Правильно

Сборник рассказов

Александр Гуров

Иллюстратор Александр Рэмович Крылов

© Александр Гуров, 2017

© Александр Рэмович Крылов, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4485-2196-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Правильно

У южного моря скалы и тёплые бухты, в бухтах и на скалах — дома всех оставшихся. Перекати-поле зацепились за морские корни и упёрлись ногами здесь. Это был широкий безлюдный мыс. Ближайший городок располагался в двух десятках километров отсюда. Три каменных дома стояли на мысу давно, и уже неизвестно, кто жил в них раньше, новые жильцы появились накануне и собирались остаться жить навсегда.

По

По шёл по дороге, потом по степи, и этим пасмурным утром он продолжал идти. Дождь намочил и без того неподъёмный рюкзак на его плечах, дорогу развезло, а к полудню голову уже жгло солнце. Шаги давались всё трудней, но с каждым шагом старые мысли вылетали из головы, нет, конечно, не так легковесно, мысли были тяжелы и вращались медленно, потому они скорее просто переваливались через край головного миксера, никому не нужными падали на дорогу и оставались позади. Теперь только шаг, за ним другой, шаги тянулись чередой и привели к бухте, населённой тысячью шумных морских птиц. При приближении человека они разом поднялись в воздух, а По, рухнув на заветный прибрежный песок, стащил с себя рюкзак с запасами еды и воды на первое время и пополз в прохладное море, оставив ноющее под своим весом тело на берегу. Вернувшись на берег, снял отяжелевшую одежду, положил под голову рюкзак и долго в забытьи смотрел на сверкающую морскую воду. Очнулся, когда солнце уже садилось за горизонт. В бухте нашёлся заброшенный остов каменного дома, и По остался в нём до утра, предоставив во всём разбираться завтрашнему дню.

Дар

Дар любила смешивать разные ингредиенты и получать новые, чтобы вновь их смешать или, вовремя остановившись, получить необходимую мазь, отвар, сложносочинённый чай или всё, что угодно. Окружённая подступающими коробочками, склянками с травами и порошками всех видов, она вновь увлеклась и, не найдя под рукой нужного компонента, не отрывая глаз от слабо бурлящей вязкой жидкости на плите, пошарила рукой на полке в поисках склянки нужной конфигурации, и нашла её в доме у моря через добрый десяток лет. Между этими событиями всё случилось как будто сразу, и за это время она не заметила никаких изменений, кроме положительных, а значит, не о чем было беспокоиться. В голове Дар удивительным образом не задерживались второстепенные новости, она всегда была увлечена чем-то без остатка. Теперь она жила в каменном одноэтажном доме в предгорье у моря, а к нему прилегала открытая деревянная веранда размером с небольшой танцпол для двух скупо танцующих твист пар, здесь и в каменном доме безраздельно главенствовала Дар.

Рэм

Долгая дорога на старенькой машине сквозь континент и интересные попутчики, по большей части интерес в них вкладывал сам Рэм, ведущий машину к южному морю. Попутчиков он наделял ненайденными ими качествами, и тогда разговор шёл легко. По дороге попадались ночные старушки, идущие из ниоткуда в никуда с полными вёдрами воды, когда деревни и посёлки давно уже не горели окнами в темноте и никак не заявляли о своём присутствии в обозримых краях. Рэм неизменно останавливался и бесстрашно интересовался у не внушающих никому доверия старушек о своей дальнейшей дороге, а у самых подозрительных ночных пешеходов — и о судьбе. Континент оставался позади, а судьба всё ещё оставалась неопределённой, и это ему скорее нравилось. В свойственной себе манере петлять по дорогам, даже когда они уже известны и проложены раз и навсегда, он всё же приближался к безымянному мысу у моря.

Рэм свернул на просёлок, где его встретили маленькие птички-камикадзе, твёрдо усевшись на дороге, они до последнего щекотали нервы друг другу, пока последний благополучно не взлетал за несколько сантиметров от приближающегося колеса, потом стайка нагоняла машину, обнуляла своё знание, усаживалась на дорогу впереди, и всё повторялось вновь: те, у кого послабее нервы, взлетали первыми, потом другие, потом последний. После нескольких повторений Рэм устал быть для них Богом и предоставил их жизни самим себе. Оставив зашедшую в тупик птичью цивилизацию позади, свернул в поле. Дорогу к дому уже давно затянуло травой, и сейчас она звонко полоскала дно автомобиля. На последнем отрезке пути в открытое окно заскочил богомол и, заняв мудрую позицию на лобовом стекле, начал непримиримое соперничество в размерах с уже показавшимся впереди домом на утёсе. Рэм купил этот дом совсем недавно на деньги, вырученные от продажи квартиры в городе, планы перебраться к морю он вынашивал давно и только сейчас решился. Эта местность была ему хорошо знакома, он приезжал сюда почти каждое лето, но никогда не оставался надолго.

Вслед за днём к утёсу подступила ночь. Устроившись на крыльце, он закурил, и внизу в бухте у вычищенного ветром каменного дома тоже зажёгся огонёк, а следом засветилась деревянная открытая веранда у дома в предгорье. Все жители безымянного мыса были здесь. Туристов в этих местах не бывало в основном из-за труднодоступности удобных пляжей и отсутствия хороших дорог.

***

По проснулся ранним утром, тело его всё ещё отказывалось сколько-нибудь оправдывать своё существование, но в целом было настроено его продолжать. Был штиль, и, зайдя в море, По отплыл как можно дальше от берега. Лёжа на спине в гладкой прозрачной воде и для обзора совершая лишь незначительные пассы руками, он внимательно изучил весь мыс и кроме своих стен на берегу разглядел ещё несколько небольших бухт, надёжно защищённых скалами от попадания людей, дом на утёсе и ниже другой дом в предгорье с расходящимися во все стороны натоптанными тропинками — видимо, владелец дома живо интересовался всем, что происходило вокруг.

На обратном пути По заплыл в одну из разбросанных вдоль берега бухт. Занимая всего несколько метров в длину, в ней умещался свой пляж, плоский гладкий камень, на котором и растянулся По, и даже небольшой грот от дождя. Море всё ещё было прозрачным в бело-голубую прожилку, и солнце всё ещё двигалось по небу. Задремав на камне после долгих заплывов, он старался думать о чём-то, но думалось ни о чём. Проснулся он от лёгкого неприятного щелчка рядом, как будто что-то живое смертельно ударилось о его камень и, открыв глаза, в каких-то сантиметрах от лица обнаружил крупную саранчу. От падения со скалы или от того, что произошло выше, она заканчивала свою жизнь здесь в так прекрасно созданном им дне, и По ничем не мог ей помочь. Это незначительное событие почему-то выбило его из колеи. Вернувшись в свою бухту, он раскурил маленький походный кальян и, глядя на тёплый тлеющий уголёк, недостатка в мыслях не испытывал.

На следующий день на берегу ему повстречался человек с взъерошенными седыми волосами, безуспешно пытающийся вытащить из-под нависшего над морем утёса самый нижний камушек в его основании. Возможно, он хотел посмотреть, что будет, во всяком случае, именно так всё выглядело со стороны. Предложив ему свою посильную помощь в разрушении побережья, По узнал, что это и есть обитатель каменного дома на утёсе, огонёк которого он видел сегодня ночью, засыпая в белых выветренных стенах с отсутствующей крышей, а двигало владельцем дома вовсе не разрушение, а добыча камней со следами древних моллюсков, заключённых в основании скал. Эти и другие камни он любовно собирал и монтировал в стены своего дома. Многие глыбы, которые он уже отобрал, были нелёгкими даже на вид, не говоря уже о том, чтобы тащить их вручную в гору. Несмотря на то, что Рэм, как он представился, выглядел достаточно крепким, По вызвался помочь донести камни наверх.

«У меня много времени и я могу заниматься чем угодно и бесконечно долго, — останавливаясь по дороге отдохнуть, говорил Рэм. — Здесь на берегу время слишком велико, исчисляется горами и планетами, и перестаёт быть заметным, и реже замечает меня, или я просто хочу в это верить». Они проговорили весь день. Какие-то слова без сожалений роняли вниз, другие подвешивали в воздух и внимательно рассматривали со всех сторон.

Наступила ночь. Полная луна вышла из-за горы и осветила море. Внизу на открытой веранде зажёгся свет. Рэм настоял, и По остался ночевать на диванчике в гостиной, а сам Рэм до утра отправился работать в мастерскую, что располагалась здесь же на втором этаже дома. Устроившись поудобней, По ещё долго смотрел на белый потолок, пересечённый толстыми морёными балками, на стену с отпечатком окна, по городской привычке ожидая, что застывший свет зашумит колёсами, оторвётся, забегает по стене, но луна крепко повисла в окне над морем, и, несмотря на доносящиеся из мастерской песни исключительно пиратского содержания, По сумел заснуть.

К утру, закончив работу над картиной «Чудесный улов апостолов Петра и Андрея», Рэм переоделся в редкие не испачканные краской одежды, которые вне зависимости от своих первоначальных функций назывались им выходным костюмом и хранились в отдельном шкафчике. Сегодня Рэм и старина По — а за это время они уже успели сдружиться — собрались в город. Вдруг оказалось, что пищевые запасы По подошли к концу. Словом, всем сегодня было нужно в город.

Изготовив мази от обветренных губ, для розовых щёчек, белизны лица и составы с другими не менее полезными свойствами для нескольких постоянных заказчиц из города, Дар разложила их в маленькие уютные коробочки и каждую снабдила рисованным руководством к действию. Закрыв дом и повесив ключ на гвоздик у двери, она села на велосипед и отправилась в город. Раз в неделю Дар совершала этот путь и оставляла в домах свои разноцветные коробочки, забирая взамен необходимые продукты. По дороге заезжала к козе с досадной хозяйкой, забирала козье молоко в бидон и к вечеру возвращалась назад. Весь путь она обычно преодолевала одна, здесь некому было встречаться. Но в этот день всё было не так, и навстречу прямо вслед за стайкой разлетающегося из-под колёс пернатого клуба самоубийц, поднимая клубы пыли, мчался, звуча нестройными голосами, зелёный автомобиль, который населяли два её новых и единственных соседа. «Видимо, они уже хорошо спелись», — констатировала Дар, ожидая, когда её с головой поглотит облако пыли. Через мгновение из пыли и дыма появились тысячи забавных извинений и обещаний впредь замечать велосипедистов, кем бы он ни были, тем более что здесь ими всегда безошибочно являлась Дар. Все трое как-то сразу понравились друг другу, и к концу разговора двое из них были приглашены в гости пить чай.

Сегодня они собрались в доме Дар и весь вечер плыли над морем под тёплым абажуром её веранды. Рэм принёс и вручил ей ещё не просохшую новую картину о чудесном улове двух апостолов. Поддавшись искушению, По проверил небольшую сеть и достал из моря пару рыбёшек, так что Дар ничего не оставалось, кроме как испечь для всех свежий горячий хлеб. Все отлично знали эту историю. Накормив своих людей и заняв уютное качающееся кресло, Дар тихо слушала их разговоры, а потом так же тихо уснула. Проснувшись незадолго до рассвета, она застала их всё так же мирно беседующими на краю веранды, ночи здесь были короткими.

Дар сварила кофе, и скоро в предутренних сумерках они уже шли по воде. Зайдя достаточно глубоко, чтобы начать плыть, ещё какое-то время удалялись от берега и в конце концов перестали двигаться, легли на спины и растворились в утреннем море.

Проходили прекрасные дни, а другие только собирались начаться. Со временем По, Рэм и Дар придумали тайные ночные знаки фонариками, говорящие трём посвящённым, что уже можно и даже давно пора приходить в гости. Иногда все ночевали на берегу в доме со звёздами, где жил По, или оставались у Рэма в мастерской и много говорили, но чаще всего плыли на тёплом, уютном корабле-веранде.

***

В зиму, в ту, что живёт в его городе, По уехал. Он попрощался с Дар. После Рэм отвёз его в городок, потом автобус доставил его к самолёту. По не доверял самолётам и потому каждый раз, ступая на борт, вглядывался в беззаботные лица пассажиров, с которыми вполне возможно ему сегодня предстояло упасть вниз, но, регулярно нарушая законы физики, самолёты один за другим доставляли его в город, в однокомнатную квартиру на третьем этаже.

В этой квартире всегда стояли полярные времена суток. Окно на кухне выходило в глухой колодец, образовавшийся благодаря пристроенным позже трём новым домам. Свет никогда не проникал в этот узкий двор из четырёх стен, и, если у кого-нибудь и возникало желание посмотреть в него сверху, то увидеть можно было только горящее в темноте окно По. Он никогда не выключал свет на кухне, где соорудил небольшой настил за окном, чтобы, высунувшись из него наполовину, греть ноги у батареи под подоконником, а самому смотреть на звёзды, которые, как всем известно, так хорошо видны из любых колодцев.

По любил стук железных колёс по рельсам, и так случилось, что окно его дневной комнаты с неровными углами выходило в город, а по городу протянулась трамвайная линия. Стук колёс и привычный свет фар по стенам непрестанно двигали комнату в завтрашний день. А кухонное окно меняло лишь тёмно-синие оттенки, доверяя своему Alter ego светить в небо непрерывным жёлтым и никуда не двигаться.

Дарья Владимировна Крачун работала врачом в первой городской больнице, это была даже не работа, а редчайшее призвание и чистая идея. С детских лет Дарья Владимировна не могла примириться с любыми несовершенствами живой материи в диапазоне от простуды на губах до умирающего во дворе голубя, невесёлой собаки или подслеповатой старушки у подъезда. С идеей всё исправить, насколько это возможно, она училась в мединституте, ходила на курсы аюрведы, ездила в Китай повышать квалификацию по акупунктуре, создавала кремы и отвары и, конечно, лечила, лечила, лечила, и оперировала, и снова и снова лечила. Она считала, что если всё делать правильно, то жизнь будет счастливой, долгой и здоровой. Жизнь, как принято говорить, с завидной регулярностью, достойной лучшего применения, опровергала эту идею, но Дар не сдавалась никогда, и этот вечный мотор двигал её и окружающих людей всё дальше от множества ненужных бед, боли и несовершенств. Эта борьба не затихала ни на минуту.

Поздним вечером Дарья Владимировна села в трамвай и, как часто бывало, направилась в центр города съесть чего-нибудь вкусного. Она любила так ездить через весь город на вечерних трамваях и радовать себя, например, кусочком тыквенного пирога или чем-то ещё, а домой возвращаться уже на такси и на заднем сиденье, прислонившись к прохладному стеклу, вглядываться в жёлтые окна неспящих.

Ей самой хватало для сна трёх-четырёх часов. Утром она, как всегда бодрая и решительная, садилась в те же трамваи и, нисколько не сожалея о не потраченных на сон часах, отправлялась на работу.

Сегодня трамвай был совсем пуст, и несколько остановок она к своему удовольствию проехала совершенно одна, не считая взъерошенного затылка вагоновожатого. На одной из остановок в последнюю дверь заскочил запыхавшийся пассажир и сел где-то в хвосте трамвая. Так, каждый в своих мыслях, они проехали ещё остановку, на которой водитель вдруг покинул свой пост и решительно направился в хвост вагона. Дар невольно обернулась и увидела недавнего пассажира, уже лежащим на полу и едва подающим признаки жизни, и эти признаки она мгновенно узнала. Водитель трамвая неловко суетился вокруг, пытаясь поднять тяжёлого человека. Дар решительно сорвалась с места.

— Как вас зовут? — окликнула она водителя.

— Петрович, — растерянно откликнулся тот.

— Тогда гони, что есть силы, дружище Петрович, здесь через три остановки моя больница или пропадёт человек совсем!

А ему уже и не надо было ничего говорить, он уже был в пути, трамвай тронулся и набрал ход. Верный ход в нашу пользу. Совсем недавно Петрович начал работу над картиной с библейским сюжетом и как человек, глубоко увлекающийся любой темой, над которой работал, всё чаще стал задумываться о возможности спасения всех людей разом или конкретно кого бы то ни было, и вот он случай с ветерком, с искрами. Петрович был художником, а трамвай — его сбывшейся детской мечтой.

«Что же ты, паршивец, носишься как угорелый», — приговаривала Дар, держа голову пассажира у себя на коленях. «У тебя же высокое давление и лишний вес, это же очевидно, что тебе не надо так носиться. Вы все и всё, как назло, делаете неверно, но я это исправлю, уж будь любезен». Эта уверенность как будто передалась пассажиру, он на мгновенье открыл глаза и сфокусировался на лице женщины. Остановка «Больница». Петрович поспешил, и они вместе с Дарьей Владимировной Крачун неуклюже потащили несчастливого пассажира к его новой жизни.

По помнил только, что торопился, что сел в трамвай, какая-то женщина сидела впереди. Потом провал, прерывистый калейдоскоп картинок. Склонившееся над ним лицо Дар. Откуда бы ей здесь взяться среди зимы? Бегущий к нему Рэм. Потом они его куда-то несут, и он хочет им сказать какие-то слова, но отчего-то до смешного не может. Потом пусто, пусто, и снова лицо Дар зачем-то уже в белом колпаке. Свет. Занавес.

По очнулся. Доктор у больничной кровати непродолжительно поговорил с ним на своём языке, часто употребляя фразы «ну что же вы, голубчик», «нужно поберечься», «теперь всё будет хорошо», «ещё бы чуть-чуть и», «покой», потом перешёл на прозу и сообщил, что доставили его вовремя и тем самым спасли врач этой больницы Дарья Владимировна Крачун и водитель 12-ого трамвайного депо Рэм Петрович Крылов.

— Так что, когда выпишитесь, голубчик, обязательно найдите и поблагодарите их за второе рожденье.

И По выписался.

При выписке главврач неохотно рассказал, что та самая его спасительница следующим же днём пропала и не вышла на работу, и домой, конечно, тоже звонили, и вот уже несколько дней её никто не видел, и «все мы очень беспокоимся». И что теперь осталась только полиция, и они уже отправили соответствующее заявление.

Последняя ниточка, связывающая По с происшествием и с сомнениями в том, что из всего этого дня было правдой, а что просто казалось, был водитель трамвая Рэм Петрович Крылов. В трамвайном депо на историю По о его счастливом спасении и настойчивую просьбу дать адрес и телефон спасителя, только покачали головой, потом развели руками и сообщили, что такой сотрудник действительно был, но уволился около двух лет назад и больше о нём ничего не слышали. Конечно, здесь вкралась какая-то ошибка. Безусловно, ошибка. Двух людей с именем Рэм довольно сложно себе представить в одном промежутке времени, и По взял билет на самолёт к морю.

Он добрался до городка, потом прошёл знакомой летней дорогой, неся в себе вопросы, но самое важное — По хотел знать, что на берегу его встретят Дар и Рэм, и они вновь вместе поплывут над морем под тёплым абажуром её веранды.

— Старина По, мы ждали, мы думали о тебе, и ты вернулся. Что-то всё таки происходит так, как надо, если, конечно, всё сделать правильно.

2014г.

ОБЭРИУты

На Екатерининском канале, который, как считает мой друг, совершенно справедливо назван именем Грибоедова, дома. Дома и на речке Мойке. Там, где я, тоже не протолкнуться от каменных квартир. Вы видите их сырые фасады и думаете, что Петербург идёт ко дну, или совсем не интересуетесь погружением — не важно, вас видно из окон. Вы отбиваете ногами общий ритм, а за ними не моргнут глазом, но если вы одним ботинком в трясине и судорожно дёргаете ногой, остановились, подняв голову вверх, или получили инфаркт, в общем, застряли, вы имеете вес, на вас смотрят.

Мой давний друг по старой университетской кличке Ладо, что в просторечье означает «владеющий миром», говорит с высшими силами, и они внезапно, никогда не предупреждая, отвечают ему тем же, поэтому ему ничего не понятно. Дверь он не запирает, надеясь на чудо принесённой водки с едой или чудо вина в руках держащих его пульс товарищей, и, что ни говори, эти чудеса постоянно с ним случаются, упрекнуть его не в чем, чудо есть чудо. Сегодня ночью он как обычно стал самозваным свидетелем битвы добрых и поначалу добрых, но сейчас озлобленных сил под куполом Исаакиевского собора — где же ещё всему случаться? Он вычислил это место, и теперь ежедневно поздним вечером в любую погоду тащится с Мойки на площадь и прислоняет ухо к выпуклым фигуркам на вратах, он слушает звук тумаков и свист неизвестных ему предметов, иногда что-то шмякается об пол. В этот момент во всём городе участники дьявольского плана, а кто и Божественного замысла, на секунду поднимают головы вверх, прищуриваются и возвращаются к своим повседневным занятиям, оставив Ладо одного и в смятении. Результат битвы всегда остаётся для него загадкой. Раз уж никакая сторона не берёт на себя труд что-либо ему разъяснять, он берёт на себя смелость трактовать всё, как вздумается, прислушиваясь исключительно к своему собственному настроению. Он — единственный свидетель.

Как обычно в последние тридцать лет по утрам я околачиваю ногами Мойку, с благодарностью принимая воздушные ванны, и посильно пытаюсь придать гранитным плитам вогнутую форму. За этим занятием меня и застаёт Ладо. По горящим глазам и уверенной походке заметно, что сегодня под куполом победило зло и что Ладо не по нраву такой исход, не стоит и спрашивать. Приблизившись на две вытянутые руки, он сходу предлагает мне найти подходящую к сегодняшнему дню жидкость и выпить её, не делясь ни с какими навязывающими себя третьими лицами. Жидкость требовалось именно найти. Деньги он презирал.

По дороге на первый адрес мы полностью забыли ОБЭРИУтов, то есть всех поимённо помнили, но то, что они ОБЭРИУты, забыли.

— Теперь жди, — сказал Ладо. — Из мира вытащили первый кирпичик, разве может быть, чтобы два хороших человека одновременно забыли то, что они наверняка помнили?

— Может, просто наваждение, я многого не помню, например…

— Нет, — прервал меня Ладо, — нет. Давай спросим у любого. Даю тысячу неизвестных предметов к одному, что и они не помнят.

Мы остановили загорелого джентльмена средних лет в мягких красивых туфлях, девушку, репинскую студентку с восторженными глазами, старушку с голубями на плечах. Но, нет, они не знали.

— Так может, они не знают об этом изначально? — резонно заметил я. — К примеру, мужчина-бизнесмен, и ему ни к чему, девушка-неофит, и вообще двадцать первый век на дворе, а старушка-божий одуванчик или демон, путающий нас крылами. Неубедительная выборка.

— Хорошо, тогда пойдём к Наташке Волхонской на мост, её-то ты, надеюсь, не подозреваешь в идиотизме?

— Её — нет.

— Скалься, скалься, пойдём же принесём ей наши дары.

Наташа Волхонская работала гидом по Петербургским каналам, и если она не сплавлялась на лодке, то застать её можно было под сенью вздыбленных коней на мосту.

— Привет, Волхонь.

— Привет, По. Привет, Ладо.

— Вот Хармс, Введенский — это кто? — нетерпеливо начал издалека Ладо.

— Только не морочьте мне голову, господа. Лучше скажи, Ладо, как твоя полночная битва, какой счёт?

— Всё не так хорошо, мы как раз сейчас заняты последствиями. Так что? Кто они? Не юли.

— Ну, писатели первой половины двадцатого века… — осторожно начала она.

— Входящие в группу под названием…? — продолжил за неё Ладо. И, сделав картинную паузу, совершил приглашающий жест рукой — И? — он ждал.

— Не помню, а ведь была группа, вертится на языке.

— Была до сегодняшнего дня, а теперь нету. Никто не помнит, и это только начало, сейчас пол-одиннадцатого.

— Да ладно, ерунда какая-то, я позвоню Петьке, он наверняка сидит за компьютером, и вся наша незадача рассеется как пудра на лице второсортной актрисы, то есть равномерно.

И она набрала номер.

— Привет, Петруха, готов ли ты выполнить своё предназначение и умереть?

Петька дал согласие.

— Тогда пиши: «В какую группу, творческое объединение входили Хармс и Введенский?»

Она выслушала ответ и озадаченно посмотрела на нас:

— Поисковик выдаёт, что ни о каких группах и объединениях он не слышал, и всякие другие известные нам подробности, но я точно помню, была какая-то аббревиатура.

— Как тонко они нас обошли, — почти ликуя провозгласил Ладо, — вроде что? Ерунда, малость, никто и не заметит сразу, а уже что-то не так. Сегодня нельзя пить, мы выясним, что ещё исчезло.

— Волхонь, после работы сразу ко мне, мы с По соберём всех, кто ещё остался.

— До вечера, братцы, я многих уже давно не видела.

— Я за ним прослежу, — бросил я на прощанье, всё ещё надеясь на разумное разрешение всей этой нелепости, но внутри уже бродило волнение.

Мы направили свои стопы в меблированные комнаты на Гороховую. В этой квартире во главе с её хозяином Костей по кличке Константа в любое время суток давали кров и еду всем бродящим вдоль и поперёк города многочисленным друзьям и знакомым. В благодарность гости без разбора, перемежая ложки суточного борща с чёрненьким хлебом, бросали обожжённые новости к ногам хозяина. И если уж и надо было собрать всех, то только Константа знал, живы ли они ещё и каковы их новые адреса и привязанности.

По традиции, распространённой в фатальных кругах, дверь была открыта, и мы застали Костю одного, сидящим на полу обширной кухни, доставшейся ему в наследство от менее удачливых родственников, давно и бесславно канувших в Лету. Он вёл на кафельных клеточках партию в шашки и заметно проигрывал. Его фигурки из необъятного как кухня чайного сервиза сбились в небольшую кучку в углу, напротив, чёрные чашки доминировали на подавляющей части территории.

— Привет, — обречённо сказал Константа, — они сегодня выигрывают.

— Мы об этом знаем, и потому мы здесь.

— Вы знали, что один чайный сервиз проигрывает другому, используя мои мозги?

— Константа, друг, хватит паясничать, сегодня всё приняло серьёзный оборот, а мы здесь блажим по углам, — одёрнул его я.

— Хорошо, помогите.

И мы решительно собрали с пола чашки, тарелки и кофейники, суеверно начав с чёрных. Костик покинул пределы кухни, принял душ, эмигрировал в дальнюю комнату, где принял официальный вид, поменяв майку на рубашку, а клетчатые широкие штаны на брюки, надел ботинки, побрился, ещё раз умылся холодной водой и вышел к нам.

— Всё, я ваш. Будем пить, говорить, нас подозрительно трое.

— Нет, — сказал я, — ещё утром мы зареклись пить на троих, а потом и пить вовсе.

— Тогда к делу.

— Хармс и Введенский. Синонимы, группы, творческие объединения? Таков наш вопрос, на кону город и все территории, которые к нему прилагаются.

— Так, отказ от традиционных форм, поэтика абсурда, детские писатели, что ещё? Могу почитать кое-что.

— Не надо, мы не дураки.

— Тогда всё.

— А в какой общеизвестной группе они состояли?

— Была какая-то, сейчас почему-то не помню, но разве это важно? Посмотрите в сети, минутное дело.

— Волхонь просила Петьку, в сети пусто.

— Петрухе можно доверять кнопки, но я всё-таки проверю, — он вышел и вскоре вернулся. — Ничего нет.

— Сегодня ночью зло и беспамятство победили, ты знаешь где, — сказал Ладо, — и слово начисто исчезло, но ведь оно было, мы все его знали, и это только начало, час дня. И потому я и По просим тебя, найди всех, кого выйдет, и отправь их ко мне на Мойку, встречаемся там после семи, и сам приходи. Мы к Белову в Эрмитаж, до него как всегда не дозвониться. Да, чуть не забыл, Дашка приехала из Москвы, гостит сейчас у меня.

Это был убийственный козырь, брошенный на стол в последний момент небрежной, холодной шулерской рукой. Все из оставшихся свидетелей знали, что Дашка — студенческая любовь Константы тех времён, когда он ещё учился в Москве в Мориса Тореза. Мы с Ладо поспешно ретировались в парадное.

— До вечера. Зови всех, мы дальше.

Когда мы добрались к Белову, было уже три часа. Белов редко находился в одной комнате со своим телефоном, тот всегда оставался там, где он был, но только что вышел. Это иррациональное, объяснить невозможно. И вот его маленькая корсиканская фигура появилась во внутреннем дворе и с удовлетворением окинула взглядом стремящихся прикоснуться к Эрмитажу туристов. Легко отсеяв радостную публику от двух мнущихся фигур, он победоносно вскинул руку и направился к нам.

— По! Как ты? Давно не заходил. Ладо, привет дорогой. Что привело? Ведь не праздное любопытство?

— Ты нам нужен сегодня вечером, — отозвался Ладо. — Ты не дашь нам скатиться во мрак. Мы сегодня после семи собираемся у меня на Мойке. Будут все, кого найдём, Константа занимается обзвоном. Знаю, как ты относишься к моему непритязательному хобби, но сегодня под куполом всё пошло не как обычно. Сегодня есть последствия. Исчезло слово. Начисто. Мы проверили и перепроверили, и это так, но для тебя мы можем разыграть сценку исчезновения ещё раз.

— Любопытно, у меня пять минут, больше не могу сейчас.

— Мы уложимся в три. Вопрос: в какую группу, творческое объединение входили Хармс, Введенский, Бахтерев, Заболоцкий?

— Думаю, что сдаюсь, — почти не раздумывая, ответил Белов, — сейчас не помню, но в своё оправдание могу перечислить вам декабристов. В чём подвох?

— В том, что никто не помнит и в интернете ноль.

— Но все помнят, что ещё вчера знали, — добавил я.

— Да, это любопытно, — заторопился Белов, — теперь я побежал, работа, в любом случае буду рад увидеть всех наших вечером.

Он махнул рукой и мгновенно исчез за широким бюстом дамы в шляпе с длинными полями, которая беспардонно вторглась на первый план нашего разговора, крича неведомой Тане, что больше никуда её с собой не возьмёт и что зарекалась, но нет, она добрая душа. Мы тоже пошли.

— Вот как у него получается быть таким надменным и занудным и одновременно быть нашим другом? — спросил Ладо.

— Я с ним учился ещё в школе, он всегда был таким, но и всегда выручал меня в трудные времена, — ответил я, — и даже деньгами. Белов — надёжный человек.

— Но, занудный.

— Но, занудный, — подтвердил я.

Мы свернули на Мойку, вошли в знакомое парадное, поднялись на мансардный этаж, где жил Ладо. И осели в ожидании гостей. Шёл пятый час. Уже через полчаса пришла Наташка Волхонская, следом вернулась со своих дневных брожений Дашка. Ровно в 19:05 пришёл Белов, потом Божена, Римас, Кука… Квартира заполнилась знакомыми лицами, все шумели, радовались друг другу. Константа заявился одним из последних, уже ближе к десяти, Дашка выходила из кухни, в руках она держала тарелку с бутербродами.

— Костя, это ты? Да, это ты, — она легко улыбнулась, подняв уголки губ к небесам, и Константа перестал быть неизменной величиной.

В гостиной, и в кухне, и на выходе из окна, поддержанном плоской крышей, все говорили и, несмотря на повисший в воздухе вопрос, разговоры шли на самые неожиданные темы, слышались любимые голоса. К одиннадцати тридцати я обнаружил, что Ладо исчез из квартиры.

Ладо приближался к собору, привычно перемахнув через ограждения, он прислонил ухо и стал слушать. Всё было как всегда, шум, неразбериха, но уже через полчаса что-то сильно бухнуло о врата изнутри, удар был такой силы, что в створках образовался небольшой проход — худой человек мог бы войти туда — Ладо не стал оборачиваться в поисках того, кому впору эта хрустальная туфелька, и протиснулся внутрь. Внутри было темно, звуки битвы ветром носились вокруг его головы. Чьи-то цепкие руки сразу подхватили, оторвали его от земли, потянули вверх и вдруг как-то буднично, без нервотрёпки, деликатно отпустили. Падение. Удар обо что-то мягкое, которое замедлило его полёт, чертыхнулось и шмякнулось об пол. Сверху упал Ладо. С трудом поднявшись, он потянулся навстречу полоске света, оставленной фонарями с улицы. Буквально вытолкнув себя наружу, набрал полную грудь воздуха, закружил голову и кубарем скатился вниз на мостовую. Позади надменно захлопнулись врата.

В полвторого ночи группа поздних туристов из Ахтубинска склонилась над неподвижным человеком. Девушка, больше похожая на богиню плодородия, держала голову пострадавшего у себя на коленях, прикрывая его от возможных ещё больших невзгод своим тёплым бюстом. Ладо открыл глаза:

— Об-эри-уты, — еле слышно прошептал он. — Обэ-ри-уты! — повторил он по слогам.

— Обэриуты — негромко пробурчал под нос Белов. — Что вы мне голову морочите?

И ничего никому не сказав, отправился спать домой: уже полвторого, а завтра в шесть. Много работы.

Все были заняты друг другом, когда в гостиную ввалился потрепанный Ладо, поддерживаемый милой, обширной незнакомкой.

— ОБЭРИУТЫ! — провозгласил он. — Всё хорошо! Это Маруся!

2015г.

Капуста на углу Солянки

Всё началось в Москве, когда в роддоме у метро «Университет» открыл глаза Старичок По, но не на что ещё было смотреть: по холмам гулял ветер, ни метро, ни Белой Москвы, ни серого цвета семидесятых. Стены и потолок палаты, потом стены и потолок его комнаты. Точнее история Москвы началась, конечно, с кулинарии на юго-западе, она была здесь с самого начала. Тысячи глаз видели её, тысячи людей ели эклеры из неё и разносили их по свету, и из них прорастали цветы с частицами этой самой кулинарии, бесконечный круг расходился по земле, набирая силу, но всё равно в один школьный учебный день она исчезла. «Пожар! Кулинария горит!»

В школьной иерархии первый класс занимает самую высокую позицию, и со временем люди первого класса скатываются всё ниже и ниже по лестнице, пока не оказываются в классе последнем — самом низшем в классификации, и за полной никчёмностью изгоняются в какую-то другую жизнь, и вспоминать о них уже совсем никому не хочется. Это же был класс второй, полный надежд, что ничто и никогда не меняется навсегда. Именно потому новость о пожаре повергла Старичка По, учащегося второго класса «Б», в некоторое замешательство. Кулинария, конечно же, может гореть и даже в некотором смысле должна время от времени это делать, но что же останется завтра после неё и где теперь купить запланированный на вторую половину дня вкуснейший и незыблемый эклер? Отличная второклассная крамола засела в голове По и закрепилась в ожидании дальнейших событий. На ближайшей же перемене в изучении наук он отправился смотреть, что же происходит там, а там уже дымились осколки и остатки котлет и пирожных в выгоревших витринах. Стен не было. Крашеной синей двери не было. Пожар был уже потушен, но что осталось? Пока всё было крайне интересно и, вдоволь напитавшись дымом и зрелищем, По отправился на занятия, а потом прямиком домой. Слишком много впечатлений. В последний раз столь сильные впечатления одолевали его при переносе палатки «Табак» на десяток метров правее её прежнего положения. Он чувствовал себя старожилом, и что-то неосознанно щемящее теребило сердце, но у школьников второго людского класса сердце не предусматривается устройством, и он отбросил эти странные вещи в сторону и твёрдо шагнул к палатке с надписью «Квас». На следующий день бульдозер снёс остатки бывшей «Кулинарии». Периметр фундамента ещё несколько дней чертил свою линию, после здесь был положен новенький горячий асфальт, и всеобщими усилиями образовалась пустота.

По смотрел на пустоту, и крамольная мысль второго класса стремительно обретала свою форму.

К концу того года По посмотрел в пустоту ещё раз. Она открылась внезапно прямо у подъезда многоквартирного дома. Бабушка дворового приятеля в неизменном коричневом пальто и с палочкой как всегда повстречалась им на выходе, сгорбленная, безвозвратно старая данность. По знал, как всё устроено: кто-то рождается бабушкой и сидит у подъезда, а кто-то идет играть в футбол по праву рождения. На следующий день она всё так же неудачно родилась бабушкой, и потом, и потом, а после, к концу года, она исчезла. По задержался взглядом на пустоте у подъезда, отбросил в сторону эти странные вещи и твёрдо шагнул дальше.

Чистые пруды, коньки, лед, огни, красные щёки, пятак на небе между домов, и он падает в руки По. Теперь бежать на угол и купить на него сладкие пирожки с повидлом, эту монету принимают все лавки бульвара, и девушки, разгорячённые, смешливые, разбирают такие же горячие пирожки из бумажного кулька, в благодарность совершают грациозные па и несутся дальше по кругу. Одна неловко спотыкается о неровный лёд, пирожок вылетает из рук, падает, скользит и плавит воду. Повод протянуть руку, спросить имя. «Ты говоришь, как тебя зовут? Москва? Я провожу тебя!» Вьюга, телефонная будка в пол. «Здесь тепло, я буду дышать, ты согрелась? Я буду дышать…»

По наступает на Сретенку, она лежит обглоданной воблой на карте города: рёбрышки переулков держит позвоночник улицы, голова в Сухаревской башне. По сверяет время с башенными часами и ныряет под ребро где-то в районе рыбьего желудка в правильно устроенную пивную. Заказывает, конечно, всё ту же рыбу в газетке и большую кружку с янтарём. Если вы не заметили, что у всякой рыбы купленной на Сретенке число рёбер соответствует количеству здешних переулков, то вы не завсегдатай этих мест, и пивная не заметит вас в другой раз, и вы точно пройдёте мимо. Постояльцы, а вернее с По стояльцы, курят и шумно говорят, но воздух свеж, и слова любопытны. В большие окна бьёт вечернее солнце, хватает из теней и опрокидывает в горло янтарь пива, лепит и бросает дым в потолок. В этой божественной красоте По с удовольствием ест рыбу, читает на её обёртке последние новости какого-то года, нахлобучивает на голову шапку и собирается уходить. Вы только не подумайте, что он не может просто надеть шапку или, к примеру, водрузить её на голову, конечно может, но на выходе из пивной в Сретенскую зиму существует строгий этикет, а По ценитель московских этикетов.

Ремонт квартиры на юго-западе Москвы. По знает её с детства. Здесь родители решили, что он будет, и По был. Он снимает старые слои обоев. Слой за слоем. На незнакомом узоре надпись «Гагарин 12 апреля 1961 год», а рядом на дверном косяке зарубки, свидетельствующие о стремительном росте По над уровнем комнаты, хотя возвышение По и не длилось вечно, он остановился на неплохой отметке в 1 метр 90 см и продолжил свой путь уже по горизонтали. Лента обоев покидает стену, открывая в углу у самого плинтуса пробоину в стене. Оттуда бьёт узкий луч света. По ложится на пол, смотрит в маленькое отверстие и видит там свою комнату с открытой дверью балкона, солнце заливает крупный потёртый паркет, и ветер колышет светлые лёгкие занавески, серый диван с высокой прямой спиной, шкаф с барным отделением, где никогда не стояли вина и коньяки, а нашли своё место в доме разнообразные таблетки. Всё покрывает пыль, ветер поднимает её в воздух, смешивает с тополиным пухом и заметает в углы. По отрывается от пробоины. Это та самая комната, он помнит её, и этот паркет, и занавески, и знакомые голоса с улицы. Он здесь вырос, это уже случилось. По выбегает во двор, смотрит на соседские окна, но там всё другое, там между стен негде уместиться его комнате. На улице идёт снег. Быстрее назад, колотится сердце, сейчас он вбежит в ободранные пустые стены квартиры, и ничего не будет. Но всё есть. Свет из пробоины всё так же бьёт в стену. За окном зима. Быстро темнеет. По бросает у стены матрас и неотрывно смотрит в маленькое солнечное отверстие. Верит и не верит. Холодок волнения будоражит всё тело, но он незаметно засыпает. На утро всё так же существует. По создаёт из комнаты камеру обскура. Укрывает фольгой пробоину, кончиком иглы прокалывает в ней маленькое отверстие, драпирует окна и смотрит на перевернутое изображение ветреной солнечной комнаты на стене. Так проходит зима. Все места, которые он любит, заливает солнце: божественную пивную, комнату в стене, весенний Рождественский бульвар…

Этой весной По случилось пристально понаблюдать за пищеварением кошки и произрастанием цветов в горшках на окне Рождественского бульвара. С лёгкой руки уехавших на два месяца приятелей он был приставлен к соответствующим живым существам и в виде исключения был за них в ответе. Время от времени подкладывая и тем в горшках, и этой на диване воду и еду, По предавался весне. Смотрел на бульвар из чужого окна и как будто был не совсем собой, как будто это время без знакомых людей, без привычной комнаты, у чужого окна ему дали поносить, оставив только немного схожие с прежним По черты, и он с удовольствием примерял на себя этот весенний Рождественский костюм и новый уклад жизни. Вот и сегодня в четыре часа ночи он курил у окна, бульвар шелестел свежими листьями…

В четыре часа утра Клим сидел на высоком берегу Неглинки в инвалидной коляске, внизу лежал крутой спуск Рождественского бульвара. Спустя минуту коляска тронулась, набрала ход и, разогнавшись, со скрипом помчалась по бульвару вниз, каким-то чудом удерживая равновесие, вместе со своим седоком миновала удивлённого По в окне с горшками, цветами и кошкой, одним махом проскочила Трубную площадь и потеряла ход уже на подъёме в районе дома №21 по Петровскому бульвару. Всё так же удивительным образом сохраняя своего седока, докатилась до 3-его Колобовского переулка и, свернув на бульвар, исчезла из виду.

Следующая ночь — то же, те же, следующая — там же, они же, на четвёртую ночь По сразу занял выгодную позицию в конечной точке на Петровском бульваре. Четыре часа семь минут по московскому времени, человек в коляске не заставил себя долго ждать и в районе 3-его Колобовского переулка традиционно свернул на бульвар.

Кар, кар, кар, кар взметнулась в воздух стая встревоженных ворон. Кар, кар, кар «Как-нибудь это может плохо кончиться», — произнёс По со своей скамеечки. «Вы симпатично вплетаетесь в общий хор звуков», — мгновенно отозвался Клим. Он был весел и в общем и целом был рад, что ему удалось родиться, а По любил людей без неудачи в карманах.

Кар, кар, кар. «Карк! Каркуся! Ко мне!» — позвала маленькую белую собачку с очевидно вредным характером рыжеволосая девушка в светлом платье, утреннее солнце проходило сквозь него, не задерживаясь, открывая стройные красивые ноги. Ночь кончилась. Пора расходиться. До встречи! Пока!

Они встречались на бульваре почти каждую ночь в это время, в четыре с небольшим часа, много говорили. Клим побивал свой рекорд и уже с разгону взбирался до дома №19 по Петровскому бульвару. Потом По надолго исчез со всех бульваров.

«Капуста на углу Солянки!», «Капуста на углу Солянки!», «Капуста озлобилась на людей!», «Злая капуста и побои на пешеходном переходе! Люди ничего не могли сделать!» — пестрели заголовки двух конкурирующих районных газет. Местные газеты, больше похожие на сложенные вдвое листки, особенно никто не читал, потому и они не особенно старались, и их сотрудники часто пили чай с тортиком в нейтральном кабинете, но в этот раз редкое происшествие затронуло их еле заметные профессиональные струны. Каждая из редакций наняла по мальчишке-разносчику, и новость пошла в народ. А поводом для сенсации был один из неудачных дней водителя подмосковной фирмы «Солнышко».

Итак, день у Николая Васильевича Кочерыжкина не задался, как, впрочем, и большинство предыдущих дней. Он не любил людей, и они часто не любили его в ответ. Работая водителем в набирающей популярность фирме по выращиванию и распространению полезной еды, он развозил продукты по московским точкам. В этот раз он вёз на своём маленьком грузовичке капусту. Забирал он её с затерянного в лесу поля, где она, по утверждению владельца фирмы, росла в любви и гармонии, то есть, как подозревал Кочерыжкин, росла полностью без участия и присутствия человека, иначе всё коту под хвост.

Владелец и учредитель фирмы Владимир Афанасьевич Виноградов был хорошим человеком. Кочерыжкин не всегда.

Сегодня грузовичок, доверху нагруженный отборными кочанами капусты, неумолимо приближался к острому углу улицы Солянки и Солянского проезда. Дверь кузова ещё с утра сломалась, и Николай Васильевич прикрутил её проволочкой. С того же утра раздражённый нравоученьями своего шефа Виноградова он гнал машину из точки в точку и что-то постоянно бурчал себе под нос, апеллируя к высшим силам и иногда грозя им же. Светофор. Жёлтый. «Проскочу!» И он нажал на газ. Грузовичок подбросило на колдобине, от резкого поворота на девяносто градусов разболтанная по дороге проволочка не выдержала, и тринадцати будущим пострадавшим в головы, животы и другие части тела полетели десятки увесистых и озлобленных кочанов. Ломались носы, образовывались легкие, тяжёлые и средней тяжести сотрясения. Всё закончилось мгновенно, так же как и началось. На асфальте лежали, сидели, хаотично двигались тринадцать несчастных пострадавших. Спешу заметить, что все они вскоре вернулись к активной и полноценной жизни, и освещали эту жизнь две конкурирующие редакции районных газет. Месяц тема была у всех на слуху. Потом сошла на нет и торжественно была отправлена в архив новостей.

По был всему этому свидетелем. Стоя немного в стороне от эпицентра событий и обладая хорошей реакцией, он даже спас ближайшую к нему красивую женщину от прямого попадания в её голову стремительного кочана. Но об этом уже молчат газеты.

Владелец фирмы «Солнышко» Владимир Афанасьевич Виноградов был очень опечален происшествием и приписывал всё злосчастному случаю, называя капусту слепым орудием в руках провидения, но вскоре перестал переживать и начал с удвоенной силой пережёвывать солнце, приправляя его хорошими мыслями.

Кочерыжкин же ещё долго раздумывал о вине и невиновности. Желал ли он зла этим бедолагам на переходе? «Конечно, нет», — отвечал сам себе Коля. «Желала ли им зла капуста? Кто же её разберёт?»

Но для себя он всё же придумал стройную теорию, и звучала она так: капуста, произрастая в любви и гармонии, что возможно, как он справедливо полагал, только при полном попустительстве человека, наибольшее количество времени соприкасалась именно с ним, с Колей. Когда он её грузил, когда долго и неудобно тряс по подмосковным трассам и столичным улицам, а настроение у него в тот день было ни к чёрту, и прибавьте к тому его ежедневную нелюбовь к людям. Разумеется, это в конце концов передалось овощам. И всё сошлось на Солянке. Никто не виноват, но на следующий же день Николай Васильевич Кочерыжкин написал заявление об увольнении по собственному желанию и начал оформляться в таксопарк.

Если вы выходите из закруглённого зиккурата станции метро Парк культуры радиальная и поворачиваете налево в сторону Крымского моста, то через несколько десятков метров попадаете прямиком в руки Анастасии Христофоровны Пенкиной. Каждое утро в теплые сезоны с весны по раннюю осень Христофоровна выкладывает на парапете свой товар: разноцветные леденцы на палочках. О, это чистый сахар! С этой стороны, не миновав её, взойти на мост невозможно. Она начало моста. Она стратегическая точка. Если вы ребёнок, то вид медленно проплывающих на уровне ваших глаз искрящихся на солнце разноцветных фигурок из жжёного сахара не оставит вас равнодушным, и вы призовёте родителя, если же вы подросли, то память о вкусе этих леденцов остановит вас уже самостоятельно. Этот замкнутый круг многие годы приносил радость всем вступающим на мост, а Христофоровне неплохие дивиденды.

— Привет, Христофоровна!

— Здорово, болезный!

С тех пор, как прошлой весной простуженный По бежал по мосту под проливным дождём и нашел убежище под сугробом полиэтилена, уютно укрывавшим разноцветные драгоценности и их хозяйку, а в следующие полчаса двое, застигнутые внезапным ливнем, согревались фляжкой с коньячком, ведя необременительную беседу, с тех самых пор они непременно здоровались, как люди, хранящие одну необязательную, но хрупкую тайну.

Тем летом По часто ходил этой дорогой и иногда Христофоровна доставала из закромов своей сумки особый знак их личного тайного ордена — жжёнку на коньяке. Вот и сегодня: «Привет, Христофоровна!» — «Здорово болезный!» Она порылась в сумке и протянула ему коньячную жжёнку. По положил монеты и, обменявшись с ней пожеланиями хорошего дня, неторопливо отправился дальше по мосту. Куда бы ни шёл По, он всегда старался выходить сильно заранее, чтобы иметь возможность останавливаться там, где вздумается, и никуда не торопиться. На середине моста он привычно облокотился спиной о перила и запрокинул голову, леденец разливал приятное тепло, он примерил его к вершине одного из четырёх пилонов и обнаружил на просвет в истончившемся сахаре тёмный сгусток величиной с пятидесятикопеечную монету, он расколол остатки и извлёк на свет неожиданную и совсем уж неуместную в леденце раковину аммонита. Теперь, кажется, начинался дождь, несколько крупных капель упали на раковину головоногого моллюска, жившего когда-то с девона по мел, а сейчас свернувшегося на ладони красивым узором для ювелирных изделий. Дождь усиливался, и перед ошеломлённым По из намокшей раковины осторожно показались щупальца, а уже за ними выехали внимательные глаза, щупальца изучающе задвигались по набравшейся на ладони воде. Древний аммонит ожил.

Прошло, наверное, с полчаса, дождь всё лил и лил, а потрясённый метаморфозами и до нитки промокший По не мог оторвать глаз от ладони, на которой шевелилось давно забытое существо, он не заметил, как в преддверии дождя Христофоровна на этот раз успела собрать свой драгоценный сахар и скрыться где-то в недрах метро, он не заметил и велосипедиста, который, поравнявшись с его спиной, окатил его дополнительным градом капель из образовавшихся луж, от неожиданности По неловко дёрнулся, обернулся, аммонит сорвался с ладони, перемахнул через перила и, потонув в шуме дождя, негромко шлёпнулся в реку Москву.

Сезон закончился. Наступила осень.

По ходит по Пречистенке и иногда забредает в маленькое полуподвальное кафе в переулке. В отличие от шумной и солнечной сретенской пивной здесь собираются люди-одиночки. Лунный свет непрерывно течёт сквозь маленькие окна, расположенные в уровень с тротуаром. Здесь никто не шумит и никто никого не знает, хотя заходят в ресторанчик в большинстве своём одни и те же лица. Здесь, как на зимней рыбалке: круглые маленькие лунки-столики рассчитаны на одного и накрыты белоснежными скатертями. Посетители неспешно предаются своим мыслям. Но всё же каждому до утра придётся выйти за порог. С утра до вечера кафе не работает, а работает только с вечера до утра. По допил свой глинтвейн, на выходе раскрыл зонт и вышел в сезон дождей. Четыре часа ночи это самое лучшее время, и у По в запасе целый блаженный час, пока всё не завертится вновь. Из попавшегося по дороге загулявшего ресторанчика вбегают под зонт две девушки и просят провести их до машины, оставленной где-то неподалёку.

Девушки хороши. Необъяснимо, но от них веет ладаном. По не хочет гадать, откуда они и куда, он не переносит этот пеленающий запах и оставляет девушкам зонт. Выходит под утренний дождь и идёт по Пречистенке. Капли бегут за шиворот. Ещё только брезжит рассвет. Теперь ничего лишнего.

2014г.

Доппельгангер

«Меркурий» отходит от берега. На берегу хлопают на ветру когда-то белые рубашка и широкие брюки, в них фигура. Странствующий альбатрос, парящий на границе циклона, выбирает корабль и поворачивает к нему. Фигура никуда не отходит и не двигается, серые глаза неотрывно смотрят, как корабль исчезает за горизонтом. В Небесной Канцелярии рука зависла над ведомостью, нужно дать фигуре новое определение поверх зачёркнутого слова «моряк». Канцелярия исправно служит людям, когда-то давшим ей самой определение «Небесной».

Человек на берегу сел, прислонившись спиной к старой лодке, достал из мешка сухари, размочил их водой и стал медленно пережёвывать, никак не обнаруживая своих склонностей.

Человека давно звали По, и ему нравилось длиться вместе с гласной в самом конце его имени. Подкрепившись, он встал, поднял мешок, закинул на плечи связанные шнурком крепкие ботинки и, расшвыривая босыми ногами тёплый песок, вышел на твёрдую дорогу, ведущую в город.

Избегая портовой суеты, распространявшейся и на ближайшие к порту улицы, По поднимался вверх по крутым склонам расположившегося у подножья горы города. По сторонам лепились друг к другу глиняные дома, было похоже, что каждый из них был поставлен в город огромной нетвёрдой рукой, всякий раз попадавшей домом в улицу очень приблизительно. Но, видно, гигант всё же любил это место и, не обходя его жителей вниманием, продолжал старательно ставить новые жилища, складывая из них запутанные лабиринты. По шёл на запах пекущегося хлеба и чем ближе он подходил к его источнику, тем больше ему казалось, что от воздуха уже можно оторвать кусок и насытиться мягким белым мякишем. Полгода хождения по морю — это и полгода плесневелых сухарей с червями, солонины и бобов.

Месяцем раньше «Меркурий» бросил якорь за много миль от этого берега к юго-востоку от Новой Зеландии, у острова Антиподов, самого большого острова одноимённого архипелага. В бухте Рингдов для пополнения запасов пресной воды сошли на берег судовой врач Джордж и ещё шестеро: Уоллес, Джон, Дженкинс, По, Патрик и кок Даркс.

Весь день воду заливали в бочки разных калибров. Дав себе небольшой отдых, По рассеянно разглядывал окружавший их пейзаж и находил в нём что-то неправильное, но что, он и сам не мог сказать. Все были заняты работой, и никого, похоже, это не беспокоило. К концу дня По увидел его первым: голый человек среди чёрных валунов и снующих пингвинов стоял не двигаясь и смотрел на него. Всё так и есть, он почувствовал его присутствие сразу, но почему-то раньше никак не мог ухватить взглядом. Человек не прятался, его просто не должно было здесь быть. Теперь, когда всё вокруг встало на свои места, По разглядел и другие не проявленные раньше фигуры, всё это были люди, стоящие среди птиц. Все были абсолютно наги и не двигались. Теперь было не сложно их сосчитать, они были видны как на ладони, как же раньше он их не заметил… Семь человек в самом неподходящем амфитеатре, и представление здесь давала команда «Меркурия».

«Патрик, Джордж, здесь люди!» — крикнул По, поспешно отступая к своим. От крика фигуры пришли в движение, поначалу только пробуя идти, они с каждым шагом обретали уверенность.

Команда успела подготовиться к встрече: два взведённых пистолета держал в руках Патрик, руки остальных сжимали камни и ножи. Они были готовы ко всему, но только не к тому, с чем им предстояло столкнуться. Такое положение вещей давно следовало бы возвести в правило. Чужаки приближались, уже можно было разглядеть их лица. Первым не выдержал Дженкинс: «Смотрите, это же Нескладный Джон среди них, и Уоллес, и Джордж, и ты, старина По, и, наверно, я — мы все. Как же это может быть!?» — голос его сорвался. Приблизившись нестройной шеренгой, двойники остановились в нескольких шагах от встревоженных, ощетинившихся людей.

«Что-то я не вижу среди вас альтернативы Гринвичу. Он просто обязан бродить где-то поблизости, раздавая часовые пояса дикарям, или здесь просто не любят англичан?» — среди напряжённого молчания сострил как всегда невозмутимый Джордж. Его никогда не заботила дальнейшая судьба произведённых им на свет шуток. По вгляделся в лица стоящих напротив существ, всё происходящее было настолько неправдоподобно и во всём этом просилась наружу такая упрямая ирония, что впору было рассмеяться этой глупой шутке в лицо, особенно если оно так похоже на твоё собственное. Двойник Джорджа еле удерживал себя на месте, его переполняла ярость, нервный тик, кажется, захватывал его со скоростью лавины, в глазах блуждало безумие. Состояние остальных было немногим лучше, разве что они постоянно не дёргались. Особняком стояли спокойный, с неопределёнными намерениями двойник По и на вид безобидный двойник кока Даркса.

Хрупкое равновесие продолжалось недолго, двойник Джорджа сорвался с места и тут же получил пулю от Патрика. Всё развивалось стремительно, незаметно для всех двойник Уоллеса подобрал камень и с дьявольской точностью запустил его в голову Уоллеса, тот вскрикнул и повалился на землю. Больше уже не медля, две группы сошлись и смешались в рукопашной. Патрик успел сделать ещё один выстрел и теперь уже орудовал разряженными пистолетами как дубинками. Двойник Дженкинса выбил из рук По нож и, мгновенно подобрав его, снова атаковал, но вдруг осел, открывая как занавес стоящего у него за спиной Дженкинса с камнем в руках. Переведя дух, По бросился на помощь отбивающемуся от себя самого Патрику, краем глаза заметив, как двойник Даркса попытался оттащить совершенно сбесившееся и одновременно ловкое как кошка существо, чем-то похожее на Джона. Тот раздражённо сбросил его, как зацепившийся на ноге надоедливый ботинок, и двойник Даркса покатился по склону, попутно ударяясь о встречные камни. Скатившись вниз, он так и остался лежать там. Локальные стычки приближались к своим смертельным точкам, но сражение уже было выиграно командой «Меркурия». Всё было кончено. На ногах остались Джордж, Патрик, Дженкинс и По. Двойник По в стычке не участвовал, и никто из оставшихся не мог сказать, куда он подевался.

Все пытались прийти в себя после случившегося. Погибли Даркс, Джон и Уоллес. Среди двойников в схватке не выжил никто, за исключением пропавшего двойника По и отброшенного вниз единственного чужака, пытавшегося остановить драку. По спустился по склону, двойник Даркса лежал без движения, но дышал. По окликнул Джорджа, и тот, осмотрев своего нового пациента, констатировал ушибы разной тяжести, сотрясение и несколько сломанных рёбер, и заключил, что в целом ничто не мешает чужаку жить. Он привёл его в чувство и перевязал, остальным перевязка не требовалась.

«Ну всё, парень, — сказал Джордж, — теперь, когда твоей жизни ничто не угрожает, тебе придётся ответить на вопросы, и их будет достаточно. Ты в состоянии говорить?» Двойник кивнул. «Хорошо, тогда давайте начнём, — и Джордж начал: — Я бывал на этом острове и раньше, и ничего подобного не случалось. Кто вы и откуда взялись? Почему напали? И почему, будь проклят каждый кок на свете, так похожи на нас? Боюсь даже предположить, — и он поднял глаза к небу, явно обращаясь там к известному адресату, — что это как-то связанно с названием острова, потому как в таком случае это одна из глупейших шуток мироздания, свидетелем которой мне довелось быть, и она стоила жизни нашим людям. Почему всё случилось именно сейчас?»

Трудно было ожидать от жалкого нагого существа сколько-нибудь внятного ответа, и ничего не слышно из-за серых облаков, но двойник заговорил:

— К сожалению, мне нечего сказать сверх того, что вам всем уже известно, и простите моё любопытство, может, это и не вовремя в тот момент, когда судьба многих уже решена, а моя ещё требует решения, но меня мучает тот же вопрос: почему вы так похожи на нас?

— Да нет, парень, — вмешался Патрик, — это вы расхаживаете голыми по холодному острову, не помните откуда взялись и нападаете на людей, принимая их вид, не знаю зачем, может, чтобы напугать до смерти, а внутри вы холодные склизкие лягушки или того хуже.

— Не горячись, Патрик. Мне кажется, что с этим существом Создатель обошёлся куда как лучше, чем с его предшественником.

— Всё равно, мне не нравится эта скользкая лягушка, — сказал Патрик, по новой заряжая пистолеты. — Кто знает, сколько ещё этих слизней бродит по острову. Они убили беднягу Уоллеса, кроме того, что он был добрым прихожанином, он ещё успел задолжать мне денег, с кого их теперь спросить? Да и вообще, мне будет его не хватать, и Джона тоже жаль. А Даркс? Даркс был дрянным человеком, и, что бы ты ни говорил Джордж, эта лягушка похожа именно на него.

Двойник, будто подтверждая теорию Патрика, хладнокровно всё выслушал и продолжил:

— Мне по-настоящему жаль всех этих людей, и я как и вы хотел бы уйти живым с этого острова. Да, я понимаю, что доверять мне у вас нет причин, ведь я лягушка, — и он укоризненно посмотрел на Патрика, — но я хотел всё это остановить.

— Подтверждаю, всё так и было, — вступил в разговор Дженкинс, — и старина По это тоже подтвердит.

— Да, — вынырнул из своих размышлений По, — я это видел, но сейчас меня больше заботит мой двойник. Он где-то прячется, возможно, он даже сейчас смотрит на нас, жаль, но думаю, что мы не найдём его до темноты. Нужно возвращаться.

— Хорошо, — обратился к двойнику Джордж, — может, всё и так, как ты говоришь, и у тебя нет ответов, но сейчас нам надо решить, как с тобой поступить дальше. Лично я верю тебе, по-моему, ты неплохой парень, как ты уже слышал, наш Даркс был куда хуже, — и он обратился уже ко всем: — Я предлагаю взять его на корабль вместо покойного Даркса. Мне кажется, он не причинит нам вреда, и, может, к нему вернётся память, и мы кое-что узнаем обо всём этом. Оставлять его здесь неразумно. На корабле нам никто не поверит, и первым будет капитан, я его хорошо знаю, потому лучше помалкивать о том, что здесь было. В лучшем случае он отправит сюда вооружённую команду, и кто знает, чем всё закончится на этот раз, а в худшем — оставит нас на острове. Думаю, что никому это не понравится. Предлагаю всем высказаться на этот счёт. Времени на решение не так много.

Первым как всегда отозвался Дженкинс:

— Не так-то просто ударить самого себя камнем по голове. Мой затылок до сих пор стоит у меня перед глазами, — произнёс он, немного разрядив обстановку. Я скажу так: последнюю похлёбку, которую сварил Даркс, было просто невозможно разгрызть, горох почти доконал мои зубы, а этот парень ещё ни разу не травил меня своим варевом и не бил камнем по голове, в наше время это уже хорошие рекомендации.

— Пусть возьмёт вещи Даркса, иначе замёрзнет раньше, чем узнает, что мы решили, — смягчившись бросил Патрик.

— Это надо понимать как согласие? — спросил Джордж.

Патрик кивнул:

— Но я буду за ним присматривать. А ты, старина По, что думаешь?

По отвлёкся от своих мыслей о двойнике и утвердительно махнул рукой:

— Пусть идёт с нами.

— Решено, но с этого момента мы навсегда забыли, что этот Даркс совсем новый. На корабле скажем, что он, бедняга Уоллес и Джон полезли на скалы за птичьими яйцами, не справились и сорвались вниз, и что вытащить удалось только Даркса. Теперь нужно завершить то, что следует, и пора возвращаться.

Шлюпка отходит от берега. На мысе Альбатрос стоит двойник По, серые глаза неотрывно следят за тем, как шлюпка с горсткой людей медленно движется к кораблю, как они поднимаются на корабль и он так же медленно тянется к горизонту. На двойнике вещи Уоллеса, впереди долгие дни одиночества. Восемьдесят семь дней, этого времени вполне достаточно, чтобы узнать небольшой остров поближе, но сегодня на горизонте показался корабль, и вскоре Двойник поднялся на борт как жертва кораблекрушения. Теперь паруса наполнял свежий ветер, и остров быстро исчезал из памяти.

По наконец добрался до дома, где выпекали хлеб, и постучался в дверь. К тому времени запах уже заполнил собой мысли, и желудок требовал своё. Дверь открыли радушные хозяева и разрешили остаться на ужин и на ночлег. Хлеб превзошёл все ожидания. Голод понемногу отпускал, и в освободившееся место проникали странные видения: будто гроза, и стоит он на пшеничном поле, ветер гонит волны колосьев, начавшийся ливень сбивает зёрна вниз, тяжёлыми каплями дробя их в муку, месит тесто, солнце открывается среди свинцовых туч, равномерно прожаривая гигантский хлеб до краёв поля, пшеничное море добавляет соли. По отламывает горячий кусок и медленно жуёт, земля скрипит на зубах, но ему это нравится, всё так и должно быть, и этот жёлтый и серый, и крупные сверкающие капли с неба, и он чистая душа на ветру… Видение ушло. По не знал, что делать дальше, он устал болтаться по воде в тёмных внутренностях кораблей. Из множества возможностей ему предстояло выбрать одну.

Всё ещё не приняв никакого решения, По гостил в приютившем его доме, часто раздумывая о своём потерянном двойнике, строя предположения и, в конце концов, неизбежно размышляя над своей собственной дальнейшей судьбой. От безделья и зарядивших над городом дождей он стал захаживать в порт послушать, кто о чём говорит и куда движется, надеясь найти хоть какую-то подсказку для себя. В один из таких дней он повстречал Даркса, тот сам окликнул его. По, как теперь часто с ним случалось, ничего не замечал вокруг, полностью погружённый в свои мысли и видения. Знакомое лицо проявилось и завладело его вниманием.

— По, старина, как же я рад тебя встретить, — ещё издалека закричал Даркс, — я думал, ты уже давно пылишь по дорогам.

— Как видишь, я всё еще здесь и тоже рад видеть тебя, Даркс, но почему ты остался? Я сам видел, как «Меркурий» отходит от берега.

— Вы все, ты, Джордж, Дженкинс и даже Патрик, стали мне как родня, которой у меня, как известно, никогда не было, вы были свидетелями моего печального рождения и не оставили меня. Теперь я сам решил остаться, ищу для себя чего-то большего, чем день за днём проживать загробную жизнь Даркса, правда, пока не знаю, с чего начать, потому я здесь, принюхиваюсь к розе ветров, думаю, куда двигаться дальше. Но твоё появление, я уверен, хороший знак. Я твёрдо уверен, и даже не пробуй меня переубеждать.

Весь вечер они вспоминали, как шли на «Меркурии» и злополучный остров оставался позади, как Даркс удивил всех своим преображением. Как вся команда, отчаявшись найти разумное объяснение стремительным изменениям в его характере, перевела всё в ранг шуток, и все, от капитана до последнего матроса, не могли не признать, что то, что Даркс вытворяет из скудных судовых запасов провизии, это как раз то, что им нужно, а остальное не так уж важно. Друзей на корабле у Даркса не было, а значит, и некому было глубоко копать. Всех всё устраивало вполне. И конечно, шутка, намеренно запущенная Джорджем, каждый раз встречалась неизменным весельем и обрастала всё новыми подробностями. Шутка о том, что явление Дарксу на острове его добропорядочной противоположности в сочетании с сильным ударом по голове привело в трепет и смятение тонкую душу кока, и с тех пор он решил посвятить оставшееся время замаливанию грехов перед командой, равно как и перед всеми встреченными им ранее людьми. Даркс в свою очередь старательно поддерживал эту шутку на плаву.

Решение разлилось в воздухе, они попали в него как жуки в смолу, так что слова сами слетели с языка По:

— Завтра на рассвете я ухожу из города, ты можешь пойти со мной.

Накануне По простился с приютившими его людьми, а перед рассветом собрал свой мешок и вышел на северную дорогу, уводящую в глубь страны. Туман накрывал город, первые лучи ещё только начинали выжигать в нём бреши, открывая небу его сонных жителей. По своей островной привычке возникать из ниоткуда в тумане проявился Даркс. Полоса моря и прибрежных скал скоро осталась позади, дальше дожди, отчаявшись в быстрой победе над камнем, разгладили землю до равнины, освобождая крестьянам место.

Бодрым шагом людей, идущих в никуда, они углубились на пару десятков миль в зелёный континент. К вечеру, уставшие, но полные надежд на будущее, они остановились на ночлег, разожгли костёр, Даркс сварил великолепную похлёбку с одному ему известными душистыми травами, По разделил хлеб, и они с удовольствием подкрепились. По земле стелилась ночная прохлада, но внутри уже было тепло. Маленький костёр догорал, и всё вокруг заполняла живая темнота, а По, разминая хлебный мякиш в руке, погрузился в новое видение, он хорошо понимал, что не спит, с некоторых пор это уже стало привычным. Вот кто-то плывёт на лодке по пшеничному полю, колосья смыкаются за кормой, не оставляя следа, ещё слишком далеко, не разобрать кто, из поля выныривает человек из теста, он ещё немного жидкий, в нём пока недостаточно муки, не в силах удержать свою форму, он погружается обратно в хлебное море. Видение переходит в сон, и По упускает человека в лодке из виду.

Дарксу не спалось, и скоро в тишине раздался его голос:

— Я раньше не спрашивал тебя, По, всё как-то не приходилось, а почему ты сам остался на берегу? Мне это не понятно. На корабле ты был на своём месте, а теперь, как и я, идёшь куда-то без цели.

Уже начав проваливаться в сон, По вернулся вновь:

— Просто мне не нравится предопределённость, Даркс. Где-то сказали, что ты моряк и будешь ходить по морю, и ты моряк и ходишь по морю, и говоришь так, как тебе положено. Теперь уже мне самому захотелось что-то сказать, почти уверен, что это будет неудачное выступление, именно поэтому там за нас всё записывают. Сидит какой-нибудь бледный парень и выводит буковки, а мы здесь дёргаемся, как на верёвочках. Мы ведь даже так и не разобрались, почему ты появился на свет и сейчас говоришь со мной, мы уже почти это забыли.

— Я перестал терзаться этим вопросом, — ответил Даркс, — мне просто нравится жить, и пусть одно не мешает другому, и всё-таки мне странно твоё решение, я пока не могу этого понять.

— Давай спать, — сказал По, — я пока ещё и сам до конца не разобрался.

Земля вращалась, подставляя бока солнцу, а фигурки неуклонно продвигались вперёд. Этим утром они повстречали телегу, гружённую зерном, крестьянин, управлявший телегой, вёз его на мельницу, а там, по его словам, «всегда нужны работники, мельник уж больно строг и никто надолго не задерживается».

— Нам как раз нужна работа, — сказал По. И вот уже мельник, большой, грузный человек, возвышается над ними и говорит что-то о том, что не потерпит бездельников, и о преимуществах работы на мельнице, если вдруг вопреки всему в этой округе они окажутся хорошими парнями и с ними можно будет иметь дело, но По почти не слушает его, русоволосая девушка у реки полностью захватила его воображение.

— Вот куда это ты смотришь, когда я с тобой разговариваю? — отвлёк его от наблюдений мельник. — Это моя дочь Гифт, и если ты так будешь начинать, то долго здесь не продержишься. Это я тебе говорю.

По неохотно оторвался от своих мыслей и сразу же принял решение быть хорошим парнем, Дарксу для этого ничего не нужно было предпринимать, он и так был хорош.

Мельник полагал, что если каждый на своём месте будет работать как следует, то и все остальные вещи, такие как любовь, благосостояние и уважение людей, непременно постучат в двери. В общем, что говорить, его недолюбливали, но кому хорошей работой по умеренной цене, а кому и тяжёлыми кулаками он внушал уважение, и ещё он очень любил свою дочь.

Даркс и По поселились в деревянной пристройке, жавшейся к каменной основе водяной мельницы. В первый же вечер мельник не смог устоять перед божественной стряпнёй Даркса и пришёл на запах якобы поинтересоваться, хорошо ли устроились его новые работники, и, конечно, попробовал вкусной душистой похлёбки. Блаженство на земле. «Самое главное в любом блюде — это специи, — говорил Даркс, — я всегда ношу их с собой, вот они у меня здесь разложены по мешочкам, — и он показал свой широкий пояс, — и конечно, хорошее настроение в придачу, только тогда всё выходит как надо». Непрерывно хорошее расположение духа Даркса поначалу часто выводило По из задумчивого равновесия, которым он страдал последнее время. Вот если бы этот дух хоть иногда был печален, всё могло бы быть довольно сносно, но он не давал никому шанса. Да и что взять с человека, только что научившегося ходить и появившегося на свет только из чувства противоречия.

Несмотря на усталость, копившуюся весь день, По не мог заснуть и, чтобы не ворочаться в тёмном сарае, вышел на берег и сел у реки, следя за бледно-голубой полоской на горизонте: там день повис над полями и солнце бьёт кому-то в глаза. Ночь проходила, и новый день медленно подкрадывался со спины. Так же поступила и Гифт, бесшумно подойдя, она легонько коснулась плеча По и скользнула мимо. «Смотри», — она сделала шаг в реку, мгновенно уйдя под воду, её рубашка так и осталась лежать на поверхности, постепенно наливаясь тяжестью. Время шло, а Гифт всё ещё не появлялась. Ждать больше было нельзя, и По в смятении бросился за ней, но где-бы он не ступал, вода едва достигала ему щиколоток. Кружа от берега к берегу, он почти отчаялся, остановился, и, затаив дыхание, прислушался к речному течению, и только тогда услышал её голос. Она звала его. По посмотрел под ноги, там, на глубине, еле заметно мелькнуло лицо Гифт. Она поднималась вверх. Вода всё ещё не пускала его. «Хочешь ко мне, По?» — Гифт рассмеялась и, не дожидаясь ответа, резко дёрнула его вниз.

Случайность имеет столько же шансов произойти, что и запланированное. Этой ночью Даркс не собирался тонуть и даже не числился в списках, но и ему пришла пора выйти во двор по нужде. Зябко поёживаясь в предутренних сумерках, он уже спешил вернуться обратно, но вот из дома мельника показалась Гифт и плавными, тягучими движениями потянулась к реке, где так же нежданно сидел По, тогда как ему уже давно было положено спать за деревянной перегородкой. Гифт проплыла мимо, легко коснувшись По рукой, сделала шаг и исчезла в воде. Даркс всё ещё смотрел сквозь сон: вот По встал и в какой-то маяте заходил вдоль берега, Гифт нигде не было видно, вот По с размаху бросился в реку и, растянувшись на несуществующем льду, докатился таким способом до середины потока, поднялся, закружил по воде, замер и тут же стремительно ушёл вниз. Шло время, но По и Гифт его не заметили и так и не вынырнули назад. Даркс, всё ещё цепляясь за сон, не совсем чётко осознавал происходящее, но, тряхнув головой, сорвался с места и побежал, по пути рассыпая остатки ночных сновидений. Не раздумывая, он оттолкнулся от берега и, как и все сегодня, упал в реку. Поздно обнаружив глубину и своё неумение плавать, Даркс шёл ко дну или, больше похоже, падал. Как жаль, отстранённо подумал он, что внутри у меня всё-таки нет той самой позабытой лягушки и совершенно не с кем этим поделиться.

Даркс очнулся на берегу на руках По и Гифт, и выглядели они встревоженно. «Наверное, именно так и должен выглядеть каждый утопленник, наверное, и я выгляжу не лучше с озадаченной миной», — подумал Даркс. Но вот на знакомых лицах появились первые улыбки. «Всё-таки не повезло?» — спросил он вслух, и тут же на его щеках загорелись, защипали пощёчины. «Я научу тебя плавать», — усмехнулась Гифт и, оставив Даркса наедине с По, убежала в дом.

По усердно трудился и уже сроднился с мельницей и её заботами. В то же время Даркс под любым предлогом пропадал в городе. В сельской местности, как он говорил, совершенно негде приложить силы, с тех пор как они пришли сюда незаметно пролетело уже полгода и сегодня он в последний раз ночевал в сарае у мельника, на следующий день собираясь окончательно перебраться в город, чтобы закончить дела и открыть наконец свой трактир, который так занимал его последнее время.

Вечером Даркс и По сидели у костра, всё больше молчали, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами. По расположился в темноте, чтобы огонь не мешал ему видеть реку, где сейчас, ускользнув из дома, растворилась Гифт. Он так же как и она пропитался этой рекой с ног до головы, и всё же костер приятно согревал спину, а за спиной Даркс подкладывал в огонь сухие ветки, и густой пряный запах разносился из его котелка по округе.

— Мне кажется, я наконец понял тебя, По, — нарушил молчание Даркс. — Помнишь, когда мы еще ничего не знали о Гифт, о мельнице и о трактире и шли в никуда, ты говорил, что всё за нас определено заранее, и какой-то равнодушный бледный парень всё записывает наперёд, и что хуже всего знать об этом и не иметь возможности ничего исправить, помнишь? — и он уже который раз за вечер извлёк из-за пояса несколько мешочков с сухими травами и ссыпал их в бурлящую воду.

По отвлёкся от реки, развернулся и подвинулся ближе к огню, несколько веток с сухими листьями полетели в костёр, огонь на мгновенье взвился, отчаянно борясь с ночью, но, сам не веря в свой успех, быстро забрался обратно под котелок.

— Да, друг, я помню. Я говорил, что хочу что-то сказать сам, не дёргаясь постоянно на верёвочке, потому как это мешает хорошей речи, и ещё не знаю, говорил ли я тебе тогда, что если ты сегодня что-нибудь ещё бросишь в воду в котелке, то я уже не смогу с уверенностью сказать, что же мы всё-таки собираемся съесть.

Даркса шутка нисколько не смутила. Он протянул По кружку с горячим варевом и продолжил:

— Так вот, ты не поверишь, но трактир — это интереснейшая штука, и он тоже укладывается в твои наблюдения о судьбе, сейчас объясню. Я не так уж и долго живу, а мне уже трижды повезло. В первый раз в самом начале — это то, что я по каким-то, как мы выяснили, необъяснимым причинам появился на свет. Второй, что всё-таки у тебя и Гифт вышло вовремя научить меня плавать. И самый важный, что в день, когда мы встретились там на острове, бледный канцелярский парень всё перепутал. Да всем было и не до того, и теперь я могу думать о чём угодно, даже хотя бы и о трактире, и действовать так, как сам сочту нужным. Именно этим я объясняю своё хорошее настроение сейчас, и вчера, и, надеюсь, завтра. Как тебе моё предположение, По? Хотя думаю, что оно прихрамывает на обе ноги и только от того и ходит прямо, — и он, как всегда повторив чью-то незатейливую шутку, заразительно рассмеялся.

Угли уже еле тлели, туман тихо полз по реке, а день, следуя привычке, повис на горизонте. Пора идти спать.

— И ещё, По, как думаешь, — остановил его Даркс, — что случилось с твоим двойником? Я знаю, ты не забыл о нём. Твоя жизнь сейчас пошла на лад, и я этому бесконечно счастлив, но если ему всё же удалось выжить, то с ним сейчас происходит прямо противоположное, только он ничего не может с этим поделать, и это тоже, к сожалению, укладывается в твою теорию.

— Конечно, я помню о нём, — ответил По, — но что сделано, того уже не изменить.

— Да, да, я тоже думаю так, но всё-таки, всё-таки…

Утром они тепло попрощались, и Даркс, как и обещал, уехал в город.

— Коза, опять эта чёртова коза сбежала, а я говорил, что не просто так ей приделали рога ко лбу, — шумел мельник. — По, оставь ты эти мешки и сегодня займись козой, тебе придётся изрядно побродить по здешним холмам, уж я-то знаю, у чёртовой козы дурной характер, она всё делает назло, и только Гифт считает её чуть не ангелом. Теперь она расстроится, да не то слово, ты же знаешь, Гифт к ней так привязана, а сейчас неблагодарная рогатая скотина разгуливает где-то по округе и испытывает моё терпение.

На холме стояло одинокое сухое дерево, такой сторож есть везде. По взобрался на него и как нахохлившаяся птица устроился на ветке, оглядывая окрестности: вдалеке гремел гром, собиралась гроза, над ярким желтым разлился тёмный серый, а за ним полил дождь. Козы нигде не было видно, и искать её в этом светопреставлении не очень хотелось, в конце концов это её выбор и пусть насладится им, а потом сразу найдётся. Решив так, По сбросил тянущую вниз одежду и вынырнул на поверхность, но уже скоро кто-то легонько дёрнул его за ногу — внизу на ветке, аккуратно развесив его рубашку и брюки, сидела Гифт. Где она научилась так тихо подкрадываться?

— Отец мне не верит, а ты смотри, — и Гифт указала туда, где в полумиле от них над полем в просвет грозовых облаков пробился луч и единственным, на что ему удалось упасть, была та самая коза. Появившись в выгодном свете, она представала настоящим ангельским созданием, хотя По и не с чем было сравнить. Картина была дивной, теперь придется слезать с дерева и хорошенько побегать за ней по полю.

— Коза действительно ценная, — признал По, — я мог бы догадаться, твой отец, кстати, тоже так считает — и он спрыгнул вниз.

Дни больше не проходили мимо, а сворачивали с дороги прямиком к счастливой мельнице, но вместе с ними однажды пришла и беда, отец Гифт тяжело заболел и слёг. Когда же стало ясно, что болезни ему не одолеть, он отослал неотступно сидящую с ним Гифт из комнаты и позвал По, на это время полностью взявшего на себя работу и управление мельницей.

— Я кое-что расскажу тебе, парень — сказал мельник. — Садись ближе. Это нужно сделать сейчас, пока есть время. Послушай и не перебивай, это недолго. Когда-то у меня была жена, но Бог не дал нам детей, и вот уже семнадцать лет прошло, как её нет. Я однолюб, По, и больше уже не женился, но это теперь не важно. Важно только, что на следующий день после того, как её не стало, вон в тех кувшинках, что в запруде у мельничного колеса, я нашёл ребёнка, девочку, я назвал её Гифт. Она мой дар, наверно, я ничем это не заслужил, но она появилась здесь. Я простой твердолобый человек. Река больше меня, больше тебя, больше нас всех, в ней спрятаны такие вещи, которые нам никогда не понять и не увидеть, и все они есть в Гифт. Она много раз пыталась рассказать мне о них, но я так ничего и не понял. Я люблю Гифт, и это всё, что мне надо знать о реке. Я вижу, как она смотрит на тебя и как смотришь на неё ты, но, может, тебе нужна другая девушка, с которой вы сможете жить где угодно, в городе или в другой стране, ты же моряк, ты повидал мир, для тебя там точно найдётся местечко. С Гифт не всё так просто, я не говорил тебе, и на то были причины, но она не может жить вдали от этой реки. Если ты женишься на ней, тебе придётся жить здесь, на мельнице, и вы никуда не сможете уехать. Когда ей было пять лет, я первый раз взял её в город поглядеть на ярмарку, она была счастлива, мы говорили по дороге обо всём, а потом она затихла за спиной, и я даже обрадовался, что могу отдохнуть от её бесконечных вопросов, я подумал, что она просто устала, когда же повернулся, было уже почти поздно, она задыхалась, ловила ртом воздух словно рыба. Я не на шутку испугался, а я уж повидал страшных вещей, но они все не касались моей дочери. Я повёз её к бабке. Здесь ниже по течению живёт бабка-знахарка, она всегда знает, что приключается с людьми, и многим помогла, но чем ближе мы были к реке, тем Гифт становилось лучше, она задышала, и очень скоро всё прошло, как будто и не было никогда. Я тогда никак не связал это с поездкой, думал, она просто подхватила какую-то хворь, да и бабка дала лечебные травы. Скоро мы забыли об этом. Но в следующий и в следующий раз всё повторилось в точности. Я хочу, чтобы ты знал это, когда будешь принимать решение, и, если это не остановит тебя, я дам своё благословение, но тогда и ты обещай мне, что никогда не оставишь её надолго одну. Она мой дар…» Следующим утром мельник умер, а день двинулся дальше, оставив его позади.

К лету Гифт и По сыграли свадьбу. На земле стоял длинный стол, на нём были расставлены аппетитные блюда, и ко всему приложил свою руку специально приехавший из города Даркс, он возвышался над столом, всем своим видом давая понять, что он и есть суть праздника. Может, так оно и было, а может, ещё почему, но все запомнили этот день как хороший. Вскоре, окончательно разочаровавшись в силах гостей по достоинству оценить его стряпню и в правильном порядке пережёвывать продукты, Даркс махнул на всё рукой и нашёл себе интересного собеседника в лице толстой жены худосочного крестьянина. Приправляя свои слова грубым помолом шуток, он пытался разузнать, какая пища поддерживает такую богатую красоту в нужных формах и в тоже время оставляет нетронутым её достойного мужа. В тот момент он походил больше на учёного человека, захваченного новым многообещающим исследованием, чем на незаурядного, но всё же трактирщика. Учёные люди всегда нравились По своей непрактичностью, только вот Даркс похоже был из другого теста и хотел слепить из него что-то известное ему одному, и путь этот, конечно, лежал через желудок. Прошёл один и ещё один беззаботный счастливый год. По изменился, хандра навсегда оставила его, никто больше не вмешивался в его слова.

***

Двойник шёл через лес, он избегал открытых дорог и людных мест. В последний раз разум подвёл его как раз в трактире: кто-то задел миску горячего супа у него в руках, потом он уже не различал лиц, может, убил, неважно, ещё день пути. Он шёл, но видел перед собой только остров и море — это единственное, что ещё удерживало его рассудок самые первые дни, а теперь и тело не всегда его слушалось. Вот мельница, а рядом дом, а за ним, за перелеском, пшеница. Нужно войти в дом и поскорее закончить всё, но он нашёл себя в поле, вокруг полыхает огонь, в его руках пистолет, теперь только спустить курок и освободиться. По обязательно придёт сюда.

Сегодня все ждали рождения. В дом позвали опытную женщину, оказавшую помощь в появлении на свет доброй половине людей этих мест, за что не всякий ей был благодарен. Изгнанный из дома По мерил шагами двор. И в это время в волнения сегодняшнего дня незаметно для всех вмешался запах пожара, никто поначалу не придал ему значения, но вскоре дым показался из-за перелеска — горело поле. Здесь, в доме, По ничем не мог помочь и он как в омут с головой бросился к огню, что-то ещё можно было сделать.

Посреди пшеничного моря стояла фигура, за её спиной ветер раздувал огонь по головам колосьев, в доме металась в родовых схватках Гифт. Маленькая точка По остановилась на краю поля. Куски разных видений соединились в одно настоящее. Поле уже было не спасти, и он нырнул в обречённые колосья. Течение вынесло его в десятке шагов от такого знакомого, но сейчас сведённого злой гримасой лица, в руке Двойник сжимал пистолет, тело его содрогалось, но он старался держаться прямо. Двойник вскинул пистолет и прицелился…

В доме издал первый крик новорождённый мальчик, двое на поле не могли этого слышать, но в тот же миг сведённое гримасой лицо Двойника разгладилось, рука, держащая пистолет, дрогнула, и он сразу иссяк, исчерпался. Его блуждающий взгляд остановился на пистолете в руке, и, заглянув в темноту ствола, он спустил курок. Огонь наконец-то захватил и это место. Вырвавшись из огненного кольца, По сломя голову бежал к мельнице.

Вскоре в доме раздался ещё один крик.

— У тебя двойня, По! Мальчики! Двойня!

2015г.

Служащий

По закрыл небо, теперь никаких полетов, никаких звёзд, теперь оно недоступно никому, и только спустя мучительные минуты он благосклонно открывает маленький сектор между средним и указательным пальцем, отнимает от глаз ладонь и той же рукой в одно движение даёт добро. Полетели. Он натирает звёздным скрабом лицо, умывает его прохладным ночным воздухом и поднимается с маленькой земли. Верхушки высоких деревьев раскачиваются, шелестят и щекочут листьями шею, сильный ветер гонит мимо полной луны рваные облака, они вспыхивают как папиросная бумага, горят и летят дальше уже остывшим пеплом. Теперь пора, он чувствует, как лёгкие тонкой струйкой начали отдавать лишний воздух, съёживается как воздушный шарик и начинает стремительное движение домой, где как раз сейчас у его кровати звенит будильник. Рукой, легко закрывающей небо, По ищет будильник, но этот механизм тоже не промах и начинает играть со слепой рукой в скакалки и прыгалки, иногда брезгливо отодвигая изящной ножкой слишком близко подступающие к нему пальцы, и вот как раз на этом месте в комнату входит во всех смыслах непосредственный начальник По и настойчиво просит не ходить сегодня на работу, а хорошенько выспаться и отдохнуть дома, в конце концов, контора, в которой они работают, не производит ничего важного, а значит, их время — чистые деньги, а деньги что, пыль. По благоразумно соглашается и уже на этом месте с сожалением просыпается вновь, открывает глаза, безжалостно и неотвратимо точно бьёт будильник по голове, одновременно хладнокровно осознавая, что стакан сегодняшнего дня наполовину пуст. Теперь нужно встать и допивать остатки.

Вопреки здравому смыслу По жарит на завтрак три картофелины, приправляет их розмарином и уже сверху щедро кладёт острую аджику. На чёрный хлеб ложится сыр, а в чашке дымится настоящий растворимый кофе. Завтрак начался, и это хорошо, хуже, что и он не может длиться вечно и обязательно наступает мятежная пора выхода к людям, хождения с людьми, прохода сквозь людей, а венцом и конечной точкой всех этих усилий является контора на другом конце города, тоже сплошь усеянная людьми, каждый из которых прямо сейчас мечтает оказаться в совершенно другом месте, и в названиях этих мест не совпадает ни одной буквы, но, так или иначе, пять дней в неделю они собираются под этой крышей.

«Всё, время в этой комнате вышло», — подумал По. Он открыл окно, сел на подоконник, перекинул ноги на внешнюю сторону, немного помедлил и, оттолкнувшись, полетел вниз… Успев прокрутить в полёте всю свою недлинную жизнь, через мгновение приземлился на ноги, взял с подоконника портфель и отправился на службу, потому как работой это определённо назвать невозможно.

Вот уже некоторое время он снимал жильё на первом этаже старинного особняка, прежде здесь, в этой комнате, наверняка коротала свой век прислуга. Век кончился. Теперь здесь жил По, а служение его было отнесено на час езды отсюда.

Здравствуйте, здрасте, здрасте, здравствуйте, здрасте. Все в сборе. День начался. Шестерёнки сотрудников конторы раскручивают маховик, и очень скоро в их карманы начинают залетать первые рубли. Монетки пока ещё робкими, рваными скачками скатываются по подключённому к улице жёлобу. В разгар дня они уже ссыпаются непрерывным потоком, и их сортировка и выстраивание аккуратными столбиками занимает всё внимание служащих. Механика конторы работает как часы. Только ближе к вечеру поток монет идёт на спад, и все в конторе понемногу приходят в себя. Служебный день заканчивается, и вся городская машинерия затихает. Ровный шум шестерёнок отпускает какофонию служащих на пятнадцать часов вперёд.

Блаженный вечер. В окно залетает лёгкий ветерок, занося с улицы запахи подворотен. Но это ничего, временная неизбежность, как и все съёмные жилища По. Сегодня замечательный ужин. По всегда продумывает его по дороге со службы домой, а заодно и старается угадать желания завтрака. Сегодня прожаренный до равномерной коричневой корочки чёрный хлеб с солью и чуть-чуть пережаренными тёмными краями. По аккуратно и любовно выкладывает на каждый прямоугольник ровно по две штучки рижских шпрот и украшает их ароматными веточками кинзы. Из напитков — неизменная большая кружка настоящего растворимого кофе, но уже без молока, всё-таки ужин есть ужин.

Вечером, ближе к двенадцати в окно раздался условный стук, По долго надеялся, что это случится в один из дней, когда он жил в комнате на двенадцатом этаже высотной башни, но сейчас он воссоздал в голове ближайшую к нему географическую карту и через мгновение волнительное состояние отпустило, а за окном уже настойчиво маячил силуэт Прохора Порфирьевича Гостюхина, местного дворника.

К слову говоря, условным этот стук можно было назвать тоже в высшей степени условно, потому как Прохор страдал полным отсутствием чувства интервала между звуками. Понимание, что за окном стоит Прохор, приходило вместе с осознанием, что никто в мире больше не мог или не хотел стучаться в окна По.

Время от времени по вечерам Прохор стучал в окно, и они с По пропускали на посошок этого дня и для улучшения сна по рюмочке анисовой. Иногда По даже завидовал прекрасной жизни дворника. Только представьте, иметь в своём распоряжении личный подвальчик с отдельным входом, распоряжаться и хозяйничать в целом дворе, включающим в себя разновидности деревьев и кустов, разнообразную фауну, а также клумбу с цветами, пять скамеек, один гараж и арку, и даже не столько арку, сколько целый туннель, венчающий выход со двора, правда, этот самый туннель, несмотря на весь свой символизм для понимающих душ, являлся источником распространения неприятного запаха и постоянно возвращал идущих сквозь него жильцов с небес на землю. Однажды, помнится, за рюмочкой анисовой Прохор рассказывал, что как-то раз туннель сумел отправить одного человека и в обратную сторону. Это случилось, когда лет семь назад в нём закололи ножом образцового государственного служащего. В общем, жизнь дворника казалась По прекрасной и наполненной множеством интересных вещей.

Завтрак обещал много удовольствий. Жареный горячий сыр на свежем белом хлебе, поверх сыра тонкий слой настоящей русской горчицы, а в кружке чёрный чай из пакетика, залитый водой с температурой девяносто девять градусов по Цельсию, а также кисло-сладкий мандарин без косточек.

Позавтракав, По перемахнул через окно, взял с подоконника портфель, прикрыл оконные створки и вышел сквозь связующий туннель с тихого двора на главную улицу, где ловко влился в общий поток и вовремя был доставлен на службу.

Непосредственный и в чём-то даже по-детски наивный начальник конторы, обычно полностью поглощённый пристальным наблюдением за колонкой прибыли, сегодня рвал и метал, потом вставал на четвереньки и ползал по полу своего кабинета, собирая только что размётанные обрывки вместе, чтобы снова нервно их разорвать на ещё большее количество микроскопических частей. Эти части ещё недавно были отчётом о проверке финансового состояния конторы, нелицеприятные факты в нём указывали на крупную денежную недостачу, и к тому же главный бухгалтер конторы Кира Кшесинская накануне попросила отгул, и её служебное место сегодня тревожно зияло пустотой. Всё это не добавляло хорошего настроения непосредственному начальнику По, Погорельцеву Зиновию Ефимовичу.

Рядовые сотрудники вжимали головы в плечи и старались, насколько это было возможно, стать ещё более рядовыми, чтобы, не дай Бог, не перейти в вольноопределяющиеся чины где-то совсем в другом месте. По же раздирали противоречивые чувства. По правде сказать, эти чувства раздирали его каждый вечер по возвращении со службы и каждое утро перед её началом, но вот сегодня они уже вторглись и на служебную территорию, на которой для них никогда раньше не было времени.

«Это невыносимо, дорогой По?» — мысленно обратился он к себе.

«Время на монеты? Ведь когда-нибудь в далёком и печальном будущем ты станешь старичком По, и на твою кровь я может быть даже пожалел бы ножа в тёмном переулке, возможно, она портит сталь, возможно, у неё даже изначально плохой химический состав», — изводил его приятный бархатный голос в голове.

Время тянулось медленно. К концу служебного дня голос наконец устал и затих, а вместе с ним устал и По. Он еле-еле добрёл до дома, завалился в одежде на кровать и сразу же уснул. Какой уж там ужин.

Поздним вечером его разбудил стук в окно, спросонья По по обыкновению долго восстанавливал в голове интерьер комнаты, но всё-таки наконец сориентировался, подошёл к окну и распахнул створки. Под окном его ждала Кира с увесистым чемоданчиком в руках. В конторе По привык видеть её через стеклянную перегородку, отделяющую кабинет главного бухгалтера от общего помещения рядовых сотрудников. Их служебные столы были развёрнуты друг к другу глаза в глаза, и её блуждающий среди цифр взгляд иногда останавливался и задерживался на нём, потом оступался и скользил дальше вниз, в самое основание финансовой структуры конторы. Кира была привлекательной молодой женщиной. Одевалась изящно и со вкусом и всегда казалась По неприступной величиной. Теперь она стояла здесь под его окном, и По был по-настоящему взволнован.

— Откуда вы здесь? Почему вы здесь? — чуть более громко, чем следовало этой ночью, спросил По.

— Тише, тише, пожалуйста, тише, не то нас может услышать кто-нибудь, а мне бы этого совсем не хотелось. Пустите меня к себе, я всё вам объясню, впустите? — она тоже была заметно взволнована. Такой он её ещё никогда не видел.

— Идите к подъезду, я сейчас открою вам дверь, — прошептал По и указал на угол дома, за которым располагался главный вход.

— Нет, нет, ваше окно мне подходит, оно так хорошо расположено в этой тёмной нише на отшибе двора, мне здесь спокойно, можно мне воспользоваться им?

По кивнул и привычным движением перемахнул через окно на улицу. Забрал из её рук увесистый чемоданчик, который она не отпускала всё время их странного разговора, поставил его на подоконник и повернулся, чтобы помочь ей взобраться на окно. Они совершили несколько неловких движений навстречу друг другу, после чего По присел, обнял её ноги под коленками, распрямился и аккуратно усадил на подоконник. Она спустилась в комнату, а следом за ней в окно вошёл По, закрыл створки и занавесил шторы. Теперь, когда в комнате стало совсем темно, ему захотелось включить свет. Наощупь он направился к выключателю, но её голос опередил его.

— Только, пожалуйста, я вас прошу, не включайте свет.

По пошарил рукой где-то на полке и зажёг маленький огарок свечи и снова, но уже более спокойно, задал свой вопрос, попутно пытаясь на него ответить:

— Что же с вами случилось? Вас сегодня не было на службе, а между тем у нас в конторе вскрылась большая недостача, и Погорельцев имеет жалкий вид. Хотя постойте, предположу, что вы вероятно и есть всему этому причина и ваше появление под моим окном тоже как-то связано с пропажей денег, но не стану гадать, раз уж вы здесь, рассказывайте.

В это время Прохор подошёл к окну и протянул руку, чтобы постучать в стекло в присущей ему джазовой манере, и тут он услышал женский голос, доносящийся из комнаты По. Рука замерла на полпути, а голос произнёс: «Все слова, которые я сейчас скажу, наверняка уже тысячи раз произносили герои со страниц бульварных романов, и вы меня за это осудите, но тем не менее: да, это я украла эти деньги и хочу убраться из этого города. Именно убраться, замести следы и стереть моё невнятное изображение ото всюду и особенно из этой проклятой конторы, где я прослужила восемь долгих лет. Восемь лет моего времени стоят несравнимо дороже, и по большому счёту я взяла только маленький процент. Я буду с вами до конца честной, теперь мне не до правил и приличий. Я готовилась к похищению, это был хладнокровный расчёт, но что-то пошло не так, а точнее эта внезапная проверка, всё вскрылось раньше, чем я предполагала, ускорилось и полетело кувырком. Вы единственный человек в конторе, в чьи глаза я могла смотреть и не испытывать при этом чувство глубокого уныния, мне всегда казалось, что в вас течёт хорошая авантюрная кровь. Друзей у меня нет и домой мне теперь нельзя, а у вас меня никто не будет искать, и мне нужен помощник. Вот и всё. Решайте. Решайтесь».

Слова её резали тёмный воздух комнаты, но было заметно, что она очень устала и что на плаву её держит лишь ожидание его ответа, и он сказал «Да» и подумал, что это наверное именно то, чего он ожидал когда-то от стука в окно двенадцатого этажа, чего теперь ещё ждать, всё меняется, пора. Она подошла и села к нему на колени, положила голову на его плечо, и дыхание её стало ровным. Она спала. По перенёс её на кровать и укрыл одеялом. Утром, когда пришла пора идти на службу, она всё ещё продолжала спать. Приготовив и оставив ей завтрак, По перемахнул через окно и отправился в контору. День прошёл незаметно. Возвращаясь вечером домой, он привычным взмахом руки поприветствовал метущего двор Прохора, открыл дверь, и хотел было уже нырнуть в подъезд, но тот окликнул его.

— Давай перекурим, По.

Они сели на скамейку и закурили.

— Вчера я случайно стал свидетелем твоего разговора с женщиной, что теперь живёт в твоей комнате — сказал после некоторого молчания Прохор. Извини, но и не бойся, деньги мне не нужны и я не выдам вас.

— Что же тогда? — насторожился По.

— Ты хороший человек, По, просто будь осторожней, — и, кивнув в сторону окна, он аккуратно положил окурок в урну, встал и вернулся к своему занятию наполнять пылью залежавшийся на солнце двор. У По отлегло от сердца. Хороший человек Прохор, не зря я с ним пил на посошок почти каждого дня. Ещё какое-то время По исправно ходил на службу. Нужно было только выбрать день и больше не возвращаться назад. Этот день наступил сегодня. Лёгкие и взволнованные, они с Кирой соскочили с окна и двинулись через двор. В руках По держал чемоданчик.

В это время Случай стоял в тёмном туннеле арки, одетый в чёрное пальто с поднятым воротником. Он ждал. Ждал всё равно кого, в этом был весь смысл его работы.

Заглянув в дворницкую, По и Кира попрощались с Прохором, По предложил ему всё-таки взять деньги, но тот наотрез отказался. Они вышли на улицу и свернули в арку, в темноте туннеля что-то зашевелилось и метнулось к ним на встречу, По почти ничего не видел кроме света с той стороны, но сразу почувствовал эту неясную тень где-то рядом. Всё, что он сейчас мог сделать, это в каком-то стремительном танцевальном кружении вытолкнуть Киру в сторону светлого пятна к выходу и крикнуть «Беги», одновременно ему под рёбра вошёл нож. Завершая свой танец в темноте, По сделал ещё оборот и, пройдя несколько неуверенных шагов, повалился на грязный асфальт. Где-то со стороны двора он услышал крик и звук бегущих ног, это Прохор, заметив что-то неладное, бежал по туннелю с метлой наперевес, По, всё ещё ничего не видя, почувствовал, как тень немного потопталась рядом, подняла с асфальта выпавший из его рук чемоданчик и, ускоряя шаг, метнулась в сторону улицы. Он поднял голову и увидел Киру, неподвижно стоящую среди проходящих мимо неё по оживлённой улице людей. На выходе тень постепенно превратилась в чётко очерченный силуэт в чёрном пальто, и уже он нырнул и растворился в плотном потоке спешащих на службу граждан. Кира решительно бросилась назад в проём этой бесконечной арки. Когда приехала скорая, её уже здесь не было. Никто даже случайно не должен был связать её историю с По, шаткое положение беглеца, в котором она находилась последнее время, ещё никто не отменял. Прохор живо описал прибывшим врачам обновлённую версию о нападении в арке, полностью изъяв из неё присутствие Киры, а для полиции добавил и схожую историю семилетней давности, которую ему когда-то рассказывал его предшественник.

Киру носила по улицам толпа людей, выносила к перекрёсткам, окружала плотным кольцом и ненадолго удерживала в ожидании разрешающего сигнала светофора, в конце концов её отпустили в маленький забытый садовником парк. Среди кустов и деревьев затерялась скамейка, и она застыла на ней до самого вечера. Вечером она встретится с Прохором и тогда узнает, что случилось с По, и если всё обошлось, то всё устроится и дальше.

Вечером пришли хорошие вести. Она глубоко втянула воздух и выдохнула пар. Тревоги этого дня отступили, остальное неважно. Прохор устроил её до выздоровления По к своему хорошему приятелю, старенькому профессору на пенсии, где она благополучно прожила это время. Как только По поправился, они встретились и незаметно для всех исчезли из города. Прохор их больше никогда не видел, но спустя две недели после этих событий произошло ещё кое-что. Тогда в вечерних сумерках он стоял у дворницкой и как обычно, опершись руками о древко метлы и водрузив подбородок сверху, созерцал двор, в этот романтический момент отдохновения с улицы к нему подбежал запыхавшийся незнакомый мальчишка и, сказав «Это вам», сунул в руки увесистый свёрток, быстро развернулся и скрылся в арочном проёме. Озадаченный Прохор с опаской приоткрыл неожиданную бандероль и тут же захлопнул, там были деньги, много денег.

— Это всё эти рисковые черти По и Кира, им всё-таки удалось всех провести!

Ещё год деньги хранились у Прохора под кроватью, иногда он доставал оттуда незначительные купюры и баловал себя какими-то мелкими приятными покупками. Потом он построил дом в лесу и поселился там окончательно, прописав всю эту историю за пределами старого двора.

По проснулся среди ночи в номере мотеля, спрятанном от посторонних глаз где-то на окраинах. Не лучшее место, но сюда редко заглядывает полиция. В маленькой комнатке непрерывно мигает синий и фиолетовый цвет. Это неоновый ковбой со стены дома напротив неустанно курит «Мальборо», выпуская в небо колечки синего дыма. На плече По мирно спит Кира, он осторожно высвобождает затёкшую руку и подходит к окну.

На этом месте По просыпается вновь, на завтрак уже нет времени. Он легко перемахивает через окно, под ногами ничего нет, на этот раз земля зависла маленьким шариком где-то внизу, шарик настолько мал, что на нём можно только поскользнуться.

2015г.

Бескорыстная геология

Прогуливающиеся на Патриарших прудах горожане кажутся мне чуть лучше, чем они есть на самом деле, лучше, например, чем они выглядят на Кузнецком мосту, насквозь пропахшем деньгами и госучреждениями, и определённо лучше, чем на окраинах. Здесь дамы с детьми кажутся респектабельными, а их воображаемые мной мужья глуповатыми, но добрыми и заботливыми отцами, честно оплачивающими семейное свободное время. Пожилые люди здесь тоже не отстают от молодёжи и представляются не зря прожившими большую, но далеко не лучшую часть своей жизни. Последние ко всему выглядят осознанно выбравшими Москву для длительного созерцания собственной старости. Всё так неторопливо и со вкусом окрашено парой дивных лебедей на пруду в белый, радостный цвет, что если это когда-то и должно кончиться, то мы этого точно не застанем.

Сомов был одним из тех счастливчиков, у кого ещё на его веку покинула наш славный мир незнакомая дальняя и богатая родственница, но не только покинула, а завещала совершенно чужому ей родичу свои несметные крупные капиталы, тем самым оставив о себе только добрую память, напрямую связанную с наследством и ничем более не омрачённую. Так что деньги у Сомова теперь были, и он собирался распорядиться ими, не причиняя себе никакого вреда. Сомов был взращён свободными родителями шестидесятых годов, устремленными прямиком в космос и вернувшимися оттуда в самые глубины внутренних миров человека. Именно космос и внутренний мир они и оставили ему в наследство, коварно передав результаты своего незаконченного опыта с молоком матери. Тётушкины деньги опоздали и уже ничего не могли здесь поделать.

Исполняя одну из мимолётных вздорных мечт, он поселился в малом Патриаршем переулке в доме номер пять. В единственном месте, где обширный балкон упирался пятью колоннами в крышу. Балкон был выставлен напоказ как полудрагоценный камень, обеспеченный стоимостью искусно приложенного к нему жилого дома. Живя на окраинах и в других городах, Сомов иногда мимоходом заглядывал сюда, на Патриаршие. Проходя Маяковку, сворачивая на Малую Бронную и перешагнув Ермолаевский переулок, он садился на десятую скамейку по счёту, откуда среди листвы, скрывающей весь основной массив дома, был виден ему только тот самый балкон.

К 43 годам Сомов остался, как говорят дети, набрав в лёгкие побольше воздуха, «совершенно один на всём белом свете», при этом ожидая от слушателей немедленного всепоглощающего сострадания и робкой надежды, что уже в следующей фразе всё изменится к лучшему. Одиночество его не тяготило. Жил он давно, и таким безыскусным ударом его было не свалить.

На следующий день после новоселья поздним неспешным утром он вышел на балкон, тщательно изучил неровный квадратик пруда и захотел курить. Курить, спустя семь лет бережливой жизни, когда он трясся над каждым лёгким, каждой почкой и всей прочей требухой, набитой в нём сверху до низу. Всё это мешало ему, занимало время и в конце концов всё равно убивало. Курить! Сомов взял куртку и вышел за порог. Выйдя на улицу, он огляделся в поисках потенциально губящих себя жертв, но никто явно не выдавал себя. «Кто бы из них мог курить?» — неторопливо угадывал он, прежде чем атаковать приглянувшегося ему человека. Выбор остановился между студенткой и стариком, на горожан средних лет надежд не было.

День был солнечным и прохладным, ранняя весна. Всё вокруг вспоминало, как ему жить дальше. Старик в белой летней кепочке поделился сигаретой и понимающе кивнул. Нечасто сейчас встретишь дерзновенных стариков, не изменивших доброй привычке табакокурения. Да и вообще не часто сегодня встретишь стариков, сумевших дотянуться до наших дней.

Сомов сел на скамейку, затянулся и, запрокинув голову, выдохнул дым в воздух. В эту минуту, глядя на кроны подёрнутых весенней дымкой деревьев, он вдруг представил всех жителей крепкими, но не хватающими с неба звёзд солдатами, твёрдо знающими, что они одни здесь вскидывают мечи к небу, откуда уже летит пригвоздить их к земле орда могучих, гениальных, несокрушимых воинов. Докурив, он встал и пошёл мимо людей, выстроившихся в боевое прогулочное каре, по дороге заглядывая многим из них в глаза. Вот и этот малыш в коляске, и девушка с несчастливой фигурой, и её подруга, и старик — они все знают, знают, что упадут на землю, противник уже выбирает их. Кого сразит старость, кого болезнь, кого вишнёвая косточка в горле. У них ни единого шанса. И всё-таки «надо готовить Маше обед, и завтра экзамены и, конечно, пожелай мне сегодня удачи, друг». «Какие это всё-таки могучие люди, отчаянно идущие к радости!» — подумалось ему и осталось в голове.

С этой мыслью он вернулся на свой балкон, вся остальная квартира не слишком его занимала, это так, осенне-зимний утеплённый довесок, где можно греться и засыпать. Стемнело и стало совсем прохладно, люди понемногу покидали землю под его ногами и расходились по домам. Он вытащил на воздух диван с высокой спинкой и славно придуманным валиком под голову, завернулся в свой старый спальный мешок и остался смотреть на город. Вокруг горели огни квартир, били в небо прожектора, шумели автомобили, но всех потихоньку сморила ночь. Наверху ночью всё ясно. Лицо холодит ветер, и мысли чистые, и все прощены как дети, съевшие запретное варенье, и ты тоже ел вместе с ними этот день из банки и тоже прощён. Дневной морок рассеивается просто от ровного дыхания, и тянет слететь с балкона к плывущим по небу людям или просто сбежать по лестнице и обнять их открытые красивые души, галдящие на скамеечке возле пруда.

Хромой старик в летней кепочке, в первый день угостивший его сигаретой, очень скоро оказался Георгием Александровичем, преподавателем литературы с малой Бронной. Кроме прочего старый вольнодумец в одиночку боролся со своей кровеносной системой, доставлявшей кровь куда и когда ей вздумается. За плечами у него были два инфаркта и сонм дремучих умов, в которые за годы своей долгой жизни он всё-таки сумел заронить светлые многообещающие мысли, чем был доволен. В Сомове старик нашёл приятного собеседника, тот был неожиданно хорошо образован и уместно молчалив, а если и говорил что-то, то учитывал всё ранее услышанное и к тому же не имел пагубной привычки начинать каждую реплику с частицы «нет».

В одну из встреч старик пригласил Сомова к себе в гости на чай со свежайшей сливочной помадкой, которую он боготворил, и её рецепт, к счастью, ещё не был утрачен нашей нерасторопной промышленностью. Сомов принял приглашение, он ценил приглашения, и в назначенный час явился по указанному адресу. Уже с порога стало ясно, что комнату старика спасают от обрушения только несколько тысяч книг, надёжно цементирующих стены. Содержались они в идеальном порядке, а у пыли давно отбили охоту к ним приближаться. «Да, да, книги, книги, книги! — восклицал Георгий Александрович, оставив гостя в кабинете, а сам заваривая чай на кухне. — Книги — это, если прибегнуть к сравнениям, китайское компактное полотенце, знаете, такие маленькие шарики для путешествий, размочишь их водой, и вот перед нами полотно, которым можно стереть пот, застилающий глаза усталому путнику, как видите, совершенно необычное применение для, на первый взгляд, шарика. Правильно подобранные слова тоже, как вы догадываетесь, не отстают от технологии китайцев и, попадая в питательную среду, например, в мозг, во многом превосходят самих себя. Ну а мне остаётся только подготовить эту среду, и всё, дело в шляпе, идеальный мир, полный дерзаний, красоты и радости». Последнюю фразу Георгий Александрович провозгласил, возвращаясь с кухни и держа в руках обугленный многими забывчивыми вечерами чайник и первосортную сливочную помадку в привычной глазу бежевой коробочке. В течение всего вечера рука его словно птичий клюв выхватывала и отправляла очередную помадку по назначению, при этом другой руке удавалось удерживать в равновесии блюдце, до краёв наполненное горячим чаем. Время от времени Сомов опасался, что в запале разговора старик забудется, и весь этот кипяток, зависший в воздухе, накроет их с головой, но старик мог бы посоперничать с изваянием Будды, рука его была тверда. «Приятно с вами беседовать, Сомов, — произнёс он в конце концов, — но я думаю, что вы здесь ненадолго, вы не похожи на человека из центра города. Уж извините, Бог знает, что вы можете подумать, но это был комплимент.» «Вы угадали, — ничуть не удивился Сомов, — случайный отпуск или просто любопытство, называйте, как хотите. Я здесь привидение, временно оформившееся в гражданина с целью ответить на интригующие вопросы: откуда появляются и куда исчезают бегуны? Где живут дамы с собачками? Кто узнаёт официанта, и кого узнаёт официант? Какой завтрак я предпочитаю утром? И что-то ещё, лёгкое и хрупкое как безе». «Всё это очень похвально, и выбор темы, и способ, — ответил старик улыбаясь и, не смотря на то, что для меня здесь интриги уже нет и я знаю несколько ответов, я вам их не сообщу, это действительно стоит узнать самому». Вечер длился и длился и подошёл к концу. «До свидания, Георгий Александрович». «Прощайте, Сомов. Вы хороший человек, и у вас впереди достаточно времени, уже за полночь», — сказал старик и отправил Сомова в новый день.

Утром Сомов снова спустился со своей колоннады вниз и на правах местного жителя уверенно поздоровался с бегущим мимо человеком-пароходом, ещё находящимся на гарантии, ему ближе к пятидесяти. Проплывая мимо, он приветственно вскидывает руку, бег его так размерен, что они свободно могли бы обменяться последними новостями или знаниями о погоде, но куда там, небожитель удаляется на следующий круг, совершенно не принимая во внимание, что здесь ему достался прямоугольник.

Это особая каста — городские бегуны, стоит к ним присмотреться, они умеют жить, у их бега как будто есть цель, и цель эта совершенно никак не связана со здоровьем и не доступна просто прямо ходящим, как бы они ни утверждали обратного. Неровный квадрат пруда центрифугой закручивает бегущих, удерживает несколько кругов и разбрасывает по Козихинским, Трёхпрудным и Бронным квартирам, кто-то, бывает, отлетает и на Спиридоновку и живёт себе там.

Всё вокруг стремится стать хорошей доброй привычкой, случившись один раз, оно требует от нас повторений, всё живёт ритмом, создавая вокруг себя крепкий скелет бытия, одно сменяет другое, но то другое, уже случившееся, хочет явиться вновь. Бег по утрам, знакомые приветствия, вдох-выдох, вкусные булочки из пекарни на углу и всё, всё, всё. Всё хорошее мы бережём как драгоценные камни, перебирая и упорядочивая их день за днём, радуясь, что всё это у нас есть. Неповторимое — это разлука. Быт — бесконечная вещь, вещь — ностальгия. Связывая войны, перевороты, революции и просто заметные события, он всегда остаётся с нами, чтобы вечером после ужина мы могли выйти и обсудить всё на лавочках с полузнакомыми людьми или, напротив, замкнуться в кругу семьи, хорошенько прибраться и в сверкающей чистоте за чаем с пирожными решить, что же делать завтра, может, эмигрировать, захватив фамильные драгоценности и вот эту самую серебряную ложку, или, может, одиноко бормоча себе под нос, просто пожарить яичницу и солонку поставить на прежнее место. При любых обстоятельствах, всегда, обязательно солонка должна оставаться на прежнем месте, таков закон. Быт — редкий предохранитель, который обеспечивает годы и десятилетия разумной жизни всем его обладателям. Отказаться от него сложно, а при успехе краткосрочно.

Житиё Сомова покатилось по новым рельсам, он с упоением устраивал тот самый быт, заводил новые знакомства, укреплял ритуалы завтраков, ежедневных покупок, бумажных газет, а ночи проводил на диване, выставленном на балкон под тёмно синий цвет родительского космоса. Ночью курил, не носил одежды, молчал, был спокоен.

Ночь вновь сменяет дневное, праздное бытиё, незыблемое течение московской жизни: белые салфетки в кафе, шумные компании на весенних скамейках, и тут же старики крупного масштаба, заложившие руки за спины, неторопливо прогуливаются мимо, велосипедисты, девушки с музыкой в ушах, дети… Все, все солдаты этого славного каре, переживающего разные времена, отложив в сторону мечи и хрупкие доспехи, предаются течению минут, скоро их призовут в свои полки, батальоны и роты, а пока свободное время, войска отпустили купаться.

Прежде чем завернуться в свой спальный мешок Сомов прогуливается вокруг пруда, но в отличие от некоторых утренних бегунов не изображает бег, а честно разглядывает людей. Всюду бок о бок друг к другу жмутся романтично настроенные пары с корзинками вина, бокалами и кусками редкого сыра в руках. Наблюдается печальный романтизм. Слова, оканчивающиеся на -изм, обычно вызывают у Сомова ассоциации, связанные в основном с ограниченными способностями ума и замкнутыми пространствами, такими, к примеру, как комната или череп. Да, и при том всё это не имеет никакого отношения к буддизму. Напротив же, слово романтика, с буквой «а» в конце, обещает продолжение и открывает ищущим безбрежные возможности всего алфавита, книги о путешествиях, снег крайнего севера, за край которого всё таки можно заглянуть, моря, опасности, лёгкие одномоторные самолёты над Амазонкой, счастливые спасения, да что говорить. Но теперь слова и их значения не вызывают у Сомова никаких противоречий. Всё устроено хорошо. «Романтизм, вы говорите? Пусть будет романтизм, смотря с какой стороны к нему подступиться. Вот, например, лунная дорожка с этой стороны пруда упёрлась в тридцатилетнюю пару, бесспорная классика. А классика — это штука, которая давным-давно случилась с другими людьми».

И снова ночь берёт начало на этом балконе. Лицо Сомова обрамлено спальным мешком и привычно подставлено небу, чтобы оно могло наверняка убедится в том, что он всё ещё жив и стоит тратить на него ветер и драгоценный весенний дождь. Наверху не поощряют спящих ничком, они напоминают там упавших на землю. Небо внимательно вглядывается в глаза Сомова, ища в них следы сдачи или тления, и, ничего не найдя, отпускает дождь к земле. Квартира за спиной за всё это время так и не наполнилась его вещами, а дней прошло уже столько, что вполне хватит на три месяца. Лето на носу. «Завтра уеду», — подумал он.

В балкон бьёт майское солнце, Сомов рассматривает под ногами породу города, в ней блестит небольшой прямоугольный камень с неглубоким вкраплением пруда посередине, прожилками улиц и изменчивой россыпью разноцветных людей. Он готов идти, ботинки плотно зашнурованы, а рюкзак собран и уже как-то отдельно от всей комнаты привалился к дивану. Привычным движением он откалывает камень и кладёт к другим образцам. В дверь звонят, ещё раз осмотрев и запомнив место, где камень Патриарших прудов только что был, он идёт открывать. На пороге его единственный и редкий друг по прозвищу По. К слову, в Китае По никогда не был и в целом был больше похож на огромного скандинава. Они не часто встречались с Сомовым, но всё, абсолютно всё, друг о друге знали, и потому при встрече не обременяли себя долгими разговорами. «Здравствуй, дружище По, мне пора ехать, живи сколько хочешь, вот ключи», — говорит Сомов и через пять минут приветствий и прощаний сбегает по лестнице на землю.

Первым делом По идёт на балкон, достаёт из кармана и вставляет в пустующее место свой камень, точно в размер прежнего, разноцветные точки не спеша создают новый причудливый рисунок, вскоре картографическим пунктиром его прошивает Сомов, на краю прямоугольника он машет рукой и легко выходит из поля зрения.

2015г.

Кости Хелен

Посвящается моей маме Марине и бабушке Елене.

Сквозь дверной проём лился в сад электрический свет. В дверях показался мальчишка. «Бабушка, ты где? Мама зовёт пить чай», — крикнул он и застыл в нерешительности, робко вглядываясь в темноту, ветер отнёс его слова в сторону. Внутри дома послышались шаги, и женский силуэт появился на крыльце. «Иди поищи бабушку наверху, а я посмотрю здесь, хорошо, малыш?» — сказала мама, и мальчишка с криками «Бабушка! Бабушка!» затопал по деревянной лестнице на второй этаж.

«Мама, ты здесь?» — спросила больше себе под нос Мария, всё ещё размышляя о чём-то постороннем. Потом спустилась в сад и пошла по дорожкам, иногда негромко бросая вопрос в поздние сумерки: «Мама, ты здесь?» Побродив среди деревьев, она так нигде и не нашла Хелен, свою маму и бабушку Тома, оставшегося сейчас в доме за старшего. По возрасту и житейскому опыту Том уже значительно превосходил трёхмесячного щенка, появившегося здесь неделю назад и успевшего завоевать всеобщую любовь парой проверенных собачьих штучек.

«Может, мы разминулись и мама вернулась в дом, она бы не ушла, никого не предупредив, да и куда ей идти в ночь?» — подумала Мария. Но подчиняясь странному предчувствию, она прошла в самый дальний конец сада, где среди кустов шиповника притаилась калитка, ведущая к лугу, сейчас дверца её была безнадёжно открыта.

Хелен. Хелен — это имя уже почти стёрлось и забылось, вся небольшая семья звала её просто «мама» или «бабушка», и все они были неразрывны, а теперь ещё и собака. Если же в разговоре кто-то из редких гостей произносил имя Хелен, Мария не сразу соотносила этот звук со своей мамой. Имя напоминало о существовании Хелен в другой жизни, о которой Марии так мало было известно, и где её совсем ещё не было. Она была поздним ребёнком. И появилась на свет, как ей казалось, вполне осознанно, с первых минут чётко понимая: «Да, это именно то, что я просила, и я не ошиблась, это именно то, что нужно». Наверно, мама, глядя тогда на своего ребёнка, повторяла за ней те же слова: «Да, да, это именно то, что я просила, и я не ошиблась». Отец Марии был и остался для всех лишь номинальной величиной. Хелен считала наследие крови только одной из возможностей, которая может так никогда и не сбыться, и, скорее всего, не нужно, чтобы она сбывалась. Разум — вот коктейль посложнее любой родословной, и он работает.

Прямо за калиткой с бледным фонарём на солнечных батареях наступала темнота. На границе леса Мария всё же решила вернуться в дом за ручным фонариком и позвонить соседке, чтобы та пришла и присмотрела за Томом, пока она не найдёт маму. Соседка откликнулась сразу, и уже через десять минут Мария стояла в тёплом сером свитере, который Хелен собственноручно связала себе прошлой осенью. Свитер ей сразу не подошёл и через минуту после примерки был подарен дочери, и получил собственное имя «шкура». Завёрнутая в «шкуру» и с фонариком в руках Мария вышла за порог. Был конец сентября, днём — ещё жаркое солнце, а ночи стали холодными и уютными для многих, кто ещё не был выброшен за порог.

Прежде чем привести к лугу, тропинка шла через лес. Всего тысяча шагов, а может больше. В другие дни Мария пробовала вести счёт, но всё время сбивалась, отвлекаясь на ягоды, или гриб, или пёструю птицу, каждый раз оставляя свои вычисления до следующего раза.

Неделю назад они шли здесь все втроём на пикник, на полпути Том взял щенка на руки и пыхтя нёс, ограждая его от упрямых кузнечиков, целящих в пса своими прыжками в надежде сбить того с ног, щенок вздрагивал и долго удивлённо принюхивался. «Наверно, им скучно в лесу одним», — размышляя о кузнечиках, рассудил Том, и никто ему не препятствовал. Хелен и Мария занимали дорогу ничего не значащей болтовнёй о временах года, о месяцах и даже днях в календаре, к которым они могли бы отнести свой сегодняшний возраст. Хелен шестьдесят два, она выбрала 27 октября. Марии вот-вот исполнится двадцать девять. «Тебе, кажется, подойдёт 19 июля», — сказала Хелен. Всё начинается первого марта и кончается тридцать первого декабря». «Мама, а куда же из твоего календаря улетучились январь с февралём?» «В них почти ничего, ерунда, — отмахнулась Хелен, — остывающие последствия». «Значит, на всё это ты отводишь только два месяца?», — улыбнулась Мария, не отрывая глаз от тропинки, через которую, ныряя и выскакивая на поверхность, протянулись сосновые корни. «Дальше декабря не пройти… Но всё, пришли! Том, ставь щенка, пусть знакомится с лугом, а сам расстилай покрывало. Пикник начинается», — торжественно провозгласила Хелен. Немногие люди практикуют пикник утром, но это был именно такой пикник, вместо завтрака, десять утра. Все терпели и несли газовую горелку, японский чай и будущий омлет с помидорами в плетёных корзинах, зная, что через тысячу или сколько там шагов всё обязательно сложится наилучшим образом.

Сейчас ничего было не узнать, фонарь отшвыривал из-под ног короткие тени, и не было той недели с первой прогулкой щенка. Ветер терзал шкуру.

В шестьдесят два Хелен не знала старость, за редким исключением её друзьями и приятелями были люди молодые, пол не имел для неё значения. Она с одинаковым интересом слушала и тех, и других, разделяла их начинания, бесшабашность и бесконечность их существа. Из прошлой жизни она не взяла никого. Сверстники вызывали у неё досаду.

Природа изо дня в день трудилась над телом Хелен, деликатно снимая с него избыточные, не изящные черты, создавая точёную костяную фигурку, опутанную пульсирующими жилами белого мрамора. Известно, природа бросает многих на полпути, небрежно заронив ошибку ещё в самом начале, но с Хелен она решила иначе. Волосы её были седыми с тёмными глубинами и большую часть времени собирались в тугой пучок на затылке, светло-серые глаза оживляли любой пейзаж.

Мария вышла к лугу, на другой его стороне чернел настоящий дремучий лес, тысяча шагов, жавшихся к оградам, теперь осталась позади. Эта полоса показалась Марии изведанной или хотя бы недостаточно большой, чтобы поселить в ней своё воображение, непонятное и пугающее. Деревья впереди составляли совсем другое целое, и от этого ей было не по себе. Чтобы немного успокоиться, она перебирала в голове неважные бытовые мысли. Вспомнилось, когда Том ещё не родился, калитка освещалась ярким жёлтым фонарём, бросающим вниз широкий спасительный круг света, но лампочки сгорали слишком часто, неожиданно оставляя входящих в темноте, и Мария установила пусть и бледный, но умный фонарь на солнечных батареях, днём он как губка впитывал солнце, а ночью скупо возвращал всё назад. Набравшись храбрости, Мария крикнула в темноту: «Мама, ты здесь?» Но было слишком ветрено, и она подумала, что вряд ли что-нибудь слышно хотя бы с полсотни шагов, нужно обойти весь луг, и везде посмотреть самой, и только тогда начинать волноваться по-настоящему.

«Ночь всё же чудная штука, а всего-то мы отвернулись от солнца, но всё другое, и нас проще сожрать в этом лесу, чем разбираться в мотивах», — думала Мария, меряя шагами привычную сторону луга. Она уже вплотную подошла к тёмной лесной стене и теперь, замерев на краю, некоторое время слушала треск сосен, похожий на звук несмазанных дверных петель, потом резко развернулась и пошла через поле назад — нужно звать людей и искать. Марию тянуло поскорей оказаться в центре открытого пространства, подальше от края, чтобы кто-то видел её, но кто должен был её видеть, она не могла дать себе ответ. Какой волнительный день сегодня, вдалеке от всего, от дома, от остывшего чая, от каждого дня, что случался с ней раньше, и он наступил без всяких на то причин, как будто просто так, случайно.

Хелен лежала в самой сердцевине луга, спиной прижавшись к земле, она умерла, её не было пока ещё только шесть минут. Всё случилось внезапно, она так и хотела, без долгой подготовки. Волнение! Мышца, толкающая кровь, вдруг решила остановиться, в благодарность за хорошую жизнь известив заранее и дав полчаса на сборы. Хелен что-то спросила семь минут назад, сама не зная у кого, но ветер унёс и её слова.

Ещё несколько шагов и Мария увидела на земле белое созвездие Хелен. Хорошие люди любят поэтизировать события, о реальности им ничего не известно, и любое сравнение кажется не хуже других. Да, вначале она бросилась к белой, как будто бегущей фигурке с распущенными волосами и поднимала её, и плакала, и говорила с кем-то, потом легла рядом. Что-то нахлынуло, смяв привычный образ, подержало и скрылось внутри, оставив её одну. Мария встала и не оглядываясь пошла к дому из девятнадцатого июля в двадцать восьмое октября, дурацкая игра, кому нужны эти числа.

***

В сорок два года Том зевал в своём офисе, сидя в уютном кресле с высокой спинкой. Функция «а всё-таки оно вертится» давно перестала его радовать. За окном пейзаж в виде монолитной стены был чертовски несправедливо задуман, во всяком случае, по отношению лично к нему. Последнее время он вообще сомневался, что кто-то думает, прежде чем что-то сделать, скорее, всё — дело случая. Его даже не смущало, что эта мысль пришла в голову не только ему, и что даже здесь он не является первопроходцем и не может выйти и огорошить этим встречных людей. Единственное, что украшало вид из его окна, так это железная лестница, ползущая змейкой вверх по стене. Вернее, то, что она ведёт именно вверх, Том считал добрый десяток лет назад, когда он только пришёл на работу в компанию, теперь же стало очевидно, что вниз она ведёт с той же неумолимой неотвратимостью и тянет его за собой. «Ладно, пусть кому-то нужно, чтобы я начал рабочий день». Том привычно оттолкнулся от вертящегося кресла и выбросил себя к отрывному календарю на стене. Двадцать восьмое октября сорвано, скомкано и в самом начале дня с похвальной точностью полетело в корзину для бумаг, ему там самое место. Резиновый день покатился своим чередом и через восемь часов упал на ногу пустому вечеру, который вот уже двадцать минут гулким звоном отдавался в ушах Тома.

После работы Том иногда заходит в местный клуб, чтобы побыть рядом с необязательными людьми, которым на завтра он наверняка не сможет сказать привет, смотрит на них, плохих и хороших, они всегда новые, как первый снег. Потом поездка на машине до дома, во время которой удобный современный ему автомобиль надёжно защищает от ветра и холода. Это приятно — быть внутри такой машины, но в особенную непогоду Том останавливается, как и сейчас, на обочине, выходит в придорожный лес. Дождь или снег проникает в поры, перетряхивая каждую клетку, в которой поселился маленький невзрачный жилец, поселился, включил торшер и стал ждать. В такие дни всех этих жильцов Том выгоняет на улицу. Смотрит, как они жмутся друг к другу на ветру, множество маленьких глупых Томов, орёт в атмосферу земли, валяясь на её плодородной почве.

Миновав эти минуты, Том садится в тёплую машину и едет домой. Ужин, непременные новостные передачи, кино на ночь, потом часы бессонницы, в которой он лежит на спине в комнате, переворачивая мокрую от пота подушку, вытягивает правую руку вверх, чуть согнув её в локте, открывает ладонь под 65 градусов к небесной поверхности и ищет новое, единственно верное положение, через которое всё и приходит, по венам пробиваются мурашки, холод входит через плечо в грудь, он снова единое целое, и лестница снова ведёт вверх.

В 46 Том женился на Роуз, в 47 у него родилась дочь, два килограмма шестьсот граммов веса, в тот же день решили, что её назовут Хелен в честь бабушки, малютка была очень похожа на бабушку Тома и ничего, кажется, не взяла от них с женой.

Первыми словами, что в годик произнесла малютка Хелен, были: «Привет, Том!» За ними последовал ещё год невнятного детского лепета, и уже следующими её осмысленными словами стали: «Ты очень вырос, старый мошенник». Потом она заговорила о своём, о детском, и больше уже не выдавала ошеломлённому Тому таких странных конструкций. Пока сегодня не наступили 15 лет и три месяца со дня её рождения, тогда она села напротив Тома, откусила хрустящий тост с малиновым джемом, слизнула крошки и джем с губ и, продолжая хрустеть тостом, произнесла: «Я хочу серьёзно поговорить с тобой, Том». «Почему же так официально, малютка? — попытался отшутиться Том. «Ты только не слишком волнуйся, пап, — сказала Хелен и поудобней устроилась, подобрав под себя ноги на стуле. — Но это не я, а твоя бабушка Хелен наконец хочет поговорить с тобой. Мы с ней всё вчера решили. Позже мы скажем и маме, и бабушке Марии, но сначала ты». «И с каких это пор ты записалась в заправские чревовещатели, и почему ты пугаешь меня, и почему я уже напуган, хоть это и какая-то глупая игра?» «Пап, пожалуйста, поговори с ней сам». «Томми, малыш, — вступила в разговор бабушка Хелен, всё так же хрустя свежей порцией тоста, — не знала, что ты будешь всего бояться, когда подрастёшь, а ты уже, несомненно, вырос, но всё ещё продолжаешь вести себя как маленький мальчик, хотя мне это и бесконечно нравится, но сейчас собери все свои силы и спокойно выслушай меня. Первое, — она взяла паузу, — ещё раз здравствуй, Томми. Второе, чтоб ты знал, никто ни в кого не вселился, это тебе не дурной роман, мы с Хелен с самого начала отлично поладили, она хорошая девочка, не то что ты, толстяк». Том во все глаза смотрел на свою дочь и не мог понять, что это за шутка, но даже сейчас, спустя столько времени, он узнал эти насмешливые нотки бабушки Хелен.

«Почему я должен в это верить? Господи, я сам себе кажусь наивным дураком, которого обводит вокруг пальца собственная дочь, нисколько не отвлекаясь от завтрака»! — возмущаясь и расхаживая по кухне, восклицал Том. «Ты наконец-то встал на правильный путь, малыш, — не преминула ввернуть бабушка Хелен. — Пришло время трезво оценить свои возможности», — насмешливо продолжила она, или это уже говорила его дочь, теперь не разобрать, но он вдруг успокоился, сел за стол, взял из тарелки тост, одним движением размазал по нему джем, с аппетитом откусил сразу половину и потребовал доказательств, несмотря на то, что он уже безоглядно поверил во всю эту чушь. Доказательства, не дожидаясь окончания завтрака, были ему предъявлены. Вечером состоялся непростой разговор с Роуз, который благополучно пережили все его стороны, и к ночи четверо: Том, Роуз, Хелен и Хелен были уже готовы позвонить Марии и сообщить о своём приезде в родовое гнездо. Том, «совершенно больной», позвонил на работу и всё решил в пользу трёх свободных дней, Роуз была свободна, а Хелен…

***

На следующий день пятеро шли знакомой тропинкой к лугу, шестой носилась и тыкалась всем в ноги, насколько было возможно, мешая идти, лохматая рыжая собака по имени Смузи. В её защиту можно сказать, что пройти по прямой, не спотыкаясь через каждый десяток шагов, было бы гораздо скучней. Всё, пришли! Роуз и Хелен разложили пикник по разноцветным клеточкам покрывала.

«Хорошо здесь! — сказала Хелен, упав в траву. — Я дома!» Её падение пришлось как раз на маленький муравейник, спрятанный в траве от посторонних глаз, и застало его обитателей врасплох, они, конечно, заранее не готовились к тому, что огромное небесное тело вот так просто может упасть прямо на их головы, в конце концов столько вокруг места. И для муравьёв, и для своей семьи Хелен стала прямым доказательством невозможного, и с этих пор каждый из них думал, что с этой всевозможной судьбой теперь делать.

Рано или поздно все улеглись на лугу, Роуз и Смузи, набегавшись, упали рядом, быстро темнело, но никто на этот раз не торопился, каждый нашёл своё место, белые созвездия семьи Хелен. Так всё и приходит, по венам пробиваются мурашки, холод входит через плечо в грудь, и лестница снова ведёт вверх.

2015г.

Content

Правильно
Сборник рассказов
Александр Гуров

Правильно

ОБЭРИУты

Капуста на углу Солянки

Доппельгангер

Служащий

Бескорыстная геология

Кости Хелен