Любовь олигархов

Быль и небылицы

Александр Викорук

© Александр Викорук, 2016

ISBN 978-5-4483-1979-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Любовь олигархов

В середине августа в тихий час начальник детского оздоровительного лагеря отставной подполковник Сидоруха Иван Васильевич созвал дееспособную часть обслуживающего персонала и без долгих вступлений, рубанув воздух крепкой короткопалой рукой, проговорил тихо:

— Хозяева приняли решение… Рубикон перейден! В скором времени наш родной детский лагерь «Солнечный родник» будет продан, на хрен, олигархам. В соответствии с этим осенью все мы пойдем к такой-то матери. Предполагаю, все наши домики-теремочки пустят под бульдозер, понастроят замков-коттеджей и распродадут втридорога богатеям.

Электрик Петр Ефимонов, сидевший на первом ряду, в наступившей тишине почуял, как сексуальная волна зародилась в животе и утонула вниз, бередя плоть. Он подивился такой электрической реакции организма, затем погрузился в тягостную думу о том, что надо будет искать другой приработок, так как на одну пенсию долго не протянешь.

— Такая диспозиция, — прервал паузу начальник лагеря, — братья и сестры! — изрек, разведя руками, как будто обнимая присутствовавших, чем вверг всех в тихую тоску.

«Ну, теперь пойдет разврат!» — предположил Ефимонов и не ошибся.

На ужин в столовке через окно раздаточной видны были на кухне качающиеся фигуры, слышались всплески безудержного смеха, было разбито три тарелки.

Сидоруха к вечеру напился. Его жена-бухгалтер с подбитым глазом побежала в медпункт за примочками и подальше от гнева благоверного. Сам начальник стоял тучей на крыльце своего домика и смолил сигареты. Рядом дымила фигуристая шеф-повар, раздобревшая на обильных харчах. Потом они исчезли в директорских покоях и предались усладе в море звуков древних битлов, музыка коих прорывалась на улицу через плотно закрытые окна.

«Исчезновение» наблюдал Петр своими глазами, когда закрыв дверь монтерской кладовки, направился к воротам мимо домика начальника. Сидоруха, метнув тлеющий огонек сигареты в урну, одной рукой открыл дверь в собственные апартаменты, а другой — звонко шлепнул по заднице повариху, придавая направление движения. Дверь закрылась, приглушив взрыв смеха.

Тропинка к дому лежала через мелкий лесок, просторный луг по берегу узкой вертлявой речки, мимо заброшенного карьера, а там — и тихая деревенька, где пятый дом от края, тот самый — родной. Мысли одолевали Петра тяжелые. Недобрые слухи о закрытии лагеря ходили с весны. Сократили дни заезда, с каждой сменой все меньше ребят привозили, говорили, что отменили дотации на оплату путевок, да и дети приезжали сущие оторвы. Самые наглые постарше курили за углами домиков. Мелюзга не слушалась воспитателей, стреляли вечерами из рогаток по фонарям. А директор потом выговаривал Петру. Как будто он мог вкрутить лампочки из бронированного стекла. Старался отлавливать хулиганов и отнимать рогатки.

На лугу размышления Петра прервались. Сначала на тропинке попалась пустая бутылка водки, потом в траве увидел брошенную хозяйственную сумку, из которой торчала колбаса. Не успел Петр подивиться, как дальше увидел, что в траве лежит человек. Вблизи разглядел бездыханное тело завхоза. Но тут черный пиджак задвигался и прокричал:

— Здорово, мужик!

— Здорово, корова, — ответил Петр и увидел дальше лежащую бабу. Сообразив, что он тут лишний, пошел дальше. Завхоз и посудомойка, отметил про себя Петр, заскучав от наплыва плотского желания и мысли, что придется скоро так и ему закупить бутылку и определяться с соседками, так как жена его пять лет назад переселилась на кладбище и, как говорила дочка, оттуда смотрела на них и молилась за их здравие и благополучие. И снова подивился Петр, что беда пришла, надо бы с мыслями собраться, задуматься, как судьбой распорядиться, а народ, смотри, первым делом — набухаться и в кусты завалиться.

На третий день Петр не выдержал. Дождавшись, когда из корпуса вышла уборщица Анжелка, чтобы выплеснуть грязную воду, окликнул ее и предложил встретиться в отбой на обычном месте за ельником.

В назначенное время Анжелка бесшумно предстала на тропинке из разогретого солнцем молодого ельника. Петр обхватил ее покрепче и почувствовал руками, что под плотно застегнутой джинсовой курточкой ничего больше нет. «Готовилась», — одобрительно подумал Ефимонов. Может, надо бы сойтись да жить вместе, в который раз мелькнула мысль, и снова поймал себя на том, что мысль эта приходила на волне любовной жажды, а потом куда-то исчезала, усмехнулся Петр. И по молодости Анжелка не была красавицей, а с годами деревенские ветра присушили румяные щеки да солнце припекло. Ну и говорила невнятно, часто обрывая слова из-за стеснения. Но под одеждой рука его легко нащупывала мягкое и томное податливое тело.

Прерывистой тропкой по мягкой хвойной подстилке дошли до ствола сломанной ураганом сосны, присели на теплые ломкие чешуйки. Ефимонов прижался губами к ее лицу, а рукой высвободил из курточки полные теплые груди. Анжелка стала захлебываться воздухом, охнула. Петр ласково повернул ее и уложил на сосновое ложе, задрал свободную юбку и неторопливо окунулся в нежное горячее облако. Он знал, что блаженство будет длиться вечно, и мысли в такие моменты приходили радостные, неожиданные.

— Счастье, Анжелка, — проговорил Петр ласково, чаще налегая на ее теплый зад. — Пускай олигархи подавятся своими виаграми. Это мы олигархи по любви. Они гнилые внутри, сгинут, а наши бабы нарожают детишек, им все достанется: речка, луг, лес, солнце… переживут нас, их.

Ефимонов неторопливо приговаривал и словно плыл в теплом облаке радости, в котором тонули все неприятности. Изнемогая, постанывала Анжелка, тоже залопотала своими отрывистыми словами, потом ее слова слились в протяжное мычание.

— Куда им, дохлякам, до нас, мы, Анжелка, лучшие…

— Ну, цирк, — послышался сзади голос, и ребячьи смешки.

Анжелка дернулась, но Петр не упустил ее, достиг предела и почувствовал, как содрогнулось тело Анжелки и волна взорвалась в нем.

Подтянув брюки, Петр медленно повернулся, загораживая Анжелку. Он услышал шорох ее одежды и быстрые шаги. В прогалине раздвинутых вервей куста торчала наглая физиономия парня из первого отряда, рядом — смущенная бледная физиономия второго парнишки и пацана помоложе.

— Ну что, стручки, теперь знаете, как вас делали? — спросил спокойно Ефимонов.

— Цирк, — проговорил наглый парень, — минут десять, у меня уж кипяток в штанах.

— Учитесь, — посоветовал Петр, — а то в следующее лето по домам сидеть будете. Продан лагерь олигархам.

— А вот, — наглый парень кивнул на бледного парнишку, — его папан и прикупил тут все. — Парень захохотал. — Так что, все его тут будет: речка, луг, лес и солнце.

— Ну, солнце — ты это врешь, — улыбнулся Ефимонов, — Все не проглотишь.

— Теперь мы тут баб трахать будем, — проговорил зло наглый парень.

— А чего же он не на Багамах? — спросил Петр, глянув на бледного парнишку.

— Дурачок он, говорит, надоело, решил жизнь простого народа изучать. Мне бы такого папаню, — наглый причмокнул, — меня тут давно не было бы.

В тот же день, ближе к вечеру, Ефимонов столкнулся с наглым парнем на дорожке к игровым площадкам. Парень, засунув руки в карманы, шел медленно вразвалочку, а когда увидел Петра, заржал довольно.

— А, стручок, — протянул Петр. — Ты смотри так осторожнее. Нарвешься на местных парней, ноги переломают за любопытство.

Парень остановился и нагло улыбнулся.

— Куда вам, — презрительно усмехнувшись, проронил он. — Алкоголики, пенсионеры. Вас с потрохами купили. А надо будет — головы оторвут и за пятак продадут. Так что, ваше дело — бутылка да по кустам париться.

— Ты сам-то не из наших-то? Вижу, все твое богатство — в штанах болтается, а в башке — сквозняк один.

— Ха, хочешь знать, — парень прищурился, — я на тебе с бабой тысчонку заработал. Это у вас в деревне все бесплатно, а в бизнесе и за удовольствие платить надо. Олигарх-то еще мальчик, — парень заржал. А я ему наглядное пособие представил… — Слушай, идея! Давай так, тебе сотня — и повторишь с бабой? На том же месте.

Петр молча сплюнул.

— Ну, пятьсот.

— Морда у тебя наглая.

— Сто баксов! — парень с усмешкой смотрел на Ефимонова. — Зря думаешь. За сто баксов сам начальник с поварихой прибегут трахаться.

— Смотрю, вот, на тебя, — проговорил Петр с усмешкой. — Как наши отцы нас, дураков, настрогали. Коммунизм строили, кэпээсэс кричали. Так и мы вас, буратин, наделали. Такие же дураки. И вы, и ваш олигарх таких же дураков настрогают. Деньги, деньги!.. А то же дерьмо выйдет. Помяни мое слово.

— А, может, я Абрамовичем стану.

— Сортир ты у него облизывать будешь за тысячу баксов. Если его дружки не уроют. Абрамовичей десяток-другой, а сортиров у них сотни у каждого. Где ты и будешь.

— Ладно, мужик, не пыхти. Никто тебе платить не собирается, — хмыкнул парень и пошел дальше.

Через неделю, после прохладных августовских деньков, пришел сухой и теплый ветер. Днем сильно припекало солнце, шли последние дни смены. Петр сговорился с Анжелкой пойти в заброшенный колхозный сад за яблоками.

Сад тот насажен был больше тридцати лет назад, когда и жизнь была другая и Петр был работящим молодым мужиком, жива была его молодая женушка. И бегала у дома по травке маленькая несмышленая дочка, которой в радость были и голубые мотыльки, и пуховые котята, и простенькие цветы в огороде. Сад садили большой, в расчете на богатый урожай, сажали весело, с задором, шутили, что яблоки уже в коммунизме собрать будут. А потом вышла сильно морозная зима, под сорок. Деревья трещали и лопались, хлестко, как патроны, брошенные в костер. Сад поморозило, его и забросили. Но половина деревьев кое-как выжило, выбросили пару-другую листочков. Мертвые ветви обломились и сгинули с годами. Деревья коряво невпопад разрослись, выправились — и начали родить яблоки. Дрозды их расклевывали, налетая стаями, ребятишки из деревни ходили, сбивали палками и хрустели сочной сладкой плотью. Взрослые заходили набрать сладких дармовых яблок.

Петр нес корзину, радуясь теплому ветерку и солнцу, рядом шла Анжелка, румяная и свежая, с улыбкой на губах. Зашли в самую гущу сада по тропинкам, которые протоптали коровы. Тишина и солнце. Петр шестом сбивал яблоки. Они яркие, румяные сверкали боками, падая в листве. Некоторые сильно бились о толстые ветви и брызгали соком. Уцелевшие Анжелка складывала в корзину. Медленно переходили от дерева к дереву, высматривая самые крупные яблоки, словно яркие фонари, сиявшие в зеленой листве.

Петр тоже брал теплые яблоки, и трудно было удержаться и не надкусить. Белая мякоть сверкала на солнце и рот переполнялся сладостью сока. Щеки Анжелки тоже сияли, как яблоки, и грудь ее, обтянутая кофточкой, круглилась, как яблоки. Звенела тишина, сияло солнце, яблоки переполняли светом корзину. Петр чувствовал, как стали тесным брюки, он обнял Анжелку и коснулся рукой груди, потом расстегнул кофточку и утонул лицом в нежной груди.

Шелестели под теплым ветром листья, шепотом говорили губы Анжелки невнятные слова. Петр медленно освобождал ее от одежды, проникал все дальше, потом ветер их начал качать, как качал ветви с яблоками, и губы Анжелки вздыхали и лепетали, как листья.

— Это для нас, Анжелка, — привычно тихо приговаривал Ефимонов, — тепло, солнце, яблоки для нас, мы, как яблоки, мы живы, наша радость…

Ветер набегал теплыми волнами, касался листьев, их волос, распахнутой одежды, оголенной теплой кожи, улетал дальше в деревья, луга, и снова набегал новой волной.

Взгляд поверх Анжелки уловил силуэт, и Петр почуял холодок в груди. В мозаике листьев, ветвей проглянул мальчишка, тот бледный парнишка. Петр даже оглянулся, нет ли кого вокруг.

Парнишка странно двигался, как слепой, он тянулся руками к толстым ветвям яблоки метрах в тридцати. Петр увидел, что сверху с ветки свесилась веревка с петлей, и парнишка стал растягивать петлю. Здесь Петр сообразил, в чем дело, даже сердце на мгновение захолонуло. На ходу он подхватил брюки, бегом обогнул яблоню и побежал к парню.

— Не балую, парень, — зашептал Ефимонов, — нельзя так…

Он обхватил худое холодное тело парнишки и прижал к себе, стараясь согреть его, пытаясь прикосновением расшевелить, доказать, что не так все.

— Зачем? Не шали, — шептал он, распутывая веревку, и сбросил с безмолвной, обморочной головы петлю. Петр прижал бледное лицо к щеке.

— Глянь вверх… там солнце, яблоки, листья — все твое, для тебя, для твоего папки, для твоих детишек будущих.

По лицу парнишки потекли слезы, гримаса боли сжала глаза.

— У меня, — залепетал парнишка, — не получается с девушками…

— Ты что, — горячо зашептал Петр. — Они все хотят тебя, любят тебя, только приди… Со мной идем.

Он медленно вел его к Анжелке, которая все видела и с испугом смотрела на них, придерживая на груди расстегнутую кофточку.

— Вот, чудак, чего удумал, — говорил Петр, обращаясь к Анжелке. — У всех получается, а у него нет, получится у тебя. — Скинь, — кивнул он Анжелке, и она сбросила кофточку.

Петр прижал его руки к груди Анжелки.

— Теплая, как яблоко, закрой глаза. А ты обними.

Анжелка обняла парнишку и коснулась губами глаз.

— Это как в мамке. Все знаешь и умеешь. Они все любят тебя, ждут, хотят.

Петр освободил его от одежды.

— Анжелка, встань коровой, дура. Бычок пришел. Ты вот так держи за грудь, у нее, как у девки, сиськи. Толкай, толкай… Говорил не получается. Чего придумал, дурень… — Петр полюбовался на свое творение. — Давай, теперь гони, чаще.

Парнишка содрогнулся и со стоном прижался к Анжелке. Ефимонов засмеялся облегченно. Анжелка вся раскраснелась и довольная поправляла юбку, отряхивая сор.

— Ну, и хорош на первый раз, — довольно сказал Петр. — Теперь все знаешь, умеешь. А папке своему объясни, что деньги — это еще не все. Олигархам еще научиться любить надо. И веревку ему подари. Пусть сам повесится, если в жизни ничего не понял.

Когда наступит утро

В быстро сгустившемся сумраке раннего холодного октябрьского вечера между кустами жидкого московского скверика материализовались две смутные фигуры подозрительного вида. В черноте едва высвечивались две пары глаз. В них отражались яркие огни увеселительного заведения, расположенного напротив через небольшую площадь.

На идеально выглаженной поверхности фасада тепло и уютно светились задрапированные окна, а над парадным подъездом перемигивалась лампочками веселая надпись «Африка». У входа под сенью пластмассовых пальм два плечистых секьюрити игриво переминались в такт долетавшим из дверей зажигательным ритмам.

Дверь распахнулась, из ее жаркой пасти выпорхнул чернолицый гражданин с пылающей улыбкой. Он конвульсивно содрогнулся в волнах усилившейся переполненной эросом музыки — и покрывавший его свободный балахон с алым орнаментом заструился золотыми и красными вспышками. Гражданин что-то весело пролопотал ожившим секьюрити, помахал им бледными ладошками и снова нырнул в жаркое нутро заведения, игриво покачивая бедрами.

Красное зарево перелетело площадь, мелькнуло и погасло в двух парах глаз. В одних они оставили скуку, в другой паре глаз, что блестели чуть ниже, зажгли панический страх, следом послышался сдавленный испуганный всхлип и тонкий жалобный бабий стон.

— Молчи, — резко оборвал грубый мужской голос.

Тени сомнительного вида сдвинулись, едва заметно проплыли ряд кустов и пропали в густом мраке за будкой газетного киоска.

— Прибыли, — довольно проворчал мужской голос.

Тихо клацнул о металл ключ, скрипнул замок, затем — шорох одежд втискиваемых в тесное помещение, сдерживаемое дыхание.

— Сейчас, — сказал мужчина, потом в тишине щелкнул выключатель. В углу, над полом будки, затлела и разгорелась красная спираль обогревателя. Мужчина и женщина сели на пол, привалившись плечами друг к другу, и протянули руки к теплу спирали. Несколько минут они молча смотрели на жаркое чудо, которое вливало тепло в их продрогшие тела.

Слабый красноватый свет обогревателя выделил во тьме обтрепанные рукава курток, поднятые засаленные воротники, нахлобученные по самые уши толстые вязанные шапки, из которых выглядывали распаренные холодом лица.

— Ну, Васька, — проговорил радостно мужчина, — сегодня тебе везуха. В нашем деле самое главное — личные связи. Без корешей никуда. Вместе в школе учились. Он потом на философа выучился. Так ведь горе оно от ума, — мужик хохотнул. — И при советах с хлеба на воду перебивался. А уж при олигархах вообще до ручки дошел. В киоскеры подался. Два года назад я на его теремок набрел, упросил ключ дать. И дал, понимаешь, Васька. Чело-ве-к! Я ведь в той жизни в упор его не видел. Да и где увидеть — из лимузина. Разве что грязью обдать, если не увернется… Слушай, а чего у тебя дурацкое имя такое?

— Деревенские мы, — припухшие щеки женщины раздвинула улыбка. — Папка с мамкой Василисой назвали. А я, вишь, городской стала.

— И я городской, а зовут меня Харя. Конечно, не родичи так положили. По ним был Дорохов, когда-то величали Хароном.

Мужчина хихикнул и протянул руку к одному из объемистых пакетов. С довольной улыбкой он стал вынимать из пакета припасы. На развернутой газетке появились начатый кирпич черного хлеба, куриная нога, кусок колбасы, пластиковая бутылка с водой, несколько соленых огурцов.

— Сейчас Африку тоже заделаем, — с усмешкой пробурчал Харя и бережно достал из пакета аптечный пузырек с надписью «Настойка боярышника». — Классная вещь для настроения, только горло сушит. А мы Сахару водичкой зальем.

Он нетерпеливо зубами сорвал пробку с пузырька, сделал глоток, потом прильнул к бутылке с водой, несколько раз глотнул, отдышался и протянул пузырек соседке.

— Сразу не глотай, а набери воды.

Несколько минут они молча жевали. С улицы доносился шум пролетающих машин, свет от фар проникал в щели между металлическими ставнями и причудливо выхватывал из тьмы пестрые обложки журналов. Некоторые машины медленно заворачивали на стоянку у подъезда «Африки», из них выходили нарядные мужчины и женщины и исчезали в дверях заведения.

Одна компания оказалась особенно шумной. Мужчины весело перебранивались у машин, молодые разряженные девицы заливисто хохотали, тревожа звонкими голосами тьму парка и притихших за углами зданий дворов.

Харя приник к щели, рассматривая веселую публику, потом хмыкнул:

— Чудилы, чего горло драть? У меня все это уже было.

Он откинулся на стенку, и в этот момент снаружи послышались ломкие голоса подростков. Харя насторожился.

— Давай баллон, а ты маркером тэг ставь, — донеслось тише, тут же зашипел баллончик, послышалось напряженное сопение. Через минуту возня прекратилась, послышалось: — Линяем, — затем довольные смешки и шорох удаляющихся шагов.

— Пацаны развлекаются, — проговорил Харя.

— Чей-то они? — удивленно спросила Васька, на ее разомлевшем от тепла широком и красном лице все просторнее растягивалась улыбка.

— Граффити. Мы с тобой в пионеры ходили, а они по улицам шастают, с вечностью борются. Быть или не быть? Вот в чем вопрос. Один братан интересовался. Вот ты когда, дура, жила? Когда дитем в своей деревне у речки гусей пасла или в вонючей Москве сейчас когда вшей кормишь?

Лицо Васьки помрачнело, она долго морщила лоб, потом выпалила:

— В Москве.

— Ну и дура. Там ты человеком была, природы вершина. Детей бы воспитывала, учила, муж-пьяница бил бы тебя. А тут ты — грязь, вошь асфальтовая, каждая сволочь тобой подотрется.

— А сам-то?

— Я другое дело. Мне понять надо было: зачем это все? Пока как все пахал, бабки сколачивал, не до того было. Теперь другой случай — голова свободна, мыслей навалом. В городе это можно, на его помойке для меня и тепла хватит, и харчей. В вашей деревне я с голоду да холоду давно ноги протянул бы.

— Да нет моей деревни, — плаксиво проговорила Васька. — Папка-мамка померли, давно и вся деревня так сгинула, бурьяном заросла.

— Значит, негде человеком стать, — заключил Харя. Он принялся вспоминать, как в конце восьмидесятых бросил научную работы, стал торговать вагонами спичек, сахара, телевизоров, ездил сначала на ржавом старом «Мерседесе», потом на новом «Вольво».

Харя не заметил, что тепло сморило Ваську, ее голова отклонилась на стену, а глаза закрылись. В девяносто восьмом Харя, тогда еще господин Дорохов, крупно погорел. Но вывернулся, наскреб деньжат, занял, приятели помогли — завел похоронное дело, с размахом, по высшему разряду, для покидающих сей мир крупных казнокрадов и бандитов. Им приятно было упаковывать своих безвременно усопших дружков в кедровый лакированный саркофаг. Красноватое дерево, ароматное, как туманный вечер в кедровом бору, дерево не гниет, жучкам не по зубам. Харя даже мечтательно сладко почмокал губами.

— На века, — с улыбкой пробормотал он и вспомнил, как в полумраке траурного зала торжественно тлеет приглушенный огонь дерева, словно глубоко спрятанная улыбка вечной жизни. И наплевать, конечно, что в коробке спрятан какой-нибудь гниющий ублюдок, который протух еще при жизни. Сколько перевидал их Харя, которого в то время приятели величали Хароном. Закрашенное ретушёром тление, а иногда — залепленные дырки от пуль. Он бестрепетно отправлял их по течению времени во тьму. Про себя усмехаясь, когда видел, как дружки усопшего совали под руку трупу мобильники.

— Я эти мобильники потом, ой, как вспомнил! — воскликнул Харя.

Он замолчал, потому что дыхание перехватило. Все вместе было: и ужас смерти, с ее тошнотворным запахом разрытой глины и перегноя, и восторг жизни, которая излучается теплом каждой клетки. Голос его и сейчас дрожал и прерывался… Харон должен был пройти весь путь, которым следовали все его подопечные.

Подловили его ночью, на стоянке возле дома. Он нагнулся к раскрытому багажнику, чтобы вынуть пакеты с провизией — и взвыл от боли в сжатых тисками руках и в голове от вырываемых с корнем волос. В пламени боли его, как пушинку, перенесли к другой машине, швырнули на заднее сидение и тут же сдавили между двух мускулистых тел. Так приходит смерть. Это он сразу понял, без объяснений. Бестрепетно и неотвратимо. Потом был сказочный калейдоскоп, навсегда врезавшийся в мозг. Запах кожи сидений, врывающиеся в окно всплески влажного ночного воздуха, яркие фонари, витрины, режущие светом глаза. Все уже было по ту сторону.

В конце машина медленно и мягко вкатилась в ворота темного кладбища, тихо захрустел под колесами гравий. Они остановились. Харона снова вынесли в мощных безжалостных руках, подержали секунды перед тремя ублюдками с холеными и сытыми мордами — они были знакомы ему — и кинули в атласное лоно кедрового саркофага. На грудь ему шлепнулся мобильник, а следом опустилась крышка. А дальше была тишина с ароматным запахом красноватого дерева, которому не страшны ни сырость, ни жучки. Встряхнуло, когда гроб ударился о дно могилы, торопливо сыпанули комья земли. Мускулистые бугаи сноровисто орудовали лопатами. И все задавила тишина. Она была живая. В ней вспыхивали искры, мелькали видения, в которых Харон узнавал себя, близких, свой дом, улицы города. Метель видений захватывала его, сковывая тело страхом. Он судорожно пошевелился — и мелькание погасло и сменилось тишиной и тьмой.

Оглушительно запищал мобильник.

— Тебе удобно, дорогой, — проскрипел мерзкий голос.

Харон прокричал все ругательства, какие только мог вспомнить — и сразу пришло спокойствие и легкость. Твердо решил не сдаваться. Лучше он умрет, чем отдаст свое дело этим ублюдкам.

— Не хорошо кричишь, о душе думай…

Приглушенно, чуть слышно донеслись смешки.

— Памятник ставить? — спросил мерзкий голос. — Или подумаешь?

Харон размышлял о том, что жене и детям денег хватит, фирма защищена, как когда-то говорили, от прямого попадания атомной бомбы. Если только за них не возьмутся. Тут же мелькнула мысль предупредить, научить — и радость: позвонить по мобильнику. Начал давить кнопки.

— Зря балуешься, — заскрипел голос. — На приеме работаешь. Давай к нам. Шашлык будет, вино, девочки. Ну, конечно, кое-какие бумажки подписать надо. Всего бумажки паршивые. Стоят они того?

Снова стал доноситься шорох эфира, невнятный разговор. Обсуждали предстоящую ночь, кто-то их ждал. А Харон останется здесь, ему подписан приговор, он пойман и заперт, и нет выхода… Пусть они станут добычей, озарила мысль. Отдам фирму, станут еще богаче. И за ними приплывет зубастая акула — и схавает вместе с фирмами и жалкими, ничтожными душами.

Харон забился в истерическом хохоте, он представил, как эти наглые морды стоят там и думают, что это они его приговорили к смерти. А это он их сейчас приговаривает, он роет им могилу. Уж они-то не выберутся, от кошелька не откажутся! Их пули отлиты! Он смеялся, представляя их тупые морды. Он подвел черту под их жизни. На это не жалко никаких денег.

— Чего смеешься, дорогой? — захрипел озадаченно мобильник.

— Откапывай, вот чего, подпишу бумажки, пользуйтесь, — Харон снова засмеялся. — Вы самые богатые и любимые клиенты будете…

Харя повернулся к Ваське, увидел, что она спит, толкнул ее с досады, схватил за шиворот куртки и стал трясти. Очумелые глаза Васьки открылись, в их тяжелую истому сна стали вливаться капли смысла.

— Ты должна знать, — не отпуская ворот, хрипел Харя, — через год первого пристрелили. А еще года через полтора менты пришили остальных двоих. — Харя радостно засмеялся. — Крышу перекрывали. Но и за ними тоже придут. А я живу. Вот в чем ответ. Когда придет рассвет… — Харя с загадочной улыбкой медлил. — Я выпью за жизнь. — Харя откинулся к стенке, его глаза радостно уставились во тьму. — Земля оттает, может, дождь пройдет. Воздуху-свежака глотнем, как шампанского. Потом в метро завалимся, в тепло, подремлем. Нет ничего слаще бездонной могилы сна. Настоящая могила гораздо хуже.

В этот момент с улицы донеслось бухание ритмичной музыки. Харя приник к щели и увидел, как к ресторану подъехало несколько блестящих машин, из которых и вырывались раскаты музыки. На площадку высыпала цветасто разодетая компания. Двери заведения распахнулись, и к компании выскочил метрдотель, его лицо сияло, руки настойчиво манили.

— Вот дурачье, — пробурчал Харя. — Волны Стикса всех смоют. Не забудьте монетку под язык для меня положить, — чуть ли не прокричал он и повернулся к Ваське: — Давай еще по глотку…

Компания медленно просочилась в широкие двери, втекла в зал. Метрдотель с вьющимися вокруг официантами провели новых гостей в нишу в углу зала. Худощавая певица с угольно блестящими горящими глазами до этого томно выстанывала мужским грубым голосом заунывную песню. Разглядев пришедших, она прервала тягучий рев и смачно засмеялась.

— Лучшие мотыльки Москвы слетаются к нашему огню, — зарычала певица в микрофон. — Мы приветствуем их! — ревела она радостно, и зал подхватил ее воплем восторга. — Взмахнем крылышками и будем порхать всю ночь. А когда настанет утро, пусть на наши пьяные головы прольет семя жизни, пять золотых, можно в баксах, дублонах, евриках и прочей звенящей и блестящей. Грянем песню!

Под общий шум в центре зала на стул вскочила пьяная девица в разноцветной майке, в белых брюках, левая брючина была рассечена чуть ли не до пояса и обнажала объемистую розовую ляжку.

— Когда наступит утро, — завопила девица, — я пошлю вас всех и умотаю в Париж.

— Летим в Париж, — подхватила певица.

Грянула музыка, и лихорадочно приплясывая певица стала выкрикивать слова:

— Дайте мне небо, дайте мне землю, дайте мне мяса, дайте мне крови, дайте мне девку, дайте мне водку, дайте буга-я!

В этот момент в зал проникла вереница официантов, поваров с подносами, на которых пламенели алым цветом тарелки с фирменным блюдом. Среди нарезанных помидором, листьев петрушки торчали куски мяса, имитирующие детали гениталиев.

Певица завопила:

— И стало хорошо!

Зал подхватил, и вместе они заревели, подпрыгивая: — Вот это кайф, вот это кайф, ты во мне, а я в тебе…

Публика выпрыгнула из-за столов, исполняя некий дикий африканский танец, кто-то свалился на официанта, его поднос, разбрызгивая смачные куски блюда, со звоном обрушился на пол. Образовалась свалка, и от всеобщего смеха и восторга задрожал потолок и разноцветные фонари. Певица вопила, официанты неуловимо носились, ликвидируя беспорядок, публика иступлено плясала, как последний раз в жизни. Потом обессилевшие кинулись к столам и стали пожирать фирменное блюдо под успокаивающее мелодичное треньканье музыкантом и томное мурлыканьем певицы.

Ночное пиршество было в разгаре, гости плясали, ели, некоторые, слишком разгоряченные, вываливались на улицу и толпились перед входом, то приплясывая, то обнимаясь с хохотом и визгом.

Мимо будки, в которой сидели Харя и Васька, проходили в обнимку молодой рабочий паренек и его девчонка. Засмотревшись на разодетую публику, они остановились и поставили на асфальт открытые бутылки пива. Паренек в полголоса с матерками представлял голосившую у ресторана публику, а девица довольно хихикала на его шутки. Потом паренек предложил немного отлить, они обогнули будку, и к общему шуму присоединился шорох струй.

Парочка вернулась к бутылкам, и тут из подъезда «Африки», подгоняемая возгласами веселой публики, вынырнула обнаженная стриптизерша. Она по-змеиному извивалась, демонстрируя округлые пышные груди, размахивала над головой серебристым лифчиком, потом вспрыгнула на руки одному из секьюрити, крутанула руками и ногами и вскочила ему на плечо. Секьюрити млел, а публика визжала от восторга. Стриптизерша оседлала плечи мужика, видимо, тоже исполняя отработанный фирменный номер, зубами сорвала его фуражку и метнула в сторону, а затем медленно утопила курчавую черную голову в телесном море грудей. Издав боевой вопль, секьюрити со стриптизершей на плечах помчался в раскрытые двери, а за ним с ревом ухнула вся толпа.

Паренек со стоном обхватил свою девчонку и потащил за будку. Харя с улыбкой слушал, как он придавил ее к стенке, долго сопел, распутывая одежду, потом постанывая стали раскачивать будку.

— Всюду жизнь, — с усмешкой прошептал Харя и толкнул в бок Ваську.

Когда буря за стенкой утихла, и через некоторое время парочка, подхватив бутылки, расслаблено уплелась прочь, Харя нетерпеливо скомандовал Ваське перевернуться. Та понятливо задрала задницу. Высвободившись из одежды, Харя рванул ее многочисленные штаны, обнажая необъятный деревенский зад. Он вошел в нее, как в царство небесное.

Васька тихо постанывала от блаженства, а Харя веселился, стараясь порадовать глупую бабу. Он думал о жене, которая укрылась с детьми в Лондоне, и, наверное, лежит сейчас в постели с каким-нибудь боевым мужиком, о дурацкой кодле в ресторане, которая тратит бездарно время на жратву и выпивку, вместо того, чтобы упасть в постель, о пареньке с девчонкой, которые уже все познали.

Харя упивался радостью Васьки и посмеиваясь объяснял ей:

— Слышал недавно, как президент вслед за попами объяснял народу, что нравственность от бога, — Харя засмеялся, пережидая волну наслаждения. — Не знаю, как там с нравственность, а вот такой кайф точно от бога! А попы все врут.

Васька стала подвывать в голос, а Харя медлил, растягивая радость, он знал, что когда наступит утро, он выползет опустошенный в туман и холод и будет думать о том, как набраться сил, чтобы следующей ночью снова войти в царство жизни, а потом его будет мучить мысль, как навсегда остаться в этом царстве счастья.

Но тут нахлынула волна содроганий, тьма осветилась молниями близкой истины… И все погасло, надвинулась тьма, холод. Обессилено Харя навалился на Ваську.

— Вот это кайф, Василиса, — прохрипел Харя, в ответ она захихикала.

Ночь длилась, они не слышали, как к ресторану подъехала вереница черных машин. Из них выскочили парни в камуфляже и вошли в ресторан. Один из приехавших мужчин что-то проговорил на ухо метрдотелю, тот побледнев выслушал и, повернувшись к публике, громко объяснил, что в органы был звонок о том, что ресторан заминирован, сейчас приедут спецслужбы. Метрдотель принес извинения за прерванное веселье и объяснил, что приглашает в следующую пятницу всех присутствующих повторить этот чудесный вечер бесплатно, за счет заведения.

Разочарованные крики сменились радостными воплями и публика потянулась к выходу. Только девица в белых брюках с одной разрезанной штаниной вскочила на стул и закричала, что она против, она хочет продолжать, ей еще рано в Париж. Ее тихо подхватили мужчины в камуфляже и бережно понесли к выходу.

Официанты и повара кинулись чистить зал, и когда посетители вышли, двери открыли и в зал ввели маленького тщедушного плешивого старикашку с мерзким плоским дряблым лицом. Он медленно жевал бледными губами, с тоской оглядывал блеклыми глазами столики. К нему подскочил метрдотель, льстиво улыбаясь и приговаривая о счастье, которое дарит им господин своим посещением. Из-за спины метрдотеля вынырнул чернокожий гражданин в алом балахоне и прильнул к руке старика. Лицо старика ожило, на губах появилась детская улыбка. Негр бережно провел старика к столику, который уже сиял белоснежной скатертью, вокруг тенями метались официанты.

— Африканская ночь ждет нас, мы будем одни — зашептал негр на ухе старику. Тот засмеялся, откидывая голову назад, и обнажая желтые зубы. Негр скинул на пол алый балахон и прильнул мускулистым торсом к ногам старикашки.

На площадке перед заведением медленно рассасывались машины. Девица в белых брюках все еще капризно буянила, а мужчины в камуфляже упорно выясняли, где ее машина и куда ее надо отвезти. Наконец ее подвели к белому «Мерседесу». Тут девица вырвалась из рук охранников, плюхнулась за руль и рванула машину, затем, вильнув, остановилась. Машина минуту не двигалась, и все смотрели на нее. Двигатель взревел, машина рванулась, сбила столб ограждения, перемахнула, ускоряясь, улицу и рубанула в газетную будку. Заскрипел металл, звонко зазвенело осыпающееся стекло, раздались вопли ужаса.

Все кинулись к машине. Охранники попытались вытащить из машины сплющенную подушками безопасности девицу, но дверь заклинило, стали вызывать службу спасения и «Скорую».

Девица материлась из машины, публика бесцельно глазела, наконец кто-то заметил, что из-под будки на асфальт медленно вытекает кровь.

Приехавшие спасатели первым делом стали вскрывать будку. Скоро из нее вытащили сначала тело мужчины, а затем женщины. Их положили рядом.

— Оба готовы, — проговорил врач «Скорой».

Из «Мерседеса» извлекли девицу в белых брюках, она вырывалась и кричала. Ее отпустили.

— Мне надо в Париж, — раскачиваясь, заявила она, сделала шаг, потом оглянулась на лежащие тела, подошла, наклонилась и тут же отпрянула в ужасе, не удержалась, поскользнулась на луже крови и упала. Ее подняли.

— Это кровь, — завопила девица, увидев измазанные брюки.

Глаза Хари открылись, на его губах запенилась кровь. К нему наклонились. Он хотел сказать, что это его кровь, но ему больше не больно… и утро больше не наступит. Но на губах только пенились пузыри.

— Он сказал: не наступит, — проговорил склонившийся охранник. — Что?

Харя закрыл глаза, последний раз прохрипел и затих.

Рассказ для скрипки с оркестром

Репетиция завершалась. Гаревских, кажется, был доволен. Он стоял у дирижерского пульта, несколько картинно выгнув спину, приподняв подбородок, словно хотел разом увидеть весь оркестр.

— Ну что ж, дорогие мои, — улыбался он мягко, отечески, слегка прикрыв глаза. — Еще из второго акта выход волка и закончим. Итак… — он мастерски выдержал паузу, по-дирижерски точно отмерив ее, — нам страшно, идет серый волк! — И взмахнул палочкой.

Оркестр мрачно застонал, виолончели задрожали от страха, издавая низкую ноту, угрожающе прогремели ударные. Борис Михеев осклабился, посмеиваясь над дирижером. Рука привычно вела смычок, скрипка жалобно скулила, а Борис мысленно осаживал дирижера: «Не надоест пошлятину толочь. Скоро на пенсию, полысел в оркестровой яме, а все в образ входит, тешится по-станиславскому. Если за пультом, значит, и дурачком можно прикинуться. А вы, четвертые и пятые, и не пытайтесь, и так дураками выглядите».

Вот наступил момент появления волка. Глаза Михеева легко улавливали движения дирижера, а мысли были далеко, потому что больше всего Борис не любил детские спектакли. Да, дети — самые благодарные зрители: смеются взахлеб, плачут, иногда кричат, спасая любимого героя подсказкой. Но есть в их внимании что-то физиологическое, животно-бессмысленное. Они ложатся на барьер, и тогда их любопытные физиономии нависают над оркестром, они жуют конфеты, роняют в оркестровую яму фантики, смеются — и так не переставая, пока не поднимется занавес. А затем они с каким-то сладострастием пожирают зрелище, как будто перед ними мороженое или торт. Если же им скучно, они хихикают, шепчутся, зевают, беззастенчиво и простодушно.

На детском спектакле впервые Михеев понял, что он обманут: вместо тайны искусства, о чем грезил в музыкальном училище, вместо известности — обычная служба, где не требуется ни вдохновения, ни мысли, а надо исправно водить смычком, вовремя приходить на репетиции и спектакли.

Прозрел Борис восемь лет назад, и с того дня сыпалась шелуха с позолоченного идола, открывались неприглядные подробности закулисной жизни театра. Словно из брюха троянского коня, выбирались под покровом занавеса, незаметно для зрителей, сплетни, зависть, интриги, и все чаще приходила мысль Борису, что приличное место не назовут «ямой». И скорее всего так назовут место, куда сваливают, что никому не нужное, чем место, где рождаются гении, и никогда серая пена будней не сотворит ничего путного.

Оставалось иногда радоваться малому: месяц назад ушел на пенсию сосед слева, старик Вазнин, с чудным прозвищем Апокалипсис. Сразу стало легче, как будто отвалили в сторону огромный холодный камень, заслонявший свет, не дававший воздуха. Его стул Борис придвинул к пюпитру, и в этот момент почудилось, что, вот, задвинул, прикрыл скучную книгу, которая постоянно мозолила глаза, давила на душу. Усмехнулся, как легко заканчивается жизнь: простым движением, отторжением.

Пришел Вазнин в оркестр в конце шестидесятых годов уже безнадежно измятым и раздавленным жизнью человеком, просидел до пенсии, ни на шаг не продвинувшись, исправно и точно играл на скрипке. Его, наверное, никто бы и не заметил, если бы весь вид его не источал холод конца жизни. Был он не разговорчив, но если его вдруг расшевелить, то чаще всего сетовал на то, что человек очень слабое существо, его запросто можно уничтожить. Наверное, поэтому за ним укрепилось странное прозвище.

Однажды старик проговорился, что в войну был в плену. Борис страшно удивился, так как старик, мешковатый, в очках, совершенно не походил на военного человека, даже бывшего. Вазнин подтвердил, что военным не был, а состоял при музыкальной бригаде и ездил по фронтовым частям, пока не случилось непоправимое. Больше из него не удалось выжать ничего. Но впоследствии Борис по смутным сплетням в оркестре сообразил, что дирижер и старик как-то связаны были давно, в прошлом. Говорили, что Гаревских чем-то обязан старику, даже боится его, намекали, что-то у них произошло, иначе и не держал бы его. В это не верилось: слишком хорошо чувствовалось у рассказчиков желание уличить дирижера. Но смутная тайна интересовала, обнаруживала какой-то порок. Приятно было иногда взглянуть на дирижера с сознанием, что и у тебя рыльце в пушку, так что не петушись особенно. Но старик ушел, с ним канула тайна, о чем Борис не сожалел, потому как — пустяки, обычная пакостная мышиная возня.

— Достаточно на сегодня, — Гаревских постучал по пульту, и музыканты поспешно скомкали звуки. — Спасибо, — он поклонился, — завтра в двенадцать спектакль.

— Есть объявление, — сказала виолончелистка Раиса Жебко, плотная женщина с гладко зачесанной круглой головкой, крупными плечами и бедрами. — Двадцатого мая поездка на теплоходе по каналу, день здоровья. Для работников театра билеты пятьдесят процентов, члены семей — за полную стоимость. Записываться сейчас. Вас, Леонид Витальевич, записывать? — обратилась она к дирижеру.

— Обязательно. Ах, этот май, ивы, река, соловьи.

Михеев стал пробираться между пюпитрами к Раисе, вокруг уже толпились музыканты. Борис решил записаться, а заодно и проводить ее до метро. Раиса давно привлекала внимание Бориса, хотя была старше лет на пять. Но, считал Борис, это и гарантировало, что будущие отношения, которые, по его предположению, должны были возникнуть, не перейдут в излишне тягостные и длительные. Она всегда казалась ему доступной и немного распущенной, уж слишком откровенно чувственной была ее поза, когда она во время исполнения, словно любовника, прижимала коленями красноватое тело виолончели. Записался Борис последним и уже хотел предложить выйти вместе, но ее окликнул Гаревских.

— Раиса Александровна, задержитесь на пару минут. Мне надо с вами поговорить. — Гаревских стоял в отдалении и ждал, когда Раиса подойдет к нему. Она улыбнулась Борису, попрощалась и направилась к дирижеру.

Борису ничего не оставалось, как удалиться: ему ясно указали, что он здесь лишний. Проклиная все, Борис вышел из зала один, подумал, что между дирижером и Раисой наверняка что-то есть, и это еще больше усилило неприязнь к Гаревских.

На улице сияло майское солнце. Уже неделю стояла жаркая погода, горожане избавились наконец от плащей и пальто, многие ходили в рубашках. Замусоленные дождями фасады домов вдруг расцвели яркими пятнами белого и желтого цветов, на газонах топорщилась нежно-зеленая трава, дышалось легко и сладко. Но с некоторых пор Борису и в весеннем цветении чудилось притворство актера, который восклицает на сцене возвышенные любовные слова, а за две минуты до третьего звонка носился по театру, пытаясь куда-то пристроить купленные сосиски, да хихикал, рассказывая сплетни о жене дирижера. Так же и весна, считал Борис, розовые лепестки, жаркое солнце, румянец на щеках девушек, сменивших сапоги на почти невесомые туфельки, а на самом деле — тягостное кроводвижение, сминающее тишину и покой, безумие, о котором потом, отрезвев, только пожалеешь, обман, которому хочется поддаться, а следом — похмелье. И вся суета вполне достойна прибаутке: бабы каются, а девки собираются. «А куда девки собираются?» — иронизировал в душе Борис. Тоже собирался, давно: музыкальная школа, училище, долгие уроки, постоянное, какое-то болезненное соединение со скрипкой и бесконечное движение смычка слева направо, туда-сюда. Божественные звуки! А сколько переживаний, разговоров об искусстве, о вдохновении, таланте. Тот — гений, этот — бездарность. Глухариное ослепление, бормотали черт знает что. И вот тебе, получили. Бывшие гении халтурят по ресторанам детишкам на молочишко, особо хитрые засели в оркестрах — выпиливать оклад, грезят гастролями по заграницам. Еще ходят легенды о связях такого-то, который далеко пошел. Элементарное размножение, деление клеток в питательном бульоне. Но что же жалко себя так? Будто украли что-то…

Борис, не глядя по сторонам, с мрачным видом шел по праздничным улицам, а вспоминалось лишь одно, из далекого детства: мать ведет за руку по темным зимним переулкам к музыкальной школе, в другой руке она несет скрипку. Холодно, темно, сгорбленные тяжелой одеждой прохожие бредут по улицам, окна слепо теплятся яично-желтым светом. Дома только и разговоров о скрипке, о Борином таланте и его будущем, о том, что мама на что угодно пойдет, но выучит сына. А Боря под мамины восторги занимался и занимался, и даже музыку полюбил: уединение со скрипкой, какая-то отрешенность от приятелей по школе и двору, находил в музыке утешение, лелеял мечты. А сейчас ясно видел, что не случайно пугали вечерние походы в музыкальную школу, и мрачная зимняя тьма предрекала будущее, нашептывала обо всем тяжком и темном, что поджидало его. Но детские глаза не могли увидеть и осознать, а мать лгала и себе, и другим, пыталась найти оправдание собственной не состоявшейся жизни… И тащила, тащила его за руку по заледеневшему асфальту, мимо темных подворотен, из которых тянуло холодным ветром, мимо теплых окон. Зачем?

Наверное, с тех пор Борис невзлюбил, когда его брали за руку. Едва он чувствовал чьи-то пальцы на запястье, как незаметно напрягались мышцы рук, холодок проникал в грудь и появлялось безотчетное желание сопротивляться.

С тех пор минуло много лет. Мама постарела, умер папа, отставной полковник, и сам Борис потускнел: давно сошло с лица очарование детства, он оказался некрасивым мужчиной с желтовато-дряблыми щеками, бесцветными глазами, с линялыми редкими волосами на голове. Так же сильно преобразилась и жизнь…

В среду в оркестре произошло событие. Дирижер представил новую скрипачку. Он сказал, что это внучка Вазнина, зовут ее Надежда Тихоновна Астахова.

Рядом с ни стояла девушка с приятным лицом, глаза смотрели тихо и чуть дерзко, как водится у современной молодежи, темные гладкие волосы были ровно расчесаны и заплетены в две косички с белыми шнурками, которые как бы подчеркивали весьма несолидный возраст девушки. Ее посадили по левую руку от Бориса, который обрадовался такому соседству. Все восемь лет он изнывал от присутствия рядом старика Вазнина и полагал, что тот изрядно портил ему настроение своим неподвижным расплющенным скорбью лицом. Теперь соседи Бориса стали оживленнее обычного: шутили, проявляли чрезмерную галантность. После первой же репетиции Борис провожал ее домой. От нее впервые узнал, что ее дед живет в маленькой семиметровой комнатке в одной с ними квартире, очень любит разводить цветы, но они не приживаются: то ли часто поливает, или еще что. Надя любит своего деда, жалеет. Он был ее первым учителем игры на скрипке. Борис спросил, почему Вазнин все время просидел в театральном оркестре — в те времена мог бы устроиться и получше.

— Спрашивала его. — Надя пожала плечами и добавила: — Будто не любит чувствовать внимания множества людей. Сказал, вид его никого не обрадует.

Борис вспомнил, что Гаревских и ее дед, кажется, и до войны были знакомы. Надя подтвердила и рассказала, что вместе они закончили консерваторию перед войной.

— Они и работали вместе в войну, — округлив глаза, сообщила Надя. — А потом дедушка в плен попал, а Леониду Витальевичу повезло, он перед этим куда-то уехал. Мне папа по секрету сказал, что если бы Леонид Витальевич не уехал, то и дедушка не попал в плен.

Борис на мгновение онемел. Он смотрел на беспечное лицо Нади, хотелось тут же все ей растолковать, стереть эту беспечность, замутить спокойствие, но утерпел, решил приберечь обмолвку юной дурочки для более важного момента.

Дома Борис вдруг рассказал матери о Наде, хотя последние годы редко говорил о своих делах. Вспоминая Надю, удивлялся, что такая симпатичная девушка и страшноватый Вазнин — родственники.

На следующий день, едва поздоровавшись с Надей, сказал ей о предстоящей поездке на теплоходе. Она тоже захотела поехать, но вдруг Раиса заявила, что записываться уже поздно, если только кто-нибудь откажется. Борис принялся расспрашивать музыкантов, не передумал ли кто, даже Гаревских спросил, хотя не любил к нему подходить. Гаревских вдруг прицепился, стал выпытывать, зачем Борису еще один билет. Борис сначала не сознавался, пытался убежать, но дирижер ухватил его за локоть и не отпускал.

— Да вот, — мямлил, все больше раздражаясь, Борис, — понадобился. Астахова захотела присоединиться. — Борис пытался высвободить локоть из цепких пальцев Гаревских, но не решался слишком сильно дернуть руку, и все больше накатывала неприязнь — он и так не любил властных замашек дирижера, которые так часто проступали сквозь напускное добродушие и вальяжность.

— Дорогой мой, — мягким баритоном заворковал Гаревских, — а вы бы свой билет и уступили, благородство проявили. Как полагаете?

Борис обозлился на такое предложение, видел в глазах дирижера гипнотическое мерцание, словно он глядел из-за пульта, готовясь движением рук подчинить себе весь оркестр.

— Извините, — пробормотал Борис, разжимая пальцы дирижера и высвобождаясь, — у меня локоть болит, ушибся. — Борис стал отступать потихоньку. — Почем же я? — спросил он. — Может, кто передумал, а я хочу поехать.

Гаревских улыбнулся ему вслед и ничего не ответил. Борис еще успел заметить, как улыбка сошла с лица дирижера, он задумался, а глаза утратили всякое добродушие, стали холодными и жесткими. Больше всего Борис не любил глаза дирижера. Руки дирижера лишь механически, словно метроном, отсчитывал такт, измеряли время и силу звука, а глаза могли оскорбительно прищуриться, если неудачно взята нота, насмехаться или ласково похваливать. А похвала еще оскорбительнее, считал Борис, потому что будила рабское желание угождать, нравиться, следовать еще старательнее командам дирижера. А Борис с детства ненавидел подчиняться кому-либо.

Все еще чувствуя раздражение, Борис подошел к флейтисту Смагину. В оркестр они поступили в один год, почти одногодки, и все считали их товарищами. Иконообразное лицо Смагина сначала капризно вытянулось, потом он ухмыльнулся, нахальные глаза его масляно заблестели.

— Что я вижу, Боря? — сказал он. — Сколько молодого задора, энергии. Браво, ты давно не был в таком экстазе. Последний раз, помню, у меня на квартире. Но тогда дама для вдохновения была. А что сейчас?

— Брось придуриваться, — зло сказал Борис. — Какая тебе разница, в другой раз поедешь.

— Хочешь лишить меня живительного озона. Как же мой ослабленный организм?

— Ты опять напьешься, — вспылили Борис. — Не все равно где?

— Гармония, — протянул тонко Смагин. — Природа и легкая эйфория — сочетание божественное.

— Уступил бы, а?

— Брось, Михеев, не суетись, — печально взглянул Смагин. — Поверь мне — она не для тебя. Тебе надоест скоро романтически беседовать. Ты ведь в душе — сухой практик, без просвета. Лучше давай, — сморщив лицо, он причмокнул губами, — опустимся во тьму распутства, скинем оковы.

— Я серьезно, — Борис нахмурился обиженно.

— Покорён, — ты настойчив, — кивнул Борис, — пусть Надя едет, но учти, ко мне никаких претензий за последствия.

Оставшиеся до понедельника дни тянулись долго, но было в них какое-то легкое волнение, предчувствие перемен, и поэтому медленное время не томило, а как бы растягивало тайное удовольствие ожидания. Немного досаждал Смагин. Он часто многозначительно подмигивал, даже, чудилось, флейта его изменила голос, звучала с ехидцей, издевательски и цинично. В спектаклях Надя еще не участвовала, но Борису казалось, что он ощущал ее присутствие, и дирижер перестал выглядеть диктатором, который безжалостно мял руками воздух над головами музыкантов, извлекая нужные ему звуки.

В субботу Борис немного задержался в оркестровой яме, с иронией смотрел, как раскланиваются актеры. Их усталые лица улыбались зрителям, а Борис думал, что, пожалуй, можно вспотеть, изображая не свойственные тебе возвышенные черты. Он даже как-то вообразил некое физическое «объяснение»: благородство героя пьесы, соединяясь с приземленностью актера, способно выделять энергию. Раньше Борис наивно удивлялся, если какая-нибудь актриса, только что игравшая невинную возлюбленную, вдруг за кулисами по-барски похотливо шутила над некими причудами требовательных мужчин. Но скоро он понял, что оркестранты ничуть не лучше: стоит дирижеру положить свою палочку на пульт и кончается очарование музыки, душа композитора исчезает, едва застынут молчаливо инструменты. И начинается какофония, в которой каждый музыкант солирует, не слушая другого, а подчас и пытается перекричать, подавить соседей. Когда-то Борис сделал открытие, которое поначалу ошеломило его: профессионализм выше искренности. Так же как из скрипки можно извлекать звуки, сотворенные композитором в момент вдохновения, так и актер суммой приемов творит из своей пошлой плоти — сердечность, радушие, стыдливость. И да здравствует всесильное мастерство!

Насладившись последней сценой прощания актеров с публикой, Борис поднялся и стал пробираться к выходу. Его окликнул Гаревских. Произнеся некую пустяковую похвалу, Гаревских спросил:

— Послушайте, Борис Степанович, а почему вы до сих пор не женились?

Михеев не отвечал, он насмешливо смотрел на дирижера.

— Жениться лучше раньше, — посоветовал Гаревских.

— Верю вашему опыту, — ответил Борис заносчиво — все в оркестре знали, что жена Гаревских в войну перенесла блокаду и у нее иногда случались нервные припадки, после которых дирижер являлся в театр совершенно разбитым.

Лицо Гаревских стало суше:

— Да вы уж поверьте, семья, она придает человеку завершенность.

— А почему, извините, такая забота обо мне?

— Конечно, вмешиваюсь, простите, — спокойно ответил Гаревских. — По склонности к вам. Иногда самому трудно свои ошибки заметить.

— А может, дело в другом? — Перебил его Борис и с интонацией дирижера проговорил: — Иногда самому трудно заметить свой интерес.

— Вы полагаете, я хитрю?

— Ну, что вы, всего-навсего — профессиональная привычка дирижировать.

— Напрасно вы подозреваете.

— О-о, нам ли, Леонид Витальевич, обманываться? Каждый вечер наблюдаем, как ловко можно любую роль играть, надо лишь текст выучить и несколько ужимок позабавнее… А хотите, в Вам раскрою ваш интерес?

— Сделайте милость, — удивленно сказал Гаревских.

— Уж не Астахова ли причиной?!

— Ну… какое отношение имеет Астахова к вашей личной жизни?

— К чьей личной жизни она имеет отношение! — вспылил Борис и не удержался: — К вашей!

— Ах Борис Сергеевич, — покачал головой Гаревских, — как вы. Мне казалось, вы поймете.

Долго сдерживаемая неприязнь к дирижеру вдруг всколыхнулась, подступила к горлу. Борис побледнел и тихо сказал:

— Слышал я, как позаботились о Вазнине, теперь о внучке его волнуетесь?

Лицо Гаревских дрогнуло, глаза сдвинулись вниз:

— Что вы имеете в виду?

— Да-а, поторопились в свое время, а Вазнин в плен попал, вот где хлебнул, наверное. Он вам не рассказывал?

Гаревских согнулся, руки его слепо щупали воздух, наконец он по-стариковски жалко и беспомощно шагнул к стулу и повалился на него. Борис испугался и уже хотел бежать, позвать кого-нибудь, но Гаревских вздохнул глубоко, пошевелил рукой, как бы останавливая Бориса.

— Все было не так… вы не имеете права, — Гаревских снова сделал глубокий вдох. Борис пожал небрежно плечом, Гаревских заметил и добавил: — Я докажу вам. Я был с машиной недалеко от них по делу. Когда возвращался, двадцать километров всего осталось. Нас остановили, сказали, что прорвались немцы, дальше нельзя. Шофер не захотел ехать, я его уговаривал. Потом узнал, что шансов уже не было.

Борис молчал, испуг прошел, ему теперь все было ясно: Гаревских струсил, а сейчас оправдывается.

— Вы, я прошу вас, — волнуясь, сказал Гаревских, — никому не говорите. Такие вещи не хуже убивают, чем тогда.

Борис молча кивнул, глянул искоса на дирижера, невнятно распрощался и убежал. На улице шел быстро, взволнованный разговором. В душе была жалость — и поднималось торжество: и с него, самого, слетела шелуха слов, маска благополучия — оказался жалким, трусливым человечишкой. Будет знать место. В метро догнал Раису. Она устало ждала поезд. Борис подлетел к ней, подмывало выложить все, но решил главное пока поберечь.

— Меня давно Гаревских из себя выводит, — начал он. — Как вы его переносите?

Раисе удивленно взглянула на него:

— Леонид Витальевич — хороший дирижер.

— Не только дирижер, — намекнул с иронией Борис.

— О чем вы?

— Удивляюсь, Рая… вы, по-моему, ничего не замечаете или не хотите замечать. А где же ревность?

— Какая еще ревность? — не понимая, переспросила Раиса.

— Разве незаметно? Он же за Надей Астаховой очень бдительно приглядывает.

— Не заметила. А если и так, то что?

— Ну, по-моему, вы имели какие-то права.

— Боря, милый мой, вы — дурак. — Раиса фыркнула и рассмеялась низким сильным голосом.

Борис обиделся, но стерпел и стал втолковывать ей все, что заметил. Раиса смотрела на него с изумлением и смеялась.

В понедельник Борис явился на пристань одним из первых. Погода была прекрасная. В глубокой синеве сияло солнце, берега покрывала нежная зелень, высоко носились недавно появившиеся стрижи. С водохранилища с небольшим напором дул ветер, вода морщилась, наливаясь темной синевой. Над причалами парили плюшево-белые чайки. Видно было, как, зависая, чайки поворачивали головы, оглядывали черными пуговками глаз воду, белые теплоходы, пристань.

Пока ждали посадки, немного продрогли. Столпились тесной кучкой, мужчины говорили о футболе, женщины о детях. Борис пристроился к Наде и рассказывал о своем однокурснике, который благодаря связям хорошо устроился, уже дает сольные концерты, стал лауреатом конкурса. Он вспоминал о средних способностях во время учебы ловкого товарища, а Надя весело щурилась на игравшую солнечными бликами воду, облизывала губы, которые сушил необыкновенно пахучий ветер, и вся была полна очарования молодости и свежести.

Когда гурьбой всходили на теплоход, откуда-то вынырнул Смагин. Произошло замешательство: Раиса со списком в руках растерянно переводила взгляд с Нади на Смагина, Борис почуял неладное и собрался уж было накинуться с упреками на Смагина. Но контролер не заметил лишнего человека, Смагин хитро подмигнул и исчез. В руках он тащил тяжелую сумку, в которой глухо звякали бутылки.

Музыканты собрались компанией в одном из салонов. Борис решил все-таки поговорить со Смагиным. Тот оказался на корме: сидел в кресле рядом с бортом и пил, запрокинув голову, из бутылки:

— Зачем ты явился, Евгений? — спросил Борис.

Смагин оторвался от горлышка и смачно крякнул:

— Отличное пиво… Прекрасный вид. Что я тебе мешаю? — закричал он неожиданно и подмигнул, указывая в пространство. — Прекрасный вид. Ради этого стоило стать безбилетником. А может, конкуренцию составить? Люблю, знаешь, единоборство. Страсть, ревность, знаешь, украшают жизнь.

— Только подойди к ней, — пригрозил Борис, — морду набью.

— О, — воскликнул Смагин, — устроим матч бокса. Рефери — Витальич. А?

— Без шуток.

— Знамо дело. — Смагин опять присосался к бутылке, допил, посмотрел на свет и бросил за борт. Удаляясь, на воде закачалось горлышко бутылки. — Как прочитанная книга, — махнув широко рукой, произнес Смагин. — Откроем новую книгу. Присоединишься?

— Нет.

— А где курятник?

— В салоне носовом, Гаревских рассказывает о Париже.

— Люблю воспоминания, — сказал Смагин. — Допью и пойду спрошу насчет злачных мест.

Борису наскучило слушать Смагина, решил вернуться к группе. Разговор там шел о возможных гастролях. Тема заинтересовала всех, спрашивали, не предвидится ли поездка за границу. Гаревских сказал, что переговоры ведутся, но всех, конечно, не возьмут.

— Опять обиды будут, — с улыбкой заметил дирижер.

— Еще бы, — вклинился Борис, — а кто согласится с несправедливостью? Творческие качества плохо поддаются оценке.

— Вот видите, уже горячимся. А до дела дойдет — держись.

— Конечно, Леонид Витальевич, — продолжил Борис, — удобнее по партитуре, чтоб каждая нота свое место знала.

— Вас, Борис Степанович, вижу, дирижеры раздражают?

— А что их любить — типичные диктаторы, — Борис смотрел многозначительно, неимоверно тянуло намекнуть при всех, да так, чтобы другие не поняли ничего: мол, что там о высоких материях загибать, душонки-то черненькие у всех. — Не хочу, чтобы учили меня, запрещали. Своя голова есть. Прекрасно знаю, что кроется за нотным ключом: потешиться, усладить слух, поговорить об искусстве, гармонии — и вернемся кто к своим баранам, а кто за руль авто. Искусство демократично, как расхожие истины: для всех, пожалуйста. А все остальное?.. Дудки.

— Я несколько иначе понимаю. Если хотите, нечто вроде высшей организующей силы, даже не сила, а разум. Да, разум лучше. — Гаревских воодушевился, приподнял блестящую лысиной голову. — Жизнь изначальная — хаос. Стихия. Звуки не совпадают, противоречат. И вот задается ритм, нащупывается мелодия, точно размечено время — чудовищное насилие! А рождается прекрасное: здесь и гармония, и совесть, и чистота. Жизнь становится осмысленной. Разве не чудо?

— Не хочу вашего чуда! — воскликнул Борис, помедлил, наблюдая, как легкая тень проступает на лице Гаревских, как в глазах копится тревога, дрожит. — У меня свое, вы понимаете, свое представление об искусстве, о моем назначении. Не ломайте меня, не тащите. А словам мы знаем цену, — и усмехнулся со значением, чуть было не подмигнул сочувственно, — это яма до пенсии: волк пришел, волк ушел, красавица проснулась, красавица влюбилась, входит жених.

— Леонид Витальевич, — робко сказала Надя, — а, действительно, ведь каждый человек неповторим, уникален, а в оркестре к какому-то общему знаменателю сводится?

— Так гармонии учатся зато, — возразил Гаревских. — Говорите, человек — уникален? Да уникальность человека — это тоже гений. Говорим мы как все, желания тривиальны, только гениям дано обнаружить свое, сказать: я есть. Какой же позор видите в том, если прикоснетесь к гению, на мгновение окажетесь в недостижимой свете.

— А мы что же — бездарности? — спросил Борис.

— Не обижайтесь, Борис Степанович, но пока вы — исполнитель, хороший, точный, хотя норовистый.

— А я не верю! Вам так выгодно. Меня с детства за руку тащили. Не потому, что я не знал, куда идти — потому что выгодно было им. Тешили себя, играли мной, моим будущим. Но с этим покончено. — Борис оглядел всех, повернулся и вышел.

Около трех часов объявили стоянку. Теплоход по дуге надвигался на пристань, за ней желтел песчаный берег, изумрудно светился лес, пронизанный красноватыми столбами сосновых стволов. На берегу встретила тишина, стоило лишь немного отойти от пристани. Ветер едва шевелил листья, припекало солнце. Группа музыкантов двинулась вдоль берега, впереди шагал с сумкой Смагин, он изрядно набрался и немного пошатывался. У одного из пологих спусков к воде Смагин вдруг бросился вниз, утопая в песке.

— Заплыв сильнейших, открытие сезона! — крикнул он, кинул сумку на песок и стал раздеваться.

Его пытались образумить, с берега отговаривали, но он уже стоял в плавках, белел молочно-бледным худым телом.

— Борис, — позвал он Михеева, стоящего рядом с Надей, — присоединяйся. Женщины любят отчаянных мужчин.

Музыканты рассмеялись, а Борис возмущенно вскрикнул:

— В коверные не гожусь! — и повернулся к Наде: — Пойдемте гулять, этот пьяница меня раздражает.

Вдвоем они направились по тропинке. Идти по узкой дорожке было неудобно, Борис топтался на травяной кромке, потом прижал локоть Нади к себе. Лес окружил их, стихли крики на берегу, вокруг попискивали по-весеннему суетливые птицы, заливисто наперебой выводили затейливую трель зяблики, звенели синицы, коротко, деловито.

— В этом году первый раз в лесу, — сказала Надя. — Хорошо, как будто праздник, Мы с дедушкой часто в парк ходили. А в детстве сказки про зверей сочиняла, тоже дед виноват. Он про медведей, рысей рассказывал, о тайге. В школе одно время хотела на биологический пойти.

— А он не говорил, что делал в тайге? — ухмыльнулся Борис.

— Говорил, конечно, — Надя стала серьезной, — когда уже выросла. Ему многое испытать пришлось. Я уважаю его. Там каждый цену свою узнает, настоящую. Дед говорит, если человек выдержал испытание, выходит, есть в нем что-то значительное.

— А может, у такого терпячка крепче? — заметил Борис. — Инстинкт самосохранения: гнут тебя, а ты съежился, сцепил зубы — лишь бы выжить, приспособиться.

— Фу-у, как вы говорите, — поморщилась Надя.

— Некрасиво? Зато правда. Чего не придумают для оправдания. И никто не пытается поперек обстоятельств пойти, разорвать круг.

— Да, вы очень решительны, — улыбнулась Надя.

— Давайте перейдем на «ты», — предложил Борис.

— А я заметила, Леонид Витальевич очень терпеливый. Ты на него так наскакиваешь, а он ничего.

— А-а, надоели они все, — отмахнулся Борис. — Смотри, как хорошо кругом, а мы черт знает о чем говорим. В лесу не только музыка, — Борис усмехнулся, обнимая Надю за плечи, — но и любовь.

— Любовь — моя любимая тема, — Надя выскользнула из-под руки Бориса и добавила шутливо: — Но не при северном ветре.

— Ветры непостоянны. В оркестре к тебе все равно приставать с ухаживаниями будут, тот же Смагин. Так лучше считайся моей девушкой.

— Скучно, чья-то девушка, — капризно сказала Надя.

— Давай попробуем. — Борис поймал ее за плечи, прижал к себе и попытался поцеловать. Она вырвалась, отступила назад, в ее глазах мелькнула брезгливость.

— Не надо портить день, — спокойно заявила она.

— А я так хочу, — Борис придвинулся к ней.

— Борис Степанович, — послышался голос Гаревских.

Михеев оглянулся: метрах в тридцати, у самого поворота тропинки, в разноцветии солнечных бликов стоял дирижер.

— Я вас ищу, — сказал Гаревских, приближаясь.

Надя, воспользовавшись замешательством, прошла обратно по тропинке и скрылась за деревьями.

— Что же вы от коллектива оторвались? — начал Гаревских. — Мы так интересно с вами спорили?

— Да я тут другую тему нашел.

— Какую же? Может, она всем понравится?

— Про любовь — для узкого круга, понимаете ли.

Гаревских молчал, лицо его стало серьезным, исчезло выражение превосходства.

— Борис Степанович, — проговорил он тихо, — наверное, вы в чем-то правы, мешают замашки руководителя. Но, поверьте, из лучших побуждений. Надя вам не пара. Я ее немного знаю.

Борис злорадно усмехнулся:

— Тронут вашей заботой. Не для себя ли ее бережете?

— Стыдно, Борис Степанович.

— Это мне стыдно! — возмутился Борим. — Вы такое, можно сказать, сделали. Кстати, а почему Вазнин просидел тридцать лет последним?

— Он не хотел иначе, — оправдываясь, тихо сказал Гаревских. — Вы не знаете. Он был божественно талантлив в свое время. Такая судьба.

— Божественно, — промычал Борис, изучая лицо Гаревских, — а потом вы его взяли до пенсии дотянуть. Да-а, загубили «божественный талант».

Лицо дирижера содрогнулось, побледнело:

— Вы не должны так. Вы, — он задохнулся, — надо пережить, чтобы так…

— А он, наверное, и не знает, кто благодетель, кому обязан. Может, просветить?

Гаревских молчал, опустив глаза, потом сказал:

— Это подло.

— Ничуть. — Борис отступил на шаг — слишком яростно горело лицо дирижера. — Ничуть не хуже, чем лезть в чужие дела. Но я еще подумаю.

Борис обошел Гаревских и направился к берегу. До конца поездки он почти не участвовал в разговорах, ходил особняком, изредка многозначительно улыбаясь.

У Речного вокзала он взял такси, через пятнадцать минут вышел у дома, где жил Вазнин. Борис часто встречал такие дома в центральной части города. Еще дореволюционной постройки, наверное, как раз такие назывались «доходными», потому что все шесть этажей были набиты разнокалиберными квартирами на все вкусы. В громаде дома не было никакого изящества, только добротность и надежность. По стертым ступеням Борис поднялся на третий этаж. Дверь открыл старик Вазнин. Горло его было обмотано серым шерстяным платком, домашние брюки висели мешком, на ногах — разбитые тапочки. Лицо болезненное, вялое.

— Боря? — удивился Вазнин. — Проходите.

— Да вот, я, — Борис следом за стариком вошел в крошечную комнатушку. Слева, зажатый стенами, стоял диван, у окна — небольшой стол, заваленный газетами, журналами, справа, в узкой нише, располагался шкаф.

— Вы что же не поехали за город? — спросил глухо Вазнин.

— Как раз оттуда.

— А где же Надя? — старик забеспокоился, с лица исчезло равнодушие болезни. — С ней что случилось?

— Ну что вы, скоро придет. Не с ней, а вот случилось нечто. — Борис замер, вглядываясь в Вазнина. — Узнал я, что за птица наш Гаревских.

Вазнин непонимающе взглянул на Бориса.

— Вы ведь с ним давно знакомы, — сказал Борис.

— Да, еще с до войны, в консерватории.

— Не знаю, как хватило совести смотреть вам в глаза тридцать лет. — Борис покачал головой, а Вазнин насторожился. — Он же виноват во всем, исковеркал вам жизнь. Он проговорился.

— Замолчи! — крикнул придушенно Вазнин, его руки тряслись, он попытался встать с дивана. Наконец тяжело поднялся, оттолкнувшись руками. Вазнин сделал два шага по комнате, у стены повернулся, не глядя на Бориса, постоял, наклонив голову.

— Никогда бы не стал объяснять вам. — Старик взглянул в упор на Бориса. — Может, на пользу пойдет. Хотя вряд ли. Вы — бездушный… Немцы перерезали дорогу, не мог он уже доехать. Но и сейчас мучается. Почему? Вам не понять. — Вазнин потоптался. — Несколько лет рядом с вами. Уйти из оркестра? В другом не лучше будет. Это в вас сидит, — старик подошел к двери и распахнул ее, в коридоре стояла еще в плаще Надя. — А сейчас уходите и никогда в этот дом не смейте являться.

Борис вскочил, прошел мимо удивленной Нади и выбежал на лестничную клетку, хлопнув дверью.

На следующий день, на репетиции, Борис старался не смотреть налево. Лишь краем глаза замечал согнутый локоть Нади, ее скрипку. Она вызывала в нем такое же раздражение, как раньше старик Вазнин. Сквозь нагромождение оркестра Борис смотрел на Раису, которая чувственно обнимала коленями светло-ореховое тело виолончели.

Вдруг распахнулась дверь, вошел Вазнин. Руки дирижера замерли, оркестр взвыл и замолк. Все уставились на старика. Он медленно шел к дирижеру, глянув безразлично на Бориса, сшиб чей-то пюпитр, пробормотал извинения. Гаревских ухватился рукой за пульт, шагнул вниз с возвышения. Вазнин приблизился вплотную, неожиданно нагнул голову, и, как бы ныряя, уткнулся в грудь дирижера, обхватил руками его за плечи. Лицо Гаревских затряслось.

Почему?

Рассказ из эпохи застоя

— Почему так много песен про любовь?.. И совсем мало о пионерах? — спросила меня Настя, десятилетнее создание, в котором природа небрежно смешала совершенство плавных линий, неистребимую любовь к магазинным пельменям и пристрастие к мудреным вопросам.

Она склонилась над моим письменным столом, чертит синим карандашом странный синий забор. Почти весь лист исчертила. Потом я догадываюсь, что это дождь. Сильный, стеной. Вчера как раз был такой. Копился часа полтора в мрачном небе, а потом захлестнул идущих с работы. Я успел вбежать под козырек автобусной остановки. Было душно от воды, потоком затянувшей воздух, тяжко пахла сырая одежда.

Настя рисовала июльский дождь, а ее родители, мои гости, сидели в углу комнаты. Они, кажется, приближались к выяснению отношений. Я к этому привык, только удивляла сосредоточенность, с которой они выполняли ритуал грядущий ссоры, и безразличие к моему присутствию.

Леонид отвернулся от жены и опасно наклонился к приемнику: с замиранием сердца я жду, что он вот-вот грохнется на пол да еще прихватит с собой приемник. Он крутит ручку настройки, ищет музыку, тонко подсвистывая носом. Рот его некрасиво приоткрылся. Леонид всегда начинает эдак подсвистывать, когда выпьет. Ира, точнее, Ираида, его жена, напряженно улыбается мне. А я читаю в ее глазах: мол, все отлично, этот грубый невежа в своем репертуаре, но мне какое дело. Ее улыбка становится все скованнее, но она продолжает рассказывать о подруге Анне, которая имела на меня виды когда-то:

— Кошмар, просто! Я ей говорю: причем тут я? С чего ты взяла? Сама все заварила, а потом обращается ко мне, как будто я больше ее знаю…

Краткое изложение ее рассказа следующее. Анна познакомилась с кандидатом наук, медиком сорока лет. На четыре года старше меня, отметил я про себя. Уникальные операции, пациенты со связями, выезды за границу на симпозиумы, конференции. Она, конечно, за него ухватилась, «на руках носила», что-то ему устраивала, организовывала. Стали они лучшими друзьями. А на девятое мая, на вечеринке, познакомила его с подругой. Ира ее не назвала, но я понял, кто это — я ее тоже знаю. После этого медик пропал, Анна рвет и мечет, а недавно в разговоре с Ирой по телефону вдруг спросила: как поживает медик?

— А я почем знаю? — спрашивает нас Ира, мы с Леней молчим. — Всего-то раз его видела или два.

В этот момент Леня в очередной раз набредает на первую программу радио. «Я люблю-у тебя-а…» — орет из динамитов певец. Звонит телефон, что-то кричит Настя, указывая в окно. Комната превращается в сумасшедший дом. Я иду к телефону, морщась от невыносимого ора. Почему так много песен про любовь?

Беру трубку. Прелестное создание сидит передо иной, смотрит на меня прелестными глазами, в них еще какой-то вопрос. Мы давно с ней приятели. Я ничего не слышу. Но вот Леня сжалился и сполз с первой программы, певец затыкается и уже орет для других. Ира оглушено молчит, а Настя все смотрит мне в глаза. Действительно, надо бы больше песен писать о пионерах, думаю я и повторяю в трубку: — Слушаю…

— Это Майя… Ты узнал? — едва слышно в трубке.

— Здравствуй. — Какая Майя, работы? Нет, не ее голос, да и зачем? Что-то знакомое. Вспомнил! — Привет! — Обрадовался я, все-таки узнал. Когда же в последний раз говорили с ней? Год назад? Раньше. Спешил тогда, она позвонила не вовремя. Зима была. На работе неприятности. А! Еще начальник отдела был жив: два года назад звонила, в середине декабря.

Она спрашивает, как я живу. Без особого энтузиазма рассказываю о всякой требухе мелких происшествий… Слава Богу, и у нее, кажется, отболело. Мучились мы оба. Кому было хуже?. Мне. Она страдала от любви, я — от нелюбви. Два года назад еще не остыло, а сейчас по голосу совершенно ясно — легко говорит, как с забытым приятелем. А еще раньше было совсем плохо. Во сне она улыбалась, а я часто просыпался, старался не глядеть на ее лицо, отворачивался, а потом сон долго не шел: думал все ей сказать. А как тут объяснишь? Не надо было начинать, но мог ли я устоять. И сам ведь решил: чудо свершилось, настоящее… На первые встречи, как ни пытался я опередить ее, она приходила раньше. Была оживленной, разговорчивой, а то взгляну на нее — и вдруг опустит глаза, крепко ухватится за мою руку и едва идет, смотрит в землю и молчит. А у меня голова кругом, чушь всякую несу, как мальчишка… Однажды, как всегда, проснулся среди ночи и услышал, что она плачет. Сказала, что я во сне стонал. Сказала, что, конечно, мы не должны встречаться, и она не будет ко мне приходить. Она плакала, а я ничего не ответил. Надо было, но не мог. Через день, в понедельник, позвонила мне на работу. Говорила так, будто нашего разговора не существовало. А я сказал, что срочно еду в командировку и встретиться не сможем. Потом три месяца сидел в командировке, благо, в это время испытывали новую связную аппаратуру в Аяне. Приехав, не звонил. Только через полтора года, в декабре, когда еще завотдела был жив, позвонила. Но я сделал вид, что ничего не помню и не понимаю.

Настя уже перестала на меня смотреть, начала пририсовывать внизу, под пеленой дождя, цветок с розовыми лепестками. На их тонкие язычки лил синий дождь. Майя рассказывала, что довольна работой, недавно прибавили зарплату. Начальство ценит ее, намекали о повышении в должности. И тема у нее перспективная, интересная даже: планирование внутригородских перевозок. Что-то в этом роде, как я понял.

Уже несколько минут Ира тихо говорила что-то Леониду — началось выяснение, — он упорно крутил ручку приемника. Ира не выдержала наконец и выпалила громко:

— Да оторвись ты от дурацкого ящика!

Тут же ящик загремел оглушительно, даже Леня вздрогнул.

Заупокойным голосом певица тянула: «Без тебя-а не могу-у…» Я ничего не слышал, делал жуткие глаза Ирине, кивал на Леню. Наконец он сжалился. Стало тихо.

— … у тебя музыка? — спросила Майя. — Так ты согласен со мной?

С чем? Что она говорила, пока приемник орал?

— С чем? — спросил я.

— Мне кажется, Володя, что у каждого из нас еще все будет. Правда?..

Ее голос еще звучит в трубке, Настя малюет бумагу, Ленька посвистывает носом в приемник, а Ира молчит с красным, злым лицом. Мучительно пытаюсь найти ответ. И отвечаю — кажется, пауза не успела затянуться до безнадежности:

— Конечно, и у нас все будет.

— Я тоже так думаю, — обрадовано звенит ее голос.

Да, все должно быть, должно. Что все?.. А-а, любовь, радость, маленькие дети, которые любят рисовать дождь и петь пионерские песни…

Я давно сижу в кресле у письменного стола, чтобы не мешать Ире и Леониду. Выяснение в разгаре. А у меня из головы не выходит разговор с Майей. Зачем я соврал? Опять смалодушничал. Ну что у нее может быть? Двадцать восемь лет, нудная работа, облезлые начальники, поджарая молодежь из другого поколения. На нее если и посмотрят, то на один вечерок, на время. А найдется мужик, то скорее — такие вот спектакли по выходным. Безнадежность… Она хоть раз помешалась от любви. А у меня что?.. Я вспоминаю Анну, смотрю на Иру с Леонидом — даже маленькой зацепки не нахожу для успокоения: мол, не сегодня, так завтра или послезавтра придет то, без чего так мы страдаем, ссоримся, мечемся…

Меня дергают за рукав, я поднимаю голову, выплываю из тягучих мыслей, вижу голубые легкие глаза Насти.

— Дядя Володя, — шепчет она мне в лицо, — ты не думай, они хорошие. У них только на работе все нервы вымотанные, — говорит она серьезно. Лицо ее сосредоточенно и строго: — А я тебя люблю. Ты не скучай, дядя Володя. Ладно?

— Я тебя тоже люблю, — говорю я. — Спасибо тебе.

Она успокоено отодвигается, а мне мучительно хочется вспомнить далекие песни. С нашей любовью так душно, одни сжатые зубы, угар. Сколько ни пой — не помогает. Мне кажется, нам всем не мешало бы вспоминать иногда давние песни. Есть в них какая-то чистота, доверчивость… любовь.

Рейс на Камбоджу

Все случилось из-за того, что жена старшего брата родила двойню. Брат был несколько ошарашен подарком судьбы, потому что к трехлетней дочке прибавилось еще две и в однокомнатной квартире, где они жили, можно было сойти с ума от писка на два голоса, к которым присоединялась и трехлетняя Ксения. На семейном совете было решено, что пока брат с семейством переберется в трехкомнатную квартиру к матери, а Петя, чтоб не путался под ногами, уединится в однокомнатной.

Когда Петя услышал об этом, внутри у него радостно проплыл сладкий холодок, как будто в жаркий день он проглотил оплавленный кусок мороженого. Он постарался не выдать своей радости и прикидывался внимательно-равнодушным, пока мать объясняла, как он будет жить: во сколько приходить домой, что есть из приготовленного матерью. «И чтобы никаких пьянок, друзей там и прочего…» — добавила мать, строго глядя ему в глаза. На слове «прочее» Петя чуть не выдал себя, но удалось упрятать радостную улыбку, а потом уткнулся в книгу: слепо скользил по страницам глазами и жадно прислушивался к разговорам о переезде.

В первый вечер на новом месте он приехал из института довольно рано. После лекций с приятелями зашел выпить кружку пива в забегаловку недалеко от института, поболтали о возможных поездках летом, о скорой дискотеке в клубе. Петя ни слова не сказал о квартире — приберегал на потом, после…

В десять часов позвонила мать. Петя с достоинством отчитался о своих делах, что на ужин ел, чем занимается. А потом сидел, развалившись в кресле, слушал бормотание телевизора, мечтал.

На третий день он привел к себе Аньку Мозгалёву. В Москву она приехала из Сочи, жила в общежитии. До Пети доходили слухи о ее веселой жизни и подробности, от которых замирало дыхание. Мозгалёва прихлёбывала из стакана вермут, дрыгала ногой в такт музыке, смеялась как-то горлом, мягко и нежно, запрокидывая голову, а потом быстро научила Петю нехитрым премудростям любви.

В десять позвонила мать. Петя, стараясь говорить четко и трезво, сказал, что все нормально, заниматься закончил, решил немного послушать музыку, и скоро спать. Мать что-то заподозрила, в голосе ее звучало сомнение, она медлила.

— Перед сном погулял бы, на улице хорошо, — сказала мать. — Снежок идет.

— Верно, — радостно ответил Петя. — Сейчас и пойду. Спокойной ночи, мам. — И положил трубку.

Мозгалёва осталась у него. На следующий день с тяжелой головой, сонный Петя приехал в институт ко второй лекции. Аня пошла отсыпаться в общежитие. Преподаватель назойливо маячил перед доской, чертил громоздкие формулы, а Петя клевал носом и изредка ухмылялся, вспоминая, что теперь он уже д р у г о й, он не подкачал и был «что надо», как выразилась Мозгалёва.

Она явилась к концу последней лекции, встретила его у дверей, и они направились гулять. Сначала целовались в кино, потом сидели в кафе. На квартиру приехали поздно, около часа ночи. Через пять минут задребезжал телефон. Мать спросила, почему так поздно. Объяснил, что занимался у однокурсника, готовился к лабораторке, затем детектив смотрели по телеку. Мать сказала, что приезжать надо раньше.

Через неделю, встретив Аню в институте, Петя сделал вид, что страшно занят: надо задания выполнять, и брать просил съездить в магазин за книжными полками.

— Как знаешь, плеер мой привези завтра, — поморщилась Мозгалёва, чмокнула в щеку и убежала, а Петя задумчивый поехал домой: Мозгалёва в дым прокурила квартиру — мать вчера сделала замечание, что накурено, еле отговорился, — иссякла стипендия, растаяли деньги, отложенные на летний вояж.

Через неделю получил стипендию, и в тот же день пригласил в кино девчонку, с которой познакомился на сдаче зачета по лыжам. Заметил ее, когда еще готовились к старту. Она робко стояла рядом с галдящими однокурсницами, молчала, улыбалась, когда они смеялись. После дистанции он предложил ей свою помощь и, отобрав тяжелые лыжи, донес до лыжной базы, а оттуда поехали вместе. Нравилась ее беззащитность, нежные губы на бледном лице, тихий голос. Звали её Женей, училась на первом курсе по специальности организация перевозок. От своих подруг отличалась: те смешливые, бойкие, а эта — тихоня. Пете нравилось командовать ею.

После кино привел домой. Она разогревала ужин, а он сидел в кресле и объяснял, где что лежит. Сухое вино пила маленькими глотками, морщилась. Петя решил, что она первый раз пьет вино и только потому, что боится отказаться. Когда он поцеловал ее, она часто грустно вздыхала, едва слышно назвала его милым. И ничему не воспротивилась, но в одиннадцать сказала, что ей надо домой: мама будет волноваться.

После такого успеха Петя возгордился. Когда, проводив её, ехал в метро, то даже снял шапку, так было жарко от ощущения победы, уверенности в себе, рассматривал свое лицо в темном стекле вагона. Уже понимал, как неотразимо действует на девчонок его упрямый крупный лоб, короткие вьющиеся светлые кудри, откровенный взгляд голубых глаз. Ему казалось, что есть в глазах нечто демоническое.

Мать опять позвонила за полночь, но Петя уже говорил с ней по-другому. Голос окреп, звучали твердые нотки, так что и не подступись. Мать от неожиданности забыла про упреки, выслушала очередное «объяснение» и попрощалась.

А весной грянула катастрофа. Пришел в час ночи с очередной подружкой, а дома сидела разъяренная мать. Молча взяла за руку девушку и вышла с ней из дома. Вернувшись, сказала, что отправила ее на такси домой, и что терпению её пришёл конец: «Завтра собирайся домой». Через два дня Петя с треском завалил первый экзамен. Хотел скрыть от матери, но она специально звонила в деканат и все узнала.

Жизнь Пети превратилась в сущий кошмар. Целый день занимался в одной из комнат, в соседней пищали дети, вечером мать читала нотации, спать приходилось на кухне. На пятый день возвращения домой стали звонить по телефону подружки. Мать не разрешала подходить к телефону. Сама снимала трубку, говорила, что Петя готовится к экзаменам. С каждый новым звонком и новым девичьим голосом, требовавшим Петю, лицо её сначала все сильнее хмурилось, а когда уже раздражение усилилось до предела, то появилась в лице легкая тень изумления. Даже когда по вечерам в который раз высказывала одни и те же упрёки, смотрела как-то с недоумением.

И во всём был виноват, как считал Петя, преподаватель с кафедры конструкционных материалов — Алфеев. Это он поставил двойку. Седой старичок с тонкими чистыми пальцами, слишком белой и дряблой кожей, которая морщинилась везде: на руках, щеках, шее. Старичок слушал то, что бормотал Петя, пытаясь ответить на вопросы в билете, без всяких эмоций смотрел на Петю тихими, безнадежно спокойными вылинявшими глазами, иногда, вяло разомкнув голубоватые губы, задавал новый вопрос — и Петя чувствовал, что катится в пропасть. В глубине души Петя уже ненавидел этого старого осла, который, конечно же, и не помнит уже, что такое женщина, и поэтому, думал Петя, с такой брезгливостью смотрит на Петю — сильного, красивого, заласканного девушками.

— Плохо, Зуев, — закончил их беседу Алфеев, взял сухими пальцами зачетку и вернул Пете, а потом вписал в ведомость «неуд».

— Александр Лаврентьевич, — как можно более просительно сказал Петя, — разрешите послезавтра пересдать.

— Вы не подготовитесь. У вас же еще экзамены. — Голос Алфеева звучал похоронно.

— А сразу за последним экзаменом?

— Не знаю, как с расписанием у меня. — Алфеев помолчал. — Так сделаем: договоритесь с моей ассистенткой. Запишите: Нарусина Вера Михайловна.

Остальные экзамены Петя еле вытянул на тройки. Друзья его разъехались, а ему предстояла пересдача.

В конце сессии зашел на кафедру, хотя подучить ничего не удалось. Спросил Алфеева, оказалось, он заболел, тогда Петя назвал фамилию Нарусиной. Парень, что объяснялся с ним у дверей, махнул куда-то в сторону окна и умчался. Петя увидел сидящую спиной к нему женщину. Поскольку больше никого рядом не было, Петя направился к ней. Она, склонясь над столом, что-то писала.

— Извините, Вера Михайловна? — спросил Петя.

Она повернулась и сказала, что слушает. Петя автоматически стал выкладывать заготовленные фразы, а сам внимательно разглядывал её лицо, тайно ощущая блаженство — настолько неожиданным было увиденное. Вера Михайловна оказалась очень молодой женщиной, в её лице все было правильно, почти совершенно: полные бледно-розовые щеки, которые, как уже знал Петя, так хорошо гладить ладонями; большие темные глаза, они ласково грели, сочувствовали; ресницы наивно-строгие, губы крупные, влажно поблескивающие, под короткими черными волосами видны были розовые мочки ушей. Из-под строгого темно-синего жакета выглядывал ворот белой блузки, облегающий нежную шею.

— Ваша фамилия? — спросила она.

— Зуев.

— Да, кажется, Александр Лаврентьевич что-то говорил мне, — она наморщила строго лоб, повернулась к столу, взяла исписанный лист бумаги и сказала, не глядя на Петю: — Вы готовы?

— Да, — выдохнул Петя.

— За что вы двойку получили?

Петя объяснил, с трудом вспомнив вопросы билета. Она велела подготовить эти темы и еще продиктовала вопрос.

Петя сел за соседний стол, лицом к Вере Михайловне и, пока она работала, списал все из учебника. А потом он смотрел на нее, мучительно соображая, как с ней познакомиться. Решил, сначала сдать экзамен, а там — будь что будет.

Он увидел, как дрогнули её ресницы, но она не сразу повернулась к нему — помедлила.

— Вы готовы?

Петя молча кивнул. С грехом пополам он стал выкладывать все, что успел понять из учебника. Она слушала, иногда согласно качала головой, потом задала вопрос по другой теме. Петя поплыл, начал говорить вздор. Вера Михайловна небрежно поморщилась и остановила его.

— Тройка, — сказала она и вписала оценку в зачетку. — Вы свободны, но надо серьезнее заниматься.

Петя сидел не двигаясь, она ждала, её щеки вдруг порозовели. И Петя начал решительно, помня вывод, в который твердо уверовал за последние месяцы: женщину надо брать приступом, не давая ей опомниться.

— Вера Михайловна, во сколько у вас работа кончается сегодня?

— А в чём дело?

— Я провожу вас, — решительно сказал Петя, глядя в глаза Нарусиной, от чего голова его немного кружилась.

— В этом нет необходимости. — Она выпрямилась и вдруг встала и добавила: — Идите, у меня дела.

Вечером, около пяти, Петя Зуев сидел на лавочке в скверике у входа в институт. Он собрался дождаться ее во что бы то ни стало, первая неудача нисколько его не разочаровала. Тем более, что он знал, как переменчивы женщины, и стоит лишь немного подождать, и они уже жалеют об отказе. Он увидел её, когда почти отчаялся. Он даже вздрогнул — так хороша была её ладная фигура: маленькие плечи, длинные стройные ноги. Шла она как-то независимо, немного высокомерно подняв лицо, смотрела равнодушно, невнимательно.

Петя быстро прошёл вперед и сел на ограждение подземного перехода, чтобы попасться ей по дороге. Она заметила его, когда он спрыгнул с ограждения и вытянулся перед ней, высокий и ладный. Она оказалась чуть ниже его, смотрела сердито. Попыталась обойти его молча, но он двинулся рядом.

— Я провожу вас.

Она резко остановилась, улыбнулась и сказала:

— Чтобы не было недоразумений, Петя, вас так, кажется, зовут. Вы нисколько меня не интересуете. Могу вас уверить. Вас, похоже, избаловали ваши подружки. Не смейте идти за мной! Или я устрою скандал. Я могу, — добавила она серьезно и быстро пошла.

Он громко рассмеялся, было досадно, даже крикнул ей вслед:

— Подумаешь, невидаль.

Настроение было немного испорчено. Он был уверен, что она просто воображала — мол, студент ей слишком мелко, — рано или поздно ему удастся ее переломить, и она сделается как все: будет рада его ласкам и станет такой, какой он захочет.

Дома его ждала большая радость. Сначала мать около получаса читала ему нотации, что надо быть взрослым, ответственным человеком и прежде всего выполнять главную свою задачу: хорошо учиться. А под конец она сказала, чтобы он завтра переезжал в квартиру брата — уж очень тесно.

— Но смотри, — предупредила она строго. — Если что, опять вернешься, тогда уж всё.

Петя слушал равнодушно, он теперь знал себе цену, да и квартира не так уж была необходима: достаточно девчонок, которые всегда могут найти свободный угол. Он ещё подумал, почему мать не доверяет ему, не хочет понять, что он стал мужчиной и не нуждается в мелкой опеке. Если что, то и самостоятельно проживет.

На следующий день он позвонил Веронике, с которой неделю назад познакомился в институтской столовке. Пригласил её к себе. Дальше все шло как обычно. Правда, с досадой отметил про себя, что все время сравнивает Веронику с Нарусиной. Раздражало то, что девчонка явно проигрывала, хотя была недурна собой и кое-что умела неплохо. Но… стыло в её глазах какое-то равнодушие, даже скорее отчужденность, как будто не сам Петя её интересовал, а то, что он умеет делать с ней — и больше ей ничего и не надо.

А среди ночи Петя вдруг затосковал — так опустошенно и холодно стало на душе. Ему показалось, что он совершенно один в безграничном ночном мраке. За окном сиротски лепетала листва деревьев, холод полз от раскрытой форточки, пахло сыростью холодных июньских дождей, и рядом едва слышно посапывала во сне женщина, которая, в сущности, ему совершенно безразлична. Безразличны были и почти все предыдущие, помнилось лишь волнение первых дней, боязнь проштрафиться. А теперь знал, что опасения — пустяк, а страшно другое — чувствовать рядом холод отчуждения, тоску одиночества. Он представил, как ему казалось, всю землю: города, далёкие деревни, погруженные в сон, — представил длинную бесконечную череду таких же ночей. И почудилось ему, что каждый раз придёт к такой же безмолвной минуте, когда защемит сердце от необъяснимой обиды.

Раньше его нисколько не удивляла лёгкая циничность подруг, и сам был уверен, что надо быть насмешливым, грубым, потому что современный человек должен освободиться от разных глупостей, стать весёлым и успешным — это главное. А тихая Женька не в счёт, да она и сама, думал он, страдает от своих стыдливых комплексов.

А сегодня он почувствовал укол обиды, когда Вероника беззастенчиво и слишком равнодушно скинула одежду, обнажила перед ним своё цыплячье некрасивое тельце, юркнула в постель и слишком требовательно глянула на него. Он никак не мог забыть своей брезгливости. Она и сейчас мутила душу и не давала заснуть.

Утром, открыв глаза, он увидел её у стола, на котором стояли грязные чашки, лежали вчерашние засохшие куски хлеба. Полуодетая Вероника жадно грызла мелкими зубками желтый кусок сыра.

Пока одевались и собирались, Петя старался не встречаться с её глазами, дал себе слово никогда ей больше не звонить. Она сначала болтала всякий вздор, но, почувствовав, его неприязнь, замолчала и, кажется, обиделась.

Расстались совсем прохладно.

Весь день Петя часто вспоминал прошлую ночь. В конце дня отпросился с работы пораньше. Приехал в институт и зашел на кафедру. Но ему сказали, что Нарусиной сегодня не будет. Сначала Петя растерялся, но затем нашёл парня, с которым говорил раньше и попросил узнать адрес Нарусиной. Парень выпучил глаза:

— Откуда возьму?

— Нужно, слушай. Понимаешь, оказалось, в зачетке забыла она расписаться, — придумал Петя. — А надо. Знаешь, посмотри в профсоюзных бумагах, там адрес должен быть.

Лицо парня прояснилось, он пробормотал:

— Верно, момент, — и ушёл.

Нарусина жила в центре, недалеко от метро «Тургеневская». Петя проехал несколько остановок и сошёл у Казарменного переулка. Спросил, как найти нужную улицу.

Узкий, кривой тротуар вел к её дому. Прохожих было мало, да и все какие-то домашние на вид: семилетний пацан с исцарапанными худыми ногами, потрепанные шортики и майка, пенсионер в белой панамке. Запыленные окна первого этажа почти заглядывали в лицо: за тусклыми стеклами — занавески, комнатные цветы. Кругом царил сонный городской быт кривого переулка с детскими колясками во дворах и ленью теплого вечера. Дом, в котором жила Нарусина, был старинный, из красного кирпича, с широкой лестницей из полустёртых ступеней. У двери её квартиры Петя неожиданно разволновался, не сразу нажал кнопку звонка — дома никого не оказалось.

Разочарованно вышел во двор, бесцельно направился закоулками проходного двора. За углом двухэтажного дома почти столкнулся с Верой Михайловной. Рядом с ней шла борзая, понуро свесив вытянутую узкую морду.

— Здрасти, — смутившись от неожиданности сказал Петя.

— Добрый вечер, — проговорила Нарусина.

— Вера Михайловна… — начал Петя, не зная, как объяснить своё появление.

— Зовите меня Верой, — велела она. — В конце концов я всего года на четыре старше.

— Как вашу собаку зовут? — спросил Петя.

— Облиза.

— Смешно.

— Ничуть. Её так отец назвал. Маленькой была такая кокетливая, чистюля.

— Ваш отец охотится с ней?

— Раньше… Он погиб в экспедиции.

— Извините. — Пете стало неловко, как бы оправдываясь, он добавил: — У нас с братом тоже отца нет. Вернее, он есть, но…

— А я, вот, — она кивнула на собаку. — С ней мы живём. Мама у нас красивая, она вышла замуж.

— Вы тоже красивая.

— К сожалению.

— Почему? — удивился Петя.

— Вы этого не поймёте.

Петя ждал, что она добавит что-то, но Нарусина шла молча, покачивая кончиком поводка. Рядом, понуро свесив голову, брела собака, усталая и вялая. На Петю борзые всегда производили странное впечатление формой своего тела: неудобное, противоестественное, будто сплющили двумя плоскостями, а ноги свисают. Не верилось, что они могут быстро бегать. Спросил он этом Веру Михайловну. Она засмеялась.

— Да, по виду не скажешь. Вы даже не знаете, на что способна страсть. Видела как-то, отец однажды взял на охоту. Мне кажется, эти собаки силы хранят до самого главного момента, а потом в миг отдают. — Лицо Нарусиной осветилось, сразу исчезла тень усталости. — Я тоже папе сказала, что не верю в Облизу. А он из ружья выстрелил. Я чуть не упала от страха, а Облиза так завизжала — счастливо, по сумасшедшему. Носиться стала вокруг нас. В её голосе такая радость была.

Собака повернула к хозяйке голову, глянула унылыми глазами. Вера Михайловна провела ласково рукой по голове и шее собаки.

— Ну что, Лиза-Облиза грустишь? Потом заяц какой-то дурной выскочил. Как мы на него набрели? Облиза не с лаем, а с хохотом каким-то истерическим — за ним. Даже страшно было смотреть на неё. А я испугалась, что с зайцем станет. Долго ждали её, иногда лай слышали. А пришла, легла, и вид такой — вот-вот умрёт.

— А вы замужем были? — спросил Петя.

— Нет. — Она помолчала. — Хотя один раз что-то похожее было. Думала из дома убежать. С ума сошла. А потом всё прошло, оказалось, довольно обычно. Странно даже.

— Чего странного? Сейчас так сплошь и рядом, — заметил Петя. — Может, так и надо? Разве знаешь наперед.

— Меня это не касается, — как-то брезгливо поторопилась сказать Нарусина. — Мне пора, Петя, вы идите.

Петя не посмел навязываться, хотя подмывало дойти с ней до подъезда, там обнять насильно, поцеловать, войти в квартиру. Но он стоял на месте, смотрел, как удаляется Вера, а рядом шла, виляя сплющенным задом, борзая.

В субботу пришел днем, позвонил в квартиру, но её не было, только за дверью несколько раз тявкнула Облиза. Петя тихо позвал её, слышно было, как медленно простучали по полу когти, в углу двери внизу раздалось сопение, потом Облиза ещё раз тявкнула.

От нечего делать Петя пошёл бродить по городу. Через какое-то время набрёл на музей народов Востока, зашёл туда на выставку японской гравюры. Петя слонялся по тихим зальчикам, смотрел на девиц, переходивших от картины к картине. Одеты они были модно и по-летнему полуобнажено. Хотелось их трогать, целовать нежные плечи. Но пропускал девушек мимо, не реагировал на быстрые взгляды. В одной из комнат чуть не споткнулся — прямо на него с картины смотрела Нарусина. Её лицо, тёмные глаза, овальные упругие щёки, только чужими были странная причёска, слишком пышная, длинные спицы в волосах и ворот кимоно. На гравюре — вязь иероглифов, а рядом — листочек с переводом. Петя прочила:

«Звезду, скользящую в глубинах мрака,

Где не найти ни образа, ни знака, —

Ты знаешь ли?»

Петя снова взглянул на лицо японки. Она походила на статуэтку из нежного фарфора, было в ней что-то по-детски беспомощное, беззащитное. «Нет, конечно, Вера, — подумал Петя, — совсем другая. Уж глаза-то совершенно другие». Он дочитал стихотворение:

«И первый звук в нетронутой тиши,

Дрожанье струн девической души, —

Ты знаешь ли его?»

«Чепуха, — решил Петя, — поэтические слюни. Всё гораздо проще». Но когда выходил из прохладного сумрака музея в душный воздух полдня, повторил про себя: «Дрожанье струн девической души…»

Петя спустился в метро и скоро снова медленно шёл по той же кривой улочке, думая о тех странных ощущениях, что последнее время одолевали его: не мог объяснить себе, зачем приезжает сюда, когда можно всё гораздо быстрее и проще, стоит лишь кликнуть. Неожиданно, перед самым носом из пыльного двора вылетел знакомый студент с пятого курса Славка. Фамилию его не знал.

— Ты как тут? — спросил он.

— Случайно, — замялся Петя. — В музее сегодня был. Интересно, японская гравюра.

— А-а, мура, — отмахнулся Славка. В руке он держал спортивную сумку, весь был напружиненный, сильные мускулистые руки, мощная грудь распирала безрукавку. — Меня одна затащила на какую-то выставку — скучища такая. Я, вот, на тренировку, скоро кубок.

— Слушай, — сказал Петя, — я тут видел с кафедры материалов Нарусину. Она что, живет здесь?

— Верка что ли? Живёт, в соседнем доме. — Славка махнул рукой. — Чего, понравилась? — Славка ухмыльнулся.

— Просто увидел, — Петя пожал плечами.

— Да, красивая, — сказал Славка. Они уже прошли переулок и двигались к трамвайной остановке. — Но, знаешь, чокнутая. Как батя ее погиб в экспедиции, так, не иначе, повредилась. Я тут пытался подкатиться, а она мне про их семейную жизнь рассказывать, Знаешь, говорит, Славик, он ведь из-за денег погиб. Я её обнял, а она: ты меня не жалей, я сама справлюсь. Так повздыхал я, посочувствовал и отвалил ни с чем. И тебе не советую.

— Да я просто спросил.

— И я просто, — подмигнул Славка. — А мамаша у неё точно — стерва. Из того соки выжала, а теперь ещё кого-то подцепила, приезжали как-то на «Мерсе» — вся в фирме… Да! Верку мы со школы ещё звали мамзель Нана. — Славка засмеялся. — Ну, тебе куда? Я до метро.

Петя сказал, что ему в другую сторону, посадил Славку в трамвай, а сам пошёл обратно.

Дверь опять не открыли, пару раз тявкнула Облиза.

Заехал к матери, долго сидел в кресле, хотел поговорить с ней, но в доме не затихала работа. Мать постоянно двигалась между кухней и детской, по пути спросит, как дела, а сама уже слушает, что ей кричит из кухни невестка, а там двойняшки хором запищали или Ксения пристанет с куклой — бантик развязался. Петя хотел уже уходить, но тут мать села рядом на стул, вздохнула облегчённо и оглядела внимательно сына.

— С тобой что-то происходит, случилось что? — спросила она.

— Да нет, — Петя помялся. — Слушай, мать, почему вы с отцом разошлись?

— Что это ты спохватился? — Она попыталась улыбнуться. — Столько лет прошло.

Петя пожал плечами, ничего не сказал и продолжал смотреть на мать. Она долго молчала, улыбка сошла с лица.

— Не знаю… — Она поморщилась болезненно. — Так и остались мы чужие. Он из брони какой-то, сострадания не было.

— А разве нужно?

— Когда очень долго живешь, нужно.

— Не понимаю.

— Твое время не пришло. От того и беспокоюсь за тебя, чтобы глупостей не наделал. Человек — очень хрупок. Можно умереть от равнодушия, незаметно.

— Неправда. — Петя нахмурился. — Вот Васька из соседнего подъезда алкаш. Ему хоть бы что.

Мать отрицательно покачала головой:

— Допился. Месяц назад нашли на балконе. Несколько дней пролежал скрюченный.

Петя помнил, как однажды в вечерней полутьме, с год назад — как только вклинивается в память подобное — Васька сиплым голосом кричал своей матери, стоявшей на балконе: «Мам, через полчаса приду, пожарь колбаски». И столько было в его голосе сладострастия голодного человека, что Васькина мать, измученная вконец двумя сыновьями алкоголиками, ответила чуть не плача от радости: «Хорошо, сынок». Больно было помнить подслушанное откровение двух безнадежных людей, которые ещё надеются, чему-то радуются. А ничего уже не могло быть, кроме скрюченного тела на балконе.

— У тебя есть телефон отца? — спросил Петя. — Дай мне.

Приехав к себе, Петя долго сидел на диване, соображал, что он скажет отцу. До этого, можно считать, он и не вспоминал об отце. Тот иногда выплывал незаметно, посторонне, были подарки, ненужные разговоры. Последние годы, стал вроде бы и совсем лишним. И Петя чувствовал неловкость своего интереса к отцу, не хватало решимости набрать его номер.

У телефона оказался отец, и Петя с облегчением вздохнул и назвался. Неожиданно отец расчувствовался, заторопился, стал благодарить за звонок. Петя ответил, что с учебой нормально, сессию сдал. Потом он помялся и спросил, почему они развелись.

— Я вас очень любил, — ответил отец, — и сейчас. Но ссорились мы, с мамой-то. Вот так.

— Пап, скажи, — Петя помедлил. — Как можно с одной женщиной всю жизнь прожить?

— Я сам не очень… понимаю, — отец стеснительно хихикнул. — Но ты не думай, что расстаться легче. Сколько времени прошло, а всё болит. Знаю, что лучше так, а вот чуть вспомню — и довольно тоскливо.

— Ну, так это ведь мама, — сказал Петя, вспомнив, как легко забыл своих подруг. — С другими-то иначе.

Отец засмеялся снисходительно.

— Это для тебя она — мать, и другой никогда не будет. А для меня иначе. Тут другое дело. Как бы мы не были, ну, чужими что ли в начале, а всё равно что-нибудь да зацепит, вклинится, да так, что потом не оторвёшь. Понимаешь?

— Не очень.

— Ну, может, позднее разберёшься.

После разговора с отцом Петя вспомнил Мозгалёву и сразу решил, что она вряд ли объяснила бы, в чём тут дело. Она иногда при встречах в институте издали улыбалась ему многозначительно, с подтекстом и довольно откровенным. Петя медленно перебрал в уме подружек, перебывавших у него с февраля. Решил, что если и звонить, то Жене: она — единственная, казалось ему, могла что-то сказать.

Она была дома. Обрадовалась, как будто не было почти трехмесячного разрыва. Петя даже отнёс её радость на счёт своей неотразимости.

— Куда ты пропал? — спросила она, будто не понимала.

— Да так, дела всякие, — отговорился Петя. — А у тебя что, с тех пор никого не было?

Она долго молчала, потом сказала серьёзно:

— Нет.

— Ну и зря. Я ведь не запрещал.

— А мне никто не нужен… кроме тебя.

— А почему?

Она снова долго не отвечала, потом сказала обречённо:

— Я однолюб.

— Придумала тоже.

— Нет, просто я без тебя не могу, — сказала она жалобно.

Петя не знал, что сказать.

— А если мне другая понравится, тогда что?

— Не знаю.

Голос её дрогнул, Петя почувствовал, как безмерно жалко стало эту девчонку. Он вспомнил её нежноё податливое тело, беззащитно зябнущее, стоило лишь ненадолго оставить её одну, глаза с постоянным ожиданием в глубине.

— Да, — промычал он в трубку. — Ты в самом деле не можешь иначе?

— Не могу, — Женя едва лепетала.

— Ну, знаешь… ты не отчаивайся особенно. — Петя не понимал, как её утешить. — Может, образуется.

— Петя, — выдохнула она. — Ты… меня любишь?

— Конечно, всегда, — соврал Петя, и ему стало стыдно, а сказать правду не мог. Неожиданно добавил: — Но, ты знаешь, я тут полюбил одну женщину, так получилось. — Эти слова прозвучали для него странно и необычно, словно он открыл в себе нечто непонятное.

— Я боялась этого, — голос её прозвучал безнадёжно. — А она тебя любит?

— По-моему, нет.

— Ты очень мучаешься?

— Да. — Петя ощутил, как спала с души тяжесть, едва он пожаловался.

— Я понимаю тебя.

В воскресение дверь открыла Нарусина. Вера смутилась, может, потому и не прогнала сразу, а неуверенным движением руки пригласила войти. Петя остановился в прихожей, не знал, что сказать, увидел, как её лицо нахмурилось.

— А я вчера не застал вас, Вера, — сказал он.

— Не надо вам ходить. — Нарусина отвернулась.

— Я на выставке был, решил зайти. — Он запнулся: Там гравюра японская. Ваш портрет нашёл.

Брови её легко вспорхнули, она снова смотрели на него, и у Петя сладко замерло сердце. Он снова видел яркие лепестки губ, полные щеки, молочно-нежные, чуть розоватые, как спелый персик, чёрные изящные ресницы и глаза, тёмные, с тихим влажным блеском. «Нет, совсем не похожа, — подумал Петя, — лучше гораздо. Ничего в ней от японок».

В прихожую вошла Облиза, её длинная морда повисла возле колена хозяйки, коснулась ухом ноги.

— Иди к себе, Лиза. — Вера повела ногой, подталкивая собаку. — Ладно, — решила она, — раз уж пришли, чаем напою.

— А ваши предки откуда родом? — спросил Петя, когда Нарусина вернулась в комнату с чайником.

— Из Саранска, дед и бабка оттуда по отцовской линии.

— А японцев у вас в роду не было?

Вера засмеялась:

— Это в связи с выставкой? Нет, по крайней мере, мне неизвестно.

— Может, ошибаюсь, наверное. — Петя говорил немного волнуясь, словно хотел сказать главное и никак не решался. — Мерещатся мне в вашем лице какие-то восточные черты, азиатские.

— Ну что ж, азиатов, может, и намешено, где-то в тёмном прошлом.

— Ваше лицо перед глазами всё время.

— Лицо? — медленно проговорила Вера, потом встала, открыла ящик письменного стола, достала фотографию в рамке и поставила на стол, а сама села рядом, приблизив лицо к фотографии: — Похожи?

Сходство было полное: то же совершенство, на которое иногда способна природа, только глаза смотрят жестко и губы сложены чувственно, немного грубо.

— Похожи, — глухо проговорил Петя.

— А чем расходимся?

Петя снова перевёл глаза с лица Веры на портрет, и тут осознал разницу: был в лице на портрете едва заметный налёт гнильцы — а в чём, не уловить никак.

— Не знаю, в чём, но есть.

Вера встала, мгновенно убрала портрет и взволнованно прикрыла лицо руками.

— Как он мог не видеть? Пусть она мне мать, но я не могу понять. Та самая красота. Ослепила его — и убила. Ненавижу себя, потому что красивая, похожа на неё. Во мне иногда появляется желание нравиться, повелевать. Противно, как мужики млеют. Д о в о л ь с т в о, какое мерзкое слово. Мать все время его повторяет. А я не могу, хочу вырваться, уехать. — Она взглянула на Петю. — Я не пара вам, Петя. Это пройдёт, забудете — и всё.

Петя не знал, что сказать, он лишь чувствовал, что сейчас уже не может рассмеяться, как тогда у института.

— Если вы так считаете, — проговорил наконец Петя. — Но не торопитесь, Вера, ладно?

Она не ответила, но улыбнулась и кивнула. Петя встал и, забыв о чае, попрощался.

Вся следующая неделя прошла для Пети неожиданно растянувшимся праздником. Практика на дорожной работе не тяготила. Как только начинался очередной простой — асфальта нет, каток сломался или бордюрный камень не подвезли, — Петя садился немного поодаль от ребят, в жидкий тенёк кустарника и глядел в небо. А небо в эти дни было необыкновенно голубым, лишь в полдень пробегали завитые белоснежные облака, а потом быстро таяли в сухом нагретом воздухе. Её отказ нисколько не пугал его, было достаточно, что она говорила с ним, что она нравится ему, и теперь он понимал, почему Женя ни разу не попрекнула его за длительное молчание: она было гораздо счастливее его. Для неё каждый день вдруг стал осмысленным, приобрел новое значение. Какое?.. Петя даже не пытался точно ответить. Ему было хорошо.

В пятницу вечером Петя снова поехал к Нарусиной. Дверь открыла незнакомая женщина в неряшливом халате, небрежно завитыми короткими волосами, голыми ногами с пергаментно блестящей кожей.

— Вам кого? — спросила он оторопевшего Петю.

— Веру Михайловну.

— А зачем она вам?

Петя долго соображал, как быть, затем сказал:

— Я студент, — и замолчал.

— А-а, — промычала женщина, лицо её стало мягче, — студент… Уехала Вера Михайловна, надолго. А я тётка её. Всего хорошего.

Дверь захлопнулась. Петя не мог отойти, слышал, как медленно простучали по полу когти Облизы. Петя снова нажал кнопку звонка, тявкнула Облиза. Женщина снова открыла.

— Ну чего тебе?

— А куда она уехала?

— В Камбоджу, на два года. Вот так, голубчик.

Петя ошарашено смотрел на неё, неожиданно для себя спросил:

— А её отец вам братом приходится?

— Точно, — женщина удивленно смотрела на Петю. — А ты откуда знаешь?

— Я у Веры Михайловны курсовую делал, она как-то рассказала, что он много путешествовал, — начал врать Петя.

— Вон чего. Ты знаешь, дружок, у меня варенье на огне, пойдём на кухню.

Петя сидел на табуретке возле стола и ел пенки, которые дала ему тётка. Она помешивала варенье и рассказывала, искоса взглядывая на Петю.

— Михаил немного с причудой был. Влюбился в эту стерву до беспамятства. А Верка вся в неё. Хороша, правда? Сердце только отцово, мягкое. Как для неё выламывался. У него ведь здоровье давно плохое было, а при ней совсем истончился. А всё лез в экспедиции, деньги зарабатывать. На медкомиссию друзей вместо себя подсовывал. Вот жилы тянул-тянул, да и лопнули. — Тётка огорчённо вздохнула. — Я ему сколько толковала: брось ты эту заразу, сколько баб хороших, хозяйственных, любить тебя до беспамятства будут, заботиться — а он всё своё. Она, говорит, хорошая! Ага, хорошая, — хмыкнула тётка. — А у самого глазищи сразу загорятся, смеётся. Ну и дураки эти мужики. — Тётка засмеялась, глянула на Петю и спросила: — Тебе Верка нравится?

— Она красивая, — проговорил Петя.

— Во-о, красивая, только улетела наша птичка. Что её понесло? Семью заводить надо, ей только свистнуть — набегут кобели проклятые. — Тётка хохотнула и снова вздохнула. — Чует моё сердце: загубит она себя, матери простить не может, от того и красота ей не в пору, а уж хороша. — Тётка покачала головой. — Говорит, поеду в Камбоджу работать, тошно в Москве. Ты видал! В Москве ей тошно. Всем ничего, а ей тошно, вот чудная. Так что, придётся нам ждать, и ведь не любит, лентяйка, письма писать, — она оглянулась на Петю. — А ты ничего так, парень ладный. Вот Верка стерва! Как зовут?

— Мне пора, спасибо вам, — торопливо сказал Петя. — Меня зовут Петей.

— А то посиди, Петя, сейчас варенье свежее будет, чаем угощу.

— Мне пора.

— А-а, ну ладно, — Тётка пошла провожать и заговорила быстро на ходу. — Заходи, если чего. Я тут жить буду, за квартирой смотреть. Если там чего Верке передать?

Петя шёл по затихшему вечернему переулку, с тоской смотрел на грязные стены домов и никак не мог поверить, что не дотянуться теперь до Веры. Нет её, нет. Лишь где-то, очень далеко, в какой-то неизвестной стране, как на другой планете, ходит, дышит, кому-то улыбается Нарусина Вера.

Дома вечером долго маялся, не зная, как отвлечься, слонялся по квартире. Проходя по коридору, увидел своё отражение в зеркале: понуро опущенная голова, тусклый взгляд, плечи обвисли. Усмехнулся, заметив сходство с собакой Нарусиной, решил, что надо кончать с хандрой, и взял книгу. Показалась скучной, бросил, открыл вторую, но в голову ничего не шло. Постоял у книжного шкафа, перебирая книги. Наткнулся на книгу о Японии, открыл. Напал на главу, где рассказывалось о японском монахе, который сотни лет назад соорудил перед галереей небольшой дворик, на котором не было ничего, кроме песка и пятнадцати камней. Причём с любой точки галереи можно было увидеть только четырнадцать, а пятнадцатый обязательно закрывался другими камнями. Оказалось, что с тех пор спорят о смысле этого сооружения, которое называлось «сад камней». Петя почти не вникал в рассуждения о том, зачем монах построил такой сад, он воображал себе этого японца, которого захватила странная идея сделать что-то непонятное, мучительное — и вот о н о мучает сколько людей и не поддается объяснению. «А может, хватит и того, что в жизни никак не разберешься? — подумал Петя. — Как мне быть, когда сколько ни ходи, ни ломай голову, а всё равно не придумаешь, не объяснишь? Не увидишь её!.. Совсем недавно было просто, а теперь. Двадцать четыре месяца. Как проклятые камни, загородили её!»

Стрелки часов давно уже уползли за полночь, а Петя листал книгу дальше. Наткнулся на фамилию Нари-сан, и в душе потеплело, как будто увидел родного человека. Снова подумал, что есть в ней нечто азиатское, такое, что вонзится в сердце и никогда не отпустит, станет всё время напоминать о себе. Стал фантазировать о том, как мог японец попасть в далёкий Саранск. Может, произошло это в прошлом веке. Прижился какой-нибудь пленный или торговец. Подыскали ему по простому обычаю невидную девушку, а потом расцвела в третьем-четвертом поколении азиатская кровь сильной и сочной красой. От того и глаза Веры наполнены таким сильным жаром, от того и душа возвышенно строга и не дает себе примириться. Может, поэтому и отец её сгинул в экспедициях, потрясённый любовью?

В понедельник отпросился у бригадира с обеда. Тот сначала выкаблучивался, напуская на физиономию дебильное упрямство, но уломать всё-таки удалось. Пришлось наврать с три короба, привлечь всю родню. Сказал, что двойня брата заболела и жена тоже, брать дежурит в больнице, и мать слегла с артритом, и надо сидеть с племянницей.

Когда отпросился, поехал сразу в институт, боялся никого не застать — всё-таки лето. На кафедре конструкционных материалов увидел парня, с которым говорил, когда приходил пересдавать экзамен. Выманил его в коридор. Сначала никак не мог ему объяснить, что нужно. Парень наконец переспросил:

— Так тебе Нарусина нужна? Она, брат, надолго умотала.

— А почему её послали? Не могли ещё кого?

— Ну, знаешь, это дело сложное. А она сама вызвалась. Алфеев даже не хотел отпускать.

Непонятно зачем, Петя продолжал расспрашивать парня, тот мялся, удивлённо таращил на Петю глаза. А когда мимо прошёл по коридору Алфеев, испуганно замолчал. Петя и сам догадывался, что странно выглядит его появление и вопросы, и всё больше злился на себя. Но тут Петя охладел к парню и отпустил его. С минуту ещё постоял в коридоре, а потом открыл дверь и подошёл к Алфееву.

— Александр Лаврентьевич, я к вам, — сказал Петя.

Профессор повернулся к нему, безразлично глянул бесцветными глазами, губы его мимолётно шевельнулись недовольно.

— По какому вопросу?

— Я хотел узнать, — замялся Петя и выпалил сразу: — Верните Нарусину! Нельзя что ли других послать? Вон, мужиков сколько сидит.

Брови у профессора взметнулись вверх, глаза изумленно ожили.

— А вы кто ей будете?

— Экзамен ей пересдавал, после вашей пары.

Лицо старика еле видно порозовело, глаза потеплели.

— Присаживайтесь. — Он показал на стул рядом, потом долго разглядывал Петю. — Кажется, припоминаю. Вы не ответили ни на один вопрос. А вы изменились к лучшему. — Алфеев коснулся своими сухими пальцами Петиного колена. — Она сама хотела уехать, отговаривал её. — Профессор пожал недоумённо плечами. — Ничего не мог с ней поделать. Наверное, придётся вам подождать. Да! Она говорила: в Москве ничто её не держит.

Он замолчал, а Петя глянул ему в глаза и сказал:

— Мне стало бы легче, если бы она здесь была.

Профессор повернулся к окну, рассеянно постучал пальцами по столу.

— Это слишком далеко, — добавил Петя. — Как будто навсегда.

— Навсегда, — повторил профессор, не двигаясь и тихо шевеля пальцами. — Вы можете дождаться, два года пройдут. Она, знаете, немного на внучку мою похожа. Уговаривал её остаться. А внучка уже не вернётся. Утонула прошлым летом. Вот так, батенька. Вера Михайловна хотела уехать. Вы уж извините, не могу помочь ничем.

Петя бесцельно брел по Ленинградскому проспекту. Когда очутился около аэровокзала, вошёл в зал ожидания. Из динамиков гремели объявления, пассажиры стояли в очередях, спешили к автобусам.

Петя взял билет до аэропорта и через час стоял у ограды. Тяжелые машины, натужно завывая моторами, лезли круто в небо, размывая за собой дымные шлейфы гари, и бесследно исчезали в мареве летнего неба. Оттуда выныривали другие самолёты и скользили плавно на посадку.

И эта же воздушная пелена скрыла её, и нет никаких сил, чтобы рассеялась мутная дымка, не обойти, не заглянуть по ту сторону, чтобы наконец увидеть, услышать единственного человека, который вернул бы утраченный смысл, объяснил бы всё.

Харон из деревни Стиксово

— Дядя Миша, вы — Харон, — проговорил радостно маленький очкастый шкет в цветастой майке безрукавке, мятых шортиках и сандалиях на босых покарябанных ногах. Его карие глаза, словно две вуалехвостки, плавали в линзах очков для дальнозоркости.

— Ты, — поперхнулся Михаил, мужик за пятьдесят, безнадежный алкоголик, — чего ругаешься?

Качнувшись, Михаил хотел обойти мальчика, но тот заступил дорогу.

— Харон — это не ругательство, — жизнерадостно сообщил мальчик, — это мифический человек у древних греков, он сопровождал умерших в царство мертвых. А бабушка говорила, что вы пили с дядей Васей и дядей Толей. Они потом умерли.

— Мели Емеля, — отмахнулся Михаил.

— Игорек, — окликнула мальчика бабушка, — не мешай дяде Мише.

Михаил наконец обогнул мальчонку и двинулся к мастеровым, которых дачники наняли поправить покосившееся крыльцо. Михаил вручил мужикам свой домкрат и повалился на сочную майскую траву подождать, пока мужики принесут от хозяйки деньги за пользование домкратом. А деньги нужны были позарез для опохмелки.

Об этих событиях до сих пор судачила вся деревня. Василий, друг и собутыльник Михаила, сгорел в самом начале апреля, когда только-только сошел снег, обнажилась земля в неприглядном соре прошлогодней травы, примятой и раздавленной зимними снегами. Днем яркое солнце гнало полноводные мутные ручьи, а ночью чистое небо высасывало тепло земли и жестокий мороз все белил инеем. Да, выпивали они у Василия, но провожал как раз Василий Михаила. Михаил с трудом, но помнил, как обнялись у навечно распахнутой калитки. Дальше память отшибло, проснулся Михаил на полу возле кровати жены, долго не мог очухаться и добраться к ведру с водой. А потом вошла жена и сказала, что под утро загорелся Васькин дом, были пожарные, тушили, и Васька сгорел. А с Толькой они пили на задворках магазина накануне первого мая. Сидели на смятом картоне от коробок под яблоней, на ветках которой уже набухли цветочные почки. Толька говорил, что скоро будет отмечать семьдесят лет, что его старший сын собирается купить иномарку, будет таксистом на ближайшей станции.

Тишина была звонкая, ночной воздух прозрачный, звезды яркие, казалось даже, долетел издалека гудок московской электрички. И светляками поднимались огни самолетов с подмосковного аэродрома, потом из глубины неба долетал приглушенных бас двигателей. Огоньки чертили небо дальше, и гул стихал и таял бесконечно в тишине.

Анатолий вздохнул и затих. А Михаил долго лежал в полубеспамятстве, медленно проворачивал мысль, что надо будет прийти к Анатолию на юбилей, пытался сказать об этом, бормотал бессвязные звуки. Потом нахлынуло чувство одиночества, словно его все оставили, он пытался нашарить в темноте Анатолия, и тут так потянуло домой, к теплу, на мягкий матрац у окна, что собравшись с силами Михаил поднялся по стволу яблони, выровнялся, и привычной дорогой поковылял к дому. Никого он никуда не провожал.

Утром он зашел к Ивану Мельникову, и вместе они двинули к магазину, где продавщица с причитаниями сообщила, что Анатолия нашли утром под яблоней мертвым. Приезжала машина с врачом, сказала — инфаркт.

— Ты же с ним был, Мишка, — выпалила продавщица и сверлила его глазами. — Жена Толькина кричала — ты виноват, бросил его.

— Никого не бросал, — оправдывался Мишка, — ушел он. Один был.

— На тот свет ушел, — резанула продавщица…

Деньги на бутылку наконец принесли. Можно было двигаться к магазину. Примяв сочные листья одуванчика, Мишка первым делом поднялся на четвереньки, потом шатаясь кое-как оторвался от земли и нетвердо выпрямился.

Мальчик на этот раз копошился у кучи песка с игрушечными автомобилем и не обратил внимания на Михаила.

Все дело в том, что Василий курил. Михаил давно бросил курево, потому как если на бутылку денег еле наскребешь, то какое еще курево. Он и Василию об этом говорил. Но тот бил себя в грудь и говорил, что его чуть не убили в Афгане, и может позволить себе кайф закурить, и никто пусть не перечит.

Михаил и сейчас согласился бы с ним, но тут его доконала мысль, что, если бы не курево, шел бы он сейчас с Васькой в магазин. Как было бы весело им, хорошо сидеть на пахучей весенней травке, соловья бы слушали, по стакану опрокинули бы. И мотался бы соломенный чуб по потному лбу Василия, и он снова сказал бы, что похож на Сергея Есенина. А теперь и чуб сгорел, и хоронили в закрытом гробу, и лежит он на горке, на кладбище, которое видно, почитай, в деревне отовсюду.

По дороге остановился около участка Василия. Теперь здесь командовал его племянник. Невысокий, рыжие короткие волосы, толстые щеки, нос с веснушками. От кучи мусора вместо бывшей избы-развалюхи уже давно ничего не осталось, бригада работала споро. Уже зиял котлован, выложены блоки фундамента, обозначив устройство подвала. Только в углу участка торчал старый сарай, который закрывала бытовка строителей. Земля была перепахана колесами строительных машин. У самого забора из перемешанной земли торчали мятые головки тюльпанов. И рядом сломанный ствол старой сливы. Еще осенью вместо закуски Василий совал Михаилу мягкие светлокожие сливы, которые под зубами разливались сладким соком.

— А сарай как? — спросил Михаил стоявшего недалеко племянника.

— К чертовой матери клоповник…

«Может, все к чертовой матери?» — вспомнил и повторил про себя Михаил, когда уже с бутылкой стоял у дома Мельников. Хребет дома бессильно прогнулся, кровля обветшала и лохматилась по краям, пыльные окна, словно бельма, незряче отражали дневной свет. Михаил представил вместо рухляди новый двухэтажный особняк с отутюженной кирпичной кладкой, хрустально ярким стеклом пластиковых окон, с красными склонами новой металлической крыши. А рядом с домом сверкающий «Мерседес».

Дверь была открыта, видно, Мельников снова не пошел на работу. И верно, Иван сидел развалясь в засаленном кресле, вытянув ноги чуть ли не до середины комнаты, рядом на ящике стояла бутылка коньяка. Работал он на ассенизационной машине.

Увидев гостя, Иван обрадовано вскрикнул.

— Вань, а когда-то здесь «Мерседес» стоять будет, — вместо приветствия сказал Михаил. — А нас всех на кладбище. Веришь?

— Хрен им. А кто их говно вывозить будет? — загоготал Иван. — Без меня им каюк.

— Из Туркмении выпишут.

— А где туркмен говновозку возьмет. Я свою приватизировал, а новая, знаешь, сколько стоит?

— А они, новые-то, в складчину купят да рабов наймут.

— На мой век хватит, — спокойно ответил Иван и зажег сигарету.

— Бросай курить, Ваня, — Михаил вспомнил Василия и забеспокоился. Он пристроился в старое инвалидное кресло, которое осталось от отца Ивана.

— Я скоро на сигары перейду, — с улыбкой проговорил Иван.

— Ты знаешь, дома, дома чисто спички горят.

— У меня пепельница не сгораемая, — Иван кивнул на обитый грязный таз с коричневой водой, в которой плавали размякшие окурки. — И пожарный щит оборудован, — с хохотом добавил он.

— Ты уж поосторожней, — робко проговорил Михаил.

Тут тоненьким голоском засигналил сотовый телефон. Иван небрежно полез в нагрудный карман.

— Алло, — сказал Иван и нахмурясь долго слушал. — Все понял, Семен Семеныч, пятнадцать тысяч — и лады, пою у ваших ворот серенады. — После паузы добавил непоколебимым голосом. — А что мне делать, бензин-то дорожает… Все, поладили. — Он кинул телефон обратно в карман. — Завтра на дело наше правое. Дорого, говорит. А ты попробуй дешевле от говна избавься.

— Да, — протянул Михаил, — изрядно выходит.

— Ничего, для них это раз плюнуть, — Иван подтянулся в кресле. — Они, понимаешь, все наши денежки прикарманили, миллиарды. А нам, получается, свое говно оставили. Вот, пускай делятся. — Он громко засмеялся, снова откинувшись на спинку кресла.

От стакана коньяка Михаила сразу развезло. Он поник в инвалидном кресле, откинув голову набок, глаза закрылись, и в голове потекли смутные несвязные видения. Тут ему почудилось, что он сидит в лодке, качается на мелкой волне, блаженное тепло обнимает со всех сторон. И, словно голос матери в детстве, волны лепечут ласковые слова. Проспишь, Миша, послышался явственно голосок. Он увидел мужика в длинной рубахе, который греб одни веслом, чему Михаил тихо подивился. Потом беспокойство охватило его. Не туда, не туда, старался сказать Михаил. Небо потемнело, гуща ветвей надвинулась, тиной болотной запахло. Правь к солнцу, к людям, старался выговорить Михаил. Нам в другое царство, донеслось от мужика, который даже не повернул головы. Конец, Миша, отмучался, теперь другие пусть мучаются.

Михаил открыл глаза полные слез. Иван полулежал в кресле с закрытыми глазами. В его руке тлела сигарета. Михаил попробовал подняться, но голова закружилась. Он снова дернулся — все качнулось, и он поплыл по полу, со страхом ощущая, что сон продолжается, и он плывет в бездну, не может затормозить. Наконец его осенило, что он в инвалидном кресле отца Ивана. Он даже вспомнил, как тот стремительно ездил по огороду, сильными руками вращая колеса, и специально проложил дощатый въезд в дом.

Михаил схватился за колеса, подъехал к Ивану, взял у него из пальцев сигарету и бросил в коричневую воду в тазу. Иван открыл глаза.

— А, Мишка, включился, — сказал он радостно. — А тут еще слетаем за бутылкой. Ну, отдохнул? Давай примем понемногу.

Когда за окном собрались поздние майские сумерки, Иван уже изрядно нагрузился. Михаил решил, что пора уходить. Он увидел, что в бутылке еще осталось граммов сто, потянулся допить, но увидел у Ивана дымящую сигарету и остановился. Он аккуратно вынул сигарету и бросил в таз. С трудом поднялся из инвалидного кресла, дошел к двери и затормозил. Вернулся к ящику, взял пачку сигарет и отнес подальше на подоконник. Очень довольный своей предусмотрительностью вышел на улицу. У самой калитки вспомнил, что Иван часто хвалился, что у него всегда при себе бутылка, пачка курева и спички. Набор старого русского, как он говорил.

Михаил вернулся. Бутылка была на месте, пачка сигарет — на окне. Михаил увидел, что нагрудный карман рубашки на Иване топорщится. Пощупал и достал из кармана спички, отнес их тоже к окну.

Тихо посмеиваясь, Михаил вышел в темноту майской ночи. По всей округе бойко выпевали соловьи. Всё вокруг радовалось жизни, каждая травинка трепетала и наливалась соком. Благоухала невидимая в темноте сирень.

В доме уже все спали. Михаил зажег в сенях свет и открыл дверь в дом, чтобы видно было и никого не будить. Войдя он увидел, что жена сидит на кровати и смотрит на него.

— Наконец-то, опять с дружками, — горько сказала она. — Живой еще. Каждую ночь думаю, живой придешь или утром головешки разгребать надо.

— Не плачь, Светка очей моих, — вспомнил Михаил свою старую приговорку. — Живой еще.

— Ты что, — удивилась она, — даже трезвый?

— Так, немного, — радость накатила на сердце. — Хорошо все так.

Он лег на матрац и затих. В груди заломило от радости за жену, за спящую дочку. Вспомнил, как на днях утром дочка, едва проснувшись, прошептала: «Папа, я люблю тебя». Он подумал, что завтра будет погожий солнечный денек, будут петь соловьи. Он пойдет к Ивану, будут толковать о жизни…

Проснулся Михаил раньше всех, его словно толкнула в сердце большая радость. С улыбкой он ополоснул лицо и вышел в свежее, ясное, умытое утро. По тропинке шел мурлыкая простенькую песню, что, мол, нас утро встречает прохладой. Быстро дошел к дому Ивана. У забора словно споткнулся. От верха двери медленно кольцами тянулись струйки дыма. «Тушить, успею», — застучало в голове. Он подскочил к дому, рванул дверь.

Мрак густой зашевелился дымом, загустел, воздух стал заливаться светом. Иван темным силуэтом сидел посередине, его черные глазницы смотрели смертью. Воздух взорвался огнем, вспыхнул огненный нимб горящих волос. Мощное дыхание гудящего огня рванулось на Михаила. Отброшенный пламенем Михаил рухнул навзничь на землю. Дом весь застонал, зашевелился, завыл струями пламени. Столб огня вырвался и ударил в небо. С ним улетела душа Ивана.

Жить хочется

Лето. Так ждешь его, торопишь, радуешься каждой примете прихода и обновления: теплу, яркому солнцу. Птицы летят, почки распускаются… А оно накатило, все украсило зеленью, цветами. И вот нет его уже. Иссохли прежде сочные травы, погасла радуга цветов, все стало серым, бурым, черствым.

Теплый августовский денек медленно погас, загорелись редкие фонари на тенистых улицах дачного поселка. Никита Гончаров решил прогуляться. Закрыл дверь, у калитки отвел склонившиеся ветви жасмина и очутился на тропинке. Впереди заметил знакомый силуэт девочки.

— Здравствуй, Света. Гуляешь? — Тут Гончаров увидел рядом с девочкой собачку на поводке. Собачка встала, потянулась к нему, вежливо принюхиваясь.

— Хотела к вам зайти, — сказала Света.

— А что у калитки стояла?

— Так. Не знаю.

— Тогда пойдем, пройдемся.

Они молча шли, собачка тянула поводок, иногда прислушиваясь к лаю собак у домов.

— Скоро в школу, — вздохнула девочка.

— Как папа?

— Уехал в Москву. Работа.

— А что грустная такая?

— Папа не разрешает Шнурочка в Москву брать.

— Куда же вы его? — спросил Гончаров.

Света шла, опустив голову, молчала, потом наклонилась к собаке, стала гладить по голове. Собака облизывала ей руку, норовила лизнуть в лицо, крутила радостно хвостом, заметая пыль на дорожке.

— Дядя Никита, — заговорила Света сдавленным голосом. — Возьмите Шнурочка на зиму. Я буду помогать вам гулять с ним.

Тут события дня соединились. Гончаров вспомнил дорогу, газующую машину и собаку, изо всех сил бегущую за машиной. Лицо ребенка, расплющенное о заднее стекло машины. Как он тогда не узнал их?!

— Я буду гулять с ним, — жалобным голосом повторила Света.

— Договорились, — успокоил ее Гончаров, хотя сразу задумался о хлопотах: корм, выгуливание.

— Вам надо поводить ее. Он должен привыкать. — Света сунула ему в руку поводок.

Собака забеспокоилась, а Света обняла ее и прижала к груди голову собаки.

— Она так же хочет жить, как и я? — спросила тихо Света. — Шнурочек…, ты хочешь жить? — Конечно, — подтвердил Гончаров, ощущая, как рвется из его руки поводок.

— Дядя Никита, а как познакомились вы с тетей Машей? — спросила Света, склоняясь лицом к собачьей голове.

— Учились вместе.

— И с папой учились?

— И с папой тоже.

Они уже шли по едва видимой в темноте узкой улочке между дачными участками. Гончаров держал поводок, а собака жалась к девочке. Учились они вместе, но в разных группах. Гончаров лишь отмечал про себя, что есть такая девушка на курсе. Милое девичье лицо, не броская, тихая.

— А вы сразу полюбили друг друга? — спросила Света.

— Не сразу.

— А как это получается? Вот были так просто, а потом взяли и полюбили.

— Не знаю. Видели друг друга. — Гончаров вспомнил, как в начале весны сдавали зачет по лыжам.

— На время на лыжах бегали, а потом, — вспомнил Гончаров, — помог лыжи нести. Шел и думаю, какая интересная девушка. На вид — тоненькая, слабенькая. А лучше всех девчонок наших пробежала… Оказалось, она до института в секции лыжной занималась. Мы еще смеялись с ребятами. Девчонки, как коровы, на лыжах. А Маша встала на лыжню, оттолкнулась палками — и полетела.

— Прямо как птица? — обрадовано воскликнула Света.

— Как птица! До сих пор помню.

— А в жизни всегда так бывает? — Света остановилась, смотрела на Гончарова и ждала ответа.

— К сожалению, не всегда. — Он вздохнул. — Мы ведь по земле ходим в основном. Летаем редко…

В тот день Никита пошел провожать Машу. К вечеру небо прояснилось, яркое солнце пряталось все ниже за домами, а небо становилось пронзительно голубым и холодным. В тот вечер они поцеловались.

К весенней сессии Аркадий, приятель Никиты, сообщил, что, оказывается, отец Маши преподает в институте и стал завкафедрой. Аркаша активно и заинтересованно расспрашивал Никиту, как у него дела с Машей, чего было, чего не было. Стал подначивать, что, вот, у него теперь своя рука в институте. Потом как-то издали Никита видел, как Аркаша после занятий шел обняв Машу за плечи. Это было явно свидание. А через неделю, как бы неловко и сбивчиво Аркаша стал объяснять путано Никите, что сама Маша стесняется сказать, просила передать ему, что сейчас готовится к экзаменам, времени нет, и вообще лучше пока Никите не звонить. Никита понял и не звонил и старался не попадаться навстречу Маше, в себе переживал разлад. Прошел год, казалось, все забылось, только мельком дошло до него, что отец Маши скоропостижно скончался от аневризмы аорты. А потом как-то почти столкнулся с Машей в институтской столовке. Сели обедать за один стол, неловко молчали. Маша первая заговорила решительно:

— Аркадий мне сказал, что ты собираешься жениться.

Никита поперхнулся от неожиданности.

— С чего это он выдумал? — наконец спросил он. — А я думал — вы уже жених и невеста.

— Да, — усмехнулась Маша, — он был очень назойлив. О тебе всякие гадости говорил. Правда, после смерти папы, он с трудом узнает меня.

Гончаров до сих пор помнил ее лицо. Как он мог поверить вранью Аркаши? Ведь хорошо знал его пристрастие к вранью. Не раз ловил на лжи. А тот, широкоплечий, с сильными, короткими руками, только смеялся, приговаривая: «Главное — успеть отжаться, а если не отжался — в морг». Его любимая поговорка. И сейчас тошно вспоминать, думал Никита…

— А как же другие? — спросила Света.

— Что другие?

— Которые не летают.

— А-а, — усмехнулся Гончаров, как не похожа была Света на Аркашу, вся в мать. — Они, может, в чем-то другом удались. Вот, папа твой — гениальный хирург.

— А вы?

— Я, получается, гениальный патологоанатом. — С усмешкой сказал Гончаров.

— А это что?

— Увы, я подвожу итоги жизни, по гамбургскому счету. — Ответил Гончаров сам себе. — Если серьезно — изучаю причины смерти.

— От чего люди умирают? — тихо спросила Света.

— Не от чего, — а для чего, — усмехнулся Гончаров. — Чтобы жизнь всегда была молода и прекрасна. — Он провел рукой по голове девочки. — Ты видела, как красивы цветы. А когда семена созрели, растение уже не нужно. Вот, и у Шнурка так будет. Появятся маленькие Шнурочки, и он уже не нужен будет.

— Это не справедливо.

— Просто все мы в жизни ошибки совершаем, — задумчиво произнес Гончаров. — В какой-то момент ошибок становится слишком много. Исправлять их уже трудно. Лучше дать шанс молодости.

Список ошибок, подумал Гончаров, бесконечен. И все предстают перед глазами. Маленькие, усохшие старушки. Это святые. На столе патологоанатома они предстают почти бесплотными, словно стесняются, что причинили ненужные хлопоты. Всю свою былую плоть отдают детям, внукам. Умирают в тишине, ночью, незаметно, чтобы не беспокоить, не испугать. Словно из пустого дома, уходит жизнь беззвучно и скромно. Плоти нет, лишь последние такты часов — сердца. Все прочие — грешники. Следы разрухи и распада, гниение при жизни, полной порока. Переродившиеся, забитые мертвой соединительной тканью органы. Энциклопедия пустой страсти: алкоголь, переедание, табак — и так далее. Здесь все — ничто. Деньги, власть, сладострастие — все к распаду. Спадают одежды, прикрывающие ничтожное тело — и все тайное становится явным. А справедливость? За что страдания? Многолетнее угасание от паралича, распада личности. Смерть порой так же жестока и бессмысленна, как выдуманный человеком бог, всемогущий только бесконечно созерцать мученья сломанной машинки жизни, которая не может ни жить, ни умереть. Конец жизни определен так же жестко, как и ее начало. Надо лишь только не мешать: ни жизни, ни смерти.

Почему люди умирают…

В сентябре Шнурок перебрался к Гончарову. Никита исправно утром и вечером выходил с собакой во двор, обходил все закоулки, вдыхал влажный осенний воздух, который даже в городе все больше насыщался ароматами увяданья. Через несколько дней Гончаров обнаружил, что уже не может без этих прогулок. Каждый раз улица встречала чем-то новым, то солнце ранним утром высветит золотом остекленную высотку в проеме между домов, или туман наполнит прохладной дымкой еще не проснувшуюся улицу. А по вечерам, бывает, пройдет легкий дождь, заблестят на асфальте лужи, потемнеет земля на газонах.

Почти всегда на вечерние прогулки приходила Света. Пожалуй, она не уступала собаке в радости и восторгах от их встреч.

В один из вечеров конца сентября Света не появилась в обычное время. Гончаров решил, что она запаздывает и часто глядел в ту сторону двора, откуда обычно подходила Света. Ему показалось, что и собака тоже часто и насторожив уши глядит в ту же сторону.

— Наверное, не придет, — сказал Гончаров, и ему показалось, что собака поняла его и поэтому оглянулась.

Рядом зашелестела шинами и остановилась машина. Водительское стекло поехало вниз. Он увидел Аркашу.

— Привет, Никита, — сказал он. — Светы сегодня не будет. Чего-то сегодня в клинике не видел тебя. Ты заходи.

— Работы много было, — пояснил Гончаров, жалея, что привычная прогулка не состоится.

— Ты знаешь, — говорил Аркаша как обычно скороговоркой. — У нее в музыкалке занятий много. Утомляется. Короче, она гулять с собакой больше не будет.

Шнурочек стоял рядом, радостно вилял хвостом и тянулся к автомобилю, узнав Аркашу. — Не думал, что возьмешь его, — с улыбкой говорил Аркаша. — Зачем он тебе? Давно усыпил бы его.

— Ты Свете это говорил? — спросил Гончаров.

Ты что, — рассмеялся Аркаша. — Это мы — боги над тварью дрожащей. Она, представляешь, маленькая была, возьмет муравья и спрашивает: «Папа, он тоже хочет жить?» И отпускает. Бабочка сядет на цветок. «И она тоже хочет жить?» Умора. — Он глянул на собаку. — Что хвостом вертишь? Не заработал еще на жизнь? Жизнь сейчас штука дорогая. — Он погладил рукой руль. — Машина, дача, столь денег надо. Да-а, — он вздохнул, — надо было, Никита, в хирурги, к нам пробиваться. На трупах не заработаешь. Жизнь — она дороже. Когда прижмет — все готов отдать… — Он усмехнулся. — Правда, когда пронесет, узнавать перестают. Только голь перекатная благодарит, да за здравие свечки ставит. Жизнь стоит огромных денег.

— Деньги, товар, деньги, — проговорил задумчиво Никита. — Так классики говорили?

— Точно.

— Моя тетка отдала почку своему сыну, — сказал Гончаров, — его спасла, а сама потом умерла.

— Ну, — пробурчал Аркаша, — это родственники.

— Значит, не всеобщий закон?

— Любишь ты философии. Будь здоров! — Аркаша махнул рукой, и машина укатила во тьму.

Двоюродный брат Вадим был почти одногодком с Никитой. Жили они в дачном поселке. В детстве был отличный наивный и добрый парнишка. Тетка нарадоваться на него не могла. А потом упекли его в армию. Письма приходили редко, тетка вся изводилась, а дальше месяца два — ни одного письма. Оказалось, затравили его в части, едва живой попал в госпиталь, лежал там три месяца. Комиссовали инвалидом с больными почками. Домой вернулся раздавленным задохликом. Начал пить, пока не оказался в больнице. Врачи сказали, нужна пересадка почки, доноров нет. Тетка и отдала свою. Парень выжил, а тетка через полгода от переживаний слегла и умерла. Гончаров помогал в похоронах, старался помочь брату. На сороковой день заехал к нему. Вадим долго молчал, потом очнулся и проговорил:

— Во мне ее жизнь. Теперь знаю, зачем живу.

С тех пор Вадим изменился неузнаваемо. Нашел в поселке неброскую девушку, женился. Нашел подработку к пенсии, стал привозить местным жителям лекарства на заказ, потом выучился на фармацевта, открыл палатку — аптеку. Два раза его палатку грабили, так он стал ночевать в палатке. Родились у них две дочки. Однажды сказал Никите, что мать жива, пока он жив…

Гончаров собрался уходить домой, как из темноты вынырнула Света. Она сразу потянулась к собаке, и пару минут было слышно, как они повизгивали от радости.

— Твой папа сказал, что ты не придешь, — проговорил Гончаров.

— Он не разрешает ходить к вам.

Света выпрямилась, и они пошло рядом.

— Я точно знаю, — воодушевленно сказала она. — Пока я жива, жив и Шнурочек. И пока он жив — я тоже жива. Я знаю, чувствую. Летом, знаете, — стала рассказывать она, — я сплю утром, а Шнурочек сидит у кровати и смотрит на меня молча. Как только глаза открываю — он кидается ко мне обцеловать. Такая радость, счастье. У нас жизнь одна на двоих.

В разгар зимы, в конце декабря, морозная погода сменилась оттепелью. Второй день шел снег. Машины вязко месили снежную грязь, мутно светили фары во влажном воздухе. Около десяти едва белело мутное небо, да так полусвет опять сменялся тьмой. В такую погоду тяжелые больные не выживали. Гончаров томился за оформлением документов. Ближе к вечеру понес бумаги завхирургией. У самых дверей кабинета столкнулся с Аркашей. Его лицо было белее халата. За ним из дверей кабинета, сминая все, выдвинулись низенький мужик с бульдожьим лицом и колючим взглядом, за ним низколобые битюги с бритыми головами. Аркаша сначала будто не узнал, потом спохватился.

— А, Никита, — узнал он, — у тебя группа крови какая? — спросил.

— Вторая, плюс, — сказал Гончаров.

— Не то, — досадливо поморщился Аркаша. — Экстренная операция, нужна кровь. — Он покосился на мужика с бульдожьим лицом.

— Будет, — процедил тот, и бритые головы согласно кивнули. Сминая все они двинулись дальше.

Гончаров засиделся допоздна. Уже оделся уходить домой, как вошел санитар.

— Там девчонку привезли. Скорая с улицы взяла. Потеря крови. Будете смотреть или завтра?

— Посмотрю, — смиренно ответил Гончаров.

Переодевшись в секционную. Откинул простыню. Перед ним на столе лежало щупленькое тельце Светы. На голове запеклась ссадина, на сгибах обеих рук Гончаров нашел проколы вен. Он вернулся в кабинет и набрал номер Аркаши.

— Тебе надо зайти сюда, — сказал Никита.

— Сейчас не могу. В чем дело?

— Обязательно. Готовься к худшему.

Через несколько минут в дверь влетел Аркаша.

— Что случилось? — едва промолвил он.

— Туда, — махнул рукой Гончаров.

Он вошел следом за Аркашей. Тот уже стоял молча у стола, потом его ноги подкосились.

Гончаров вышел, через открытую дверь доносились невнятные глухие вскрики. К утру Аркаша появился в дверях, его шатало, глаза ничего не видели. Гончаров проводил его к корпусу. Через час ему позвонили из хирургии и сказали, что у Аркаши обширный инфаркт и ничего не помогло.

Около десяти утра пришел завхирургии с бледным перепуганным лицом.

— Это страшные люди, — тихо повторял он. — Огромные деньги.

Он просил Гончарова ничего не говорить, потом вынул из кармана пухлый конверт.

— Это вам от них.

— Заберите… Его дочь там.

Заведующий молча удалился…

Теперь раз в год, ранней осенью Гончаров брал Шнурка, ехал через весь город на огромное кладбище. Автобус, поминутно останавливаясь на территории кладбища, вез их до поворотной площадки. Там надо было идти минут пять.

Гончаров сметал осенние листья со скромного надгробья, с гранитной доски, на которой была керамическая фотография. На ней лицо Аркаши и Света.

— Теперь в тебе, Шнурок, жизнь Светы, — говорил Гончаров, — ее любовь.

Собака, остановившись, тихо виляла хвостом, потом вскакивала петляла вокруг, принюхиваясь к помятой ногами траве, к воздуху, который таил неуловимые нами запахи.

По утрам Шнурок садится у кровати Гончарова и тихо смотрит на него. Когда Гончаров открывает глаза, Шнурок бросается к нему целоваться.

Три трупа на Плющихе

Трупов на самом деле было четыре, но четвертый труп имел регистрацию на другой московской улице. Это была девушка, еще совсем не тронутая тлением. Открытые глаза с голубой радужкой, юное лицо с бледной кожей, на которой веснушками успело отметиться весеннее солнце, легкое джинсовое платье, мягко облегавшее все прелести юного тела. Рядом, привалившись на спинку узкого кухонного диванчика, располагался молодой парнишка, его лицо с приоткрывшимся ртом было обращено к инвалиду, тело которого полуразвалилось в драном низком кресле. Солнце в окно подсвечивало жидкие русые волосы на голове инвалида, отчего они светились ярким венчиком. Рядом, спиной к кухонной плите, на стуле покоилось дряблое тело хозяйки семейства.

— Все мы — трупы! — повторил металлическим голосом инвалид. — Да, мы жрем, пардон, шамаем, пьем водку…

— Слишком часто, — вставила, всколыхнувшись, хозяйка.

— Часто прыщи на одном месте вскакивают, а водку пьют по случаю, — назидательно проскрипел аппарат инвалида. — Да, мы живые, но не ведаем, что все решено. Уже движется навстречу сила, которая порешит нас. — Инвалид замер, расширив глаза и вытянув указательный палец. Потом он потянулся к стопке книг, лежавшей на полу у подножия кресла. Наконец, кряхтя, дотянулся, тонкими узловатыми пальцами подцепил книжку в затертом потрепанном переплете.

— «Батый двинул ужасную рать к столице Юриевой, где сей князь затворился. Татары на пути разгромили до основания Пронск, Белгород, Ижеславец, убивая всех людей без милосердия и, приступив к Рязани, оградили ее тыном», — металлический голос стал монотонным, торжественным. Инвалид оторвался от книги, переживая волнение.

Парнишка на диванчике притворно закатил глаза, изображая чрезмерное утомление, поскольку все это он слушал, наверное, в сотый раз. А девушка с голубой радужкой глаз изумленно смотрела на инвалида.

— «В шестой день, декабря 21, 1237 года, поутру, изготовив лестницы, татары начали действовать стенобитными орудиями и зажгли крепость; сквозь дым и пламя вломились в улицы, истребляя все огнем и мечом. Князь, супруга, мать его, бояре, народ были жертвой их свирепости. Веселяся отчаянием и муками людей, варвары Батыевы распинали пленников или, связав им руки, стреляли в них как в цель для забавы, — инвалид приустал и голос его скрипел тише, но тут опять накатило: — Несколько дней продолжались убийства. Наконец исчез вопль отчаяния: ибо уже некому было стенать и плакать».

Инвалид захлопнул книгу, привалился к спинке кресла, в его глазах все еще метались всполохи того пожара.

— Все превратились в трупы. И мы — трупы, не ведаем, что час пробил. Что мы вообще знаем! — вскричал инвалид. — Самое смешное, нутром чую — есть во мне татарская кровь, буйство. Они, племя разбойное, грабежом жили. А мы рязанские, хлебопашцы, тихушники белесые. Намешано. Деда моего, рассказывал, в детстве татарином дразнили: чернявый вышел да с раскосинкой глаза.

— Ну, папань, — заухмылялся парнишка, — Батый тут ни при чем. Это, наверное, какой-нибудь заезжий бизнесмен.

— Ты, Владик, не прикалывайся, — погрозил пальцем инвалид. — Я тебе мою теорию объяснял. Мало хотеть лучшей жизни. Надо еще головой шарить, что это такое. Я, вон, в девяносто третьем году на своих костылях тоже поперся к Белому дому. Ельцин, свобода, братство. А что получили? Мордасами об тейбл, асфальт то есть. Демократия — это не лейбл на заднице. Это такая система власти: рядом с горой власти есть гора контроля за властью народа. Сейчас народ в болотине, а чиновники сидят на своей горе и поплевывают на болото, на головы народу. Вякай, не вякай — никто даже не услышит. Конституцию читали? — взревел требовательно инвалид. — Прочитали бы — ужаснулись! Диктатура там. Значит, сказал чиновник — не вырубишь и топором, а твое слово — что кошка чихнула. Раньше говорили, дураки: грабь награбленное. А чиновники теперь приговаривают: грабь казенное… И все предрешено. Ты, вот, Владик, в девяносто первом малец был, предрешено, вырастешь оболтусом. Потому что России умные не нужны. Россия — заматерела диктатурой — и все развалится на части. Хватайте, соседи, что плохо лежит. Все решено. Говорил ведь, как инвалидом сделали. Один дурак, солдатик, по ошибке в бочку с соляркой канистру бензина вылил, другой полоумный, дембель, решил обогреваться в кабине соляркой, набрал из бочки почти чистый бензин, налил в горелку. А я мимо шел, на смену. Тут как рванет, дверь вырвало. Как сейчас вижу, клубы пламени, черная дверь на меня летит. Очнулся в госпитале. Хирург потом рассказывал, как меня латали, сшивали частями.

Инвалид принялся вспоминать госпиталь, друзей офицеров из дивизиона ПВО, навещавших его, загорелых, с румянцем на щеках, и он, немощный, полумертвый обломок индивидуальной, микроскопической человеческой катастрофы.

Девушка с юной бледной кожей прикрыла глаза — солнце доползло к забытому на подоконнике зеркальцу и жаркий блик слепил ее глаза. Она ощутила снова приятную волну счастья, которое изредка посещало ее уже не первый раз с тех пор как она поняла, что беременна. Радость охватывала сердце, тело становилось невесомым, душа улетала в блаженстве в неведомую голубую высь. Она тоже знала, что все предрешено. Они познакомились этой зимой с Владиком, русым мальчиком, сидевшим рядом. Как она ясно чувствовала даже на расстоянии тепло его тела, шелк его мягких волос. Ей нравился его низкий голос, его руки, трогавшие ее тело, его разговоры о компьютерах. Весной, когда отец Владика стал на инвалидной машине укатывать с женой на дачу, на их ложе, составленном из двух полуторных кроватей, Владик овладевал ею. Они предохранялись, но в приливах ошеломляющего счастья она глотала ртом жаркий воздух и жаждала, чтобы в ней зародилось нечто, что станет мальчиком или девочкой, которые будут похожи на него. Она будет прижимать его плоть к спелой груди, переполненной молоком, ловить его сладкое дыхание. Теперь все предрешено, осталось только считать недели. Часто накатывало радостное тепло новой жизни, а затем тайный страх за маленького, за себя, за Владика, за растрепанного смешного инвалида в драном кресле.

— Давай, Мария, — обратился инвалид к хозяйке, — выпьем за весну, за праздник.

— Степа, не балуй, — хозяйка недовольно нахмурилась, — договорились же — вечером, а сейчас пора собираться, погода, вон, солнышко, теплынь, погуляем. А напьешься, кто тебя потащит?

Степан усмехнулся, хитро прищурился и тихо проговорил:

— Эх, хотел за молодежь по стопочке, чтоб все у них сложилось хорошо.

Хозяйка задумалась, лицо ее напряглось:

— Ну, если за молодежь по одной.

Владик засмеялся уловке отца, глянул на девушку и спросил:

— Ты, Светка, будешь?

Та отрицательно замотала головой.

— А ей еще зачем? — возмутилась хозяйка. — Тоже придумали. Мало, что тебя спаивает отец, так еще и Свету.

Она тяжело поднялась, открыла буфет, достала графин и три маленьких стопки, наполнила их и проговорила взволнованно:

— Чтобы у вас все было хорошо.

Она выпила стопку досуха, долго морщилась и думала о том, что Владик наконец нашел хорошую девушку, тихую, скромную, какие уже не водятся. Правда, кто знает, как она себя поведет дальше, когда ощутит свою власть над мальчишкой. Может, еще такой норов покажет. Думала она еще о болях в легких, которые в тяжелые дождливые дни сдавливали грудь. Думала о том, что в ее роду и мать, и бабушка умерли от рака легких. С прошлого года, как появились приступы, стала она захаживать в церковь и ставила свечки, про себя не проговаривала, а лишь намеками назвала свою тревогу и просила помочь ей все силы небесные, неведомые. Степан заходил с ней вместе, переставлял костыли, посмеивался. Он не знал настоящей причины, но по напряженно серьезному лицу жены догадывался, что ее влечет какая-то тяжелая тревога.

— Вот, мать, это настоящая свобода, — расслаблено смеясь, сказал Степан. — Как говорили классики: моя свобода выпить стопку заканчивается там, где начинается твоя свобода выпить со мной.

Владик перестал елозить вилкой в тарелке и засмеялся:

— Ну, папка, мыслитель.

— Да-да, — гнул свое инвалид. — Это так же верно, как простая гамма. Диктатура — это безграничная свобода одного при несвободе всех остальных. — Он помедлил, покачивая головой. — Но кого это интересует? Желая отомстить врагу, — заговорил Степан по памяти, — Евпатий Коловрат с тысячью семьюстами воинов устремился вслед за ними, настиг и ударом смял их задние полки. Изумленные татары думали, что мертвецы рязанские восстали… Трупы, значит.

— Ну, хватит тебе тоску наводить, — возмутилась жена. — Праздник все-таки.

— Нет, это страшно… и хорошо, — сказала тихо Света. — Это ведь наши предки. Они не предали, они любили и умерли за них. Мы живем, значит, любовь сильнее смерти.

— Вот это девчонка, так сказала! — воскликнул Степан. — Давай, мать, за это выпьем!

— Нет уж, хватит. И собираться пора, время.

На дворе яркое солнце золотило свежий ежик травы на газонах и проклюнувшиеся листочки кустарников. Медленно они вышагивали в сторону магистрали. Владик и Света все чаще, забывая про старших, удалялись вперед, обнимаясь и прилаживаясь друг к другу. Мария стала говорить, что погода хорошая и надо съездить на дачу, а Степан думал, что когда-то беззаботно бегал по этим улицам, переполненный радостью, в ожидании необычной и счастливой жизни. Теперь нет у него одной ноги. Где она? В горле скрипит аппарат. Какой Батый изранил его, испоганил жизнь. И что ждет этих мальчика и девочку. Подняв голову, Степан увидел неподвижные глаза встречного пешехода, от неожиданности выронил костыль и, беспомощно балансируя, удерживал равновесие. На него надвинулся крепкий парень с неподвижным неживым лицом, в глухой темной куртке, спортивных брюках, в руке — длинная сумка. Такие глаза Степан видел у некоторых знакомых, прошедших Афган, и у пацанов, вернувшихся из Чечни. Это был выжженный смертью взгляд.

Парень нагнулся, поднял костыль и сунул Степану.

— Не ровняй ходули, мужик.

Степан вцепился в костыль, потом обернулся и увидел спину парня с сумкой. Он медленно и уверенно шел дальше.

— Ты что, Степан? — встревожилась жена. — Что с тобой?

— Ничего, — пробурчал Степан и медленно двинулся дальше.

На магистрали, со стороны моста через Москву реку, медленно шел праздничный люд. Как и решено было, остановились посмотреть на людей, нашли место поспокойнее у круглого бетонного цветника, в котором торчали алые головки тюльпанов. Степан почему-то был уверен, что с верхних этажей соседних зданий был виден Кремль, в сторону которого шли люди. Конечно, с высотки МИДа Кремль был как на ладони. Степан рассказывал, как в детстве с пацанами бегали смотреть парад и демонстрацию.

— На саму площадь не пускали, — говорил с улыбкой Степан, — так мы к ближайшим мостам подбирались. Там и демонстранты проходили и техника стояла.

Владик не слушал, прильнув головой к Светке, что-то шептал ей.

Выстрел стукнул в тишине, пуля пробила голову Владика и скользнула по черепу девушки, оглоушив ее. Они упали без звука. На бледную кожу потекла алая кровь. С воплем отчаяния на них рухнула Мария. Вторая пуля пробила ей голову и крик оборвался. Степан повернулся. Он уже знал, откуда стреляли. Ему показалось, что он увидел блик от оптического прицела и знакомый выжженный смертью взгляд снайпера.

Это было последнее, что он видел.

Вечером объявили, что противники демократии организовали террористические провокации с целью дестабилизации общественного порядка. Но их планы провалились. Есть жертвы среди мирного населения. Выборы отменяются. Порядок будет восстановлен непоколебимой волей президента.

* * *

Послесловие.

Рукопись данного рассказа автору вручил некий тип у ворот областной психушки, что на улице Восьмого марта. Автор шел себе, размышляя о своих делах, потом заметил, что впереди публика шарахается от какого-то малого, который сует белые листки. Подумал, что рекламки раздает, но уж больно непрезентабельный вид был у малого в мятой пижаме бурого цвета. Когда поравнялся с ним, тот тоже вытянул руку с ученической тетрадкой без обложки.

— Слушай, друг, возьми сочинение. Сосед по палате каждый день пишет. Напишет, давай, говорит, Колька, отнеси, у него ноги нет, отдай первому встречному. Выбросить жалко. Возьми. Рассказ, говорит.

Я взял мятую тетрадку.

— А где имя автора? — спросил.

— Нет у него имени, не помнит. У нас все его писателем зовут.

Хотел я вернуть тетрадь, но тип уже смылся. Рассказ пришлось немного причесать, выкинуть матерные выражения, вставить солнечные лучи, зеленую травку и листочки. Может, это все клевета, а, может, и правда?

Из жизни слов. Литинститут

Александр Викорук

выпускник Литинститута 1981 года

У путешественника нет памяти. Это первый закон профессиональных географов и сочинителей. Что не зафиксировано на бумаге, то исчезнет. Останется только то, что легло на бумагу или в непостижимые и бездонные гигабайты компьютера.

Кто-то вспомнит и запишет, что видел ангела, пролетевшего в ветвях крон деревьев над монументальной головой Герцена. А кто-то с гневом настучит в вечность, что опять засор в туалете у гардероба — и дурно пахнет.

Воспоминания — дело личное, интимное и не скромное.

Поступил в Литинститут я благодаря рассказу, который начинается с того, что герой погибал в ДТП. Его душа проникла через разбитое лобовое стекло и повисла в по-осеннему голых и мокрых ветвях деревьев.

Уже на последнем курсе учебы мне рассказал Николай Стефанович Буханцов, который вел семинар по текущей советской литературе, что это он читал мои конкурсные рассказы и рекомендовал их прочитать Георгию Сергеевичу Березко, набиравшего семинар в 1975 году.

— Он любитель прозы с чудинкой, — покрутил в воздухе пальцами Буханцов.

На первом семинарском занятии уже сильно немолодой Георгий Семенович Березко довольно рассеянно расспрашивал вчерашних абитуриентов о прозе на творческом конкурсе. Говорил он вяло и глаза, замутненные скрываемым недомоганием, смотрели без особого интереса.

Когда я сказал, что, вот, в рассказе герой погибает и его душа бродит по свету, прощаясь, глаза Березко тут же осветились, он весь воспрянул от прилива энергии:

— Помню, помню, — повторил он оживленно.

В этот момент, может, тот самый ангел мельком залетел в приоткрытое окно и махнул над нами своим легким крылом. Наверное, именно такое чудо соединяет обитателей Литинститута в странное сообщество людей, которые могут без конца говорить о прозе, стихах, о том невыразимом ожидании будущего, в котором должны состояться гениальные планы.

Семинар Березко был дневным, а мое начальство на службе — был я заочником — не согласилось отпускать меня с работы по вторникам. И перекочевал я на заочный семинар Александра Евсеевича Рекемчука.

На первом семинаре Александр Евсеевич представился стареющим писателем, в то время ему не было еще и пятидесяти, а нас причислил к молодым писателям, которым предстоит проложить дорогу в литературу.

— Ничего гениального мы еще не написали, — утвердительно постановил он.

Мало похожий на ангела Александр Евсеевич в 1977 году сам отнес мой рассказ в «Московский комсомолец», и с этой публикации начался мой литературный стаж, тогда в советские времена имевший особое значение, а сейчас — вещь абсолютно бесполезная и никчемная.

Рассказ был гладкий, не выдающийся. Речь шла о ночной встрече бесхозного пса, который норовил кому-нибудь пристроить свои преданность и собачью любовь, и человека, обычного, порядочного, осознающего, что не хватит его душевной доброты, чтобы принять любовь этого лохматого бродяги.

Об этом давнем рассказе вспомнил я, когда мой приятель прослезился, рассказывая о трех дворняжках, которых он приютил:

— Вот, бесконечно благодарные твари!

А у самого дети взрослые, внуков полно. Благодарности только маловато будет.

Есть такие вечные темы в литературе. Одна из советских тем — суть трагедии Григория Мелехова. Официальная критика основательно потрудилась над ней. Но партийное косоглазие все-таки помешало разглядеть главное. Именно во времена учебы довелось мне приобщиться к этой загадке. И пришел я к выводу, что трагедия Мелехова в том, что родился он, чтобы пахать землю, любить женщину, растить детей. А вместо этого был вынужден убивать то красных, то белых. Собственно, в этом была трагедия всего народа, которого большевики втянули в братоубийственную бойню, и Мелехов оказался одной из капель крови.

Эта идея мне сильно пригодилась во время госэкзамена по русской литературе. Знания студентов, особенно заочников, всегда ущербны и зияют провалами. Поэтому заботами невидимого ангела под моей рукой оказался билет, в котором одним вопросом была как раз трагедия Мелехова, а вторым — поэзия Тютчева. При всем уважении к великому русскому поэту мои познания о его творчестве были весьма приблизительны.

Уж не знаю, на каких весах члены экзаменационной комиссии взвешивали мои познания, но «в осадке» вышло «хорошо».

Была в моей учебной истории и редакционная практика. В ту пору в пристройке к зданию Литинститута обитала редакция журнала «Знамя». Вот, и напросился я на практику в отдел прозы. Тогда заведующей отдела была известная критик Наталья Иванова, и под ее началом две дамы.

Не обошлось и тут без анекдотов. В одном из казенных шкафов с застекленными полками одиноко на чистой полке лежали листки, исписанные от руки. В момент затишья я полюбопытствовал и обнаружил, что это послание начинающего автора.

Основным моим занятием было чтение рукописей авторов и сочинение ответов, в основном, с отрицательным заключением. И где-то к концу моей практики одна из дам выловила из шкафа эти листки и вручила мне.

Это было описание эпизода встречи героя с женщиной без тех пресловутых «завязок» и «развязок», нечто отрывочное, как услышанный обрывок чужого разговора, да еще со старомодным прозвищем героини «Ундина».

Недолго думая, я сочинил ответ, указав автору, что такого рода прозаический стиль устарел.

Много позже моя память-копуша подсказала, что это отрывок из прозы Лермонтова о бедных контрабандистах из Тамани. Бывает, что графоманы «передирают» куски из классики и посылают в редакции в качестве незатейливой шутки. Милые дамы держали этот «подвох» для своих шуток над безобидными рецензентами.

Но мой промах не остался без возмездия. Та же дама вручила мне для прочтения рукопись перевода фантастической повести западного автора. По мере чтения я не мог отделаться от ощущения, что текст мне знаком. Наконец память проявила всю правду: то же самое я читал много лет назад в журнале «Аврора». Мне удалось найти и номер и установить настоящего автора перевода.

Дама благодарила и была счастлива, поскольку эту повесть они уже предлагали к печати, и вышел бы грандиозный редакционный скандал.

Шел я на практику в «Знамя» не без тайной надежды, что удастся напечатать хотя бы рассказик. Увы. Мало того, уже много позже, после безрезультатных попыток предложений в редакции своих рукописей, послал я в Кострому несколько рассказов Игорю Дедкову, тогда набиравшему популярности критику с хорошей репутацией совестливого человека. А как раз в это время он перебрался в Москву. И он ответил мне, что один рассказ понравился и он передал его в отдел прозы журнала «Знамя». Тоже, увы. Через какое-то время получил я конверт с рукописями и стандартным благожелательным отказом.

А через два или три года Игорь Дедков умер. Может, после вольных волжских просторов — слишком тесно было его душе в редакционных джунглях столицы. И стал он ангелом.

А за несколько месяцев до окончания учебы в Литинституте состоялось уникальное для любого студента событие. Мало похожий на ангела Александр Рекемчук передал мою повесть «Зона холода», мою дипломную работу, главному редактору журнала «Юности», выходившего тогда трехмиллионным тиражом. Борис Николаевич Полевой, это был последний год его земной жизни, не поленился и пригласил студента в свой редакционный кабинет. Сказал, что читал рукопись, отметил, что верно в повести говорится о сложной судьбе молодых ученых. Посетовал, что его племянник как раз в стадии защиты диссертации. Повесть была поставлена в первый номер 1981 года.

Но жизнь сложнее видимой нам стороны. Там, на другой, теневой стороне, в закулисье плетутся, может, главные стежки. Уже после выхода повести, когда еще я раздавал друзьям и знакомым экземпляры январского номера, Александр Евсеевич как-то при встрече сообщил о «подводной части айсберга».

Оказалось, на заседании редколлегии журнала, когда принималось окончательное решение о формировании первого номера, член редколлегии, тоже руководитель семинара прозы в Литинституте, заявил, что предлагаемая повесть не соответствует настроениям в обществе в преддверии очередного исторического съезда КПСС. Был в те времена такой вид «идеологического спорта». Когда можно было сделать какую-нибудь пакость под соусом «высоких идейных принципов». И повесть сняли с номера до лучших идеологических времен. Не знаю, была ли похожа на ангела, в душе — без сомнений — чистый ангел, машинистка редакции, которая перепечатывала отредактированную рукопись. По словам Рекемчука, она позвонила ему и выдала страшную редакционную тайну. Ну, а Рекемчук позвонил Борису Полевому и убедил вернуть повесть в номер.

Я не знаю другого руководителя семинара в Литинституте, который бы так много делал и делает для своих студентов. Уверен, что по части благодарности — чемпионы только прирученные дворняжки. И студентам Литинститута очень далеко до них по этой части. Но все равно: жизнь щедро одаривает тех, кто не скупясь отдает свои знания, опыт, время и силы своим ученикам. Учитель жив, пока живы его ученики.

Судьба не имеет пробелов, которые встречаются в литературных сюжетах. После заметной публикации наступила реальная «зона холода» — удел большинства никому не известных авторов. В это время я познакомился со Славой Фахрудиновым, тоже выпускником Литинститута. Талантливый поэт, приехавший из провинциального Кирова. После окончания института перебивался мелкими публикациями, заработками по редакциям, в литконсультациях. Жил по снимаемым углам, в основном в ближнем Подмосковье.

Он и предложил мне влиться в его компанию единомышленников, которые пишут челобитные по партийным инстанциям с разоблачением редакций, которые гнобят молодые литературные таланты. Идея глубоко идиотская в стране, где процветает секретарская и редакторская проза. Где, за малым исключением существования единичных литературно одаренных авторов, которых можно было пересчитать на пальцах двух рук, царило море посредственных писателей. Да и никогда не бывало много гениальных авторов. В такой обстановке искать правду с помощью жалоб бессмысленно.

Позднее, правда, я стал догадываться по ряду признаков, что Слава был хитрован тот еще. Он подбивал своих друзей на писание жалоб, а потом ходил по главным редакторам и стращал их тем, что у него есть «банда» жалобщиков, которых он натравит на данного главреда, если тот откажет ему в публикации.

Нет добра и нет зла без человека. И каждый человек каждодневно делает этот выбор: творить добро или зло.

Примерно в этот период собрал я рукопись для первой книги и отнес в редакцию издательства «Молодой гвардии». Когда женщина-редактор во время нашей единственной беседы узнала, что перед Литинститутом я закончил радиотехнический факультет МЭИ, то несколько раз с намеком повторила, что ее сын заканчивает школу и мечтает поступить в МЭИ. Она окропляла мои тупые мозги прозрачными намеками на эти обстоятельства и возможную благодарность за мои содействия по исполнению мечты ее сына. Но, видимо, ее перспективные идеи не вмещались в мои прямолинейные извилины. Поэтому я через некоторое время получил отрицательно-ласкательную рецензию на рукопись от одного из метров редакции «Нового мира».

А со Славой через какое-то время мы почти мирно расстались, применив против друг друга (друг — тот, кто связан дружбой. Толк. Слов.) обоюдоострое оружие кляуз. Сначала он написал кляузу на меня и его знакомую по Литинституту, нас троих тогда связывал вместе некий издательский проект. А мы в ответ написали на него такую же «обоснованную» кляузу. Сейчас все это смешно.

Но в жизни трудно разойтись деловым партнерам, бывшим мужьям и женам, друзьям и подругам, даже в таком мегаполисе, как Москва. Тени бывших друзей и знакомых преследуют нас.

Поэтому история с Фахрудиновым имела продолжение в пору всеобщего хаоса. В те времена, когда Россия превратилась в месиво с клокочущей горячей смолой и во все стороны летели жалящие ошметки. Тогда царила передача «600 секунд». Смотрели ее между чаем и кухней. Однажды шел я с чашкой по комнате, слушая сюжет о смерти бомжа на питерском вокзале. Обычный сюжет, схватываемый краем уха. И тут мельком зацепился глаз: недвижное тело, джинсовая кепчонка на голове, безвольно приоткрывшийся рот на сером лице. Картинка мелькнула, и только в коридоре цапнуло возможное сходство — или померещилось все — черты лица Славы… Так и терзает временами это видение до сих пор. Кажется, все бы отдать можно, чтобы призрак оказался ошибкой. И на деле все живы, и где-то ходят по многомиллионной Москве. Но чем больше проходит лет, тем больше людей уходит в иной мир.

Тут поневоле задумаешься, и как наркоман, который в чьей-то истории, в момент ломки кричал матери: зачем люди живут! — шепнешь мутным поздним рассветом зимнего дня: зачем люди живут?

Здесь и смешались в гремучую смесь в моей голове физико-математическое образование радиотехнического факультета и гуманитарное литинститутское. В чем смысл жизни, что такое нравственность? И не одинок я был в этих размышлениях. Тут и Иммануил Кант под «ником» Бакин в интернете жаловался, что церковники, обозленные тем, что он доказал несостоятельность пяти «доказательств» существования бога, распустили клевету, что после этого Кант сформулировал шестое «окончательное» доказательство существования бога.

— Не было такого, — на форуме повторял гневно Бакин, — не было!

А было наравне с чудом звездного неба над головой человека, второе чудо — нравственный закон в человеке.

Да еще к этому Федор Михайлович, призраком проходящий по коридорам Литинститута, все вопрошал с ужасом, что если бога нет, то все дозволено. И писал роман за романом, в которых черные дела творит человек.

Нет добра и нет зла без человека. Это человек творит и добро и зло, и каждый из нас ежедневно делает выбор между добром и злом.

Тут появился возле монумента Герцена и Иммануил Кант. А за ним — ангел Пушкина. Он обычно нахохлившись, как голубь, сидит на голове памятника ему любимому, а тут явился, пока не знаю зачем.

Я и говорю:

— Зачем же, уважаемый Федор Михайлович, заставили Родю Раскольникова, человека болезненно чувствительного, топором черепа женщинам крушить? Это удел бесчувственных животных. А вы — кровищи напустили. Наши режиссеры, как упыри, тут упивались, весь экран телека залили липкой кровью. Кино сняли, наверное, минут десять тесак в черепе крупным планом вонзали, кровь ручьями пускали. Вы, Родиона измучили, зрителей до шока довели. Испытание всем устроили.

— Федор Михайлович, ведь все просто. Те, кто черепа друг друга крошит, потомства не оставляют. Остаются чувствительные, жалостливые. Вроде Раскольникова. Настоящая история человечества началась в тот день, когда человек впервые произнес: дети мои, любите друг друга.

Не убивай. Такая заповедь в небе над живыми городами и селениями витает. Это закон жизни, его в уголовный кодекс даже прописали. Если есть человек, то не все дозволено. А только то, что во благо жизни.

— А вы, старичок Иммануил, правильно сказали: «нравственный закон в человеке». В человеке — и только. Нет его больше нигде. И не надо бубнить про «идеальный разум», лучше возьмите реальный разум, он всем подскажет, что, если в Швейцарии князю Мышкину и в психушке рай земной, то в России с новым русским бизнесменом — ему смерть. Значит, нравственность относительна и дается человеку в процессе познания свойств людей и их поступков.

А еще познанию и нравственности пригодится замечательный научный метод «черного ящика». Это когда объект не режется для изучения нутра, а по внешним признаком определяется механизм действия.

Вот, и с церковниками, дорогой Иммануил-Бакин, расквитаемся. Боги есть у всех народов, значит, за этим стоит какое-то реальное явление жизни. А теперь посчитаем главные признаки бога: всемогущий, дает и отнимает жизнь, определяет судьбу, дает бессмертие. Есть ли такое чудо в живой природе?

В изобилии. Это геном. Без него ни одно живое существо не появится и не умрет в предписанные сроки, геном дает бессмертие в лице потомков. Геном создает гормональную и нервную системы, от которых и чувство радости, и хандра страшная и все наши планы и задачи по устройству жизни. Геном ежесекундно вершит чудеса по рождению миллиардов живых существ, а человек суеверно приписывает это всемогущество каким-то призрачным богам, которых, как сказано в Евангелии, никто не видел и с ним никто не разговаривал.

Тут тени ангелов Федора Михайловича и Иммануила бледнеют, а я вижу, что вещаю это все в зале ученого совета. А в президиуме восседает доктор философии Иван Иванович Дубровский. Меня он в упор не видит и не слышит, долдонит латино-немецкую философскую жвачку. И тут мелькает светлый лик ангела Пушкина. Лицо Дубровского зло кривится, он сбивается и начинает, клокоча злобой, извергать гениальный текст Пушкина. Тут я понял, зачем явился к нам Пушкин.

— … А ныне — сам скажу — я ныне

Завистник. Я завидую. — О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений — не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?..

Гнилая с плесенью рука Дубровского начинает удлиняться и тянется через ряды кресел ко мне, в полуразложившихся пальцах — бокал с шампанским:

— Пей же, Викорук, пей.

Я беру бокал, делаю вид, что пью и незаметно выплескиваю шампанское на пол. Ламинат плавится, пузырится шипящими волдырями.

Тут я оживаю и уже кричу в лицо злодею.

— А слова тоже входят в геном. Злобные слова, лживые — ядовиты и смертельны, как бациллы чумы, а добрые слова животворны, как ласковая улыбка матери, кормящей грудью младенца.

А мало похожий на ангела Александр Рекемчук говорит:

— Книгу, Викорук, надо писать об этом. Это открытие!

Книга написана, названа «Ковчег жизни», живет в чуде-юде интернете. Издана. И немногие счастливчики купили ее в книжной лавке Литинститута.

Слово-геном явило нас всех к жизни, научило различать добро и зло. Словами живет Литинститут, и приходят в него новые люди, готовые все время говорить новые слова о поэзии и прозе жизни.

Эра бессмертия

— Красной Шапочке наконец удалось отловить Серого волка и засадить его в клетку, которая стояла возле избушки старухи. Трех охотников, которые шли следом за волком, проглотила старуха. Ее брюхо страшно раздулось, она, тяжело отдуваясь, откинулась на огромную подушку и краем глаза поглядывала в окно на девчонку, ехидно следившую за волком. Тут брюхо старухи заклокотало — и старуха отрыгнула в окно три скелета охотников.

— Ты что!? Ребенку говоришь!

— Она спит, — Вадим посмотрел на трехлетнюю дочку, объятую негой сна.

— Веди себя прилично, — продолжил роль старухи Вадим. — Даша спит. И нам бы пора… Красная Шапочка сердито поморщилась и добавила: — Мамка тебе котлет прислала, а ты этих хмырей слопала и неделю есть не будешь.

— Кошмары будут сниться от твоих сказок, — проговорила приглушенно жена.

— Надо бы ей имя на нынешний манер придумать, — сказал Вадим. — Типа — КраШаОтиБр — Красная Шапочка Оторви и Брось.

— Хватит бредить.

— Что наша жизнь! Всё бред, — Вадим усмехнулся. — Сегодня академику представили. Ему девяносто вчера исполнилось. У него моя статья месяц валялась. От него землей пахнет, — Вадим засмеялся. — Впрочем, скоро и от меня запахнет. — Вадим вспомнил, как властно пыжился старик в своем массивном кресле. Говорил, в тридцатых годах напечатал статью на эту тему. Закрыл проблему.

Поговаривали, что академик в середине сороковых возглавил одну из научных шарашек. Где с помощью контингента добился хороших результатов, за что и получил звание академика. И ловко замел следы. Настоящего автора открытия отправил на лесоповал. Там в скором времени тот стал лагерной пылью, а присвоенную работу выдал за свою новому пополнению ученых зэков.

«И учтите, — послышались слова сквозь стук костей. Вадим глянул в окно домика. Одна куча костей зашевелилась и воплотилась в приземистый скелет, который тут же обтянулся плотью и кожей и превратился в грузного академика. — Учтите, — он, весомо налегая на „р“, продолжил, — на Красной площади, в красном ряду достоин лежать. Как Гагарин! Новодевичий монастырь — не пройдет!» Рядом зашевелилась другая куча костей, и материализовалась в сорокалетнего крепыша с фигурой штангиста.

— Вам вредно волноваться, — смахивая невидимую пылинку с костюма академика, сказал крепыш и, кивнув головой в сторону Вадима, добавил. — Он все понял.

Лицо академика размякло и подобрело:

— Вас интересует, почему так хорошо выгляжу. — Он весь подобрался и покрылся румянцем. — Потому что всегда трудился с прекрасными людьми. — Тут он заметил через окно серый блин лица старухи. Она беззвучно смеялась. — Что нужно этой старухе! У нее отвратительное лицо.

Губы старухи вытянулись, словно для поцелуя, она потянула с шумом воздух, фигуры академика и его помощника задрожали, смазались, и двумя струями втянулись в пасть старухи. Щеки старухи раздулись, она словно полоскала рот, потом все проглотила. Ее чрево бурлило, через минуту утихло, а затем с грохотом из ее пасти вылетели две кучи костей.

— А теперь, — Вадим помедлил, — расскажу сказку… Страшная сказка про собачку Клопика (йоркширский терьер), его хозяина Пузанова и страшную смерть Клопика от упавшей на него огромной задницы хозяина. Смерть Клопика была мгновенной. Очевидцы рассказывали, будто Пузанов вышел прогулять любимую собачку. К вечеру подморозило, и снежное месиво превратилось в каток. Пузанов неуверенно ковылял по ледяным загогулинам, а Клопик деловито вынюхивал пахучие следы на тропинке, успевая обследовать все извивы тропы. В какой-то момент песик оказался сзади хозяина — тут каблук под ногой Пузанова предательски скользнул — и толстяк тяжело шмякнулся на спину, задом расплющивая собачку насмерть.

Вадим глянул на жену. Она тихо посапывала, по ее лицу промелькнула легкая тень, наверное, снилось что-то нежное и доброе.

«Но реальность отличается от свидетельств очевидцев», — подумал про себя Вадим. Клопик остался живым. Случайно он оказался в ледяной лунке, а сверху накрыла выемка, которая находится там, где начинаются ноги. Просто песик от испуга лишился чувств, очнулся, когда уже в мозгах очевидцев укоренилась мысль о трагической гибели собачки. Началась «эра бессмертия», подумал Вадим, которому понравилась эта фраза. Её он услышал от некоей личности. Он назвался как Горенко Сергей Иванович. Среднего роста, с широкой мощной грудью, ухватистыми руками. Глаза как у волка, который, по воле Вадима, сидел в клетке Красной Шапочки. В его глазах не было злобы, угрозы. В них была непоколебимая уверенность в своей правоте и бесстрашие.

Вадим вечером, после работы вышел из здания института, стоял, раздумывая о том, зайти ли сначала в магазин. Тут подошел незнакомец и сказал, что когда-то работал в этом институте и хочет спросить Вадима о бывших сослуживцах. Вадим удивился, но согласился, не смог отказать человеку с таким бесстрашным и уверенным взглядом. Тут же Горенко представился и предложил ненадолго зайти в ближнюю пивную. Разговор начал круто. Ошеломил Вадима, сообщив, что работал у академика в шарашке и что академик попытался уничтожить его, выслав на лесоповал. Горенко чуть не погиб, если бы ни огромное везенье.

Вначале Горенко был уголовником, с весьма ослабленным здоровьем. А ученый был Постниковым Игорем, который только что прибыл из столицы в океан бескрайней тайги, способной поглотить не одну империю. А кучка зэков — на один зубок.

Игоря подтолкнули к лежащему на койке жилистому типу, который долго рассматривал Игоря, потом нехотя процедил: «Ну, и что ты за фрукт?»

— Физик я, — пробормотал Игорь. — Радист.

— Шпион что ли!?

Игорь сначала нехотя объяснил, что занимается разработкой передатчиков радиосигнала. У каждого в кармане будет телефон, бубнил тихо Игорь. По нему можно будет не только говорить, но и видеть изображение собеседника. Смотреть кино. Без всяких проводов, кинобудок.

— Мы, допустим, здесь, — сказал Игорь, — а наши знакомые в Сочи, у моря.

— А поменяться можно? Кореша здесь, а мы — у моря. — Под общий хохот сострил тип.

— Лучше, если мы и друзья — в Сочи.

…Старуха довольно улыбнулась и выблевала струю костей, которая быстро воплотилась в Игоря Постникова. Он встрепенулся, отряхнулся и бодро заговорил:

— К утру уголовник Горенко скоропостижно скончался, и уголовный тип предложил Игорю стать Горенко и выйти на свободу, поскольку срок Горенко кончился, и на воле Игорь-Горенко больше сотворит, чем провонявший от болезней мелкий вор.

Давясь от смеха сокамерники окрестили Постникова Горенковым, и вынесли покойника, ставшего за ночь ученым. В скором времени «Сергей Иванович» перекочевал в Воркуту, поскольку там с его прошлым, настоящим и мнимым, легче было раствориться в толпе бывших зеков.

Красной Шапочке и старухе очень по сердцу пришлась эта метаморфоза. Девчонка на радостях даже расщедрилась и кинула волку лишнюю куриную ножку.

Они с умилением смотрели, как смачно волк хрустнул зубами и курятина исчезла в его утробе.

Тут земля дрогнула, будильник старухи подпрыгнул и с грохотом свалился на пол, стал крутиться, трезвоня неурочную побудку. Земля дрожала мелкой рябью, словно превращенная в жидкость. Прямо перед домиком старухи земля лопнула, из образовавшейся дыры с шумом вырвалась мощная струя воздуха, вихрем разметая выбеленные кости. Затем из дыры вылетели ошметки глины — и показалась серого цвета «колбаса», похожая на морщинистую сосиску с просроченным сроком хранения. На конце «сосиски» обозначились подслеповатые глаза и рот с огромными зубами, готовыми в одно мгновение перекусить все что попадется.

— Приветствую вас, господа, май нэйм — Голый Землекоп!

— Это что за хрень?! — сердито проговорила Красная Шапочка.

— Прошу учесть — мне не страшны самые едкие кислоты, неизвестна раковая болезнь. Официально мне 200 лет, а реально — я автор фразы: «надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними»! С помощью создателя я начал «Эру бессмертия».

— Врешь, сморчок, — возмутилась старуха, — я здесь старшая.

Она сложила губы трубкой и потянула воздух…

Голый Землекоп ощерил мощные резцы, махнул зубами по земле, вздымая лавину комьев глины. Земля взлетела в клубах пыли, струей вонзилась в рот старухи. Бабка поперхнулась и закашлялась.

— Прошу не прерывать меня. А мысль: «умереть, забыться, и знать, что обрываешь цепь мук и тысячи лишений» — не моя. Такое мог выдумать только человек, слабак… Смерть избавляет от страданий лишь слабых, неудачных конструктивно. Правда, они-то и заполонили мир. Но природа горазда на выдумки. Вот, перед вами чудо вечности. Меня скорее расплющит глыба базальта. Моя программа воспроизводства безупречна.

Труп академика ожил, налился плотью, которая распирала мундир:

— Об этом я писал. Голый Землекоп — прекрасный факт. Как я предвидел!

— Есть другие факты, — выдвинулся из тени куста жасмина Горенко.

— Что-то мне лицо ваше знакомо, — недовольно процедил академик.

— Я тоже факт, — Горенко выругался, — вам очень неприятный.

— Фирсов, — вскрикнул академик и за его спиной вырос силуэт штангиста.

— Не бойтесь. Вы и так — труп уже. — Горенко помедлил. — Что касается долгожителей, — он улыбнулся, — есть киты — 200 лет, деревья секвойя, наконец, — тысячи лет жизни.

— Считай — бессмертные! Как и я, — воскликнул с улыбкой Голый Землекоп.

— Они погибнут раньше старости. Таковы свойства их генома. Эти же свойства надо передать геному человека, и он будет жить не одну сотню лет.

— Передать, передать, — зачастил академик. Тут же старуха чмокнула толстыми губами и академик превратился в кучу костей.

— Я хочу с тобой, — крикнула Красная шапочка Голому Землекопу.

— Собирайся! — сказал Голый землекоп.

— Ты что, девка, сдурела, — закричала старуха. — Такой уродиной станешь!

— Лет через сорок я стану, бабка, как ты — ужасно. — Она бросилась к клетке и выпустила волка.

Волк отошел и сел, глядя на Красную Шапочку. Она подошла к Голому Землекопу. Он обнял ее, они закрутились в вихре пыли. Послышалось: — Ты — прекрасна! — и растворились в мягкой земле.

— Я с вами, — закричал Горенко и ринулся грудью на землю — и превратился в груду костей.

* * *

Раз в год, летней порой, Вадим с женой и дочерью проезжал на рейсовом автобусе через Селижарово по улице Карла Маркса, уставленной убогими ветхими домишками. Селился на две недели на берегу озера Селигер. Приходил на полянку, которая в их семье получила название поляны Красной Шапочки, и размышлял о жизни, которая оказалась такой короткой и несуразной.

Завещание 1572 года

— Тело изнемогло, болезнует дух, струпы душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы меня исцелил… — Иван Грозный остановился и задумался.

Дьяк поднял голову от листа, робко взглянул на царя. Но тот не видел, как вздрогнуло от дыхания дьяка пламя свечи, не слышал ночных криков сторожей, бреха собак. «И нет никого… — тяжко думал царь, комкая пальцами складки одежды, — утешающих не сыскал…» Царь живо увидел лица сыновей, Ивана и младшего Федора, и худо стало на душе, потому что знал, сколько напастей стережет каждого: именитого и смерда, и как ни охраняйся, ждет всякого трилокотный гроб — и правого, и виноватого, нищего и богатого. Оградить как, защитить, когда останутся одни, а вокруг лихо и зачинщики смуты — и не дотянуться будет руками, не спасти? Иван вспомнил, как старший любил играть в детстве оружием: радостный смех, звяканье детских доспехов, блеск маленького меча в тонкой руке, — и снова помрачнел: не способны ни нож, ни пищаль отличить друга от тайного врага. Как допытаться правды, рассеять козни врагов?.. Смертью пытать тайны, спросил себя Иван Грозный, и все дознаешься, а если обманул холоп проклятый? Царь попытался увидеть лицо холопа, а видел только его бороду, глаза, мертвые, иссушенные…

Днем возвращались с Воробьевых гор, как вдруг метнулся из кустов, между конных — лохмотья одни, волосы клоками. Псарь ударил его плетью, сбил с ног, навалился телом.

Царь придержал, осаживая испуганного коня, приказал:

— Подыми…

Холопы тряхнули мужичка, с него посыпались комья грязи, поставили на ноги. Из-под спутанных волос глянули маленькие звероватые глаза.

— Пощади, батюшка-царь. — Ноги у него подогнулись, он бухнулся коленями в грязь, пополз к коню. — Защити, батюшка, никакой мочи нет, в могилу осталось лечь. Нет жизни от лихоимца: жену увел, детей малых прибил, дом пожег…

Конь всхрапнул и попятился от мужика.

— Поднять, — приказал царь. Мужика поставили на ноги. Царь сделал строгое лицо, спросил: — Кто тебя обидел?

— Головин Михаил, опричник твой, — голос мужика сник, глаза умоляюще остановились. Лицо царя закаменело. Стало тихо, только ветер прошумел в осеннем бурьяне.

— Ты посмел моего холопа клеветать! — Иван Грозный нахмурился и увидел, как задрожал мужик. — Говори правду, кто подучил?

— Смилуйся, как перед Богом, молюсь на тебя, — залепетал мужик и закричал вдруг отчаянно: — Не ведаешь, что творят именем твоим: мошну набивают, людишек твоих изводят.

— Упорствуешь! — угрожающе сказал царь и ударил кулаком по луке седла, а сам мрачно гадал: правду сказал мужик или тайные враги научили? Лицо мужика съежилось, почернело, борода топорщилась лохмотьями — и никаким взором не прожечь, не высветить, что таится в мыслях: чернота или правда. Царь вспомнил, как с месяц назад, уже под вечер, тоже по дороге в Кремль, с гиканьем из-за леса вынеслась навстречу дикая свора всадников. Охранный отряд переполошился, загремел оружием, выходя в голову царской свиты, но разглядели снаряжение опричников. Впереди несся Головин. Заметив царя, осадил ватагу, а потом мял шапку, сгибаясь в поклоне, а ноздри еще пыхали разбойным жаром, глаза воровски жмурились.

— На съезжую попадешь, — добавил царь, — все одно скажешь.

— Воля твоя, батюшка, — мужик перекрестился. — Жизнь мою возьми, правду говорю.

— Жизнь? — проговорил царь задумчиво. — Звать тебя как?

— Ефимка Грехов.

— Ну, Ефимка, торопись выдать наветчиков… или опоздаешь. Веревку, — приказал царь и указал на корявый дуб на обочине.

Мужик затравленно оглянулся на людей, что кинулись с веревкой к дереву, судорожно глотнул, побледнел и вдруг глянул царю в глаза тихо и спокойно.

— Не верил, — сказал Ефимка безнадежно, — что глаза тебе враги заговорили. На тебя одна надежда была… — Голова его поникла.

Царь махнул рукой холопам, которые ловили его взгляд. Мужика подхватили, спутали веревкой, потащили к дереву.

— Как же перед Богом?.. — задавленно прохрипел мужик, но тут же тело его повисло, забилось, раскачиваясь на веревке.

Царь хмуро смотрел, как жизнь оставила мужика, пробормотал под нос: — Правду сказал… — и сильно хлестнул плетью коня, вылетел на дорогу. За ним ударилась свита, загремели копыта, оружие…

Иван обеспокоено поднялся с постели, прошел по мягко лоснящейся медвежьей шкуре и остановился возле окошка: в темной слюде играли отсветы свечей и тонул непроглядный мрак, и не было как будто за окошком ни кремлевских хоромин, ни притихших улиц — только мрачная черная пропасть… Но тут долетел бодрый вскрик сторожа, царь облегченно вздохнул и подумал: «Может, и покривил душой. У-у, злоехидные змеи, — промычал он, — злобой налитые, и с веревкой на шее рады напакостить, очернить. Что без верных псов делал бы?..» Иван Грозный представил, как по малым и большим селениям тысячи верных опричников высматривают скрытные дела, настигают врасплох врагов заклятых. «Нет, времена самовольства не вернутся. Поплакал, помолился, слёз государевых не увидите, повластвовали над сиротой, поглумились — шеи теперь гните, не то голова покатится». Царь, воспрянув, обернулся к дьяку, глянул в его подобострастное лицо и тут же пронзили последние слова смерда: «как же перед Богом». Иван Грозный перекрестился, оглянулся на иконы.

Тепло светились лампадки, лоснились золотом оклады, темно и смиренно глядели удивленные лики, без улыбки, с укором. Заныла душа, словно старая болезнь коснулась холодными пальцами, сжала нутро. Давняя ночь не давала покоя, возвращалась с безумством и страхом. Восемь лет не отступала память.

Тогда стоял на коленях, молил защитить от заговорщиков и чувствовал, как измена таится, потихоньку выползая из углов. Плохие вести шли из Ливонии. Курбский обернулся псом смердящим, Сильвестр и Адашев предали, похитили его любовь и доверие, замыслили черные дела. А больше всего томила брань Репнина Михаила на пиру. Царь ясно видел, как топтал сапогами маску, как хрустела уродливая рожа под каблуками Репнина, и чудилось царю, что хрустят кости его, лопаются его жилы под руками недругов. — Покарай, Господи, врагов моих, что любовь мою и привязанность топчут ногами. Я ли не с открытым сердцем к нему шел, руку царскую с почестями протянул… извести меня хотят! Заступись, открой помыслы врагов моих, дай глазам видеть, ворогов от друзей отличить…» — царь всмотрелся исступленно в глаза иконы, побледнел, качнулся, словно голова раскололась от боли, и вдруг — озарение в глазах… увидел: покривился темный лик, повел изумленно и ехидно глазами. Иван отшатнулся, прикрыл лицо руками, отступил на шаг и снова долго всматривался в неподвижные лики. И уже не молился, не поднималась рука ко лбу. Тяжко думал, опустившись на скамью. Перебирал в памяти боярские злодейства, убиенных любимцев, загубленных злодеями. Потом успокоился, пробормотал: — Покараю всех… рукою своею», — ударил кулаком в серебряное било, вздрогнул от поплывшего звона.

— В съезжую за Черным пошли, бегом пусть, — приказал царь. А когда он появился, осипшим от молчания голосом медленно проговорил приказ.

Черной ушел, а царь долго, не шевелясь, ждал, настороженно вслушиваясь в тишину, оглядываясь в темные решетки окошек. И чудилось, что вот сейчас полыхнет неземное пламя, обрушатся небесные своды и проступит кровь убиенных и будет жечь… Дрожащая рука тянулась ко лбу, на полпути обрывалась, тяжелела, голова не поворачивалась в красный угол, где смиренно и неподвижно светились угольки лампад.

Тело давно занемело, грудь болела от стесненного дыхания, кружилась голова… Дверь отворилась бесшумно, словно летучая мышь крылом махнула. Скользнула сгорбленная тень и приклонилась у ног царя.

— Исполнил? — выдавил глухо царь.

— Как приказывал, — кивнула голова, — Репнина Михайлу…

— Где?

— Подле алтаря.

— И кровь?..

— Вестимо.

— Сам видел?

— Вот и полу замочил.

Царь покачнулся, коснулся пальцами. Рука царя вздрогнула. Он оглянулся на иконы: бесстрастно и безмолвно светилось золото, дробя огоньки, и тишина, вечная, глухая, давила на уши. Царь встал, выпрямился, прошел несколько шагов, сжимая пальцы и вздрагивая от всполошенных мыслей.

— Своею рукою, — пробормотал он со свистом, поднес к глазам сжатый дрожащий кулак. — Настигнет моя ненависть врагов моих и не станет пощады… Без промедления! — Царь повернулся к склоненной фигуре, впился в нее глазами. — Скоро заутреня, подстережешь князя Юрия Кашкина… там же, где Репнина… — Человек в черной одежде шевельнулся, приподнимаясь. — Стой… — Иван Грозный подошел к мрачному окошку и с яростно проговорил: — По всей Руси пущу псов верных, чтоб клыками рвали лютых злодеев, каленым железом выжгу злоумыслие. Вы, шакалы голодные, станете моими руками… Ступай…

Иван Грозный судорожно вздохнул, отдаляя давние воспоминания и муку, с которой долгие месяцы лелеял свой умысел, по шагу, исподволь готовил дикую свору лютых псов… И пошли, разлетелись на быстрых конях по дорогам во мрак России, рвали на части ненавистных бояр, выметали нечисть заговорщицкую.

«Ведаю, сколько зла натворили, — думал царь, — не отрекусь. Взял на себя смелость казнить за грехи перед царством, возьму и все остальное, лишь бы… И слышу, слышу, как плачут безвинно загубленные души… и вечно буду слышать. Держава оттягивает руки и душу тянет в глубь. Будет она брести в темном царстве, глухая, немая, и тьма таких же вокруг — ни шепота, ни роптанья. Только вскрикнет иная: как же Бог… В беспамятстве, в неведении, потому как ни меч, ни огонь, ни молитва еще не открыли слово правды. Если бы ты, смерд, знал такое слово, не качался бы на веревке. Приблизил бы тебя, одел по-царски, поклонился бы в ноги. О, тяжко! Дети мои, ужели и вам достанется нести сей гнет? — Царь закрыл глаза, чтобы пересилить боль. — Избави вас Бог от участи моей… А что ежели, — царь в изумлении застыл, — поднимите брат на брата руку? — Он увидел детские лица, искаженные злобой и ненавистью, а потом проступила на них алая липкая кровь. — Только не это», — прошептал он.

Царь закрыл глаза, повернулся к дьяку, взглянул на него и промолвил, дрожа:

— Пиши… Заповедаю вам, дети мои, да любите друг друга… — Иван Грозный замолчал, провел рукой по лицу, стирая мрачные видения и продолжил…

Content

Любовь олигархов
Быль и небылицы
Александр Викорук

Любовь олигархов

Когда наступит утро

Рассказ для скрипки с оркестром

Почему? Рассказ из эпохи застоя

Рейс на Камбоджу

Харон из деревни Стиксово

Жить хочется

Три трупа на Плющихе

Из жизни слов. Литинститут Александр Викорук выпускник Литинститута 1981 года

Эра бессмертия

Завещание 1572 года