетыми им нотами куда-то очень высоко, под самый потолок или даже выше. Тогда директор зна́ком предложил Никласу сесть, а Маргарет повернулась к чайнику, который тоже запел свою песенку.

– Нужно позвать отца Ноуэла, – сказала вдова. – Он должен прочесть пару…

– Тихо! – перебил ее Мьюрис. – Не нужно никого звать. Я не хочу, чтобы здесь собрался весь поселок и все глазели на нас.

– Но что, если это сам Бог…

– Бог здесь ни при чем. Он ничего не сделал за столько лет, да и сейчас тоже… Ступай лучше домой, Нора.

– Но…

– Ступай домой. Спасибо, что заглянула. До свидания.

Тон, каким это было сказано, заставил вдову развернуться и выйти на улицу. Это плохая примета, думала она; разговаривать так с друзьями – значит кликать несчастье, Нора знала это точно. Очень плохая примета, да!.. И, пригибаясь под дождем, она пересекла дорогу и юркнула в свой коттедж, утешаясь лишь сознанием того, что Всеблагой Господь непременно вознаградит ее, сурово наказав тех, кто не умеет ценить доброго к себе отношения.

– Попробуйте поговорить с ним, – сказал Мьюрис. – Мне кажется, на вас он реагирует.

– На меня? – удивился Никлас.

– Не знаю, – честно признался Мьюрис. – Я вообще ничего не знаю. Ни о чем. Во всем мире нет сейчас человека невежественнее меня. Я ничего не понимаю и ничего не могу объяснить, но… уже много лет я не видел своего сына таким, каким он был сегодня утром, когда вы появились в нашем доме. А еще… – Он поднял руку, словно пытаясь потрогать музыку, заполнившую всю кухню. – В общем, попробуйте с ним поговорить, ладно?

– Но что я должен ему сказать?

– Этого я тоже не знаю. Что-нибудь…

Никлас посмотрел на директора, на его жену и взял со стола чашку крепкого чая, которую поставила перед ним Маргарет. Эти люди ждали от него чуда; он ощущал их ожидание как сдавившую грудь свинцовую тяжесть, и не знал, что предпринять. С чего они вообще взяли, будто дело в нем? Он вообще ничего не сделал, и никакого особенного дара у него не было. В этот дом Никлас приехал ради своего отца, ради призрачной возможности вернуть картину, которая была, вероятно, единственным материальным свидетельством того, что Уильям Кулан вообще существовал в этом мире. Он приехал сюда только за ней, но сейчас, через считаные минуты после того, как он ее увидел, Никлас утратил всю уверенность в том, что должен непременно забрать картину с собой. А теперь еще и это… Никлас чувствовал, как его высокое худое тело содрогнулось под тяжестью огромной ответственности; из-под мышек потекли ручейки пота, а по коже словно провели холодным острым лезвием. Что ему делать, как поступить?..

Поставив чашку обратно на стол, Никлас прислушивался к музыке, пока не почувствовал, как она пропитывает его плоть и кровь.

– Шон!.. – позвал он негромко. – Ты меня слышишь?

И музыка тотчас прервалась.

Этой ночью Никлас спал рядом с комнатой Шона – в пустой спальне Исабель в глубине дома. Мьюрис и Маргарет лежали без сна в своей комнате и, глядя в открытое окно на беззвездное ночное небо, потрясенно вспоминали все, что принес им сегодняшний день. Шон возвращался; он поговорил с Никласом, словно гость стал для него некоей нитью, невидимой связью с реальным миром, и теперь безумная надежда стучалась в души Мьюриса и Маргарет. И не просто стучалась – она проникла внутрь и заставила их сердца полностью раскрыться, обнажив самые потаенные, глубоко спрятанные мечты и упования, которые оба когда-либо питали в отношении своего единственного сына. В результате их темная спальня заполнилась самыми удивительными образами и картинами, а сказочная музыка так и звала пуститься в пляс, но они только теснее прижимались друг к другу и всматривались в небо за окном, ища в нем приметы завтрашнего дня и желая, чтобы он поскорее пришел, чтобы посетившее дом волшебство не успело рассеяться.

Никласу тоже не спалось. Воздух спальни, все еще напитанный красотой Исабель, был слишком сладким, и в нем, как ночные бабочки, порхали вопросы, которые он сам себе задавал. Что произошло днем? Почему? Ведь он ровным счетом ничего не сделал – в этом Никлас не сомневался. Он всего лишь задавал юноше разные пустяковые вопросы да смотрел на него, и тем не менее происшедшие изменения оказались столь очевидны, что можно было подумать, будто перед ним сидит в инвалидном кресле совсем другой человек. Но ведь он же ничего не сделал, снова и снова твердил себя Никлас. Это была случайность, совпадение. В конце концов, он и сюда-то приехал случайно: картина-приз могла достаться совершенно другому человеку, и тогда сейчас он был бы не здесь, а в каком-то другом доме. Нет, в этом не было ровно никакого смысла! Да и какой смысл может быть в подобной цепочке совпадений и случайностей?..

Тут Никлас заворочался под одеялом и ненароком разбудил аромат давних девичьих грез. Он ткнул кулаком подушку и, сам того не сознавая, выпустил наружу мучительную полуявь всех ночей, в течение которых Исабель лежала здесь, виня себя за то, что́ случилось с Шоном. Сейчас ее вина поднялась в воздух, словно тончайшая пыль, она попала Никласу в горло, он раскашлялся и никак не мог остановиться. На глазах у него выступили слезы, которые текли и текли, и он никак не мог их унять. Это были настоящие реки горя, и он зарылся лицом в подушку, но она скоро промокла насквозь, а Никлас все плакал, словно хотел выплакать бескрайнюю и безблагодатную бездну, разверзшуюся внутри него как по мановению волшебной палочки. Не желая быть услышанным, он все же сумел подавить самые громкие рыдания, но было уже поздно: Никласу было невдомек, что Нора Лиатайн давно проснулась в спальне своего дома и насторожилась и что даже воздух над островом сделался стеклянисто-колючим от разлитого в нем горя, так что мужчины, бредущие домой из паба Комана, невольно пригибали головы, но не могли уберечься от летящих во все стороны осколков.

В ночной темноте одиночество затерянного в океане острова чувствовалось особенно остро. Непогода совершенно заслонила от него Большую землю, и от этого казалось, будто остров продолжает дрейфовать по ветру, все глубже уходя в ненастную пустоту безбрежной Атлантики. Должно быть, именно поэтому Никлас так отчетливо ощущал уединенность и горькую заброшенность этого клочка земли. Остров был точным подобием его жизни, прошедшей в безвестности и одиночестве словно посреди никем не открытого моря. Что он наделал? Зачем приехал сюда? Что за жизнь вели люди, заточенные на этой затерявшейся среди дождей и туманов скале, и какое ему до них дело? Чем дольше Никлас обо всем этом размышлял, тем большим безрассудством и даже глупостью представлялся ему случайный, в общем-то, каприз, повинуясь которому, он приехал сюда через всю страну. Зачем он это сделал, если единственным, что имело значение, была его недавняя потеря? Он потерял отца. Потеря… Потерял… Эти слова резали его, словно нож, рассекали кожу и обнажали внутренности. Насколько легче было бы терпеть настоящую рану, лишиться руки или ноги, чтобы потом ковылять на протезе, размахивать одной рукой и говорить: «Вот моя потеря, вот что отняли у меня горе и отчаяние».

Но обе его руки и обе ноги были целы, и он продолжал лежать в постели, плача и тоскуя по отцу. Казалось, вся его жизнь сосредоточилась сейчас в этой долговязой фигурой с высоким куполообразным лбом. Детство и отрочество Никласа прошли под знаком страха и преклонения перед этим человеком. Никогда и ничего он не желал для себя, не подумав прежде об отце; даже настоящих друзей у него никогда не было, потому что рядом был отец; он никогда никого не любил, кроме него, да и на острове оказался только из-за отца. И все это представлялось сейчас Никласу каким-то неправильным, навязанным, сделанным вынужденно, из-под палки. Где, в конце-то концов, его собственная жизнь? В чем ее смысл, если в жизни отца никакого смысла, похоже, не было?

Никлас напряг зрение и увидел, как доски низкого потолка озарились бледной вспышкой. Это была не молния, не зарница – это был гнев. «Господи, что мне теперь делать? Зачем ты все сжег? Почему не подумал обо мне? Почему?! Почему?!!»

Последний вопрос он почти выкрикнул вслух, словно пытаясь вызвать отца из небытия и вырвать у него ответ, но вместо Уильяма Кулана на пороге спальни появилась Маргарет Гор в ночной рубашке.

– Что с вами? – спросила она. Комната казалась сырой от его слез.

– Все в порядке. Извините.

– Не извиняйтесь, вы же ничего плохого не сделали.

Маргарет еще немного постояла на пороге, молча разглядывая молодого человека из Дублина, который так горько плакал на кровати Исабель. Она ждала. Он лежал, неподвижно глядя в потолок, и ничего не объяснял. Тогда Маргарет слегка развела ладони, словно ловила или, наоборот, выпускала на свободу маленькую птицу, и сказала просто:

– Все пройдет.

И она ушла. Слезы Никласа высохли так же неожиданно, как и хлынули, и он погрузился в сны о птицах и летающих островах, которых пахли как девушки. Он и сам парил высоко среди облаков, в ликующих небесах, где прыгали дельфины, и краски меняли оттенки точь-в-точь как на картинах отца, и Никлас тоже светился и сиял и касался ярких цветочных лепестков, похожих на языки огня. Потом он почувствовал запах дыма и проснулся – и увидел вокруг себя все тот же коттедж и все ту же девичью спальню, в которую сквозь неплотно закрытую дверь просачивался синеватый чад подгорающих на кухне тостов.

6

В природе нет ничего случайного – таков был основной принцип жизненной философии Уильяма Кулана. «Взять хотя бы лососей, – говорил он. – Посмотри, как они устремляются в открытое море – в эти лишенные дорог и примет водные просторы, которые должны казаться одиночной рыбе поистине бесконечными, а потом взгляни, как они возвращаются, как упорно движутся вверх по течению, как, сверкая чешуей, прыгают через пороги, стараясь во что бы то ни стало попасть домой. Почему так происходит? Да потому, что так было задумано с самого начала. Таков естественный порядок вещей. И как только ты постигнешь этот порядок, добавлял он, тебе больше не о чем будет беспокоиться. Правильно только то, что правильно. В мире нет ничего лишнего; все, что создал Бог, – все имеет свою цель и предназначение, все для чего-нибудь да нужно».

И в полном соответствии с этим догматом уже утром следующего дня – несмотря на сомнения и на все еще висящую в воздухе влагу собственных слез – Никлас Кулан ощутил себя частью семьи Горов, жившей в небольшом коттедже на острове близ западного побережья Ирландии. На первый взгляд в этом не было никакой явно выраженной причинно-следственной связи или закономерности, и все же когда Никлас заворочался в постели и, открыв глаза, огляделся, он сразу понял, что больше не чувствует себя здесь чужаком. Даже когда он спустил с кровати ноги, они тотчас нашли на вымощенном плитняком полу свое привычное место, словно Никлас проделывал это каждый день на протяжении многих лет.

Первым делом он подошел к окну, чтобы посмотреть, видна ли Большая земля. Море кипело и бурлило, словно грозя перелиться через край, налетало на берег и вспугивало чаек, которые с хриплым криком взлетали, чтобы начать свой парящий танец над самыми гребнями волн. В воздухе пахло дымом от множества домашних очагов; густые серые султаны, поднимавшиеся из трех дымоходов, видных из спальни Исабель, клонились под острым углом к востоку, окрашивая ветер и предвещая непогоду.

Как только Никлас появился в кухне, его тотчас усадили завтракать: на плите шипела и плевалась жиром сковорода с жареными сосисками, яичница соскользнула ему в тарелку с мягким шлепком, а директор передал ему один за другим три куска хлеба, которые он собственноручно намазал маслом.

– Мьюрис!

– Ему это не повредит. Ты только погляди на него – вылитая борзая! Положи ему лучше еще сосиску.

За столом Шон сидел в своем инвалидном кресле рядом с Никласом. Сегодня утром его разбудила скопившаяся в груди музыка, и впервые за много лет он встретил Маргарет, которая пришла его одевать, звуками джиги под названием «Плач банши». Сейчас он ел с ложечки яйцо, которым кормила его мать, и, искоса поглядывая на Никласа, то и дело улыбался, словно возвращаясь в мыслях к какой-то удачной шутке.

Вскоре Мьюрис поднялся из-за стола и, поглядев на Маргарет с улыбкой, в которой впервые за много лет сквозило счастье, отправился открывать школу. Прежде чем выйти через парадную дверь, он кивнул Никласу и, пообещав вернуться к трем, ступил на дорожку сада так, словно это была первая страница новой, удивительной и захватывающей повести. Мелодия, которую напевал сын, продолжала звучать в его ушах всю дорогу до школы. Когда Мьюрис отпер школьную дверь и ученики ринулись в класс, она ухитрилась проникнуть внутрь вместе с ними, так что, даже садясь за стол, он все еще слышал, как музыка витает в комнате, гуляя от стены к стене.

– Ну, – сказала Маргарет, чувствуя, как счастье, которым муж поделился с ней перед уходом, согревает ей пальцы, словно комок теплого теста. – Какие у тебя планы на сегодня?..

Погожее и ясное утро было в самом разгаре, когда Никлас прокатил кресло Шона по неровной дорожке сада и вывез за калитку, чтобы немного прогуляться по берегу острова. Прогулку он заранее не планировал и не думал о ней – просто так совпало, получилось само, как получалось теперь все остальное. Вставая из-за стола, Никлас еще не знал, что будет делать, но, взглянув в окно, на разгулявшееся море, вдруг подумал о том, что еще не видел острова. Вновь повернувшись к столу, он поймал устремленный на него взгляд Шона и увидел на его лице легкую улыбку.

– Ну да, конечно – да. Разумеется… – Тепло Маргарет окутало его, точно облаком, когда он попросил позволения взять Шона с собой, и это было восхитительно. Никлас чувствовал себя маленькой шлюпкой, которую несет могучая волна исходящих от этой женщины доброжелательности и надежды. Эта волна поддерживала его и придавала силы; когда же он попытался увидеть себя ее глазами, то удивился и слегка покраснел, ибо воображение тотчас нарисовала ему романтический образ посланца судьбы или легендарного героя, который не накидывает куртку, а облекается в рыцарский плащ, готовясь сойтись с врагом лицом к лицу.

– Ну что ж, – сказал Никлас, когда они отошли настолько далеко, что ни Маргарет, смотревшая с порога им вслед, ни Нора Лиатайн, которая, слегка отогнув занавеску, пристально глядела на них в окно, уже не могли их видеть, – теперь тебе придется показывать мне, куда идти. Я же ничего здесь не знаю!

В ответ Шон слегка наклонился на сиденье влево, и Никлас покатил кресло в указанную сторону. Вскоре они вышли на неровную, продуваемую ветром тропу, которая карабкалась куда-то вверх по склону холма. Здесь молодой человек снова загудел какую-то веселую мелодию, которая сопровождала их на всем пути – как и небольшое стадо ослов.

– Ты ведь не так уж сильно болен, правда? Я-то знаю, что нет… Ты слышишь все, что я тебе говорю, и мог бы ответить, если б захотел. Ты просто не хочешь, вот в чем дело!

Так они дошли до высокого обрывистого утеса. Внизу бурлила мутная, как болезнь, морская вода. Никлас говорил и говорил, не обращая внимания на то, что сильный ветер вырывает и уносит пучки его волос. До сих пор он не замечал никаких признаков того, что Шон понимает сказанное, но продолжал говорить так, словно обращался к внимательной и заинтересованной аудитории, которая просто обязана выслушать все, что он скажет.

– Когда умер мой отец, я и сам задумывался о чем-то подобном. Ну о том, чтобы ни с кем не разговаривать и ничего не делать… Я хотел бы просто сидеть на одном месте или лежать в постели, благо у меня – как и у тебя – был близкий человек, который бы обо мне заботился. Я мог целыми днями валяться в кровати и слушать Моцарта, представляешь?.. Этот мой друг умел так запрограммировать проигрыватель, что мне хватало музыки до вечера. Мне даже не нужно было ничего напевать, музыка и так все время была рядом. Как ангелы – так, наверное, сказал бы мой папа. Так устроен этот мир – вот как он считал. Музыка рядом с тобой – это ангелы. Музыка или латынь… Она ему очень нравилась. А ты знаешь латынь?..

Он немного подождал, но Шон ничего не ответил и только молча смотрел, как бьются о скалы угрюмые волны.

– Я знаю, и довольно неплохо. Я много учил ее в школе – сам не знаю зачем. Для меня это было как собирать камешки на берегу или что-то в этом роде. Латынь!.. Папе нравилось, как она звучит. Во всяком случае, я так думаю, потому что он вряд ли понимал хоть слово. Однажды, когда мы прятались от дождя в сенном сарае, а все его картины оказались растоптаны коровами, он попросил меня почитать что-нибудь на латыни. Я… я никак не мог смириться с тем, что произошло, но он… Для него это было словно благословение свыше или что-то вроде. Можешь ты себе такое представить?

Никлас снова немного помолчал, но не потому, что ожидал ответа. В эти мгновения он обращался к невидимому миру, к морскому ветру, к вспененной воде внизу.

– Латынь под дождем, где-то в сенном сарае, в Клэре… Cetera per terras omnes animalia somno laxabant curas et corda oblita laborum… [24] Это из Вергилия. В этом стихе говорится о том, как все животные в полях задремали, оставив заботы и позабыв о печалях. Примерно так, да. Папе очень понравилось, хотя для него, я думаю, это была просто музыка, просто звуки. Я читал ему эти стихи и после… Однажды, когда я пришел с работы, то увидел, что он сидит за кухонным столом, на котором ничего нет… ну как будто он сел пить чай, а на столе пусто, и он вдруг понял, насколько он одинок. Так уж сложилось в нашей семье – мы были как трое очень одиноких людей, которые иногда забывали о своем одиночестве, но оно всегда оставалось где-то рядом и по временам снова нас настигало… В общем, я вошел, увидел, как он сидит за столом, наклонившись над своей чашкой, и сразу понял, что он очень устал, изнервничался и вот-вот заплачет. И вдруг папа сказал: «Почитай мне что-нибудь, ладно?» Даже не знаю точно, что он имел в виду, но скорее всего – латынь, которая была для него как музыка… Как будто ангелы спустились с потолка – вот как он сказал. Я читал и читал, и когда дошел до одного слова, папа меня остановил. Он поднял голову, и я увидел, что у него по щекам текут слезы, и… Знаешь, что́ он сказал? Он сказал – amor. Только это слово. Он несколько раз повторил его вслух, словно пел – amor, amor… А потом он произнес имя моей матери – Бетти. Amor Бетти…

Никлас замолчал, и молодых людей снова окружили море, ветер и чайки. Протяженное ветреное ничто, промозглая пустота поднималась вдоль утеса, заставляя птиц то зависать на месте, то описывать медленные, плавные дуги над скалистым мысом. В воздухе пахло дождем, и белые барашки облаков бежали по небу, собираясь над островом в подобие наполовину высохшей простыни. А потом высоко над головами молодых людей, в невидимом, сверкающем белизной пространстве, которое само, быть может, было особым, не нанесенным ни на одну карту миром, то ли приоткрылась на сквозняке дверь, то ли отдернулась занавеска, потому что спустя мгновение Шон совершенно неожиданно проговорил совершенно отчетливо и ясно:

– Пожалуйста, помоги мне встать.

7

Тихая мелодия все еще звучала в классе, где вел урок Мьюрис. И чем дольше он смотрел в пространство над склоненными головами учеников, тем отчетливее он ее слышал. Прошло немного времени, и Мьюрис смог ее увидеть: музыка походила на тонкие полупрозрачные ленты или пелены голубоватого и нежно-абрикосового оттенка, которые медленно плавали в воздухе, словно легчайшие одежды, спавшие с пролетевших где-то в вышине духов. Дети, правда, ничего не замечали, однако Мьюрис не мог не отметить, что сегодня они ведут себя на удивление примерно. Даже О’Ши никого не задирал и не вертелся на стуле, как вытащенный на сушу дельфин. Совершенно очевидно, что причиной этому могло быть только одно – повисшая в воздухе музыка. Сначала он даже хотел спросить детей, слышат ли они что-нибудь, но подходящий момент промелькнул слишком быстро, и вот уже ученики обратили к нему свои бесхитростные мордашки, ожидая, пока директор даст им очередное задание. Если они и слышали музыку, решил Мьюрис, то только каким-нибудь внутренним слухом, ибо она звучала где-то вне повседневной реальности – достаточно близко к ее границе, но все же за ней. Он, впрочем, различал мелодию очень отчетливо и точно так же отчетливо понимал, что исполняет ее его сын.

Пока ученики корпели над правилами построения специальных вопросов гаэльского языка, Мьюрис сидел за своим столом, слушал и смотрел. Переливающиеся вуали музыки то возносились к самому потолку, то – тонкие, бледные, почти прозрачные – опускались ниже. Примерно около полудня он поднялся со своего кресла, чтобы пройтись по классу и посмотреть, изменится ли что-нибудь. Дойдя почти до самой двери, Мьюрис обернулся и с изумлением понял, что цвета, которые он видел в воздухе, не только в точности соответствовали краскам на картине Уильяма Кулана, но и как будто исходили от нее. Это открытие так потрясло директора, что у него на мгновение закружилась голова, и он принужден был опереться о парту Нуалы Най Сейли, чтобы не упасть. Несколько раз он моргнул, но, открывая глаза, видел все то же самое. Вдобавок по классу пронеслась какая-то дрожь, словно двигалось что-то такое, что двигаться не должно. В одно мгновение дети вдруг замерли – словно часы остановились – и дружно повернулись к своему учителю, ожидая, что он вот-вот заведет мир заново, ибо то, что они увидели, поразило их настолько, что они разом позабыли про свои ручки и тетради. Вот оно, вот, смотри!.. Их головы повернулись вслед за Мьюрисом, который неверным шагом двигался к выходящему на восток окну – совсем как человек, который потрясен настолько, что не верит собственным глазам. Внезапно со всех сторон поднялось жужжание множества детских голосов, послышался какой-то посторонний шум, а звучащая в воздухе музыка сменила ритм, словно вторя его волнению и растерянности. Она становилась все громче, все неистовее, пока Мьюрис не подошел наконец к окну; там он прижался ладонями и лбом к холодному стеклу, надеясь отыскать во внезапно перевернувшемся мире хоть что-то реальное и прочное, и вдруг увидел там, снаружи, вчерашнего незнакомца и своего собственного сына, которые шли к школе по выложенной плитняком тропе.

8

К тому моменту, когда Никлас и Шон добрались до школы, все дети уже высыпали встречать их на улицу. Мьюрис добрался только до двери; он стоял там, подставив мокрое от испарины лицо холодному ветру, и смотрел, как его ученики мчатся вперед, распугивая криками небольшое стадо ослов, труси́вших за новоприбывшими. Дети во все глаза таращились на ноги Шона, но сам он смотрел только на отца. Двигаясь уверенным, но не быстрым шагом, юноша миновал школьную калитку и остановился, только когда между ними было всего футов пятнадцать – и тотчас бросился вперед, когда Мьюрис Гор бурно разрыдался, исторгая из себя многолетнее горе. Ноги его подкосились, и он осел на землю, продолжая вздрагивать всем телом и издавая хриплые вопли, которые заставили умолкнуть галдящих детей. (Едва услышав эти звуки, вдова Лиатайн, топившая дома печь, тотчас отправилась в прихожую, чтобы надеть башмаки.) Для него это было чересчур, просто чересчур!.. Потрясенный, Мьюрис поднял руку и – впервые за много лет – нащупал теплые пальцы сына.

– Я не понимаю… – пробормотал он и обмяк, сморщился, как старая газета. Спереди на его рубашке проступали серые мокрые пятна.

Никлас и Шон помогли ему встать. Тем временем шум и суматоха привлекли внимание жителей острова, и к тому моменту, когда трое мужчин собрались идти домой к Маргарет, у школы уже собралось несколько старых рыбаков, вдов и детей. Им хотелось получить доказательства свершившегося чуда, и они с жадностью разглядывали не только Шона, но и Никласа, а когда те зашагали по направлению к коттеджу Горов, двинулись следом – глухо шепчущаяся на ходу толпа, в которой, словно искорки света во мраке, то и дело вспыхивали счастливые вопли и взвизгивания оказавшихся на свободе школьников. Вдова Лиатайн вышла им навстречу; при этом она старательно втягивала щеки, словно кто-то невидимый хлестал ее по лицу. Шествие напоминало маленький крестный ход, только без креста – толпа островитян и трое мужчин впереди. Мьюрис шел между сыном и Никласом и не чувствовал под ногами земли; каждый шаг он делал предельно аккуратно и сосредоточенно, словно канатоходец. «Я не должен упасть, – твердил он себе, – ни в коем случае не должен упасть, иначе я проснусь. Я должен дойти хотя бы до дома!» В конце концов он поднял руку и взял Никласа за плечо, ибо боялся взлететь слишком высоко над землей. Его глаза все еще были полны слез, и когда он взглянул на мир вокруг, ему показалось, что он весь сверкает и дрожит, словно отражение на воде.

Что это было? Что произошло и как это произошло? И на продуваемой ветром тропе по дороге от утеса к школе, и на пути от школы к коттеджу эти невозможные вопросы трепыхались в мозгу Никласа, словно раздуваемые ураганом простыни. Он был уверен, что ничего не сделал – он не прикасался к Шону и не молился за него; строго говоря, проснувшись поутру в чужом доме, он вообще не думал о юноше или думал о нем очень мало. Вот почему сейчас Никлас был абсолютно уверен, что случившееся не имеет к нему никакого отношения. Это была просто случайность, невероятная, но все же случайность, однако, входя в калитку сада и слыша за собой шаги десятков ног по гравию, он чувствовал, как разнообразные суждения, толкования и домыслы виснут тяжким грузом на его плечах.

Дружно вздохнув, трое мужчин подошли к крыльцу и уже собирались постучать, когда Маргарет Гор распахнула дверь и высоко вскинула руки с зажатым в них одеялом Шона, которое она собиралась хорошенько вытряхнуть. В следующее мгновение одеяло вырвалось у нее из рук и, подхваченное ветром, скрылось из виду, а она, потрясенная до глубины души, так и осталась стоять на пороге, глядя на собравшуюся в саду толпу.

– Мама, – произнес Шон, когда Маргарет, шагнув навстречу его протянутым рукам, заключила сына в такие крепкие объятия, что его лицо слегка покраснело. Мгновение спустя она, впрочем, отстранилась, громко шмыгнула носом, и, молниеносно втащив всех троих в прихожую, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной за секунду до того, как толпа соседей оказалась в доме.

9

Расходиться островитяне не спешили и толпились в саду; отблеск божественного посещения ложился на их головы и плечи, словно пыль или зола. На какое-то время их объединили надежда и вера, но вера не бескорыстная: в глубине души каждый мечтал о своем личном чуде – о выигрыше в Национальную лотерею, об огромной стае заплывших в сети рыб или о том, чтобы на голову врага обрушилась крыша его собственного дома. Вдова Лиатайн пророчествовала как заведенная: мол, ничего хорошего все равно из этого не выйдет, поскольку чудо-то уж слишком странное, неправильное. Что такого сделал с Шоном незнакомец?.. А? То-то!.. Она с довольным видом выдавала одно мрачное предсказание за другим, пока не появился отец Ноуэл – он разыскивал свою экономку, чтобы поинтересоваться, почему сегодня утром она не приготовила ему завтрак.

– Что случилось? – спросил отец Ноуэл.

– Шон Гор ходит своими ногами, святой отец.

– Его вылечил приезжий из Дублина.

– Верно, верно, вылечил! Так и есть!

Священник попытался утихомирить прихожан и даже махнул рукой в направлении калитки, без особой, впрочем, надежды, что они послушаются. Отец Ноуэл был человеком спокойным и тихим; больше всего он ценил тишину, и происшествие в приходе не на шутку его встревожило. От беспокойства у священника даже закололо в животе, словно там каким-то образом оказался пакетик со швейными иглами. Ох уж мне эти чудеса, думал он. С ними всегда столько мороки, что и худшему врагу не пожелаешь! Уж лучше бы они происходили не здесь, а в Голуэе, чтобы с ними разбирался епископ, но нет – почему-то чудеса всегда случаются в таких вот удаленных местах в самой глуши. Ах ты боже мой, что же делать-то?.. Его чисто выбритый подбородок защипало от соленого ветра, и священник мимолетно подумал, что новые лезвия, которые он купил в лавке О’Гормана, оказались не особенно хорошими.

– Пожалуйста, выйдите отсюда сейчас же, – сказал он своим верным прихожанам. – Вы все должны выйти отсюда. Отправляйтесь по домам, да поживее, а я… – Тут он запнулся, не зная, что сказать дальше – слова застряли у него внутри, словно зацепившись за те самые швейные иголки. – В общем, идите, – закончил отец Ноуэл после небольшой паузы. – А я тут выясню, в чем дело.

Понемногу, очень медленно, островитяне покинули сад Горов, но домой не пошли. Словно волна, раз за разом накатывающаяся на берег, они снова прихлынули к ограде, как только отец Ноуэл повернулся к ним спиной, чтобы постучать в дверь. Ох уж эти чудеса, снова подумал он. Да и семейство Горов никогда не внушало ему доверия – от них можно было ожидать чего угодно…

Не оборачиваясь, священник решительно толкнул дверь; меньше всего ему хотелось видеть, как сходит на нет его власть над людьми, которые начали понемногу снова просачиваться в сад, чтобы видеть все как следует. На мгновение отец Ноуэл даже вообразил себя олицетворением порядка, человеком, который появляется в критические минуты, чтобы направить события в правильное русло, – и продолжал стоять очень прямо, упираясь рукой в дверь. Но дверь не открывалась, и он постучал снова, на этот раз громче. Уж конечно, рассуждал он, в доме сейчас очень шумно, все взволнованы, перевозбуждены и не слышат стука. Отец Ноуэл и сам был взволнован; он даже несколько раз переступил с ноги на ногу, пытаясь справиться с колющим ощущением в животе, однако по-прежнему старался не оборачиваться на собравшихся позади рыбаков и детей. Ветер трепал его брюки, дым очага, горевшего в доме, делал воздух таким же серым, как море, и священник, поглядев вверх, подумал, что все случившееся – одна из шуток Бога. Или одно из Его испытаний. О да, так оно и есть! Нужно только немного подождать и постучать снова. Нужно быть терпеливым.

И какое-то время спустя отец Ноуэл постучал еще раз, стараясь держаться как можно спокойнее и действовать максимально деликатно. Ответа не было, и он снова переступил с ноги на ногу, посмотрел на костяшки пальцев, посмотрел на часы и, чувствуя на себе взгляды множества глаз, вдруг осознал, что едва может дышать. Молчаливое осуждение, недовольство и ожидание, которое излучали стоящие за его спиной люди, действовали на него почти физически, хотя его и отделяло от них больше десяти футов. Ах ты!.. Священник сжал кулак и изо всей силы заколотил в дверь. Ну, давайте же, открывайте, черт вас побери!.. Он стучал и стучал, распаляясь все сильнее; голова священника кружилась, гнев и нетерпение одолевали его, морской ветер толкал в спину, а румянец с покрасневших щек переползал на толстую дряблую шею. Теперь ему уже казалось, что дверь заперли специально, чтобы он не мог войти, и, разозлившись еще пуще, отец Ноуэл принялся долбить по ней правой ногой, одетой в сверкающий лакированный ботинок. Но и это не принесло результата, и, чувствуя себя так, словно пакетик с иглами разорвался у него в животе, священник повернулся и, слегка пошатываясь, пошел сквозь расступающуюся толпу прочь.

10

Дверь заперла Маргарет, и она же заставила мужчин сидеть молча, пока священник колотил в дверь снаружи. Она была слишком потрясена и никак не могла сообразить, что ей теперь делать, но где-то в глубине души Маргарет сознавала, что это один из самых счастливых моментов в ее жизни. Ясно ощущая величие наполнявшей дом грандиозной силы, она то и дело моргала, стряхивая с ресниц слезы, выступавшие у нее на глазах каждый раз, когда она смотрела на Мьюриса, крепко державшего сына за руку. Наконец она немного пришла в себя, поставила чайник на плиту и задернула занавеску. На Никласа Маргарет старалась не глядеть, но, когда она доставала из буфета чашки, ей бросилось в глаза его странное, бледное лицо, похожее на яркий луч прожектора. Кто он такой? Что привело его сюда? Как удалось ему снова сделать Шона здоровым?

– Со мной все в порядке. Я себя хорошо чувствую, – сказал Шон. Никто ни о чем его не спрашивал, он просто почувствовал вопросы, которые летали в воздухе точно стрелы.

– Я к нему даже не прикоснулся, – добавил Никлас, обратив к Маргарет лицо, на котором в полной мере нашли свое отражение его собственное глубочайшее удивление и растерянность. – Я вообще ничего не делал. Я просто рассказывал ему одну историю, а потом… Потом он в одно мгновение стал здоров, словно кто-то вдруг сдернул покрывало… ну или вроде того. Я ничего не сделал.

– Разумеется, сделал, – возразил Мьюрис. – Кто же еще, если не ты? Ведь, кроме вас, там никого не было, а Шон не…

– Тихо! – Маргарет резко отвернулась от царапины на плите, которую она пристально рассматривала все это время. – Молчите! Нельзя об этом говорить, это дурная примета. Мы должны… В общем, ведите себя так, словно ничего не случилось. Ты правда себя хорошо чувствуешь, Шон?

– Да, мама.

– И у тебя ничего не болит?

– Нет.

Что она хотела сказать, как собиралась втиснуть произошедшие события в привычное русло или интерпретировать их так, чтобы они выглядели заурядными и естественными, мужчины так и не узнали. В следующее мгновение Маргарет стремительно, как набегающая на берег волна, пересекла кухню и, в порыве горя и бесконечной благодарности бросившись на шею сыну, наконец-то дала волю слезам, вымывавшим из ее глаз соль прошедших лет.

Вечером, пока толпа вокруг запертого дома еще не разошлась и новенны [25] Божественному милосердию, словно искры костра, взлетали в лунное небо над Атлантикой, Шон достал скрипку, чтобы сыграть для Никласа и родителей. Мьюрис принес из гостиной бутылку виски, которую берегли специально для гостей, и они с Маргарет пустились в пляс. Стены кухни ходили ходуном, каменный пол звенел в такт, и вскоре уже весь дом качался и плыл на волнах музыки, а они все танцевали, раскрасневшись от радости, какой не испытывали, наверное, с дней своей юности. Завораживающая мелодия лилась легко и свободно, повороты и шассе [26] рила были столь быстры, что в кухне поднялся самый настоящий вихрь, а ноги танцоров так и мелькали, унося своих обладателей в упоительное путешествие сначала вдоль стен, а затем еще дальше – в непредставимый, сказочный мир, где суждено было побывать только этим двоим.

Никлас сидел напротив Шона и смотрел на него, как на величайшую загадку. Случившееся, казалось ему, не имело никакого смысла, и в то же время в стенах этого дома оно ощущалось как самое настоящее чудо. Он глотнул виски и почувствовал, как оно обожгло ему горло. И тут же Мьюрис ненадолго прервал танец, опрокинул стаканчик и тотчас повернулся на свое место напротив Маргарет. Так продолжалось еще долго: родители плясали, не жалея ног, Шон играл на скрипке, а Никлас глотал виски, надеясь как можно скорее достичь блаженного забытья. Когда он наконец захмелел и уронил голову на столешницу, в доме танцевало все: стулья водили хоровод вокруг стола, в буфете позвякивали чашки, а картины подпрыгивали на стенах. Никлас закрыл глаза, и его рот сам собой широко открылся при виде еще более удивительных картин, которые разворачивались у него в мозгу. На миг он все же поднял отяжелевшие веки – и увидел стол, который стремительно приближался к его лицу.

К полуночи собравшаяся у калитки Горов толпа перекочевала в паб Комана, и только вдова Лиатайн продолжала наблюдать за странным домом. Она надеялась увидеть хотя бы кончик ангельского крыла, но ее ждало жестокое разочарование: огни в окнах в конце концов погасли, а музыка стихла. Остров погрузился в ночное перешептывание и бессонницу. В каждом доме мужья и жены не могли уснуть: вновь и вновь вспоминая историю Шона Гора, они с внезапным страхом осознавали, что, пока они привычно и бездумно предавались своим будничным делам, Сам Бог, быть может, прошел по каменистым тропам острова.

11

Шон не выходил на улицу два дня и две ночи. Мьюрис тоже оставался дома, и школа была закрыта. В пятницу утром, еще до того, как пробило шесть, рыбак Шеймас Бег переправил обоих молодых людей на своей маленькой лодочке в Голуэй. Идея принадлежала Шону: он хотел побывать в городе, чтобы повидать Исабель, которая как раз должна была вернуться из своего свадебного путешествия. Предупреждать сестру он не стал, желая устроить ей сюрприз, и даже попросил Никласа поддержать ее, когда она от неожиданности грохнется в обморок. Мьюрис и Маргарет одобрили его план, но только потому, что любые возражения казались им невозможными. События обрели собственный, не зависящий от их воли ритм; каждый поворот сюжета имел особый смысл, полнился действием, и родители молодого человека чувствовали себя словно щепки, подхваченные могучим течением. Да и что им еще оставалось? Не могли же они сказать сыну, который выглядел как взрослый мужчина, что не хотят отпускать его на Большую землю, потому что боятся – он не сумеет вести себя там как полагается? Не могли же они сказать, что не доверяют своему тихому, скромному гостю, который сотворил с Шоном самое настоящее чудо? Нет, это было совершенно немыслимо! Словом, какие бы аргументы против поездки они ни находили, оба тут же отыскивали еще более весомые доводы «за»; в частности, родители считали, что за время отсутствия Шона и Никласа они сумеют поговорить с соседями и попытаются хотя бы немного рассеять атмосферу излишнего благоговения и суеверий, окутавшую остров, словно ладанный дым.

В пятницу утром Маргарет разбудила обоих молодых людей еще затемно. Мьюрис тоже поднялся – взлохмаченный, со следами подушки на лице, он достал несколько десятифунтовых бумажек, чтобы заплатить Шеймасу Бегу. Потом все сели завтракать, доев последние остававшиеся в доме сосиски и сделав по несколько торопливых глотков чая. Шон был в самом прекрасном расположении духа; он то и дело принимался весело барабанить по столу вилкой и ножом и что-то напевать. Когда мужчины уже были готовы идти на причал, где ждала лодка, Маргарет погасила свет и только потом отворила дверь. На секунду замешкавшись на пороге, она попыталась опустить пальцы в стоявший у двери специальный сосуд для святой воды, где лежала маленькая губка, но вода давно высохла, и Маргарет пришлось перекрестить всех троих на сухую.

В открытую дверь в дом ворвался ветер; вдалеке сердито шумело расходившееся море, и холодный воздух был насыщен крошечными частицами соленой влаги. За оградой сада в серых предрассветных сумерках что-то двигалось, и на мгновение всем показалось, что проснулись выставленные соседями дежурные, но это оказались всего-навсего ослы. На прощание Маргарет крепко прижала Шона к груди и сунула ему в карман куртки письмо для Исабель. Потом она повернулась к Никласу, чтобы попрощаться и с ним, но вдруг почувствовала, что все слова куда-то пропали. Ей хотелось сказать, что какая бы случайность ни привела его в их дом, это была счастливая случайность, и что они никогда не смогут отблагодарить его как следует за то, что он сделал – за то, что совершил это удивительное чудо. А еще ей хотелось сказать Никласу, что добро, которое он сделал, она ощущает как лежащую у нее на плечах теплую шаль, и что с тех пор, как Шон столь удивительным образом исцелился, она ни минутки не спала и только молила Бога, небо и звезды, чтобы то, что случилось с ее сыном – был ли это пролившийся с небес свет или приоткрывшаяся дверь, – не оказалось сном: чтобы дверь не закрылась, чтобы свет не погас.

Словно лазутчики в тылу врага, трое мужчин торопливо прокрались к причалу и увидели Шеймаса Бега, который, стоя у самой воды в лихо сдвинутой на затылок шерстяной шапочке, слюнил палец, чтобы определить направление ветра. Увидев их, он перекрестился.

– Он не потопит мою лодку?

– Нет. – Мьюрис протянул деньги. – Он выздоровел не для того, чтобы утонуть. С ним ты будешь в большей безопасности, чем с кем-либо другим.

Рыбак ухмыльнулся.

– Ну коли так – садитесь.

– Возвращайся к нам, – сказал Мьюрис Никласу, крепко пожимая ему руку за мгновение до того, как лодка отчалила. – Я отдам тебе картину.

Сев на мокрые скамьи, пассажиры сразу почувствовали, какой хрупкой и ненадежной была лодчонка Шеймаса по сравнению с безграничным могуществом океана. Мотор несколько раз чихнул и, выпустив клуб черного маслянистого дыма, мерно застучал. Темное предрассветное небо казалось еще темнее из-за множества дождевых облаков, Большая земля терялась во мгле, и когда Мьюрис поднял руку, чтобы помахать отходящей лодке, его пальцы почти уткнулись в неизведанные небеса. Интересно, подумалось ему, каких еще чудес нам ждать?

Часть шестая

1

Есть вещи вне слов. Думаю, мой отец это понимал. Я думаю даже – он точно знал, что иногда слова способны опошлить самые глубокие и сильные чувства, выхолостить, засушить их, как засушивают пойманных бабочек, обрывая их волшебный полет и превращая то, что когда-то жило, двигалось, оживляло воздух переливчатыми красками шелковых крыл, в хрупкие, безжизненные муляжи. Именно поэтому о таких вещах лучше не говорить, а… воображать их. Нужно представить, будто слышишь прекраснейшую музыку, увидеть свет, льющийся сквозь облака на утренние улицы, почувствовать запах острова и моря, который не оставлял нас ни на минуту, пока мы разыскивали лавку О’Люинга. Нужно вообразить, будто в мире нет ничего уродливого или некрасивого и что мы идем все вперед и вперед как живое доказательство существования чудес: наши ноги едва касаются мостовой, наши лица сияют улыбками, и тысячи птиц поют нам с небес. Нужно думать о том, что божественная доброта и милосердие изливаются через нас на все окружающее, наполняют собой городской воздух, так что даже машины замедляют ход, а их водители опускают стекла, чтобы вдохнуть густой аромат пасхальных свечей и свежего полотна. Все это мы воображали, думали, представляли, и когда мы отворили дверь лавки, одна из мучительных ран мира вдруг исцелилась, о чем тотчас возвестила звучащая все громче и быстрее музыка, полная звенящей радости и смеха.

Так я впервые увидел Исабель Гор.

Часть седьмая

1

Когда через пять дней Никлас и Шон вернулись на остров, Маргарет Гор сразу поняла, что случилось самое страшное. Ей даже не пришлось ни о чем их расспрашивать. Когда она накрывала в кухне чай и ставила перед Никласом тарелку с поджаренными тостами и маслом, она ясно почувствовала исходящий от него запах раздавленных роз. В одно мгновение Маргарет все стало ясно, и, не тратя времени даром, она тут же попыталась прикинуть, как скрыть происшедшее от Мьюриса. Он – мужчина, рассуждала она, и, следовательно, не склонен замечать очевидное; гораздо больше ее беспокоило то, что ее муж был поэтом. Эта часть его души, не будучи ни мужской, ни женской, была тонкой и трепетной, как ароматный воздух позднего лета, так что если бы Мьюрис на какое-то время остался с гостем один на один, он, несомненно, сразу догадался бы, что Никлас влюблен.

За столом Шон разговаривал мало, но ел с поистине волчьим аппетитом, жадно глотая тосты и кивая каждый раз, когда мать сообщала ему последние островные новости. Отец Ноуэл хотел бы с ним побеседовать. В церкви отслужили за него обедню. После отъезда молодых людей на острове только и разговоров было, что о его чудесном выздоровлении, и, конечно, все осуждали ее за то, что она отпустила сына на Большую землю.

– От твоего отца, конечно, никакого проку нет – у него никогда не было собственного мнения. Единственное, на что он годится, – это наорать на кого-нибудь, а все остальное – просто пьяная болтовня, – сказала Маргарет и поставила перед молодыми людьми тарелки с глазуньей. – Вот, ешьте на здоровье.

Отступив на шаг, она смотрела, как Никлас отщипывает от яичницы крошечные кусочки. У него-то никакого аппетита не было, и это только укрепило ее подозрения: тому, у кого в душе поют соловьи и распускаются розы, не до еды.

– Не любишь глазунью? Может, хочешь что-нибудь другое?..

– Дай я доем! – Шон схватил тарелку Никласа и переложил почти нетронутую яичницу к себе. – На обратном пути его немного укачало, – пояснил он матери.

– Тогда выпей еще чаю, – сказала Маргарет, вновь наполняя кружку Никласа и с жалостью глядя на его согбенную фигуру. Да, вопросы тут были не нужны… Ей даже казалось, будто она знала, чем все закончится, с самого начала – с того самого момента, когда Никлас впервые перешагнул порог их дома и она инстинктивно почувствовала, что в этом человеке есть что-то необычное – что-то, что было в одинаковой степени отмечено печатью трагедии и чуда. Но нет, тогда она только увидела знаки, но не прочла их до конца, сейчас же они были ей внятны: Никлас был очарован, покорен ее дочерью. Маргарет ни секунды не сомневалась, что даже сейчас, пока он сидел, опустив голову и уставившись в стол, он думал о ней, тосковал о ней, с каждым вдохом заполняя себя до краев исходящим от Исабель ароматом смятых роз. Больше всего ей хотелось задать ему прямой вопрос, но она не могла, и пока оба молодых человека заканчивали трапезу, просто оставалась в кухне, машинально водя тряпкой по кранам и посудной раковине и прислушиваясь к тому, как вдалеке хохочет, исходя пеной, бурное море.

– Значит, вы оба неплохо провели время?

– Прекрасно, все было просто прекрасно!

– Я очень рада.

– Голуэй – отличный город, если можешь ходить своими ногами, – сказал Шон. – Раньше я ездил туда только к врачам, но в этот раз все было по-другому! Мам, можно мне еще яичницы?..

Какое-то время спустя Маргарет увидела в окно приближающегося к калитке мужа и почувствовала, как к горлу подкатил комок страха. Она знала, что, как только Мьюрис войдет в кухню, он спросит об Исабель, и правда тотчас выплывет наружу. Занятия в школе закончились час назад, и его сравнительно позднее возвращение могло означать только одно: по пути домой Мьюрис завернул в паб, чтобы пропустить два-три стаканчика, которые помогали ему смыть усталость от целого дня преподавания и приводили в возбужденное, лихорадочное состояние, в котором он был способен на самые неожиданные поступки и высказывания.

Маргарет поспешно повернулась к юношам.

– Отец идет, – сказала она Шону. – Он, наверное, очень устал, постарайся разговаривать с ним поменьше.

Мьюрис с силой толкнул дверь и оказался в прихожей еще до того, как Маргарет успела выйти ему навстречу.

– Ну что, наши мужчины уже дома? – Его лицо, появившееся в проеме кухонной двери, было похоже на раскрасневшуюся луну и выражало такую искреннюю радость, что казалось – он вот-вот рассмеется. Шагнув вперед, Мьюрис ласковым жестом опустил руку на плечо сына.

– Ну что она сказала? Удивилась?

– Мальчики устали после поездки, – вмешалась Маргарет. – Дай им поесть.

– Она чуть не хлопнулась в обморок, правда, Ник? Прямо в лавке!

Мьюрис рассмеялся легко и весело (казалось, будто смеется не только его лицо, но и все тело) и подсел к столу, чтобы выслушать подробности.

– В обморок, говоришь?

– Ага. Когда она меня увидела, то едва не потеряла сознание, но все обошлось, и она расцеловала меня в обе щеки. А когда я объяснил ей, кто такой Ник и что он сделал, она расцеловала и его тоже. Хорошо, что в лавке никого не было!

– Действительно, хорошо… – Мьюрис кивнул и с удивлением почувствовал подступившие к глазам слезы.

– Мне, впрочем, показалось, у них там почти никого не бывает, – добавил Шон. – За все время мы не встретили ни одного покупателя. Правда, Ник? Ни одного!

– Наверное, увидели вас, вот и разбежались, – снова вмешалась Маргарет и, собрав со стола грязные тарелки, подняла их над головами сидящих мужчин и понесла к раковине. Там она остановилась и, прикусив губу, стала ждать, почувствует ли ее муж запах несчастной любви. Достаточно только взглянуть на этого беднягу, чтобы все стало ясно, размышляла она, украдкой посматривая на Никласа, пока Шон рассказывал отцу о поездке. Достаточно увидеть этот отсутствующий взгляд и измученное бледное лицо, от которого, кажется, отхлынула вся кровь, а черты не выражают ни чувств, ни мыслей, потому что и те и другие витают сейчас очень далеко. Достаточно посмотреть на эту склоненную голову, на согбенную шею, на то, как беззвучно шевелятся его губы… Наверное, один лишь запах роз, который он чувствует или думает, что чувствует, помогает ему представлять ее лицо и не дает впасть в полное отчаяние.

– …Каждый день?

– Каждый день! Она сказала – он может либо сам присматривать за лавкой, либо вовсе ее закрыть, ей наплевать: она все равно поедет с нами на прогулку.

– Молодец, дочка!

– Она умеет водить его фургон. Мы ездили в Утерард [27].

– Здо́рово!

– В общем, мы уехали и не возвращались до тех пор, пока… Правда, за это время нам все же пришлось несколько раз съездить в город, да, Ник?..

– Кстати, об Исабель… Она, часом, не собирается нас навестить? Она ничего не говорила? – На мгновение Мьюрис позволил образу дочери встать перед своим мысленным взором, и вместе с ним в его душе пробудилась мысль или, скорее, фантазия, как было бы замечательно, если бы вся семья снова собралась на острове в полном составе – единая, дружная, неподвластная разъедающему влиянию времени. Едва родившись, эта фантазия захватила его; она была как весенняя река, которая стремительно несла его – невольного пассажира чувств – все дальше в счастливое и несбыточное будущее.

– Вы, мальчики, пойдите погуляйте, дайте отцу спокойно попить чаю. Еще успеете наговориться. Ступайте, ступайте… только сначала приведите себя в порядок, а то, глядя на вас, можно подумать, будто в Голуэе нет воды для умывания!

И, выпроводив молодых людей из кухни, Маргарет стала накрывать стол для мужа.

– Ну и зачем ты все время о ней вспоминаешь? Она ведь уехала совсем недавно! Девочка только-только вышла замуж, а ты уже спрашиваешь, когда она вернется! Ну что у тебя за привычка, вечно ты строишь из себя дурака!.. – Ее голос был резким и прерывистым, словно молчание было стеклянной пробкой у нее во рту, и сейчас она выплевывала ее осколки. Взяв с плиты чайник, Маргарет поставила его перед мужем. – К Коману небось заходил?!

– Заходил.

– И это вместо того, чтобы поскорее идти домой, повидаться с сыном!

– Я же знал, что ты захочешь расспросить их без помех.

– Я не стала ничего спрашивать. Все время, пока их не было, я молилась только об одном – о том, чтобы Шон не вернулся назад в инвалидном кресле. Мало ли что могло с ним случиться в этом Голуэе! Все пять дней я только и знала, что молилась, все коленки себе протерла, а ты?.. Это ведь ты захотел, чтобы Шон поехал повидаться с сестрой. И всегда-то ты торопишься, неужто так трудно было хоть немножечко подождать?

– Слушай, хватит, а?..

– Хочешь, я скажу тебе, почему ты так настаивал на этой поездке? Я-то знаю – почему! Ты небось думал, что это заставит ее вернуться. Нет уж, не отпирайся – я тебя давно знаю, знаю все твои странные фантазии и выдумки! Я знаю…

– Да что с тобой сегодня?! Ради бога, Маргарет, что?!.

– Ничего. – Она снова прикусила нижнюю губу, покрепче сжав ее зубами. Вот так оно и бывает, думала Маргарет. Стоит на секундочку открыть рот, и все, что ты хотел сохранить в тайне, тотчас вылетает наружу. Отвернувшись, она принялась тереть жирную сковороду, а Мьюрис пил чай, чувствуя, как с каждым глотком улетучивается навеянное виски хорошее настроение. Сейчас он был похож на воздушный шар, из которого вышел весь воздух, и Маргарет, поглядев в окно на чеканное голубое небо, пожалела о том, что была с ним слишком резка́. Достав из духовки яблочный пирог, она отрезала мужу длинный и широкий кусок, полив его сливками – не слишком обильно, чтобы у него не сделалось плохо с сердцем.

– На-ка, попробуй. К сожалению, яблоки еще немного кисловатые.

– Спасибо. Я уверен – пирог просто замечательный.

Мьюрис принялся за еду, и атмосфера в кухне понемногу сделалась менее напряженной. Наконец он сказал:

– Ты не будешь возражать, если вечером мы втроем сходим в паб Комана… ненадолго? Люди хотят видеть Шона, не можем же мы прятать его бесконечно. Да и ты тоже могла бы пойти с нами – тебе не мешало бы развеяться.

– Нет уж. – Маргарет на мгновение разжала зубы, отпустив закушенную губу. – Идите без меня, так вам будет веселее. Только возвращайтесь не очень поздно, ладно?..

– Ладно. – Мьюрис поднялся и отер с губ крошки тыльной стороной ладони. – Пирог был преотличный, миссис Гор, – добавил он, протягивая ей пустую тарелку. – Как всегда.

Маргарет не могла бы сказать, в котором часу она услышала, как гравий садовой дорожки хрустит под ногами возвращающихся мужчин, но звезды на небе светили уже во всю силу, а море крепко спало. Звук шагов звучал для нее как сигналы азбуки Морзе, и Маргарет сразу поняла, что домой их привела радость, а не печаль. Притворяясь спящей, она отвернулась от двери, поэтому когда ее муж, держа башмаки в руке, вошел наконец в спальню, он решил, что она крепко спит, и не стал ничего говорить. Вот он сел на край кровати, и исходящий от него запах виски и табачного дыма волной пронесся над ней к открытому окну. Маргарет лежала абсолютно неподвижно, напряженно прислушиваясь к шороху его движений, и, пока Мьюрис не уснул, пыталась понять, догадался ли он, что происходит с Никласом. Увы, его возня ничего ей не сказала. Спустя несколько минут она шепотом окликнула мужа, и, не получив ответа, выскользнула из постели. Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя при свете звезд на свернувшуюся клубком фигуру: Мьюрис Гор все еще был в брюках и в жилете, одна рука с растопыренными пальцами свесилась с кровати, словно ловя сны.

Выйдя из спальни, Маргарет ненадолго остановилась в темном коридоре. Поднимающийся от пола холод проникал, казалось, в самые кости, и она, стараясь наступать только на пальцы, медленно и бесшумно двинулась дальше, пока не оказалась перед дверью комнаты гостя. Уж он-то не спит, в этом она была уверена. Сколько бы Никлас ни выпил в баре, сейчас, оказавшись в одиночестве в спальне Исабель, он не мог не вспомнить запах роз. Затаив дыхание, чтобы ничем себя не выдать, Маргарет наклонилась к двери, но не услышала ни звука. Ничего!.. Лишь несколько мгновений спустя ее ухо уловило тихий шорох карандаша или ручки, стремительно бегающей по бумаге.

Отступив от двери на полшага, Маргарет снова задышала. Никлас пишет. Ну конечно!.. Ей следовало бы догадаться раньше: этот юноша относился к тому типу людей, которые, испытав сильное чувство, пытаются утопить его в бесполезных словах. Но на этот раз слова не помогут, она знала это твердо. Любовное письмо, которое писал Никлас, способно было только сильнее раздуть бушевавший в его груди огонь.

И, окончательно уверившись в своей первоначальной догадке, Маргарет прокралась по коридору обратно. Никлас был влюблен, и, входя в спальню, она уже перебирала в уме многочисленные варианты того, что́ тут можно было предпринять. Со всеми предосторожностями, словно укладывая в мягкий футляр драгоценную фарфоровую чашку, Маргарет легла на простыни рядом с мужем, но заснуть не могла. Она знала, что Никлас, конечно, тоже не спит, и гадала, спит ли сейчас Исабель. Звезды за окном совершали свой извечный круг по небосводу, а Маргарет глядела на них, и ей казалось, будто она видит перед собой горе и безнадежность романтической любви, грустную сказку с несчастливым концом, в которой лунный свет неуклонно тускнеет, превращаясь в неизбывное однообразие серых будней, волшебство и очарование проходят слишком быстро, а слова надежды, молодости и отваги звучат насмешливым эхом, отразившимся от низких звезд. Исходящие из комнаты гостя волны бесконечного томления и печали Маргарет ощущала почти физически, ощущала как свои, и поэтому нисколько не удивлялась тому, что по ее щекам катятся слезы и что в воздухе спальни явственно чувствуется горьковатый аромат сломанных розовых стеблей. Она знала, что́ пишет в своем письме Никлас, словно это ее рука выводила на бумаге строку за строкой. Летели часы, но ее уверенность в том, что он продолжает свой безнадежный труд, становилась только крепче. Маргарет отчетливо представляла себе, как молодой человек глядит за окно в темнеющую морскую даль и видит перед собой лицо Исабель – и то и дело сглатывала застрявший в горле комок, похожий по ощущениям на лепесток розы, но ни разу не позволила себе даже подумать о том, что эта история может иметь счастливый конец. Нет, говорила она себе, эта любовь не принесет ничего, кроме горя, и она, Маргарет Гор, обязана сделать все, чтобы его уменьшить. А сделать это она могла, только положив конец опасному чувству – и как можно скорее. Про себя она решила, что будет лежать без сна столько времени, сколько Никлас будет писать, но за несколько секунд до того как Киан Блейк первым на острове отворил свою дверь, чтобы взглянуть на предрассветное море, Маргарет незаметно соскользнула в уютный, прозрачный сон и лежала, безмятежно улыбаясь, когда Никлас закончил свое первое письмо к Исабель и, выйдя из дома, спустился к побережью и стал ждать, пока миссис Харли отопрет двери почты.

2

Переход от сна к бодрствованию был очень быстрым. Стремительным. Только что Маргарет была в каком-то за́мке, возле узкого стрельчатого окна, под которым кто-то стоял, а через мгновение она уже открыла глаза и увидела перед собой заросшее, расплывшееся лицо мужа, на котором не сохранилось почти никаких следов красоты, которой он отличался в юности. Это не было для нее сюрпризом, но во сне его лицо выглядело совершенно иначе, и из постели она выбралась, чувствуя странное беспокойство. Утро уже наступило, подул ветерок, и стоящие у причала лодки слегка покачивались, стукались бортами и недовольно поскрипывали.

Но стоило ей выйти в коридор и увидеть, что дверь комнаты Исабель распахнута настежь, как ее сердце тревожно забилось. Где он?! В ванной было пусто, Шон еще спал. В кухне?.. Нет, он куда-то ушел… Маргарет снова бросилась к спальне Исабель и вошла внутрь. Не давая себе ни секунды на колебания, она приступила к лихорадочным поискам письма, но его нигде не было. Все в комнате выглядело так, как и должно было выглядеть: Никлас не уехал, даже ручка и бумага лежали на столике возле кровати, а в воздухе витал еле заметный, но неистребимый запах падалицы, и только письма нигде не было. Господи, который час-то, спохватилась Маргарет. Куда он мог уйти в такую рань?

– Мьюрис!!.

Догадка сверкнула у нее в голове словно молния, и Маргарет в одно мгновение повернулась к выходу. Секунду спустя она уже была в своей спальне и торопливо срывала с себя ночную рубашку, тогда как Мьюрис только пошевелился. Слегка приоткрыв глаза, он увидел у окна обнаженную жену и снова уронил голову на подушку, вообразив себя внутри картины Рубенса.

– Мьюрис, вставай! Уже поздно. Проснись! Эй, ты меня слышишь?.. – Подобрав с пола остывшую грелку, она бросила ею в мужа.

– О господи!.. – воскликнул Мьюрис, словно его ударили, но лица от подушки не поднял.

– Приготовь себе завтрак сам, мне нужно выйти по срочному делу. Слышишь, что я говорю?

Муж не отозвался, и Маргарет обежала глазами комнату, ища, чем бы еще в него кинуть. Под руку ей попались башмаки Мьюриса, она схватила их и, швырнув в направлении его спины, выбежала за дверь.

На часах было почти половина десятого – где-то без одной или двух минут. Окрепший ветер хлестнул Маргарет по лицу, когда она выскользнула из садовой калитки и свернула на тропинку, ведущую к почте. Несколько чаек кувыркались в небе, словно подхваченные ветром газеты, дым из трубы в доме О’Лири летел на восток почти параллельно земле, отчего небо над островом казалось совсем низким, словно боги, спустившись пониже и рассевшись на подушках облаков, с любопытством глядели на жену директора школы, которая со всех ног спешила к зданию почтовой конторы, чтобы помешать Судьбе свершиться. Что́ она предпримет, Маргарет и сама пока не знала. Все дело было в письме; ей нужно было перехватить его любой ценой, но так, чтобы Никлас ничего не узнал. Так бы поступила на ее месте любая мать, убеждала себя Маргарет. Это было и правильно, и необходимо, ибо только таким способом она могла надеяться остановить безнадежную, обреченную любовь, которая все равно не принесла бы ничего, кроме бед и несчастий.

Ветер, пропитанный запахами соленой морской воды и жарящейся яичницы из паба, донес Маргарет до самой почты. Когда она вошла, над дверью звякнул колокольчик, но в конторе никого не оказалось. Только какое-то время спустя откуда-то из глубины дома донесся властный, низкий голос Эйн Харли, которая крикнула:

– Кто там? Подождите минутку, я сейчас подойду!..

Эту «минутку» боги не предусмотрели, и Маргарет воспользовалась ею, чтобы заглянуть за невысокий барьер-перегородку. Там, на маленьком столе, испещренном бесчисленными царапинами и полукруглыми вмятинами от почтового штемпеля, она увидела первое за сегодняшнее утро письмо, адресованное Исабель Люинг из Голуэя.

– Что-то раненько вы все сегодня поднялись… И что это вам не спится? – Эйн Харли появилась из двери за перегородкой; в уголках ее губ виднелись крошки от тостов. Продолжая неторопливо жевать, она остановилась возле своего рабочего места, явно не собираясь приступать к делам, пока не будет должным образом закончен завтрак. Эйн было шестьдесят два года. За свою жизнь она схоронила двух мужей и с тех пор нередко вспоминала об этом факте как о чем-то таком, что должно было стать залогом ее собственного несокрушимого здоровья и долголетия. Спешка – вот что их обоих сгубило, не раз говорила Эйн. Сама она была исполнена решимости не допустить ничего подобного и поэтому во всех обстоятельствах старалась действовать медленно и не спеша. Семь раз отмерь, один отрежь – этим девизом она руководствовалась во всех обстоятельствах, тщательно смакуя каждую прожитую минуту.

– А-а, это ты, Маргарет… – Эйн Харли посмотрела на жену директора школы. – Что у вас новенького? Кстати, твой гость уже здесь побывал.

– Я знаю. Собственно, из-за этого я и пришла. Видишь ли…

– Я только вышла в кухню, а он тут как тут – барабанит в дверь как помешанный!

– Никлас принес письмо…

– …Торопился прямо как на пожар.

– Он просто хотел отправить письмо…

– Я ему и говорю – нечего тут стучать. У нас здесь не принято торопиться.

– Это верно.

Маргарет сделала небольшую паузу, прислушиваясь к вздохам волн за стеной.

– В конце концов я, конечно, взяла у него это письмо, но сказала…

– Я поэтому и пришла, Эйни. Понимаешь, письмо адресовано Исабель. Никлас обещал, что не будет запечатывать конверт, чтобы я тоже могла черкнуть ей несколько строк, но забыл. Дай-ка мне это письмо, я возьму его домой, вложу туда свою записку, а потом снова принесу, чтобы ты могла отправить его после обеда.

– Забыла что-то важное?

– Да.

Последовала еще одна пауза – продолжительная и в то же время почти неуловимая, словно чья-то рука повернула педали стоящего вверх колесами велосипеда Времени и минуты крутились на холостом ходу. Наконец Эйн Харли повернулась и посмотрела на стол, где лежало письмо.

– Это все из-за того, что он слишком спешил, – промолвила она. – Мой Том всегда говорил, что это две разных страны: Дублин и все остальное. Многие думают, что Дублин – тоже Ирландия, но это одна только видимость.

Она шлепнула конвертом по ладони, кивнула и наконец отдала письмо Маргарет, не заметив, как в одно мгновение небо стало выше и как едва заметно переменил направление ветер, когда боги снова взлетели куда-то ввысь, а Маргарет Гор вышла из почтовой конторы, сжимая в руках первое любовное письмо Никласа Кулана.

3

«Дорогая Исабель!

Я пишу это письмо, не зная, прочитаешь ли ты его. Я ночую в твоей комнате и не могу уснуть. И делать тоже ничего не могу – у меня все валится из рук. Еще никогда и никому я не писал таких писем. Даже не знаю, можно ли назвать это письмом, просто сейчас уже очень поздно, и я никак не могу перестать думать о тебе.

На остров мы вернулись во второй половине дня. Твоя мама сразу усадила нас пить чай, но я не мог ни о чем разговаривать. Все, что происходит со мной, кажется мне каким-то нереальным, ненастоящим; я даже спрашиваю себя, а было ли это на самом деле?..

Приходилось ли тебе переживать что-то настолько глубоко и сильно, что в считаные секунды это что-то становилось частью твоего существа – запахом, который ты чувствуешь, вкусом на твоем языке, воздухом, которым ты дышишь, так что потом тебе уже кажется, будто на свете не существует, не может существовать ничего, кроме этих драгоценных мгновений, этих сладостных воспоминаний? Это произошло со мной, и ты сейчас здесь – в твоей прежней комнате. Сто́ит мне закрыть глаза и немного посидеть спокойно, как я начинаю чувствовать твое присутствие. Настоящее и прошлое сходятся воедино. Ты и здесь – и не здесь. Словно наяву я вижу, как ты стоишь в длинном сером кардигане на пороге лавки, куда мы с Шоном столь неожиданно ввалились, – вижу исходящий от тебя свет, вижу, как твои глаза мгновенно наполняются слезами, как будто тебе в сердце вонзилась острая стрела.

Просто невероятно, что я пишу тебе подобные вещи, и все же я не в силах забыть то первое прикосновение, которое для тебя, наверное, ничего не значило: Шон как раз рассказывал, что́ с ним случилось, и ты положила мне руку на плечо, чтобы не упасть, а потом повернулась и посмотрела на меня.

Для меня это мгновение изменило все.

Наверное, смешно и глупо писать тебе подобные вещи; я, во всяком случае, чувствую себя как слон, который замер, остолбенев, перед изящной розой. Прости. Единственное, что меня до некоторой степени извиняет, – это отсутствие полной уверенности в том, что утром я отправлю тебе это письмо.

Я помню…

В тот первый день, когда ты закрыла лавку и мы трое пошли гулять по улицам, ты смеялась и все время оборачивалась на меня. Несколько раз мы даже налетели друг на друга – ты ходишь, слегка покачиваясь, ходишь так, словно вся дорога принадлежит тебе; именно тогда, я думаю, я и запомнил твой аромат. Тогда ли?.. Этого я не знаю. Я вообще не знаю ничего о том, почему вещи таковы, какие они есть, и как они такими стали. Все, что происходит, кажется мне случайным, неочевидным, и в то же самое время – хорошо и тщательно продуманным и спланированным.

На свете живут миллионы людей. Движутся ли их жизни параллельно, не пересекаясь, или свою вторую половину суждено встретить каждому?

В моей голове хранятся десятки, сотни драгоценных воспоминаний о тебе; я лежу на кровати в твоей комнате, и со всех сторон меня окружает море. Как это могло случиться? Я приехал на остров из-за своего отца; мне хотелось отыскать последнюю его частичку, оставшуюся после крушения нашей жизни, хотелось найти причину – или подобие причины, – почему и как все это произошло. И что же?.. Я вошел в незнакомый дом и встретил тебя.

Тебя.

До сих пор не понимаю, как в течение жалких пяти дней целый мир мог так перемениться? Ты прекраснее всех, кого я когда-либо встречал. Быть может, я не должен тебе этого говорить?.. Но даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вижу перед собой тебя. Да, конечно, это неправильно – так говорить. Конечно, это безнадежно и глупо, это окольный, долгий путь, ведущий в никуда. Она только что вышла замуж, говорю я себе. Она только что вышла замуж и любит своего мужа. Зачем тогда все? Где смысл? Где план, где порядок, где осознание своевременности встречи, которому вроде бы полагается приходить в таких случаях, где то пресловутое чувство неизбежности, которое мой отец любил называть Волей Божьей? Где все это?!! Я опоздал, приехал на остров на две недели позже – и что получилось? Можно подумать, кто-то смеется надо мной, громоздя одно нелепое совпадение на другое. Я знаю, что не я вылечил Шона; его выздоровление не имеет ко мне никакого отношения, и все же, если бы я не приехал за картиной, если бы не встретился с ним, если бы я не…

Если бы… если бы…

Как удивительно порой складываются в новый узор фрагменты от совершенно разных головоломок!

О Исабель! Ты поцеловала меня уже в третий вечер нашего знакомства, и все головоломки снова рассыпались, все фрагменты снова разлетелись в разные стороны. Это было на улице, мимо мчались машины. Ты даже не пряталась. Твоя рука обвила мою шею, моя же протянулась куда-то далеко – намного дальше, чем расстояние между моим и твоим лицом. Я чуть не потерял сознание, я что-то бормотал, но… но ты ничего не ответила – только слегка отстранилась, а потом поцеловала меня снова. Прядь твоих волос попала между нашими губами, а твои пальцы коснулись моего лица, словно ты хотела убедиться – я существую на самом деле и состою не из одних только губ. У твоих пальцев был привкус горького миндаля, и я впервые в жизни испытал всепоглощающий восторг и желание кого-нибудь съесть – в буквальном смысле этого слова. Я хотел бы кусать и глотать, чтобы хотя бы в те минуты, пока мы стояли на улице, ты принадлежала мне вся без остатка; я хотел бы полностью забыться, позабыть о тебе и о себе, хотел бы остановить часы и задержать движение звезд, чтобы за пределами этих минут не было ничего.

Ах, если бы жизнь действительно могла быть такой, если бы она могла остановиться, замереть в момент наивысшей кульминации! Увы. Прохладный ветер коснулся моего лица, и я осознал, что ты меня больше не целуешь. Ты так ничего и не сказала – просто отступила немного назад, взяла меня за руку, и мы пошли дальше. Может быть, я придумал себе этот поцелуй? И действительно ли мы ни о чем не говорили, а только шли, держась за руки, по улицам вблизи порта, пока мой разум бессильно барахтался среди множества глупых причин и бессмысленных доводов, захлестываемый раскаленными волнами желания? Вкус, запах, прикосновение – окружающий мир состоял для меня только из них, а вовсе не из слов. И даже чуть позже, когда ты ушла, чтобы вернуться к нему, ты не сказала ничего.

Что́ тебе написать?.. Ведь и эти строки я пишу лишь для того, чтобы почувствовать, как их читают твои глаза. Это письмо дает мне возможность прикоснуться к тебе, ощутить, что мы по-прежнему связаны друг с другом – связаны каждой буквой, которую я вывожу на бумаге, а ты – вбираешь в себя. Но я хочу большего! Я хочу видеть тебя. Хочу прижать тебя к своей груди. В четверг, когда мы встретились снова, я думал, что Шон уже обо всем догадался. Я был уверен, что мои чувства написаны на моем лице, слышатся в ударах сердца, которые стали оглушительно громкими в тот самый момент, когда утром ты пришла к нам в гостиницу и с улыбкой сказала, что Падер согласился присматривать за лавкой весь день, пока мы съездим в Коннемару. Знаешь ли ты, что я почти перестал дышать, когда за завтраком ты села рядом со мной и коснулась моей руки? Знала ли ты об этом тогда? О, сколько в тебе жизни, столько неистовой радости! Даже просто сидеть рядом с тобой было все равно что оказаться в самой середине сказочного карнавала чувств или лететь в неизвестность на бешено вращающейся карусели эмоций, замирая от восторга и страха, охвативших меня в тот миг, когда твои пальцы коснулись под столом моей руки.

Тот день… День, когда мы поехали в Утерард. Может, именно тогда я наконец понял, что со мною?..

Я не знаю. Я не знаю, что ты думаешь и чувствуешь. Сам я чувствую только одно: мне трудно дышать. Или об этом я уже писал?.. Я не знаю даже, что́ тебе сказать. Я люблю тебя, Исабель. Я влюбился в тебя, вот и все. И я не в силах спокойно спать, пока не узнаю, когда – и если – я снова увижу тебя. Пожалуйста, напиши мне.

Пожалуйста!

Никлас»

4

Не успели эти слова до конца и навеки запечатлеться на пожелтевших страницах ее разума, как Маргарет уже бросила письмо в огонь. Мысленно браня себя за слезы, то и дело подступавшие к глазам, она кусала губу, пока та не распухла. Чистота и невинность Никласовой страсти поразили ее, словно копье, которое продолжало покачиваться в ране, даже когда она разогрела утюг и принялась гладить мужнины рубашки. Сам Никлас до сих пор не вернулся, и Маргарет догадывалась, что он бродит где-то один, среди скал, и вздыхает в ожидании завтрашней обратной почты. Теперь она уже не могла просить Мьюриса отослать гостя прочь, как собиралась. За очень короткое время чувство Никласа достигло максимальной силы, рассуждала Маргарет. Если выгнать его сейчас, он просто отправится в Голуэй и станет искать встреч с Исабель – встреч и всего остального, а Падер – мужчина вспыльчивый. Думать о том, на что способен Падер в приступе ревности, ей не хотелось, и, водя утюгом вдоль пуговиц рубашки, она осознала, что теперь им придется удерживать Никласа на острове, покуда его любовь не ослабеет или пока он не убедится в ее полной и окончательной безнадежности.

Нет, не так должен быть устроен мир! Он не был таким, когда она была молода, и вовсе не такой мир несла она в своей корзинке, когда шла по Донеголу в первые дни после знакомства с поэтом Мьюрисом Гором. Лишь много позже он превратился в пустыню, где не было места для счастья, и, даже зная, что, бросив письмо в огонь, она причинит Никласу сильную боль, Маргарет пребывала в уверенности, что тем самым избавляет его и дочь от еще более сильной боли. Таков был мир, в котором она теперь жила, – мир, который может стоять, только пока умирает любовь. Маргарет отчетливо понимала это, но застрявшее в груди острие копья продолжало бередить ей душу, и на протяжении всего оставшегося дня она с трудом удерживалась от того, чтобы не впасть в истерику и не разрыдаться. Когда Мьюрис вернулся из школы, она ненадолго застыла, боясь, что он может заметить, что с ней творится что-то неладное, но он ничего не сказал, и Маргарет с некоторым облегчением ткнула пальцем в выстроившиеся возле мойки пустые бутылки.

– Что это такое, Мьюрис? – спросила она.

– В каком смысле?

– Что это такое, я тебя спрашиваю?

– Бутылки.

– И что с ними нужно сделать? Куда мы их обычно деваем? Мы кладем их в мусорный мешок и выносим на улицу, а не ставим возле раковины, не так ли?.. А теперь скажи мне, почему я должна выносить бутылки, которые ты оставляешь где попало? С чего ты взял, будто у меня нет других занятий, кроме как убирать за тобой? Мусорный контейнер стоит всего-то в десяти футах от двери, но для тебя это, как видно, слишком далеко! Отвечай мне! Почему ты никогда ничего не делаешь?!

Но для Мьюриса этот вопрос оказался, похоже, слишком сложным. Отвернувшись к окну, он уставился в пространство.

– Может, все-таки отнесешь в комнату свои рубашки? – бросила ему Маргарет и, круто повернувшись, стремительно вышла из кухни. По пути она все-таки зацепилась за косяк древком невидимого копья, все еще торчавшего у нее в груди, но не остановилась и выскочила в коридор, оставив позади и Мьюриса, лицо которого не выражало ничего, кроме безнадежной неспособности что-либо понять, и полдюжины сорочек с заглаженными складками-морщинками и рукавами, сложенными на груди так, что казалось, будто они прикрываются ими от чьих-то яростных ударов.

Вечером, когда Никлас вернулся, чтобы поужинать, все сразу почувствовали исходящую от него грусть, которой он напитался во время своей прогулки по берегу моря. Его волосы свалялись, а плечи поникли от промозглой сырости. Весь день он провел в молчании, которое пребывало с ним до сих пор, поэтому даже протянутая за солонкой рука казалась вторжением в его мрачную сосредоточенность. Никлас кутался в свое настроение, как в тяжелый плащ, и, глядя на его бледное лицо, Маргарет окончательно убедилась, что болезнь неминуема. Кроме того, ей показалось, что по сравнению с прошлым вечером волос у него на голове стало поменьше; высокий лоб Никласа так и сверкал в лучах электрической лампочки, кожа была белее бумаги, и Маргарет, отвернувшись, чтобы сполоснуть нож, которым намазывали масло, догадалась, что все краски, которые у него были, молодой человек вложил в конверт, чтобы отправить Исабель вместе с письмом. Смотреть на него ей было тяжело; ее совесть была неспокойна, поэтому, когда он поднялся из-за стола и, поблагодарив за ужин, сказал, что хочет прилечь, она втайне обрадовалась.

Шон с отцом отправились в паб, но прежде Мьюрис устроил настоящее представление, не только перемыв всю посуду, но и вытерев ее; кроме того, он аккуратно сложил посудное полотенце, а потом тщательно вытер стол и даже подмел упавшие на пол крошки, особо обратив внимание Шона на то, что мести надо не только вокруг стола, но и под ним. Наконец он закончил и, поставив щетку в угол, цепким взглядом окинул кухню, избегая, впрочем, смотреть на Маргарет, которая сидела в кресле у очага с журналом на коленях. Несомненно, Мьюрис считал уборку доказательством своей любви – во всяком случае, собираясь уходить, он надевал куртку с таким видом, словно что-то доказал.

Маргарет подняла голову, только когда муж и сын ушли, и оглядела сверкающую кухню. Она только что выиграла еще одну битву, но это не принесло ей облегчения. Тяжело вздохнув, Маргарет пошевелилась в кресле, садясь поудобнее, но боль в груди не утихла, и какое-то время спустя она встала и, приоткрыв кухонную дверь, прислушалась к доносящимся из комнаты Никласа звукам. Маргарет хотела догадаться, что он там делает, но ничего не услышала и решила, что он упал на постель, как только вошел. Это было вероятнее всего. Он упал и лежит, погрузившись в наводящую ужас тишину воспоминаний, пока его внутренний голос снова и снова повторяет обрывки произнесенных Исабель слов. Он лежит и слушает свою память, стараясь почерпнуть хоть каплю утешения в интонациях дорогого голоса. Он лежит в спертом воздухе спальни и дышит только через нос, надеясь вновь почувствовать исходящий от ее волос аромат роз. Он лежит, то открывая, то закрывая рот, и каждый раз, когда его губы смыкаются, тщетно и с горьким отчаянием пытается восстановить вкус ее поцелуя, который он позабыл. Он лежит, касаясь своей груди, и, ощущая жар собственного тела, тщится вообразить, будто она с ним и это ее пальцы прикасаются к его коже… В комнате в глубине дома царила полная тишина, но, несмотря на это, Маргарет точно знала, что там происходит. Она знала, что Никлас уже в десятый, сотый раз пытается уловить в воздухе запах Исабель, что он ложится на пол и прижимается лицом к циновке, на которую, как ему казалось, она утро за утром опускала ноги, что он глядит из ее окна, лежит на ее постели и, открыв шкаф, принюхивается к пыльному, пропитанному нафталином воздуху в надежде уловить какие-то следы ее присутствия, не зная и не понимая, что и усилия, которые он прилагает, чтобы восстановить в памяти образ Исабель, и сама настойчивость, с которой он предается своим пьянящим мечтам, способны только усугубить его болезнь.

В дверь постучали. В одно мгновение горло Маргарет как будто стиснула своими кольцами холодная змея страха, и прошла целая секунда, прежде чем она сумела взять себя в руки, выйти в коридор. Вечерело, и, открыв дверь, Маргарет почувствовала, как мимо нее в дом прошмыгнул влажный и хмельной аромат осени. Отец Ноуэл даже слегка посторонился, чтобы дать ему дорогу, и только потом вежливо спросил, можно ли ему войти. Закрывая за ним дверь, Маргарет снова почувствовала страх: ей казалось, будто она своими руками заперла себя в одной комнате с Судией, а воспоминание о совершенном утром грехе, когда она сожгла письмо Никласа, заставило ее покраснеть. Ее лицо сделалось пунцовым сверху донизу, правда, только с левой стороны, поэтому когда священник уселся в кухне, она старалась держаться так, чтобы он находился справа от нее.

Отец Ноуэл объявил, что пришел узнать, как у них дела.

– Прекрасно, святой отец, – солгала Маргарет, от души надеясь, что правая щека не запылает, как левая, и не выдаст ее.

– А ваш гость?

– Тоже.

– Он все еще живет у вас?

– Пока живет, святой отец.

– Понятно, – проговорил священник. На самом деле он не понимал ничего, а замечал еще меньше. Он даже не обратил внимание на тихое бормотание, доносящееся из дальней комнаты, в котором Маргарет сразу разобрала имя дочери, снова и снова произносимое в перову́ю подушку.

– Значит, он всем доволен?

– Да, отец Ноуэл.

– Мы так и не поговорили как следует о…

– Может, выпьете стаканчик вис…

– Что? А-а, нет. Спасибо, но – нет.

Опираясь рукой на спинку стула и по-прежнему обратив к священнику правую сторону лица, Маргарет задумалась о том, как бы заглушить доносящееся из спальни бормотание и стоны. Кухонная дверь была чуть приоткрыта, и она слышала их даже отчетливее, чем раньше. Может, попробовать изобразить приступ кашля?..

– Я подумал, может быть, э-э…

– …Забыть обо всем этом поскорее?

– Совершенно верно. Я имею в виду, раз мы с вами оба… – Отец Ноуэл вдруг растерял все приготовленные слова, хотя как раз подошел к тому, ради чего пришел и что́ собирался сказать. – …Он, по крайней мере, не делает никаких громких заявлений, ни на что не претендует и, похоже, не собирается расхаживать по всему острову, возлагая руки на… гм-м… – Не договорив, отец Ноуэл возвел глаза к потолку, полагая, что дальнейшее ясно и так.

– Нет, святой отец. Не собирается.

– Не собирается, – повторил священник с утвердительно-окончательной интонацией и, дважды постучав пальцами по столу, поднялся – поднялся в тот самый момент, когда Маргарет показалось, что доносящийся из спальни голос, звавший Исабель, зазвучал достаточно громко, чтобы отец Ноуэл его услышал.

– А как… как поживают наши молодожены?

– Они… – Маргарет разразилась громким, прерывистым кашлем, одновременно подталкивая священника к выходу. Только когда они оказались в ветреной и звездной темноте за дверью, она закончила: – У них все хорошо, святой отец, спасибо.

– Вот и славненько, – кивнул священник и, сделав шаг, растворился во мраке.

В тот вечер Никлас в течение нескольких часов наполнял дом звуками, сопровождавшими метания его истомленной любовью души. Он шагал по комнате в одну сторону, поворачивался и шагал обратно, бросался на кровать, вскакивал и стоял совершенно неподвижно, надеясь хоть как-то уменьшить груз, готовый раздавить его сердце. Порой ему удавалось ненадолго погасить свой мучительный восторг, и, вернувшись к реальности, Никлас задумывался о том, что он знаком с Исабель всего пять дней, что она замужем и что ничего хорошего из его чувства все равно не выйдет. Эти мысли тоже причиняли ему боль, но гораздо меньшую, однако стоило ему только немного перевести дух, и Никлас вновь погружался в любовное томление, в сладостные воспоминания, в пучину острого желания, которые стали уже привычными спутниками его нового бытия. Время близилось к полуночи, а Маргарет все еще слышала, как он мечется по комнате, не в силах обрести покой. Когда же она шла по коридору к своей собственной спальне, чтобы до утра ворочаться с боку на бок, ей на одно безумное мгновение показалось, будто в щель приоткрывшейся двери она видит множество белых птиц, свободно порхающих в полном невесомых перьев воздухе.

5

На следующее утро Никлас не вышел к завтраку. Опасаясь, что он заболел, Мьюрис сам отправился к нему в комнату, чтобы выяснить, в чем дело. Пока его не было, Маргарет переложила глазунью из двух яиц со сковороды на тарелку Шона и, затаив дыхание, стала ждать, сумеет ли ее муж распознать истину или он останется так же слеп, как и днем ранее.

– Он останется в постели, – сообщил Мьюрис, вернувшись. – Должно быть, немного простыл, когда вчера гулял по острову.

– Наверное, так и есть, – согласилась его жена, испытывая невероятное облегчение.

– И еще у него, кажется, болит живот. Когда я сказал про яичницу, он повернулся на бок и застонал.

Это был весьма характерный симптом, и Маргарет не только удивилась, но и почувствовала легкое разочарование от того, что Мьюрис его не узнал. Допивая чай, она время от времени поглядывала на него и гадала, когда же он успел позабыть, что такое любовь – позабыть настолько, что даже не слышал лихорадочного стука сердца Никласа, отдававшегося уже во всех уголках дома. Неужели он стал настолько же глух, насколько и слеп? Неужели он не чувствует разлитого в воздухе аромата смятых роз, свойственного его собственной дочери, – аромата, который наполнял теперь по вечерам каждую комнату, материализованный силой мечты влюбленного юноши? Как он может всего этого не видеть, не чувствовать, не ощущать?!

Потягивая маленькими глотками чай, Маргарет взглянула на мужа внимательнее, но – нет, никаких признаков того, что он хотя бы догадывается о происходящей у него под носом трагедии, она так и не увидела. Она вышла замуж за бесчувственное полено, подумалось ей. За безнадежного пьяницу, утопившего в виски не только свой разум, но и свое сердце. Уж Шон-то наверняка более чувствителен, решила она. Он-то должен о чем-то догадываться; в конце концов, он был с Никласом в Голуэе и видел, как все начиналось. Наверняка он стал сообщником Исабель, решила она, подкладывая сыну на тарелку еще два ломтика обжаренного хлеба.

В тот день Никлас действительно не встал с постели. Не встал он и на следующий день. Он ждал ответа и даже сказал Маргарет, что ему должно прийти письмо. Знает ли почтальон, что он должен принести его сюда? Или, может быть, письмо дожидается его на почте? Сегодня ничего не приносили?

Нет, ничего, ответила Маргарет и увидела, как ее слова отпечатались в уголках его глаз тонкими линиями морщин, когда, откинувшись на подушку, Никлас приготовился к длительному ожиданию. К вечеру его болезнь явно усугубилась. Доктор Догерти – новый районный врач, лечивший больных на острове, – прибыл на пароме в четверг и осмотрел Никласа.

– Это лихорадка, – сказал он Маргарет, выйдя из комнаты больного.

– Это – любовная горячка, – ответила она, удивившись, что еще один мужчина не заметил стоявшего в комнате удушливого запаха роз – запаха, который становился еще гуще, когда окно было открыто.

– У него выпадают волосы, – добавила она в подтверждение своих слов, но врач только посмотрел на нее с недоумением: он сам был плешив.

– Я приеду посмотреть его в следующий четверг, – сказал доктор Догерти. – Если только его состояние не ухудшится.

Оно ухудшилось. Три дня спустя Никлас все еще лежал. Письма не было, и он провалился сквозь тонкий лед тоски в то месте, где любовь казалось невозможной, а образ любимой был реальнее мира физического. Исабель была с ним, но только он один мог ее видеть. В его горячечном бреду, в его раскаленных фантазиях она лежала рядом с ним, и он прикасался к ней, пробовал ее на вкус, обвивался вокруг и крепко держался за нее все время, пока в спальне никого не было. Будучи счастливейшим и добровольнейшим пленником своих грез, он то погружался в них, то – с неохотой и с большим трудом – возвращался к реальности, продолжая шепотом звать Исабель и умоляя ее вернуться, даже когда Маргарет уносила миску с нетронутым супом обратно на кухню.

Через пять дней, в минуту прояснения, когда восточный ветер, налетавший сильными и резкими порывами, нес на остров мириады микробов сухого кашля, обрушившегося на Голуэй словно настоящая эпидемия, Никлас написал Исабель второе письмо. Он был слишком слаб, чтобы самому отнести его на почту, и попросил сделать это Шона.

Но за неделю, прошедшую с тех пор, как они вернулись с Большой земли, Шон успел разлениться и ходил повсюду уже не так охотно, как в первые дни после выздоровления. Он был только рад, когда мать предложила ему отнести письмо вместо него. Шон отдал ей конверт, и вечером того же дня, спровадив мужа и сына в паб, Маргарет снова села в кухне перед открытой заслонкой печи, чтобы узнать, как далеко зашла любовь Никласа.

6

«Дорогая Исабель!

Я так и не получил твоего ответа и больше не в силах ждать. Я должен написать тебе еще одно письмо. Наверное, это какая-то разновидность безумия – та тоска, что растворена в моей крови и течет в моих жилах. Оно сжигает меня изнутри – это неодолимое желание говорить с тобой, писать слова, которые ты прочтешь. Даже когда я ненадолго останавливаюсь, занеся руку над страницей, я делаю это только для того, чтобы услышать, как ты тихонько вздохнешь над написанным – услышать и почувствовать тебя рядом с собой. Здесь. В месте, где хотя бы на мгновение я могу разделить с тобой молчание и покой.

Твоя мама, кажется, думает, что я схожу с ума. Я вижу, как странно она на меня смотрит, словно ждет, что я в любую секунду могу вскочить на стол и закричать. А может, она до сих пор думает о Шоне, о его странном выздоровлении, и продолжает искать во мне какие-то скрытые способности, которые помогут ей выяснить какую-то другую правду – не ту, которую ей рассказали.

Ничто в моей жизни не подготовило меня к этому. К любви. Сказать по правде, то, что я испытываю сейчас, едва ли похоже на то, что я всегда считал любовью. Мне нужно просто видеть тебя. Это похоже на огонь, который горит где-то глубоко внутри. Ты меня понимаешь? Знаешь ли ты, каково это? Даже сейчас, пока я пишу, какие-то внутренние голоса продолжают твердить мне: она тебя давно забыла. Ты для нее – просто пылинка, унесенная в прошлое ветром дней и затерявшаяся там навеки. Когда вы ездили в Утерард, ты для нее еще существовал, но сейчас тебя нет, ты исчез, растворился, растаял.

Но я в это не верю. Не хочу верить. Я знаю, что в мире не существует такой вещи, как случайность. Все во Вселенной для чего-то нужно, и иначе просто не может быть. Если бы ты знала историю жизни моего отца, ты бы тоже поняла, что у всего на свете есть причина. Такая причина была и у нашей встречи. Ее просто не могло не быть, как не могло не быть причины у нашей поездки в Утерард. Ты вела машину чуть не зигзагом, прямо посередине шоссе; мы проехали миль тридцать, прежде чем ты призналась, что на самом деле почти не умеешь управлять. Потом ты дала немного порулить Шону, а сама все время оборачивалась ко мне и улыбалась.

Да, я схожу с ума. Это абсолютно верно. Я до сих пор там – в машине на обочине утерардской дороги. Шон пошел прогуляться по заболоченному полю, а ты смеешься и целуешь меня. Твой поцелуй сладок, как добрый огонь. Он такой же, как та неизлечимая сладкая, сладкая боль, которая живет глубоко внутри меня. Да, это звучит банально и просто глупо, но… но написать иначе я не могу. Я не могу даже приблизиться к тому, как это должно быть написано.

О, Исабель.

Исабель.

И-са-бель.

Пожалуйста. Ты нужна мне. Нужна!

Умоляю, на коленях прошу тебя – напиши мне, напиши мне, напиши…

Пожалуйста!

Н.»

7

И это письмо тоже отправилось в огонь. Никлас между тем чувствовал себя все хуже. Он словно заблудился в пустоте между мирами и не мог ни найти дорогу в наш мир, ни вернуться туда, где побывал. Сжигаемый мучительным нетерпением, Никлас ждал письма, которое не могло прийти. Каждый час он изобретал десятки оправданий, объяснявших задержку, и, по целым дням лежа в постели, безостановочно ворочался с боку на бок, сбрасывая с себя одеяло и терзая себя шипами сладостных воспоминаний. В его пылающем мозгу словно поселилось множество Исабель, и, оставаясь в спальне один, Никлас мог призвать к себе любое их количество: пока одна, перекинув через плечо свои чу́дные волосы, склонялась над ним, чтобы поцеловать в губы, вторая говорила ему, что никогда прежде не встречала никого, кто был бы на него похож, третья держала за руку и, целуя костяшки его пальцев, смеялась над написанным на его лице недоверчивым изумлением, а четвертая прижимала его голову к своей груди, как это было в гостинице накануне их с Шоном возвращения на остров, и, проводя ладонью по голове Никласа, говорила, что недостойна его любви, а когда он делал попытку возразить – прижимала палец другой руки к его губам, призывая к молчанию. Эти и многие другие картины проносились, сменяя друг друга, перед мысленным взором влюбленного юноши, и хотя они согревали его страдающую душу намного лучше, чем любые фантазии, все они были как корабли, потерпевшие крушение в горьких водах отверженности. Исабель не писала – и внутри у него все переворачивалось, а лицо с каждым днем становилось все бледнее и прозрачнее. Никлас очень старался сглатывать серые комки безнадежности, но после каждой еды его начинало тошнить; не было дня, когда он бы не совершал стремительного броска в ванную комнату. Температура его страсти быстро росла и измерялась все уменьшающимся промежутком времени между приемом пищи и ее извержением. Если воображенный им образ Исабель был достаточно отчетливым, Никлас мог удержать в себе пищу в продолжении почти двух часов, но когда в дело вступали голоса разума и здравого смысла, наперебой убеждавшие его в том, что любовь не может, не должна быть такой, что Исабель нет до него никакого дела и что из их чувства все равно ничего не выйдет, – в таких случаях промежуток между обедом или завтраком и приступом рвоты сокращался до пяти минут. После приступа обычно приходило необъяснимое облегчение, и Никлас возвращался в постель с блаженной улыбкой, словно бунт желудка как-то объяснял отсутствие ответного письма, странным образом примиряя его с молчанием Исабель.

К этому времени весь поселок начал подозревать неладное; рвота Никласа имела вполне отчетливый запах сломанных розовых стеблей, и Маргарет Гор прилагала отчаянные усилия, чтобы как-то его замаскировать. Днями напролет она жгла в туалетной комнате церковные свечи из пчелиного воска, а мужу говорила, что это – разновидность мозговой лихорадки, с которой она когда-то уже сталкивалась, и уверяла, что через неделю-другую болезнь должна отступить. Мьюрис все же предложил отвезти Никласа в Голуэй, в районную больницу, но Маргарет взглянула на него так, словно перед ней было чудовище о семи головах и она не знала, на которой из них следует сосредоточить внимание. Нет, нет, никаких больниц!.. Никлас поправится и без них, добавила она, широко разевая рот, словно надеялась избавиться от распирающего подвздошье ощущения вины.

После своего чудесного излечения Шон сделался в поселке чем-то вроде местной достопримечательности, однако ему довольно скоро надоело отвечать на вопросы о своем самочувствии, поэтому теперь он целыми днями не выходил из дома, валяясь на своей кровати, или, напротив, подолгу гулял на дальней оконечности острова. Сам того не сознавая, Шон готовился покинуть остров и отправиться в Англию, чтобы следовать дорогами собственной судьбы, столь же неопределенными и случайными, как траектория мушиного полета – дорогами, которые вскоре должны были вывести его на еще более трудный путь, связанный с принятием священства, о котором он кое-что слышал, а остальное вообразил. Пока же, лишь смутно предощущая те скалистые кручи жизни, на которые ему предстояло карабкаться, Шон кутался в толстый плащ задумчивой сосредоточенности даже в дни, когда ясное голубое небо сверкало над его головой белым оперением чаек. На какое-то время он оставил даже музыку и, сидя у постели больного, не мог ни развлечь его разговором, ни доставить ему утешение.

Дни бежали, как ровная нить, ни один из них ничего не значил и не менял – это было лишь ожидание, вышивка по канве сюжета. Никлас оставался отстраненным, рассеянным, больным, и Маргарет старалась изо всех сил, продолжая скрывать ото всех истинную причину его недуга. Когда из спальни неожиданно раздавалось, разносясь по всему дому, высокое пение в сопрановой тональности, она на полную громкость включала радиоприемник, стремясь утопить голос любовного безумия в полуденных новостях. Когда по ночам Никлас начинал громко звать Исабель, рискуя разбудить весь дом, она выскальзывала из постели и, пробравшись в комнату, где он, крепко закрыв глаза, стоял обнаженным в свете луны, подолгу успокаивала его – разгоряченного, непристойно возбужденного, целующего и кусающего соски́ многочисленных воображаемых Исабель, висящих в воздухе перед ним.

Нет, ничего здесь нельзя было поделать, только дождаться, пока все пройдет само. Маргарет Гор понимала это, ибо знала, что такое любовь. Она знала также, что самый страшный враг чувств – время, что обыденное течение жизни не только покрывает кожу морщинами, но и заставляет увядать мечты, и что страсть очень быстро остывает, если письма не приходят, а руки ищут и не находят прикосновений. Она знала: бывает такое время, когда отсутствие поцелуев действует куда сильнее, чем сами поцелуи. И еще она знала, что сразу после этого наступает пора, когда отсутствие поцелуев рождает ощущение сосущей пустоты и безысходности, которое растет и растет, заполняя собой каждый дюйм из миллионов и миллионов кубических миль души, так что под конец в человеке не остается ничего, кроме пустоты.

Пустота поселилась и в душе Никласа Кулана. Каждый раз, когда Маргарет пересаживала его в кресло на кухне, чтобы сменить постельное белье, ей казалось, что она улавливает исходящий от наволочек и простыней пока еще совсем слабый, едва ощутимый аромат можжевеловых ягод – этот хорошо известный запах потери, который появляется после смерти любимого человека. (В своем домике напротив вдова Лиатайн едва не свалилась со стула, когда тоже почувствовала этот запах. Боясь ошибиться, она тотчас встала и, подойдя к окну, выставила наружу увядшее, как чернослив, лицо. Убедившись, что запах исходит от коттеджа Мьюриса, она тотчас начала распространять среди островитян слухи о неизбежной кончине директора и призывала всех готовиться к похоронам.)

Через четыре дня после второго письма Никлас написал третье. На этот раз он не стал таиться, да и писал не ночью, а после полудня. У него закончилась бумага, и он попросил у Маргарет несколько листков и конверт.

– Я хочу написать письмо Исабель, – объяснил он.

Застигнутая врасплох, Маргарет на мгновение растерялась и не посмела встретиться с ним взглядом.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала она оконной занавеске, нижний край которой, как ей вдруг показалось, обмахрился и требовал неотложного ремонта, и не поднимала головы, пока не решила, что ее лицо снова ничего не выражает. – Я принесу тебе все, что нужно.

Ненадолго замолчав, Маргарет бросила быстрый взгляд исподтишка на его безнадежное и бледное лицо, на высокий лоб, на горящие лихорадочным огнем глаза, на почерневшие, искусанные губы, висевшие лохмотьями оттого, что он беспрестанно вытирал их тыльной стороной ладони.

– Мне тоже надо отправить одно письмо, так что я отнесу на почту и твое, и свое, – добавила она и быстро вышла из комнаты, пораженная легкостью, с которой родился у нее этот коварный замысел. Маргарет даже решила, что это было своего рода наитие. Наитие, озарение свыше, доказательство того, что она отнюдь не была не права в том, что уже сделала и что собиралась сделать. В конце концов, сколько еще безответных писем он в состоянии написать? Вряд ли много. Похоже, его страсть скоро выдохнется.

Она принесла ему в комнату бумагу, а сама села в кухне, напряженно прислушиваясь к характерным звукам, сопровождающим написание любовного письма. Она ожидала вздохов, сдавленных стонов, разочарованного мычания сквозь зубы и мелодичных звуков скрипки, которые едва можно было различить за криком чаек за окном, но не услышала ничего. Никлас молчал. В кухне царила полная тишина, которую нарушали только часы, как-то особенно громко и злорадно пробившие четыре.

Может быть, он задремал? Или просто настал момент, когда страсть соскользнула с него, словно слишком теплое одеяло, и он стал свободен?.. Не выдержав, Маргарет встала и двинулась к выходу из кухни. Она успела привыкнуть к странным поступкам Никласа и склонна была ожидать чего угодно: например, он мог ползать по полу, вынюхивая оставшиеся в трещинах пола обрезки ногтей Исабель. Маргарет это бы не удивило. Еще он мог лежать на кровати, прижав письмо к своему о́ргану, пока запах смятых роз будоражил его горячечный мозг, подводя к кульминации. Как бы Никлас себя ни вел, ее это вряд ли бы смутило или потрясло. И тем не менее, когда, наклонившись вперед, Маргарет осторожно заглянула карим глазом в щелку приоткрытой двери, она увидела нечто такое, что у нее едва не остановилось сердце.

Никлас сидел на краю кровати, облаченный в такую сияющую белизну, что Маргарет не могла даже разобрать, была ли это одежда или его кожа. Он был как свет, а не как человек – столь ярко горел в нем огонь желания. Казалось, самый воздух в комнате превратился в подобие белого атласа, который возникал из ничего и, свисая с потолка огромными белыми полотнищами, слегка колыхался, когда прямо сквозь него, негромко хлопая крыльями и поднимая легкий, как от тончайших кружевных вееров, ветерок, проносились сотни и сотни белоснежных голубей. Никлас продолжал сверкать, но теперь напротив него она разглядела еще одного человека, похожего на него как две капли воды, только более высокого. Сначала Маргарет показалось, что это какой-то фокус с зеркалами, игра отражений, или же что у нее просто двоится в глазах после десертной ложки микстуры от кашля, которую Мьюрис заставил ее принять нынешним утром. Она даже приложила к дверной щели другой глаз, но картина не изменилась: двое мужчин в сверкающей белизной одежде по-прежнему сидели, один на кровати, второй – в кресле, и молчали. Они просто смотрели друг на друга – и все. Когда же Маргарет плотнее прижалась к щели и слегка прищурилась, чтобы сияние и свет не так резали глаз, она разглядела, что второй мужчина старше и что он улыбается.

Улыбается и молчит.

Когда же он наконец поднялся и двинулся к Никласу, заливающая комнату белизна сделалась еще ярче, еще ослепительнее, и Маргарет почувствовала, как от пола поднимается тепло, словно свет был жидкостью, уровень которой стремительно повышался, но не снаружи, а внутри нее. Когда тепло достигло ее головы, Маргарет почувствовала, как ее ноги отрываются от пола, увидела вылетающих у нее изо рта белых птиц и… потеряла сознание.

8

С Маргарет случился приступ той же болезни, которая поразила Никласа. Так решил Мьюрис – решил и отправил жену в постель, где она лежала тихо, как человек, увидевший призрака. Спросить, не заметил ли муж в Никласе чего-то необычного или странного, она не посмела и до вечера лежала молча, охваченная смертным ужасом от того, что́ привиделось ей в спальне дочери. Обуздать свое воображение Маргарет оказалась не силах, и за несколько часов, которые она провела в постели, оно познакомило ее с полным собранием духов и привидений, ангелов и демонов. Но в восемь часов, когда Никлас, негромко постучав в дверь, пришел спросить, как она себя чувствует, Маргарет не заметила в нем никаких перемен, если не считать того тревожного обстоятельства, что на голове у него почти не осталось волос. Ему самому стало гораздо лучше, сказал ей Никлас. Он чувствовал себя легким, почти невесомым, и впервые со дня возвращения из Голуэя видел окружающее отчетливо и ясно. Конечно, слабость давала себя знать, но Никлас заверил ее, что через пару дней, несомненно, придет в норму.

– Я все-таки написал письмо.

– Письмо?

– Письмо Исабель.

– Ах да…

– Раз вы больны, я, наверное, попрошу Шона отнести его на почту. Вы мне дайте ваше письмо, и он отнесет оба.

О нет! Только не это! Маргарет приподнялась, опираясь на подушку и делая вид, будто чувствует себя достаточно крепкой. К завтрашнему дню она будет уже на ногах, уверила она Никласа. Она просто приняла слишком большую порцию лекарства от кашля, только и всего, и ей жаль, что она так его напугала, когда грохнулась прямо у дверей его комнаты. Завтра она сама отнесет на почту оба письма, тем более что свое она еще не написала.

И Никлас Кулан вручил ей свое третье письмо к Исабель – и Маргарет Гор в третий раз отправила его в огонь, когда какое-то время спустя ее муж и сын снова ушли.

Но все же третий раз был другим. Он, во всяком случае, потребовал от нее бо́льших усилий. Пока Маргарет лежала в постели, прижимая запечатанное в конверт письмо к груди, ее внезапно пронизало холодом. Ее голени покрылись гусиной кожей, и она долго потирала ступни друг о друга, в очередной раз споря сама с собой. Она знала, что ее дочь способна на что угодно – ведь вышла же она замуж за идиота, который ей совершенно не подходил, тогда как другой мужчина сгорал от любви к ней, точно «римская свеча» [28], и даже потерял почти все волосы на голове. Да, Исабель вышла замуж не за того человека, но она все же сделала это – и точка! Возврата назад нет, жизнь невозможно повернуть вспять, и хотя Маргарет предвидела, что жизнь с Падером не принесет дочери ничего, кроме скуки и разочарований, она была абсолютно уверена, что изменить это уже нельзя. Никакого выхода из создавшейся ситуации просто нет и быть не может! Что же касается писем, то они только наделают беды – это уж как пить дать.

Осторожно похлопывая конвертом по нижней губе, Маргарет ждала, не придут ли ей на ум еще какие-нибудь убедительные доводы, подтверждающие ее правоту. Когда они пришли, она почувствовала себя еще более счастливой оттого, что поступает правильно, и, спрятав письмо под ночной рубашкой, вышла в кухню, где лишь на секунду замешкалась, ибо ей послышалось, что из комнаты Исабель до нее снова донеслись звуки скребущего по бумаге пера.

В кухне Маргарет подошла к очагу и отворила дверцу, так что оранжевое пламя тлеющего торфа заиграло на прутьях решетки. Прислушиваясь к стуку крупных дождевых капель, обрушивавшихся на жестяную крышу кухни, она вскрыла конверт. Поначалу Маргарет решила, что ошиблась: страница показалась ей совершенно чистой. Но – нет, письмо разместилось в нижней половине листа и состояло из одного-единственного слова:

«Любовь».

И ничего больше. Ни «Я люблю тебя, Исабель», ни имени, ни подписи. На бумаге не было даже ни одного чернильного пятна, ни одной кляксы или случайного штриха. В первую минуту Маргарет подумала, что, возможно, само послание написано чем-то вроде молока или выдавлено в бумаге ручкой без чернил, и его можно прочитать, только поднеся к свету, нагрев на свечке или с помощью еще какого-то хитрого трюка. Но даже если на бумаге и был еще какой-то текст, она так и не сумела его разглядеть. Только одно слово. Только «Любовь» – и ничего больше.

Сев в кресло с письмом на коленях, Маргарет откинула голову на высокую спинку и с удивлением почувствовала, как слезы затекают ей в уши. Письмо из одного слова казалось ей и трогательным, и жалким одновременно. От него исходила волна безнадежного томления и страсти, и Маргарет чувствовала, как ее рот наполняется едким лимонным привкусом, а окружающее становится жгучим и резким, словно вся соль мира вдруг высыпалась на ее раны, а никакого лекарства не было. Это единственное слово, этот отчаянный, беззвучный крик был и вопросом, и утверждением, и фактом, и чем-то, чего страстно желалось; в этом коротком слове соединились настоящее и будущее, и шесть его букв были как ноты величественной любовной симфонии. И внезапно Маргарет поймала себя на том, что почти перестала понимать ход его мыслей. Быть может, Никлас исчерпал возможности слов, отдавшись беспомощному молчанию и мрачной бессловесности, которые разъедают чувства, оставляя душе только жалкий бесполезный плач, который отражается от звезд слабым, едва слышным эхом?

Отложив письмо, Маргарет посмотрела на гудевшее в очаге пламя. Боже, думала она, что ей делать? Что делать?..

Ответа она, впрочем, не ожидала. Смахнув с ресниц слезы, Маргарет Гор снова взяла в руки бумажный листок со словом «любовь» и быстро сунула в огонь вместе с конвертом.

9

«Ну вот, – сказал Мьюрис Гор, – скоро все снова будет в полном порядке».

Это было два дня спустя. Маргарет давно была на ногах, да и Никлас тоже почти оправился от своей странной болезни и впервые за много дней вышел прогуляться. Шон вызвался его сопровождать, и Маргарет, следившая за ними сквозь тюлевую занавеску на парадном окне, увидела, как они свернули к нижнему пляжу и почти сразу наткнулись на стадо осликов, которые двигались им навстречу словно почетный караул.

– Он неплохо выглядит, – сказал Мьюрис. Была суббота, и он сидел в кресле у очага – удовольствие, которое Мьюрис предпочитал всем другим. – И его любовная горячка тоже прошла, – добавил он.

– Что-о?..

– Только не говори, будто ты ничего не заметила.

– Не заметила чего?

– Того, о чем я тебе только что сказал. Ты не могла не знать.

– Уверяю тебя, я ничего не…

– Тогда ты не моя жена. Моя жена поняла бы все с первого взгляда.

– А сам ты-то как узнал?..

– Разве это было не очевидно? По-моему, все стало ясно, как только он сошел с парома, когда вернулся от нее. – Мьюрис немного помолчал. И как только какое-то кресло может быть таким уютным, подумал он. – Я, во всяком случае, сразу догадался, в чем дело.

– Почему же ты ничего не сказал?

– А что тут говорить?.. Мы же все равно ничего не могли изменить. Такие вопросы решают боги, а не простые смертные. А раз мы ничего не могли, значит, разумнее всего было не вмешиваться.

– Ну и дурак же ты!.. – Голос Маргарет сорвался, разбившись на тысячи острых стеклянных осколков, и когда она повернулась к мужу, Мьюрис увидел в глазах жены боль, которую он ей причинил. – Боги!.. Значит, так ты думаешь? Нет, скажи, ты правда так думаешь?.. – И, бросив ему в лицо этот вопрос, Маргарет выбежала из комнаты еще до того, как он почувствовал вонзившиеся ему в лицо стеклянные иглы. Похоже, решил Мьюрис, провожая ее взглядом, она расстроилась даже сильнее, чем он думал. И, поглубже усевшись в кресло, он устремил мечтательный взгляд в пространство, размышляя о том, сколько лет прошло и кого именно Маргарет тайно любила – любила, но все-таки осталась с ним.

10

Любовь не проходит, она просто меняет форму. Например, она может изменить форму, когда натыкается на препятствие, которое ей не поддается. Таким препятствием для любви Никласа стало непонятное молчание Исабель – отсутствие писем и вообще любых, даже самых слабых признаков того, что она хотя бы изредка о нем вспоминает (не говоря уже о том, чтобы ответить на его чувства). Это был даже не камень на пути – это была настоящая гора, выросшая посреди дороги; больше того, это было вполне внятное указание на то, что ему следует оставить любые надежды когда-нибудь ее увидеть, уехать с острова и вернуться домой, в Дублин, в надежде, что расстояние поможет обмануть память, а желание ослабеет со временем. Пустота и отсутствие новостей, ожидавшие его каждое утро, неизменное и твердое отторжение, на которое он натыкался, стоило ему открыть глаза и инстинктивно осознать, что письма снова нет, давно бы обратили в ничто любое другое чувство, но только не его любовь.

Сдаться самому было бы наивысшей глупостью.

Через три недели после возвращения на остров и через неделю после того, как он написал третье письмо, Никлас Кулан начал писать книгу об отце. Он чувствовал, что должен многое объяснить, да и сам Кулан-старший постоянно побуждал его к этому. Никлас работал за маленьким столиком, который он перенес в спальню, и каждый раз, когда в задумчивости ему хотелось провести рукой по волосам, его пальцы натыкались на высокий, гладкий отцовский лоб. Поначалу Маргарет решила, что Никлас пишет очередное письмо, однако, когда неделя прошла, а она так и не заметила, чтобы он попытался хотя бы приблизиться к почтовой конторе, ей стало ясно, что дело в другом. Подойти к двери и заглянуть в щелку она не осмеливалась, боясь вновь увидеть что-то нездешнее, иномирное, и укреплялась мыслью, что любовь Никласа медленно, но верно умирает. С мужем она на эту тему больше не заговаривала, опасаясь, что в ее присутствии Мьюрис может ненароком обрести способность к всеведению, и тогда он, конечно, сразу догадается о сожженных письмах. Ей оставалось только ждать, как повернутся события, и стараться не думать о темных пятнах, проступивших на тыльных сторонах ее ладоней, словно следы совершенных грехов.

Несколько теплых дней следовали один за другим, и остров был внезапно атакован роями мух. Они поднимались из щелей в скалах и колыхались в тепловатом воздухе, словно грязные газовые полотнища. Рыбацкие лодки у причала были сплошь обсижены ими, а островитяне не выходили из домов без кепок или головных платков, которыми они колотили насекомых направо и налево, молясь о том, чтобы поднялся ветер и унес их куда-нибудь подальше. Но море было неподвижно, солнце грело, точно весной, и мириады мух испещряли собой голубой задник небес или, беспорядочно мечась в воздухе, вереницей влетали и вылетали в двери и окна, стоило им только чуть-чуть приотвориться.

Единственным исключением был коттедж Горов.

Маргарет была первой, кто обратил на это внимание. Она слышала разговоры о мухах и в лавке, и на почте, она видела их повсюду и убивала одну за другой старой школьной тетрадкой, которую носила с собой вместо веера. Но когда Маргарет отворила калитку сада и вошла в свой дом, мухи почему-то за ней не последовали. Ей единственной на всем острове не нужно было держать двери и окна плотно закрытыми, но она все же закрывала их, чтобы никто из соседей не догадался: это чистота чувств Никласа удерживает мух на расстоянии. Иногда Маргарет все же пыталась убедить себя в том, что насекомых отпугивает то ли запах умирающей любви, то ли треск клавиш раздобытой для гостя Мьюрисом старенькой печатной машинки, днями напролет доносившийся из спальни в глубине дома, хотя солнце снаружи светило приветливо и ярко. Причин могло быть множество, но в глубине души Маргарет понимала, в чем дело.

В тот вечер, когда она впервые заметила отсутствие мух в доме, Маргарет наконец решилась намекнуть мужу, что Никласу пора уехать. Она больше не боялась, что, как только они выпустят его с острова, он тотчас отправится к Исабель. Его одержимость слабеет, думала она. Его страсть проходит, как проходят все мужские страсти, – говорила она себе, как говорят о попавшем в ботинок камешке: мол, неудобно и неприятно, но ничего не поделаешь. Да и продолжать удерживать Никласа в доме, казалось Маргарет, – к несчастью.

– Отдай ему картину, и пусть едет в свой Дублин, – торопливо шептала она сидящему на кровати мужу, стаскивая с его ног пропотевшие носки.

– С чего это вдруг? – удивился Мьюрис. – Он нам не мешает. Пусть живет сколько хочет.

– Ему лучше уехать. Посуди сам, ну что ему делать на острове? У нас нет для него никакого занятия. Ты скажи ему утром – пусть уезжает! – Ее голос был как ветер, несущий крупные, острые, тяжелые, словно свинцовая дробь, песчинки. Мьюрис почувствовал, как они хлещут ему сзади по обнаженной шее, и закрыл глаза.

– Ты слышал, что я сказала?

Не отвечая, он вытянулся поверх одеяла, молитвенно сложив ладони на груди. Голос жены раздался снова, и он невольно задумался, остался ли у него под ногами хотя бы клочок твердой земли, на котором можно было бы стоять, или податливое болото брака вот-вот засосет его с головой.

– Мьюрис?

Но он притворился, что спит, и даже когда Маргарет потрясла его за плечо, не открыл глаз, предпочтя укрыться в уютном тепле постели. Так они и лежали во влажной, сырой темноте, в которой не жужжала ни одна муха, и каждый притворялся, что спит, хотя на самом деле оба прислушивались к непрекращающемуся приглушенному перестуку клавиш пишущей машинки, разносившемуся в укрывшей остров ночи.

Утром Мьюрис поспешил уйти в школу до того, как жена сумела возобновить свою атаку. Он удалялся валкой трусцой, пыхтя и отмахиваясь от миллиардов мух, окруживших его сразу за садовой калиткой. Вздыхал Мьюрис с облегчением: свою усложненную жизнь он оставил за спиной, впереди ждала школа – мир, где все было понятно, все имело смысл и предназначение.

А Маргарет решила – пусть Мьюрис сам все скажет Никласу. Это можно было сделать уже вечером, и приятное сознание того, что сложная ситуация разрешится так скоро, наполняло ее изнутри, словно аромат цветов (она как будто дышала полной грудью в уставленной букетами тюльпанов комнате). Остаток дня Маргарет посвятила тому, чтобы быть с гостем как можно любезнее. Утро было еще только в самом разгаре, когда она принесла ему в комнату поднос с чаем, маслом и пшеничными лепешками. И хотя Никлас ее едва поблагодарил, всего на мгновение оторвавшись от машинки, Маргарет не обиделась – она не собиралась портить себе настроение по пустякам. И точно так же она не позволила себе расстраиваться при виде бесчисленных печатных страниц, как попало разбросанных по полу и по столу. Маргарет знала, что совсем скоро Никласа здесь не будет, а значит, все написанное им уже не могло причинить вреда. Она выполнила свой долг. И только несколько часов спустя – уже днем, после того, как она принесла ему жареного цыпленка с картофелем и остатками тушеной моркови и пастернака, – Маргарет вдруг почувствовала, как ее плеча словно коснулась холодная рука: стук клавиш печатной машинки стих, и вместо него где-то в глубине ее души зазвенел тревожный звоночек. На всякий случай она подождала еще столько времени, сколько, – как ей было известно по опыту – требовалось ему, чтобы вставить в машинку чистый лист бумаги, но тишина тянулась и тянулась, а треск клавиш все не возобновлялся. Никлас перестал печатать, и все вокруг тоже замерло; казалось, весь остров вдруг провалился сквозь Время – ни одна муха не жужжала, и ни одна волна не обрушилась на берег, пока Маргарет Гор сидела в кухне и, затаив дыхание, сражалась с растущим в ней предчувствием, а Никлас Кулан в спальне собирал со стола бесчисленные страницы своего последнего письма к Исабель.

Когда молодой человек появился в дверях кухни, у Маргарет едва не остановилось сердце. Он держал в руках стопку бумаги, и по яркому, как розы, румянцу на его щеках она сразу поняла, что Никлас все еще грезит об Исабель. Ситуация была даже хуже, чем раньше: это не было ни безумием, ни одержимостью, ни мечтой или фантазией – перед глазами Маргарет разверзлись смятая постель желания и бессонные ночи, проведенные в неизбывной тоске по прикосновению. Эта картина была настолько недвусмысленной и ясной, что Маргарет пришлось сглотнуть, чтобы преодолеть внезапное осознание того, что Никлас стал похож на святого.

Он идет на почту, сказал ей Никлас. Если ее письмо готово, он может его захватить.

– Давай лучше я сама отнесу, – услышала она свой собственный голос.

– Нет. Мне хочется прогуляться.

– Но мухи…

– Какие мухи?

Маргарет попыталась подняться с кресла, но обнаружила, что на коленях у нее сидит высокий мужчина в белом. От него так приятно пахло эвкалиптом, что на несколько мгновений она совершенно позабыла об окружающем мире и с восторгом вдыхала этот райский аромат. Мужчина сидел к ней боком, вытянув длинные ноги, и хотя он мешал ей подняться, Маргарет с изумлением поняла, что он совсем ничего не весит. Она попыталась оторвать руки от подлокотников, но не смогла, и только беспокойно заерзала на сиденье. В отчаянии Маргарет уже готова была сказать Никласу, чтобы он ничего не посылал Исабель, признаться, что знает о его страсти и не сомневается – она не принесет им ничего, кроме бед и горя, но стоило ей приоткрыть рот, как в него влетел десяток белых птиц, и она не смогла вымолвить ни слова. И, не в силах шевельнуть даже пальцем, Маргарет продолжала сидеть неподвижно, немо уставившись на высокого лысеющего мужчину, от которого исходил сияющий неземной свет.

Странный человек – теперь она разглядела, что он довольно стар, – исчез только после того, как Никлас вышел из кухни и зашагал к побережью. Мигом вскочив на ноги, Маргарет бросилась к окну, чтобы посмотреть им вслед, но, стоило ей отодвинуть занавеску, как она окончательно убедилась, что естественное и сверхъестественное сговорились и действуют против нее, ибо в небе над островом не было ни одной мухи.

11

Никлас принес свою стопку печатных листов на почту и, выбрав на полке у входа подходящего размера конверт, стал ждать, пока Эйн Харли закончит возиться в кухне и выйдет к нему в рабочий зал.

– Это будет стоить довольно дорого, – сказала Эйн, принимая у него конверт и читая адрес (от дальнейших замечаний она воздержалась). Взвесив на специальных весах самое большое в мире любовное письмо, она назвала цену: четыре фунта за доставку в Голуэй.

– Когда оно туда попадет? – спросил Никлас.

Эйн Харли восприняла его слова то ли как некую критику в свой адрес, то ли как пренебрежение к труду почтовых служащих в целом, поэтому, прежде чем ответить, она слегка поджала губы.

– Во вторник, – ответила она и добавила, подпустив в голос капельку иронии из своего обширного арсенала: – Если Бог даст.

– Но ведь сегодня пятница! – возразил Никлас.

– Вот как? А я и не заметила. Спасибо, что подсказали, – едко проговорила миссис Харли, чувствуя, как встают дыбом волоски на верхней губе.

– Но разве нельзя сделать так, чтобы оно попало туда завтра?

Она посмотрела на него, как на представителя новейшей породы марсиан, только что высадившихся на остров, и покачала головой.

– Нет.

– Но ведь это всего лишь…

– Нет.

Звонок над входной дверью коротко звякнул, и Никлас, обернувшись, увидел на пороге Маргарет Гор. Последовала пауза, длившаяся сотые, тысячные доли мгновения. В этот краткий промежуток времени не вместилась бы ни одна мысль, но фабула жизни, рванувшись вперед, успела заполнить пустоту, а может, то была подсказка незримо стоящего рядом с Никласом высокого мужчины в белом, толкнувшего сына локтем; как бы там ни было, молодой человек быстро протянул руку и придвинул к себе уже проштемпелеванное и оплаченное письмо к Исабель. Взяв его с конторки, он прижал его к груди и, повернувшись, вышел на улицу.

Он и сам не знал, почему так поступил. Никлас не чувствовал ни опасности, ни угрозы, но руководствовался той же надежной подсказкой, которая заставила его покинуть почту под удивленными и встревоженными взглядами обеих женщин. На улице Никлас повернул к берегу; он сделал это инстинктивно еще до того, как понял, куда идет, не успев толком ни разобраться в причинах, ни выбрать, что́ же ему делать, среди тех россыпей невероятного, в которые обратилась его жизнь. Вскоре его башмаки начали скользить и проваливаться на белом песке пляжа; казалось, будто весь мир мягко поддается под его ногами, но он снова не понял – почему, и продолжал шагать к воде, и Маргарет Луни, следившая за ним от дверей почты, едва не задохнулась от волнения, ибо ей показалось, что Никлас, охваченный любовным безумием, способен пойти в Голуэй прямо по морю.

Еще несколько шагов, и Никлас пересек границу прибоя. Его башмаки впитывали холодную воду миллионами пор, и он слегка опустил голову, удивленный тем, что морская пена не держит его на поверхности. Когда он вошел в прибой фута на три, кожу на лодыжках защипало от соли, но Никлас продолжал шагать в воде параллельно берегу, крепко прижимая к груди свое письмо. Взгляд его обратился к Большой земле, и он почувствовал, как при виде солнечных лучей, пронзающих рыхлые облака, из его груди словно выпорхнуло с полдюжины невесомых бабочек. Была ли природа за́ него или против? Кто ведет его сейчас? Куда?.. Тошнота подступала к горлу, соленый воздух обжигал веки, и он не сразу заметил следовавшую за ним стаю чаек, которые, повинуясь ритму набегавших на берег и отступавших волн, то взлетали, то снова садились на песок как предвестье, как символ чего-то непонятого или понятого неправильно. И все же Никлас шагал и шагал вдоль линии прибоя, не совсем по суше и не совсем в воде.

Маргарет Луни, спустившись от почты к берегу, сопровождала Никласа по пляжу, двигаясь на небольшом расстоянии от него и боясь, что каждую минуту он может утонуть у нее на глазах.

Куда он шел? Что он собирался сделать с четвертым письмом? Догадывался ли он, что она сожгла первые три? Маргарет была уверена, что да, догадывался, и внезапно почувствовала странное желание окликнуть его, но именно в эту секунду в конце улицы Лонд она краем глаза заметила Нору Лиатайн, которая вышла из своего дома и спускалась к берегу, чтобы своими глазами увидеть, что происходит. Из-за этого Маргарет немного замешкалась, а потом ее желание прошло.

Никлас прошел вдоль берега уже ярдов четыреста, и штанины его брюк промокли до колен, напитавшись плещущимися вокруг ног волнами. Конверт он держал высоко над головой, чтобы на него не попали соленые водяные брызги. Теперь Маргарет казалось, что он продолжает шагать по воде машинально и без определенной цели, но она достаточно много знала об изобретательности чувств, чтобы не отставать; она не сомневалась, что любовь Никласа была вполне способна одарить его всеведением или послать ему озарение только для того, чтобы не погаснуть, не умереть самой. Маргарет не удивило бы даже, если бы любовь наделила молодого человека способностью находиться в двух разных местах одновременно; так Никлас, за которым она следовала, вполне мог оказаться вовсе не тем Никласом, который написал Исабель четвертое письмо. И, не решаясь остановиться ни на одной из возможностей, которых могло оказаться гораздо больше, чем она только что вообразила, она продолжала упрямо печатать на влажном песке свои маленькие следы, спустив с поводков оскаленных псов своего материнского желания спасти дочь. Но когда Маргарет увидела, что Никлас – все так же вброд – движется к горчично-желтой лодке Шеймаса Бега, она поняла, что проиграла. Казалось, песок цепко держит ее за ноги: она могла идти, но не могла сдвинуться с места, как бывает в сновидениях влюбленных, которым никак не удается соединиться. Она видела, как Никлас окликнул выгребавшего в море рыбака и, стоя по пояс в воде, сказал Шеймасу несколько слов и протянул конверт. Потом лодка уплыла, и Маргарет почувствовала вокруг себя странную пустоту, а Никлас, словно испустив долгий вздох облегчения, наконец-то позволил себе упасть в волнующуюся морскую воду.

12

И наступил конец.

Если только такая вещь, как конец, вообще существует. Если только когда-нибудь наступает миг, когда нет больше ни страсти, ни желания, когда история останавливается, и нет ни горя, ни разочарования, ни старости, ни смерти. На самом деле значение имеет не финал, а сам сюжет, ибо мир в конечном итоге устроен достаточно просто. Даже самый изощренный замысел, самые дикие случайности, самые непредставимые совпадения всегда являются лишь безупречно подогнанными шестернями, вращающими одно-единственное гигантское колесо.

Во всем есть смысл, во всем есть значение, думал промокший до нитки Никлас, выбираясь из моря и ложась на белый песок. Детали подогнаны безупречно, и одна цепляется за другую, сказал он вслух и расхохотался. Смех вылетал изо рта, как белые атласные ленты, но его это вовсе не удивило.

Потом Никлас повернулся к морю и увидел, что лодка, увозящая его любовное послание к Исабель, превратилась в едва различимую точку на горизонте. Это было его четвертое – и последнее – письмо о любви.

– Amor! – произнес он, желая наполнить звучанием этого слова весь воздух над островом, и попытался представить, какой путь предстоит проделать его письму. Никлас не знал, что предыдущие три сгорели в кухонной печке, и громко смеялся, глядя, как его послание несется в сторону Голуэя, – смеялся и не слышал, как гулко вторит ему отец, который незаметно подошел и вытянулся на песке рядом с ним. Если и после этого письма она не приедет, думал Никлас, значит, он ошибся. Но она приедет.

– Она приедет, потому что приедет, – сказал отец, но Никлас снова его не услышал, и только для Маргарет Луни, стоявшей в сотне ярдов от них, эти слова прозвучали достаточно внятно, и она ощутила еще один острый приступ страха и безысходности.

– Да, она приедет, – сказал Никлас вслух. – Приедет, – повторил он и вдруг понял, что это случится просто потому, что так устроен мир, а вовсе не потому, что таким мы его спланировали, и что все в нем идет не так, как нам представляется; что мир развивается по своим собственным безумным законам, преодолевает крутые повороты и спотыкается об острые камни каждодневных горестей и бед, чтобы в конце концов подойти к конечному пункту, в котором Никлас Кулан лежит на мокром песке и знает, знает абсолютно точно, что ему суждено любить Исабель и что законы Бога и любви – одни и те же.

Да, она приедет.

Он лежал рядом с отцом и смотрел, как над ним медленно вращается западное небо и как беспрерывно и легко то смыкаются, то плавно расходятся полотнища голубоватого воздуха. Потом к ним подошла мать – подошла и тоже опустилась на песок. Они не выбирали это место специально, но по какой-то неведомой причине оно оказалось тем самым местом, где их смог увидеть Мьюрис Гор, который, взобравшись на детский стульчик, пытался вывинтить один из двух шурупов, удерживавших на стене картину Уильяма Кулана. Шуруп поворачивался, но из досок не выкручивался. Почти пятнадцать минут Мьюрис тщетно нажимал на отвертку, и только когда от усталости у него начали подгибаться колени, до него наконец дошло, что шуруп не поддается не просто так, а в силу неких законов, лежащих далеко за пределами естества. Сунув отвертку в карман, он слез со стульчика и прислонился к столу, чтобы перевести дух, и только тут впервые заметил, что на самом деле перед ним вовсе не морской пейзаж, как он всегда думал, а портрет какого-то очень старого человека. Мьюрис даже несколько раз моргнул, надеясь, что наваждение исчезнет, но оно не исчезало, и он был вынужден присесть, потому что его не держали ноги. А потом он рассмеялся. Он смеялся и смеялся, и никак не мог остановиться.

Именно этот смех услышала Маргарет Гор, которая уже собиралась идти домой. Обернувшись на звук, она посмотрела на школу, стоявшую на вершине небольшого холма, и вздрогнула от удивления, увидев, что от старого дома исходит яркое сияние. Когда же из дверей школы появился ее помолодевший лет на двадцать муж, Маргарет увидала его не как человека, а как направленный на нее поток сверкающих лучей. Да и все вокруг заблестело и заиграло, воздух наполнился птицами с золотым оперением, и выходящие из домов рыбаки чувствовали разносящийся над островом благородный аромат эвкалипта, изливающийся из джунглей какой-то мысленной Африки. Им пахли даже рыбацкие лодки, возвращавшиеся с вечернего лова. Душистые листья эвкалипта оказались и во всех подушках и матрасах поселка, наполняя дома ароматом вселенской любви.

Никто не знал – да это и не имело значения, – что внезапно налетевшая буря опрокинет лодку Шеймаса Бега и унесет последнее письмо Никласа на просторы Атлантики, что Исабель никогда его не получит, как не получила она и трех предыдущих писем, и что ожидание молодого человека продлится еще три недели и два дня. В эти минуты в воздухе над островом витало чувство окончательного и полного исцеления – ощущение, что трудности исчезли и все наконец-то складывается как надо, что сюжет свободно и неудержимо летит дальше, словно подхваченный могучим потоком, который с одинаковой легкостью несет легкие щепки и ворочает тяжелые камни, и каждый знал, что за всем этим благосклонно наблюдает с недосягаемых небес всемогущий Дух.

Все это ясно ощущалось в прозрачном воздухе, и один миг – в тот самый миг, когда Мьюрис открыл в себе пробуждение новой любви, – Маргарет Гор почувствовала, как из ее глаз потоком текут слезы, вызванные неожиданно нахлынувшим предчувствием. Теперь она точно знала, что Исабель непременно приедет на остров, чтобы рассказать Никласу о своей любви, что она носит под сердцем дитя Падера, но никогда больше к нему не вернется, что с тех пор как Никлас вернулся на остров, она думала о нем каждую минуту, что их будущее на самом деле не яснее, чем прошлое, но так уж им уготовано, что пути Бога и Любви сошлись и оказались одним и тем же и что любовь к Исабель Гор – это и есть то единственное, ради чего Никлас Кулан появился на свет.

Примечания

1

Пер. М. Л. Гаспарова. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Коннемара – географическая область в графстве Голуэй на западе Ирландии, в юго-западном Коннахте. Расположена на полуострове между бухтой Киллари и заливом у деревни Килкиран.

3

Вистл («жестяной свисток», «дудочка») – народная продольная флейта с шестью отверстиями, широко используемая в народной музыке Ирландии, Шотландии, Англии и некоторых других стран.

4

Боуран – ирландский бубен, применяемый как для ритмического сопровождения традиционной ирландской музыки, так и для сольной игры.

5

Сто́ла – женское платье в Древней Греции и Древнем Риме.

6

Йейтс, Уильям Батлер – ирландский англоязычный поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 г.

7

Ознобыши – красные или синюшно-багровые отечные припухания, развивающиеся под влиянием длительного воздействия низкой температуры. Чаще всего наблюдается на пальцах рук и ног, кистях, ушных раковинах и др.

8

Seisiun – (ирл. гаэльск.) – сейшн, музыкальная вечеринка.

9

Стаут – темный элевый сорт пива, приготовленный с использованием жженого и карамельного солода. Первоначально варился в Ирландии как разновидность портера. Очень популярен в Великобритании и Ирландии.

10

Килдэр и Лиишь – графства на юго-востоке центральной части Ирландии.

11

«…Боги ли жар нам в душу вливают// или влеченье свое// представляется каждому богом?» Вергилий, «Энеида», кн. IX, Пер. С. Ошерова.

12

Кальвари – у католиков и англо-католиков – 14 изображений крестного пути Христа.

13

Рил – быстрый народный хороводный танец, популярный в Шотландии и Ирландии.

14

Лонг-Уолк – набережная в Голуэе.

15

Вероятно, имеется в виду широко известный ирландский революционер Мик Коллинз по прозвищу Верзила.

16

Лессировочная техника, или просто лессировка – техника наложения прозрачных слоев краски друг на друга или на уже подготовленный основной цвет (слой) для получения более глубоких цветов и оттенков.

17

«Джеймсон» – сорт традиционного ирландского виски.

18

«Глория» (Gloria in excelsis Deo (лат.) – Слава в вышних Богу) – древний христианский богослужебный гимн, входящий в состав католической мессы латинского обряда и англиканской литургии. Латинский текст является переводом греческого оригинального текста.

19

«Гарда шиохана» («Гарда сиохана») – национальная полиция Ирландской республики.

20

Драмко́ндра – район Дублина.

21

«Ангелюс» – молитва Богородице.

22

«Пресвятое Сердце Иисусово» – в католической церкви изображение Сердца Иисусова считается символом любви Бога к человечеству.

23

Кухулин – герой ирландских мифов.

24

«Твари все на земле успокоились в мирной дремоте// Сбросив заботы с души и бремя трудов позабывши…», Вергилий, «Энеида», Кн. IX, Пер. С. А. Ошерова.

25

Новенна (девятина) – традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении особых молитв в течение девяти дней подряд.

26

Шассе – танцевальная фигура.

27

Утерард – поселок в Ирландии, находится в 26 км северо-западнее Голуэя, на берегах реки Оуенриффа и Лох-Корриб. По местному обычаю считается въездом в Коннемару.

28

«Римская свеча» – разновидность порохового фейерверка.

Content

Нейл Уильямс
Четыре письма о любви

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Примечания