Короткая зима

Сборник рассказов

Александр Львович Гуров

Фотограф Александр Гуров

© Александр Львович Гуров, 2019

© Александр Гуров, фотографии, 2019

ISBN 978-5-4493-8590-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Феникс

Рассказчик оторвал наконец глаза от стола с разбросанными тут и там хлебными крошками — в некоторых местах, и не без его участия, они виртуозно собирались в прототипы картин Верещагина, в центре небольшой горкой высился уже тот самый апофеоз. Феникс чуть внимательней всмотрелся в человека напротив и не узнал. Поймав настороженный взгляд неизвестного, одним движением превратил батальную сцену в гравюру Дюрера «Иоанн съедает книгу» и вышел из пирожковой. На улице чуть помялся у дверей, вернулся и на глазах неприятно удивлённого товарища по столу картинно сгрёб своё крошечное произведение в карман брюк. Жареный воздух, выдыхаемый пирожковой, снова мягко вытолкнул его за порог, на этот раз дотянувшись до стайки студентов архитектурного института, и взамен слизнул их с улицы.

Надо сказать, что походка у Феникса всегда была клёш, клёш — это, разумеется, не фасон брюк, это манера ходьбы. Ещё только проносясь мимо вас семилетним вихрем в коротеньких штанишках, положим, где-то на Покровке, он уже производил впечатление мальчика, способного пересекать континенты с той же лёгкостью, с какой он сейчас приближается к пенной кружке кваса или идёт по другим делам, о которых нам, его тяжеловесным согражданам, и думать не приходится. С годами походка приобрела ту самую расхлябанную точность, которую мы и наблюдаем сейчас в самом начале Варсонофьевского переулка: в любой момент он готов отпружинить в сторону или, легко подпрыгнув, зацепиться за пожарную лестницу, подтянуться и навсегда исчезнуть за горизонтом, но всё это небрежно, без видимого усилия. Довершают портрет рост 183 см, длинный нос, брюки, соответственно, клёш, широкий кожаный ремень. Худ, строен, тонкая полуоблегающая рубашка разного цвета, но всегда с острым воротником, засученные на один — другой оборот рукава. Пожалуй, достаточно точно.

Варсонофьевский переулок никогда не пускал Феникса в себя дальше двух первых домов, ноги не шли к холодной и неживой Лубянке. Потому он и сейчас не пошёл этой дорожкой, а вернулся на Рождественку, оттуда — в Сандуновский переулок, изнутри наполненный полуобнажёнными людьми, а то и того хуже, бани всё-таки, и вышел в полноводную речку Неглинку, где дышится легко и маленький бульварчик с растущими в срок грибами шампиньонами. Благодать, лето, тень, когда ещё такое встретишь? А никогда.

Феникс наслаждается лёгкой, как всё сегодняшнее бытиё, прохладой. Вспомнив про крошки — всё не зря, всё не зря — выворачивает карман, шепчет мощное заклинание «Голуби, ату!» и погружается в созерцание. Голуби и воробьи вступают в игру, кружат, щебечут. Мимо этой картины проходит молодой дьякон, или монах, или чёрт знает кто, но весь в чёрном. Монах бормочет себе под нос песенку, ветер доносит её в уши. Тишина, шелест листьев, клаксоны.

Следом идёт молодая мама с сыном, поравнявшись с Фениксом и его пернатой стаей, мальчик не выдерживает, городской инстинкт овладевает им, и он срывается, чтобы спугнуть птиц: «Ату их!» Заклинание работает и на этот раз, птицы разлетаются кто куда, а на глаза Феникса ложатся чьи-то ладони:

— Угадай, кто? — спрашивает звонкий женский голос.

— Полина Виардо? Если нет, то не показывайся мне на глаза, — усмехается он и усмехается так широко, что руки на лице разъезжаются, как театральный занавес, приоткрывая публике ровные, здоровые зубы.

— Нет, и я не уйду, — говорит девушка, чуть ослабив хватку, но вскоре берёт себя в руки и крепче прижимает ладони к его глазам, — думай второй раз.

— Ну нет, — и мягким движением Феникс снимает руки с лица, разворачиваясь навстречу неизвестности, а это именно она, на ней незнакомое лицо симпатичной русоволосой девушки, волосы переливаются на солнце.

Позади на почтительном расстоянии мнутся, сдерживая смешки и комментарии, ещё три девушки-студентки, очевидно, из архитектурного.

— Поспорила с подружками?

— Да, прости. А кто такая Полина Виардо?

— Мой старинный друг, только она может подкрадываться ко мне, но вторым вариантом ответа был всем знакомый «конь в пальто», он просто не успел выскочить, худшая рифма.

Девушка мгновение всматривается в него.

— Подожди.

Набирает в поисковике два слова и быстро пробегает глазами полученный текст.

— Вот ты гадёныш, — взрывается она, — Полина Виардо, 1821—1910г., испано-французская певица, близкий друг Ивана Тургенева.

— Да, это факт, — подтверждает Феникс, — близкий друг, а кто ты?

— Дина.

— Феникс.

— Неплохо. Пока, девчонки, увидимся завтра, — бросает на ходу Дина, — всё отлично, не волнуйтесь, мы уходим погулять.

Монаха они нагоняют уже у стен Высоко-Петровского монастыря. Увлекательный рассказ о городах и дьявольских изобретениях, которым Феникс щедро одаривает прилипшую к нему Дину, прерывается на первый поцелуй. И время, и место, и буквально всё для этого предназначено, и, конечно, люди, люди то, что надо. Момент, и они никого не замечают, раз уж придумали головы и губы, вложив в них такую палитру желаний, воспользуйтесь, и они пользуются. Молодой монах, заглядевшись на неразлучную пару, классическим манером врезается лбом в столб, глухой звон, смущается, потирает лоб и отводит глаза, но через секунду вновь как бы ненароком бросает взгляд, не заметили ли его, но заметили, и Феникс рукой, обнимающей тонкую талию, посылает ему знак виктории — указательный и средний палец направлены вверх. Через мгновение всё тонет в перезвоне колоколов надвратной церкви.

— А давай жить вместе, счастливо, как сейчас, а, Феникс? Как странно тебя назвали, Феникс, или, может, это только прозвище, а зовут тебя, к примеру, Колька, а, Феникс?

— К твоему счастью, Колька идёт сейчас нам навстречу, и мы с ним давно не виделись, может, уже пара месяцев пролетела.

— А кто он?

— Помогает заблудшим блуждать с большим комфортом и любит блуждать во главе группы, вот кто он такой.

— И что это значит?

— Потом, потом.

Навстречу действительно шёл подтянутый старик с красивой седой бородой и в жилетной паре. Дина оценила его как хорошо сохранившегося мамонта и диковинку, что общего старик может иметь с молодым парнем и что за равноправие?

— Колька!

— Феня. Привет, старик! — улыбнулся в бороду Колька. — Салют, юная! Кто ты? Сон, прекрасный сон?

— Дина, — отозвалась девушка, смущаясь почтенного непонятного возраста.

— Дай-ка я на тебя посмотрю, Дина.

Не дожидаясь согласия, он подхватил её своими стальными руками и как ребёнка поднял над головой, даже немного потряс. Дина только удивлённо таращилась с высоты то на него, то на Феникса. У Кольки зазвонил телефон, он аккуратно поставил Дину на место и, вздёрнув указательный палец, чтоб не расходились, отошёл в сторону, уверенно и убедительно заговорил с кем-то по телефону.

— А кто он всё-таки такой? — спросила всё ещё находящаяся под впечатлением Дина.

— Он… — Феникс окинул взглядом фигуру старика, мерящего ботинками Петровку, — он долгожитель, умнейший человек, глыба, за ним постоянно шляется целый полк вопрошающих, я не знаю, как ему удаётся от них отрываться, и, конечно, первостатейный проводник по горам и весям разной категории сложности, и ещё Бог знает кто. Мы сошлись на том, что я не задаю ему лишних вопросов и он отдыхает душой.

— И сколько же ему лет? Просто так, интересно.

— За пятьдесят, я перестал считать. Много ему, много.

Старик закончил свой разговор и вернулся к ним с противоположной стороны улицы, куда его незаметно привела нить телефонной беседы.

— Я к Итальянцу? Едем? Он что-то закис в своём микрорайоне. Сюда, в Москву, ехать не хочет, говорит, чтобы мы поискали других дураков.

— Дин, ты как? Едем? — поинтересовался Феникс.

— Едем! Я за все ваши начинания, в одного из вас я стремительно влюбляюсь, другой — загадочный тип, значит, и третий не должен подкачать.

Итальянец стоял на втором этаже у открытого настежь окна над прорубленной в сердцевине длинного девятиэтажного дома аркой. Арка сокращала жильцам путь в магазины шаговой доступности, хотя, по большому счёту, их всех нужно было отправлять в обход, чтобы они стали поджарыми и трезвомыслящими. Доступность сильно развращала жильцов. Прямо под окном Итальянца синими пластмассовыми буквами гордо красовалась вывеска «Фотограф рЕмонт обувИ». Собственно, это были две вывески двух соседствующих заведений, выполненные в одном стиле, а «Фотография» давно потеряла окончание «ия».

«Весь этот микрорайон плох, очень плох, — думал Итальянец. — В нём только измученный строительством былой ландшафт, вокруг ни закоулочка, ни потайной двери, ни флигелёчка, ничего, сплошные прямоугольники да ячейки, и я живу именно здесь». С этими мыслями он взял со стола сырое куриное яйцо, рисованию которого в школе акварели Андрияки в Гороховском переулке могли бы посвятить годы обучения, и беззастенчиво бросил его вниз прямо под ноги случайному прохожему, направляющемуся в магазин, никаких других вариантов движения у него здесь всё равно не было. Яйцо ожидаемо скучно разбилось об асфальт, но вот желток, желток, совершив в воздухе невероятную траекторию, каким-то чудом попал точно в рот говорящему по телефону мужчине, и он его проглотил. Восхищённый Итальянец не стал прятаться, как когда-то в детстве, тогда он проделывал те же самые пакости, но, к сожалению, не мог в полной мере насладиться результатом и ограничивался матом и проклятиями за окном. Так вот он не двинулся с места и принял удивлённый вид, хотя перещеголять в этом прохожего ему всё-таки не удалось. «Это мальчишки с крыши бросают, — сочувственно произнёс он. — Балуются, мне однажды прямо на голову попало, когда высунулся покурить. Черти! Когда-нибудь я доберусь до них. А может быть, вместе сейчас добежим и застанем их на крыше? Давайте, а? — с надеждой в голосе предложил Итальянец, и прохожий согласился. — Код 192, я вам открою, вызывайте лифт, встретимся на последнем этаже!» И он исчез из окна. «Какой триумф! — бросая своё тренированное тело через ступеньку, думал он. — Всё-таки район как район и здесь бывает интересно. Всё дело в людях. Погоня!» Они встретились на последнем этаже, чердак был открыт, и напарники вывалились наверх. Никого. Побежали по длинной крыше, заглядывая за углы. Никого. Наконец, заглянув в последний из девяти выходов, где дверь и люк в подъезд были тоже открыты, они остановились. «Ушли. Уф! А неплохо мы пробежались. Но они быстрей, молодость, и плюс у них была фора, да?» Прохожий за всё это время не произнёс ни слова. Пакостный желток внутри видимо всё ещё не давал ему покоя, он даже не ругался. Они ещё покурили на залитой битумом прожаренной крыше. Посмеялись, а через полчаса происшествие превратилось в законченный анекдот, который ещё несколько лет гулял по району. «Идёт мужик в магазин мимо третьего дома, разговаривает по телефону…» В общем, здорово было!

Итальянец, а звали его Вася, достал из кармана телефон и набрал Кольке, Николаю Ивановичу, и позвал его в гости, ссылаясь на тоску и лёгкую депрессию, а узнав, что и Феникс, и какая-то молодая красотка ошиваются рядом с ним на Петровке, усилил давление и настоял. Здесь важно было не пережать, тяжёлую депрессию Колька раскалывал как орех, тоску же принимал на веру. Всё, жду!

В ожидании гостей Вася устроился у окна и обозревал небесный свод, в комнате из хороших колонок звучал «The Beatles», под окном вывеска «Фотограф рЕмонт обувИ» отливала синим.

С трудом найдя место и припарковав машину на тротуаре, а надо сказать, район был спроектирован и построен тогда, когда ещё никто из архитекторов не предполагал, что машина — это обычное дело, Николай Иванович освободил влюблённых с заднего сиденья. Размяв кости, все посмотрели вверх. Одной рукой подперев щёку, другой рукой им приветственно махал из окна тот самый, легендарный фотограф РЕмонт ОбувИ. Дине он тут же понравился.

— Он мне нравится. Хорошенький такой, грустный. Мы ведь сможем ему помочь?

— Подожди, ты ещё не знаешь, что это за жук. Вот и вывеской на итальянский манер обзавёлся, смущает умы, — достаточно громко сообщил Феникс, чтобы и Вася, сидящий в своём окне, его наверняка услышал.

— Так вот почему он Итальянец, всё дело в вывеске! — восторженно воскликнула Дина. — Вот это вы дураки!

— По счастливому совпадению, он действительно фотограф, — ухмыльнулся Николай Иванович. Это может его оправдать.

Первое же, что бросалось в глаза в квартире, это синяя буква «и», прикрученная к стене и дополненная красочным многоточием. С противоположной стороны на всех смотрела такая же синяя буква «я». В углу стоял свёрнутый полосатый матрас. На полу валялись персидские подушки, а к стенам жались стулья и табуретки.

— Посмотри на них, — сказал Итальянец, обращаясь к Дине, и обвёл рукой кухню, куда проскользнули и уже хозяйничали Феникс с Колькой, — это мифологические существа, неужели ты не видишь? Я ещё бегал по двору с пластмассовой сабелькой, когда Кольку уже звали Николаем Ивановичем. А Феникс? Он даже ничего не скрывает.

— Что не скрывает? — спросила она, наблюдая за ловкими движениями Феникса, который буквально порхал по кухне.

— То, что он птица, конечно.

— Хм, ты шутишь.

— Шучу, шучу.

— Сегодня хочу вас всех запечатлеть на бумаге, отказа не принимаю, — тут же во всеуслышание объявил Вася. — Теперь у меня есть вишенка на торте.

— Ну вот и открылось, зачем ты нас зазвал, творческий зуд вперемешку с ленью, — поставил свой диагноз Николай Иванович.

— А зачем у тебя столько стульев? Прямо концертный зал, — спросила Дина.

— В полнолуние читаем прозу. Сюда набивается много народу. Интересуются. Держат руку на пульсе.

Через час Вася окинул взглядом компанию. Феникс сидел на табуретке с прямой спиной, говорил что-то и трогал людей за душу. Дина, обложившись персидскими подушками, устроилась в углу, Николай Иванович, закинув ногу на ногу, сидел на стуле у окна, курил папиросу и стряхивал пепел в хрустальную пепельницу.

— Скоро солнце завалится за дом и его уже будет не достать. Братцы, давайте сделаем один, только один снимок, — вдруг встрепенулся Вася. — Пойдём на крышу, а? Давайте, давайте, поднимайтесь, ленивцы, а то я не могу уже больше плакать от твоих рассказов, Феня.

Наверху Вася рассадил всех на стульях. В центре сидела Дина, по сторонам от неё Николай Иванович и Феникс. Наконец Итальянец окончательно справился с настройками, установил на фотоаппарате задержку времени, нажал на кнопку и с разбегу упал на руки сидящим. Стая птиц вылетела из-за фотоаппарата, вездесущие голуби, съёмка закончена.

Перед рассветом Вася закрылся в ванной с красным фонарём, фотоувеличителем, химикатами, фотобумагой, лоточками, катушками и вышел только с первыми лучами солнца, карабкающимися по стене соседнего точно такого же дома. Все уже собирались расходиться. Пока гости сидели на кухне и пили кофе, Итальянец незаметно положил Дине в рюкзачок запечатанный конверт. Пора прощаться. Дина, Николай Иванович, Феникс помахали ему из машины руками и тронулись в путь.

— Дин, тебе куда? — спросил Николай Иванович.

— Я бы никогда с вами не расставалась, — отозвалась Дина, прижимаясь к плечу Феникса и обняв его обеими руками, — но нужно хоть немного поспать перед занятиями, иначе я совершенная котлета и ничего не понимаю, а мне обязательно нужно сегодня попасть на вторую пару. Я живу у метро Кантемировская, улица Медиков дом 6, там рядом красивый Борисовский пруд, я там всегда гуляю…

Через полчаса Дина уже спала в своей постели одна.

Утро выдалось не из лёгких. Разум предлагал Дине сдаться и никуда не ходить, но холодный душ, варёный кофе — и вот уже румянец вернулся на щёки, а воспоминания вчерашнего дня закрутились в голове. Сев в маршрутку, потом в метро, через каких-то сорок минут она уже была в институте.

— Привет! — окликнула её Нина, одна из подружек, с кем они вчера гуляли по Неглинке. — Ну как всё прошло? Что за парень? Давай, колись.

— Да всё хорошо, Нин, не до рассказов сейчас, спать охота.

— Ууу… спать охота? Что-то ты темнишь, Динка, ну да ладно, ладно, не хочешь, не говори. Потом всё равно не удержишься. Дай тогда что-нибудь зажевать, а то тащит от меня папиросами.

Дина порылась в рюкзачке, но так сразу в нём ничего и не найти, пришлось вытряхнуть всё содержимое на подоконник. Нашлись мятные леденцы, и нашёлся какой-то конверт.

— На, Нин, пара леденцов осталась, и дай, пожалуйста, покоя, голова совсем не работает, ладно?

Конверт был запечатан и непонятно откуда взялся. Сон как рукой сняло. Она ещё немного повертела его в руках, посмотрела на просвет, надорвала и достала маленькую фотографию…

К полудню Вася наконец-то выспался, хорошенько потянулся и ловким кувырком встал на ноги. Ещё раз потянулся, пару раз совершил амплитудные движения корпусом и свернул матрас, водрузив его на законное место в углу. В ванной всё ещё горел красный фонарь, забыл выключить. На леске сушился большой отпечаток вчерашней фотографии. Итальянец аккуратно снял его и отнёс к окну.

— Ну что ж, всё, как я говорил.

На фотографии слева направо были изображены голубь, он расправил крылья и полностью закрыл лицо Феникса, потом Дина, смеётся, а вот и Николай Иванович чинно забросил ногу на ногу и разминает папиросу, выглядит, кстати, лет на тридцать моложе, удачно лёг свет. Ну а всю картину в конце концов перечёркивает горизонтально левитирующий Вася, застигнутый в полёте одной пятисотой секунды.

— Я же говорил тебе, Динка. Мифологические существа!

2016г.

Свобода

«Господи! Как он это сделал?» — ночной рабочий Московского метрополитена Костя Шаталин глазел на белоснежный купол станции метро «Киевская». Там ещё мгновение назад висел одинокий воздушный шарик, доверху наполненный гелием. Свою способность смотреть выше головы Шаталин развил самостоятельно, трудолюбием и последовательностью, ну и костоправ постарался, и Костя круглосуточно ходил с вздёрнутым вверх подбородком. Потому только он и заметил, что шарик исчез. Остальным не было до этого никакого дела.

Зелёный шарик висел под куполом уже три недели, поглядывая на людей с недоступной им высоты. Заступая на смену, первым делом Костя шёл его проведать и, находя на прежнем месте, с лёгким сердцем начинал работу. Казалось, что если шарик вдруг исчезнет, то и с ним случится что-то нехорошее. Конечно, и раньше бывало, отпущенные чьими-то руками шарики висели над головами, но к ним он так и не успевал привыкнуть, через несколько дней они сдувались и опускались вниз.

За мгновение до возгласа «Господи!» Шаталин находился как раз в вестибюле с шариком. Погрузившись в работу, он ненадолго упустил его из виду, всего-то мгновение, но именно тогда шарик исчез с десятиметровой высоты, а ещё через секунду начал покидать пределы метро. Ночью не так много пассажиров, и только небольшие группки и отдельные представители движутся в рваном интервале по эскалатору. Последние электрички с Киевского вокзала тоже давно ушли, увозя в себе редких порядочных граждан. Костя быстро огляделся и краешком глаза зацепил сворачивающего к турникетам на выход молодого высокого парня, в руках тот держал зелёный воздушный шарик. Не раздумывая, Костя рванул следом, но долгой погони не получилось, парень стоял тут же на улице и, запрокинув голову, наблюдал за улетающим шаром. «Как ты это сделал?» — пролепетал Костя. — Как?» Была бы у него сейчас шапка, он бы её непременно заломил, а так только потёр лоб и глазел, глазел вверх.

Феникс скосил глаза на говорящего невысокого человека в рабочей одежде сотрудника метро. «Прости, друг, а что такого? Что тебя так тревожит? Ну, шарик, ну, улетел, а там бы он висел как рыбья кость в горле, и рыба давно не жива, и человек скоро мертвец. Никому не хорошо, заточение какое-то», — и он протянул Косте только что открытую пачку с выдвинутой вперёд сигаретой, так что Косте не пришлось неловко ковыряться и заминать грязными пальцами белые фильтры. Костя вообще был человеком тактичным и избегал лишнего общения и всяческих неудобств, связанных с другими людьми. Ему было хорошо и спокойно жить у себя в голове. «Прямо ты, Кость, интроверт какой-то», — любил подшутить над ним его начальник, усатый человек с высшим образованием, справедливо занимающий соответствующую должность.

«Скажи, как ты это сделал?» — прикурив, вернулся к мучившему его вопросу Костя. Только что-то из ряда вон выходящее могло заставить его заговорить с незнакомцем, гнаться за ним, да ещё и настаивать на ответе. «Это совсем не важно, — отмахнулся Феникс, — взял да достал». Костя не нашёлся, что сказать, требовать ответа в третий раз уже было как-то глупо, и они оба замолчали, стояли, смолили сигареты и глядели на отбывающий с вокзала шар, а он уже поравнялся с вокзальными башенными часами и там проводил свободное время, выбирая направление ветра. Было такое впечатление, что воздушный шарик сам управляет своим полётом и несуществующим ртом плюёт на все законы природы, если только они не совпадают с его собственными желаниями. «Бросал бы ты свой метрополитен, — вдруг ни с того ни с сего заявил Феникс, — подземка она и есть подземка». С этими словами, ничего больше не объясняя, он окончательно вышел в город. Шарик уже был далеко и, кажется, определился с направлением.

«Смотрите-ка, шар!» — оживилась старая женщина. Шарик завис на уровне пятого этажа, прямо напротив открытого окна Щербениных. Екатерину Андреевну сегодня не ожидало ничего, и ничего не ожидало её завтра. Да и Щербениных как множественного числа здесь уже давно не водилось. Все умерли или разъехались по своим домам и состарились там. Восемьдесят пять лет не шутка, а гораздо больше, если здравый, ироничный ум не покинул вас. «Кажется, я могу до тебя дотянуться», — Катя перегнулась через подоконник, протянула руку к белой шёлковой ленточке и забрала гостя в дом. Попав в комнату, Шарик тут же прижался к потолку и выглядел заключённым в тесную коробку. «Где же ты летал? Ну ладно, ладно давай только попьём чай, и я верну тебя назад. Просто поговорим. Хорошо?» Лёгким ветерком из окна шарик снесло к чайному столу, и Катя повязала его ленту на спинку стула. Теперь всё стало намного радостней, когда роли уже распределены и предвкушается чаепитие и ночная беседа, в конце которой всем отпущена свобода.

Последний год окно исправно дышало, но лёгкие уже не работали в полную силу. Необратимая болезнь комнаты — такой диагноз поставила своему жилищу Катя. И какой же подарок этот шар! Всё заиграло, преобразилось, отряхнуло пыль. Воздух изменился, насытился жизнью. «Всё будет к утру, дорогой мой шар. Ты полетишь, и я не отстану», — сказала Катя, открывая шкаф с зеркальной дверцей, где один к одному висели её наполовину забытые платья и костюмы. Тёмные она сдвигала в сторону, не глядя, даже не пробуя их примерять, она слишком хорошо изучила их за пятнадцать лет старости. Среди прочих нашлось одно заброшенное рыжее платье в белый горошек. Это подойдёт.

Стол был накрыт белой скатертью, слишком долго пролежавшей в сложенном виде в шкафу, так долго, что прямоугольные складки теперь было бы сложно разгладить, может, только очень современным утюгом. На столе скоро появились две чашки с синим ободком, печенье «Юбилейное» в хрустальной вазочке, а под ним на дне россыпь забытых конфет с высохшим побелевшим шоколадом. Разговор отчего-то не шёл. Кате просто необходимо было начать первой, но она нервничала, стараясь разгладить рукой неловкие складки на столе. Наконец на кухне вскипел и пронзительно засвистел чайник, дав сигнал отменить всякую неловкость. Она смеялась, глаза горели, люди оживали и рассаживались в дышащей полной грудью комнате, их было не так много, тех, с кем она хотела бы говорить. Иногда её вдруг уносило, она замолкала на полуслове, встречала весну, уходила в осень, пролетала лето и мчалась на мотоцикле. Такая долгая жизнь.

Под утро Катя не без труда передвинула тяжёлую кровать к окну, теперь не к чему беречь силы. Отвязала ленточку с шариком от стула, зажала её в руке и, выставив руку за окно, разомкнула большой и указательный пальцы, белая лента мягко скользнула по её ладони, и зелёный воздушный шарик стал медленно набирать высоту. Катя долго провожала его взглядом, откинувшись на подушку, пока он совсем не исчез из виду, и мы её тоже перестали различать. Слишком далеко.

Яркий представитель позднего средневековья Яков Грауэрман, никак не связанный с тем самым знаменитым Грауэрманом, а совсем по другой линии, в ранний час прогуливался с китайской хохлатой собачкой вдоль Бережковской набережной, таков был его утренний моцион, такие вериги. В то время, когда разного рода родственники, не исключая его угрюмой жены, осточертели ему хуже горькой редьки и атмосфера в доме превратилась в сгусток беспощадных энергий, маленькая радостная собачка спасала его рассудок и оставляла надежду. «Уеду, — думал он, — уеду, брошу всё! Три раза в день мир подтверждает мне свою неповторимость, так почему я возвращаюсь в одно и тоже, я даже не знаю, как это назвать. Вот вчера я наступил в собачью какашку, так теперь я обхожу это место стороной. Я разумный человек. Почему же я, разумный человек, каждый раз возвращаюсь в этот дом и тащу за собой невинное маленькое существо, а он ведь мне так доверяет и думает, что так нужно, так заведено, — Яков с любовью посмотрел на беззаботно виляющий впереди хвостик. — Я обманываю себя. Я неразумен и одержим!» Три раза в день они с Кисочелом были свободны, а если ещё прибавить сюда ежедневный сон, то картина в целом могла бы показаться вполне сносной, но вы не знаете этих людей и что они способны сотворить за какую-то минуту с бедным, бедным Яковом Модестовичем.

Кисочел вдруг резко дёрнул поводок и, выводя Якова из задумчивости, запрыгал каучуковым мячиком вокруг дерева. В ветвях зацепился и метался по ветру зелёный воздушный шарик. Решение освободить шар пришло Грауэрману в голову как-то само собой. Хотя никакой разумный человек не полез бы на дерево по такому пустячному поводу, а потащил бы упирающуюся маленькую собачонку дальше вдоль по набережной, обещая ей с три короба в виде пахучих углов и кость в конце тоннеля. Яков же принял решение без колебаний, в рвущемся на свободу шарике он разглядел символ своей привязанности, своей несостоятельности, своей слабости. Напрягая атрофированные абсолютным и ежедневным отсутствием физической нагрузки мышцы, он подпрыгнул, зацепился руками за ближайшую ветку и повис на ней, констатируя свою полную беспомощность, но он не желал сдаваться. Претерпев за последующие полчаса множество досадных поражений, потянув плечо и разодрав брюки, он всё-таки дотянулся до белой, запутавшейся в ветвях ленточки и рухнул вниз, вывихнув правую стопу. Боль была сильной, но пальцы, державшие ленточку, он так и не разжал. Кисочел уже давно не прыгал и не крутился волчком, последние пятнадцать минут он просто сидел, переминаясь с лапы на лапу, поскуливая в невозможности чем-либо помочь. И вот наконец дождался, помощь его пригодилась, с дерева грузно упал Грауэрман — острая боль и шершавый собачий язык на лице. Немного придя в себя и привыкнув к своему новому состоянию, Яков поднялся и, сжимая в одной руке поводок с радостно прыгающим любимцем, а в другой свободно реющий на белой ленте шар, заковылял прочь по направлению к мосту. Кровь сочилась из расцарапанных ветками рук и проливалась на асфальт. Впервые за последние годы ему было по-настоящему хорошо, он принял решение, и не в шарике дело. Взобравшись на мост, Яков Модестович Грауэрман, пятидесяти трёхлетний историк, специалист по позднему средневековью, разомкнул большой и указательный пальцы, белая ленточка потянулась и мягко выскользнула из его ладони.

В ранний час Феникс обесценивал мелкие монеты, бросая их с Бородинского моста в реку. Мимо него вереницей тянулись груженные песком баржи, им тоже доставалось по монете на каждую. Как вдруг из-под моста, ведомый невидимыми нитями, показался тот самый зелёный воздушный шарик и завис в ожидании. Феникс легко взлетел на перила и небрежной пружинистой походкой, как будто обыкновенно шёл по широкому Кутузовскому проспекту, сделал несколько шагов ему навстречу. Полы твидового пиджака развевались на ветру, контур птичьей фигуры чертило утреннее солнце. «Что, друг, свободу гелию?» Несмотря на сильный ветер, шарик не шелохнулся, настаивая на своём. «Значит, свободу».

Не имевший ко всему этому никакого отношения прохожий, орнитолог Вага, до подбородка завёрнутый в длинный всесезонный плащ, зябко поёживаясь, отметил про себя известное сходство Феникса с птицей, но оттого ли, что последние годы был увлечён другим видом или ещё почему, не стал заострять на этом внимание. Он был признанным сумасшедшим и, находясь в своём праве, часто что-то бормотал себе под нос, к кому-то обращался и смотрел куда-то вдаль.

Феникс открепил от подкладки пиджака тайную английскую булавку, распрямил её жало наподобие шпаги и сделал красивый выпад. Бах!

2016г.

Сумасшествие — это такая зараза!

Вася Итальянец сидел на зелёной траве Гоголевского бульвара, раздумывая, почему он со временем так ни на кого и не стал похож. Теперь перед окружающими особенно остро стоял выбор: принять его таким, как есть, или погнать прочь. Лучше бы погнали. Так ведь нет, весь день принимают за своего, улыбаются и продают газировку. Приспособленцы. Каждой твари норовят продать газировку.

Первые несколько дней после рождения Вася совсем не помнил, был выше крыши занят. Но на второй неделе жизни в Москве его память уже фиксировала натянутые сравнения: «Как же он похож на маму, папу, бабушку, дедушку», — радостно восклицали вокруг него те же дедушка, папа, мама и бабушка. Похож он был определённо глазами, полом, носом, лбом и ушами, доходило и до прадедушки на фотографии над комодом, в нём тоже что-то было. Но веры им, конечно, никакой. Над люлькой склонялись явно заинтересованные сходством лица, а в таком состоянии чего только не измыслишь.

Вчера Вася, по меткому выражению предков, «слетел с катушек». Проще сказать, свихнулся. Внезапно перестал понимать окружающих: что ими движет, зачем они всё это делают и всё это говорят стало для него абсолютно неясным, утратило твёрдый каркас, на котором кое-как, но всё таки держался весь смысл. Теперь он изгой. Просто пока ещё никто этого не приметил. Продавцы товаров не в счёт, они никогда не покажут виду, беспринципные люди.

Сегодня он почти не понимал речь, слова складывались в какую-то абракадабру или же, напротив, были настолько очевидны, что даже не стоило их произносить вслух, и так всё было предельно ясно. Но окружающие с упорством ослов всё равно их произносили. А день был летний, и всё могло бы быть совсем иначе, на Гоголевском бульваре каждый мог бы пребывать в хорошем расположении духа, шурша деньгами в кармане.

В схожих случаях его друг Николай Иванович советовал садиться на ближайший пароход и не оглядываясь отбывать из мест пребывания. Советовал он это, правда, и когда ровным счётом не происходило никаких катаклизмов. Уже давно никто не ходит на пару, а совет всё ещё действует безотказно.

Вася решительно поднялся с крутого бульварного склона и двинулся в сторону метро Кропоткинская, стараясь не выделяться и в точности повторять за прохожими все их лишённые смысла действия, перенимая на короткий срок и чуждую манеру речи. Он должен был добраться в порт и последовать совету старика. К счастью, без каких-либо злоключений ему удалось проникнуть в метро и сесть в поезд, идущий к ближайшему порту. Если вдруг вы не помните или вам забыли сообщить, то Москва — порт пяти морей и добраться к кораблям и баржам здесь не кажется такой уж невыполнимой задачей. Повторяя за всеми и расталкивая недоброжелателей локтями, Вася сумел занять место в углу вагона. Специальные места для интровертов и бездомных. У бездомных не было проблем с коммуникацией и они разгоняли всех запахом, расчищая вагон ровно на треть, одновременно оставаясь скромными людьми, забившимися в угол. Для поездок интровертов конструкторами тоже всё было продумано до сантиметра. На угловом сидении могли поместиться, не вторгаясь в личное пространство друг друга, ровно два с половиной человека, эти двое счастливцев комфортно рассаживались по обоим концам лавки и думали о своём. Входящие на станциях пассажиры старались не претендовать на узкий промежуток между ними, а полчеловека наверно не так уж и часто спускалось в метро.

Напротив Васи в вагоне оказалась девушка с ярко-красной помадой на губах, она внимательно читала свежую утреннюю газету. Васю это немного насторожило, что уж там такого может быть гипер-интересного, но он оставил это на потом. Слева от неё основательно и вполне оседло расположился цыган, в точности похожий на гориллу, с полностью отсутствующей шеей, в шлёпках на босых ногах и с перемотанной бинтом рукой. Рядом с цыганом застыл парень в шортах, с головой погружённый в свой новенький телефон. Они были абсолютно нормальны. Именно такими Вася и представлял себе гаджеты и цыган без шеи. Бегло оглядев других пассажиров и не найдя в них ничего примечательного, Вася снова стал разглядывать девушку напротив, к ней ещё оставались вопросы. Ничего примечательного и в ней, казалось бы, не было, всё как у всех, но это только на первый поверхностный взгляд, которым Вася вот уже два дня как не обладал, проникая в самую суть людей и предметов. Так вот, на второй, более внимательный, взгляд всё в ней было по-другому. Всё не так, начиная с красной помады, обведённой жирной линией вокруг рта, как у хорошего ковёрного клоуна, блистающего на арене цирка, заканчивая абсолютно безумным взглядом и тем, что девушка вообще может читать бумажную газету в метро, находясь прямиком в двадцать первом веке. Её глаза со всей очевидностью только имитировали чтение, иногда взгляд отъезжал с территории газетного листа, как каретка древней печатной машинки, и впивался в других пассажиров, проверяя, не раскусили ли её, поняв, что она опасная, не похожая на них сумасшедшая, но никто не обращал на неё никакого внимания, и она продолжала играть в свою игру до тех самых пор, пока не встретилась глазами с изучающим её с лавки напротив безумным Василием. Мгновенно поняв, что раскрыта, она быстро засобиралась на выход и вскоре попыталась смешаться с толпой на ближайшей же станции, и у неё бы это, конечно, получилось, если бы только не безумец, успевший в последний миг вставить ладонь между закрывающимися дверьми и выскочить следом.

«Послушайте, Дженни! Не бегите, постойте», — сказал незнакомец, нагнав Женю и принимаясь шагать с ней в унисон. «Вы безумны, я это видел сейчас. Я новый сумасшедший и я еду в порт, чтобы идти по реке к морю, и зову вас с собой», — сообщил он сразу всю необходимую информацию для знакомства и как в точку попал. «Как он догадался, что я Дженни?» — подумала Женя, разглядывая незнакомца. Он был крепок, наверняка ловок, и безумие его было таким свежим, ещё не покрытым коростой — это всегда можно безошибочно почувствовать. «И откуда он знает, что мне хочется отбывать на кораблях из порта, я даже сама этого ещё не знала до него, а теперь это точно — мне нужно в порт. Я схожу здесь с ума по мелочи, я пропустила свой момент и тону. Конечно, нам нужно в порт!» Всё это промелькнуло в ней в один миг, но никак не отразилось на её внешнем безумии. Красная клоунская помада всё ещё находилась на лице.

«Вы должны опасаться меня, — предупредила она. — Я заражу вас безумием самого худшего качества. Я заразила уже двух взрослых мужчин, стоматолога и психотерапевта. Вот вы новый сумасшедший, и вы не знаете правил, что нельзя называть незнакомого человека Дженни, а вдруг вы угадаете, и она пойдёт с вами в порт и дальше, и дальше и пропадёт в туманной дали, и у меня нет кошки и собаки, чтоб я спешила их покормить и сообщить, что я всё ещё здесь. У меня ничего нет, чтобы отказаться и не знать вас. Теперь пойдёмте же скорее, нас ждёт капитан корабля, он покажет нам японский календарь в рубке и, я почти уверена, даст расположиться в комфортабельной части своей посудины. Я не знаю, почему он будет так добр и почему ждёт, не отходит и смотрит на часы, когда все уже давно на борту».

Москвичам трудно выбрать из пяти только одно море: только Белое, только Чёрное, Балтийское, Азовское или Каспийское. Вдруг оно окажется худшим, мелким, холодным и с плохим сервисом? Именно потому свой летний досуг они проводят на подмосковных дачах с прогретыми солнцем речками, прудами и водохранилищами. Но состоятельный, особенно подверженный чужому влиянию житель может довериться рекламкам о морях заморских и лететь туда на самолётах, беспечно подвергая свою жизнь опасности, не давая себе ни единого шанса при случае утонуть как человеку, твёрдо стоя на палубе идущего на дно корабля, проклиная богов и всё ещё до последнего надеясь на лучшее. Именно так поступали предки, теперь же их бесстрашные дети за несколько секунд просто шмякаются с небес. И всё, никаких надежд.

Сумасшедшие вместе добрались до станции, известной всем своим наименьшим расстоянием до порта. В метро важно, чтобы ты сходил с ума негромко и пах хорошо. Тогда ты просто неопасный чудак, даже если внутри у тебя звёздные войны. На улице действуют те же правила поведения, что и в метро, но здесь на них смотрят сквозь пальцы, имея про запас широкое поле для манёвра. После того, как Дженни стёрла свою клоунскую помаду с лица, она осталась только красивой девушкой. Что до Васи, то он очень точно копировал разговоры окружающих, жонглируя основными словами и другой тарабарщиной, которая только приходила ему в голову. Слово «деньги» произносил чаще всего, говорил, что денег у него на это нет, на что «это» он, конечно, не уточнял. В целом, если не приглядываться, он справлялся. Да и кому приглядываться, когда слова, одетые в хорошую одежду, приятно и знакомо пахнут. Абракадабра магическим образом действовала на окружающих, рассеивая внимание. Пусть едут, куда захотят.

Тот самый капитан, которого, фантазируя, описывала Дженни, действительно существовал. Сегодня всё утро что-то не давало ему покоя, не зная, что с этим поделать, он зачем-то вынес из рубки календарь с японскими женщинами и поджёг. Прикурив от медленно ползущего по толстой бумаге синеватого пламени, капитан смотрел, как долго и неохотно исчезает в огне далёкая незнакомая культура, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Этот поступок был единственным, который хоть как-то мог сойти за безумие, если бы конечно кто-нибудь это увидел, но гром не грянул, и зрители не сбежались посмотреть. Баржа уже доверху была загружена чистым песком, но что-то он не сделал, что-то забыл, и календарь не помог, сгорел его любимый май в ярко жёлтом купальнике и сакура в цвету. Раздосадованный, он придирчиво осматривал всё вокруг, ища ключ к своему сегодняшнему беспокойству, и не находил ничего подходящего, как вдруг будто всё наладилось само собой, отпустило это щемящее чувство не сделанного, забытого, важного, всё встало на свои места. Капитан это сразу почувствовал, заметив по правому борту в летнем мареве две отплясывающие джигу фигурки. Скорее всего эта джига только плод его воображения и жары — когда он моргнул, фигурки уже просто стояли, задрав головы вверх, и смотрели на него. Двое, парень и девушка, махали ему с берега. Парень жестом изображал два бегущих пальца и кивал на трап, прося разрешения подняться на борт. Капитан ответным кивком дал добро подниматься. Всё, что угодно, только не это беспокойное чувство, которое мучило его всё утро и уже перевалило в полдень. Видимо, ждал он именно их, ждал, тянул, не отходил от берега.

«Кто бы вы ни были, а мне стало легче. Располагайтесь уже, и к чёрту, и с Богом», — так думал капитан, разглядывая поднимающихся на борт будущих пассажиров. То, что это пассажиры, которых контрабандой нужно будет вывезти из Москвы, у него не вызывало никаких сомнений. Несмотря на то, что никто из них ещё не сказал друг другу ни слова. Наконец парень подошёл к нему и протянул руку, из-за его спины выглядывала длинноволосая девушка. Она улыбалась, а так бы никто и не знал, что у неё на щеках такие смешные ямочки, но она улыбалась, в её глазах кипело варево из множества незнакомых капитану ингредиентов и будоражило кровь. Пожимая протянутую руку, он внимательно всмотрелся и в глаза её спутника, скоро обнаружив в них ничем не прикрытую незлую насмешку, относящуюся ко всему, что попадало в их поле зрения. Сейчас в это поле попал капитан с целой баржей, грузовым портом и ближайшими милями. Весёлые сумасшедшие ребята.

Чтобы всё это так легко определить и сразу принять к сведению, Капитан сошёл с ума гораздо раньше, да и по возрасту ему уже давно было пора, он угадал и не упустил свой момент, это были какие-то минуты безумия, захватившего его тогда в далёкие дни, но он не избавился от них и не бежал как от чумы, а бережно пригрел в своей голове, время от времени посматривая сквозь эту диковинную призму на окружающее, и увиденное ему неизменно нравилось. Но ни тогда, ни сейчас он не показал виду. Всегда оставаясь капитаном.

Нет толка описывать, о чём они там говорили на палубе, Дженни, Вася и Капитан, потому как они не проронили ни слова, бурно обмениваясь мыслями и не отпуская слова на язык. Сумасшествие Капитана освежилось, сбросило со шкуры серебряные капли, перетряхнув себя до кончика хвоста. Вы наверно видели, так всегда делают собаки. Так что после рукопожатия Капитан просто кивнул в сторону загруженных на баржу песчаных дюн и начал подготовку к отплытию. Несмотря на верное расположение и безупречное хождение звёзд по небу, отчалить от берега им удалось только на заре следующего дня. Техническая неисправность судна. Всё наладили к утру. Сколько ни оттягивай это событие, сколько ни подгоняй, а трое сумасшедших и один экипаж точно в срок начали покидать Москву.

Светило пряталось за высотками, ещё слишком тяжёлое, чтобы преодолеть даже пятые этажи, набиралось сил и показывалось на мгновенья только между домами, чтобы указать городу на двух беззаботных беглецов, валявшихся на песочке нагруженной баржи. Капитан в рубке смотрел, как и положено, вдаль, пробираясь под тоннелями скрепляющих берега мостов, установленных с одной лишь только целью, чтобы город не расползался по шву, оставляя по разные стороны детей, матерей, отцов, внуков, бабушек и дедушек.

И всё-таки солнце встало, распрямив свои артритные ноги, шипя плюнув на асфальт прокуренные лёгкие, выпрямилось и облегчённо оперлось на крышу ближайшего дома. Баржа медленно вышла из-под моста. Свет наконец сумел упасть под нужным углом и попасть Васе в правый глаз. Дженни крепко спала рядом, свернувшись на капитанской куртке калачиком. В её размётанных волосах запутался драгоценный чистый песок. Вася отчаянно чихнул от солнца. Вася чихнул! Никакая телесная практика не смогла бы задействовать столько мышц одновременно. Дженни заворочалась рядом, издала какой-то прелестный гортанный звук, перевернулась на спину и прищурилась на солнце.

Их взору предстала картина: на перилах Бородинского моста возвышался над рекой и над баржей закадычный Васин друг, Феникс. Полы твидового пиджака развевались на ветру, контур птичьей фигуры чертило утреннее солнце. Конечно, Вася его сразу узнал. Они подружились с Фениксом ещё в детстве, в первом классе обычной общеобразовательной школы обычного спального Московского района. В школе, где они начали учёбу, затеяли детский праздник. В этот день все пришли нарядные, девочки в бантах, а мальчики в белых крахмальных рубашках. Праздник должен был начаться сразу же после уроков, но, как назло, вышла заминка, рассеянная учительница потеряла ключ от классного кабинета и надолго отправилась искать его дубликат, строго наказав всем вести себя хорошо. В её отсутствие дети, конечно, сразу же азартно приступили к поиску реликвии. Вася, простая душа, на тот момент имел в кармане очень похожий на классный бледно-жёлтый ключ от родного дома. О чём он тут же и заявил во всеуслышание своим одноклассникам, но никто или почти никто ему почему-то не поверил, все разом решили, что он нашёл тот самый злополучный ключ и хочет присвоить его себе, тем самым лишив их всех праздника. Детская душа — потёмки. Они набросились на него как стая злобных шакалят, повалили на классный пол и рвали и терзали его белую нарядную крахмальную рубашку, пытаясь вырвать из рук тот самый ключ, ключ к их празднику, который всё никак не мог начаться.

Вася лежал на полу в классической позе эмбриона, прижимая заключённый в кулаке ключ к животу. Он не хотел отдавать его никому, было страшно обидно, что ему не верят и что этот праздник уже не его. По шву затрещал рукав, оторвался и повис на нитках карман, а чертенята всё терзали его душу и тело. И вдруг как гром среди ясного неба в классе где-то под потолком раздался звонкий насмешливый голос: «Дураки, ключ-то у меня, это я его украл! Какие же вы дураки!» Всё мгновенно прекратилось, куча-мала распалась, и маленькие распалённые азартом франкенштейны тотчас переключили своё внимание на худого высокого мальчишку, ещё больше возвышающегося над всеми потому, что стоял он на парте в углу класса. Началась самая настоящая чехарда, но всё-таки они поймали его и тоже повалили на пол. Сидящий на полу ещё не оправившийся от обиды Вася глядел, как сквозь большую шевелящуюся кучу его одноклассников смотрят на него спокойные насмешливые глаза этого мальчика. Его звали Феникс, и он тоже никому не собирался отдавать ключи от этого праздника. Из носа у Феникса уже текла кровь, это кто-то из девочек случайно заехал ему по лицу босоножкой.

Вася наконец пришёл в себя, вскочил на ноги и как разъярённый бык, если такое можно сказать применительно к белобрысому плачущему мальчику, бросился на помощь Фениксу. Всё прекратил властный противоречивый окрик вошедшей в класс учительницы: «Стоять! А ну-ка разошлись!» Дети, минуя команду «стоять», сразу разошлись и наперебой защебетали, указывая пальцами на двух растерзанных на полу героев.

Учительница, как оказалось, вернулась, так и не найдя ни ключа, ни его дубликата, но она привела за собой трудовика, который клятвенно пообещал за время праздника расстараться и врезать новый замок. На всякий случай, наслушавшись сбивчивых рассказов детей, она попросила у Васи его ключ и демонстративно на глазах у всех проверила, вставив в замок, — ключ, конечно, не подошёл, хоть и действительно был очень похож на классный, все его хорошо изучили за долгие часы занятий. Учительница всегда клала его на стол, накрытый толстым стеклом, и часто, рассказывая какую-то тему, водила им по этому стеклу, что-то отстукивала и скрежетала. У Феникса же в кармане оказался ключ, совсем не похожий ни на что, и он, разумеется, тоже не подошёл.

Итак, трудовик остался врезать новый замок, а весь класс, за исключением Васи и Феникса, отправился на праздник в актовый зал. Наших героев благополучно отпустили домой переодеваться, но в этот день они уже не вернулись в школу, а вместо того пошли к районному болотцу и смотрели на головастиков. Что может быть лучше?

Именно так и именно тогда Вася подружился со своим закадычным другом Фениксом, который стоял сейчас на перилах Бородинского моста, а перед ним на расстоянии вытянутой руки завис зелёный воздушный шарик. Ловко балансируя на краю, как будто воображаемой рапирой Феникс сделал красивый выпад. Бах! И шарик исчез, растворился в воздухе.

Дженни уже проснулась и смотрела во все глаза. «Это Феникс, мой друг-закадыка», — пояснил ей Вася. «Думаю, кончается какая-то история, о которой нам с тобой ничего не известно. Наверно, это финал. Неизвестно, чем закончится и наш поход и будут ли зрители. Пусть тогда увидят хотя бы его начало. Эй, Феникс! Дружище!» — окликнул фехтовальщика Вася. Феникс посмотрел вниз на медленно выползающую из-под моста баржу, на песочке расположились двое: Вася и… девушку рядом с ним наверняка звали Дженни, хоть и видел он её впервые. «Привет, Васёк! Не утопи ключ от праздника, он ещё нужен», — крикнул Феникс. «Дженни! — отсалютовал он Васиной спутнице. — Хорошую компанию ты выбрала». «Все, ну просто все в этих сутках знают, как меня зовут, — подумала Дженни, извлекая на свет свои неотразимые ямочки на щеках. — Привет!»

«Сумасшествие — это такая зараза!» — прокричал Феникс во весь голос, вытянул руку вверх в приветствии или в прощании, легко спрыгнул с перил и пружинистой походкой зашагал в сторону министерства иностранных дел.

2016г.

Новая планета

Планета вертится, и вместе с ней вертится кинотеатр «Планета», в комнатке киномеханика крутятся бабины с фильмом, вокруг кинотеатра наматывает круги человек с совершенно не желающей какать собакой, и бабочка-лимонница с одним коротким крылом тоже отклоняется от прямого курса, что, в конечном счёте, и её заставляет двигаться по кругу. Всё должно вертеться, но почему бы, например, всему не двигаться скачкообразно, или каким-то другим образом, или уж тем более под другим углом? То, что собака не выполняет свои прямые обязанности, лишь вопрос времени и стойкости характера. У нас есть и то и другое. Будем ждать.

Ну вот, напряжение спало, теперь можно посмотреть и на что-то ещё. Вглядимся в человека, держащего в руках поводок, и по насмешливому взгляду и крепко стоящей на ногах фигуре узнаем в нём Васю Итальянца, фотографа, ещё при жизни отказавшегося от славы в пользу красоты. Собака, конечно, не его, Вася не любит долго засиживаться на одном месте. Не будем выяснять, чья именно эта собака. «Эй, Барбос, эй, Тобик!» И ухом не ведёт, нет, точно её зовут как-то иначе. Просто Вася, добрая душа, помогает споткнувшемуся приятелю, упавшему точно на больничную койку. Откровенно говоря, теория о вертящемся мироздании не до конца проверена и даже, может быть, сильно притянута за уши. Бабочка могла бы и постараться, а в кинотеатре «Планета» уже двадцать шесть лет не крутятся фильмы. Кинотеатр закрыт.

Большое квадратное здание — место средоточия иллюзий, как и весь район со школами, детскими садами и больницами, когда-то было построено на месте процветающей деревни. Остатки тех яблонь и вишнёвых садов до сих пор разбросаны между многоэтажными домами. Деревенские, переселённые в городские дома, ещё какое-то время сопротивлялись урбанизации, пытаясь сохранять привычный образ жизни, разбивая огородики, собираясь вечерами во дворах с водкой и голося на луну, но самые отчаянные скоро вымерли, а другие превратились в обычных горожан, отводящих небесным планетам лишь роль скромных осветительных приборов. Для первого поколения родившихся здесь в новых условиях это уже был типовой спальный район, а кинотеатр «Планета» — единственная Мекка, пристанище их грёз. Вася принадлежал как раз к этому поколению первых.

Собака тянет идти, ну сколько можно метить эти углы. Пять ступенек к кассам, а после них перед входом лужайка. Зелёная лужайка проросла прямо на бетонной площадке перед дверью, по дороге к которой было стоптано столько ботинок, ботиночек и лакированных туфель, лужайка с белыми полевыми цветами, нехоженый фрагмент, дверь в кассы заварена железом. Все двери и витрины кинотеатра заварены железом. Первые, успевшие вырастить в микрорайоне уже и вторых, и третьих, спешат по своим делам мимо.

Приятель обещал отсутствовать только каких-то бесконечных четырнадцать дней, и Вася выбрал для прогулок с собакой, которую, кстати, звали Харрис, именно этот маршрут, самой отдалённой точкой которого являлся заброшенный кинотеатр, здесь они неспешно описывали круг и возвращались назад. Если бы не подвернулся Харрис, то Вася ещё сто лет бы не побывал здесь.

Первая ночь в пустынной квартире неудачливого приятеля застала его с открытыми глазами, если уж сразу не заснул — пиши пропало, теперь не сомкнуть глаз. Промаявшись до двух часов ночи и прилично поднадоев самому себе, он вышел прогуляться. Харрис вяло отметил это событие, но ничего не стал предпринимать, он был старой собакой: просыпаться, бодриться, напрашиваться на внеплановую прогулку или, к примеру, паниковать было не в его привычках.

Прогулка по местам критического скопления детства может вызвать у людей тяжелейшую депрессию, потому как человек любого континента именно что вертится, вертится изо дня в день, и нахлынувшие воспоминания о днях без забот могут доконать кого угодно, но Вася — человек лучших качеств. Прогулка была великолепна, ночь прекрасна, ветер проходил в секунду достаточное количество метров, гнул, но не ломал ветки на аллее, безмятежное детство, к счастью, было далеко, старость неизвестна, и сил по горло. И всё-таки ноги сами привели его к «Планете». Он поднялся по гранитным ступеням, ведущим к главному входу, ступени давным-давно разъехались по швам, между ними образовались тонкие грядки, и там тоже трава, трава, трава… Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть ступенек. «Всё, и вот я здесь! Открывайте двери, билетёры!» — Вася улыбнулся своей лихости. Ведь на бетонной конструкции для свежих афиш, могло бы быть выведено чистой краской «Детям до 16 вход строго воспрещён».

Рисованные афиши — это отдельная песня, их качество целиком и полностью лежало грузом на совести наёмных художников, и эта совесть могла многое снести. У каждого из них был свой особый стиль изгаляться над реальностью. Планетарного живописца все узнавали на раз, скопируй он хоть картину Ван Гога, это было бы самостоятельное произведение, плагиату не было места в его душе. Какую пищу он давал для пересудов! Какие художественные находки! А портрет Жана-Поля Бельмондо! Что вы! Все ждали.

Закованный в железо, дважды горевший, как Прометей, у которого всё пошло наперекосяк, кинотеатр не умер. Васе даже показалось, что если только отремонтировать здание, всего лишь собрать старых людей и денёк покрутить в нём фильмы, то игла на пластинке запросто перескочит назад и проиграет всё заново. Недорогая машина времени для первых путешественников, но они вышли в свет и больше не возвращались. Машина, конечно, пришла в негодность.

«Где у тебя тут генератор, или рычажок, или гайка раскрутилась? Так давай, мне не лень, я всё исправлю. Где ты заводишься? Раз уж я здесь, так поехали уже!» — крикнул Вася, задрав голову вверх и глядя, как проплывают мимо потухшей надписи «Планета» ночные облака. Не припомню, чтобы кинотеатр когда-нибудь говорил, и сейчас он тоже смолчал. Вася обошёл его по кругу и остановился у касс, но нет, ничего, блажь, тёмное здание не подавало знаков, не мигало лампочками. «Ладно, я пошёл», — и Вася с улыбкой махнул рукой, держа путь к безмятежному Харрису. Он прошёл несколько метров, но что-то всё-таки заставило его обернуться — нет, ничего не изменилось, но всё же изменилось. Сквозь высокую траву и сорняки из-под двери касс еле-еле брезжил свет, его было бы совсем не разглядеть, если не искать специально, но вот он, свет.

«Кажется, эта штука работает, — зашептал он себе под нос и как мотылёк к лампочке двинулся по направлению к двери, — только пока хреново работает, энергии ей маловато, нужно поднажать!» Он всегда нёс какую-то околесицу, когда волновался. Можно и не слушать. Но вот ступеньки наконец преодолены, и он сделал первый шаг по заросшему травой бетонному прямоугольнику. До двери оставалась ещё какая-то пара шагов, но второй шаг уже отозвался неожиданной болью, Вася тихо выругался и извлёк из правой подошвы донышко от водочной бутылки с торчащим из него вверх острым осколком. Чёртовы алкоголики, лучше б сдавали свои проклятые бутылки и получали дивиденды, жили бы припеваючи, поедая Краковскую колбасу. Ну да ладно, это совершенно не выбило его из колеи, порез не сильный, жалко только кеды. Ручки на железной двери не было, как, впрочем, и замка, эта дверь — оковы и не предназначалась для того, чтобы её кто-нибудь когда-нибудь открывал, но он всё же попробовал, пропустив пальцы в зазор между дверью и дверной коробкой, потянул на себя. Дверь, к удивлению, легко поддалась, заученно скрипнула и приоткрылась. Снятая с мест плитка, куски бетона и другой мусор, укрытый зелёной травой, не давали полностью её распахнуть, но Вася кое-как расшатал гулкое железо и осторожно вошёл внутрь.

В конце полутёмного вытянутого помещения так же, как и в день открытия новой «Планеты», располагались два полукруглых окошка, ничего не изменилось с тех пор, основная касса номер один и касса номер два, дополнительная, которая открывалась только по понедельникам перед последним сеансом в двадцать один ноль-ноль, когда наплыв зрителей был особенно велик. В понедельник в кинотеатре начинался прокат новых картин. Все компании вылезали из кустов, сползали со скамеечек парка и стягивались на премьеру. Сейчас во втором окне было темно. Настольная лампа, свет которой просачивался из-под входной двери на улицу, горела в кассе номер один, и там был Кассир. Он сидел вполоборота, заложив ногу на ногу и, казалось, совершенно не обращал внимания на пришельца, наделавшего столько шума, возясь с входной дверью. Свет от лампы не попадал на его лицо, но хорошо освещал руки и лежащую перед ним раскрытую на середине книгу. Правой рукой он нетерпеливо придерживал уголок страницы, как будто подгоняя захватывающий сюжет и стараясь скорее заглянуть, что же там будет дальше, а в левой держал очки, которыми и водил по строчкам. Влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо.

Молчаливая дуэль между Васей и Кассиром продолжалась ещё долгих пять минут. Кассир всё так же был углублён в чтение и, казалось, не собирался отвлекаться по пустякам. Это дало Васе время успокоиться и оглядеться. Четверть века ни он и никто другой не входил в эти стены. Наконец собравшись с духом и готовый ко всему, что могла бы предложить ему вселенная, он двинулся к окошку. Каждый шаг эхом отражался от стен. Пахло сыростью и гарью. После закрытия кинотеатр несколько раз горел, пламя съедало куски интерьеров, но всю картину ему испортить не удалось.

Конечно-конечно, разумно было бы бежать, бояться и не понимать, что же в конце концов происходит, но всё ясно высказывалось о том, что сейчас происходят самые что ни на есть интересные вещи и нужно принять эти правила или всё разрушить. Потому он подошёл к кассе, поздоровался и попросил билет.

«Здрасте!» — достаточно бодро произнёс Вася, одновременно стараясь не переборщить с дружелюбием. Движение очков по строчкам остановилось не сразу, рука, державшая их, совершила ещё несколько челночных движений, видимо, абзац был чудо как хорош, и только тогда замерла. «Здрасте, здрасте», — послышался голос из окошка. Рука исчезла из круга света, наверное, её владелец водрузил очки себе на нос. Другая рука в это время аккуратно захлопнула книгу, Чарльз Диккенс «Жизнь Дэвида Копперфильда» было выведено на обложке.

«Хорошая книжка, — осторожно завел разговор Вася. — Я тоже почитываю Диккенса, когда время становится особенно тягучим». Лица Кассира всё еще было не разглядеть, но Вася почувствовал, что тот сейчас разглядывает его. «Это характеризует вас с совершенно замечательной стороны, — снова раздался голос из окошка. — Но плата, нужна плата. Вы же хотите билет. Я не ослышался?» Вдруг Вася понял, что никакой платы у него в карманах нет, не захватил, выходя ночью прогуляться по району, он виновато развёл руками, мол, нет никаких денег, ночь на дворе. Оказалось, что в левой руке он всё ещё держит донышко от разбитой бутылки, недавно поранившее ему ногу. Он положил его перед окошком кассы: «Вот всё, что есть, и, кстати, у вас здесь небезопасно. Этот предмет чуть не отрезал мне ногу». «Этот предмет именно что подойдёт, — отозвался голос. — Я сам же его и положил туда перед входом». Кассир взял осколок, выдвинул ящик стола, на котором стояла лампа, хорошо освещающая его содержимое. В ящике Вася успел разглядеть ещё дюжину таких же бутылочных донышек с хищно торчащими из них острыми осколками. Кассир положил туда Васин и задвинул ящик на место.

Васю не так-то просто удивить, но этот ход со стороны Кассира был совсем неплох. «Интересно вы мыслите, — сказал Вася, — но разрешите спросить, о чём вы думаете, когда совершаете такие, надо сказать, коварные поступки?» «Оставьте, пожалуйста, этот насмешливый тон, — снова послышался голос из полукруглого окошка, — я вовсе не злодей, как вам могло показаться. Как же ещё я могу проверить, фантом вы или нет? Смешной вы человек. Покинуть пост и лично делать кровопускание стерильной иглой из аптеки? Кстати, не волнуйтесь, осколки я обеззараживаю в чистом кипятке и вам ничего не грозит. Фантомов здесь бродит тьма, и все хотят попасть на ту сторону, но им туда нельзя. Жизнь к жизни». Он снова выдвинул ящик и достал пресловутый осколок, на конце его свернулась капелька Васиной крови. В левой руке снова появились очки, приблизились к осколку, изучили его и снова исчезли в темноте. «Да, вы живой, определённо, — подтвердил свою догадку Кассир. — Плата принята, и вы можете войти». Лампа тотчас погасла, и Вася остался в полной темноте.

«Эй, вы всё ещё здесь?» — спросил Вася в темноту. Заскрипел деревянный стул, и немного недовольный голос Кассира ответил: «Да, я, конечно, здесь, куда же мне деться? Вы же не слышали, чтобы я уходил, здесь очень гулкое помещение. Я здесь, но я уже закончил свою работу. Вы же хотели посмотреть кино, так идите, я ничем вам больше не могу помочь, то, что сейчас идёт, я видел уже многократно. Идите». Скрип стула и голос окончательно стихли. Через мгновение Вася услышал совсем другой голос, уже с улицы из-за входной двери: «Ну сколько можно, опять пробки повыбивало. Поменяйте эту чёртову проводку наконец! Я вам не электрик! Сейчас». Дверь открылась, и мужчина в синем рабочем халате подставил к ней кирпич, чтобы дневной свет беспрепятственно поступал в кассы. И дневной свет поступал, хотя, по Васиным подсчётам, с двух часов ночи прошло не больше получаса. Нужно выходить и смотреть, ведь плату он уже оставил и в его руке каким-то образом был накрепко зажат билет, он, правда, не помнил, когда Кассир ему его отдал. Пора выходить.

Щурясь на свет, он вышел на новенькое крыльцо, облицованное, как когда-то, тёмным красноватым мрамором, на дворе стоял летний вечер, и, если судить по скоплению одетых в старьё молодых людей, теребящих в руках билетики, было где-то около восьми. Память услужливо подсказала ему это и ещё многое. Билеты быстро превращаются в трубочки. Трубочки ещё что, были произведения и посложнее. Как же не любили билетёры эти мятые оригами. Гнали взашей, пока билетик не разгладят до должного состояния. Ещё только через час начнётся сеанс, но жизнь уже кипит вокруг. Вася огляделся. Куцые саженцы, укреплённые дощечками, торчали из вскопанной земли и изображали аллею. Полчаса назад он оставил их вполне себе взрослыми деревьями с кронами выше фонарей. Не обманул Кассир, будет кино, оно уже началось. Словно инопланетянин с трапа он спустился по ступенькам на землю, всё это он уже проживал когда-то, но этот день, вот он, никуда не делся, так и крутится. «Планета» светится новизной, большие стеклянные витрины ещё не закованы в железо, всё не пришло в запустение, и он с новоиспечённым другом Фениксом, может быть, уже ждёт перед входом в фойе, когда же откроются двери и всех наконец-то запустят внутрь. От этого захватывало дух.

Прямо рядом с кассами располагался один из двух выходов из зрительного зала, и если приложить ухо к двери, или герои фильма с идущего показа громко о чём-то вдруг закричат, или, того пуще, начнут стрелять друг в друга, можно было заранее и совершенно бесплатно предположить, что же там произойдёт, когда все займут свои места и киномеханик снова запустит свои аппараты. На предыдущий сеанс в семь часов ходили в основном взрослые, чтобы не смешиваться в девять с шумной малолетней толпой. Когда этот сеанс заканчивался и двери зала открывались, выпуская зрителей в другую реальность, молодежь ловила их впечатления налету. Самые любопытные выспрашивали знакомых, ну, стоит или не стоит идти, хотя билеты были уже у них на руках и любой ответ ничего бы не смог изменить, они всё равно шли и смотрели.

Вася приложил ухо к двери и по нескольким фразам сразу узнал этот фильм. Значит, где-то через полчаса из-за неё раздастся автоматная очередь, герой Жана-Поля Бельмондо, простреленный пулями, упадёт на траву поместья замка Ментенон, что близ Рамбуйе, и заплачет музыка Эннио Морриконе, а с ней и весь зал вздрогнет от предательских выстрелов и еле сдержит слёзы.

Чтобы получить подтверждение своей догадке, Вася кинул взгляд влево на стенд для афиш, ошибки быть не могло, там красовался совершенно неузнаваемый, но от того не менее талантливо написанный портрет Жана-Поля. Тут кто-то толкнул его в бок. «Ты идёшь или нет?» Он повернулся и… «Феникс, дружище, ты всё-таки здесь, так и знал, я так и знал, а где же я?» Вася пребывал в радостном, приподнятом настроении и не очень-то старался быть разумным, верно оценивать ситуацию и держать себя в руках. Это даже звучит как-то нелепо. «А я вот почему-то совсем не удивлён, найдя тебя здесь», — остудил его Феникс, я оставил тебя всего как пару минут. «Вот мороженое, твой щербет, мой пломбир. Ты странный, из тебя или выйдет толк, или пропадёшь», — сообщил он, пытаясь отковырять деревянной палочкой застывшее в лёд мороженное, потом плюнул на это дело и принялся согревать стаканчик теплом рук. «А каким ты меня видишь сейчас? — продолжал молоть чепуху Вася. — Взрослым могучим богатырём с бородой или как?» Феникс-подросток вгляделся в своего друга и даже обошёл его кругом. «Вижу тебя тщедушным щенком, не способным задрать ни одной юбки», — безжалостно отчеканил он, но глаза как всегда улыбались. «Тогда всё отлично, дружище!» — оттаял Вася, идём в кино, сейчас уже будут запускать. «Как же я всё-таки рад тебя видеть, Феня!» — и Вася от переизбытка чувств и впечатлений, что свалились на него за какой-то последний час, изобразил хук справа, Феникс ловко увернулся. «Нет, толка не будет, точно пропадёшь», — резюмировал он, и друзья-закадыки пошли ко входу, там уже набралась приличная толпа.

Зрители прибывали, но двери ещё держали свою оборону, и через несколько минут друзья уже оказались окружены, со всех сторон их подпирали приятели, хулиганы, красавицы, серые мышки, ботаники и, конечно, придурки. У всех впереди была ещё уйма времени перемешаться и поменяться ролями, а пока все шли в кино. Но вот двери распахнулись, и толпа понесла их ко входу, где перед самой горловиной Вася почему-то вдруг застопорился, упёрся и предпринял малоуспешную попытку вырваться и двинуться в обратном направлении. «Мне нужно забежать домой!» — крикнул он Фениксу. — Я быстро сгоняю, помоги». Феникс ничему уже не удивлялся, видимо, ожидая от Васи штуки в подобном стиле. Он развернулся, и они оба двинулись против течения, двое это уже сила. «Да что с тобой сегодня, Васёк? Зачем тебе домой? Ты же только что оттуда!» — недоумевал Феникс, когда они после короткой стычки всё-таки вырвались на свободу. «До меня вдруг дошло, Феня, там же мама уже с работы пришла, а у нас ещё полчаса до начала. К началу я вернусь обязательно, успею, есть правила, которые нельзя нарушать, билет продан на фильм, но всегда можно немного сжульничать». «Что-то я тебя сейчас перестал понимать, Васёк, думаю, что лучше я сбегаю с тобой, пригляжу, и тогда вместе вернёмся. Объяснишь, что с тобой случилось за те пару минут что меня не было?» «Пока ничего не могу объяснить, Феня, это может всё только испортить. Разве что после кино, там уже будет видно, сам ещё не понял, как это работает». Ладно не объясняй, а то время тикает». И они побежали мимо школы, баскетбольной площадки, бойлерной, перемахнули забор хоккейной коробочки и через пять минут остановились у подъезда. «Я подожду тебя здесь, — сказал Феникс. — Только не тяни, я тебя прошу!» И он нагло растянулся на скамеечке прямо перед ошеломлённым взором пяти старушек, сидящих на такой же скамеечке напротив, видимо надеясь найти в себе достаточно сил и не провалиться в тартарары под их испепеляющими взглядами. На то и Феникс, птица огнеупорная.

Вася взлетел на четвёртый этаж, такие минуты не доверяют лифту. Лифт, что злой рок, может в любую секунду прервать ваш полёт, только ноги — проверенный, надёжный механизм. Он позвонил, ещё из-за двери ощущая забытый запах варящегося кофе, накрепко замешанный с дымом ежедневной пачки сигарет «Ява». Васин друг Николай Иванович до сих пор курит такие сигареты. Где он их только достаёт? Но он долгожитель, в этом смысле ему всё как с гуся вода. Дверь открылась, и на пороге мелькнула мама «А, это ты, Васёк», — бросила она и тут же убежала обратно на кухню потому, что наверняка именно в этот момент из джазвы сбежал кофе, так всегда бывало, для этого даже не нужен был повод. Кофе убегал всегда. «Ты же, вроде, в кино собирался, что не пошёл?» Вася прошёл на кухню, в знакомой пепельнице из зелёного камня дымилась ядовитая сигарета. Он сел на табуретку у окна, нарочно заняв её излюбленное место. «Васёк, так что ты не пошёл, лучше иди пошляйся с Фениксом, вон, я вижу, он уже развлекает наших бабулек». Она на секунду задержалась у окна, наслаждаясь этим зрелищем. Там было жарко. «Ты же знаешь, я сейчас в диссертации с головой и другого времени не будет. Раз уж остался в Москве на лето, не поехал к бабушке на дачу, будь добр соответствовать. Тише воды, ниже травы». Она наконец собрала все свои любимые вещи в руках и согнала Васю с табуретки. «Что ты молчишь, Васёк, как воды в рот набрал или ты уже исполняешь своё обязательство? Так что вы не пошли?» «Да нет, мы идём, я просто забыл кое-что и сейчас уже убегаю». Она благодарно улыбнулась и погрузилась в изучение разбросанных по столу исписанных листочков. Вася постоял ещё минутку, развернулся и пошёл к двери. «У тебя всё хорошо?» — послышался голос из кухни. «Всё хорошо, мам, буду не поздно». Вася вышел из подъезда, рассеянно сворачивая классическую трубочку из своего билета. Проходя мимо урны, он машинально и без какой-либо задней мысли очень точно отправил его туда. Билет приземлился поверх уже дымящегося там окурка сигареты марки «Космос», брошенного за минуту до этого шумным Васиным соседом по прозвищу Телефонист. Славился Телефонист тем, что почти любую свою фразу начинал с громкого «Алё, гараж!». Окурки он никогда не тушил, старушки ругались, но он придерживался своей линии и не менял привычек, время от времени превращая урну в пылающий факел. В общем никто не давал старушкам загрустить и потерять вкус к жизни. Билет вспыхнул и превратился в пепел, но ни увлечённый противоборством Феникс, ни задумчивый Вася не обратили на это внимания. Феня скоропостижно обозвал всех «мадамами» и друзья побежали назад в кино.

Подбежали ко входу, когда до начала сеанса оставалась всего пара минут. Феникс протянул билетёрше свой билет. Вася в это же время усиленно хлопал себя по карманам, как будто бумажный билет может отозваться, обнаружив себя, глухим звоном. «Что ты там копаешься, идём же!» — торопил Феникс. «Чёрт, я, кажется, случайно выбросил свой билет там во дворе». «Вот ты растяпа, Васёк!» Карманы были ещё раз вывернуты, проверены и перепроверены, и всё безрезультатно. «Ты заходи, — обратилась билетёрша к Фениксу, — а твой друг, к сожалению, останется на улице, подождёт». «Ладно, — выдохнул Феникс, выскакивая из гонки, — я тоже тогда не пойду. Спасибо, мадам, и простите за беспокойство». Он иногда любил выражаться так высокопарно, на него находило, это всё от начитанности, слишком много книжек. «Мадам» смерила его высокомерным взглядом — уж не издевается ли этот худой высокий подросток над женщиной со стажем — и, расценив всё неверно, уже приготовилась дать достойный ответ наглецу, как вдруг её кто-то позвал: «Зоя Михайловна, вас требуют к телефону, дочка звонит, может случилось что?» «Ой, Пётр Константинович, постойте, пожалуйста, тут за меня, умоляю, я мигом», — заторопилась билетёрша. «Конечно-конечно, не о чем говорить, — подтвердил своё намерение помочь пришедший. — Я постою на страже, никуда не торопитесь». «Да, и у одного из них нет билета, так что примите меры, не пускайте, кассы всё равно уже закрыты, пусть завтра приходит, как положено», — бросила она на ходу и упорхнула, хоть и веса в ней было наверно центнер. «Да — да, — бурчал себе под нос пришедший сухощавый мужчина в очках, на глазах ставший Петром Константиновичем, — без билета никак нельзя, именно для этого и существует кассир и порядок, чтобы у всех были билеты, а других надо гнать, повадились ходить, как будто так и нужно. Так и без работы можно остаться». Пробурчав всё это и выпустив пар, он уже совсем другим, любезным голосом обратился к Васе и Фениксу: «И что мы стоим, молодые люди? Сеанс-то начался, я уже вижу, как на экране появились заглавные буквы: «В ролях Жан-Поль Бельмондо «Le Professionnel»». А я уважаю профессионализм и пунктуальность, тогда всё работает как часы. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так — он закачал головой, отмеряя ритм, потом внезапно остановился, встряхнулся, словно освобождаясь от какого-то наваждения, и уже без всякого нервного тика продолжил: «Но мы отвлеклись. Вот ваш утерянный билет, дорогой зритель, а вам, молодой Феникс, я верю на слово, вы птица иного полёта». «Но позвольте, — запротестовал Феникс, — у меня есть билет, и не нужно ничего принимать на веру, вот он!» И Феникс уже во второй раз протянул свой билетик. «И откуда вы меня знаете? Вы телепат?» Пришедший с улыбкой принял билет из рук Феникса, демонстративно снял с носа очки, приблизил их к бумажке и внимательно всё изучил. Удовлетворённый увиденным, он сложил оба билета вместе и оторвал контроль. «Не смею вас больше задерживать, идите же». «Так вы не ответили!» — продолжал настаивать Феникс. Вася давно узнал в Петре Константиновиче Кассира, эти руки, голос, очки и манера запоминаются, они успели обменяться короткими взглядами, и Кассир отвернулся, изображая, что его в данный момент больше всего на свете занимает косяк входной двери. Но Феникс не собирался отступать, твёрдо вознамерившись выяснить, чем вызвана такая осведомлённость какого-то там очкарика в их делах. Вася остановил его, потянув за рукав, из зала уже слышалась знакомая музыка. «Я потом попробую объяснить. После сеанса. Давай же, заходим».

Зал был уже заполнен, так что им пришлось согнать со своих мест парочку хиляков, попросту не сумевших послать их как следует. Вообще-то в этих краях в то время считалось дурным тоном сидеть на своих местах согласно купленным билетам, это было страшным занудством, вызывало негодование и чаще всего получало отпор. Мол, вам что, места мало? Идите ищите свободные, раньше надо приходить, и это ещё мягко сказано. Но свободных мест уже не было видно, свет погас, так что Феникс с Васей с полным правом согнали жалких пятиклашек, и те нехотя покинули насиженные места, по дороге очень образно угрожая братом-боксёром.

И фильм начался: «Ты должна понять меня, они послали майора Жосслена Бомона в Африку и сдали его».

«Ты знаешь, раньше у меня были глупые представления о чести, о необходимости жить с высоко поднятой головой. Наверно, я был очень наивным. Ты знаешь, Жанна, я кое-что приготовил для них».

«Господа журналисты, рад сообщить вам, что я нахожусь в прекрасном здравии. Я только что вернулся из отпуска. Меня радостно встретили мои друзья. Так что у меня нет никакого повода кончать жизнь самоубийством. Я это говорю на всякий случай, если вдруг вы увидите меня неподвижно лежащим на половичке».

«Зачем ты сделал это? Потому что хочу быть уверенным, что не получу от тебя пулю в спину».

«Розен убит, Нджала убит, что касается меня, то этот вопрос решается в данную минуту».

«Хочешь, я отвезу тебя в Париж? Нет, я бы не хотел, чтобы вы оказались на линии огня».

«Я жду вашего приказа, вертолёт уже готов к взлёту, сейчас Бомон сядет в него. Мы можем убить его или позволить ему уйти, но решение должны принять вы».

«Его нужно остановить, я приказываю вам остановить его».

Раздались короткие сухие автоматные очереди.

Сеанс закончился, шли финальные титры. Открылись двери на улицу. Большой зал выдохнул. Притихшие, возмущённые, утирающие слёзы зрители двинулись к выходу. Вася и Феникс шли вместе со всеми. Молчали. Сделав шаг за порог «Планеты», Вася вдруг явственно ощутил, что у него уже больше не получается быть здесь. Свет стал меркнуть. Сжульничать не удастся. Он почувствовал, как Феникс подхватывает его. Кругом их обтекают люди, кто-то пытается помочь, но толпа напирает. Кое-как его всё-таки оттаскивают в сторону и кладут на газон. «Васёк, да что ж ты сегодня!» — слышит он голос Феникса. Из открытых дверей кинотеатра льётся в микрорайон музыка Эннио Морриконе, по обе стороны от порога лежат двое: на траве поместья замка Ментенон, что близ Рамбуйе, простреленный предательской автоматной очередью Жан-Поль, здесь же, на этой стороне, на газоне лежит Вася. Камера поднимается вверх, охватывая перспективу всего района. Вася окончательно теряет сознание.

Круговая панорама. Всё вне фокуса. Ночь, только яркие сгустки фонарей. Камера ускоряется, дольщик уже не успевает за своим оператором на тележке. Всё быстрее мелькают фонари. Центрифуга раскручивается. Тележка сходит с рельс, оператор ловко отскакивает в сторону, и камера заваливается на бок. Мы видим Васю её перевёрнутым глазом. От удара о землю фокус наконец наводится, как следует. Хорошо видно освещённое фонарём лицо, зрачки, в них мелькают картинки. Впереди ещё две недели прогулок с Харрисом. Ровно две недели теперь уже без одного дня.

2016г.

Прекрасные сны о силе, молодости, бесконечности и воде

Всю прекрасную и наполненную яркими событиями жизнь Вася пребывал в безысходном состоянии физического лица и выбор ему не предоставлялся, а если и предоставлялся, то как-то вяло. Так сразу и не разберёшь. В конце концов, что ждёт лицо физическое впереди? Да не стоит и гадать, только нелепая гибель и никаких радужных перспектив насладиться многообразием вселенной. Ну, разве что, только отчасти. Вы, наверно, не придали значения маленькой оговорке, оттеснённой звучным заявлением о нелепой гибели на второй план, что отчасти насладиться вселенной всё-таки представляется возможным, а Вася уцепился за эту возможность как за последний шанс, и, если уж говорить начистоту, не так уж он оказался и неправ.

Сейчас его можно застать на море, где прибой равнодушно поглощает тела двух мёртвых чаек. Вода обкатывает их о прибрежный песок и тянет назад, обкатывает и тянет, превращая в бесформенные комки. Вася следит за ними в последний закатный час, и он уверен, что это не конец птичьей любви, а, напротив, отличное начало. Солнечная стрелка на воде указывает на два тельца, в которых уже не бьётся жизнь, но они движутся, подчиняясь биению моря. Они движутся. Невыполнимо говорить о «сейчас», не успеваешь записывать, и нет никакой гарантии, что текст не оборвётся на полуслове, а потому мгновенно перенесёмся к тому, что уже было.

Шестнадцать лет и женщины — это синонимы в том случае, конечно, если вы молодой парень и не заняты жонглированием хромосомами в угоду моде. Чтобы вы ни предпринимали, чтобы казаться глупым, неловким или недостойным внимания, всё равно вы угодите в эти силки, потому как шестнадцать лет и парни — такие же распространённые синонимы и для девочек. Всё сходится, и Вася тоже вступил на этот скользкий путь влюблённости.

В те времена, о которых пойдёт речь, шестнадцать лет считались несколько запоздалым возрастом для вступления в какие-либо стоящие отношения. Запоздалым, но ещё не критичным, мало ли что могло вас отвлечь, болезнь или экзамены, но в целом тянуть не рекомендовалось. Вася, по своему обыкновению, возведённому им в правило, не обращал внимания ни на какие рекомендации извне, просто так совпало, что всё приходило к нему естественным путём, а если и запаздывало, то тоже по вполне понятным причинам: болезнь или экзамены.

Нет, он не встретил её на пустынной дороге американского штата Техас, голосующую в джинсовых коротеньких шортах с бахромой по кругу, и не разглядел её между двумя стаканчиками виски, одиноко сидящую у барной стойки с грустными глазами, размазанной по лицу тушью и католическим крестиком в правом ухе, нет, они познакомились на даче.

Дачное лето в средней полосе — одно из великолепных изобретений человечества, которое без сомнения можно поставить в один ряд с изобретением письменности, даже несмотря на то, что в полной мере дачей могут насладиться только старики и дети. Если всмотреться, это и есть самые лучшие люди, но всматриваться некому.

Вася тяготился необходимостью через день вставать в пять утра и наперегонки с соседями отправляться с бабушкой по грибным местам. Единственным развлечением в этих сонных прогулках было гадать, заслышав в лесу треск сухих веток, это сосед встал пораньше или дремучий кабан жаждет молодой крови. К его разочарованию, это всегда был сосед с полной корзиной грибов и азартной улыбкой на лице, или это были другие соседи, имён которых Вася и не старался запомнить, хотя бабушка, Елена Георгиевна, зачем-то помнила их всех. Соседа звали дядя Гриша, и бабушка тоже посмеиваясь звала его так, хоть и был он младше её на четыре года.

Сегодня с самого утра моросил мелкий дождичек. Неприятно, когда он так моросит. Для отмены похода за грибами нет повода, и мокрая листва льёт воду за шиворот. Плелись мимо туманной речки к берёзовой роще. Ну, как сказать, плелись, бабушка шла бодро, то, что она что-то знала о жизни после шестнадцати, у Васи не вызывало сомнений, но он не разделял её утренней непреклонной бодрости, тут они не сходились. Хотя азарт просыпается с первым грибом, если уж он показался, пиши пропало, ты незаметно для себя уже вовлечён, тело настраивается на поиск, а мысли немедленно отлетают в далёкие края, где параллельно развиваются более захватывающие сюжеты. Утреннее пробуждение было забыто. Вася как раз задумался о чём-то животрепещущем, как вдруг справа послышался громкий треск. «Лось!» — обрадовался Вася. Почему он так подумал, никому неизвестно. Потому, наверно, что дядя Гриша обычно создавал меньше шума, как самый заурядный дикий кабан. Но это был наверняка лось, и он шёл напролом, цепляя ветвистыми рогами ветки деревьев, дробя в труху попавшие под копыта упавшие стволы. Спятил лось что ли? Вот сейчас Вася и спасёт бабушку-нейрохирурга со всеми её знаниями о жизни, и будет наконец весело. Вася уже приготовился отвлечь обезумевшее животное на себя, но из подлеска буднично вышел Дядя Гриша, смахивая с синего прозрачного плаща остатки коры и древесных жуков.

«Елена Георгиевна, спешил к вам!» — сходу объяснил своё эффектное появление дядя Гриша. Они обменялись взглядами, как два дуэлянта на Чёрной речке. Бабушка как обычно исполняла роль Пушкина, у неё в корзинке болтались два подберёзовика и свинушка, причём свинушку подложил Вася, так, больше для количества и красного словца, у Гриши-Дантеса, напротив, корзина доверху была наполнена благородными грибами, и он, как патронами, расстреливал ими бабушкино самолюбие. Чтобы корзина не сильно оттягивала руки, он пропустил через неё брючный ремень и повесил на шею. Посмотреть было на что. «Туда не ходите, — торжествующе, но на этот раз и как бы извиняясь, сообщил он, махнув рукой туда, откуда он только что вышел. — Там я всё нашёл. Но я не за этим вас искал, Елена Георгиевна. Ко мне вчера дочка приехала, совершенно больная, кашель, температура тридцать восемь, и не спала до утра. Приехала всего на неделю подышать нашим воздухом, покупаться, по грибы походить. Сейчас заснула, и я сразу к вам, вы же доктор, лучше вас здесь всё равно никого нет. Я к вам, а вы, смотрю, уже ушли по грибы-грибочки». В этих «грибах-грибочках» у него снова явственно засквозили нотки превосходства, несмотря на то, что сейчас он временно выступал в роли просителя. От Васи, да и от бабушки это не ускользнуло. «Кем он себя возомнил? — подумал Вася, радуясь хоть какому-то происшествию. — Королём грибов? Но, надо признать, на шее у него висит полная корзинка результатов. Такими темпами я тоже с ними скоро стану старичком и меня начнут заботить грибные бега и ставки». «Так вы зайдёте, Елена Георгиевна? Я побегу домой, корзинку оставлю у вас на пороге, пожарите на обед. Побегу и буду ждать. Надеюсь, она ещё спит. Поздно заснула. Так вы зайдёте?» Человеколюбие и профессионализм уже давно взяли над бабушкой верх, и она благосклонно кивнула. «Зайду. Мы уже и так собирались возвращаться. Думаю, ничего страшного, дядя Гриша, и она улыбнулась как доктор, которому ты безоговорочно доверяешь». Дядя Гриша заметно повеселел и исчез в кустах.

Домой шли в приподнятом настроении, по дороге обсуждая личность дяди Гриши и его выдающиеся способности на совершенно разных поприщах. Как утверждала бабушка, он был специалистом не только по грибам, но ягоды и рыбалка тоже были ему не чужими. Рыбы приходили на его зов и без лишних уговоров сами бросались на крючок, не слишком большие, но и не слишком маленькие, в самый раз. Бросались они тоже не оголтело, а выдерживали нужную паузу, дав дяде Грише почувствовать рыбацкий азарт, но одновременно и не заскучать. Тонкой настройки рыбы. Что до ягод, то ягоды тоже с чистым сердцем падали в бидоны, ещё пахнувшие парным утренним молоком. Чудесный человек, дядя Гриша, полностью приспособленный для жизни на даче. Стихия.

Обнаружив на пороге обещанную корзину с превосходными грибами, позвенев язычком уличного умывальника, бабушка с хирургической тщательностью вытерла руки вафельным полотенцем и, не заходя в дом, направилась к соседу оказывать помощь тёмным поселянам, как иногда в шутку она называла дачников. Сидя в беседке и провожая бабушку сонным взглядом, Вася подумал, что бабушка хоть давно уже не практиковала и не гремела с трибун научных конференций, но так никогда и не снимала с себя белый халат доктора. Он и сейчас был на ней, невидимый, спасительный и строгий. Бабушка скрылась за соседскими яблонями, и Васю перестала интересовать вся эта история с заболевшей дочкой дяди Гриши. Ей, наверно, уже полсотни лет, и зовут её, к примеру, тётя Таня. Сейчас поспать, а потом на речку. Совершенно счастливый, он задремал в тенистой, обдуваемой лёгким ветерком летней беседке. Ему снились прекрасные сны о силе, молодости, бесконечности и воде.

«Васёк, Васька! — пробрался в сон бабушкин голос. — Эй, бесхребетное межпозвоночное. Вставай и зайди в дом, Алесе нужно отнести лекарства. Хватит уже дрыхнуть, нет сил на тебя смотреть, день только начался, а ты уже опять спишь! Ты где это успел так устать?» Пришлось вставать и идти в дом, с бабушкой спорить не стоило, на её стороне была полная свершений жизнь, в то время как Васе ещё нечем было похвастаться, ну, разве что парой незначительных пустяков. Тем более что на кону стояло здоровье поселянки Алеси, а Вася, как-никак, сын и внук врачей. Нужно соответствовать. Хотя бы фрагментарно. Пока он шёл к дому, сознание уже размотало эту героическую ниточку до самого конца. Тётка Алеся будет спасена и ввергнута им назад в привычный круговорот дачной жизни, где всё измеряется бидонами и кошёлками, а не скорыми смертями и продолжительными болезнями. Лекарства ждали его на краю стола: несколько облаток с таблетками и один пузырёк. Бабушка уже восседала во главе и точными движениями отделяла грибные шляпки от ножек. Пахло сырыми грибами, сосновой смолой и бабушкиными сигаретами. Бабушка, как и мама, дымила как паровоз, и Вася вырос, уютно укутанный в одеяло из сигаретного дыма. «Васёк, беги к дяде Грише, отдай эти лекарства его дочке и возвращайся помогать, через часок проедим наш гонорар с картошкой».

И Вася пошёл, пошёл сквозь пролом между заборами, сквозь яблони, крыжовник, смородину и сливу и вышел к окну, а в окне Алеся. Вася почувствовал, как чья-то рука без всякого спросу пришпилила флажок центра мироздания к этому окну, наверняка сняв его перед этим с какой-то менее важной точки. На вид Алеся была Васиной ровесницей. Несмотря на надвигающуюся дневную жару, она сидела за закрытыми ставнями и, не поднимая головы, читала книгу. У Васи было достаточно времени её изучить, по крайней мере, по пояс. Она была так мило и по-детски одета в пижаму с рассыпанными по ней маленькими смешными медвежатами. Каре тёмных волос на манер Софи Марсо и бледное лицо. Через несколько минут наблюдений Вася уже был уверен, что всё прекрасное должно выглядеть именно так, и волновался только, нет ли подвоха в том, что именно его идеал каким-то чудом забросили прямо в дом дяди Гриши. Но всё ещё может развеяться, ведь он не видел пока второй половины. Алеся сидела недвижимо, наполовину скрытая стеной от посторонних глаз. На седьмой минуте Вася понял, что его идеал вопреки логике не переворачивает страницы, и в нём закралось робкое сомнение, уж не тугодум ли она. Вася привык читать запоем. Прошлым летом в дачной ссылке, условно помогая бабушке по хозяйству, он за один присест проглотил всего Чехова. «Ну, даже если и тугодум, — успокоил он себя, — она же старается».

Алеся почти сразу заметила высокого парня, застывшего в тени яблонь, но решила не подавать виду, а немного понаблюдать за ним краешком глаза, притворяясь, что читает. Парень вовсю поедал её глазами, у неё даже мурашки пошли по коже, болезнь уже выветривалась из молодых клеток, а парень был хорош. Правильные черты лица и сложение, и он взволнован, и он таращится на неё, и эти мурашки. Она подняла глаза на Васю, в этот момент на пересечении их взглядов пролетал беспечный комар, бедолага — расплющен и стёрт. Ещё с утра у комара было нехорошее предчувствие, но уже некому рассказать, что всё сбылось. Она помахала Васе рукой, в ответ он показал зажатые в ладони таблетки и пузырёк. Кажется, он совсем не был смущён от того, что так бесцеремонно разглядывал её в окне. Так пусть разглядит получше. Она встала на стул и открыла маленькую форточку Вася подошёл и, уже не таясь, продолжил рассматривать её снизу-вверх. Пара мурашек, проскользнула вдоль шеи и вылетела через макушку в потолок. Под пижамным верхом вполне закономерно располагался пижамный низ. Люди, носящие пижамы, очень педантичны в этом вопросе. Маленькие кувыркающиеся медвежата облепили стройные ноги, этого пижама скрыть не могла. «Привет, ты принёс лекарства от нашей соседки? — спросила она. — Папа очень переживает, но мне уже лучше». «Какая она тебе соседка? — подумал Вася. — Бабуля, или Елена Георгиевна». Он даже думать не хотел, что для кого-то его великолепная бабушка с её захватывающей историей жизни может быть безымянной соседкой по даче. Бабуля, или Елена Георгиевна. И точка! И вообще, как можно говорить «папа» о дяде Грише, постоянно выныривающем из кустов, как чёртик из табакерки, и имеющем неопределённый старческий возраст, где всё одно. Как вообще у такого старика может быть молодая дочь? То есть, в принципе, понятно, как, но как именно у него. Стоя на табуретке, она протянула руку через форточку: «Давай!» Вася схватился за раму, упёрся одной ногой о фундамент и, оттолкнувшись, повис на уровне окна. Лицо его уткнулось в Алесину грудь по ту сторону стекла, он протянул руку с лекарствами, её рука заскользила навстречу, слабая пижамная пуговица расстегнулась, и, как потаённое опасное чудо, приоткрыла маленькую совершенную грудь.

Быть может, кто-нибудь поспорил бы о совершенстве, предложив свою единственную форму прекрасного, но только не сейчас и только не с Васей. Дайте остудить горячую голову. Итак, растянув этот миг до бесконечности, Вася отпрыгнул от окна и снова ощутил твёрдую почву под ногами. Алеся будто ничего не заметила и, сойдя с табуретки, просто машинально застегнула пуговицу, вышвырнула через форточку «спасибо» и скрылась в глубине дома. «Как же она недостижима и неприступна!» — восхищённо подумал Вася. Он часто выражался так высокопарно и вслух, и про себя. Хорошее воспитание и мифологические друзья делают своё дело. «Точно таким же образом она могла бы вышвырнуть в окно и маленького котёнка, и даже щенка», — продолжал размышлять он, но это уже не имело абсолютно никакого значения.

Весь жаркий день Вася провёл в купаниях, только там он находил отдохновение от навязчивых мыслей о прошлой и следующей встречах с Алесей. Они увиделись уже послезавтра. Она стояла по коленки в воде вся в своих фирменных мурашках в окружении двух соседок и их четверых разновозрастных детей, среди них был и один Васин старый знакомый. Вася хорошо его знал, это был восьмилетний Саша. Он был задумчивым ребёнком и рано понял, что все они плывут в холодном космосе прямиком в бездну, он много говорил об этом с Васей прошлым летом, когда они сидели и ловили рыбу здесь же на мосту. Приятный человек.

Худенькая, открытая всем ветрам Алесина фигурка всё никак не решалась нырнуть в прохладные воды, но для чего иметь под рукой столько детей, как не для того, чтобы окатить брызгами нерешительную девушку, и они с лихвой выполнили свои обязательства перед небом. Алеся вскрикнула, ещё больше сжалась, но терять уже было нечего, и она поплыла, стараясь не замочить голову. Так грациозно плавают только девушки старше четырнадцати лет, и Вася в полной мере насладился этим зрелищем. Спустя несколько минут она вышла на берег, чуть вздрагивая накрыла плечи полотенцем и взяла курс строго на Васю, беспечно сидящего на деревянном мосту. Он помахал ей рукой. Она поднялась и села рядом: «Привет, мы ведь так и не познакомились». «Вася», — бросил Вася, оторвал от моста щепку и запустил её в воду, наблюдая, как её тут же начали клевать бестолковые мальки. Который день уже стояла жара, но на мосту было ветрено. Алесины плечи еле-еле закрывало короткое полотенце, и хотелось её обнять. От гвалта детей и мам отделилась и без того отделённая невидимой стеной знания фигура Сашки, он направлялся к ним. Они не успели больше сказать ни слова, как Сашка уселся рядом и так же задумчиво стал разглядывать терзающих щепку мальков.

На этом этапе развития вселенной женщины интересовали Сашку только как вид, писающий сидя, это было необычно, но не более того. Поэтому он демонстративно игнорировал присутствие Алеси. «Мы сегодня идём на вечернюю зорьку ловить? — с вызовом спросил он через некоторое время раздумий, — или как?» Вася хотел уже было отказаться, но Алеся опередила его. «А можно мне с вами пойти? — с энтузиазмом попросила она, — Но только я не умею ловить, но очень бы хотелось попробовать». Она пожала плечами и улыбнулась. «Ещё бы», — саркастически буркнул Сашка. Сарказм ему давался легко с таким-то знанием о вселенной.

Алесе было страшновато оставаться один на один с Васей. Одно дело лёгкий холодный флирт через стекло и совсем другое — вечер вдвоём. Слишком волнительно, поэтому на первое время буфер в виде язвительного Сашки был как нельзя кстати. Поняв, что сейчас от Сашки не избавиться, уж слишком он был в себе и одновременно в проблемах планетарного масштаба, чтобы замечать и анализировать нюансы межвидовых отношений, Вася поднялся, с места скинул футболку, ловко забрался на перила моста и с криком «До вечера!» красивой рыбкой ушёл на дно.

Вечер наступил незамедлительно часов через пять. Сашка зашёл за Васей, и они уже вместе зашли за Алесей, хоть Сашка этого и не одобрял, но «раз уж вы катитесь в бездну, не ждите, что это будет ещё и удобным». Ловля шла с попеременным успехом. Солнце почти село, и Сашка с небольшим уловом засобирался домой, он всё-таки был ещё ребёнок, и мама строго наказала ему вернуться до темноты. «Вы идёте?» — спросил он больше для вида, заранее зная ответ. «Нет, мы ещё немного посидим, Сашок, а ты иди, завтра, может, на лодке порыбачим», — попытался оправдаться Вася. Сашка махнул рукой и зашагал прочь.

Через четверть часа они поцеловались, поцелуй был долгим, а луна полной, она заливала светом двоих на мосту. Какие тёплые губы, какие горящие глаза, в них нет вчера, будто бы они появились на свет только что и смотрят, и удивляются. Двух неловких подростков вместе с футболками, джинсами, трусами и лифчиками сняли и повесили, как балаганные костюмы, на перила моста, а сами, сами люди Вася и Алеся, или как их там звали, устав от земного притяжения, вошли в тёмную воду реки. Она обвила его руками, забросила в невесомости ноги, прижала его к себе. Острая маленькая грудь впилась в Васино тело. Парная вода торфяной реки обволакивала, поднимала и снова мягко опускала вниз.

Сашке не спалось. Лёжа в постели, он рассматривал сквозь натянутую на окно сетку от комаров диск полной луны, она то дробилась на маленькие квадратики, расплываясь белым пятном, то собиралась вновь. В конце концов ему наскучил этот полураспад, его манило на ночной мост. Он встал, отковырял несколько кнопок, удерживающих сетку на раме, и осторожно перелез через окно. Мама спала в соседней комнате, и нужно было быть тише травы. Стенки на даче были тонкие как бумага. Он припустил по страшной тёмной тропинке к мосту. На мосту уже никого не было, Сашка был один. Тогда он достал свою маленькую подзорную трубу и принялся рассматривать в неё луну и, конечно, сличать с тем, что видно невооружённым глазом. Невооружённым глазом тоже было ничего, красотища и тлен. В любом астрономическом исследовании важен прямой контакт, это как в археологии, нельзя просто выгрести культурный слой экскаватором, загрузить его в самосвал, перевезти в научный центр, а там уже при свете софитов на удобных стульчиках не торопясь перетряхнуть его с ног до головы, время от времени восклицая: «О, какой великолепный экземпляр!» Нет, так нельзя. Важен контекст, привязка к местности, небо над головой. Так и здесь, не только Сашка наблюдал луну, но и луна отчётливо видела Сашку. Это не тоже самое, что подсматривать из-за занавески окна. Река времён тянула свой поток под его ногами. Он всё это ощущал. Прекрасный миг.

Вася вернулся домой, когда уже понемногу начало светать. Летом светает рано. В окне кухни всё ещё горел свет, из форточки тянуло крепкими сигаретами. Бабушка раскладывала пасьянс. Значит, завтра не грибной день. Нет, он не волновался, что бабуля будет его ругать, ему здесь была предоставлена полная свобода. Алесю он проводил уже давно и просто слонялся по окрестностям. Дошёл даже до спящей деревни, туда, куда его раз в два дня посылали за парным молоком. Там не горело ни одного окна. Как лесной древний зверь он поглядел на неё с опушки леса и повернул назад. Засыпая он даже не пытался осознать, что же это случилось сегодня.

Дядя Гриша открыл глаза. Тихонечко, чтобы не разбудить дочь, оделся. Достал из холодильника пару заранее заготовленных, завёрнутых в фольгу бутербродов с сыром и сливочным маслом и положил их в карман куртки. Вышел на улицу, накинул на плечи шуршащий синий плащ и взял в руку корзину. Уже через мгновение он скрылся в ближайшем подлеске. Алеся крепко спала. Спали безымянные неузнанные дачники. Луна бледнела над торфяной речкой.

2017г.

Зевс в бутылке «Массандры»

Спешу вас разочаровать, если вдруг вы зачем-то были очарованы, организованный туристический поход низкой категории сложности — это не отдых, и не жизнь во всех её проявлениях, и даже не дыхание полной грудью, это расписанное по часам спортивное мероприятие, где подавляющее большинство участников в слабом теле и с угрюмым задором на лице берут низкий старт. К участникам обязательно прилагается пара подтянутых ходоков с проветренными мыслями и один шутник, неприятный тип, но тоже нужный. Иначе никак невозможно правильно выстроить иерархию группы и в конце похода объяснить каждому, почему это было так интересно, хотя всё вопиет об обратном. Туристический поход — это пятичасовая экскурсия по Парижу в самую раскалённую африканскую жару и без права на отдых в неотведённое время. Если у вас есть личное мнение на этот счёт, то это никого не интересует, умеренно бунтуйте себе во вред, но не отставайте от группы. Рассуждать, как вы стали заложником, теперь поздно. Но что нам Париж, когда полуостров Крым издревле окружён морем и наполнен древними развалинами. Когда очертания горных хребтов в голове вашего проводника ассоциируются с лоном Вавилонской блудницы, а каждый упавший в море кусок скалы, имеющий неосторожность торчать над водой, назван собственным именем и тоже похож на чёрт знает что. Что нам Париж!

Знаменитый и увековеченный Николай Иванович, таскающий группы по Крыму от самых истоков туризма до сегодняшнего дня, искренне наслаждался этим изобретением — «туризм». Момент, когда новоиспечённая группа делает свои первые шаги по незнакомой земле, вызывал в нём целую гамму чувств, и одно из них — всемогущество. Когда оно подступало, Николай Иванович тихо отодвигался от группы на безопасное расстояние и был счастлив словно ребёнок. На вид ему было под шестьдесят, но этот вид в основном распространялся на его длинную седую бороду. Жёсткая полоса волос на черепе и высоко выбритые виски на манер викингов уже вносили некоторую сумятицу в престарелый образ. Стальные мышцы не знали усталости, и только ветер морщин в углах глаз и белая борода сообщали смотрящим о возрасте титана.

На полуострове вы подберёте для себя почти любой пейзаж: моря, степи, пещеры, скалы, увитые виноградом летние кухни. Но пейзаж-то никуда не денется, а вот у вас только короткий отпуск. Будьте добры соответствовать горным массивам или распишитесь в своей несостоятельности на бумажке обратного билета и улетайте, уплывайте, уезжайте под стук колёс. Но не уезжают, потому как соответствовать летним кухням находят всё-таки возможным и оседают в частном секторе, ходят загорать, фланируют по набережной. Едят. Вкусно едят.

Недельный поход по маршруту закончился сегодня утром, и очередная группа умудрённых опытом женщин и мужчин была отпущена в мир на Коктебельском автовокзале, а Николай Иванович остался. Сейчас он сидел в теньке напротив дома творчества писателей и наслаждался поеданием спелого арбуза, рядом обедала бродячая собака, ей были предоставлены две порции шашлыка из ближайшего летнего ресторанчика. Ели они оба аккуратно — арбузные семечки и корки складывались в пакет, а куски жаренного мяса не покидали пределов пластиковой тарелки, разве что прямо в глотку бездомной собаке. Надо сказать, что Николай Иванович умел наслаждаться любой самой обыденной жизненной ситуацией, в ней он легко находил всё необходимое.

Надвигался дождь, и Николай Иванович заторопился на улицу Серова, в дом, где его ждала маленькая чистая комнатка с окнами в персиковый сад. Хозяйку, тётю Лиду, как её теперь все называли, он знал давно, ещё совсем молодой девушкой. Что между ними было летом прошлого века и было ли, Николай Иванович никому не рассказывал, хотя наверняка можно догадаться. С тех пор эта комнатка всегда ждёт его чисто убранной, раз в неделю Лида стелет в ней свежее бельё и никогда не сдаёт отдыхающим.

Дождь всё-таки накрыл Николая Ивановича. Сплошная стена воды обрушилась на его голову и головы беззаботных приезжих в плавках, шлёпках, и модных купальниках. Чёрные грозовые тучи застыли над посёлком. Николай Иванович появился на пороге летней кухни, как и положено после года разлуки, выхваченный светом молний из пелены дождя. В тот момент Лида как раз лепила пельмени, а на плите закипала вода. Первая партия уже была готова к заброске, она взяла в руки доску с ровными рядами и начала совершать плавный задумчивый поворот от усыпанного мукой стола к плите. Небесный художник по свету постарался на славу, озарив титаническую фигуру Николая Ивановича именно в этот момент. Лида ахнула, и пельмени торжественным салютом взлетели в воздух, уже через мгновение осыпавшись к лапам колченогой собачки Груши и флегматичного кота Ваймса. Чудо справедливости! Груша не была подвержена влиянию ярких спецэффектов и первый пельмень поймала на лету, а уже через сотую долю секунды втягивала пельмешки в себя на манер хорошего мощного пылесоса. Медлительному Ваймсу тоже повезло, один пельмень упал прямо перед его носом и, очевидно, принадлежал ему. Коту вообще часто везло, именно потому ему удавалось выживать так долго в этом сумасшедшем мире! Вот буквально вчера с ним приключилась история, хотя, что рассказывать. «Колька! Как же ты меня напугал! — всплеснула руками Лида. — Ну здравствуй, чёрт, заходи скорей, мокрый же совсем!» После ночей прошлого двадцатого века дружили они как-то хорошо, неспешно, ничего друг от друга не ожидая и принимая нечастые встречи, как большие радостные подарки.

Новая партия пельменей отправилась точно в кастрюлю, а дождь зарядил, как видно, надолго, надёжно отгородив зелёную кухню от остального посёлка. Наконец гора пельменей заняла своё место в центре стола, вверх от неё валил густой пар и мешался с виноградными листьями, пар был настолько густо замешан, что предприимчивый повар мог бы заворачивать его в эти самые листья и выдавать за долму. Кот наблюдал за дождём и больше не интересовался вознёй с пельменями, стоило ли так затеваться? Выражение его глаз говорило, что, мол, скука, брат, скука, и пусть всё идёт ко дну. Но в глаза ему никто не смотрел.

Ливень застал Феникса на Коктебельской набережной под козырьком палатки «Вина Крыма». Завсегдатаи давно переименовали её путём простой перестановки ударения в слове «вина», теперь ударение приходилось на последнюю букву и снимало с них всякую ответственность за беспробудное пьянство. Полная продавщица средних лет с золотыми зубами в пол рта и крашенной под блондинку причёской коротала время одна: из-за ливня отдыхающие разбежались, а пьяницы не слали гонцов. Уже четверть часа они с Фениксом стояли в тишине, наполненной шумом дождя и ровными ударами моря, и не проронили ни слова, не находя друг в друге достойных собеседников. Однако со стороны Карадага к ним приближалась чёрная точка, не заметить которую было нельзя, это был единственный движущийся объект на набережной. Все уже устаканились и нашли себе временный приют там, где их застала непогода. Курили кальяны, ели омлет, пили кофе или прятались под лодкой на прокатной станции. Точка одиноко приближалась, не обращая внимание на стихию, и выросла в старичка. Тот был одет в тёмные брюки, тёмный поношенный пиджак, на пару другую размеров превышающий состояние его тела, а на голове сидела тёмная же кепка. Весь этот однородный тёмный цвет плохо вязался с полураздетыми людьми, обычно бродящими по набережной в белых и пёстрых аксессуарах. Теперь старичка можно было хорошенько разглядеть и обнаружить, что в нескольких метрах позади него болталось редкое явление — шаровая молния, и не просто болталось, а неотступно двигалось следом, не нарушая, впрочем, определённой дистанции и не вторгаясь в личное пространство.

Старик как ни в чём ни бывало поздоровался с Фениксом и прошёл внутрь палатки, шаровая молния терпеливо осталась дожидаться его снаружи. «О моя дорогая, моя несравненная леди…» — нараспев поприветствовал старик золотозубую блондинку. «Массандры», дорогая, три штуки. Как ваши дела, дорогая?» Продавщица в ответ расплылась в елейной улыбке, в глазах наконец появился блеск и искренний интерес к собеседнику. Всё это Феникс слышал краем уха и видел краем глаза, основное внимание его было привлечено к ручной молнии, которую продавщица, находясь внутри палатки, никак не могла видеть.

«Ох, Лев Максимилианыч, Лев Максимилианыч, слава Богу, никто не хворает, всё идёт, как заведено. Вот только дождь зарядил, покупатели разбежались. Стихия, мать её». «Стихия!» — громогласно подхватил старик и, приняв картинную позу поэта, как будто читая с поднятой на уровень глаз ладони, продекламировал:

Увы, не много дней нам здесь побыть дано,

Прожить их без любви и без вина — грешно.

Не стоит размышлять, мир этот — стар иль молод:

Коль суждено уйти — не все ли нам равно?

«А моё любимое у него другое», — вдруг обнаружила в себе знание тысячелетней поэзии Омара Хайяма золотозубая продавщица крымской вины и, выставив на прилавок три бутылки «Массандры», печально произнесла, изображая пальцами бутон розы:

Поутру просыпается роза моя,

На ветру распускается роза моя.

О, жестокое небо! Едва распустилась —

Как уже осыпается роза моя.

«Вы прекрасны, Надя, я буду пить за вас!» — сказал старик, извлекая из закромов насквозь мокрого пиджака прозрачный пакетик с деньгами. Расплатившись, он положил в каждый из карманов по бутылке, раскланялся с продавщицей и вышел под козырёк. Третью «Массандру» он тут же открыл и предложил глоток наблюдающему за искрящейся молнией Фениксу.

Феникс принял бутылку и сделал несколько больших глотков. «Лев Максимилианыч», — представился старик. «Феникс Гарольдович», — улыбнулся в ответ Феникс и вернул бутылку Льву. «Прямо-таки Гарольдович? — восхитился старик. — Великолепно, если так». «Ну, не то что бы совсем так, но после вашего представления мне было бы неловко иметь более прозаическое отчество, — признался Феникс, — сейчас мы равны хотя бы на этом фронте».

«Понимаю, будем пить, — утвердительно провозгласил Максимилианыч, — но здесь, как видите, не то место. Поднимемся к Волошину на гору. Там и начнём. По рукам?» «По рукам», — легко согласился Феникс. Стихия тем временем всё больше приходила в неистовство. «А вас не смущает вот эта редкая штуковина в небе, которая, если вы вдруг не заметили, тащится за вами от самого Карадага?» — и Феникс указал на шаровую молнию, зависшую над их головами. «Нет, не смущает», — честно признался старик. «Ну хорошо, тогда и мне не о чем беспокоиться, хотя любопытно, что ей всё-таки движет». «Не знаю, давайте не будем об этом говорить, у неё свои дела, у нас свои, не менее познавательные. Будет время, и до неё дойдут руки».

Ливень всё лил и лил, а пельменей на столе летней кухни заметно поубавилось. Плюс сметана, плюс мелко порезанный лук и немного уксуса. В колченогой собачке по итогу всего действа оказался ровно двадцать один пельмень, совсем неплохой результат с учётом возраста, размера и сложившихся обстоятельств. В целом собака посчитала, что удача была к ней сегодня скорее благосклонна, чем нет. Ума ей было не занимать, но постоянно мучил голод. «Как бездонная бочка, — думала она, — и ничего с этим не поделать». Краткосрочно на обед забегал сын Лиды Пётр со своей новой девушкой, её имени на всякий случай никто запоминать не стал. Имена сменившихся за последние пару лет девушек и подробности с ними связанные могли бы занять слишком большой объём памяти, способный переварить одну небольшую, но очень полезную науку.

«Я предлагаю идти к Волошину на гору, погода подходящая, и там сейчас точно никого ни будет», — невозмутимо заявил Николай Иванович, покуривая знаменитые сигареты с острова Ява. «Сейчас вот докурю и пойдём. Я возьму непромокаемый тент для уюта. Знаю, какой ты домостроевец». «Да куда ж идти, — перепугалась Лида, — ты же только пришёл. Смотри, как хлещет на дворе, молнии, будто Зевс сбесился, а мы на гору собрались. Нет и нет, — сказала она, соглашаясь. — Убьёт нас, начисто убьёт, сгорим в божественном огне». «Ну, а когда ещё, когда?» — вспышка молнии выхватила их из тьмы уже на улице Десантников, они как раз сворачивали к набережной. Следующий всполох отразился от бутылки «Рубина Херсонеса» в руках Николая Ивановича прямо на выходе из палатки Хайямовской розы. Такой медленный-медленный стробоскоп.

Одинокого дерева над могилой Максимилиана Волошина да и самой горы совсем не было видно, шли просто вверх, удерживая под ногами разбитую ручьями тропинку. Наверху горела какая-то заблудшая звезда. Лида уже не боялась и не вздрагивала от раскатов грома, сокрушающих сигнализации оставленных далеко внизу машин. Тьма обступила гору Волошина, раскалила молниями море. Николай Иванович легко и беззаботно шёл к вершине, на которую опустилась странная звезда. Что она забыла здесь? Сквозь толщу дождя было не разглядеть, но уже совсем близко. Вопреки всему каждый новый шаг давался Лиде всё легче и легче. Вот она отбросила назад рождение и взросление сына, вот обустройство своего гнезда и надежды на бесконечное будущее. Вот бегство мужа и долгие дни ближе к закату. Всё полетело вниз, покатилось по склону и упало чёрным камушком в Коктебельскую бухту, где на дне скопилось уже много таких вещей. Море сгладит их в гальку и выбросит на берег. По ней побегут новые крепкие ноги, руки подхватят чёрный плоский камень, будто созданный для письма наверх, и снова потащат его в гору к Волошину, с чистого листа написав на нём фломастером свою просьбу: хороший дом, мужа, детей, денег, счастья.

Массандра лилась в рот вместе с дождём, новоявленный демиург Лев Максимилианыч, почитатель Омара, сгинул где-то по дороге наверх, растворился или вспомнил куда более познавательные дела, ждущие его по другим адресам. Старик успел оставить Фениксу в наследство початую бутылку вина и шаровую молнию. Пока шли по набережной, бутылку передавали словно волан для бадминтона, вместо ракеток используя собственные глотки. В одну из таких подач Максимилианыч и исчез, Феникс ожидал чего-то подобного и пошёл дальше в гору один, следом за ним увязалась брошенная стариком молния.

Николай Иванович и Лида поднялись на вершину, где прояснилась природа заблудшей звезды, это было редкое явление — шаровая молния. Мнения очевидцев, говорят, противоречивы. А сами молнии не хотят залетать в хитроумные ловушки учёных. Не хотят быть изученными, препарированными и всё равно не понятыми. Молния висела в семи шагах над головой Феникса, не узнать его было невозможно. Длинный нос, высокая фигура. Лида познакомилась с ним два года назад, он тогда заехал на денёк вместе с Николаем Ивановичем и остался ночевать на летней кухне. На ужин был только что придуманный салат из варёной крупно порезанной свёклы, адыгейского сыра и чищенных семечек подсолнечника. Всё заливалось льняным маслом. Такое не забывается. Молния вдруг, как будто заметив вновь прибывших, встрепенулась, если это вообще возможно, и резко опустилась на голову Феникса, где и взорвалась.

Феникс горел. Одежда на нём пылала синим пламенем, во все стороны расходились лепестки огня. Ливень не мог потушить такой мощный напор и испарялся на подлёте, вдобавок к общему эффекту окутывая Феникса облаком пара. «Форменная газовая горелка под душем», — прокомментировал зрелище Николай Иванович. «Да как же ты можешь так шутить, он же горит, он же сгорит сейчас! — кричала Лида. — Нужно что-то делать!» «Не страшно, не страшно, не впервой гореть ему синим пламенем, — придержал её Николай Иванович, потому как Лида явно собиралась метаться и мельтешить. Купит себе новую одежду на рынке в Судаке и до возврата в Москву будет в ней щеголять. Модных вещей здесь, конечно, днём с огнём не сыщешь, но подошьём, где надо, а где надо, отпустим. Это же Феникс, птица такая. Может, с желудком у него что разладилось, или печень, может, лёгкие прокурил, стоит себе, обновляется. И мы постоим. А тебе нужно поближе, Лидка, чуть от чуда достанется. Раз случай счастливый», — и он обнял её, удерживая перед собой. Огонь заметно не причинял Фениксу никакого вреда, пострадали только фирменные клеши и цветастая рубашка, в конце концов превратившиеся в пепел. Наконец огонь полностью выдохся, не найдя за что ещё зацепиться, да и вообще, слишком мизерный результат, чтобы стараться дальше. Ну, не горит этот парень, не горит.

«Не может быть, чтобы такое было! Не может быть!» — прокричала Лида, чуть не захлебнувшись плотными потоками дождя. Лицо её помолодело, морщины разгладились, или это только показалось в свете зарницы удаляющейся грозы. Николай Иванович тем временем безмятежно натянул тент у единственного дерева на горе рядом с могилой поэта. Угнездились под тентом. Николай Иванович покуривал «Яву» и декламировал соответственно случаю поэтическую часть Волошина:

Огнь древних недр и дождевая влага

Двойным резцом ваяли облик твой, —

И сих холмов однообразный строй,

И напряженный пафос Карадага,

Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Феникс, покончив с самосожжением, наклонился, поднял упавшую медную пряжку — всё, что осталось от ремня, клешей и цветастой рубашки, и обнаружил, что за время дождя гора обзавелась новыми жильцами. Точно грибы. Николай Иванович махал ему из-под тента, рядом с ним смотрела на Феникса чернявая девушка, тоже чем-то неуловимо ему известная. Хорошая компания — древний друг и красавица. Иваныч бросил ему свою футболку: «Прикройся, нудист, волнуешь молодой женский организм. Узнаёшь Лиду? Твоя работа. Искупалась в твоих лучах». Иваныч хохотал как дурак, радуясь тому, что всё так удачно случилось. Дождь унимался. Оставалась ночь до утра.

Первым встретить рассвет у могилы поэта с Коктебельской набережной поднимался пенсионер в красных шортах, белых кроссовках, надетых на белые носки, и, пусть это не покажется вам случайным, в белой футболке, за ним следом с отставанием в пятнадцать минут уже брела пара восторженных жаворонков. Навстречу старику попался другой старик с голым торсом и в светлых парусиновых штанах. Литые мышцы прославленных греческих статуй облепили его скелет со всех сторон. Старик был определённо в форме. За ним следом спускалась юная девушка с чёрными как смоль волосами, чистая чертовка. Замыкал процессию высокий молодой парень в набедренной повязке. Что-то библейское сквозило в его натуре. Вся троица любезно пропустила пенсионера к могиле и лёгкими походками полетела вниз к морю. Всё лучшее ждало их далеко впереди.

2016г.

Без электричества

Николай Иванович был первым, кому удалось поймать в реке блик, а не несчастную рыбу. Может, кто-то ловил его и раньше в море или в озере, но об этом ничего не известно, не зафиксировано на бумаге, и никаких слухов до нас не дошло. Он сомкнул ладони, бережно пропустил их в воду и долго простоял так неподвижно, потом аккуратно извлёк блик из реки и вынес его на берег. Вы скажете, к примеру, что неоднократно пробовали ловить такие блики, но у вас, конечно, ничего не вышло, они исчезают, как только меняется их положение в пространстве или гаснет свет. Что вы делаете не так, я не знаю.

Это необычное даже по научным меркам происшествие случилось в южной оконечности московской области в то время, когда тысяча гусениц собиралась летать по воздуху, а не как обычно топтаться по земле. Николай Иванович как был нагой, так и пошёл вверх по косогору, летние зелёные брюки остались лежать на берегу. Входить в воду в одежде, в плавках и купальных костюмах — одна из самых глупых привычек, доставшаяся человеку по наследству от древних, и стыд здесь совершенно ни при чём. Просто нелепая и ничем не объяснимая глупость. Сейчас же приверженность Николай Ивановича другому миропорядку сыграла с ним злую шутку. Надеть брюки, удерживая двумя ладонями блик, не представлялось никакой возможности. Известно, что селяне не любят инакомыслящих, а идти к тёмному дому, давно и окончательно отрезанному от электричества, предстояло именно через село. Можно было бы пройти и вдоль речки, а потом подняться на холм, но бурелом, болотистые ручьи, крапива, заросшие канавы были серьёзным препятствием для нагого человека с водой в ладонях. Николай Иванович принял решение идти напрямую, кратчайшим путём по центральной улице. В сущности, ему было плевать на наготу, он жил нагим давным-давно. Одежда менялась, выходила из моды, а он всё так и оставался внутри голым. Не хотелось только излишнего шума, разъярённых женщин с детьми, полицейских и толпу с вилами у порога. И так на него уже косо смотрели, считая злостным неплательщиком за электричество, что красноречиво свидетельствовало соседям о его полной несостоятельности в роли достойного человека. Электроэнергия ещё никого не сделала лучше, и селяне не стали здесь исключением. В холодное время года в доме у Иваныча потрескивала печь, а летом он согревался закатным солнцем. Наведывался он сюда нечасто, но если уж наезжал, то оставался обыкновенно на целый месяц, он что-то себе думал там, в доме на краю села, освещённый попеременно двумя планетами.

Село смилостивилось над тишиной голого человека и пропустило его почти незамеченным, только пышногрудая соседка средних лет приметила его из окна и, вдоволь наглядевшись, решила, что зря она недооценивала своего соседа. Несмотря на свои как будто шесть десятков и абсолютно седую бороду, Николай Иванович был сложен так, что женщины всех возрастов и конфигураций могли беззастенчиво млеть, нисколько не стыдясь своих желаний.

Вот и порог дома. Для горстки воды подошла жестяная миска с синей отбитой эмалью, стоящая здесь же у порога и вскормившая молоком уже целое поголовье окрестных ежей и одну яркую индивидуальность, явившуюся миру в виде кошки. Иваныч осторожно положил блик с прилипшей к нему водой в миску, стараясь ни в коем случае его не перевернуть, иначе, кто знает, может и потухнет, придавленный жидкой толщей ко дну. Он торжественно внёс миску в дом и с великой осторожностью установил её на печке, солнце уже зашло за деревья, в доме стало темно, и только блик не унимался, отражаясь на потолке и стенах, заполняя собой всю комнату, так обычно бывает под мостами. Николай Иванович баловал эту забавную теорию маленьких чудес, точно сформулированную его столетним приятелем Краузе в трактате «Маленькие чудеса, как ключ к пониманию вселенной». Ему долго не спалось. Красота всё-таки, как тут уснёшь.

Дом был выстроен так, что первые же утренние лучи попадали точно в ловушку стёкол спальни. Хорошее, ясное утро Николай Иванович встречал как паровоз с любимой: махал рукой, пытаясь отмахнуться от солнечного света, но скажи ему, что можно просто переставить кровать в другой угол, повесить занавески и спать спокойно ещё пару лишних часов, он бы просто не стал вас слушать. Поднявшись с кровати, он первым же делом с рассеянным любопытством учёного-разгильдяя проверил улов в синей миске, попутно насвистывая в усы популярную мелодию о летнем времени и прыгающих рыбах. Найдя блик на прежнем месте мирно бормочущим свои пиктограммы, вышел во двор, достал ведро из колодца и, окатив себя с ног до головы ледяной водой, задышал полной грудью. Немного побоксировав с яблоневой веткой, он окончательно проснулся. Туман ещё не отполз назад в долину. Укрытый по пояс туманом, Иваныч мигом сбегал к реке, забрал брюки и вернулся обратно уже не каким-то там голодранцем, а настоящим членом общества в штанах.

Выехав из Москвы глубокой ночью, к Николаю Ивановичу уже мчались по шоссе пятеро душ. Намечалась давно обещанная экскурсия. Тонкие люди, они хотели почувствовать природу угасания, прогуливаясь на рассвете по затянутой туманами заброшенной усадьбе графа Келлера, давным-давно сражённого шрапнелью на Русско-Японском театре военных действий, и несмотря на то, что Николай Иванович не имел к угасанию никакого отношения и даже сторонился его, искренне любя перспективы, он всё же взялся. Усадьба давно пребывала в запустении, главный дом сгорел, пережив перед этим революцию и расположившийся в нём детский дом. Усыпальница Келлеров, продолженная стеклянной оранжереей, когда-то наполненной цветущими экзотическими растениями, разграблена вандалами, пруды заросли, а фонтан, искорёженное месиво земли, кирпича и железа, беззубо ест лес. Только липовая аллея ещё вселяла дух.

Встреча была ранней. В пять часов за ним заехал серебристый микроавтобус, доставив к порогу пять оживлённых, бодрящихся и просто откровенно спящих экскурсантов. Ехать к Келлерам всего-то полчаса, усадьбу лучше смотреть ранним утром, чтобы через пару часов, всё так же утром, быть совершенно свободным, оторвав этот кусочек в полусне и тумане от своего обычного распорядка дня, будто зацепиться за вчерашний, так что к обеду будет казаться, что это кто-то вставил чужие воспоминания тебе в голову. За полчаса пути Николай Иванович сумел всех поставить на ноги и привести в божеский вид. Все бодро высадились из микроавтобуса у кладбища, и Иваныч повёл их вдоль кромки леса к разрушенной усыпальнице Келлеров. Усыпальница появилась перед ними внезапно, еле заметная среди кленового подлеска. Николай Иванович нарочно сделал так, чтобы экскурсанты наткнулись на неё сами, без предупреждения. Пустые остроконечные стены без крыши, вниз, под землю, тоже пустота. Ни окон, ни дверей, скорлупа былых слёз.

Пятеро экскурсантов ловили легчайшие колебания воздуха. Рояль, две скрипки, труба и гитара. Играли они не вместе, а каждый на свой манер. Неожиданно выйдя к усыпальнице, на какие-то мгновения они вдруг, забыв о солирующих партиях, заиграли слаженным пронзительным оркестром, будто радиошкала из вселенского шума поймала наконец нужную волну, но тут же всё снова рассыпалось на отдельные фрагменты. Слушая рассказ Николай Ивановича, а в нём бы вы не нашли ни строчки из общеизвестных источников, они спустились вниз от усыпальницы к запущенному каскаду прудов. Николай Иванович, как обычно в своих повествованиях, поднимался до нечеловеческих высот, не делая скидок на лишний вес или дурное образование, тащил всех за собой. Сегодня не было тяжело. Фантазии путались в кронах деревьев, катались на лодках по глади пруда, правда и домыслы, сплетаясь в одну тугую пуповину, питали собой законченные жизнеспособные образы, казалось, они легко могут материализоваться и дружески похлопать вас по плечу. Витая в облаках, группа поднялась осмотреть бывший дом прислуги. Разруха. Нынешние жильцы сушат волглые матрацы. Здесь снова всё сбилось, расстроилось, какофония стояла страшная. Николай Иванович, почувствовав это, махнул рукой в сторону зарослей, отправляя маленький оркестр к бывшему фонтану. Через некоторое время из зарослей послышались скрипки и рояль, они были переполнены угасанием. Гитара и труба молчали, фонтан их не впечатлил, они ждали своего часа, и он пробил для них в самом финале экскурсии на прямой как линейка липовой аллее. Здесь гитара перебрала струны, нашла наконец нужные и, дёрнув их в верном порядке, заиграла, сливаясь с шелестом листьев. Джунгли средней полосы с прежней неумолимой скоростью поглощали высокий, строгий строй деревьев, как когда-то им удалось сожрать брошенные города инков. Гитары тут явно не хватало, на помощь пришла труба, пронзительно превращая воздух в осень.

Экскурсия подходила к концу, и Николай Иванович отпустил всех бродить самостоятельно, осмотреть останки электростанции, может быть, заглянуть в церковь, составить своё представление. Да, графского дома нет и в помине, сожгли, пустая трава, с того места не доносится никаких звуков. Он сел на землю, прислонился спиной к липе, вытянул ноги и прикрыл глаза. Но что-то ему мешало, легонько, но настойчиво жгло ногу чуть выше колена, сегодня он мало спал, потратив ночь в наблюдении за картинками на потолке, о чём совершенно не сожалел. Не открывая глаз, он передвинул ноги, понадёжнее пряча их в тени от набирающего обороты солнца, но назойливое жжение никуда не исчезло. «Ну что там ещё, чего я не видел?» — открыл глаза Николай Иванович. К его удивлению на ноге, на ткани зелёных летних брюк ярко горели две окружности, соединённые вместе изогнутой изящной дужкой, явно не желая смешиваться с остальным рисунком, отбрасываемым листвой. Иваныч пошевелил ногой — светотень, как ей и положено, более не встречая преграды, упала на землю, и только солнечное пенсне непоколебимо оставалось на прежнем месте. Он продолжал ощущать в ноге усиливающееся с каждой секундой жжение. Как будто солнце проходило сквозь линзу, стремясь прожечь в нём дыру. Брюки уже начали дымиться, но он не паниковал, в таком возрасте паника губительна для внутренних органов. Иваныч осторожно взялся за изогнутую дужку и снял два разгорячённых солнечных круга с брюк. Тут вы скажете: «Брехня, блик ещё куда ни шло мы потерпели, но пенсне, откуда оно взялось? Какова его природа?» «Что сказать, факт есть факт, а природа не известна».

Дужка на ощупь оказалась еле тёплой, но линзы, линзы продолжали всё так же яростно гореть, слепя глаза. Иваныч остудил вещицу в утренней росе, теперь она ему показалась вполне дружелюбной. «Боги знают, зачем я это делаю!» — воскликнул он. Но если есть пенсне, то рядом, конечно же, уронили желание нацепить его себе на нос и посмотреть, что будет. Комплект. Он бесшабашно поднёс пенсне к глазам и посмотрел на аллею сквозь две горящие ровным светом линзы, и ничего не изменилось, разве что цвета приобрели какой-то иной оттенок, но ничего существенного. Сняв пенсне, Николай Иванович неожиданно для себя отметил, что к нему уже приближается первая тройка воодушевлённых экскурсантов, хотя только что их на этом месте не было. Спрятав находку в карман и рассудив разобраться со всей этой чехардой позже, он поднялся и пошёл им навстречу. Пришла пора уезжать. Вскоре все собрались в условленном месте, погрузились в микроавтобус и отбыли прочь. Иваныча высадили у порога, попрощались, Рояль обещал держать связь. Все хотели новых свершений, походов, мест, впечатлений, и кто как не Николай Иванович, проводник от Бога, смог бы их туда отвести. Угасание или мажор, поэзия или мертвецкая тишина, всё было подвластно ему, везде он находил точку опоры.

Домой Иваныч заходить не стал, а просто перебросил пенсне через окно на кровать и отправился прямиком на реку. На реке он уютно устроился в мягкой воде, и она понесла его вниз по течению, мышцы расслаблены, глаза закрыты. Только ближе к закату река встретила, казалось, теперь от своей неотъемлемой части, мощное сопротивление в стиле баттерфляй. За это время Иваныча далеко унесло течением. Набравшись сил, он вышел на берег и лёгкой трусцой побежал назад, попутно нанося стремительные удары по воздуху. На ходу подобрал брюки, ловко впрыгнул в них, не сбавляя шага, и устремился по косогору вверх. Чем объяснить такое поведение? Совершенно нечем. Как бы то ни было, возможно, оставив кого-то из нас в недоумении, он вернулся домой. Тем временем блик из миски исчез. Иваныч достал тонкую ученическую тетрадь в клеточку и вывел на обложке каллиграфическим почерком «Дополнения к трактату Краузе». Чуть поразмыслив, грея руку на вечернем солнце, он быстро записал что-то на первой странице и с последним закатным лучом закрыл тетрадь. С лоскутного одеяла на него смотрело солнечное пенсне. «Хорошо, будем в тебя смотреть, раз вся эта каша так густо заваривается, — вздохнул Николай Иванович, — старик Краузе был бы мной доволен». Он улёгся на кровать, сквозь утренние и вечерние окна по дому шнырял сквозняк, над крышей летний дождь собирался пролиться манной на огороды, завязать потуже капустные узлы и поднять на должный уровень луковые стрелки. Посреди всего этого великолепия Иваныч надел пенсне себе на нос.

Чей-то затылок наглухо закупорил перспективу аллеи. «Вы слышите меня? — произнес незнакомец. — Слышите?» Голос его был ровным и, казалось, не выражал никаких надежд быть услышанным. Будто он повторял эти слова давно, роняя их капля за каплей из сломанного крана рта. Теперь он надолго замолчал, слова зависли где-то на ободке губ. Копясь в глотке и подпирая друг друга, чтобы опять упасть монотонными каплями: «Вы слышите меня? Слышите?» Попытка заглянуть незнакомцу в лицо тоже не увенчалась успехом. Встав с кровати, Иваныч всё же попробовал зайти с другой стороны, но пенсне показывало только один ракурс: человек застыл на расстоянии вытянутой руки, были видны только его затылок и плечи, волосы колыхал ветер. Иваныч негромко ответил в темноту своей комнаты: «Я слышу тебя, говори». Но незнакомец снова и снова повторял те же слова, как брошенный в лесу радист несуществующей базе.

Иваныч прождал наверно с час, а может и больше. Дал время, но за этим ничего не последовало. Ветер всё так же полоскал волосы незнакомца и шумел листвой в усадебной аллее. Николай Иванович был человеком крайне любопытным, но совершенно точно не был впечатлительным юнцом. «Дам вам ещё один шанс, — сказал он, обращаясь то ли к пенсне, то ли к его обитателю, — но только завтра, когда как следует высплюсь, а пока оставлю вас. В общем, вы слышите, шанс сохраняется, можете занести его в книгу неиспользованных возможностей или просто обмозговать до утра». Он положил пенсне на печку и мощными ударами взбил незаменимую перьевую подушку, последнюю память о курицах прошлого века. Повернувшись на правый бок, он укрылся лоскутным одеялом и блаженно закрыл глаза. Пенсне с печки как будто печально и осуждающе покачало головой, хотя ни на чьей голове оно в общем-то не находилось.

Боги пнули землю, и Николаю Ивановичу пришлось просыпаться, футбол нашим шариком начинают точно по расписанию, тут высшим силам никуда не деться. Будьте добры, отвлекитесь от дел, пните кручёный мяч, заведите утро и отдыхайте до вечера. Дальше все сами попривыкли. За ночь вылился весь дождь, в огородах незаметно подросли плоды, и первый луч солнца традиционно стукнул Иваныча по лицу. Волшебный приём — останавливающая солнце ладонь — так же по традиции был жалок и требовал большего усердия, Иваныч замахал рукой, пытаясь отогнать яркий свет, и проснулся.

И утро завертелось: душераздирающее обливание ледяной водой, кормление меньших братьев и бокс, обязательный бокс с яблоком, крепкая антоновка держится долго, тогда как последняя груша пала уже на той неделе. После десяти минут упражнений короткий резкий апперкот подбросил яблоко на пару метров вверх. Молниеносно просчитав в голове возможную траекторию, Иваныч не глядя вытянул руку, и яблоко упало ему точно в ладонь. Иногда приятно, что законы физики соблюдаются. Будет десерт. Готовил он на костре виртуозно, на завтрак были жареные кабачки и ломтики сулугуни. На десерт — печёная антоновка в липовом меду. Полная готовность. Он слазил на чердак, отсоединил от солнечных батарей маленький старинный телефон и вызвал такси из Зарайска. На телефоне было семьдесят четыре пропущенных звонка, семьдесят пятый, почувствовав прикосновение, немедленно разразился вызовом, но Иваныч так же оставил его безответным. Телефон лёг обратно на зарядку. Нужно снова скататься к аллее, кто-то там застрял. Краузе, если ты не помер, волшебный старикашка, будет тебе пища для размышлений.

Через полчаса Николай Иванович благополучно добрался до кладбища. Отпустив водителя, он двинулся дальше один. Просёлочная дорога вела его через поле, где на другой стороне виднелась уже стрелка усадебной аллеи. Тем временем пенсне в его кармане заметно распалялось, теперь оно снова, как и вчера, настойчиво принялось прожигать в зелёных брюках дыру. Пришлось спешно доставать его из кармана и нести в руках, остужая на ходу августовским воздухом. Иваныч точно знал, откуда стоит начать поиски, за долгие прогулки он прилично исходил эти места, и каждый ракурс был ему хорошо знаком. Человек, которого он видел ночью, стоял тогда посередине аллеи там, где кусты создавали своеобразный альков для перехода во вторую её часть, состоящую из такого же стройного ряда, но теперь уже не лип, а великолепных лиственниц, этот переход и закупоривал своей головой незнакомец. То, что он здесь каким-то образом застрял, было совершенно ясно из его безответной и монотонной просьбы быть услышанным. Сложенное из солнечных пятен пенсне тоже можно объяснить — чьё-то потерянное сознание отчаянно подавало сигналы бедствия, плавая в стакане вязкого киселя, питательного ровно настолько, чтобы еле-еле поддерживать в нём жизнь, оно существовало, пыталось высвободиться, связаться хоть с кем-то, но никто его не слышал, и только в этот раз адресат был угадан верно. Возможно, у Иваныча и найдутся рычаги вытащить его оттуда, только сначала нужно понять и взвесить, не будет ли это иметь каких-либо неприятных последствий. Многих губит любопытство, но, конечно, Николай Иванович не мальчишка и даже не старик и не будет впадать в безумие.

Он быстро отыскал то место и занял нужную позицию. «Давайте посмотрим, что тут может случиться», — и он снова надел пенсне себе на нос. Аллея нехотя поменяла оттенки цветов, но человека нигде не было видно, чистая липовая перспектива, прореженная солнцем, свободно устремлялась вдаль. Ничего особенного не витало в воздухе. Иваныч пару раз успел пройтись туда и обратно, покуда наконец его спина, спина первопроходца, не почувствовала рядом чьё-то чужое присутствие. Он неспешно повернулся и как будто рассеянно осмотрелся по сторонам. Опытный глаз сразу уловил изменения, но он не подал виду. Ночной человек, опять повёрнутый к нему затылком, притаился примерно в ста шагах за стволом одной из рядовых лиственниц. По той части, что выглядывала из-за дерева, можно было разглядеть, что он очень худ и одет в тёмные неопределённого вида лохмотья. Несмотря на укрытие, в котором затаился незнакомец, Иванычу всё же показалось, что тот его не замечает и даже не подозревает о его присутствии. Очень скоро зазвучало уже знакомое бесконечное «Вы слышите? Слышите? Слышите…» Резко свернув в сторону, Николай Иванович предпринял очередную попытку обойти незнакомца по кругу, не хотелось ему снова говорить в затылок, будто залезать с ногами в мозг, пробираясь по чужой серой непроглядной массе. И всё, же как он ни старался, аллея будто магнитная стрелка на компасе поворачивалась вместе с ним, указывая только одно направление, не давая ему выйти за её пределы. Не теряя самообладания, он снял пенсне и попробовал попасть в нужное место, смотря вокруг обычными глазами без всяких посредников. Он беспрепятственно покинул аллею, вышел на поле, обогнул место, где только что стоял незнакомец, и приготовился встретиться с ним лицом к лицу. Пенсне снова взлетело к глазам, но человек в лохмотьях уже исчез. «Ну, что ты будешь делать, форменный кузнечик!» — раздосадовался Иваныч. К счастью, незнакомца вскоре удалось обнаружить в пятидесяти шагах к югу, монотонно бормочущим всё те же слова. Худая фигура, повёрнутая спиной, теперь картинно застыла в центре аллеи. «Ладно, пусть так, постучим со спины», — буркнул Иваныч и решительно направился к незнакомцу.

Вот-вот и он уже сможет до него дотянуться, но всё тот же невидимый барьер, что недавно не выпускал его из аллеи, остановил его и на этот раз, не хватило каких-то полшага, чтобы ухватиться за плечо, развернуть несчастного к себе лицом и, отвесив ему крепкую пощёчину, выбить из его рта эти зацикленные слова будто боксёрскую капу. И тогда Иваныч крикнул, стараясь вложить в голос всю свою мощь: «Хватит!» Незнакомец как будто услышал и на время прекратил свои бормотания, Иванычу даже показалось, что всё может вот так вот просто разрешиться, но тот вновь безнадёжно принялся за своё. Тогда Иваныч разозлился и, уже не борясь с навязчивым желанием дать этому несчастному болтуну хорошего пинка под зад, размахнулся ногой и, к собственному удивлению, не встретив на пути никакого сопротивления, влепил ему хороший сильный удар в мягкие ткани пониже спины. Незнакомец ойкнул или даже сказал что-то вроде обиженного «айййя» и кубарем покатился по аллее. Откатившись на несколько шагов, оборванец растянулся на земле кверху носом, веки его нервно подрагивали, тщетно силясь открыть глаза. В целом лицо было довольно приятным и молодым, четверть века не больше, ничего пугающего или отталкивающего в нём не нашлось, он мог бы быть хорошим парнем, а может таковым и являлся, просто попал в какую-то гнусную переделку и не нашёл в себе сил выбраться. Незнакомец широко открыл глаза, посмотрел на Иваныча, глубоко вздохнул и снова исчез. «Чёртов поганец, опять ты за своё!» — возмутился Николай Иванович и с досадой сдёрнул пенсне с глаз. К чести оборванца, он соблаговолил немедленно появиться на прежнем месте, за это время успев сесть и пытаясь трясти головой, получалось у него хорошо. «Ааа, — облегчённо выдохнул Иваныч, — вот ты где, а я уже было собирался плюнуть на тебя». Всё ещё неясным взглядом незнакомец посмотрел на Иваныча и неуверенно произнёс свою новую фразу: «Ни в коем случае не нужно плевать, это было бы невежливо». Эффект разорвавшейся бомбы был немного подпорчен целой серией плевков, которые бедняге непроизвольно пришлось совершить, избавляясь от навязчивой земли, с лихвой набившейся ему в рот при падении. Отплевавшись, он виновато улыбнулся и задал наконец себе два самых сакраментальных вопроса, безусловно являющихся общим достоянием каждого: «Кто я? Где я?» Чуть поразмыслив, он присовокупил к ним и третий, менее значительный, но обращённый непосредственно к Николаю Ивановичу: «Кто вы?»

Николай Иванович уселся на землю напротив только что освобождённого молодого человека и, не изменяя своему расположению духа, представился: «Я Николай Иванович, живущий в конце две тысячи шестнадцатого года». Здесь он хотел добавить что-то ещё, но махнул рукой и передумал. «В общем, так и называй меня, год для краткости можешь не упоминать, потому как, если наше знакомство продолжится, когда-нибудь ты обязательно собьёшься и это вызовет путаницу». Иваныч достал сигарету, добытую людьми на острове Ява, и, сделав приглашающий жест к ответному представлению, закурил. Молодой человек, и без того ошарашенный происходящим, после всего сказанного ещё больше сбился с толку, год, в котором проживал его новый знакомый, никак не хотел вязаться с тем временем, к которому он так привык. Его даже не удивило, зачем седой крепкий человек, сидящий напротив, сообщил ему этот далёкий год, как будто года проживания нужно сообщать каждому при знакомстве. Будто есть такое правило. Он взял паузу и, чтобы заполнить её без разного рода неприятных неловкостей, попросил сигарету, затянулся и надолго зашёлся сухим кашлем, тем временем события последнего дня занимали потерянные позиции в его голове. Несколько следующих минут они молча предавались выдуванию из лёгких красивого дыма. Иваныч сквозь дымовую завесу, повисшую между ними в полном безветрии, разглядывал молодого человека: горящие глаза, длинный острый нос, бледное бескровное лицо с еле-еле пробивающимся сейчас на щеках румянцем. «Хорошо, что кровь ещё где-то бродит в этом теле», — подумал Иваныч, давая парню прийти в себя, но ждать без конца он не собирался. И вот, когда уже накипело и мимо них пробежала добрая пара лишних минут: «Казимир, — сказал Казимир. — Меня зовут Казимир».

Задул лёгкий ветерок, и дымное облако сместилось в сторону от двух сидящих на дороге людей, там, на новом месте, оно снова закрепилось, совершенно не желая распадаться и рассеиваться. Незаметно для собеседников облако стремительно опутывалось разноцветными нитями, будто сотни наездников одновременно набросили и затянули свои лассо, сплетая дым в тугой клубок. Вся эта трансформация заняла какие-то секунды. Иваныч ждал, а Казимир вот-вот хотел приступить к своему рассказу, уже дрогнули было его белые бескровные губы, но тотчас же в воздухе разнёсся глубокий низкий голос, как будто заговорила огромная труба. «Ты не заберёшь его, — произнёс голос, — мне это не нравится». Казимир подскочил на своём месте, нелепо вскинув руки в безнадёжной и запоздалой защите. Николай Иванович вздохнул и повернул голову на голос. Этот вздох мог бы серьёзно насторожить любого встреченного им ранее противника, но они обычно не попадались ему по два раза к ряду. Дым рассеялся, и их взглядам предстала фантасмагория: на земле, скрестив по-турецки ноги, сидела невесть откуда взявшаяся престранная девушка, в руках её быстро и точно мелькали спицы, смотрела она только на Николая Ивановича, совершенно не обращая внимания на Казимира. Широкий длинный свитер грубой вязки, схожий по виду со всеми свитерами, что носят художники в кинофильмах, растянулся на её коленях, он уже почти был готов. Занятия своего она ни на секунду не прерывала. Сама девушка, так же как и свитер в её руках, при близком рассмотрении оказалась сплошь связанной из разношёрстных ниток. Её внешность могла бы обмануть разве что человека с плохим зрением, но она, видно, не для того старалась. Волосы — чёрное длинное мулине, лицо — бежевое мелкой вязки. Глаза и губы, всё филигранно связано опытной рукой. Пока она молча продолжала сверлить Николая Ивановича немигающим взглядом, он успел её как следует разглядеть, заметив, что вязка, из которой она сделана, не везде так хороша, а в некоторых местах и просто груба, к примеру, пришитые к каждой кисти по три синие нитки изображали вены, а ногти и вовсе отсутствовали. На ней было надето широкое жёлтое вязанное платье до пят. Торчащие из-под него стопы облегали тёплые серые носки из собачей шерсти. Обуви на них не было. Пряжа, из которой вязался свитер, вытягивалась прямо из края её рукава, по дороге к спицам многократно меняя свой цвет с жёлтого на любой другой. Существо снова открыло рот, чтобы выдуть из него новую порцию гулких звуков.

«Это мой манекен, и я не хочу, чтобы ты вмешивался, Николай Иванович. Я почти довязала новый свитер и хочу его примерить на нём, а потом начну другой и мне опять понадобится мой манекен». Ко всему прочему кошмару, который представляла из себя девушка, когда она вновь заговорила, Иваныч разглядел, что на зубы во рту существо не поскупилось, и выглядело это ещё хуже, чем всё остальное. Зубы представляли собой плотно связанные белые макаронины, ими можно было бы ловить планктон в океане и быть китом, макаронины при разговоре то тут, то там вываливались из вязанной пасти и болтались где-то снаружи вязаных губ, представляя собой отвратительное зрелище. «Послушай, красотка, — галантно произнёс Иваныч, — я бы не хотел начинать наше знакомство с глупейшего препирательства и твоего последующего поражения и низведения в прах. Живи себе, вяжи свитера и носочки, примеряй их на ветках или корягах, но живых людей использовать против их воли не следует. Слышишь ли ты меня?» — слегка поморщившись, сказал Иваныч, запоздало поняв, что точь-в-точь повторил за Казимиром его проклятую заевшую фразу. Похоже, что от этой фразы пора избавляться как от сорной травы.

Казимир к тому времени уже взял себя в руки и словно богомол раскачивался в какой-то невероятной боевой стойке, сильно прокусив себе губу и устремив горящий взгляд на ненавистный клубок ниток, кулаки его сжимались до хруста в суставах и разжимались, вновь хватая пальцами воздух. Кровь забегала по его истощённому телу и бросилась в голову. «Всё же не водица течёт в нём, — отметил про себя Иваныч. — Но, как ни крути, кукла его остановит, ведь сделала же она это раньше, у неё в рукаве наверняка есть пара убийственных трюков». «Ты что-то вроде Мойры, — произнёс Иваныч, вставая и отодвигая Казимира назад. — Такой мелкий бес мойровского племени, плетёшь себе свою нить и в ус не дуешь, только ты какой-то фрагмент, неурядица, пустяк». Он задумчиво разгладил седую бороду и воздел палец к небесам, как будто его осенила блестящая идея, лежащая на поверхности, но по недоразумению долгое время не приходящая никому в голову. «Только что у меня родилось к тебе лучшее предложение, — обнадеживающе произнёс он. — Ты отпускаешь Казимира по добру по здорову и выметаешься из этой аллеи навсегда». Он выжидающе приподнял бровь. Ему было совершенно ясно, что кукла так просто их не отпустит. Он хотел поскорее начать действовать, действовать без всякого плана, это у него получалось преотлично. Смертельный полёт фантазии. Испытание. Впервые на арене цирка! И ещё множество других сравнений можно было бы поискать и непременно найти. У плана без плана нет никаких изъянов. Никакой пустяк не может его нарушить.

И кукла не заставила себя долго ждать. «Ты ведь не человек, Николай Иванович», — протрубил её голос. Он раздавался отовсюду, заполняя собою голову. «Для людей ты сам неурядица. Если бы они только узнали, что ты не умираешь как все точно в срок, они бы позавидовали тебе, а потом постарались убить. Смешно ты себя назвал, Николай Иванович», — кукла будто смаковала это нелепое сочетание букв. «Ни-кол-ай Ива-но-вич», — повторила она по слогам с иностранным акцентом и зашлась в кошмарном опереточном хохоте, при этом к ужасу впечатлительных дам, если бы таковые здесь случайно оказались, на вязанном лице ничего не отражалось, в этот раз кукла даже не удосужилась раскрывать свой безумный рот, а пальцы продолжали механически вязать свитер. За её спиной и повсюду аллею копьями пробивали тонкие лучи солнца. Красота неописуемая, но воздух вокруг становился вязким. Иваныч вдруг кожей почувствовал, что Казимира за его спиной уже нет. Слегка повернув голову, но всё же не выпуская куклу из виду, он обнаружил, что вместо бледного худого лица на уровне его глаз болтаются давно не чищенные ботинки с развязанными шнурками. Казимир повис в воздухе, изо всех сил пытаясь сопротивляться, он кричал, но звук не шёл из его горла, он будто барахтался в болотистой жиже. Иваныч ощутил, что и ему с каждой секундой всё труднее даётся каждое движение, всё застывало в прозрачной глине. Вот он момент!

Что ж, время пришло! Тогда он выхватил из земли воткнувшийся в неё луч солнца и как в замедленном кино бросил его копьём точно в грудь кукле, но, как он и ожидал, хотя маленькая надежда у него всё же до последнего оставалась, кукла легко отстранилась от летящего острия, копьё пролетело мимо и ударилось о землю позади неё, там оно закрутилось и сделало несколько амплитудных оборотов, сшибая по пути другие такие же тонкие лучи, пробившиеся в аллею сквозь густую листву. Кукла распрямилась как сжатая пружина, буквально выскочила как чёртик из табакерки, свитер в её руках был готов. Поглощённая своим паучьим промыслом, она не замечала, что творится сейчас за её спиной. Воздух твердел, заключая Николая Ивановича в свои тиски, Казимир безвольно повис и уже перестал бороться, но дело было сделано, Иваныч ждал. «Твоё предложение неприемлемо, ты тоже останешься здесь», — произнёс голос, и кукла двинулась к Николаю Ивановичу с явным намерением примерить на нём свой дурацкий свитер.

Вы, наверное, видели как прыгают на олимпиадах прыгуны с шестом и как медленно с неохотой шесты валятся назад. За спиной у куклы сейчас происходило нечто подобное, солнечные лучи, подкошенные ловко брошенным копьём, начали своё неотвратимое и величественное падение. Первый же луч отсёк кукле руку и почти сразу же другой, разящим мечем дробя окаменевший воздух, раскроил безумную вязаную голову напополам. Из открывшейся бездны пульсирующим потоком на аллею посыпались разношёрстные клубки пряжи, они разматывались и катились по земле во все стороны, извиваясь и по дороге пытаясь сплестись во что-то ещё, но солнечные мечи всё падали и падали, сокрушая противника и не давая ему восстать. Раздался тяжёлый трубный вой. И вскоре всё было кончено.

«У нас нет мертвеца», — произнёс Иваныч в звенящей тишине, и Казимир рухнул на землю, в который раз уже не выказывая хороших манер и оглушительно чихая от поднятой в воздух пыли. Николай Иванович расправил плечи, размял одеревеневшие мышцы и задышал свободно. «Давай-ка оставим объяснения на потом, — заявил Иваныч, — или вовсе забудем, тем более что мертвеца у нас всё равно нет, а без него, то есть тебя, нам нечего предъявить миру и распутывать кошмарные нитки ни к чему. Детективам и мистикам жизнь не в жизнь, подавай им мертвеца, тогда у них горят глаза и они могут действовать на славу. Но что нам до их алчных глаз, когда мы живы-здоровы». И он отечески похлопал Казимира по плечу, расширяя его горизонты и открывая новый бесконечный мир, который с этой минуты принадлежал только ему, как и полагается хорошему нетребовательному миру. «Враг повержен, ты свободен. Что же ещё?» — Иваныч протянул Казимиру руку, помогая подняться. Молодого человека уже покинула бледность, борьба раскрасила румянцем лицо. «Тогда что нам остаётся, прощаться?» — растеряно спросил Казимир. «Купаться! — будто не расслышав, обрадовался Николай Иванович. — Ты чертовски смышлёный парень. Старая истина: не знаешь, что делать, иди купаться или садись на пароход». Иваныч правил старые истины, как только душе угодно, буквально гнул их в бараний рог, отчего они становились гибкими и мало похожими на первоисточник.

Обратите внимание, Казимир явно вознамерился произнести свою самую длинную и запоминающуюся речь за последние десятилетия. Нет сомнений, что ему это удастся. «Послушайте, Николай Иванович из две тысячи шестнадцатого, — уверенно начал он, — может, я не успею сказать вам это в другой раз, потому прошу, выслушайте сейчас. Мы знакомы с вами четверть часа, а вы уже перевернули мою жизнь, и я…» Здесь правды ради нужно заметить, что Николай Иванович хотел было бесцеремонно перебить молодого человека, чтобы пустить разговор в надлежащее русло и избавить Казимира от ненужных объяснений, ведь и так понятно, что всё хорошо кончилось, и ещё ему хотелось купаться. «Послушайте, послушайте, не перебивайте, — заторопился Казимир. — Вы человек, который всё превращает в неожиданный изюм в булке. Теперь и я совсем по-другому смотрю на вещи. Не знаю, когда и отчего это успело случиться со мной, и булка эта мне сейчас уже не кажется такой беспросветной. И совсем не хочется больше сокрушаться, погружаясь в пучину. Как же легко у вас всё получается! Живи себе не тужи. Беги, если хочешь бежать! Купайся, если хочешь купаться! Меня вдруг как будто осенило!» И молодой человек от избытка чувств обнял Иваныча, и слёзы текли по щекам спасённого, но уже через мгновение они беспечно бежали по аллее, что есть силы отрывая ноги от земли и сбрасывая по дороге с себя ненужную одежду. Так, с дикими криками и улюлюканьем, они ворвались в тихий пруд, поднимая в воздух мириады брызг и дюжины головастиков, узнавших о гравитации несколько больше, чем они того заслуживали, и нырнули в прохладные воды.

Первым на поверхности появился Казимир, выпустил струйку воды из сложенных трубочкой губ, резвясь и попутно меняя стили от аристократичного брасса до деревенских вершков, он добрался до берега. «Эх, и день сегодня!» Встряхнувшись как собака и жмурясь от удовольствия, он с иголочки оделся в аккуратно сложенную на берегу одежду, недавно пошитую лучшим Зарайским портным Мэером, надел пенсне, и солнце приветливо отразилось от круглых стёкол. Впереди его ждал Петербург. Великолепную предстоящую жизнь он держал в руках и твёрдо в неё верил. Стоит ли говорить, что о событиях последних лет, прошедших в сонном оцепенении Сенницкой аллеи, он ничего не помнил. Да и нужно ли помнить досадные неурядицы.

Николай Иванович вынырнул следом, оглядевшись и не застав Казимира на поверхности, ровными мощными движениями стиля кроль поплыл к берегу. Ведь всем известно, что времена не выбирают, и если ты хочешь застать побольше времени, живи долго, а не скачи как кузнечик, но если уж по ряду обстоятельств скаканул, знай, что там ты не сможешь задержаться. Материя… Хотя к чему эти рассуждения? Подчиняясь злой обманной воле, Казимир продержался здесь более сотни лет, но хватило какого-то получаса обычного течения жизни, чтобы его затянуло обратно, и как ловко всё получилось с водой. Правда, если бы Казимир исчез на бегу, тоже вышло бы хорошо. Хуже — это исчезнуть неожиданно на полуслове, но всё, как известно, обошлось.

Перед отъездом в Москву Николай Иванович заглянул на Зарайский почтамт и отправил оттуда стремительную бандероль в Лондон. Удивительная вещь — почта! Кто-то за пустяковую плату и по возможности в срок доставляет всякую всячину, загоняя в дым автомобили, пароходы и даже, если такое потребуется, воздушные лайнеры. Как тут не удивляться, зная, что испечённые тобой сегодня плюшки с корицей при известной доле удачи уже завтра к вечеру могут оказаться на другом континенте и радовать отменным вкусом твоих адресатов. В бандероль, отправленную Николаем Ивановичем в Великобританию, была вложена тонкая ученическая тетрадь в клеточку, а к тетради прилагалась посаженная на скрепку старинная монохромная открытка с видом Зарайска. Кстати, если вооружиться лупой и хорошенько присмотреться, в толпе застывших для фотографирования уличных зевак, телег и лошадиных крупов можно рассмотреть нашего недавнего знакомца Казимира, он с наслаждением ест антоновское яблоко. На обратной стороне открытки каллиграфическим почерком выведено: «Дорогой старина Краузе, знаю, как тебе нелегко переносить эту дурацкую болезнь — старость, но уверен, если ты жив и сейчас читаешь мои записки, ты пребываешь в добром расположении духа. Высылаю тебе парочку моих приключений, не берусь их трактовать как бы то ни было. Возможно, мои наблюдения помогут тебе в твоей дальнейшей работе во благо всех путешественников во Вселенной. Остаюсь твоим преданным другом и восторженным почитателем. Н.И.»

2016г.

Портреты

В маленьких городах темнеет быстро, синие куски полей разбавляют редко стоящие фонари. Между фонарями в город вливается космос, о котором так много говорят по третьесортным каналам телевидения, но мало кому удавалось разглядеть его как следует, хотя, казалось бы, выйди во двор да смотри. Этой ночью космос в городке наблюдал всего один человек, один из двадцати четырёх тысяч, и то только потому, что у него в кармане лежал билет на ночной поезд, а днём были похороны, и всё не давало ему покоя. Билет и смерть для провинциального городка — это почти две полярные точки. От одной можно оттолкнуться, а к другой пристать, или же сделать всё наоборот. Но сначала были похороны.

Похороны обычно проходят хуже, чем самая плохая жизнь, нет, конечно, не для умершего, он в любом случае вне нашей досягаемости. И не для убитых горем, нет, для посторонних и дальних, оказавшихся по стечению обстоятельств свидетелями или участниками этих процессий. Но есть ли здесь посторонние? Каждый уже побывал в этом гробу и каждому не понравилось. Вот думают, что деревья медленные, но кажется, что это мы слишком скороспелые. Размышляя таким образом и в таком духе, Вася остановился невдалеке от чёрной группы прощающихся. Творческая командировка подходила к концу, материал был собран, проявлен и закачан на флешки. Похороны не имели к командировке никакого отношения, в дело вмешался случай.

По задумке архитекторов дорога из старой части города в новую проходила прямиком через кладбище. Может быть, никто даже и не думал над этим специально, построили квартал, где пришлось, а ноги жителей сами нашли и вытоптали кратчайшую дорогу к школам и утомительным работам. С тех самых пор каждое утро беззаботные школьники, размахивая сменкой в мешках и дёргая девочек за предусмотренные бантики, влачились через кладбище учиться, молодые люди и умудрённые отцы твёрдо проходили мимо обелисков на кирпичное производство, а женщины после всех своих утренних забот, связанных с кормлением и сборами всех вышеперечисленных, спешили работать на хлебозавод. Никто ничего не боялся, не находил в этом ничего особенного и проходил кладбище насквозь, смело смотря вперёд, со временем то тот, то другой всё чаще задерживался здесь, вздыхая и отчаянно глядя на кроны деревьев, но и тот и другой в конце концов брал себя в руки и двигался дальше в гости, на речку, в магазин или на городской праздник, а то, бывало, и на вокзал, а оттуда в отпуск на море. Спустя годы на обелисках вдоль дороги понемногу стали появляться знакомые имена, засевшие занозой в сердце, прохожие останавливались уже надолго, говорили с ними и получали туманные ответы из тех же подросших крон, а если всё ещё спешили на работу, то просто вскидывали руку в приветствии и шли дальше. Новый квартал обрастал историей.

В день перед отъездом Вася прогуливался по кладбищу, направляясь в старую крепость, тяжело пригвоздившую городок к земле. Город, словно тонкая бумага, прижатая массивными камнями, рвался на ветру, но никуда не мог деться, да и зачем. Дома всё так же жались к стенам крепости, и даже, казалось, новый квартал-изгой был привязан к старому городу ниткой кладбища.

Вася хотел было пройти мимо растянувшейся траурной процессии, но отчего-то задержался, первые ряды уже уткнулись в разрытую неподалёку землю, гроб неловко установили рядом на двух табуретках, вновь прибывающие люди пытались найти себе место для прощания среди тесного нагромождения железных оградок. Над всем происходящим в раннем весеннем небе каркали и кружили вороны, исполняя свой обязательный в средней полосе ритуал. Из-за облаков на мгновенье даже вышло солнце, чтобы уж вынуть из всех души, как надо и без всяких проволочек.

«Привееет, а я иду домой», — услышал Вася прямо перед собой звонкий детский голос и опустил глаза вниз. «Привет», — узнав знакомую девочку из старого города, обрадовался Вася. «Я к тёте ходила, и она мне дала молотилку для кофе. Вот она», — и девочка протянула ему ту самую молотилку. Старую знакомицу звали Дарья, и ей сейчас шёл седьмой год. «Отличная молотилка», — согласился Вася, взяв и демонстративно взвесив её на ладони, будто молотильные качества напрямую могут зависеть от веса, и вес, как он наглядно убедился, подходящий. «Давай-ка я провожу тебя, мне как раз по дороге», — предложил он. «В конце концов нужно убираться с кладбища, — подумал Вася про себя. — Картина запечатлена, печальная картина».

Честно говоря, он обрадовался маленькой Дарье, потому как чувствовал перед ней небольшую, а может быть, даже и огромнейшую вину и собирался загладить её хотя бы этой короткой прогулкой. Что для детей важно, что нет, кто разберёт. Эта девочка мешала ему на всех съёмках, что он только ни устраивал в их дворе. В творческие командировки он приезжал сюда не впервые и придирчиво изучил в городке все живописные места, и когда и как на них падает свет, и что из этого получается. Дарьин двор примыкал к старому двухэтажному дому, первый этаж был каменным, а верхний был сложен из потемневших от времени, почти чёрных брёвен. Здесь жило шесть семей, но на весь дом случился только один ребёнок, и это была Дарья, и ей было скучно одной в этом старом дворе с видом на церковь через овраг.

Первая их встреча произошла два года назад и была совершенно мимолётной. Вася выбирал в тот день натуру для съёмок и заглядывал во все подворотни и закоулочки, налегая на старые дворы, в которых сохранился особый провинциальный дух. Давайте оставим ненадолго Дарью и посмотрим на её двор, пока она не вышла из дома и не отвлекла нас своей беготнёй. Вот, к примеру, песочница, а попросту говоря, высокая куча песка, сваленная здесь лет сорок назад под строительство гаража. Эта горка сразу же завоевала популярность у многочисленной жившей здесь тогда детворы — пять мальчишек и две девочки. А гараж? Да, гараж так и не построили. Место для игр осталось за детьми. Все они уже, конечно, выросли и разъехались по другим местам, но сосед, Володя Шубин, один из тех самых пятерых мальчишек, вернулся и остался здесь жить. Каждую весну, где-то в конце апреля, он привозит сюда на своём маленьком грузовичке полкузова свежайшего песка, замещая разбросанные и смытые дождями в овраг крупинки. Зачем он это делает? Играть в эту гору некому. Может, просто так во двор приходит окончательная и законная весна, а до того ждёт от Шубина подходящего сигнала. Здесь же, на другой стороне двора под тенистой осиной, он проводит свои дни, возясь с автомобилем. Место, известное каждому в округе и отведённое, кажется, для этого дела на всю жизнь. Даже отсутствие Володи, весело укатившего куда-нибудь со двора на своих потёртых колёсах, не мешает определить, что именно здесь, под этим деревом, чинят сложнейшие механизмы, об этом сообщает большая масляная лужа, ежедневно вытекающая из-под Володиной повозки и сдобренная толстым слоем хомутов и гаек. Целые созвездия со своим млечным путём в чёрном масляном небе. Главным аргументом в спорах с автолюбителями у Володи было резонное: «Зато моя тележка проста в обслуживании». В отношении машины он никогда не употреблял слово «эксплуатация», автомобиль ставился им выше человека и не ущемлялся в правах. По большому счёту, грузовичок был ему роднее многих. Автомобиль его кормил и давал свободу. Прекрасный миг, который не тускнеет со временем, — с ветерком выкатиться со двора и поехать, куда угодно. И несмотря на то, что ездил он большей частью в одни и те же места, сама возможность неограниченной общественным транспортом свободы приносила ему радость. Он часто кружил по городу и окрестностям без всякой цели, нюхая влетающий сквозь открытое окно ветер, и улыбка не сходила с его лица. Выпивал, конечно, выпивал, прячась за широкой спиной своей родимой тележки. Володя стал героем самого первого портрета из череды великолепных портретов жителей города, сделанных Васей в последующие за этим два года. Но вернёмся к Дарье. Пока Вася снимает Шубина на фоне его верного Буцефала, маленькая пятилетняя девочка крутится у него под ногами и вьётся волчком. «А что вы делаете?» — наконец интересуется она. Тут нужно заметить, что Вася в момент работы над портретом очень условно реагирует на внешние раздражители, он весь поглощён съёмкой и потому рассеян, и отвечает обычно невпопад или сухо даёт понять, что он очень занят и всё остальное не имеет к нему никакого отношения. «Фотографирую, девочка. Портрет», — словно заторможенный отозвался он и снова погрузился в съёмку, разговаривая с Володей о качествах машин и приводя его в нужное для снимка настроение. «Ааа», — протянула девочка и уже собиралась было спросить что-то ещё, но тут из распахнутого на втором этаже окна её громко позвали домой. «Только вы никуда не уходите», — предупредила она и с неохотой побежала на зов, чтобы поскорей вернуться. «Да, да», — рассеянно протянул Вася, размышляя сейчас совершенно о другом, и как только девочка скрылась в подъезде, распрощался с Володей и покинул двор. Не эпизод, а так, пустяк, но была и вторая встреча.

Вторая встреча случилась через полгода в самом начале осени и пропахла селёдкой. В тот день Вася снимал портрет знаменитого русского археолога, нашедшего у стен старой крепости не менее знаменитую теперь каменную бабу величиной с кулак. За свою историю археолог отыскал бесчисленное и строго запротоколированное количество находок, и у всех у них сложилась славная судьба, они расставлены по музеям и радуют глаз. Фамилия у него была говорящая — Пух, Дмитрий Пух. У Пуха была лёгкая рука, и никакие каменные изваяния не оказывали на него давления. Поэтому злопыхателям на тему «Кто кого прославил: баба Пуха или Пух бабу» оставалось только шептаться в кулуарном дыму. Он чуял, где копать, и лихо мобилизовал к этому действу необходимые государственные институты. Гипнотизировал своей уверенностью и не подводил. Заглянули в несколько дворов, попробовали начать съёмку, но всё не то, ноги сами привели их в Дарьин двор. Двор сиял так, будто бригада неуправляемых осветителей в панике пороняла свои приборы и случайно сотворила чудо. «Здесь или нигде», — остановил Пуха Вася и даже придержал его перед входом во двор, чтобы тот не разрушил хрупкое световое равновесие, но Пух был не из тех, кто разрушает. Они постояли так пару минут. Вася тем временем приглядел подходящий для съёмки уголок со скамейкой. «Ну, теперь можно идти, — сказал он, погружаясь в съёмочный транс. — Здесь будет снят ваш портрет». Пух уселся на скамейку и какое-то время усердно позировал, выполняя Васины пожелания про положения рук, поворот головы и другие нелепые мелочи, из которых складывается совершенный портрет. Но уже минут через двадцать его правая нога начала как-то странно подёргиваться, и весь он как-то подозрительно заёрзал. Вася, не останавливаясь, продолжал азартно снимать, ибо сначала снимай как надо, а потом как получится. Но вот Пух поднял руку и попросил сделать небольшой перерыв. Он встал, пару раз обошёл скамейку кругом и наконец остановился в метре от того места, где только что подёргивалась его нога. Закрыв глаза, он на минуту погрузился в себя, отделяя ровный земной пульс от помех, созданных вещами, брошенными в культурный слой рассеянным человечеством. «Здесь, — произнёс он, очнувшись, — здесь неглубоко что-то есть». Он достал из пристёгнутого к поясу кожаного футляра перочинный ножик и стал вдумчиво ковыряться в земле. Уже скоро, удовлетворённый очевидно подтвердившимся фактом, он достал из земли что-то похожее на старинную монету, отмыл её под сильной струёй дворовой водяной колонки и с немного разочарованной улыбкой протянул монету Васе: «1905-ый год, когда-то нужно отдыхать и от палеолита», — сказал он и вновь дисциплинированно уселся на скамеечку.

Запоздало увидев из окна что-то необычное, Дарья тут же кинулась во двор, бросив недопитый компот и едва успев впрыгнуть в зелёные лакированные босоножки. «Привееет!», — провозгласила она ещё с порога свой радостный клич, подбежала в полнейшем счастье и остановилась внутри снимка. «Привет», — поздоровался Вася и сделал ещё десяток кадров с девочкой на заднем плане. Снимок приобретал нужные очертания, но девчонка всё равно стояла не на месте. «Тебя как зовут?» — спросил Вася, пытаясь собрать кадр в единую гармонию и не дать ему расползтись по швам. «Я Дарья, я здесь живу, вон там мои окна», — и она показала на второй этаж, там так же как и в прошлый раз было распахнуто окно. — Мы с мамой тут живём, а вы придёте к нам в гости?» «Не знаю, — увлечённый съёмкой пробубнил Вася, — может быть, может быть, а ты можешь встать пока вон там немного левее?» Она кивнула и, не отводя взгляд от Васи с таинственным фотоаппаратом в руках, отошла на нужное место. «А что вы снимаете? Портрет?» — угадала она. «Портрет», — подтвердил Вася. «А я красивая?» — задала она свой следующий, стоящий в бесконечной очереди вопросов, вопрос. «Конечно, красивая», — согласился Вася и сделал наконец нужный снимок. Этот момент он всегда угадывал и после него мгновенно охладевал к съёмке, полноценно возвращаясь в окружающий мир. «Ну вот, теперь по-настоящему привет, Даша! Раз уж ты оказалась красивой, а не какой-нибудь там, то нам просто необходим твой портрет, как ты считаешь?» Он с улыбкой снял несколько кадров Дарьи на фоне большущей кучи песка, на фоне распахнутых окон её дома, на проржавевших остатках детской площадки, на ступеньках подъезда. Дарья стеснялась и очень старалась быть красивой.

Селёдка появилась на Васиных джинсах как раз где-то между кучей песка и распахнутыми окнами. Тухлая селёдка мирно плескалась в алюминиевой миске и до этой минуты принадлежала одноглазому коту, но не всё коту масленица. Пока селёдка кисла на солнце, Вася, как и всякий усердный фотограф, пятился и петлял в поисках наилучшего ракурса, несколько раз чудом избежав зловонной миски, но всё- таки не уберёгся, наступил на краешек, и селёдка, совершив вялый кульбит в воздухе, вместе с остальным содержимым миски выплеснулась ему на джинсы. Запах достиг цели не сразу, сначала немного повисел в воздухе, вдыхая свободу, а потом резко ударил в нос. Вася придерживался тех твёрдых правил, что рыба должна жить в реке или в море, а не прохлаждаться или, напротив, прожариваться по мискам, кастрюлям и сковородкам, убивая своим запахом присутствующих и соседей. Стараясь поскорее избавиться от селёдочного духа, он быстро распрощался с деятельным Пухом, махнул рукой маленькой непоседливой девчонке и, спеша обогнать схвативший его за штанину запах, вышел со двора. Дарья снова осталась одна, наедине с кучей песка, масляной лужей, церквушкой за оврагом и недопитым компотом на столе. Обычный день.

До городского пляжа идти десять минут, там можно будет спокойно постираться и поплавать с настоящими живыми рыбами. Сейчас, в середине сентября, на пляже никого. Вне зависимости от погоды люди уже глядят в сторону осени и ведут соответствующий осенний образ жизни, пока ещё не слишком тоскуя об ушедшем лете. На градуснике плюс двадцать, но многие уже достали из шкафов куртки и нарядно парятся в них под ласковым солнцем. Дети, желающие бегать налегке, налегке не бегают, накрепко привязанные иерархическими узами к заботливым родителям. И только детям, на которых всем наплевать, позволено наслаждаться жизнью в полной мере, никому не давая отчёт. Вася — один из таких детей, никто и не заметил, как он вырос. Не обращая внимания на времена года, он купался, загорал, стирал в рыбьей реке въедливый рыбий дух и радовался погожему дню, а к вечеру последним автобусом уехал из города. Оставшуюся осень Вася провёл в разъездах, зиму — в Петербургской каморке с чугунными батареями, весной вернулся в Москву, мало спал, шатался по бульварам, скрипел на театральных подмостках и гулко расхаживал по ночным площадям. Так минуло восемь месяцев, и он снова попал в Дарьин двор уже в самом конце мая.

Перед отъездом из Москвы были напечатаны все снятые в прошлый приезд портреты, археолог Дмитрий Пух получился по-настоящему монументально, на заднем плане снимка светлым пятном маячила любопытная Дарья, ей Вася тоже напечатал сделанный впопыхах портрет, где она старательно позирует на ржавой лесенке детской площадки, накатал картинку на картон, подписал «Дарье от Василия», проставил дату съёмки и забросил в рюкзак, чтобы при случае отдать, девчонке будет приятно получить такой подарок.

В этот раз сильные мира выделили Васе служебную машину с полноватым роботом-водителем в придачу. Скорее всего, нового поколения. Лет тридцать, не больше. Вот уже второй день они колесили вдвоём по окрестностям в поисках натуры для съёмок, но как только случалась какая-нибудь остановка, водитель тут же закрывал глаза и мгновенно отключался, не издавая ни звука и не проявляя никакого интереса к своему новому местоположению. В пути он тоже молчал. Кому-то это может показаться благом. Вася всматривался в новые пейзажи за окном и с благодарностью вспоминал водителей поколения старого, куда бы ни приводила их дорога, они словно беспокойные исследователи новых планет высаживались из своих автомобилей-кораблей на грешную землю, пачки сигарет заменяли им спасительные скафандры. Придирчиво осмотрев место прибытия и попинав ногой какую-нибудь загогулину, они окуривали округу сигаретным дымом, и в глазах у них светился хитрый огонёк. Каждый водитель уверен, что он здесь не навсегда, и эта уверенность греет ему сердце. Они, конечно, тоже, бывало, спали на стоянках, но только если ночь была бессонной, или заболела дочка, или внуков неожиданно подкинули на выходные. Старое поколение водителей — это любознательные и славные люди. А молодой истукан всё спал и спал в машине, артриты расправляли плечи в его коленях, живот рос, а шевелюра медленно сползала от макушки к ушам.

Как ни крути колёса, как ни увиливай, а дом в нашем повествовании один, и Вася снова у его порога, но никого не видно. Володя куда-то укатил на своём Буцефале, оставив посвежевшую масляную лужу одиноко чернеть во дворе. Дарьи тоже нигде нет. Подниматься на второй этаж, и знакомится с Дарьиной мамой, и отдавать ей карточку вкупе с нелепо звучащими объяснениями Васе совсем не хотелось. Всё устроено так, что одни люди не понимают, зачем другие делают фотографии третьих незнакомых им людей, и объяснить это в двух словах Вася бы не взялся. Он посидел на скамеечке, проутюжил на манер Пуха ботинками землю и, не почуяв под ними никаких находок, собрался уже уходить и заехать завтра, а если уж и завтра никого не будет, то в другой раз.

Дарья катилась на своём велосипеде вниз по улице, и настроение у неё было паршивое, это уже был восьмой, двенадцатый или двадцать пятый съезд к дому, потом её снова неодолимо тянуло вверх, сидеть в своей комнате было для неё невыносимой мукой. С таким непоседливым характером ей нужно было сразу родиться взрослой и прямо с порога отправиться в путешествие, никому не докладывая, во сколько она вернётся, но она родилась маленькой круглолицей девочкой, и якорь её был брошен на втором этаже. Дарья свернула во двор, ничего в общем не ожидая там увидеть, а только чтобы совершить круг почёта и снова упрямо потащиться в горку. Вася неожиданно вырос перед ней, как флагманский фрегат из тумана, как свежий ветер с луга, как прямо не знаю, что. Велик полетел в одну сторону, а Дарья в другую, но не ушиблась. «Привееет!» — раздался уже знакомый протяжный клич. Она подбежала и застыла в нескольких метрах, не зная, как себя вести. «Привееет!» — передразнил её Вася. «А я тебе кое-что привёз. Вот твой портрет, владей», — и Вася протянул ей картонку с её лицом.

Что-то кувыркнулось в Дарьиной душе, истово закрутило педалями и в миг оторвалось от двора. «Как же здорово! Как же здорово! Мой портрет! Мой портрет!» — проносились в её голове мысли, только в совсем непохожих формулировках. Кто знает, как на самом деле думают семилетние девочки. Она уже и забыла, что только что выбивалась из сил, лишь бы наполнить этот тягучий день усталостью и бороться только с ней. «Вы не уезжайте без меня, подождите. Я только скажу маме, что я поеду», — сообщила она и со всех ног побежала домой. «Мне пора, Дарья. Увидимся!» — безнадёжно крикнул ей в след Вася. Слова как сквозь вату донеслись до её ушей, но она не слушала, стараясь поскорее уладить все формальности и отправиться в путь.

Машина тронулась и покатилась вниз по улице, на крыльце дома всё еще никого не было видно, Дарья где-то бегала в недрах своих этажей. Неугомонная девчонка. На повороте водитель притормозил, и Вася напоследок бросил взгляд в боковое зеркало. Как раз тогда из подъезда на крыльцо выбежала запыхавшаяся Дарья и сразу всё поняла. Её маленькая расстроенная фигурка застыла в ожидании неизвестно чего. Водитель нажал на газ, и картинка исчезла за поворотом.

Многие живущие в средней полосе полагают, что в апреле они рождаются заново и что в их жилах никакая не водица, а бродит настоящий берёзовый сок и питает надежды, но это, конечно, приятное заблуждение, я их встречал и раньше. Среди них, почти неотличимы, есть и те, кто дышит запахами прошлых вёсен и идёт по апрелю забытым башмаком, будто солнце в этот раз не покажет им дорогу и остаётся только провалиться в чёрную хлюпающую канаву и больше уже никуда не бежать. Вася не принадлежал ни к той, ни к другой категории. Он жил непрерывно, зная, что за тучами неустанно трудится солнечный диск и вороны часто каркают по всяким пустякам.

Но вернёмся на кладбище. Вы уже и забыли, наверно, что мы ненадолго оставили там Васю с семилетней Дарьей беспечно болтающими о достоинствах подержанных кофемолок, и они уже тогда собирались уходить. С тех пор прошло, навскидку, минут пятнадцать-двадцать, не больше, и сейчас их здесь очевидно уже нет. Давайте же протолкнёмся сквозь скорбные спины в чёрных одеждах и нагоним их вон там, за поворотом, у синих куполов Благовещенской церкви, они идут как старые друзья. По дороге их подхватывает Володя на своём вольном грузовичке, и уже втроём, хорошей компанией, они отправляются в старую крепость поглядеть на новую находку Пуха, на этот раз ему попался бизон. О нет, только не подумайте, не в натуральную величину, а так, вроде статуэтка с ладонь взрослого мужчины, но редкая, зараза. Так что Пух снова катался в лучах славы на гребне палеолитической волны, отгородившись от кулуарных завистников ледяным щитом Валдайского периода. Но нашей компании Пух был рад и рассказал всё без утайки, перескакивая через тысячелетия и двигая стада мамонтов как пешки по игральной доске.

Соблюдая непрерывность, Вася дожил до ночи, в кармане у него лежал билет на поезд, и всё не давало ему покоя. Он вызвал такси, и оно прибыло почти через мгновенье. Городок рассчитан на двадцать четыре тысячи жителей, и на какой бы улице ни спал таксист и в каком бы квартале вы ни жили, он всегда будто дежурит у вашего дома и ждёт вашего решения покинуть насиженные места. Вокзал располагался в соседнем городе, и Вася бросил таксисту: «Поехали, до отправления поезда час».

Здесь в городке раньше тоже была тупиковая железнодорожная ветка, она есть и сейчас, но станция разобрана и давно не принимает пассажиров. Перевозки как-то тихо сошли на нет, оставив город на обочине, хотя по документам чиновников станция всё ещё существует. Никто торжественно не объявлял о её закрытии и не перерезал ленточку в обратном порядке. Они проехали мимо тёмной доминанты крепости, мимо спящего Дарьиного двора, мимо кладбища. Всё янтарём залил космос, но не застыл. Завтра, в апреле, всё оттает заново.

2017г.

Короткая зима

В яркий солнечный день Вася вышел на улицу из здания Финляндского вокзала. Выходить из других, менее звучных названий он бы даже не подумал, билеты в Петербург он намеренно покупал с тем расчётом, чтобы прибывать именно на Финляндский, а не умалять торжественность момента на вокзалах Московском и Витебском. Есть названия блестящие, как каски гвардейских парадов, и это как раз тот случай. Кто мешал людям назвать вокзал Финским? А теперь, поди ж ты, Финляндский переливается всеми цветами зимнего солнца и из самого его нутра в город выходит Вася Итальянец. Движется он прямиком к Неве, чтобы насладиться видом ледяных торосов, а потом так же неторопливо сесть в метрополитен и мчаться на Садовую. У спуска к Неве его уже ждёт оставленный кем-то чемоданчик системы кейс, но Вася об этом пока не догадывается, слишком уж это неожиданная мысль. Он спускается к реке, а чемоданчик уже тут как тут, стоит на промёрзших камнях, чёрный и манящий, наверняка наполненный чем-то опасным. Бомбой? Деньгами? Личными вещами командировочного? Что же в нём, Господи!? Вася нисколько не мучается выбором сдать кейс в бюро находок или открыть. Ведь зачем-то этот чемоданчик стоит здесь, мозолит глаза, ведь не затем же, чтобы прохожий не любопытствуя сдал его в это самое утопическое бюро. Вася подходит к кейсу и решительно открывает холодные замки, ожидая по крайней мере падающие к ногам пачки купюр, впопыхах оставленные и позабытые рассеянной мафией, или, на худой конец, смертоносную бомбу, или, в лучшем случае, трогательные личные вещи, но чемоданчик пуст, и это, представьте, наилучшее содержимое, никакого лишнего груза.

Вася оставляет чёрный кейс открытым, достаёт из рюкзачка свой знаменитый фотоаппарат устаревшей модели и делает великолепный снимок. Ему это ничего не стоит, ведь у него великолепный глаз. Этот чемоданчик непременно нужно чем-то наполнить, и не важно, что кейс остался далеко позади и Вася шагает теперь по Садовой, в бездны чемодана уже полетела первая фотография.

Садовая пройдена вплоть до Юсуповского сада, с этого места солнце заходит за облака и начинается неистовая метель. Где-то уже совсем рядом жмётся у батареи закутанная во все одеяла Васина каморка, но вместо того, чтобы идти на тёплый угол Фонтанки и Крюкова канала, Вася идёт не сворачивая дальше по Садовой и собирается уже войти в Николо-Богоявленский морской собор. Только не подумайте, что Вася хоть сколько-нибудь религиозен. Религиозное чувство он изжил в себе ещё в годик. Тогда его, маленького, подающего надежды человека, отправили набираться сил в глухую Рязанскую деревню, за год жизни в городе он, как и все, порядком подустал и, конечно, заслужил отдых. Под эту сурдинку Васю и понесли однажды в сельскую церковь креститься. Не ожидая подвоха, он привычно ликовал, грея белобрысую голову на солнце. Но всему приходит конец, и Васю внесли в полутёмное помещение, от этой перемены он мгновенно расстроился и, истово крича на священника благим матом, зашёлся в отчаянной истерике, единственно доступном средстве белобрысых малышей, другим прихожанам тоже досталось, и это всё, что он мог сделать. Так и не свершив обряд, его вынесли на свежий воздух, чтобы там он наконец пришёл в себя и хорошенько подумал над содеянным, да так и не внесли обратно.

Ещё одно религиозное разочарование постигло его уже в зрелом семилетнем возрасте, он и не помнит сейчас, почему они тогда с мамой так спешили попасть в церковь, но решающие слова были произнесены именно тогда и звучали они вполне невинно. «Давай же поторопимся, Васёк, — сказала мама, — а то успеем только к шапочному разбору». И этими словами Вася был сражён наповал. Шапки! Вот что с этой минуты бурлило в его разгорячённой голове, поход внезапно оборачивался приключением. И почему они решились устроить шапочный разбор посреди лета? И давно ли закрепилась такая традиция? Все эти и многие другие вопросы бродили в пытливой Васиной голове, превращаясь в вино, и пусть даже сейчас жарко, а шапка по здравому размышлению бывает только меховой и тёплой, иначе зачем она вообще нужна, пускай. Когда священник начнёт разбрасывать кроличьи, лисьи и волчьи шапки пастве, Вася будет готов принять этот странный и бескорыстный дар. Он обязательно поймает эту самую шапку и тут же наденет её себе на голову, пот будет застилать глаза, но он ни за что её не снимет. Какой же гордый он отправится с мамой назад, и не нужно расстраиваться, что на дворе жаркое лето и не сезон, он уже знает, за летом обязательно придёт весёлая зима. Но священник тянул, и было просто неясно, где он может прятать такое большое количество шапок, ведь по справедливости их должно хватить хотя бы половине присутствующих, чтобы получился настоящий разбор. Так рассуждал Вася, и придраться к ходу его мыслей совершенно невозможно. Пока шла служба, он терпеливо ждал и представлял, как это будет, как внезапно распахнутся спрятанные до поры закрома, а может их даже вынесут в большом деревянном ящике, и тогда священник бросит охапку шапок в самую гущу паствы, взлетит вверх лес страждущих рук, и начнётся настоящая кутерьма. Расчёт был верен, Вася всё представил в красках, но священник почему-то оттягивал этот долгожданный момент, а потом и вовсе закончил службу, и, как будто позабыв о своём предназначении, удалился в дверцу между иконами и был таков.

Этого Вася снести не мог. И несмотря на то, что тем же днём мама, смеясь, разъяснила ему смысл загадочного выражения про злополучные шапки, он ещё несколько дней не мог угомониться, представляя, как бородатый священник в ночи грузит шапками телегу, запряжённую вороным конём, и мчится сквозь тёмный лес, посвистывая в воздухе огромным дьявольским кнутом, чтобы успеть к утренней распродаже в какой-нибудь дальний районный центр, и не быть узнанным, и продать там всё втридорога.

Метель усиливается, слепит глаза, а внутри собора тепло и горят свечи. Каждый вошедший натыкается здесь на натянутые поперёк цепи с подвешенной на них табличкой, отделяющей зевак от молящихся, Вася подныривает под цепями, с улыбкой вспоминая своего старого друга Николая Ивановича и его незабываемые уроки бокса, сколько раз он вот так же подныривал между канатами ринга, и сколько раз крепкие кулаки Николая Ивановича отбрасывали его назад, но он упрямился. Вася поворачивает направо и идёт в дальний угол, садится на скамейку, вокруг царит полумрак, идёт служба. Поют. Вася пригрелся здесь в полумраке, размышляя о маленькой каморке, повисшей под крышей и укутанной батареями, маковки собора каждый день видны из её окна. Поют. На высокой ноте вокруг вспыхивает свет. Священник обходит с кадилом углы, и Вася поднимается со своего временного прибежища. В соборе крестят младенца. Родители строги и торжественны, младенец кричит что-то неразборчиво, священник делает своё дело. Вася выходит в метель и идёт по каналу к Фонтанке. Здесь снова снимается кино, это место давно облюбовали киношники, большой, мощный осветительный прибор подсвечивает снежную вьюгу, на канале жмётся катерок в ожидании дубля, замёрзшая съёмочная группа организовывает процесс, результат которого и вполовину не так ясен, как яркие снежные мухи, пролетающие на миг сквозь поток света, кажется даже, что снежинки за это мгновенье успевают привести себя в порядок и улыбнуться во всю ширь своего неповторимого снежного рта и летят дальше по мёрзлому каналу уже не такими, как прежде.

Чтобы посмотреть с улицы в окно каморки, нужно свернуть в непроходной двор и выйти на огороженный пустырь с парой десятков машин по углам. Глухая кирпичная стена подпирает пустырь со стороны Фонтанки, в этой стене под самой крышей прорублено единственное окно, сейчас в нём горит свет. История этого окна противозаконна. Кода-то здесь, ловко раскидав по окраинам коммуналку, поселился начальник средней руки и первым же делом, запустив в дом кошку, повелел прорубить окно в несущей стене. Хотел он глядеть на три стороны света одновременно, но так и не глядел, очень уставал на работе. Вскоре после заселения пристрастие к самодурству довело его до беды, он полетел с должности и выехал из квартиры, но окно осталось. Каморка — это только маленькая часть большой четырёхкомнатной квартиры, пятая комната никогда не шла в счёт и до недавнего времени безропотно выполняла роль кладовки. Все предыдущие жильцы соглашались с таким положением вещей и время от времени добавляли в неё новый невиданный хлам. Так она и простояла от постройки до прошлой осени, пока новая хозяйка квартиры не решила сделать из кладовки комнату, комнату два на три метра.

Хозяйкой квартиры была Актриса. Иногда, особенно отчего-то зимой, испытывая острую необходимость в умном и своевременном собеседнике, она звонила своим подругам, актёрам и приятелям, но те часто оставались для неё недоступными, не могли доехать, погибали под грузом неизбежности и в общем никак не подходили под определение «своевременные», о втором пункте их качеств ей оставалось только догадываться. Не полагаясь больше на удачу, она поискала по общим знакомым и где-то в этом плавильном котле счастливым днём повстречалась с Васей, после чего тут же, не раздумывая, сдала ему каморку за полгроша и зажила ещё лучше, чем прежде, теперь у неё были для этого все основания. Вася проводил в этой комнатке зимы, а в середине марта перебирался назад в Москву, так как не любил подолгу засиживаться на одном месте. Петербургу и Москве он делал сезонные исключения. Сегодня начиналась третья зима.

Квартира была обширной, и при обоюдном желании на её просторах можно было не встречаться довольно долго, а соскучившись, быстро подкараулить друг друга в стратегически важных точках и тут же начать непринуждённый разговор о том о сём. Вася славился лёгким характером, умением поддержать беседу и искренней любознательностью. Всё это Актриса ценила в нём и не докучала ему особенно часто.

Последний дом по Крюкову каналу, это, если встать лицом к Фонтанке, слева. Во двор Вася заходит проверить бессменный караул. Для всех, кто хоть однажды видел знаменитую картину, висящую на стене Васиной каморки, двор навсегда переполнен буйной тропической зеленью, опоясанной хлипкой ленточкой ограды, решётка, словно ржавая тесьма на букете с толстыми стеблями, с трудом удерживает деревья вместе. Выгнать этот сюжет из головы уже невозможно. Стволы стремятся вверх, хотят перерасти дом, вынырнуть на поверхность и повертеть кроной во все стороны, так и выйдет, если им по злому умыслу не помешают городские службы. Дом расселён и полуразрушен, здесь никто не живёт, даже неизвестно, живёт ли здесь охранник в будке, поставленной для устрашения в центре двора. Философ ли он? Истлел ли?

Вася продолжает идти, до начала зимовки остались какие-то пустяки, сотня шагов, нырок в арку и четыре лестничных пролёта. Метель улеглась, на той стороне светится верхушка гигантского Троицкого собора, из-за домов он выглядывает словно восточный сказочный шатёр. Прежде чем свернуть в арку, Вася выходит на набережную, со стороны может показаться, что он что-то внимательно разглядывает. Там, где у воды сходятся Большая Подъяческая с Никольским переулком, все вы, конечно, тоже замечали два ненужных выступа по обе стороны реки. Да-да, это вовсе не закутки для романтичных алкоголиков, а бывшие сходы на берег Измайловского трамвайного моста, мелькнувшего на секунды в киноленте «Кортик» пятьдесят четвёртого года и канувшего в Лету в пятьдесят восьмом. Историю этого моста рассказал Васе Феникс, закадычный друг. Прямо перед Васиным отъездом на зимовку Феня и легендарный Николай Иванович заскочили на его московскую квартирку на втором этаже, где под Васиным окном, как известно, красовалась амбициозная надпись: «Фотограф рЕмонт обувИ», неслучайно составленная Васей в период ночных бдений из двух соседствующих вывесок. Из слова фотография он всего лишь изъял две последние буквы и развесил их у себя на стенах: «и» с многозначительным многоточием и утвердительное «я». Именно из-за этой исковерканной надписи и привязалось к Васе это нелепое прозвище «Итальянец». Вася Итальянец. Так вот тогда Феникс и рассказал ему эту историю, присовокупив к рассказу свеженькую повесть, Феня любил всё перетаскивать на бумагу, и вот сейчас повесть об Измайловском трамвайном мосте лежала у Васи в рюкзаке за плечами. Пожалуй, будет хорошо прочитать пару абзацев сегодня. Вася достал рукопись, придвинулся поближе к фонарю и начал читать:

«Старушка Ковалёва садилась в трамвай с той же неотвратимой регулярностью, что каждый из нас по утрам чистит зубы, а если прибавить к тому её природную тягу к новым числам и картинкам в отрывных календарях, в ближайшее время она сдаваться не собиралась. Свои традиционные поездки на другую сторону Фонтанки она бессознательно начала предпринимать ещё в младенческом возрасте. Позднее она только укрепилась в своих привычках, а пока под управлением худощавой, жилистой бабушки её вносили в трамвай, и он вёз их, стуча по Измайловскому трамвайному мосту, на тот берег, и угораздило же родителей быть прописанными именно на этой стороне, а все необходимые вещи и учреждения оставить на той. О, эти первые чудесные поездки по городу были незабываемы, но Зина Ковалёва их всё-таки смогла позабыть, мозг сохранил только счастливую память, как же это было хорошо, подробностями начала пути он уютно устелил нижние полочки необъятной черепной коробки и с упоением принялся загружать поверх новейшую, полезнейшую информацию, он был жаден до свежих впечатлений, всё шло в ход, лишь бы только утолить его безумную жажду, но и к девяноста шести годам он так и не насытился в полной мере.

Со дня рождения и до сегодняшнего дня у Зины было два фактических адреса проживания, но для того, чтобы жить на два дома, ей совсем не обязательно было выходить из своей комнаты. Никольский переулок и Большая Подъяческая стремительно сходились, заостряя дом и делая его похожим на клин, в переулке он заявлял о себе как дом номер восемь, а на Большой Подъяческой резко становился тридцать девятым. Во времена зинаидиной юности два окна, выдвинутые на остриё дома, надёжно закрывал от зимних метелей рекламный щит с нарисованной на нём гигантской рукой, рука на плакате без всяких кривотолков указывала прохожим на необходимую к прочтению агитацию. Именно в персте указующем и проделала маленькую дырочку Зина. Перст как бы теперь совсем терял ориентиры, зачем-то указывая всему миру на любопытствующее Зинаидино лицо.

И всё же давайте начнём по порядку. Зинаиде один год, и трамвай номер шесть вовсю мчит её на бабушкиных руках на ту сторону. Выдохи пассажиров замёрзли на стёклах, а вдохи никто и не считает, за стёклами зима. Утеплённый кулёк по имени Зинаида смотрит на морозные узоры, на усатого дядьку напротив и даже не думает орать, трамвай — единственное место на свете, где орать Зинаиде совсем не хочется…»

Остальное потом, дома. Теперь этот мост, как и вечно зелёный двор на углу, никуда от него не денется. Его уже не стереть из бедной головы. Вася решительно нырнул в арку и поднялся на последний этаж, по дороге нащупал в рюкзачке длинный резной ключ со шнурком, вставил его в замок, повернул и вошёл в залитую светом квартиру. Актрисы дома не было, спектакль был в самом разгаре. Свет Актриса не выключала ни на секунду, всё должно было круглосуточно гореть и переливаться огнями, а уж есть в квартире обитатели или все разошлись по делам — это не важно. Актёрских гонораров хватало. Свет должен гореть.

Согреться, поставить чайник на плиту и ждать от него свистка о готовности, вот самый блестящий план, который стоит сейчас воплощать в жизнь. «Ах, ты ж, дьявол! — стукнул себя по лбу Вася. — Забыл же булочки со сливками!» Актриса очень любила именно эти сладости из булочной номер двадцать шесть, что притулилась в подвальчике рядом с Сенной площадью, ещё она любила печенье «Курабье» и утверждала, что именно в этой булочной всё производят так, как надо. Вася ещё с прошлой зимовки добровольно взял на себя обязанности поставщика этих редчайших сладостей ко двору Актрисы, а сейчас отчего-то позабыл о них, ведь был же рядом, но забыл. Теперь нужно быстро сбегать назад на Сенную, но уже коротким путём и без остановок, а то сейчас только присядешь, пригреешься и моментально растечёшься по комнате, будет не до выходов в промёрзший свет.

Вася снова выскочил во двор и быстрым шагом поспешил в заветную булочную, можно ещё успеть, пока она не закрылась. И что же вы думаете? На углу Вознесенского проспекта и Садовой он лишается шнурка от своего ключа, казалось, так надёжно спрятанного в кармане куртки. Хорошего добротного шнурка лишается в один миг и не потому, что спешит или рассеян. Знаете такие сумки-тележки в клетку и на колёсиках? Конечно, знаете. Признаки упрямой бедности. На перекрёстке колесо отрывается от тележки терпеливо ожидающей перехода старушки, выкатывается на проезжую часть, где его пару раз сбивают и наконец отфутболивают на самый опасный участок дорожного полотна. Сумка безнадёжно заваливается набок. Старушка и случайный паренёк на другой стороне перекрёстка застывают в нерешительности. Паренёк, надо отдать ему должное, сомневался не долго. Вася ещё не успел даже выработать план действий, как тот уже бросился на проезжую часть и, ловко лавируя между колёсами автомобилей, буквально выхватил бабулькино колёсико из-под проезжающей машины, потом так же ловко он проделал свой путь в обратном направлении. Зачем люди смотрят на акробатов и гимнастов, уж не затем же, чтобы насладиться их гибкостью и ловкостью, а затем, конечно, что циркачи в любую минуту могут пострадать, ну или хотя бы потянуть мышцу. Сейчас на кону стояла жизнь доброго паренька. Впрочем, на кону она стоит каждый божий день и у всех прохожих. Довольный своим проворством ловкий паренёк радостно вручил свою добычу старушке. Дальше он оказался бессилен, Бог дал ему только ловкость. Включился зелёный человечек, и Вася перешёл на их сторону, на ходу отвязывая от ключа тот самый крепкий новенький шнурок. Не снижая темпа, предложенного парнем, он наклонился к тележке и хитрым морским узлом привязал колесо на место, надолго этой конструкции не хватит, но до дома старушка определённо дотянет. Ничуть не задержавшись на своих местах, молодой человек и Вася бесшумно растворились в толпе, оставив старушку в замешательстве и уверенности, что высший суд всё-таки вершится, но всё с той же неотвратимой нерегулярностью. Всё это действо заняло навскидку около сорока пяти секунд, и Вася, нисколько не потеряв во времени, как тот биатлонист из спортивной трансляции, успел прямо перед закрытием двадцать шестой булочной, и наградой ему были те самые лакомые булочки со сливками.

Чай испит, «Курабье» распечатано и выложено на деревянную тарелку, булочки дожидаются своего часа в прозрачных пластиковых контейнерах, и можно пройти в каморку и растянуться во весь рост на жёсткой кровати. На улице подмораживает, а здесь от старых батарей исходит тепло. Водяную систему старого дома лучше совсем не трогать, всё функционирует само собой и просто по привычке. Помнится, в начале прошлой зимы Актриса не без некоторых сомнений решилась на замену труб и установку счётчика для воды, до сих пор ей это казалось дикостью, но всё когда-то приходит в негодность. Вызванный сантехник появился в тот же день и с воодушевлением приступил. Но одно потянуло за собой другое, а то — третье, и всё это вместе взятое рухнуло и посыпалось в том же порядке, одно за другим. Это старый дом, здесь сам чёрт ногу сломит, куда там сантехнику и пусть даже наивысшей квалификации. Только спустя трое суток после низвержения кипятка на соседские головы, чаепитий и нестыковок, измученный, но всё ещё азартный мастер разогнул спину. «Finis coronat opus!» — торжественно сообщил он. Счётчик крутился как сумасшедший.

Узенькая каморка льнёт к окну. Комнатка будто вся вывернута наизнанку и вытряхнута на улицу. Вася закутывается в одеяло, упирает ноги в разгорячённую батарею и открывает створки. В комнату врывается зимний воздух. О, как же хорошо он сидит. Загляденье!

Актриса сегодня задержалась допоздна, она отпустила такси чуть раньше на углу Садовой и Крюкова канала, чтобы перед тем как идти домой, заглянуть на пустырь, откуда видно единственное Васино окно. В нём до сих пор горел свет, в проёме окна хорошо смотрелся Васин силуэт. Над каморкой на покатой крыше дома сидели, свесив ноги, Персефона, Гестия, Деметра, Артемида и Аид, те же, кому места не хватило, лежали просто на ночном небе, мечтательно закинув руки за голову, вокруг них мирно кружились по эллиптическим орбитам спутники и космические корабли. Вася не мог их сейчас наблюдать, но знал, конечно, что все они здесь. С конца прошлой зимы Актриса не замечала над домом такого пёстрого собрания, и зрелище в очередной раз покорило её. Глядя на всё это грандиозное полотно, она простояла на пустыре где-то с четверть часа, пока не начала подмерзать в лёгких осенних ботиночках. Тогда она заторопилась домой. Зима будет короткой.

2016г.

Ула

В спальном районе на втором этаже совсем не одиноко, а даже заметно триумфально на полу лежал классический полосатый матрас. О самом районе сказать почти и нечего, разве что сразу после того, как он недолго пробыл новостройкой, он стал совершенно неотличим от обочины, но к тому времени в нём уже завелась жизнь и остановить ничего было нельзя. ДНК распределены по квартирам, почва удобрена магазинами шаговой доступности, не те, так другие обязательно прорастут, и Вася пророс. Сорняк ли Вася или целебный подорожник, этот вопрос всё ещё оспаривался в соответствующих инстанциях.

Всё началось с того, что в аквариуме резко увеличилось количество рыбок, всего только на одну единицу, но как-то сразу необратимо. Случись это обычным путём, никто бы и не заметил, одна рыба вполне может родить другую. Тем более, что рыбок гуппи никто и никогда не считает. Но гуппи не может родить сомика, и это нужно принимать во внимание, когда вы утром открываете глаза и окидываете сонным взглядом своё навсегда потерянное водное царство.

Вася сладко потянулся на матрасе, подёргивая руками и ногами, словно падший ангел, говорят, что именно так они и делали, и, передумав вставать, принялся разглядывать рыб на тумбочке. Все они были на одно лицо, пара десятков гуппи. Их коммуну Вася называл «Валерик», ошибиться было невозможно, в кого только ни ткни, попадаешь в Валерика. Вот и сегодня Вася заговорил с первой попавшейся рыбкой, подплывшей посмотреть, что это за палец уткнулся в стекло, указательный или же, напротив, безымянный. Знакам гуппи придавали огромное значение, они определяли их день. Сегодня был безымянный. «Ну, здравствуй, Валерик! Как сам?» — поздоровался Вася. Рыбка выглядела бодро. «Ну, хорошо, хорошо. Вижу, что хорошо». Вася в общих чертах обвёл глазами аквариум и без труда обнаружил там лишнего сомика, но понял это не сразу, успев ещё осмотреть потолок, встать, скатать матрас и уйти на кухню. Сомик терпеливо ждал, ибо связки у него были не железные, орать через толщу воды — сомнительное удовольствие. Высунувшись из окна кухни и доедая брызжущий соком бакинский помидор, Вася был хорош. Бог не карал этот район, возможно, только потому, что боялся задеть Васю. Он, конечно, мог бы дождаться, когда Вася уедет блистать в Петербург или отправится в Зарайск фотографировать бабочек на лимоне, и тогда уж жахнуть по микрорайону как следует, но у него всегда находились дела поважнее. Ну, разве что, он иногда поглядывал, как Вася ест бакинский помидор. Вася ему нравился. Бог даже подумывал, а не забрать ли его пораньше на небеса, но, замечая, что тому и на земле здорово живётся, выжидал.

Наконец, взвесив все за и против, мозг решился сообщить Васе об увиденном в аквариуме. А чего тянуть? Если вовремя не проинформировать, чёрт знает, что может случиться. «Да, там был неучтённый сомик, — подумал Вася. — И я это видел. Просто у меня одни гуппи, и ему неоткуда было взяться. Вот его как бы и нет». Он вернулся в комнату, сел напротив аквариума и начал буравить сомика взглядом, чтобы тот тоже чувствовал себя неуютно. Для усиления эффекта он принялся напевать известную песенку: «Сомик, сомик где ты был? — На Фонтанке водку пил», и заново, и по новой, других слов в песенке он не помнил. На сомика, вряд ли знакомого с Петербургским фольклором о Чижике-Пыжике, это должно было произвести впечатление. «Вот ты, значит, плаваешь такой с усами в моём аквариуме и молчишь?» — наконец прервал свои песнопения Вася. «И ничего не хочешь мне сказать. Нет? Мол, ты рыбка и твоя отличительная черта — молчание. Понимаю. Ещё минут сорок — сорок пять, и я заскучаю тут с тобой и выброшу из головы твоё эффектное появление. Ведь дел невпроворот: поесть, попить, прогуляться по Саду имени Баумана. Да, а ты как думал, на тебе свет клином не сошёлся. Я это сделаю запросто, ведь отличительная черта кроманьонца — забывать то, что ему кажется странным, не может пригодиться или чего он не в силах понять. Через день другой я начну кормить тебя как и всех прочих, говорить по утрам „Привет!“ и спрашивать, как дела, не дожидаясь ответа. Хочешь ли ты прозябать в этом аквариуме, или начнём говорить, как равный с равным? Может, ты хочешь промочить горло, прежде чем…»

«Мне ясен твой психотип, — внезапно заговорил cомик, — ты болван! Но не беспокойся и не беги это срочно исправлять, боюсь, мне не дождаться твоего возвращения. Поговорим, как есть». Васе показалось, что сомик при этом гнусно усмехнулся в усы. Вася решил не озвучивать пару десятков пришедших ему на ум ответов, а вместо этого нагло превратился в слух. Выдержав паузу, сомик подплыл вплотную к стеклянной стенке аквариума и заговорил голосом священника, ударяя словами по лучшим человеческим качествам: «Ты избранный, и на тебя возложена миссия…» — проникновенно начал он. «Постой! — оборвал его Вася. — Если это не театральная постановка, а гуппи не спившиеся актёры второго плана, то это хуже, чем когда ты здраво молчал. Так недавно со мной начинал разговор стекольщик, что ходит по подъездам, предлагая заменить старые окна, или это был баптист, сейчас не вспомню, и тогда я его выставил за дверь». Но сомика это совершенно не сбило с толку. «Давай я только сейчас всё проговорю до конца, — сказал он. — Вот тогда и выпьем по рюмашке, съедим чебуреки, зальём кока-колой и сверху торт. Всё, как положено. Неформальная беседа. В конце концов, не так это и дурно. Классический текст. Так вот, ты избранный, и на тебя возложена миссия помочь человеку не сбиться с пути. Ты, Василий, назначаешься на неопределённый срок ангелом — смотрителем девушки тридцати полных лет, проживающей по адресу, и т. д. — торжественно объявил он. — К слову, должность смотрителя тебя ни к чему не обязывает, её придумали специально для тебя, так сказать, прецедент. Что-то вроде смотрителя в музее, вроде ничего и не делаешь, но приглядываешь за сохранностью сокровищ. Вроде мелкая сошка, а важную работу выполняешь», — в заключении подбодрил он. «Умеешь ты вербовать, — порадовался за сомика Вася, — я уже чувствую груз ответственности и слышу свой стон с самых низов пищевой цепочки». Сомик сделал вид, что сарказм — это то немногое, что ему неподвластно, и продолжал: «Представь, как раз сейчас, пока мы с тобой разговариваем, она находится в магазине за углом и покупает там полезную для здоровья пищу, — cомик округлил глаза, будто это было чем-то невероятным. — Она строго смотрит на этикетки, сроки годности и состав». «Но тогда чем же я могу ей помочь? — усмехнулся Вася. — С ней всё в порядке, высокоорганизованный человек. К чему мне её отговаривать? Надеюсь только, она начала правильно питаться ещё до того, как окончательно испортила себе желудок». «О, это, конечно, не всё. Она очень сильный йог», — гнул свою линию сом. «Тогда опять же мои шансы тают на глазах, — съязвил в ответ Вася. — Эта девушка — сама сущий ангел, или, может, это ты посланник с другой стороны? Ну, что, прищучил я тебя сом? А?» «Не торжествуй раньше времени, Василий», — отмахнулся сомик, пропустив обвинения мимо ушей, какая, мол, разница, с чьей стороны посланник. «Ты не знаешь ещё самого главного — из-за чего, собственно, весь сыр бор разгорелся на небесах и окрестностях. Так мы называем всё, что не небеса, — пояснил он. — И главное во всём этом то, что она… — сомик задержал рвавшийся у него изо рта пузырик воздуха, — главное то, что она нивелир». Пузырик наконец освободился из плена и вознёсся кверху. «Нивелир, закреплённый в пространстве. Та самая точка, с которой начинается либо падение в условную бездну, либо возвышение в условные небеса. Даже небольшой перекос может обернуться серьёзным разрушением её личности». «Ну и чем же она так ценна для вас? — заинтересовался Вася. — Вам-то что за дело? Зачем нарушать её равновесие? Неуравновешенных по обе стороны и так пруд пруди. Берите любого. И, кстати, не помню, чтобы ты ответил, по какую сторону окопался именно ты, друг мой сомик?» «Не валяй ваньку», — вдруг заговорил народными поговорками сом, сменив прежний голос на голос Левитана, но не того, что диктор, а того, что Исаак. «Пожалуй, отвечу тебе, это поможет избежать в дальнейшем разного рода досадных недоразумений. Чем дальше от любых сторон, тем меньше можно разобрать. Мы с тобой, Вася, достаточно далеко, чтобы не задаваться этими вопросами, хорошо ли, плохо. Не плохо, не хорошо. Но будь спокоен, не терзайся, — благодушно разрешил сомик, — никто не хочет, чтобы её равновесие нарушалось в ту или иную сторону, все только наблюдают и не хотят изменений в этом вопросе. В том-то и дело, она ценна как аномалия, как новый вид». «Ну, допустим, допустим, что так, — кивнул Вася. — Почему же тогда такую ответственную миссию решили доверить именно мне? С каких это пор смертного ещё при жизни назначают ангелом, пусть даже рядовым смотрителем, пешкой? И хочу сделать заявление специально для официальных лиц, — Вася обвёл глазами комнату, будто ища скрытые жучки и камеры, со всех сторон нацеленные сейчас на него. — Так вот, хочу сказать, что я никого не тороплю с назначением. Бог свидетель, мне здесь здорово живётся».

«Ну, это я так, заявление для проформы. Теперь давай, веди разъяснительную работу, сом, начинай изворачиваться как уж на сковородке», — Вася тоже решил не отставать от сомика в знании народного фольклора.

«На тебе сошёлся клином белый свет… — пропел сомик голосом оригинальной исполнительницы песни, — это, во-первых. Во-вторых, ты деликатный человек, и говорящие рыбы тебя не выбивают из колеи. И, в конце концов, почему бы и не ты? Там, — и сомик вынырнул на поверхность воды, — виднее. При этом правым усом он однозначно указывал вверх, а левым строго вниз. — Живёте вы в одном районе. Вот и все дела. Мифологическим существам запретили к ней приближаться, а ты здесь лучший, с тебя и спрос. Поможешь всем одним махом, разве это не находка — такое задание?» «Ну тогда рассказывай! — подбодрил сомика Вася. — А я пока забью долгий, нечеловеческих размеров кальян, всё повода не было, так что не пропускай никакие детали». «Ладно, — легко согласился сом, — тогда устраивайся поудобней и слушай. Всё было так».

«Ула родилась в Московской области недалеко от железнодорожных путей, — былинно начал он. — В том самом месте, где Анна Каренина когда-то бросилась под проходящий мимо поезд, и это событие, очевидно, никак не повлияло на дальнейшее развитие нашей с тобой Улы». «Тогда зачем ты мне всё это рассказываешь?» — справедливо поинтересовался Вася. «Просто украшательство, исторический эпизод и ничего более», — успокоил его сомик. «Прежде это место носило разумное и тёплое имя Обираловка, но по иронии местных жителей к моменту рождения Улы оно уже превратилось в угрюмый город Железнодорожный, тем самым провозглашая неизменную победу прогресса над рефлексирующей публикой. Даже детские секретики под стёклышком, что в те годы девочки закапывали во дворах, состояли у Улы не из набора разноцветных красивостей, как у других сверстниц, а были максимально лаконичны, только какая-то одна вещица помещалась под стекло, маленький индивидуальный домик. Ведь две вещи — это уже неуправляемая толпа. Они же могут и перессориться там под стёклышком, и деться им друг от друга будет некуда, считала Ула и отчасти была права. В Великобритании это называется „privacy“». «Но почему её так необычно назвали, если произвели на свет в Подмосковье? — резонно спросил Вася, попыхивая ароматным дымом. — Ула, это же кельтское имя, как мне кажется, откуда ему тут взяться? Что за причуды у её родителей? Вот меня назвали Вася, как соседского кота, а может быть, даже и в его честь, и я живу с гордо поднятой головой среди Иванов, Витек и Колек. В чём тут подвох?» «Подвоха никакого и нет, — ухмыльнулся сом. — Родители здесь совершенно ни при чём, всё это моя личная заслуга. У меня нюх на людей с потенциалом, а Москва и Московская область — зона моей ответственности. Неплохо, да? Хороший приход, богатый. Но я это заслужил. Так вот именно я тогда и нашептал в уши родителям это имя, они-то хотели назвать её Наташа». На этом месте Васе снова показалось, что сомик гнусно усмехнулся в усы. «На последующие двадцать девять лет я как-то упустил её из виду, — продолжал сомик, — обычно много забот в столице, а она не подавала никаких признаков, я было даже подумал, что ошибся в ней, но в этой-то тишине и оказалось всё дело. При последней ревизии выяснилось, что она никому не принадлежит и ни к какой стороне не склоняется. Её как будто и нет на свете. Неучтённый человек. А неучтённый человек — это целая бомба!»

«Ну, быть интровертом — это ещё не рецепт уникальности, — заметил Вася, — хотя и мой любимый ингредиент. Что же дальше, что положено на другую чашу весов? Я заинтригован, сом. Знаешь ты своё дело, чертяка». «Ещё одна грань её жизни — это чистота, — не моргнув глазом продолжал сом. — Чистота, маниакальная чистота, противопоставленная всему миру. Чистота — война со вселенной. Сколько бы раз я ни произнёс это слово, для неё этого было бы недостаточно. Я пристально следил за ней последние полгода и опишу тебе её обычное утро, всё это время я, разумеется, только наблюдал и не пытался вторгаться в её жизнь. Так вот, наступает утро, вернее, даже вечер, она закрывает глаза, ложится на спину и спит. Засыпает она сразу, как только закрывает глаза и в одно и тоже время, в одиннадцать часов, и за всю ночь не совершает никаких движений. А где ты видел людей, которые долго не уламывают подушку перед сном, не вертятся с бока на бок или не считают баранов? Когда же кого-то будоражат мысли и не дают уснуть, этот кто-то идёт к холодильнику и уминает в темноте вожделенные продукты, запивая ягодным морсом, или даже разогревает суп. Есть ещё множество ночных занятий, всех их и не перечислить, тем более, что большинство из них вредны для организма и многие тебе знакомы. Люди думают, что ночью их плохо видно. Ха-ха. Так вот наша Ула не ворочается и не совершает других глупостей, она спит! Как ты себе это представляешь?! Как и положено человеку, она набирается сил перед следующим днём, так сказать, восполняет энергетические затраты. И так каждую ночь. Да, конечно, так было задумано изначально: выспался и бодрый вступаешь в новый день, но кто же этого придерживается? Тем более, что ещё случаются непреодолимые обстоятельства в виде неизбежной работы. У всех находится тысяча разных причин не спать. У Улы таких причин нет, потому что она считает сон полезным. Польза — это ещё один краеугольный камень её натуры. Чтобы не манило нас в ночи, она считает, что это может подождать до утра. И вот она открывает глаза. На работу ей к десяти, но будильник заведён на пять. Немного простейшей математики. Пятнадцать минут она позволяет себе понежиться в постели, потому что сразу вставать вредно. Надо обязательно дать телу проверить все исходные данные и сладко потянуться. Кстати, спит она на жёстком матрасе на полу, вроде тебя. Но это единственное, чем вы схожи». «Она мне всё больше нравится, у неё хороший крепкий каркас, не какая-нибудь ветреная девчонка», — сказал Вася, стряхивая пепел с уголька на фольге и водружая уголёк обратно в кальянную корону. «Не томи, сом, но и не упускай детали, я уже почти согласился, пятьдесят один процент акций твой, но пока всё зыбко, и я ещё не решил, буду ли участвовать в этом мировом заговоре. И, может, ты всё-таки вылезешь из аквариума, скажешь своё имя, и мы посидим, покурим, выпьем кока-колы и сверху торт, как ты выражаешься? Пора переходить к неформальной беседе. Плаваешь ты не очень убедительно. Спешу сообщить тебе, что рыбы редко плавают кверху брюхом и не машут усами вместо плавников». «О, это разумно!» И сомик исчез.

Из кухни раздалось брякание посуды, и тотчас что-то грохнулось об пол и разбилось. Вася осторожно прошёл туда. «Я склею», — произнёс Саша Телефонист, сосед с пятого этажа. При том это был Телефонист лет на двадцать моложе, чем Вася его видел вчера. И в этот раз от него совершенно не пахло перегаром. Это был идеальный Телефонист, каким он должен был быть, но никогда не был. Это прозвище «Телефонист» приклеилось к нему за то, что когда он даже просто мирно разговаривал, он всё время как будто орал в трубку абоненту, который из-за помех его совершенно не слышит, и, конечно, за его излюбленную фразу, с которой он начинал почти любой разговор. «Алё, гараж!» — кричал он вместо приветствия или для установки связи, кто его разберёт.

«Не изумляйся, это я», — произнёс Телефонист голосом сомика. На столе между тем появилась запотевшая стеклянная бутыль с кока-колой, заткнутая эффектных размеров пробкой, а подле неё скромно расположился маленький «Ленинградский» тортик. За окном немедленно пошёл дождь, и на кухне стало как-то по-особому уютно. Вася открыл окно и уселся рядом на табуретку, глядя, как дождь барабанит по подоконнику, капли отскакивали и попадали ему на лицо, он морщился, но не отодвигался вглубь кухни. Собирательный образ сомика — Телефониста расположился за столом, разлил по стаканам искрящуюся кока-колу и протянул стаканчик Васе, сам же тем временем принялся усердно склеивать разбитую чашку, по-детски высунув в уголок рта кончик розового языка. Со стороны создавалось впечатление, что на кухне проходит обычное дождливое утро. Все роли распределены, слова давно сказаны, и каждый знает, чем ему заниматься — изо дня в день склеивать чашки и смотреть, как барабанит дождь. «Так вот, пять пятнадцать, — через некоторое время нарушил молчание гость. — В пять пятнадцать она встаёт и до пяти тридцати совершает тщательнейшие гигиенические процедуры, потом возвращается в комнату, а ей, к слову сказать, принадлежит только одна комната в общей шумной и неряшливой квартире. Дальше следуют два часа упрямейшей йоги, пока соседи, наоравшиеся ночью в караоке, не успели проснуться и не начали греметь посудой посреди Шавасаны. И при этом, Василий, в пять утра она смертельно хочет спать, но Ула не переводит будильник на попозже».

«Пока ничего сверх меры, — заметил Вася. — Самоотверженность присуща многим людям, но, к сожалению, не часто бывает вознаграждена. Так как, ты говоришь, тебя зовут? Никогда с первого раза не запоминаю». «А я ещё и не говорил, — ухмыльнулся идеальный непьющий Телефонист, — увлёкся делом. Люблю, когда руки работают. Я и чашку разбил нарочно, созидание меня успокаивает, а потом снова — бац!» «В этом нет ничего плохого. Достойное занятие, сам разбил и сам склеил, и всё с огоньком», — одобрил Вася. Он отошёл от окна, зажёг газовую конфорку и принялся разжигать на ней новый уголёк на кальянную голову. Безымянный гость тем временем продолжал хронометраж утра Улы. «Итак, с семи тридцати до восьми пятнадцати завтрак. Ну, про завтрак, честно говоря, даже и заикаться не стоило бы, здесь хоть всех святых выноси. Первозданного вида продукты, всё полезное и всё сготовленное на живую нитку. Подкопаться не к чему. Вот ты, к примеру, лучший человек микрорайона, а ешь всякую дрянь, не говоря уже о твоих соседях,» — попенял Васе безымянный Телефонист. «Губите себя, Ироды царя Небесного, ни за понюшку табаку пропадаете, — перешёл он на лёгкие стенания, но вовремя опомнился. — А твой сосед, Сашка Телефонист, тот вообще Дон Кихот своего времени, ему прекрасно известно о плачевном состоянии его печени, но он ежедневно атакует её без всяких утомительных раздумий, что ту ветряную мельницу на холме, и ему никогда не лень».

«Лучший человек микрорайона», — Вася смаковал фразочку, попыхивая сладким дымом. «Ладно, — оторвавшись от своего кропотливого занятия, примирительно поднял руки гость, — бывает, и я не знаю меры. Москва — большой и расхристанный город, и мне грех немного не испортиться. Утро Улы кончается, с восьми пятнадцати до без пяти девять — полная уборка комнаты, и это при том, что за время её сна в комнате ничего не могло измениться, может, только пара испуганных и вечно гонимых пылинок осела передохнуть, и это из тех немногих, что бежали от её пылесоса всего лишь накануне вечером, и, поверь мне, долго они не протянут. В девять ноль пять она выходит на работу.

Ула брела по безлюдной бескрайней степи. Она не знала, длится ли это вечность или всего пару минут, она не знала, было ли когда-нибудь иначе или так было всегда, но ей здесь было спокойно. Огромное красное расплывчатое солнце и удобные поношенные ботинки на ногах. Иногда где-то на горизонте появлялись чьи-то смутные тени, они беззвучно кричали, хотели приблизиться к ней, призывно размахивали руками, но рассыпались прежде, чем успевали явить свои намерения. Это и к лучшему, никогда не угадаешь, чего они хотят. Не стоит занимать этим время. Когда-нибудь степь кончится, тогда всё и прояснится, но и это неизвестно когда. Когда-то. Никогда не сейчас. Время от времени с ветром до неё доносились слабые голоса. «Что для вас? — спрашивали они. — Вырезку или куриную грудку?» Требовали любви и ненависти, билет на проезд в пригородных поездах и ещё что-то, что совсем уж не поддаётся никакому описанию. Ула не пыталась понять смысл этих слов, ботинки были такие удобные и так хорошо было в них идти по безмолвной степи в сторону красного солнца.

«В целом, эта информация о её якобы жизни, конечно, и яйца выеденного не стоит, — подытожил свой рассказ гость. — Даже если описать всё до секунды. Потому как никто на самом деле и не знает, как ей удаётся избегать всех до одного соблазнов, присущих тебе или в какой-то пустячной, незначительной мере даже и мне. Ясно только одно — в скорлупе Улы зарождается новая, никому не ведомая жизнь, но никак не хочет оттуда выходить. И срок инкубации нам пока неизвестен. Но известно, что вскоре с ней произойдут события, которым она не сможет воспротивиться, и баланс будет обязательно нарушен. Кто знает, какое чудовище тогда появится на свет недоношенным, и это будет уже не чистый эксперимент, хоть и затевали его не мы. Потому я и прошу тебя, Вася, осторожно поддержать её в прежнем состоянии. Ты человек чуткий, ты поймёшь, что нужно делать». «Хорошо, — устав от утренней болтовни, прибауток и чужого общества, согласился Вася. — Я взгляну на неё и приму решение тогда же. Пусть сегодня вечером. Это можно устроить?» «Всё работает, как часы, одно за другим», — отчеканил гость. — В будни по утрам электричка с Улой отправляется в девять пятнадцать, а вечером приходит сюда на станцию в восемнадцать пятьдесят четыре и возвращает назад уже слегка состарившихся пассажиров. Внимательному глазу очень заметно. Это самые популярные электрички. Битком. Ты узнаешь нашу Улу, хотя ничью, — с ухмылкой поправил сам себя гость, — по походке целеустремлённого японского робота и ореолу кудряшек на русой голове». Сделав своё дело, не прощаясь, сомик-Телефонист тотчас схлопнулся и исчез, на столе кроме колы и нетронутого тортика осталась склеенная без швов чашка, придавившая подложенную под неё фотографию. Чашка ещё немного поколебалась, будто раскрученная на ребре монета, теряющая скорость. Но вот и она затихла, и дождь прекратил лить. Вася облегчённо вздохнул, поставил чайник, отрезал большущий кусок от скромного тортика и принялся с любопытством рассматривать оставленный гостем снимок. С картинки на него смотрела бледная русоволосая девушка со множеством маленьких кудряшек — завитков, они словно солнечные протуберанцы выбивались из её головы во все стороны. Запечатлена она была на просёлочной дороге в известной йогической позе Бакасана, и взгляд её был действительно целеустремлён, цель, разумеется, на картинке разглядеть было невозможно, но фотограф хорошо сделал своё дело. Цель находилась где-то внутри Улы. В недоступном укромном месте. Вася бы и сам не сделал лучше.

В восемнадцать пятьдесят четыре Вася уже стоял у железнодорожной платформы, ожидая, когда на него двинется, дробясь о билетные турникеты, масса состарившихся на день людей. Среди них нужно постараться разглядеть Улу. Зрение у Васи было неважное, и он надеялся, что успеет заметить её в быстро растекающемся по домам потоке. Добрая сотня фигур вырвалась из душной электрички на свободу, снова заполняя опустевший микрорайон. При всей своей непохожести они колыхались как единая волна, переступая с ноги на ногу чуть влево, чуть вправо, чуть влево, чуть вправо. На этом привычном фоне только одной фигуре удавалось идти прямо и каким-то чудом не вилять из стороны в сторону. Девушка, лица которой Васе пока не удавалось разглядеть, двигалась строго по прямой, выбрасывая себя исключительно вверх и вниз и не отвлекаясь на боковые амплитуды. Одета она была в лёгкую бежевую курточку космического пошива и подвёрнутые снизу джинсы фасона «Бойфренд», на ногах у неё красовались лакированные британские ботиночки. Корпус наклонен сильно вперёд, чтобы добраться до дома на мгновенье раньше отсталых ног.

Огромное степное солнце пылало над горизонтом, где-то вдалеке по сторонам рождались и тут же рассыпались в прах неясные безымянные тени. Всё было как всегда, только одна из теней на этот раз не стала рассыпаться и не исчезла, как ей настоятельно рекомендовалось. Появившись, тень осталась стоять на прежнем месте. Да и не тень это вовсе. Ула ускорила шаг. Перед ней возвышался могучий человек с рыжей бородой, в зелёной одежде и кедах на босу ногу. Фигура его казалась немного тяжеловатой и грузной, но было заметно, что лёгкая взбалмошная сила пульсирует в его руках, и ум его не знает равновесия. Взгляд его серых глаз был спокоен и добр, он как будто всегда был здесь и не мешал солнцу вставать и садиться, как ему заблагорассудится. «С ним можно иметь дело. Может быть, он просто захочет идти рядом. В конце концов, я могу иногда с ним разговаривать. Это не нарушит ничего. Я чувствую. Это моё место».

Вася наблюдал, как резко сменив курс, искусно лавируя в пассажиропотоке, к нему приближается Ула. Как она узнала, что он ждёт именно её? Это потом. Сейчас его волновало, что он ей скажет. Он не готовился к такому резкому повороту, думал только взглянуть. Врать не хотелось. «Привет! А ты давно тут стоишь? Я раньше тебя как-то не замечала», — сказала Ула, подойдя и остановившись в паре осторожных метров от него. «Да нет, может, минут пять я здесь, не больше», — ответил Вася, чувствуя себя немного неловко. «Тогда ты можешь меня проводить, если хочешь. Ты ничего не нарушаешь. Я это вижу, — прямодушно сообщила она. — Ты первый человек, кто меня здесь встречает». «Ну, это же станция, — развёл руками Вася, — она для того и предназначена. Было бы скучно, если бы все только приезжали и уезжали, и никто не оставался для встреч и расставаний». «Станция? — удивлённо переспросила Ула, — Здесь, в степи? Ты смеёшься?» «Ну, может быть, — согласился он, — здесь ничего и нет. Ни станции, ни пассажиров, ни расписания движения, ни другого, только степь и красное солнце. Может быть». Он задумчиво посмотрел вслед уходящей электричке, словно ластиком стирающей за собой железнодорожные пути, посмотрел на непроходимый район и без труда увидел степь. «Мы можем идти», — позвала Ула, и солнце за её спиной выстрелило в воздух салютом из множества маленьких кудрявых протуберанцев.

2017г.

Content

Короткая зима
Сборник рассказов
Александр Львович Гуров

Феникс

Свобода

Сумасшествие — это такая зараза!

Новая планета

Прекрасные сны о силе, молодости, бесконечности и воде

Зевс в бутылке «Массандры»

Без электричества

Портреты

Короткая зима

Ула