Карр Калеб

Алиенист

Caleb Carr: “The Alienist”, 1994

Перевод: М. В. Немцов, С. Натапов

Эта книга посвящается Эллен Блейн, Меганн Халдеман, Итану Ренделлу, Джеку Эвансу и Юджину Бёрду

Тем, кто желает оставаться молодыми в старости, уже в молодости следует стать стариками.

Джон Рэй[1], 1670

Замечание автора

До начала двадцатого столетия люди, страдавшие психическими расстройствами, считались «отчужденными» не только от общества, но и от своей человеческой природы. В те времена специалистов, занимавшихся изучением психических патологий, называли алиенистами.

Часть первая

Восприятие

…Пока часть того, что составляет наше восприятие, поступает к нам через органы чувств от объекта, находящегося перед нами, другая (и, быть может, значительно большая) часть всегда приходит из глубин нашего собственного разума.

Уильям Джеймс. «Принципы психологии»[2]

Эти кровавые мечты —

Что порождает их?

Франческо Пьяве. Из оперы Верди «Макбет»

Глава 1

8 января 1919 года

Теодора больше нет.

В словах, которые я только что написал, не больше смысла, чем в образе его гроба, погружающегося в клочок песчаной земли неподалеку от Сагамор-Хилл — места, любимого им более всех прочих райских уголков. Еще когда я стоял там, продуваемый насквозь стылым январским ветром с пролива Лонг-Айленд, мне подумалось: «Конечно. Это шутка». Конечно, он сейчас сорвет крышку гроба, ослепит нас всех своей дурацкой усмешкой, скорее смахивающей на оскал, и зайдется в дребезжащем и режущем слух хохоте. Потом объявит, что, мол, есть срочное дело — «Есть работенка!» — и мы будем незамедлительно построены для выполнения ответственнейшего задания: защите некоего маловразумительного вида тритонов от хищнического истребления индустриальным гигантом, коий преступным путем разместил свое зловонное производство в местах любовных игрищ крошечных рептилий… И я был не одинок в этих фантазиях, все присутствовавшие на похоронах чувствовали нечто подобное — это было написано на их лицах. Представить, что Теодор Рузвельт действительно покинул нас… совершенно немыслимо.

Хотя в действительности никто не отдавал себе отчета, что он стал угасать уже давно, с тех пор как его сын Квентин пал жертвой Великой Бойни в ее последние дни. Сесил Спринг-Райс, явив однажды образец типично британского сплава искренней заботы и не менее искренней язвительности, пробубнил, что Рузвельт всю свою жизнь был «шестилетним ребенком». В свою очередь Герм Хагедорн заметил, что после того, как самолет Квентина летом 1918-го сбили, «ребенок в Теодоре умер». Сегодня вечером, ужиная с Ласло Крайцлером у Дельмонико, я напомнил ему об этих словах Хагедорна. На протяжении двух оставшихся перемен блюд я был нещадно подвергаем длительному и типично Крайцлеровому страстному объяснению истинных причин, согласно которым смерть Квентина стала для Теодора чем-то большим, нежели просто несчастьем: тот искренне винил себя в случившемся, к тому же вина эта усугублялась его собственной философией «усердной жизни», согласно которой дети, стараясь порадовать родителей, зачастую сознательно подвергают себя опасностям. Для Теодора такие мысли были практически невыносимы, и я всегда знал это. Всякий раз, когда ему приходилось терять кого-то из близких, создавалось впечатление, что в борьбе с самим собой он может просто не выжить. Но все обходилось до сегодняшнего вечера, когда, внимая речам Крайцлера, я осознал всю степень недопустимости подобных моральных колебаний для двадцать шестого президента, который временами даже самому себе представлялся воплощением Правосудия.

Крайцлер… Сам он не хотел приезжать на похороны — на его присутствии настаивала Эдит Рузвельт. Она всегда была неравнодушна к человеку, которого величала не иначе как «энигмой», великолепному доктору, чьи изыскания в области человеческой психики так основательно растревожили общество за последние сорок лет. Крайцлер написал Эдит записку, в которой объяснил, что ему не слишком нравится сама идея мира без Теодора, и посему, находясь, как и Рузвельт, в возрасте шестидесяти четырех лет, а также учитывая жизнь, проведенную в неустанном наблюдении безобразных реалий повседневности, теперь он полагает, что вправе позволить себе некоторую поблажку и просто пренебречь фактом ухода из жизни своего друга. Сегодня Эдит призналась мне, что послание Крайцлера довело ее до слез. Она вдруг поняла, насколько безграничен был неистовый энтузиазм Теодора (вызывавший приступы праведного гнева у столь многих циников, и — сообщаю это исключительно в целях сохранения журналистской беспристрастности — временами тяжело переносимый даже друзьями), если сейчас ему удалось таким манером повлиять на человека, чье всеобъемлющее отчуждение от общества представлялось большинству почти непреодолимым.

Кое-кто из «Таймс» хотел, чтобы сегодня я присутствовал на поминальном ужине, но этот тихий вечер с Крайцлером показался мне куда более ценным времяпрепровождением. И тосты, возносимые нами, ни в коей мере не были данью ностальгии по совместному отрочеству в Нью-Йорке, ибо на самом деле Ласло и Теодор познакомились уже в Гарварде. Нет, просто на самом деле Крайцлера и меня очень тесно связала та весна 1896 года (почти четверть столетия назад!) и череда событий, которые до сих пор кажутся слишком фантастическими даже для этого города. Уже заканчивая с десертом и мадерой (и сколь мучительным было устраивать поминки у Дельмонико, у старого доброго Дэла, ныне постепенно превращающегося вместе с нами в один лишь пустой звук, а ведь в те дни ресторан его был воистину оживленным местом наших важных встреч), мы уже вовсю потешались, качая головами, над тем, как же это нам удалось пройти через столь суровое испытание и сохранить при этом собственные драгоценные шкуры. И в то же время, судя по тому, что я наблюдал в лице Крайцлера и чувствовал в собственной груди, мы продолжали помнить всех тех, чьим шкурам повезло куда меньше.

Да, пожалуй, простыми словами всего этого и не опишешь. Я мог бы сказать, что, с ретроспективной точки зрения, все наши жизни, равно как и жизни многих других людей, неизбежно должны были сойтись в том страшном и зловещем эпизоде, но здесь я неминуемо дал бы повод заговорить о психологическом детерминизме, вопросах свободы воли человека — иными словами, вернуться к обсуждению извечной философской загадки, неутомимо взывающей к нам из тех кошмарных событий, подобно единственной различимой мелодии в запутанной опере. Или я мог бы сказать, что в те дни Рузвельт, Крайцлер и я при помощи лучших представителей рода человеческого, когда-либо мне встречавшихся, отважно двинулись по следу кровожадного монстра и в результате оказались лицом к лицу с напуганным ребенком, но… это может быть воспринято как осознанная попытка все запутать и переполнить «двусмысленностями», которые вызывают такой восторг у многих современных писателей и в последнее время заставляют меня держаться как можно дальше от книжных лавок — в синематографе. Нет, существует лишь один способ сделать это: целиком описать все как было, мысленно вернувшись назад в ту первую зловещую ночь, к первому выпотрошенному телу, и много дальше, к нашим дням в Гарварде, проведенным с профессором Джеймсом. Да, опять извлечь весь этот ужас на свет божий и выложить перед публикой — единственный выход.

Возможно, многим это не понравится — я имею в виду общественное мнение, заставляющее нас годами хранить в тайне секреты подобного рода, о чем, кстати, свидетельствует большинство некрологов, посвященных Теодору и не содержащих ни единого упоминания о тех днях. В списке достижений Рузвельта за время исполнения им обязанностей президента Совета уполномоченных Полицейского управления Нью-Йорка с 1895 по 1897 годы только «Геральд» — которая в наши дни, увы, все чаще остается невостребованной — неловко присовокупила: «…и, конечно, успешное расследование жутких убийств, которые так всполошили город в 1896 году». Впрочем, Теодор никогда и не брал на себя ответственность за «успешное расследование» того дела. Говоря по правде, несмотря на собственные тревоги, он был достаточно объективен, чтобы доверить следствие человеку, на самом деле способному решить эту головоломку. И, между нами, в частном порядке он всегда признавал, что этим человеком был Крайцлер.

Но едва ли он мог заявить это во всеуслышание. Теодор знал, что американцы еще не готовы поверить в это. Любопытно, готовы ли они сейчас? Крайцлер полагает, что вряд ли. Когда я сообщил ему, что намереваюсь опубликовать всю эту историю, он наградил меня одним из своих сардонических смешков и сказал, что у людей это не вызовет ничего, кроме страха и отвращения. Страна, заявил он сегодня вечером, не слишком-то поменялась с 1896 года, несмотря на все старания таких замечательных людей, как Теодор, Джейк Риис, Линкольн Стеффенс[3] и многих других, тогда работавших вместе. Согласно Крайцлеру, мы все еще продолжаем бежать — мы, американцы, в душе своей все еще бежим без оглядки, с той же скоростью и страхом, подобно тому, как раньше бежали от тьмы, таившейся за дверями многих домов, на первый взгляд казавшихся безмятежными. Прочь от тех кошмаров, что по-прежнему запихиваются в головы нашим детям людьми, коих Природа наказала любить и коим верить. И нас теперь больше, и мы бежим все быстрее и быстрее, ища утешения во всех этих эликсирах, порошках, священниках и философии, уверяющих нас в гарантированном спасении от любых ужасов и страхов всего лишь в обмен на сущую безделицу — духовное рабство… Неужели он действительно может оказаться прав?..

Однако я, кажется, и впрямь становлюсь двусмысленным. Начнем же!

Глава 2

3 марта 1896 года в два часа ночи в доме № 19 по Норт-Вашингтон-сквер, принадлежавшем моей бабушке, раздался совершенно безбожный трезвон, сперва поднявший на ноги горничную, а позже и саму почтенную леди. Звонили в дверь. Я валялся в кровати, пребывая в том состоянии — уже-не-пьян-но-все-еще-не-трезв, — кое обычно облегчается здоровым сном. Кто бы там ни стоял перед дверью, навряд ли у него какие-то дела к моей бабушке — но, подумав так, я счел лучшим решением зарыться глубже в подушки, надеясь, что неведомому гостю все же надоест звонить и он уйдет по своим неведомым делам.

— Миссис Мур! — услышал я голос горничной. — Такой ужасный шум, миссис Мур, могу ли я открыть дверь?

— Не можешь, — безжалостно и четко ответила ей моя бабушка. — Буди моего внука, Гарриет. Наверняка он опять забыл про какой-нибудь карточный долг!

Тут я услышал шаги по направлению к моей комнате и понял, что побудки не избежать. После отмены моей помолвки с мисс Джулией Пратт из Вашингтона я — уже два года как — поселился у своей бабушки, которая за это время приобрела устойчиво-скептический взгляд на мою манеру проводить свободное время. Я неоднократно пытался ей объяснить, что уголовный репортер «Нью-Йорк Таймс», каковым я имею честь являться, вынужден, помимо всего прочего, посещать множество районов и домов, славящихся дурной репутацией; то же самое касается неизбежного и малоприятного общения с весьма сомнительными персонами. Но бабушка моя слишком хорошо помнила светлую пору моей юности, чтобы принять на веру эти наивные оправдания. То, как я себя вел каждый вечер по возвращении домой, способствовало росту подозрений, лишний раз убеждая ее, что дело тут вовсе не в профессиональных обязанностях, а в личных пристрастиях, каждую ночь тянувших меня к танцзалам и карточным столам Филея[4] и, насколько я понял по реплике, адресованной Гарриет, сейчас наступал тот самый критический момент, в коий должна последовать демонстрация всех преимуществ трезвого образа жизни, ведомого человеком серьезных намерений. Я нырнул в черный китайский халат, пригладил короткие темные волосы и надменно распахнул дверь прямо перед носом служанки.

— А, Гарриет, — приветливо сказал я, держа одну руку за отворотом халата. — Нет никаких причин для беспокойства. Я тут просматривал кое-какие записи для статьи и случайно обнаружил, что часть необходимых материалов осталась в редакции. Полагаю, это явился посыльный.

— Джон! — возопила бабушка, после того как Гарриет в замешательстве остановилась. — Это ты?

— Нет, бабушка, — ответил я, мелкой рысью сбегая по лестнице, застланной пышным персидским ковром. — Это доктор Холмс.

Доктор Г. Г. Холмс был невыразимым садистом, мошенником и убийцей и в настоящий момент ожидал в Филадельфии справедливой виселицы[5]. По причинам, честно говоря, для меня совершенно необъяснимым, самым страшным кошмаром моей бабушки было вероятие того, что доктор Холмс вдруг вздумает каким-то чудом избежать своего свидания с палачом и невзначай отправиться в Нью-Йорк, с тем чтобы непременно ее, бабушку, навестить. Я задержался у двери в ее комнату и чмокнул старушку в щеку — что было встречено без тени улыбки, однако с явной благосклонностью.

— Не дерзи мне, Джон. Это наименее привлекательная из твоих черт. И не думай, что твои обходительные манеры заставят меня смягчиться.

Тарарам у двери возобновился — теперь он сопровождался голосом мальчика, выкрикивающим мое имя. Бабушка угрожающе нахмурилась:

— Во имя всего святого, кто это, и чего он, во имя всего святого, хочет?

— Я полагаю, это мальчишка из редакции, — сказал я, развивая начатую ложь, однако сам уже теряясь в догадках относительно возможной личности молодого человека, продолжавшего столь решительным образом штурмовать нашу входную дверь.

— Из редакции? — переспросила бабушка, явно не веря ни единому моему слову. — Ну что ж, в таком случае ответь ему.

По возможности быстро и вместе с тем осторожно я спустился по лестнице и уже на последних ступеньках осознал, что голос, взывавший ко мне, был явно знакомым, однако точно установить его владельца я так и не смог. Хотя при этом не вызывало сомнений, что он действительно принадлежал молодому человеку; последнее, впрочем, никак не могло развеять моих беспокойств — кое-кто из самых закоренелых воров и убийц, встречавшихся мне в 1896 году в Нью-Йорке, на первый взгляд казались сосунками.

— Мистер Мур! — взмолился заново молодой человек, подкрепляя возгласы парой мощных пинков в дверь. — Я должен поговорить с мистером Джоном Скайлером Муром!

Я застыл на черно-белых мраморных плитах вестибюля.

— Кто там? — спросил я, положа одну руку на дверной запор.

— Это я, сэр! Стиви, сэр!

Я облегченно вздохнул и распахнул тяжелые деревянные врата. Снаружи в зыбком свете газовой лампы, единственной во всем доме, которую бабушка отказалась заменить на электрическую, стоял Стиви Таггерт, «Стиви-свисток», как его еще называли. Первые одиннадцать лет своей жизни он посвятил тому, чтобы стать подлинным бичом всех пятнадцати полицейских участков города, но позже был, что называется, «обращен» в личного извозчика и мальчика на побегушках выдающимся медиком и алиенистом, а по совместительству — моим добрым товарищем, доктором Ласло Крайцлером. Стиви стоял, прислонившись к одной из белых колонн, обрамлявших входную дверь, и пытался отдышаться. Он явно был чем-то напуган.

— Стиви! — сказал я, отметив, что обычно ниспадающие пряди его длинных каштановых волос сейчас спутались и лоснятся от пота. — Что стряслось?

За его спиной я увидел маленькую канадскую коляску Крайцлера. Ее черная крыша была поднята, а в экипаж запряжен подобранный по окрасу мерин по кличке Фредерик. Животное, как и Стиви, было все в мыле, и от обоих валил пар, медленно таявший в прохладном мартовском воздухе.

— Доктор Крайцлер тоже здесь?

— Доктор сказал, чтобы вы ехали со мной! — быстро проговорил Стиви, похоже, совладавший со сбившимся дыханием. — Немедленно!

— Но куда? Сейчас два часа ночи…

— Немедленно!

Решительно он пребывал в состоянии, не располагающем к каким-либо объяснениям, так что я лишь попросил его подождать — с тем, чтобы иметь возможность хотя бы переодеться. Пока я облачался, бабушка вещала из-за двери моей спальни о причинах, заставивших «этого подозрительного доктора Крайцлера» и меня подхватиться в два часа ночи, и ее неоспоримой уверенности в том, что причины эти наверняка не из разряда приличествующих джентльмену. По мере сил стараясь не обращать на нее внимания, я вернулся на крыльцо и, забравшись в коляску, поплотнее укутался в твидовое пальто.

Не успел я усесться поудобнее, как Стиви немедленно огрел Фредерика длинным хлыстом. Падая на сиденье вишневой кожи я было собрался пожурить мальчика, но меня вновь остановил явный ужас на его лице. Так что я счел за лучшее устроиться молча, в то время как наша коляска, угрожающе раскачиваясь, тревожной рысью понеслась по булыжнику Вашингтон-сквер. Тряска и толчки слегка поутихли, когда брусчатку за поворотом сменили широкие длинные плиты, покрывавшие мостовую Бродвея, однако не намного. Мы направлялись в центр города и еще дальше — на восток, в тот самый квартал Манхэттена, где Ласло Крайцлер предавался своим трудам, а жизнь, начиная с границ, становилась все дешевле и, как следствие, — отвратительнее. Мы ехали в Нижний Ист-Сайд.

Какое-то мгновение я думал, что, быть может, нечто стряслось с самим Крайцлером. Безусловно, отчасти это могло оправдать поспешность, с которой Стиви правил Фредериком, то и дело нахлестывая бедное животное, в то время как обычно — и я знал это — он с ним обходился с изрядной долей уважения, если не сказать с трепетом. А вот первым представителем людской породы, который смог добиться от подростка чего-то большего, нежели ругань и пинки, стал Крайцлер — и он же был единственной причиной, по который юный повеса не томился до сих пор в стенах некоего учреждения, располагавшегося на острове Рэндаллс и уклончиво именуемого «Приютом для мальчиков». В бытность свою, согласно записям в полицейских протоколах, «вором, карманником, пьяницей, злостным курильщиком и шпионом» — последнее относилось к исполнению Стиви ряда обязанностей в шайке карточных мошенников (в частности, под этим подразумевалось вовлечение в игру простофиль), — «а также учитывая врожденную страсть к разрушениям и опасности», — и все это, заметьте, характеристика десятилетнего ребенка, — так вот примерно в эту пору Стиви сильно покалечил одного из надзирателей острова Рэндаллс, обвинявшегося в свою очередь в «попытке свершить насильственный акт» (что в газетах тех лет означало не что иное, как примитивное изнасилование). Поскольку у надзирателя имелись жена и дети, искренность мальчика, а впоследствии и его вменяемость были подвергнуты столь серьезным сомнениям, что на допрос решили пригласить одно из нынешних светил судебной психиатрии, а именно — Крайцлера. Выслушав рассказ Стиви, тот мастерски нарисовал перед судом душераздирающую картину прозябания ребенка на улицах, когда Стиви в возрасте трех лет был предательски брошен собственной матерью, которая предпочла опиум заботе о сыне и в результате оказалась в содержанках у торговца оным наркотиком, происхождением — китайца. Судья был весьма впечатлен речью Крайцлера, чего нельзя было сказать о его скептической реакции на показания пострадавшего надзирателя: тем не менее он согласился помиловать малолетнего преступника лишь после того, как Крайцлер лично поручился за будущее мальчика и взял на себя ответственность за его дальнейшее воспитание. Я было решил тогда, что Ласло слегка тронулся, но факт остался фактом — спустя какой-то год Стиви разительно переменился. Как и большинство тех, кто работал на Ласло, мальчик фактически боготворил своего покровителя, не обращая никакого внимания на, мягко говоря, неестественное чувство эмоционального отчуждения, неизбежно возникавшее при общении с Крайцлером у многих его друзей и знакомых.

— Стиви? — попытался перекричать я грохот колес, немилосердно стучавших по изношенной гранитной мостовой. — Где сейчас доктор Крайцлер? С ним все в порядке?

— Он в Институте! — ответил Стиви.

Основная работа Ласло протекала в основанном им еще в восьмидесятых Крайцлеровском детском институте, который успешно сочетал в себе черты школы и своего рода исследовательского центра. Я уже было собрался спросить, что же он там делает в столь поздний час, но тут мы вылетели на перекресток Бродвея и Хьюстон-стрит, отличавшийся постоянной оживленностью в любое время дня и ночи, так что мне сразу стало не до вопросов. Некто глубокомысленно подметил, что здесь можно было наугад разрядить дробовик без боязни зацепить при этом хотя бы одного добропорядочного человека. Стиви же удовольствовался тем, что направил коляску в самую гущу бесчисленных пьяниц, картежников, морфинистов, кокаинистов, проституток, а также их морской клиентуры и, наконец, обыкновенных бродяг, в результате чего всей этой пестрой публике пришлось спешно искать укрытия на обочине, откуда многие посылали нам вслед виртуозные проклятья.

— То есть мы тоже едем в Институт? — крикнул я. В ответ Стиви повернул коня влево на Спринг-стрит, где мы потревожили деятельность двух или трех концертных салонов — заведений, где проститутки, выдававшие себя за танцовщиц, готовили почву для последующих свиданий в дешевых отелях с несчастными дураками, среди которых практически не было местных. От Спринг Стиви устремился к Дилэнси-стрит, пребывавшую в хаосе неизбежных ремонтных работ по расширению проезжей части, что обусловливалось предполагаемым ростом потока движения от нового Вильямсбургского моста, чье строительство, в свою очередь, только-только начиналось; здесь мы проскочили мимо парочки неосвещенных театров. Вместе с эхом, долетавшим до нас из проносившихся мимо закоулков, я слышал и другое эхо — наполненное безнадежностью и безумием эхо дешевых притонов, в грязных подвалах коих приторговывали тошнотворным пойлом, чей состав мог похвастать наличием самых невообразимых компонентов, от бензина до камфары, — зато всего пять центов за стакан. Стиви по-прежнему не сбавлял скорость и это значило, что мы направлялись к дальнему краю острова.

— Мы не едем в Институт?! — сделал я последнюю попытку хоть как-то прояснить ситуацию.

Стиви в ответ только потряс головой и щелкнул кнутом. Я пожал плечами и крепче ухватился за борта коляски, гадая, что же могло так сильно напугать мальчика, который за свою короткую жизнь, казалось бы, успел перевидать все ужасы уличного Нью-Йорка — с их неприглядной стороны.

Дилэнси-стрит промелькнула запертыми ставнями фруктовых и одежных лавок, обернувшись уродливыми коробками доходных домов и хижинами многочисленных трущоб, разместившихся по соседству с набережной, прямо над Корлирз-Хук. Безбрежное убогое море ветхих лачуг и дрянных многоквартирных коробок раскинулось по обе стороны нашего экипажа. Этот район был своеобразным котлом, где варились самые разные культуры и языки; из них больше всего выделялись ирландцы, доминировавшие на юге Дилэнси, и венгры, преобладавшие дальше на севере, у самой Хьюстон. Средь верениц унылых жилищ, уже украшенных, несмотря на сегодняшнее морозное утро, обязательными рядами свежевыстиранного белья, маячила случайная церковь неопределенной конфессии. Отдельные предметы гардероба и постельных принадлежностей замерзли целиком, застыв в порывах ветра причудливыми фигурами, перекрученными, казалось, самым неестественным образом, но, сказать по правде, здесь, где темные личности, обернутые в лохмотья, немногим отличающиеся от помойных тряпок, сновали от неосвещенных дверных проемов к невидимым во тьме проулкам, без смущения топча босыми ногами замерзший лошадиный навоз, мочу и сажу, густыми слоями покрывавшие улицы, — вряд ли что-то могло удостоиться эпитета «неестественный». Мы очутились в районе, который мало что знал о каких бы то ни было законах или, выражаясь иначе, в районе, обитатели которого были рады гостям и соседям лишь в тех случаях, когда удавалось обратить их в бегство, после чего самим раствориться во мраке.

Там, где заканчивалась Дилэнси-стрит, в воздухе стоял характерный запах моря и свежей воды, в равной части смешанный с вонью отбросов, принадлежавших местным обитателям, населявшим окрестности набережной: каждый день они просто сбрасывали мусор вниз, где он, перемешиваясь, и порождал тот неповторимый аромат выгребной ямы, которую мы называем Ист-Ривер. Вскоре над нами нависла гигантская конструкция — въезд на зарождающийся во тьме Вильямсбургский мост. К ужасу моему, Стиви даже не притормозил, влетая на дощатое полотно. Стук лошадиных копыт и грохот колес разносились теперь намного дальше, чем когда мы ехали по каменной мостовой.

Изощренные хитросплетения стальных ферм под настилом вынесли нас на десятки футов вверх — казалось, теперь мы парили в ночном воздухе. Гадая, что может оказаться целью нашего путешествия — неужто мы несемся к башням моста, которые были все еще далеки от завершения и открытие движения отстояло на многие годы, — внезапно я начал понимать, чем в действительности является приближающаяся тень, издалека походившая на стены огромной китайской пагоды. Выложенное из гигантских каменных блоков, увенчанное двумя коренастыми смотровыми башенками — каждая окольцована изысканной стальной дорожкой, — это экзотическое сооружение служило основанием манхэттенской части моста, конструкцией, которая на этой стороне в итоге несла на себе переплетения чудовищных металлических тросов, поддерживающих центральный пролет. В известном смысле, образ храма был недалек от истины: так же, как и Бруклинский мост, чьи готические очертания вырисовывались в ночном небе, эта новая дорога над Ист-Ривер была сакральным местом, где в угоду Инженерии, заполонившей за последние пятьдесят лет весь Манхэттен своими многоэтажными чудесами, приносились в жертву бесчисленные души рабочих. Пока не догадывался я об одном: кровавый ритуал, свершенный этой ночью на вершине западной опоры Вильямсбургского моста, был совсем иного свойства.

Неподалеку от входа на лестницу к смотровым башенкам, на вершине опоры, в дрожащем свете редких электрических лампочек, с фонарями в руках стояли несколько патрульных, чьи сверкавшие латунью бляхи выдавали их принадлежность к Тринадцатому участку (мы как раз миновали здание полиции, расположенное аккурат перед Дилэнси-стрит). Вместе с ними находился и сержант из Пятнадцатого, что само по себе немало поразило меня — за два года возни с криминальной хроникой Для «Таймс», не говоря уже о беспечном детстве, прошедшем на улицах Нью-Йорка, я твердо выучил, что каждый из полицейских участков ревностно хранит собственную территорию от посягательств со стороны коллег. (Сие повелось еще с середины века, когда различные полицейские группировки открыто враждовали друг с другом). Если Тринадцатый вынужден призвать человека из Пятнадцатого, это значило, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Стиви наконец остановил мерина около группы синих шинелей, спрыгнул с облучка, мимоходом потрепав по холке тяжело дышащее животное, и повел его на обочину, к гигантскому штабелю из инструментов и строительных материалов. При этом мальчик с заметным недоверием косился на полицейских. Сержант с Пятнадцатого участка, высокий ирландец, мясистая физиономия которого выделялась из прочих единственно отсутствием густых усов, служивших для полицейских своего рода профессиональным атрибутом, шагнул навстречу Стиви и, угрожающе посмотрев на него, ухмыльнулся.

— Да неужто это наш маленький Стиви Таггерт, надо же… — сказал он с сильным ирландским акцентом. — А тебе, видать, и невдомек, что комиссар наш, почитай, всю дорогу требовал, чтоб я надрал тебе уши, а, Стиви? А? Чуешь, дерьмо малолетнее?

Я вышел из коляски; Стиви уже успел окинуть сержанта быстрым взглядом, не сулившим тому ничего хорошего.

— Не обращай внимания, Стиви, — сказал я, вложив в эту фразу максимум благожелательности. — Кожаный шлем отупляет человека. — На этой фразе мальчик слегка ухмыльнулся. — Но я все же не прочь узнать, что я здесь делаю.

Стиви дернул головой в сторону северной башенки и, достав из кармана помятую сигарету, произнес:

— Наверху. Доктор сказал, чтоб вы поднимались наверх.

Я было направился к проему в гранитной стене, но заметил, что Стиви остался рядом с упряжкой.

— Ты не идешь?

Мальчик вздрогнул и отвернулся, вспыхнув сигаретой.

— Я это уже видел. И будет здорово, если больше не увижу никогда. Я подожду здесь, пока вы не соберетесь домой, мистер Мур. Это распоряжение доктора.

Меня охватили мрачные предчувствия, которые только усилились, когда я, повернувшись, направился к дверному проему, где мне преградила путь рука сержанта.

— А вы кем будете, уважаемый, и с какой это радости вас катает Стиви-свисток, да еще в такой час? Вы знаете, что находитесь на месте преступления?

Я сообщил ему свое имя и род занятий, после чего сержант осклабился, продемонстрировав мне впечатляющих размеров золотой зуб.

— А, джентльмен из прессы — и надо же, «Таймс», не меньше! Что ж, мистер Мур, я тоже здесь недавно. Срочный вызов, знаете ли, — надо полагать, у себя им было некому доверить. Зовите меня Эф-эл-и-эн-эн, если угодно, только не делайте потом из меня какого-то жалкого патрульного. Я действительный сержант, сэр. Идемте, поднимемся вместе. А ты, Стиви, веди себя прилично, или полетишь у меня в Рэндаллс что твой плевок, заруби себе на носу!

Стиви отвернулся к лошади.

— Снял бы лучше штаны да побегал, — пробормотал он себе под нос — впрочем, достаточно громко, чтобы сержант расслышал. Тот бросил на него взгляд, исполненный гнева, но, вспомнив о моем присутствии, нашел в себе силы сдержаться:

— Неисправим, мистер Мур. Не представляю, зачем такому человеку, как вы, понадобилось якшаться с этим хулиганьем. Разве что для «контактов с преступным миром», не иначе. Идемте наверх, и смотрите под ноги, там темно, как в чертовой преисподней.

Так оно и оказалось. Я запинался и спотыкался в протяжение всего лестничного пролета, пока не добрался до вершины, где из тьмы выплыли очертания другой «кожаной каски». Это был инспектор с Тринадцатого участка; заслышав нас, он обернулся и выкрикнул кому-то еще:

— Это Флини, сэр. Он приехал.

Лестница привела нас в маленькую комнатку, заваленную козлами, деревянными планками, ведрами заклепок, железными заготовками и проволокой. Из широких окон открывался прекрасный вид на окрестности — за спиной лежал город, а перед нашими глазами простиралась река и высились недостроенные пилоны моста. Дверной проем вел на смотровую площадку, огибавшую башню. Рядом стоял узкоглазый бородатый детектив-сержант по имени Патрик Коннор, которого я помнил еще по предыдущим своим визитам в полицейское управление на Малберри-стрит. Подле него, любуясь видом на реку, сцепив руки за спиной и покачиваясь на носках, возвышалась еще более знакомая фигура — Теодор.

— Сержант Флинн, — сказал Рузвельт не оборачиваясь. — Жуткое дело нас вынудило обратиться за помощью. Боюсь, действительно жуткое.

Мое душевное расстройство только усилилось, когда Теодор обернулся. В его внешности не было ничего необычного: дорогой, с легкой претензией на модность, костюм — такие же он носил в обычные дни: пенсне, что, подобно глазам, скрывавшимся за ним, было, пожалуй, слишком маленьким для такой большой, чуть ли не квадратной головы; широкие усы, нал которыми нависал не менее широкий нос. И, несмотря на это, что-то в его облике казалось слишком странным. И тут до меня дошло — рот. Зубы, всякий день щедро выставляемые напоказ, теперь прятались за плотно сжатыми губами, как будто что-то страшно рассердило его или, наоборот, повергло в смятение. Что-то сильно потрясло Рузвельта.

Смятение его возросло, когда он заметил меня:

— Какого… Мур? Разрази меня гром, что вы тут делаете?

— Я тоже рад вас видеть, Рузвельт, — вопреки собственной нервозности сказал я, протягивая руку.

— Нет, но какого… то есть, извините — конечно, мне очень приятно видеть вас, разумеется, приятно. Но кто вам сказал, что…

— Сказал что? Меня буквально силком привез сюда мальчишка Крайцлера. Согласно его приказам и без каких бы то ни было объяснений.

— Крайцлер… — пробормотал Теодор со столь несвойственным ему ошарашенным и даже отчасти напуганным видом. — Да, Крайцлер был здесь.

— Был? Вы имеете в виду, что он ушел?

— И еще до моего прибытия. Он оставил записку. И отчет. — Теодор показал мне листок бумаги, до сих пор прятавшийся в его левой руке. — По меньшей мере у нас есть предварительное заключение. Он оказался первым врачом, которого смогли найти. Хотя надежды все равно не было…

Я положил руку ему на плечо.

— Рузвельт. Что случилось?

— Осмелюсь заметить, комиссар, если по правде, я б тоже был не прочь это узнать, — с отталкивающим подобострастием добавил сержант Флинн. — Так уж выходит, что нам в Пятнадцатом редко удается выспаться, и чем быстрее я…

— Очень хорошо, — сказал Теодор, беря себя в руки. — Как у вас с желудками, джентльмены?

Я ничего не ответил, Флинн отпустил какую-то нелепую шутку насчет разнообразия отталкивающих зрелищ, встречавшихся ему в жизни, но Теодор не был расположен к шуткам. Он показал на выход к смотровой площадке. Детектив Коннор уступил нам дорогу, и Флинн первым устремился наружу.

Первой у меня в голове пронеслась мысль, что, несмотря на мою взвинченность, виде площадки открывается еще более необычный, чем из окон башни. На той стороне водной глади лежал Вильямсбург. Некогда мирный поселок, теперь же быстро превращавшийся в суетную часть метрополиса, — ему буквально через несколько месяцев официально предстояло влиться в ряды районов Большого Нью-Йорка. На юге все так же маячил Бруклинский мост, а где-то далеко на юго-западе должны были стоять новые башни Принтинг-Хаус-сквер — под нами же бурлили черные воды реки…

И тут я узрел это.

Глава 3

Странно, сколь долго мое сознание пыталось извлечь какой-то смысл из увиденного. Хотя, возможно, это нормально — слишком много всего было неправильного, не вяжущегося с этим местом, такого… извращенного, что ли. Чего еще можно было ждать от нервной системы?

На площадке находилось тело молодой особы. Я говорю — «особы», поскольку, несмотря на явные физические признаки, указывающие на то, что это был юноша, одежда его (что-то вроде женской сорочки с оторванным рукавом) и косметика на лице утверждали обратное. Он больше походил на девушку, или даже скорее на женщину, причем на женщину так называемой «сомнительной репутации». Руки этого несчастного создания были скручены за спиной, ноги согнуты в коленях, так что лицо упиралось в стальной пол площадки. Больше на нем ничего не было — ни штанов, ни обуви, только одинокий носок, жалко свисавший с одной из ног. И то, что было сделано с телом…

Лицо осталось практически нетронутым — его по-прежнему покрывали косметика и пудра, но вот там, где раньше были глаза, зияли кровавые каверны. Изо рта высовывался загадочный кусок плоти. Горло охватывал глубокий разрез, хотя крови при этом было совсем немного. Длинные надрезы пересекали и живот, демонстрируя невнятную массу внутренних органов. Правая рука была практически полностью отделена от тела. На месте мошонки чернела еще одна дыра, объяснявшая то, что творилось у жертвы во рту: гениталии были отрублены и засунуты между челюстей. Ягодицы тоже отрезали так, словно бы… кто-то сделал это единым взмахом.

Через пару минут или около того, которые понадобились мне, чтобы разглядеть все детали, окружающий мир провалился в море зыбкой черноты, и то, что показалось мне шумом корабельных винтов, впоследствии оказалось гулом крови в моих собственных ушах. Внезапно я понял, что, наверное, меня тошнит, и, едва справляясь с головокружением, хватаясь за ограждение площадки, я свесил голову вниз.

— Комиссар! — крикнул Коннор, только появившись на пороге башенки. Но Теодор уже одним прыжком сомкнул расстояние между нами и подхватил меня под руки.

— Спокойно, Джон, — услышал я его голос и схватился за подставленное плечо. — Дышите глубже.

Незамедлительно последовав его инструкциям, я услышал протяжный свист — его издал Флинн, до сих пор глазевший на тело.

— Отлично, — сказал он, обращаясь вроде бы к жертве, хотя на самом деле обращаться ему было особо не к кому. — Кто-то все ж таки уделал тебя, а, Джорджи-Глория, как считаешь? И теперь ты чертовски плохо выглядишь.

— Надо полагать, вы знаете это дитя, Флинн? — спросил Теодор, бережно прислоняя меня к стене башенки. Между тем самообладание, похоже, понемногу ко мне возвращалось.

— Надо полагать, что так, комиссар. — Похоже, Флинн улыбался, хотя, возможно, это была всего лишь игра освещения. — Вот только если судить по образу жизни этого создания, его сложно назвать ребенком. Фамилия — Санторелли. Должно быть, этому… гм, было лет тринадцать или около того. Вообще его зовут… звали Джорджио, но когда оно устроилось подрабатывать у «Парез-Холла», то стало звать себя Глория.

— Оно? — переспросил я, чувствуя, как холодный пот стекает мне за воротник пальто. — Почему — оно?

— Действительно, а как бы вы сами назвали это, мистер Мур? — весело оскалился Флинн. — Одето не по-мужски, не говоря уже обо всем остальном — и между тем, господь, увы, не сотворил его женщиной. Все это племя для меня — оно.

При этих его словах пальцы Теодора как-то сами собой сжались в кулаки, а те уперлись в бока.

— Меня не интересует, — сказал он, — ваш философский анализ стожившейся ситуации, сержант. Как бы там ни было, этот мальчик был всего лишь ребенком, и этого ребенка убили.

— Несомненно убили, сэр, — хмыкнул Флинн, еще раз взглянув на тело.

— Сержант! — Голос Теодора, который даже в обычных обстоятельствах не очень подходил к его внушительной внешности и, стоит заметить, отличался некоторой неприятностью, теперь стал еще более резким и пронзительным, когда он рявкнул на Флинна, немедленно вытянувшегося по струнке. — Ни одного слова от вас, сэр, пока я не задам вам вопрос! Понятно?

Флинн кивнул, однако от Теодора вряд ли могло ускользнуть то характерное выражение цинично-веселой обиды, с которым старослужащие офицеры принимают наставления от особого уполномоченного, не проработавшего и года. Выглядело это так, будто вся цепочка получаемых Флинном команд мгновенно находила свое отражение в презрительно поджатой верхней губе.

— Теперь, — сказал Рузвельт, буквально выплюнув это слово изо рта, как только он умел это делать. — Вы сказали, что мальчика звали Джорджио Санторелли и он работал рядом с «Парез-Холлом» — насколько я помню, это заведение Вышибалы Эллисона на Купер-сквер, правильно?

— Это оно, комиссар.

— И где, по-вашему, может находиться сейчас мистер Эллисон?

— Сейчас? Должно быть, в «Холле», сэр.

— Ступайте туда. Скажите ему, что я хочу его видеть завтра утром на Малберри-стрит.

На какое то время Флинн будто задумался.

— Завтра?.. Прошу прощения, комиссар, но мистер Эллисон не из тех людей, которых можно вот так запросто попросить куда-либо заявиться.

— Так задержите его, — сказал Теодор и, демонстративно отвернувшись, стал изучать раскинувшийся перед ним Вильямсбург.

— Задержать? Чего там, комиссар, если уж мы собираемся арестовывать каждого владельца бара или другого какого беспокойного заведения с мальчиками-шлюхами из-за того, что одно… один из них получил по заслугам, да хотя бы и прибили его, то почему бы, сэр, нам уже тогда не…

— Может быть, вы потрудитесь сообщить мне действительную причину вашего упорства? — сказал Теодор, принявшись разминать за спиной кулаки. Он шагнул вперед, сверкая на Флинна стеклами пенсне. — Случайно мистер Эллисон не является основным источником вашего дохода?

Глаза Флинна на секунду распахнулись, но он совладал с собой и надменно, с видом человека, чьей репутации нанесено смертельное оскорбление, произнес:

— Мистер Рузвельт, я служу в полиции уже пятнадцать лет, сэр, и полагаю, что знаю, чем живет этот город. Вы не станете тревожить такого человека, как мистер Эллисон, просто потому, что какой-то кусок иммигрантского дерьма наконец получил то, что ему давно причиталось!

Это стало последней каплей — я знал, что это должно было стать последней каплей, — и, к счастью для Рузвельта, я успел подскочить к нему и схватить его за руки в тот момент, когда тот уже был готов превратить лицо Флинна в безликое кровавое месиво. Хотя мне стоило немалых усилий удержать его.

— Нет, Рузвельт, не стоит! — зашептал я ему в ухо. — Ему только этого и надо, все они хотят одного и того же! Нападите на человека в форме, и все — ваша голова, считайте, уже у них в кармане и даже мэр здесь ничего не сделает!

Рузвельт к тому времени тяжело дышал, Флинн снова ухмылялся, а детектив-сержант Коннор вместе с инспектором стояли поодаль, даже не делая попыток хоть как-то вмешаться в происходящее. Они прекрасно понимали, что сейчас в буквальном смысле находятся промеж двух огней: с одной стороны — мощная волна муниципальных реформ, накрывшая Нью-Йорк после того, как годом ранее комиссия Лексоу обнародовала свои сенсационные выводы касательно уровня полицейской коррупции, с другой — не менее, а возможно, и более могучая сила той самой коррупции, что существовала, пожалуй, все время, пока существовала полиция, и сейчас лишь пережидала время, пока народ не забудет про эти новомодные реформы и не примется снова нарушать закон.

— Выбор, в сущности, прост, Флинн. — Рузвельт наконец справился с приступом — причем с таким достоинством, которого трудно было ждать после недавней вспышки ярости. — Эллисон в моем кабинете или ваша бляха на моем столе. Завтра утром.

— Конечно, комиссар, — угрюмо сдался Флинн. Он развернулся кругом и направился вниз по лестнице, бормоча себе под нос что-то вроде: «Черт бы побрал хлыщей, играющих в полисменов». Но тут появился один из патрульных снизу и сообщил, что прибыл фургон коронера и тот уже готов увезти тело.

Рузвельт попросил их минуту подождать, после чего отпустил Коннора вместе с инспектором. Мы остались на площадке одни, если не считать отвратительных останков того, что некогда, возможно, было одним из многих бессчастных молодых людей, чьи жизни каждый сезон разлетались вдребезги на дне темного океана убогих лачуг, простиравшихся от нас и до западных границ города. Вынужденных цепляться за что лишь можно — и Джорджио Санторелли был типичным тому примером, — и все ради того, чтобы просто выжить. Дети, предоставленные сами себе. Человеку, не знакомому с трущобами Нью-Йорка образца 1896 года, наверное, никогда бы и в голову не пришло, что такое возможно.

— Крайцлер установил, что мальчик был убит сегодня ночью и не так давно, — сказал Теодор, мельком взглянув на листок, который держал в руке. — Что-то там было про температуру тела. В общем, убийца может все еще скрываться неподалеку — мои люди сейчас прочесывают район. Здесь еще несколько сугубо медицинских подробностей, плюс вот это вот послание.

Он протянул мне бумагу, на которой я разглядел характерные Крайцлеровы каракули, набросанные второпях и печатными буквами: «РУЗВЕЛЬТ, СОВЕРШЕНЫ УЖАСНЫЕ ОШИБКИ. Я БУДУ К УТРУ ИЛИ К ЛАНЧУ НАМ СЛЕДУЕТ ПРИСТУПАТЬ — ЕСТЬ ПЛАН». Какое-то время я пытался найти в этих строчках смысл.

— Очень мило с его стороны оставить нам еще одну загадку, — сделал я единственный возможный в такой ситуации вывод.

— Да, — усмехнулся Теодор. — Сперва я подумал то же самое. Но сейчас, мне кажется, я понимаю, что он имел в виду. Стало яснее после осмотра тела. Как по-вашему, Мур, сколько людей каждый год в Нью-Йорке находят убитыми?

— Сложно сказать. — Я машинально посмотрел на труп и тут же резко отвел взгляд при виде лица, буквально втоптанного в металлическую площадку, так что нижняя челюсть вывернулась под неестественным углом по отношению к верхней, и эти кроваво-черные провалы на месте глаз… — Предположительно сотни. Возможно, тысячу человек или две.

— Да, это возможно… — отозвался Рузвельт. — И, тем не менее, это всего лишь наши предположения. А сколько таких случаев остается незамеченными? Ну, разумеется, силы правопорядка из кожи вон лезут, если жертва респектабельна и пользуется уважением в обществе. Но для таких, как этот мальчишка, для иммигрантов, торгующих собственным телом… Мне стыдно признаться, но еще не случалось, чтобы кто-либо хоть раз всерьез решил заняться подобным делом — и это должно быть заметно хотя бы по реакции Флинна. — Здесь его руки снова сами собой уперлись в бока. — Но, видит бог, я уже устал от всего этого. В этом мерзком районе мужья и жены изводят друг друга, пьяницы и морфинисты убивают рабочих людей, проституток режут без счета, если только они сами не кончают жизнь самоубийством, а окружающим это представляется не иначе как своего рода мрачным спектаклем, не лишенным занятности, не более. И это само по себе уже достаточно скверно. Но когда жертвами, как сейчас, становятся дети, а общество ничем не отличается от Флинна… клянусь громом, я готов объявить войну собственному народу! Какого черта, да за этот год у нас уже прошло три таких дела — и ничего, никакой реакции, только перешептывание по участкам да сплетни детективов!

— Три? — переспросил я. — Но я знаю только о девочке у Тряпичника.

Тряпичник Шань владел домом терпимости на перекрестке Шестой авеню и 24-й улицы и предлагал своим клиентам детей (большей частью девочек, хотя мальчиками тоже не брезговал) от девяти до четырнадцати лет. В январе одну из них, десяти лет от роду, нашли забитой насмерть в одном из номеров.

— Да, причем если бы Тряпичник не задержался с выплатой очередной взятки, мы бы и этого никогда не узнали, — сказал Рузвельт.

Нынешний мэр Нью-Йорка, полковник Уильям Л. Стронг, затеял жестокую битву с коррупцией, и его сподвижники, вроде Рузвельта, бесстрашно бились с ней днем и ночью, но до сих пор так и не преуспели в борьбе с самым древним и вместе с тем самым доходным предприятием полицейских: регулярными поборами с владельцев салунов, варьете, публичных домов, опиумных притонов и прочих мест подобного сорта.

— Кто-то с Шестнадцатого участка, и я пока еще не выяснил, кто именно, сплавил газетчикам значительную часть этой истории — с тем, чтобы закрутить потуже гайки своим подопечным. Но поскольку оставшиеся две жертвы были мальчиками, такими же, как этот, и находили их на улицах, давить на их хозяев было совершенно бесполезно. Так что их истории так и остались нерассказанными…

Его голос умолк, смешавшись с плеском воды под нами и шорохом неизменного бриза, веявшего над рекой.

— Их обоих — так же?.. — спросил я, глядя на Теодора, рассматривающего тело.

— Фактически да. Горло перерезано. И обоим здорово досталось от крыс и птиц — так же, в общем, как и этому. Не самое приятное зрелище.

— Крысы и птицы?

— Глаза, — ответил Рузвельт. — Детектив-сержант Коннор списал все на крыс, на охотников за падалью. Но все остальное…

В газетах ничего не писали про этих детей, хотя здесь не было ничего удивительного. Рузвельт был прав: убийства, казавшиеся нераскрываемыми, имевшие место среди бедноты или изгоев, редко фиксировались, и еще реже дело доходило до полицейского расследования. А если жертвы относились к той части общества, чье существование до сих пор вообще официально отрицается, шансы на огласку дела стремительно съеживались до вовсе мизерных размеров. На секунду я представил, что сказал бы мой редактор в «Таймс», предложи я ему запустить историю про мальчика, который жил тем, что красился, как молодая шлюха, и продавал свое тело взрослым мужчинам (а ведь многие из них до сих пор считаются респектабельными людьми), и его однажды безжалостно зарезали в одном из темных уголков нашего города. Думаю, мне бы сильно повезло, если бы после такого предложения меня просто уволили — принудительное заточение в Блумингдейловском приюте для умалишенных представлялось куда более реальным.

— Я много лет не виделся с Крайцлером, — задумчиво пробормотал Теодор, до сих пребывавший в некоторой отрешенности. — Хотя он прислал мне очень доброе письмо, когда… — На мгновение он запнулся. — Да, это было действительно трудное время.

Я сразу понял, что он имеет в виду. Теодор вспомнил о смерти своей первой жены Элис, которая в 1884 году отошла в мир иной, дав жизнь их дочери, носившей то же имя. Похоронив жену, Теодор поступил так, как он всегда поступал в подобных ситуациях, — вычеркнул из памяти все, что так или иначе напоминало об этой трагедии, и больше ни единым словом к ней не возвращался.

— Однако, — обратился ко мне Теодор, пытаясь отогнать неприятные мысли, — наш милейший доктор вас, должно быть, вызывал не без причины.

— И будь я проклят, если знаю, в чем она заключается, — ответил я, пожимая плечами.

— О да, — произнес Теодор, сопроводив реплику добродушной ухмылкой. — Загадочен наш друг Крайцлер, загадочен, как китаец. Хоть и я тоже за последние месяцы навидался всяких странностей и ужасов — и, пожалуй, слишком многого навидался… Но, полагаю, способен угадать его замысел. Вы понимаете, Мур, я был вынужден закрыть глаза на все эти убийства, поскольку Управление отнюдь не горело желанием браться за расследование. А впрочем, даже если бы и взялось, ни одному из наших детективов не под силу увидеть смысл в подобной бойне. Но этот мальчик и это страшное кровавое месиво, в которое его превратили… Правосудие не может оставаться слепым бесконечно. У меня есть план, и, я полагаю, он есть и у Крайцлера, а вы, думаю, — тот самый, кому предназначено объединить наши усилия.

— Я?

— А почему бы и нет? Вспомните себя в Гарварде и нашу первую встречу.

— Но что я должен делать?

— Завтра вы приведете Крайцлера ко мне в кабинет. Поздним утром, как он и просил. Мы посовещаемся и выясним, что можно предпринять. Но помните, этому следует остаться между нами — для остальных наш совет должен выглядеть всего лишь долгожданной встречей старых друзей.

— Черт возьми, Рузвельт, что еще за долгожданная встреча, какие старые друзья?

Но он уже не слышал меня, погрузившись в мысли о предстоящем великолепии своего плана. Оставив мой унылый возглас без внимания, Теодор глубоко вздохнул, расправил грудь и как-то весь разом приободрился.

— Действие, Мур, — мы должны ответить действием!

После чего он сжал мои плечи в крепких объятиях — похоже, к нему в полной силе вернулись уверенность в себе и привычный энтузиазм. Что же до моей собственной уверенности в себе, да что там в себе — хоть в чем-нибудь, — напрасно я ждал ее появления. Я знал только, что вместе со мной во все это оказались втянуты два самых неистовых и решительных человека, когда-либо мне встречавшихся, — и, признаться честно, это чувство здорово тяготило меня, пока мы спускались к Крайцлеровой коляске, покинув башню и одинокое тело несчастного Санторелли, оставшееся наверху, в ледяном небе, так до сих пор и не тронутом утренней зарей.

Глава 4

Вместе с утром пришел холодный, секущий мартовский дождь. Я встал рано, но как раз вовремя, чтобы обнаружить завтрак, милосердно приготовленный мне Гарриет. Крепкий кофе, тосты и фрукты (последние она полагала важнейшим продуктом для всякого, кто часто выпивает; убеждения эти зиждились на опыте ее собственной семьи, обильной потомственными пропойцами). Со снедью я удобно устроился в застекленном уголке моей бабушки и, наблюдая за все еще дремлющим розарием на заднем дворе, решил просмотреть утреннюю «Таймс» перед тем, как дозваниваться до Крайцлеровского института. С дождем, барабанившим по медной крыше и окружавшим меня стеклянным стенам, смешивалось благоухание пары кустов, которые моя бабушка круглый год поддерживала в цветущем состоянии. Так я просидел некоторое время, после чего заставил себя погрузиться в газету, с трудом восстанавливая контакт с окружающей действительностью, так неожиданно и бесцеремонно нарушенный событиями прошедшей ночи.

«ИСПАНИЯ В ЯРОСТИ», прочитал я. Вопрос американской поддержки националистских повстанцев на Кубе (Конгресс Соединенных Штатов уже успел подтвердить их права, признав регулярными войсками, что не оставляло сомнений относительно их намерений) продолжает серьезно беспокоить злосчастный рушащийся Мадридский режим. Босс Том Платт[6], трупообразный лидер республиканцев, вновь подвергся критике со стороны «Таймс» за попытку извращения в собственных порочных интересах неотвратимого преобразования города в Большой Нью-Йорк, включающий в себя Бруклин и Стейтен Айленд наравне с Куинсом, Бронксом и Манхэттеном. Близящиеся республиканские и демократические съезды в один голос пообещали рассмотреть вопрос биметаллизма, или, иначе — будет ли прочный американский золотой стандарт осквернен примесями серебряной валюты. Триста двенадцать черных американцев отплыли морем в Либерию. Итальянцы бунтуют из-за того, что их войска начисто разгромлены дикими абиссинскими племенами на другой стороне Черного континента.

Несомненно, все это было ужасно важно, но совершенно неинтересно для человека в моем настроении. Хотелось все же чего-то полегче. Полегче оказались слоны на велосипедах в «Театре Проктора», труппа индийских факиров в «Музее Хьюберта» на 14-й улице, в «Академии Музыки» блистал Макс Альвари в роли Тристана, а в «Богине Правосудия» в «Аббатстве» — соответственно Лиллиан Расселл. Элеонора Дузе в «Камилле» была «не Бернар», а Отис Скиннер в «Гамлете», похоже, разделял ее страсть к завываниям и обильному слезоотделению на сцене. В «Лицее» четвертую неделю давали «Узника Зенды», я уже смотрел его дважды, но на мгновение подумал, не повторить ли поход и в третий раз, сегодня вечером? Ведь, в сущности, это идеальная возможность забыться, отложить в сторону чуть ли не все дневные проблемы (картины ужасной ночи не в счет): замки со рвами, наполненными водой, битвы на мечах, удивительная загадка и ослепительные, обворожительные, сногсшибательные женщины…

Но даже размышляя таким приятным манером о постановке, я с прежней методичностью продолжал вполглаза просматривать газетные полосы. Вот, скажем, человек с 9-й улицы, уже прославившийся тем, что как-то, надравшись изрядно, перерезал глотку собственному брату, теперь опять напился пьян и на сей раз застрелил свою мать. Все еще не найдено ни одной улики по делу о хладнокровном и жестоком убийстве художника Макса Эглау в Институте углубленного обучения для глухонемых. Еще один человек по имени Джон Мэкин — убил жену и тещу, после чего неудачно пытался покончить с собой, полоснув себя ножом по горлу: сообщают, он уже оправился от страшной раны, но не оставил попыток свести счеты с жизнью, на сей раз вознамерившись заморить себя голодом. Впрочем, властям довольно быстро удалось убедить Мэкина возобновить прием пищи. Достаточно было продемонстрировать жутковатого вида аппарат, предназначенный для того, чтобы насильственно поддерживать в узнике жизнь до приведения окончательного приговора в исполнение…

Я наконец обрел силы решительно отложить газету и сосредоточиться на кофе. Последний глоток ароматного черного напитка вкупе с долькой персика «прямо из Джорджии» — и я еще раз утвердился в первоначальном намерении посетить сегодня билетную кассу «Лицея». Но стоило мне направить стопы к своей комнате, где я думал переодеться во что-нибудь подходящее к случаю, как впереди разразился пронзительным трезвоном телефон. Из покоев бабушки незамедлительно донеслось возмущенное и встревоженное «Господи ты боже мой!..» Признаться, я не понимал, как можно ненавидеть телефонный звонок и отчаянно сопротивляться любой попытке избавиться от аппарата или хотя бы его приглушить.

Из кухни выглянула Гарриет. Ее приятный во всех отношениях облик живописно дополняли гроздья мыльных пузырей.

— Это телефон, сэр, — глубокомысленно заметила она, вытирая руки передником. — Вызывает доктор Крайцлер.

Понадежнее запахнув на себе китайский халат, я направился к небольшой деревянной коробке у кухни, где, поднеся одной рукой к уху тяжелую черную слуховую трубку и положив другую на закрепленный раструб, солидно спросил:

— Да? Это вы, Ласло?

— О, я смотрю, вы изволили проснуться, Мур? Замечательно, — отчетливо услышал я голос Крайцлера. И даже учитывая то обстоятельство, что звук в трубке был достаточно скверным, энергичная манера речи моего собеседника с лихвой восполняла все недостатки техники. Крайцлер всегда говорил очень живо и непринужденно, с заметным европейским акцентом. Он эмигрировал в Соединенные Штаты еще в совсем нежном возрасте, ребенком его привезли родители — политические беженцы от имперской монархии: отец — богатый немецкий издатель и республиканец 1848 года, мать же была родом из Венгрии. В Нью-Йорке их ждала вполне пристойная светская роль политических изгнанников.

— И в котором часу мы нужны Рузвельту? — спросил Крайцлер без тени сомнения, что Теодор его примет.

— Перед ланчем! — едва не завопил в трубку я, пытаясь возобладать над тусклым царством шорохов, населявших телефонную линию.

— Какого черта вы там надрываетесь? — спросил Крайцлер. — Перед ланчем, верно? Ну и прекрасно. В таком случае у нас еще есть время. Газету сегодняшнюю листали? Видели заметку про человека по имени Вульфф?

— Нет.

— Раз так — прочитайте, пока будете переодеваться.

Я уставился на собственный халат.

— Так, погодите, а с чего вы решили, будто я…

— Они поместили его в Беллвью. Предполагаю, освидетельствовать его придется именно мне. Так или иначе, у нас будет возможность задать ему несколько дополнительных вопросов, с тем чтобы выяснить его причастность к нашим делам. Оттуда — прямо на Малберри-стрит, потом ненадолго заглянем в Институт и как раз успеем к Дэлу на ланч — я бы даже сказал «на голубей», один знаменитый соус Ранхофера чего стоит, с трюфелями он превосходен.

— Но…

— Мы с Сайрусом поедем от меня. Вам придется взять экипаж. Встречаемся в 9:13, прошу без опозданий — вы ведь постараетесь быть вовремя, правда, Мур? С этим делом каждая минута на счету.

Договорив, Крайцлер положил трубку. Я не спеша вернулся в уголок, опять развернул «Таймс» и принялся внимательно ее просматривать. Искомая заметка нашлась на восьмой полосе.

Прошлой ночью Генри Вульфф пьянствовал в гостях у своего соседа Конрада Рудесхаймера, снимавшего комнату в доходном доме. В какой-то момент к ним зашла пятилетняя дочь хозяина; Вульфф как раз отпускал какие-то скабрезные замечания, показавшиеся Руденсхаймеру чересчур резкими для детских ушей. О чем он не преминул сообщить своему собутыльнику, потребовав его вести себя подобающе. В ответ Вульфф достал пистолет и выстрелил девочке в голову, что вызвало моментальную смерть последней. Сам убийца скрылся с места преступления, но спустя несколько часов был задержан бесцельно шатающимся у Ист-Ривер. В который раз за сегодня я отложил газету — меня вдруг поразило неприятное предчувствие. Как бы не вышло так, что случившееся прошлой ночью на вершине моста — всего лишь прелюдия к событиям куда более мрачным и ужасающим.

Назад по коридору я уже мчался так, что едва не сбил с ног любимую бабушку, поставив под угрозу не только здоровье почтенной леди, но и ее безукоризненную серебристую завивку и аккуратное платье в серых и черных тонах. Ее серые глаза (доставшиеся по наследству и мне) вспыхнули.

— Джон! — изумилась она с таким видом, будто в доме, помимо меня, проживает еще десяток мужчин. — Во имя всего святого, кто это звонил?

— Доктор Крайцлер, бабушка — ответил я, стремглав взлетая по лестнице.

— Доктор Крайцлер! — раздраженно вскричала она мне вслед. — Так, дорогой мой! Пожалуй, на сегодня мне уже хватило этого доктора Крайцлера. — И даже за дверью спальни, уже начав переодеваться, я все еще слышал ее громкие нравоучения: — Спроси меня, что я думаю по поводу этого субъекта, и я тебе отвечу, что он ужасный, невыносимый, ненормальный человек! И я более чем уверена, что этот твой Крайцлер такой же доктор, как это чудовище Холмс!

Так она выступала все то время, пока я умывался, брился и чистил зубы «Содозонтом». В этом была вся она, и, несмотря на источаемое ею раздражение, для человека, не способного следить за биением жизни, проморгавшего то, что казалось единственным шансом на обретение семейного счастья, такая судьба выходила все одно лучше, нежели прозябание в одинокой комнатенке многоквартирного дома, под завязку набитого такими же, как и он, бесприютными созданиями.

Разжившись по дороге к входной двери серым кепи и черным зонтиком, я вылетел на улицу и торопливой побежкой устремился к Шестой авеню. Дождь, не унимавшийся с утра, как будто нарочно приударил, а следом к нему присоединился на редкость пронзительный ветер. Как только я достиг авеню, силы воздуха, как по команде, внезапно сменили направления и, победно взвыв, нырнули прямо под пути Нью-Йоркской надземной дороги, нависавшие чуть ли не над самым тротуаром. Один порыв застал меня врасплох и стоил зонтика, вывернутого наизнанку, уподобив меня прочей публике, укрывшейся среди пилонов. Все вместе — и дикий ветер, и дождь, и холод — вмиг превратили привычный час пик в подлинное преддверье ада. Погоня за кэбом ознаменовалась неравной борьбой с громоздким и теперь уже бесполезным зонтом, к тому же на пути к коляске меня подрезала веселая молодая парочка и, выказав чудеса акробатики, молниеносно завладела транспортным средством, которое я уже было счел своим. Я немедля посулил страшнейшие кары их потомству и решительно атаковал наглецов, потрясая перед их носами изуродованным зонтом. Женщина испуганно взвизгнула, мужчина бросил на меня опасливый взгляд и обругал сумасшедшим. Последнее замечание, учитывая некоторые особенности точки назначения моего путешествия, подарило мне пару минут здорового смеха и вообще изрядно скрасило промозглость ожидания кэба. Когда наконец один экипаж соизволил обогнуть угол Вашингтон-сквер, я даже не стал ждать, пока он остановится — вскочил на бегу, ногой захлопнул за собой дверцу и принялся орать извозчику, что мне срочно нужно попасть о Беллвью, в «Павильон Безумцев». Само собой, возница от такого заказа изрядно перетрусил, так что потом от всякого взгляда на его вытянутую физиономию меня разбирал неудержимый смех. Словом, к тому времени, когда мы выехали на 14-ю улицу, я почти не обращал внимания на мокрый твид, облепивший мне ноги.

С извращенным упрямством, свойственным лишь настоящим нью-йоркским кэбменам, мой извозчик, возвышавшийся над всем миром в своем дождевике с поднятым воротником, на голове — цилиндр, обтянутый тонким резиновым чехлом, — решил прорваться с боем через торговую зону вдоль Шестой авеню, что над 14-й улицей, до поворота на восток. Мимо нас неторопливо плыли большие универсальные магазины — «О'Нилл», «Адамс и Компания», «Симпсон-Кроуфорд», — когда я наконец возмутился и, стукнув кулаком по крыше кэба, напомнил вознице, что мне все-таки нужно попасть в Беллвью сегодня утром. Нас здорово тряхнуло, когда мы резко свернули направо, на 23-ю, и с трудом начали продираться через абсолютно нерегулируемый перекресток этой улицы с Пятой авеню и Бродвеем. Миновав приземистую громадину отеля «Пятая Авеню», где обосновался со своей штаб-квартирой босс Платт и, возможно, в этот самый момент добавлял последние штрихи в своей картине Большого Нью-Йорка, мы повернули и двинулись вдоль восточной стороны парка Мэдисон-сквер к 26-й улице, а потом свернули на восток еще раз — прямо напротив фасада «Мэдисон-сквер-гарден» с его итальянскими аркадами и башенками. На горизонте показались строгие мрачные здания красного кирпича — это и был Беллвью. Буквально через пару минут мы уже пересекли Первую авеню и остановились у черной громадины госпиталя на 26-й улице, прямо у входа в «Павильон Безумцев». Я заплатил вознице и вышел.

«Павильон» был простым зданием, длинным и прямоугольным. Посетителей и пациентов встречал маленький неприветливый вестибюль, заканчивавшийся первой из множества железных дверей, за которой скрывался широкий коридор, уводивший к центру здания. В него открывались двери двадцати четырех «комнат» — или камер, если называть вещи своими именами. В центре находились еще две раздвижные двери, обитые железом: за одной лежала «мужская» половина камер, за другой — «женская». Павильон служил для наблюдения и оценки психического состояния людей, «свершивших акт насилия». Как только их вменяемость (или отсутствие таковой) получала официальное доказательство, задержанных немедленно препровождали в другие, порой еще менее приветливые учреждения.

В вестибюле мой слух немедленно был атакован привычными для этого места воплями и завываниями, доносившимися из камер, — от вполне связных протестов, до подлинных голосов безумия и отчаяния. В тот же миг я заметил Крайцлера. Удивительно, сколь прочно мое сознание связывало его облик с подобными звуками. Как обычно, на нем были черные костюм и пальто и, как обычно, он был погружен в чтение музыкального раздела «Таймс». Взгляд его черных глаз, больше напоминавших глаза некоей большой птицы, так же по-птичьи резко и быстро скользил по строчкам газеты; иллюзию еще больше дополняла его манера переминаться с ноги на ногу теми же отрывистыми движениями. Он всегда держал «Таймс» правой рукой, левая же, недоразвитая после тяжелой травмы, перенесенной еще в детстве, была плотно прижата к телу. Впрочем, время от времени и она оживала, чтобы огладить великолепно подстриженные усы и небольшую бородку под нижней губой. Его темные волосы, пожалуй, длинноватые на модный вкус тех дней и зачесанные назад, влажно блестели, поскольку он никогда не носил шляпы, и все это, наряду с судорожной мимикой при чтении, еще больше делало его похожим на голодного беспокойного ястреба, решившего во что бы то ни стало вырвать сатисфакцию у надоедливого мира вокруг.

Напротив Крайцлера стоял чернокожий гигант по имени Сайрус Монтроуз — его камердинер, по временам — возничий, умелый телохранитель и alter ego[7]. Как и большинство слуг Ласло, Сайрус некогда был его пациентом и, признаться, этот человек до сих пор меня настораживал, несмотря на приличные манеры и цивилизованную внешность. Этим утром он нарядился в серые штаны и в туго застегнутый коричневый сюртук. На его широком темном лице, похоже, никак не отразилось мое появление, однако стоило мне приблизиться к Крайцлеру, Сайрус тронул его за плечо и показал в мою сторону.

— Ага, Мур, — сказал Крайцлер с улыбкой, левой рукой изымая из жилетного кармана часы, а правую протягивая мне. — Замечательно.

— Ласло, — я пожал ему руку, — Сайрус, — добавил я с кивком, едва ли отмеченным его слугой.

Посмотрев на часы, Ласло продемонстрировал мне газету.

— Меня как-то раздражают ваши наниматели. Вчера вечером я слушал блистательных «Паяцев» в «Метрополитэн» с Мелбой и Анконой, а «Таймс» говорит лишь об Альвариевом Тристане. — Он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. — Вы не выглядите отдохнувшим, Джон.

— Даже не знаю, в чем тут дело. Обычно гонки в открытом экипаже посреди ночи так успокаивают… Кстати, вы не собираетесь мне сообщить, что я тут делаю?

— Один момент. — Крайцлер повернулся к санитару в темно-синей форме и шапочке, все это время отдыхавшему рядом, развалясь на жестком стуле. — Фуллер? Мы готовы.

— Да, господин доктор, — ответил тот, снимая с пояса чудовищных размеров кольцо с не менее чудовищными ключами, и направился ко входу в центральный коридор. Мы с Крайцлером устремились за ним, Сайрус же остался стоять в вестибюле, подобно восковой фигуре.

— Вы ведь прочли заметку, не так ли, Мур? — спросил Крайцлер, когда санитар отпер дверь в первое отделение. Открывшись, та выпустила наружу все те приглушенные вопли и стенания, что не прекращались все это время ни на минуту — теперь же они стали практически нестерпимыми. К тому же в коридоре, лишенном окон, почти не было света, за исключением натужного мерцания нескольких электрических лампочек. Некоторые смотровые окошки в массивных железных дверях были открыты.

— Да, — ответил я не сразу и с некоторой тревогой. — Я прочел ее. И обратил внимание на некоторую связь этих событий. Но зачем вам здесь понадобился я?

Едва Крайцлер собрался ответить, в окошке первой двери справа вдруг возникла женская голова. Волосы были всклокочены, а на изможденном широком лице застыло неистовство. Впрочем, оно немедленно исчезло, как только женщина узнала посетителя.

— Доктор Крайцлер! — воскликнула она хриплым, но в то же время пронзительно-страстным голосом.

Крик этот, подобно таинственному заклинанию, преобразил коридор — имя Крайцлера прошелестело от камеры к камере, от заключенного к заключенному, от стен женского отделения через толстые стены и железные двери скользнуло в мужское. Я становился свидетелем этого любопытного явления и раньше, в других заведениях, но всякий раз оно не уставало меня поражать — подобно тому, как вода, выплеснувшись на раскаленные угли, уничтожает их потрескивающий жар, оставляя по себе лишь тихое шипение, это имя оказывало не менее молниеносное и эффективное воздействие на обитателей мрачных темниц.

Объяснение такому выдающемуся феномену было простым. Фамилия Крайцлера была известна среди пациентов не меньше, чем в криминальных, медицинских и правовых кругах Нью-Йорка, и за ним укрепилась слава человека, чьи свидетельские показания в суде или на юридическом консилиуме значили больше мнения любого другого алиениста наших дней. Одного слова Ласло было достаточно, чтобы решить судьбу пациента: отправить ли его в тюрьму, оставить в пределах психиатрической клиники, либо выпустить на улицу. Стоило ему появиться в заведениях, подобных «Павильону», привычные звуки безумия уступали место сверхъестественным в данных обстоятельствах попыткам со стороны большинства пациентов установить некое разумное подобие контакта. Только непосвященные и уже вовсе безнадежные больные продолжали упорствовать в своем неистовстве. Впрочем, хотя этот странный эффект и приводил к внезапному снижению шума, вряд ли его можно было считать признаком выздоровления или раскаяния несчастных. Несомненно, в каком-то смысле это облегчало страдания, но ненадолго — скоро хаос безумства вновь наберет силу, подобно треску все тех же раскаленных углей, справившихся с мимолетными каплями влаги.

Реакция Крайцлера на поведение обитателей «Павильона» была не менее обескураживающей — оставалось только гадать, какие обстоятельства его жизни и карьеры подарили ему эту способность невозмутимо прогуливаться в подобных местах, видя перед собой столь безнадежные и безрадостные картины (добавьте к этому пылкие стоны: «Доктор Крайцлер, я должен поговорить с вами!», «Доктор Крайцлер, пожалуйста, я ведь не такой, как эти!»), и при этом ровным счетом не испытывать к местным обитателям ни страха, ни отвращения. Пока он с неторопливым спокойствием шествовал по коридору, его брови сходились вместе, сверкающие глаза буквально стреляли по сторонам, от камеры к камере, и весь облик его, казалось, начинал излучать строгую доброту, словно все эти страшные люди были всего лить напроказившими детьми. При этом он не позволял себе обратиться к кому-либо из них, но это не казалось с его стороны жестокостью — вовсе нет, ибо заговорить с одним означало лишь подарить несчастному неоправданную надежду, подчас несбыточную, в то время как другие поймут, что лишены и этого призрачного шанса. Любой пациент, уже бывавший в сумасшедшем доме или тюрьме, либо длительное время состоявший под наблюдением в Беллвью, знал, что это естественное поведение Крайцлера, и тем не менее все продолжали на что-то надеяться, вкладывая самые горячие просьбы во взгляды, поскольку глаза были единственным органом их измученных тел, видимым для Крайцлера.

Мы миновали раздвижные железные двери в мужское отделение и проследовали за Фуллером к последней камере слева. Санитар остановился возле укрепленной двери и распахнул наблюдательное окошко.

— Вульфф! — позвал он. — К тебе посетители. Официальные лица, имей в виду.

Крайцлер стоял прямо напротив окошка, глядя внутрь камеры, я же в поисках точки наилучшего обзора пристроился у него за плечом. Внутри клетушки с голыми стенами на грубой кровати, обхватив руками голову, сидел человек, рядом с койкой стояло стальное судно. Крохотное окно, почти не пропускавшее света, было забрано тяжелыми толстыми прутьями. На полу неподалеку от человека располагался металлический кувшин с водой, а также поднос с краюхой хлеба и миской с остатками чего-то похожего на овсянку. Из одежды на узнике была только нижняя рубаха и шерстяные кальсоны без пояса и подтяжек (похоже, о предупреждении самоубийств здесь заботились). Тяжелые кандалы сковывали запястья и лодыжки несчастного. Через несколько секунд после окрика санитара он поднял голову, и портрет дополнила пара красных глаз, живо напомнивших мне пару собственных жутких утренних пробуждений. Усатое, изборожденное глубокими морщинами лицо заключенного не выражало ничего, кроме бесстрастной покорности.

— Мистер Вульфф? — позвал его Крайцлер, внимательно наблюдая за ответной реакцией. — Вы трезвы?

— Как тут не протрезветь?.. — медленно ответил человек; речь его была невнятна. — …После ночки в таком-то месте?..

Крайцлер закрыл железную дверцу на смотровом окне и обратился к Фуллеру:

— Ему давали наркотики?

Фуллер неловко пожал плечами:

— Он бредил, когда его привезли, доктор Крайцлер. Главный сказал, что это не обычное опьянение, так что его по уши накачали хлоралью.

Крайцлер тяжело и раздраженно вздохнул. Хлоралгидрат был истинным проклятием его существования. Горький, бесцветный и несколько едкий раствор замедлял сердцебиение, что приводило пациента в странное спокойствие. Или же, в том случае, если раствор он получал в салуне, — а этим баловались многие современные заведения, — человек впадал в состояние, близкое к коме, что делало его легкой добычей воров или похитителей. Бо́льшая часть медицинского сообщества, тем не менее, настаивала, что хлораль не вызывает привыкания (с чем Крайцлер решительно не соглашался), а учитывая то обстоятельство, что себестоимость препарата составляла всего двадцать пять центов за дозу, это делало его дешевой и удобной альтернативой кандалам или кожаной смирительной упряжи. Поэтому хлораль частенько пользовали на буйных, особенно в психическом смысле, субъектах, что, впрочем, не мешало применять его и по отношению ко всякому задержанному, склонному к насилию. За двадцать пять лет применения препарат, что называется, «ушел в народ». Хотя «народ» в те времена мог совершенно свободно купить не только хлораль, но и морфий, опий, индийский каннабис, как, впрочем, и любое другое средство подобного рода — достаточно было зайти в аптеку. Тысячи людей разрушили свои жизни, поддавшись способности хлорали «освободить от забот и печалей любого, даровав ему здоровый сон» (именно такой текст был размещен производителем на упаковке). Смерть от передозировки стала обычным явлением, все больше и больше самоубийств совершались при посредстве хлорали, а наши врачи все так же продолжали уверять пациентов в безопасности и полезности препарата.

— Сколько гран? — поинтересовался Крайцлер, сменив бессильный гнев на простую досаду. Ему было известно, что назначение средства не зависит ни от Фуллера, ни от него самого.

— Они… начали с двадцати, — с опаской ответил санитар. — Я говорил им, сэр, я говорил им, что вы планируете произвести осмотр и обязательно рассердитесь, но… ну, в общем, вы же знаете, сэр.

— О да, — тихо сказал Крайцлер. — Я знаю.

То была истина, очевидная для всей нашей троицы: будучи осведомленным о критических взглядах Крайцлера, равно как и о возможном неодобрении им действий персонала, главный врач чуть ли не вдвое увеличил дозу хлорали, тем самым серьезно понизив способность Вульффа как-то участвовать в предстоящей процедуре. И, разумеется, ему были известны особенности методов работы Крайцлера, который при осмотре задавал пациенту множество наводящих вопросов. Само собой, было категорически необходимо, чтобы обследуемый был полностью свободен от дурманящего воздействия каких бы то ни было препаратов, будь то наркотики или же простой алкоголь. Так коллеги относились в Крайцлеру вообще, а в особенности — те, кто постарше.

— Ну что ж, — объявил Ласло, несколько секунд оценивавший проблему. — Ничего не поделаешь, Мур, — мы уже здесь, и время поджимает.

Мне сразу пришла на ум странная связь между этим его выражением и «планом», который он упомянул прошлой ночью в своем письме к Рузвельту, но я ничего не успел сказать — Ласло уже отодвинул засов на двери и навалился на нее всем весом.

— Мистер Вульфф, — громко произнес Крайцлер, — нам нужно поговорить.

Весь следующий час я наблюдал, как Крайцлер обследовал этого отсутствующего и совершенно дезориентированного человека, удерживавшего в сознании, насколько ему позволял хлоралгидрат, то обстоятельство, что если выстрел, разнесший вдребезги бо́льшую часть головы юной Луизы Рудесхаймер, был произведен действительно им самим из его собственного револьвера (а мы уверили его в этом), то в таком случае он скорее всего безумен и должен быть направлен в психиатрическую клинику (большинство таких преступников увозили отбывать срок в Маттеван), а не в тюрьму или на виселицу. Крайцлер тщательно отметил это его отношение, но обсуждать уголовный аспект пока не стал. Вместо этого он, будто бы пробегая глазами по списку, принялся забрасывать Вульффа самыми разнообразными вопросами, не имеющими, на первый взгляд, никакого отношения к делу: о его прошлом, семье, друзьях, детстве… Сами вопросы были глубоко личного свойства и в нормальных обстоятельствах выглядели бы, по меньшей мере, бесцеремонными, если не сказать вызывающими. По ходу допроса стало очевидно, что реакция Вульффа на эти вопросы менее агрессивна, нежели у большинства людей в подобных обстоятельствах, — явное следствие воздействия наркотика. Но отсутствие естественного раздражения повлекло за собой недостаточную точность и прямоту в ответах, а это, похоже, обрекало беседу на досрочное окончание.

Однако даже химическое равнодушие Вульффа не выдержало, когда к финалу беседы Крайцлер начал расспрашивать его о Луизе Рудесхаймер. Питал ли Вульфф к девочке какие-либо чувства сексуального характера? Ласло спрашивал это с той удивительной прямотой, коя так редко проявляется при обсуждении столь щекотливых моментов. Есть ли в его доме или же по соседству другие дети, к которым он испытывает чувства подобного рода? Была ли у него когда-нибудь подружка? Посещал ли он публичные дома? Не замечал ли он у себя сексуального влечения к мальчикам? Почему он застрелил девочку, а не зарезал ее? Сначала Вульфф настолько ошалел от всего этого, что обратился за поддержкой к Фуллеру, спросив того, обязан ли он отвечать или же нет. Санитар с каким-то сладострастным весельем предельно ясно объяснил ему, что да, обязан, и Вульфф на время покорился судьбе. Но еще через полчаса он встал, пошатываясь, громыхнул кандалами и поклялся, что не родился такой человек, который заставит его участвовать в столь непристойном допросе. Следом он демонстративно заявил, что скорее предпочтет встретиться с палачом — и в этот момент Крайцлер тоже внезапно встал и посмотрел собеседнику прямо в глаза.

— Боюсь, в штате Нью-Йорк электрический стул неуклонно вытесняет виселицу, мистер Вульфф, — бесстрастно сообщил ему Ласло. — Впрочем, как я и подозревал, основываясь на ваших ответах, вам предстоит выяснить для себя это самостоятельно. Да помилует вас бог, сэр.

Фуллер, внимательно следивший за ходом допроса, распахнул дверь камеры, едва Крайцлер направился к выходу. Перед тем как последовать за Ласло, я в последний раз взглянул на Вульффа: мужество его стремительно испарилось, негодование сменилось глубоким страхом, но бедняга был слишком слаб, чтобы предпринимать какие-либо решительные действия для своего спасения, — лишь жалко пробормотал что-то возмущенное насчет своей явной невменяемости и рухнул на кровать.

Фуллер еще запирал дверь, а мы с Крайцлером уже шли назад по главному коридору Беллвью. Пациенты возобновили было свои робкие мольбы, но мы быстро миновали камеры, оставив зловещий коридор за спиной. Как только мы очутились в вестибюле, вопли и завывания вспыхнули с прежней силой.

— Я полагаю, Мур, мы можем забыть о нем, — уставшим голосом сказал Крайцлер, натягивая перчатки, заботливо протянутые ему Сайрусом. — Пусть и одурманенный, Вульфф выдал себя: явная склонность к насилию и смертельная обида на всех детей мира. И алкоголизм в придачу. Но он отнюдь не безумен и, я полагаю, никак не связан с нашим нынешним делом.

— Вот как, — сказал я, пользуясь благоприятной возможностью, — тогда насчет…

— Они хотели, чтобы он выглядел сумасшедшим, это очевидно, — сказал задумчиво Ласло, не слыша меня. — Местные врачи, пресса, судьи — им всем бы очень хотелось считать, что лишь сумасшедший может выстрелить в голову пятилетней девочке. Если мы будем вынуждены признать, что наше общество способно производить вменяемых членов, готовых хладнокровно совершать подобные действия, то это приведет к явным… сложностям. — Он еще раз вздохнул и взял у Сайруса зонтик. — Да, пожалуй, предстоит длинный день в суде — и, быть может, не один. Следует все обдумать…

Мы покинули «Павильон», вместе укрывшись под зонтиком Крайцлера, и забрались в его коляску, на этот раз — крытую. Я знал, что меня ждет: монолог, служивший Крайцлеру чем-то вроде очистительной молитвы и призванный подтверждать справедливость некоторых его профессиональных принципов, предназначавшийся для освобождения оратора от чудовищной ответственности за фактическое вынесение человеку смертного приговора. Крайцлер был неисправимым противником смертной казни даже для таких чудовищ, как Вульфф, но он не мог позволить этим убеждениям влиять на свое определение истинного безумия, кое, в сравнении с терминологией многих его коллег, было относительно узким. Когда Сайрус вскочил на облучок и коляска понеслась прочь от Беллвью, диатриба Крайцлера добралась до тем, уже не раз обсуждавшихся им в моем присутствии: как массовые признания невменяемости отдельных индивидуумов облегчают жизнь общества, но никоим образом не отражаются на состоянии ментальной науки, лишь умаляя шансы настоящих душевнобольных на получение адекватной помощи и хорошее обращение. То была довольно страстная речь — складывалось впечатление, что Крайцлер постепенно старается избавиться от образа Вульффа на электрическом стуле, — и по мере развития темы я все четче осознавал призрачность моих надежд на получение сколь-либо внятных объяснений насчет того, какого черта здесь происходит и зачем понадобилось впутывать в эту дьявольщину именно меня.

В какой-то прострации взирал я на проплывавшие мимо здания, а затем позволил взгляду остановиться на Сайрусе, при этом подумав, что коль уж ему приходится выслушивать все эти веши чаше, чем кому бы то ни было, возможно, я смогу добиться от этого человека некоторой симпатии. Как бы не так. Подобно Стиву Таггерту, Сайрус вел совсем несладкую жизнь, пока не поступил в услужение к Ласло, за что сейчас мой друг и был удостоен искренней преданности со стороны гиганта. Еще мальчишкой в Нью-Йорке Сайрусу довелось наблюдать, как его родителей буквально разорвали на куски во время призывных бунтов 1863 года. Когда разъяренные орды белых мужчин и женщин, многие — вчерашние иммигранты, демонстрировали свое нежелание сражаться во имя Союза и освобождения рабов, в подтверждение своих принципов они хватали всех черных, попадавшихся на пути, не делая исключения даже для малых детей. Их расчленяли, жгли на кострах, топили в смоле — толпа вспомнила все средневековые пытки, какие только были в покинутом ими Старом Свете. После смерти родителей Сайруса, талантливого музыканта с великолепным баритоном, подобрал его родной дядюшка, промышлявший сутенерством, и выдрессировал на «профессора»: в обязанности мальчика входила игра на пианино в борделе, предлагавшем черных женщин состоятельным белым мужчинам. Но кошмар, перенесенный в детстве, не давал ему спокойно сносить непрекращающийся поток брани и издевательств со стороны клиентов. Однажды ночью в 1887 году он наткнулся на пьяного полисмена, который в обмен на положенную мзду вознаградил мальчика парой жестоких оплеух и комплиментом «сучий ниггер». Ни слова не говоря, Сайрус пробрался на кухню, взял там большой мясницкий тесак и, вернувшись, отправил фараона прямиком в ту самую Валгаллу, куда попадают души всех павших служащих Полицейского управления Нью-Йорка.

И здесь вновь появился Крайцлер. Истолковав произошедшее с точки зрения теории, названной им «взрывными ассоциациями», он открыл судье истинную причину совершенного Сайрусом: в те самые минуты, когда происходило убийство, сказал Ласло, Сайрус в уме вернулся в ночь смерти его родителей и колодец его гнева, остававшийся незамурованным со времен трагического инцидента, возобладал над сознанием и буквально поглотил полисмена. Сайрус не безумен, объявил Крайцлер, а потому обязан понести ответственность за произошедшее, но нельзя выносить приговор, не учтя столь жуткое прошлое обвиняемого. На судью аргументы Крайцлера произвели впечатление, однако настроение публики вряд ли позволило бы ему освободить Сайруса из-под стражи. В качестве возможного решения ситуации обвиняемого предложили заключить в Психиатрическую больницу Нью-Йорка на острове Блэкуэллз, но Крайцлер заметил, что предоставление официальной должности при его собственном Институте сможет оказать куда более благотворное влияние на реабилитацию подсудимого. Судье уже не терпелось избавиться от осужденного, и он согласился. Успешное решение этого дела, впрочем, не повлияло на общественную и профессиональную репутацию Крайцлера, и так считавшегося раскольником, хотя обычные гости Ласло вовсе не горели желанием оказаться на кухне наедине с Сайрусом. Так или иначе, исход судебного слушания обеспечил Крайцлеру подлинную преданность этого человека.

Пока мы рысили вниз по Бауэри, согласно моим сведениям, — единственной крупной нью-йоркской улице, не знавшей, что такое церковь, на улице лил дождь, за все это время так и не утихнувший. Мимо нас проносились салуны, концерт-холлы, ночлежки, а когда мы миновали Купер-сквер, я разглядел большую электрическую вывеску и затененные окна «Парез-Холла» Вышибалы Эллисона, ставшего базой жалкого ремесла Джорджио Санторелли. Дальше нам пришлось прокладывать путь через очередные доходные пустоши, уродливые коробки трущоб неумолимо возвышались по обе стороны от проезжей части — впрочем, их мрачный облик отчасти скрывала пелена дождя. Лишь когда мы свернули на Бликер-стрит, уже возле самого Управления полиции Крайцлер неожиданно сказал скучным тоном:

— Вы видели тело.

— Видел? — произнес я с раздражением, несмотря на то, что обрадовался желанной теме. — Да я до сих пор его вижу, стоит закрыть глаза больше чем на минуту. В каком, скажите на милость, Кругу ада родилась эта мысль — переполошить весь мой дом и принудить меня сломя голову мчаться на этот проклятый мост? Вам ведь прекрасно известно, что о таком я все равно не мог бы написать в газету, так что добились вы одного — растревожили мою несчастную бабушку. Великолепное достижение, ничего не скажешь.

— Приношу свои извинения, Джон. Но вам необходимо было самому увидеть, с чем нам предстоит иметь дело.

— Не собираюсь я ни с чем «иметь дело»! — закричал я. — Я всего лишь репортер, вы не забыли — репортер, разжившийся отвратительной историей, которой не могу ни с кем поделиться.

— Вы недооцениваете себя, Мур, — сказал Крайцлер. — Вы — подлинная энциклопедия конфиденциальных сведений, хотя, возможно, этого и не осознаете.

— Ласло, да какого черта?!..

Но, как и прежде, дальше я не продвинулся. Как только мы свернули на Малберри-стрит, до меня донеслись голоса, а следом я увидел Линка Стеффенса и Джейка Рииса, бегущих к нашему экипажу.

Глава 5

«Ближе к церкви — ближе к Богу», — сказал некий остроумный бандит и разместил свое логово в какой-то паре кварталов от Полицейского управления. Авторство этого высказывания могло принадлежать любому субъекту из бесчисленной армии ему подобных, чьи охотничьи угодья раскинулись на севере, там, где Малберри-стрит граничила с Бликер (Управление располагалось в здании № 300). Именно здесь билось самое сердце доходных джунглей, домов терпимости, концерт-холлов, салунов и игорных притонов. Одна компания девочек, открывшая публичный дом на Бликер-стрит прямо напротив Малберри, 300, изобрела превосходное развлечение: в редкие часы безделья они усаживались у окон, забранных зелеными ставнями, и через оперные бинокли наблюдали за происходящим в Управлении, после чего громко комментировали увиденное специально для проходивших мимо полицейских. Вообще это место всегда окутывала атмосфера какого-то дурацкого карнавала. Хотя, возможно, кому-то это скорее напомнило бы римский цирк с жестокой публикой, несколько раз в день пристально следившей за приключениями окровавленных жертв или же, наоборот, за вершащими эти преступления злоумышленниками. Точнее, за тем, как их затягивает неопределенного вида здание, с первого взгляда — отель отелем, на деле же — кипящий мозг, отвечающий за любые действия Руки Закона Нью-Йорка, после встречи с которой от несчастных, как правило, остается лишь мокрое место на тротуаре, как зловещее напоминание об истинной смертельной природе учреждения, притаившегося за невзрачным фасадом.

На Малберри-стрит, 303 располагалась еще одна штаб-квартира — неофициальное место сбора полицейских репортеров: непритязательная терраса, на которой мы с коллегами провели так много времени в ожидании очередной сенсации. Так что вовсе не удивительно, что именно там моего прибытия дожидались Риис и Стеффенс. Некоторая обеспокоенность, сквозившая в движениях первого, и ликующая усмешка на сухом и элегантном лице второго указывали, что в криминальном мире явно творятся какие-то дела.

— Ну и ну! — воскликнул Стеффенс, высоко поднимая над головой зонтик и вскакивая на подножку еще не успевшей затормозить коляски Крайцлера. — Таинственные гости являются вместе! Доброе утро, доктор Крайцлер, очень приятно видеть вас, сэр.

— Стеффенс, — коротко ответил ему Крайцлер, сопроводив приветствие не вполне любезным кивком.

Стеффенса сменил пыхтящий Риис — массивное телосложение настоящего датчанина не позволяло ему откалывать номера, подобные тем, что позволял себе более молодой и гибкий Стеффенс.

— Доктор, — сказал Риис, на что Крайцлер также ответил кивком, но уже молча. Риис ему определенно не нравился. Новаторский труд датчанина, заключавшийся в выявлении порочных особенностей, свойственных обитателям ночлежек, — главным образом, в серии иллюстрированных очерков под названием «Вот как живет другая половина», — никак не оправдывал тот факт, что Риис был, по сути, непримиримым моралистом, а с точки зрения Крайцлера — фанатиком. И, должен признать, в этом вопросе я зачастую разделял точку зрения Ласло.

— Мур, — тем временем говорил Риис, — Рузвельт просто выкинул нас из кабинета, сказав, что ожидает вас обоих для обсуждения некоего важного дела. По-моему, какую-то странную игру вы здесь затеяли, право слово.

— Не слушай его, — со смехом вклинился в речь товарища Стеффенс. — Ибо сие — глас гордыни уязвленной. Похоже, произошло еще одно убийство, но ему, согласно убеждениям моего друга Рииса, никогда не суждено озарить своим появлениям страницы «Ивнинг Сан», над чем, я боюсь, теперь мы все бесстыдно потешаемся.

— О господи, Стеффенс если ты намерен продолжать в том же духе… — С этими словами Риис поднял могучую руку и возмущенно потряс кулаком перед товарищем, после чего с трудом перевел дыхание и тяжело потрусил, стараясь не отставать от экипажа. Стеффенс же продолжал балансировать на подножке и спрыгнул вниз, лишь когда Сайрус наконец остановил лошадь у здания Управления.

— Да ладно, Джейк, ничего личного! — добродушно крикнул Стеффенс. — Это же все просто для смеха!

— Да объясните мне, наконец, в чем дело, черт возьми? — спросил я, пока Крайцлер неторопливо выбирался из коляски, стараясь не обращать на этот фарс особого внимания.

— Ну же, не валяй дурака, — все так же весело ответил Стеффенс. — Ты видел тело, доктор Крайцлер тоже — мы все это знаем. Но вот незадача — Джейк никак не может допустить реальности существования обоих мальчиков-шлюх, равно как и заведений, в которых те работали, а следовательно — не может написать материал!

Риис снова засопел, его лицо налилось багрянцем:

— Стеффенс, я проучу тебя так, что…

— А коли мы все знаем, Джон, что твои редакторы ни за что не пропустят такой неприглядный материал, — как ни в чем не бывало продолжал Стеффенс, — в итоге у нас остается лишь «Пост». Как насчет «Пост», а, доктор Крайцлер? Поделиться деталями с единственным изданием в городе, способным напечатать эту зловещую историю?

Рот Крайцлера искривился тонкой усмешкой, в которой нельзя было прочесть ни согласия, ни удивления. Скорее она выражала что-то вроде пренебрежения.

— Единственным, Стеффенс? Как насчет «Уорлд» или «Джорнал»?

— Ах да, мне следовало сразу уточнить — с единственным уважаемым изданием в городе, способным напечатать эту зловещую историю.

В ответ Крайцлер лишь многозначительно окинул взглядом худощавую фигуру Стеффенса.

— Уважаемым, надо же… — эхом повторил он и, встряхнув головой, стал подниматься по лестнице.

— Говорите что угодно, доктор, — крикнул ему вслед Стеффенс, не перестав улыбаться, — но у нас вы получите куда больше, чем смогут предложить Херст или Пулитцер[8]! — Крайцлер никак не отреагировал на его призыв. — Мы знаем, что этим утром вы разговаривали с убийцей, — продолжал давить Стеффенс. — Может, хотя бы об этом расскажете?

Задержавшись у двери, Крайцлер повернулся к нему.

— Человек, которого я осматривал, несомненно, является убийцей. Но он не имеет никакого отношения к мальчику по фамилии Санторелли.

— Вот как? В таком случае, может, вы сообщите об этом детектив-сержанту Коннору? Он все утро рассказывал нам, как Вульфф помешался на жажде крови, пристрелил девчонку и отправился искать следующую жертву.

— Что? — На лице Крайцлера отразилась неподдельная тревога. — Нет-нет, он не мог, это решительно невозможно!

В следующее мгновение, не дожидаясь окончательной попытки Стеффенса поддержать разговор, Ласло скрылся в здании Управления. С исчезновением потенциального источника информации мой коллега из «Ивнинг Пост» положил свободную руку на бедро, а улыбка его чуть съежилась.

— Знаешь, Джон, манеры этого человека вряд ли снискали ему множество почитателей.

— И не должны, — ответил я, поднимаясь по ступенькам. Пытаясь задержать меня, Стеффенс вцепился в мою руку.

— Можешь рассказать нам хоть что-нибудь, Джон? Это ведь совсем не похоже на Рузвельта — держать нас с Джейком в стороне от полицейских дел. Черт возьми, у нас здесь больше прав, чем у всех этих придурков из Комиссии, что просиживают штаны с ним рядом.

Здесь он был прав: Рузвельт часто советовался с Риисом и Стеффенсом по вопросам внутренней политики Управления. Однако я мог сейчас лишь пожать плечами:

— Если узнаю что-нибудь, я сообщу, Линк. Пока что меня точно так же держат в неведении.

— Но тело, Мур, — вкрадчиво вмешался Риис. — До нас дошли совершенно безбожные слухи — наверняка это неправда!

Вспомнив о несчастном на мосту, я невольно вздохнул.

— Какими бы безбожными ни казались на первый взгляд эти слухи, ребята, их не хватит, чтобы в действительности описать, то, что я видел.

На этих словах я развернулся и направился ко входу в Управление. Не успел я распахнуть дверь, как Риис и Стеффенс вновь вернулись к своей любимой забаве. Стеффенс принялся изводить товарища саркастичными остротами, Риис же в ответ угрожал силой. Однако несмотря на свои вызывающие манеры, Линк все же был прав: непоколебимое упрямство Рииса, настойчиво отрицавшего существование мужеложеской проституции, означало, что еще одна крупная газета никогда не осмеется пролить свет на подробности этого ужасного убийства. Репортаж, вышедший из-под пера Рииса, был бы несоизмеримо внушительнее материала Стеффенса: хотя главной целью работы Линка было приближение неумолимого Прогресса, голос Рииса уже давно звучал авторитетно — это его гневные выступления в итоге привели к сносу Малберри-Бенда, знаменитого сердца нью-йоркских трущоб «Пять Углов», и к уничтожению множества подобных гнезд порока. При этом Джейк не мог полностью признать убийства Санторелли как данность. Несмотря на все кошмары, свидетелем которых журналист становился, он не мог понять и принять сам факт существования условий, породивших подобное преступление, и я, входя в огромные зеленые двери Управления, снова поразился, как поражался до этого тысячи раз на летучках в «Таймс»: насколько же много таких людей в прессе, не говоря о политиках и простых обывателях, кто готовы сознательно уравнять между собой умышленное игнорирование зла с его отсутствием.

Внутри Крайцлер стоял у зарешеченного лифта и гневно общался с Коннором — детективом, присутствовавшим прошлой ночью на месте преступления. Я уже было собрался присоединиться к ним, когда меня нежно взяли под руку и препроводили к лестнице. То была обладательница, несомненно, самого прелестного личика в Управлении — Сара Говард, моя давнишняя приятельница.

— Не вмешивайся, Джон, — сказала она с выражением глубокомысленной мудрости, часто отличавшей многие ее высказывания. — Коннор получает трепку от твоего друга и он заслужил ее в полной мере. Кстати, наверху тебя ожидает президент — без доктора Крайцлера.

— Сара! — восторженно вскричал я. — Я крайне рад тебя видеть. Всю ночь и утро я провел с какими-то маньяками. Так приятно слышать нормальный голос.

Вкус Сары к одежде стремился к простым покроям и всем оттенкам зелени, кои подчеркивали цвет её глаз, и то платье, в которое она облачилась сегодня, позволяло с минимальными усилиями, не опускаясь до демонстрации нижнего белья, обрисовать атлетическую стройность ее тела. Лицо ее не поражало красотой, напротив — было простым и милым: наблюдать за ней было чистым удовольствием ибо глаза и губы своей игрой меняли ее облик от озорного до печального. В начале семидесятых, когда я был юн, ее семья переехала в дом по соседству с нашим, у Грамерси-парка, и я несколько лет смотрел, как она преобразовывала сие благопристойное окружение в собственную игровую площадку. Время не слишком изменило ее, разве что сделало настолько же созерцательной (и порой слишком задумчивой), насколько раньше она была легко загоравшейся и возбудимой. Следом за расторжением помолвки с Джулией Пратт как-то ночью, сильно набравшись и решив, что все женщины в этом обществе, считающем их прелестницами, на самом деле злобные демоны, я вдруг предложил Саре выйти за меня замуж. Она же в ответ предложила мне вызвать кэб, доехать до реки Гудзон и утопиться.

— Не так уж много сегодня в этом здании можно услышать трезвых голосов, — сказала Сара, когда мы поднимались по лестнице. — Тедди — то есть президент… не правда ли, странно его так называть, Джон?

Действительно странно, да только в Управлении, обыкновенно пребывавшим под началом совета из четырех уполномоченных, причем трое непосредственно подчинялись ему, Рузвельт действительно выделялся титулом «президент». Немногие из нас могли всерьез предположить, что в недалеком будущем Теодор будет отзываться на аналогичный титул.

— Ладно, неважно, сейчас он смерчем налетел на это дело Санторелли — проверяет все возможные и невозможные варианты…

И в этот момент из холла второго этажа до нас донеслись раскаты голоса Теодора:

— И не пытайтесь впутать сюда своих друзей из Таммани[9], Келли! Таммани — это чудовищное порождение демократической партии, а наша реформа — реформа Республиканской администрации, и вам здесь никто не позволит подобного панибратства! Я советую вам правильно выбирать себе друзей!

Ответом ему стали только басовитые смешки с лестничной клетки — и звуки эти приближались к нам. Через несколько секунд мы с Сарой буквально нос к носу столкнулись с разряженным в пух и прах, наодеколоненным человеком гигантских размеров — это был Вышибала Эллисон. Рядом с ним шествовал куда более изысканно одетый (и менее благоухающий) его криминальный надсмотрщик Пол Келли.

Дни, когда дела в преступном мире Нижнего Манхэттена вершились большей частью кулаками бесчисленных множеств мелких уличных банд, к концу 1896 года были почти сочтены, и деятельность прибрали к рукам крупные группировки, которые были не менее опасны, однако куда более деловиты в своем подходе к ремеслу. Истмены, названные так в честь своего колоритного шефа Монаха Истмена, контролировали всю территорию к востоку от Бауэри между 14-й улицей и Чатам-сквер. В Вест-Сайде орудовали Пыльники Гудзона, любимцы многих нью-йоркских интеллектуалов и художников (большей частью из-за общей ненасытной страсти к кокаину) — эти вершили дела к югу от 13-й улицы и к западу от Бродвея. Район над 14-й улицей принадлежал Крысам Мёрфи-Молотка, группе ирландских подвальных обитателей, эволюцию коих не смог бы объяснить и сэр Чарлз Дарвин. Между этими тремя в буквальном смысле слова армиями, в самом оке преступного смерча и всего в паре кварталов от Управления полиции, располагались Пол Келли и его Пятиугольники, безраздельно правившие от Бродвея и Бауэри до 14-й улицы и Городской ратуши.

Банда Келли взяла себе такое название в честь самого зловещего района города в надежде посеять страх в сердцах врагов, хотя в реальности их действия отличала куда меньшая анархия, которой славились легендарные банды Пяти Углов прошлого поколения (Почемучки, Страхоморды, Дохлые Кролики и прочие), остатки которых и по сей день наводили ужас на окрестности, подобно жестоким и обиженным призракам. Сам Келли отражал эти перемены стиля: его хватка во всем, что касалось моды, дополнялась изысканными манерами и правильной речью. Кроме того, он прекрасно разбирался в искусстве и политике, причем вкусы его тяготели в первом случае — к модерну, а во втором — к социализму. Но Келли хорошо знал своих клиентов: изысканность — не то слово, коим пристало описывать всю прелесть танцзала «Нью-Брайтон», штаб-квартиры Пятиугольников на Греит-Джоунз-стрит. Заведением управлял гигант по имени Джек Макманус, известный под кличкой «Жри-Живьем», сам же «Нью-Брайтон» представлял собой ослепительное нагромождение зеркал, хрустальных люстр, медных перил и полуодетых «танцовщиц» — сверкающий дворец, пышностью превосходивший все в Филее, который до появления на сцене Келли считался непревзойденным центром криминальной роскоши.

Оказавшийся перед нами Джеймс Т. «Вышибала» Эллисон был представителем более традиционного подвида нью-йоркских головорезов. Начало его трудовой карьеры в качестве чрезвычайно неприятного охранника правопорядка в салуне ознаменовалось избиением полицейского офицера чуть ли не до смерти. И хотя Вышибала и стремился не уступать в лоске своему боссу, в случае Эллисона — вульгарного, развращенного и накачанного наркотиками — это воспринималось нелепой показухой. У Келли хватало кровожадных приспешников даже не просто с дурной, а вызывающей репутацией, но никто, кроме Эллисона, не осмелился бы открыть «Парез-Холл» — одно из трех-четырех подобных заведений на весь Нью-Йорк, которые открыто (и щедро) обслуживали ту категорию общества, что столь усердно не замечалась Джейком Риисом.

— Однако, — приветливо сказал Келли, и его галстук, словно в тон голосу, полыхнул сияющими искорками, — это же не кто иной, как сам мистер Мур из «Таймс», да еще под ручку с одной из прекраснейших леди Управления полиции. — Сказав это, Келли поднес руку Сары к своему точеному лицу «черного ирландца» и галантно поцеловал ей кончики пальцев. — В наши дни бывает очень приятно получить вызов в Управление.

Его улыбка и взгляд, которым он одарил Сару, были давно отработаны и уверенны, что лишь подбавило тягостной угрозы в воздух, сгустившийся на лестнице.

— Мистер Келли, — ответила ему Сара с гордым кивком, хотя я почувствовал, что на самом деле ей очень не по себе. — Какая жалость, что ваши чары не подкрепляются тем обществом, которое вы водите.

Келли заржал, но Эллисон, и так зловеще нависавший над нами с Сарой, при этих словах, казалось, стал еще выше ростом; его щекастое лицо с хорьими глазами буквально потемнело от ярости:

— Я бы на вашем месте, милочка, следил за своим языком — от Управления до Грамерси-парка путь неблизок… С одинокими девушками порой случаются такие неприятные вещи…

— Да ты настоящий кролик, Эллисон, не так ли? — перебил я, несмотря на то, что человек напротив мог без усилий сломать меня пополам. — В чем дело — неужто мальчики для битья у тебя закончились, и ты наконец решился померяться силами с женщиной?

Лицо Эллисона неотвратимо приобретало багровый оттенок.

— Какого черта, ты, мелкая брызга дерьма ничтожного, о себе возомнила? Пускай Глория и была хлопотной паскудой, да куда там, черт возьми — целой кучей паскудских хлопот, но не я ее завалил, понял, и я удавлю любого, кто скажет, что…

— Тише, тише, Вышибала, — произнес Келли медовым голоском, но смысл легко угадывался: «отвали». — Ни к чему это все, — добавил он и обратился ко мне: — Вышибала не имеет никакого отношения к убийству мальчика, Мур. Да и я бы не хотел, чтобы мое имя как-то всплывало в связи с этим делом.

— Чертовски вовремя ты спохватился, Келли, — ответил ему я. — Потому что я видел его тело — и оно достойно Вышибалы, уж поверь мне. — На самом деле это было слишком даже для Эллисона, но ставить их в известность было ни к чему. — Сущий мальчишка же был…

Келли хрюкнул, спустившись на несколько ступеней:

— А как же — конечно, мальчишка. Который, заметь, предпочитал крайне опасные игры. Хватит уже, Мур, — такие «мальчики» в нашем городе дохнут каждый день, откуда столько интереса именно к этому щенку? Тайный родственничек что ли? А может, незаконнорожденный отпрыск Моргана или Фрика[10]?

— Вы что же, всерьез полагаете, что это может стать единственной причиной для расследования? — несколько оскорбленно возмутилась Сара. Впрочем, она не слишком давно состояла в Управлении.

— Милая моя барышня, — начал Келли, — и я, и мистер Мур — мы оба знаем, что это единственная причина. Впрочем, как угодно — Рузвельт благоволит к помраченным рассудкам. — Келли продолжил спуск, и Эллисон протолкнулся мимо нас. Дойдя до последней ступеньки, они вдруг задержались, и Келли вновь развернулся к нам: — Но заруби себе на носу, Мур, — я не желаю, чтобы мое имя связывали с этой историей. — На сей раз даже интонации соответствовали его зловещей профессии.

— Пустое, Келли. Едва ли мои редакторы осмелятся напечатать этот материал.

Он снова улыбнулся:

— Весьма благоразумно с их стороны. Ведь в мире каждую минуту происходит так много важных событий — к чему тратить силы на такой пустяк?

На этом парочка убралась восвояси. Мы же с Сарой наконец смогли немного прийти в себя. Пускай Келли — бандит нового поколения, ему ничто не мешало оставаться самым обыкновенным головорезом, так что в свете подобной встречи нам было из-за чего понервничать.

— Знаешь, — сказала задумчиво Сара, когда мы снова двинулись вверх по лестнице, — одна моя подружка, Эмили Корт, однажды специально выбралась в трущобы ночью — и все лишь для того, чтобы познакомиться с Полом Келли. И нашла его крайне «забавным» человеком. С другой стороны, Эмили всю жизнь была пустоголовой дурочкой. — Она взяла меня за руку. — Кстати, Джон, что именно дернуло тебя обозвать мистера Эллисона кроликом? Он больше похож на обезьяну.

— На его языке «кролик» означает «крутого» клиента.

— Э-э… Надо будет записать. Я хочу, чтобы мои знания о преступном сообществе были по возможности исчерпывающи.

В ответ я смог только рассмеяться:

— Сара, милая, в наши дни женщинам открыто столько профессий, ну зачем тебе все это? Такая умница могла бы запросто стать, ну, скажем, ученой, а может, и доктором…

— Равно как и ты, Джон, — резко ответила она. — Только ты этого почему-то не хочешь. И так уж вышло, что не хочу и я. Честно говоря, порой мне кажется, что большего идиота, чем ты, на свете не сыскать. Ведь тебе прекрасно известно, чего я хочу.

Да, я это знал. Ее мечта не была секретом ни для кого из друзей: стать первой в городе женщиной-полицейским.

— Ну, хорошо, Сара, допустим. Ты стала ближе к своей цели? Столько всего пройти, чтобы получить место секретарши…

Она ответила мне мудрой улыбкой, хотя в уголках ее губ таилась прежняя резкость.

— Да, Джон, но, если ты заметил — я в здании, не так ли? Десять лет назад такое даже представить было немыслимо.

В ответ я только кивнул, пожав плечами: спорить с ней бесполезно, — и окинул взглядом холл второго этажа в поисках хотя бы одного знакомого лица. Но все шнырявшие из кабинета в кабинет детективы и офицеры, похоже, были из новеньких. Во всяком случае, видел я их впервые.

— Плохи дела, однако, — сказал я тихо. — Сегодня положительно никого не узнаю.

— Да, дела идут не слишком. Мы по-прежнему теряем людей, последний месяц не исключение. Но они скорее уволятся или уйдут в отставку, чем предстанут перед комиссией по расследованию.

— Но ведь не может Теодор просто укомплектовать всю полицию «погремушками». — Так называли новичков-офицеров.

— Запросто. Если выбирать между коррупцией и неопытностью — ты знаешь, что он предпочтет скорее. — Сара легонько подтолкнула меня в спину. — Все, Джон, хватит бездельничать — он давно тебя ждет.

Мы просочились сквозь толпу «фараонов» в кожаных шлемах и «топтунов» (офицеров, одетых в штатское) и оказались в конце холла.

— И потом, — добавила Сара, — ты должен объяснить мне, почему такие дела, как это, обычно не принято расследовать.

Сказав так, она стремительно пробарабанила кулачком по двери кабинета Теодора, не дожидаясь ответа распахнула ее и, продолжая нежно подталкивать меня в спину, проворковала:

— Мистер Мур, господин комиссар.

Дверь захлопнулась, и я даже не успел заметить, как оказался внутри.

Будучи весьма плодовитым писателем (как, впрочем, и читателем), Теодор питал вполне объяснимую страсть к внушительным столам, так что его кабинет в Управлении не был исключением — стол, находившийся здесь, поражал особой монументальностью. Вокруг гиганта робко сгрудились несколько кресел. Белую каминную полку венчали высокие часы, помимо них в кабинете присутствовал журнальный столик с блистающим ослепительной медью телефонным аппаратом. Если не считать разнокалиберных штабелей из книг и бумаг, бравших начало на полу и подчас вздымавшихся чуть ли не до потолка, то этими предметами обстановка в общем-то и ограничивалась. Сейчас Теодор стоял у окна, выходившего прямо на Малберри-стрит и наполовину закрытого жалюзи, одетый в консервативного вида серый костюм, из тех, что деловые люди надевают, идя на биржу.

— А, это вы, Джон, — великолепно, — произнес он, разминувшись со своим грандиозным столом и стискивая мою кисть в рукопожатии. — Крайцлер внизу?

— Да. Вы хотели поговорить со мной наедине?

В ответ Теодор принялся мерить шагами комнату в серьезном, однако бодром предвкушении.

— Как у него настроение? Как он, по-вашему, отреагирует? Он ведь довольно вспыльчивый парень, — а мне хочется быть уверенным, понимаете, — и правильно подобрать тон для нашей беседы.

Я пожал плечами:

— Да с ним все в порядке, я полагаю. Мы съездили в Беллвью — виделись с этим Вульффом, который застрелил маленькую девочку, — и все это, надо признаться, чертовски испортило Ласло настроение. Но он отыгрался по дороге назад — на моих ушах. Как бы там ни было, Рузвельт, поскольку я до сих пор не понимаю, зачем он вам понадобился и что…

Меня прервал знакомый легкий стук в дверь, и на пороге вновь появилась Сара. За ней в кабинет вошел Крайцлер: прежде чем войти, они явно болтали друг с другом — эхо разговора просочилось в кабинет. Однако я успел заметить, как Ласло пристально изучает Сару. Это было почти неуловимо, но чертовски знакомо — именно так большинство людей реагируют на женщину в Управлении.

При виде Крайцлера Теодор мгновенно вклинился между ним и Сарой.

— Крайцлер! — воскликнул он, прищелкнув языком. — Приятно, доктор, очень приятно вас видеть!

— Рузвельт, — произнес Крайцлер, тепло улыбнувшись в ответ. — Давненько не виделись.

— Слишком, слишком давно! Ну что — сядем и побеседуем или же мне распорядиться вынести все из кабинета, чтобы мы наконец смогли насладиться реваншем?

Последняя фраза Теодора касалась их первой встречи в Гарварде, переросшей в боксерский поединок. Мы посмеялись, рассаживаясь по креслам, лед в мгновение ока треснул, и мысли мои скользнули в те далекие времена.

Хоть я знал Теодора задолго до его появления на первом курсе Гарварда в 1876 году, близко общаться нам тогда не довелось. Вдобавок к своей вечной болезненности он производил впечатление прилежного и благонравного юноши, тогда как мы с моим младшим братом прилагали все мыслимые усилия, насаждая хаос и анархию на улицах, соседствовавших с нашим Грамерси-парком. Мы были «Главарями» — на самом деле этим прозвищем нас наградили друзья родителей, и оно всплывало всякий раз, лишь стоило зайти беседе о неизбывном проклятье, покаравшем образцовое стадо нашей семьи двумя безусловно паршивыми овцами. В жизни все обстояло, конечно, далеко не так мрачно — в наших проделках не было особого зла или порока, просто мы предпочитали учинять свои выходки в составе небольшой, но крайне задиристой ватаги, состоявшей из соседских ребят, чьим домом служили задворки и переулки вокруг Газового Завода, лежавшего к востоку. Ребята эти считались приличной компанией в нашем затхлом уголке никербокерского общества[11], где класс поволевал всем, а взрослые не были готовы терпеть самостоятельно мыслящих детишек. Несколько лет подготовительной школы вдали от компании не изменили мой характер. И, разумеется, тем громче зазвучал тревожный набат, возвещавший окружающим об опасности столь вызывающего поведения с моей стороны, когда в день моего семнадцатилетия вдруг выяснилось, что прошение о зачислении моей нескромной персоны в Гарвард практически отклонено — фатум, которому я бы несказанно обрадовался. Но в глубинах кошелька, принадлежавшего моему отцу, были заключены поистине всемогущие силы, одного вида коих было довольно, чтобы склонить весы в мою сторону, и я спустя несколько времени обнаружил себя в числе законных обитателей совершенно дурацкой деревушки под названием Кембридж. Стоит ли говорить, что год или два жизни в колледже абсолютно не способствовали изничтожению моих сомнительных наклонностей, каковые, в свою очередь, не могли позволить мне спокойно отнестись к появлению в колледже такого примерного зубрилы, как Теодор.

Но осенью 1877 года, сулившего мне выпускные экзамены, для Теодора же обернувшегося долгожданным вторым курсом, все начало стремительно меняться. Отягощенный, помимо учебы, двойным бременем — мучительного и потому невыносимого романа с одной стороны, и смертельной болезнью отца с другой, Теодор вдруг стал стремительно превращаться из некогда узколобого юноши в чрезвычайно общительного молодого человека с широкими взглядами. Конечно, ему не светило стать светским львом, однако нам обоим посчастливилось обнаружить друг у друга немало граней философического свойства, что в совокупности позволило нам провести вместе не один славный вечер за бутылочкой и славной беседой. Вскоре мы уже сообща предпринимали регулярные экспедиции, целью которых служило знакомство с образом жизни Бостонского общества, как высшего, так и низшего. Само по себе это послужило хорошим фундаментом для дружбы.

Между тем еще один друг моего детства, Ласло Крайцлер, успел закончить курс обучения в Медицинском колледже Колумбии, оказавшийся на удивление быстротечным, и незамедлительно сменить должность младшего ассистента при Психиатрической клинике острова Блэкуэллз на студенческую мантию Гарварда, поступив на курс психологии, который читал в те времена сам доктор Уильям Джеймс. Этот крайне общительный профессор, внешне более всего напоминавший терьера и уже находившийся на полпути к мировому признанию, к тому времени основал первую в Америке психологическую лабораторию, занимавшую поначалу всего несколько комнат в Лоуренс-Холле. Кроме того, он преподавал студентам сравнительную анатомию. И вот, осенью 1877 года, прослышав о некоем забавном профессоре Джеймсе, весьма благорасположенном к оценкам знаний своих студентов, я записался на его курс. В первый же день я обнаружил, что рядом со мной сидит Теодор, которого в этой жизни с детства интересовало абсолютно все. И хотя Рузвельт постоянно вступал в жаркие споры с Джеймсом относительно некоторых мелочей в поведении животных, он, как и все мы, был моментально очарован профессором, сохранившим юношескую живость ума и имевшим обыкновение растягиваться на полу всякий раз, когда внимание студентов ослабевало, и объявлять, что преподавание — «процесс взаимный».

У Крайцлера отношения с Джеймсом складывались куда сложнее. Хотя он по-настоящему уважал труды профессора и постепенно проникся нежностью к их автору (да и как можно было не проникнуться?), Ласло ни в какую не мог принять его знаменитую теорию свободы воли — краеугольный камень доктрины учителя. Джеймс рос весьма сентиментальным и болезненным мальчиком, а в юности не раз задумывался о самоубийстве, но возобладал над собой благодаря работам французского философа Ренувье, который учил, что человек с помощью одной лишь силы воли способен справиться со многими психическими (а порой и физическими) заболеваниями. «Мое первое проявление свободы воли сводится к тому, чтобы поверить в свободу воли!» — эти слова стали первым боевым кличем Джеймса и к 1877 году целиком определяли его умонастроения. Однако подобная философия не могла не противоречить растущей вере Крайцлера в то, что он называл «контекстом»: теорию, относительно которой причины всех действий человека следовало искать в его предыдущем жизненном опыте; таким образом, не зная особенностей прошлого пациента, его поведение невозможно было правильно проанализировать и скорректировать. В лабораториях Лоуренс-Холла, наполненных самыми разнообразными приспособлениями для изучения и препарирования нервной системы живых существ и человеческих реакций, Крайцлер и Джеймс бились над общими принципами формирования человеческих характеров и тем, свободны ли мы сами определять дальнейшее течение нашей жизни. Стычки между ними становились все ожесточеннее, в итоге сделавший достоянием университетских слухов, пока однажды во втором семестре, вечером они не устроили в Университетском холле открытые дебаты на тему «Свобода воли — психологический феномен?».

Собрались почти все студенты, и хотя аргументы Крайцлера были достаточно убедительны, публика была заранее предрасположена к неприятию его доводов. К тому же Джеймс отличался прекрасным чувством юмора, в те времена значительно превосходившим аналогичные возможности Крайцлера, и гарвардские мальчики немало наслаждались шутками профессора за счет его оппонента. Ласло же, ссылавшийся на труды таких мрачных философов, как, к примеру, немец Шопенгауэр, и не скрывавший приверженности эволюционистским теориям Чарлза Дарвина и Герберта Спенсера, учивших, что единственной целью как ментального, так и физического развития человека является не что иное, как выживание, неоднократно вызывал у студентов неодобрительные стоны. Признаюсь, я и сам разрывался между дружбой с человеком, от чьих убеждений мне всегда бывало не по себе, и поддержкой философии его оппонента, предлагавшего поистине безграничные возможности чуть ли не для всего человечества. Теодора же, еще не знакомого с Крайцлером и, подобно Джеймсу, в юности преодолевшего множество хворей исключительно благодаря тому, что он считал проявлением силы духа, в отличие от меня, ничто не связывало — он искренне приветствовал неизбежную и окончательную победу Джеймса.

После дебатов мы с Крайцлером ужинали в таверне, находившейся на другом берегу реки Чарлз и частенько подвергавшейся набегам гарвардцев. В середине трапезы там появился Теодор с друзьями — увидев нас с Крайцлером, он тут же попросил меня представить его Ласло. При этом он мимоходом отпустил в его адрес несколько добродушных, но при этом достаточно колких замечаний касательно «мистической чепухи насчет человеческой души», предположив, что все эти убеждения связаны исключительно с европейским происхождением моего друга. Однако Теодор сильно перегнул палку, добравшись в своих разглагольствованиях до «цыганской крови», имея в виду мать Ласло, родившуюся в Венгрии. В ответ, дабы защитить свою честь и достоинство, Крайцлер вызвал его на дуэль, и Теодор с удовольствием принял вызов, предложив в качестве инструмента разрешения конфликта боксерские перчатки. Я знал, что Ласло с куда большей охотой предпочел бы рапиры — с такой левой рукой на ринге у него было немного шансов на победу, — но по «дуэльному кодексу» Теодор располагал правом выбора оружия.

К чести Рузвельта, когда мы в этот поздний час проникли в гимнастический зал «Хеменуэй» благодаря связке ключей, выигранных мной в этом году в покер у сторожа, и оба они разделись до пояса, увидев руку Крайцлера, Теодор предложил ему выбрать другое оружие. Крайцлер гордо отказался. И хотя участь его была предрешена: второй раз за вечер его ожидало неотвратимое поражение, — Крайцлер превзошел все мыслимые ожидания, устроив бой, равного которому никто из нас еще не видел. Его отвага произвела неизгладимое впечатление на всех присутствующих, Рузвельт же был искренне восхищен стойкостью своего противника. Вместе мы вернулись в таверну и пьянствовали до глубокой ночи. Ласло и Теодор так и не стали близкими друзьями, но между ними образовалась особого рода связь, в результате которой теории и мысли Крайцлера неожиданно открылись Рузвельту — хоть и сквозь щелочку.

Именно благодаря давнишнему открытию Теодора мы и могли сейчас сидеть в его в кабинете, вспоминая старые добрые деньки в Кембридже и забыв на время обо всех срочных делах. Но вот беседа плавно переместилась к событиям наших дней: Рузвельт поднял несколько действительно интересных тем, задав Крайцлеру ряд вопросов о результатах его работы как с детьми в Институте, так и с безумцами, обладающими преступными наклонностями, а Ласло в свою очередь признался, что с нескрываемым любопытством наблюдал за карьерой Теодора с момента его депутатства в Олбани и до назначения особым уполномоченным государственной службы в Вашингтоне. Поистине нет ничего приятнее участия в беседе двух старых друзей, каждому из которых предстояло оставить столь значительный след в истории своего времени, и бо́льшую часть разговора я просто сидел и слушал, наслаждаясь мгновенной метаморфозой еще недавно столь мрачной атмосферы.

Однако беседе было неизбежно суждено вернуться к убийству Санторелли, и на комнату словно легла тень глубокой печали и дурных предзнаменований, не оставившая и следа от приятных воспоминаний, — расправилась с ними с той жестокостью, с которой неизвестный убийца обошелся с телом мальчика на башне у моста.

Глава 6

— У меня здесь ваш отчет, Крайцлер, — сказал Теодор, доставая документ из ящика своего гигантского стола. — Здесь же находится заключение коронера. Представьте себе, ничего нового тот обнаружить так и не смог.

В ответ Крайцлер лишь кивнул со знакомой брезгливостью:

— В наше время на должность коронера может претендовать любой мясник или дипломированный аптекарь. Не сложнее, чем устроиться главным врачом в психиатрическую клинику.

— Согласен. Но, возвращаясь к вашему отчету, у меня сложилось впечатление, что он указывает…

— На все, что я обнаружил он не указывает, — осторожно прервал его Крайцлер. — Разумеется, там не упомянуто несколько самых важных моментов.

— То есть? — Теодор удивленно взглянул на него, даже уронив пенсне, которое носил на службе обычно. — Прошу прощения?

— Слишком много глаз в Управлении просматривают отчеты, комиссар. — Крайцлер изо всех сил старался говорить дипломатично — в его случае для этого требовались значительные усилия. — Мне бы не хотелось, чтобы некоторые детали стали… достоянием общественности. Пока, во всяком случае.

Теодор некоторое время молчал, задумчиво сузив глаза.

— Вы пишете, — произнес он тихо, — об ужасных ошибках.

Крайцлер поднялся, подошел к окну и чуть отодвинул жалюзи.

— Во-первых, Рузвельт, вы должны пообещать мне, что впредь такие субъекты, как, — последовавшие имя и должность он произнес с явным отвращением, — детектив-сержант Коннор, не будут ставится в известность относительно этого дела. Этот человек все утро снабжал прессу фальшивыми сведениями — домыслами, которые в итоге могут стоить жизни многим невинным людям.

Обычно хмурое чело Теодора собралось положительно глубокими складками:

— Черт побери! Если это правда, доктор, я заставлю этого человека…

Крайцлер предостерегающе поднял руку:

— Просто пообещайте мне, Рузвельт.

— Даю слово. Только передайте мне слова Коннора.

— Он дал понять некоторым репортерам, — начал Крайцлер, прохаживаясь по кабинету, — что в убийстве Санторелли повинен человек по имени Вульфф.

— Тогда как вы уверены в обратном?

— Несомненно. Действия Вульффа определенно лишены умысла и слишком бессистемны. Хотя он совершенно свободен от каких бы то ни было моральных запретов и не испытывает отвращения к насилию.

— В таком случае вы признали его… — для Рузвельта подобный язык был несколько непривычен, — психопатом? — Крайцлер удивленно поднял бровь. — Я ознакомился с некоторыми вашими трудами последнего времени, — продолжил Теодор с некоторой долей застенчивости. — Хотя не сказал бы, что многое в них понял…

Крайцлер кивнул, загадочно улыбаясь:

— Вы спрашиваете, психопат ли Вульфф? Безусловно, в его случае наблюдается естественное психопатическое чувство неполноценности. Но вот называть его психопатом… Если вы читали соответствующую литературу, Рузвельт, вы наверняка согласитесь, что в данном случае все зависит от того, на чьи мнения мы опираемся.

Почесав подбородок, Рузвельт кивнул. Тогда я не придал словам Ласло особого значения, но спустя несколько недель понял, что это были главные камни преткновения в споре Крайцлера со своими многочисленными коллегами — битве, которая впоследствии развернулась главным образом на страницах «Американского журнала умопомешательства», ежеквартального издания, принадлежавшего сообществу главных врачей различных клиник для душевнобольных: тот выпуск был посвящен пациентам, одержимым манией убийства. Мужчины и женщины, с точки зрения психиатрии, совершенно здоровые, чей интеллектуальный уровень вполне соответствовал общепринятым нормам, тем не менее совершали дикие акты насилия, не укладывавшиеся ни в какие рамки современной морали, в связи с чем немецкий психолог Эмиль Крэпелин предложил включать таких пациентов в класс так называемых «психопатических личностей». Классификация в целом была принята, однако возник серьезный вопрос — каким видом психического расстройства в таком случае, предполагается, страдают эти «психопаты»? Многие врачи утверждали, что подобные пациенты явно ненормальны, однако затруднялись назвать причины заболевания, считая, что их открытие — не более чем вопрос времени. Крайцлер же полагал, что психопатия является следствием неких экстремальных переживаний в детстве пациента и не имеет отношения к подлинным патологиям. Рассматривая действия таких людей в контексте пережитого ими, можно не только верно оценивать их мотивы, но даже и предугадывать их поведение (что в принципе невозможно в случае с настоящими сумасшедшими). И этот диагноз определенно подходил Генри Вульффу.

— В таком случае вы объявите его достаточно вменяемым, и он предстанет перед судом? — спросил Рузвельт.

— Да. — При этих словах лицо Крайцлера слегка омрачилось и он опустил взгляд на свои руки, сцепив их вместе. — И, что не менее важно, еще задолго до того, как свершится правосудие, мы получим доказательства, что этот человек никоим образом не причастен к делу Санторелли. Жуткие доказательства. — Я понял, что больше молчать не могу.

— И?..

Крайцлер опустил руки и вернулся к окну.

— Боюсь, это будут новые тела. Особенно если кто-то попытается связать Вульффа с Санторелли. Да. — Голос его сделался глуше. — Он будет вне себя, если таким образом у него вдруг отберут заслуженную славу.

— Кто будет?!

Но Ласло будто не услышал меня.

— Может быть, кто-то из вас, — продолжил он все в той же отстраненной манере, — помнит любопытное дело, имевшее место три года назад и также связанное с убийством ребенка? Рузвельт, боюсь, это пришлось на пик вашей политической борьбы в Вашингтоне, так что вы наверняка не в курсе. Что же до вас, Мур, мне кажется, вы в те годы были увлечены не менее напряженной борьбой с редакцией «Вашингтон Пост», мечтавшей заполучить голову мистера Рузвельта.

— «Пост», — произнес я с отвращением. — «Пост» тогда просто по уши зарылась во всю эту грязь — с каждым нелегальным назначением в госаппарате…

— Да-да, — прервал меня Крайцлер, поднимая усохшую руку. — Никто не ставил под сомнение достойность вашей позиции. И вашу лояльность, хотя редакторы ваши, похоже, под конец и сами не знали, кого им следует поддержать.

— В результате они пришли в себя, — сказал я, несколько раздув грудь. — Не то чтобы это сохранило мне работу.

— Ну-ну, Мур, ни к чему винить себя во всех бедах. Впрочем, мы отвлеклись: как я уже сказал, три года назад в водонапорную башню рядом с жилым домом на Саффолк-стрит, что к северу от Дилэнси ударила молния. Башня была самой высокой постройкой в районе, и событие это было бы вполне объяснимым, если бы не одно необычное обстоятельство. Когда жильцы соседнего дома вместе с пожарной командой добрались до крыши, кому-то, возможно, удар молнии показался провидением, ибо в башне обнаружили тела двух детей. Брата и сестры. Их горла были перерезаны. Так вышло, что я был знаком с их семьей. Они были евреями из Австрии. Сами дети были просто прелестными — правильные черты, огромные карие глаза, — хоть и слыли большими непоседами. В известном смысле — позором семьи. Воровали, лгали, обижали других детей, словом, были совершенно неуправляемы. Как следствие, мало кто из соседей сожалел об их смерти. Когда их нашли, тела уже находились на стадии разложения. Мальчик упал в воду с платформы, где его первоначально оставили, и тело сильно раздуло. Девочка была в лучшем состоянии, поскольку все это время пребывала в сухом месте, но все возможные улики были уничтожены очередным некомпетентным коронером. Своими глазами я ничего не видел — только официальные отчеты с места преступления, однако одна деталь мне запомнилась, — и он левой рукой показал на свое лицо. — У жертв не было глаз. — По коже у меня побежали мурашки и я вспомнил, что говорил прошлой ночью Рузвельт. Кроме Санторелли, убили еще двоих. Глядя на Теодора, я понял, что он сейчас подумал о том же — он застыл на месте, в глазах его полыхнуло мрачное предчувствие чего-то крайне неприятного. И также одновременно мы попытались от этого чувства избавиться. Я — молча, Рузвельт при этом заговорил:

— Но это не так уж и необычно. Особенно в случаях, когда тела находятся непогребенными столько времени. Да и если глотки были перерезаны, из них вытекло достаточно крови, чтобы привлечь пожирателей падали.

— Возможно, — ответил Крайцлер, сопроводив свои слова легким кивком, и снова принялся мерить шагами комнату. — Но водонапорная башня была опечатана как раз из тех соображений, чтобы не допустить внутрь грызунов и прочих падальщиков.

— Да, действительно… — протянул Теодор, судя по всему, окончательно запутавшись. — Кто-нибудь писал об этом?

— Писали, — сказал Крайцлер. — Я полагаю, это дело нашло отражение на страницах «Уорлд».

— Но, — возразил я, — не построено еще такое здание, а тем паче водонапорная башня, куда бы не было доступа животным. Крысам, например.

— Верно, Джон, — кивнул мне Крайцлер, остановившись. — И учитывая полное отсутствие любых улик, я был вынужден тогда согласиться с этой версией. Вот только почему крысы, пускай даже и нью-йоркские, обнаружив пару тел, решили так аккуратно закусить глазами и не тронуть прочего, осталось для меня загадкой, на которую я старался не обращать внимания и которая до поры оставалась неразрешенной. До минувшей ночи. — Сказав это, он продолжил свой променад по кабинету. — Увидев состояние тела Санторелли, я сразу же приступил к обследованию глазных орбит. Работать при свете факела, разумеется, не слишком удобно, но, тем не менее, я обнаружил то, что искал. На скуловой кости — также, как и на надглазничном гребне — серию прямых надрезов, а на крыле клиновидной кости, практически на дне полости — несколько небольших вмятин. Все это недвусмысленно указывает на использование режущей кромки и острия ножа, предположительно охотничьего. И я предполагаю, что если бы мы эксгумировали тела двух жертв 1893 года — а я собираюсь потребовать проведения такой экспертизы, — то и у них обнаружились бы подобные следы. Иными словами, джентльмены, глаза были извлечены рукой человека.

Ужас мой усиливался. Совершенно не отдавая себе отчет, я пробормотал вместо аргумента:

— Но как же то, что говорил сержант Коннор?..

— Мур, — произнес Крайцлер тоном, пресекающим любые возражения. — Если мы действительно собираемся продолжать эту беседу, я полагаю, нам следует забыть о мнении таких людей, как сержант Коннор.

Рузвельт нерешительно поерзал в кресле. По его лицу я понял, что он только что израсходовал последнюю возможность оставить Ласло в неведении относительно действительного положения вещей.

— Боюсь, я должен вам это сказать, доктор, — начал он, вцепившись руками в подлокотники, — но за последние три месяца у нас произошли еще два убийства, которые, как мне кажется, укладываются в… тот шаблон, о котором вы говорите.

От такого заявления Ласло остолбенел.

— Что? — спросил он быстро, но в то же время очень тихо. — Где, где были найдены тела?

— Точно сказать не могу, — ответил Теодор.

— И это были проститутки?

— Полагаю, что да.

— Вы полагаете? Отчеты, Рузвельт, мне необходимо увидеть отчеты! Да неужели никто в вашем ведомстве даже не соизволил подумать о явной связи всех этих дел? И вы, Рузвельт?

За отчетами немедленно послали. Когда их принесли, нам открылись новые факты — еще два трупа мальчиков, несомненно, торговавших своими телами, также были обнаружены, по мнению коронера, вскоре после смерти. Как и сказал мне накануне Рузвельт, в тех случаях крови было меньше, хотя похоже, что разница в количестве ранений и некоторые мелкие отличия никак не влияли на явное сходство этих дел. Первый мальчик, двенадцатилетний африканский иммигрант, которого все называли не иначе, как «Милли», был прикован цепями к корме парома на остров Эллис. Второго, десятилетнего Аарона Мортона, нашли на Бруклинском мосту — его просто подвесили за ноги. Согласно отчетам, оба мальчика были частично обнажены, глотки у обоих перерезаны, наблюдались и другие увечья, но самое главное — у обеих жертв отсутствовали глаза. Читая отчеты, Ласло несколько раз пробормотал последнее обстоятельство, явно пребывая в глубоких раздумьях.

— Я полагаю, что понял, о чем вы говорите, Крайцлер, — громко сказал Теодор. Он терпеть не мог во время дискуссии оставаться в стороне, даже в тех случаях, когда тема была ему не близка. — Первое убийство было совершено три года назад. А теперь кто-то начитался старых газетных статей и решил заняться имитацией. — Теодор был явно доволен собственной оригинальной экстраполяцией. — Верно, доктор? И ведь такое не в первый раз происходит с подачи наших любезных газет.

Крайцлер тем не менее лишь постукивал указательным пальцем по сжатым губам, и вид у него был такой, будто он только сейчас осознал, что дело это намного запутаннее, чем ему представлялось раньше.

Я в свою очередь осмелился сделать иной вывод.

— А что там насчет останков? — спросил я. — Все эти… недостающие органы, отрезанная плоть… э-э… ну все это? Такого ведь не было в предыдущих делах.

— Не было, — медленно ответил Крайцлер. — Но мне кажется, есть объяснение этим отличиям, хотя сейчас нас это не должно волновать. Глаза — вот ключ, связь и способ… Я готов поставить что угодно на… — Тут он снова замолчал.

— Ну хорошо, — сказал я, опуская руки. — Значит, кто-то три года назад убил двух детей, а сейчас мы столкнулись с сумасшедшим подражателем, который вдобавок уродует тела. И что нам теперь предстоит со всем этим делать?

— В том, что вы сейчас сказали, Джон, — ровным тоном ответил Крайцлер, — нет ни грана точности. К тому же я не уверен, что это дело рук сумасшедшего. И я склонен полагать, что сам он не в восторге от того, чем ему приходится заниматься, — в том смысле, как вообще можно понимать подобное утверждение. Но самое главное — и здесь я боюсь разочаровать вас, Рузвельт, — я уверен как в себе самом, что это не имитатор, а один и тот же человек.

Мы ждали, что он сделает такой вывод, и боялись его — и я, и Рузвельт. Я достаточно отработал полицейским репортером после моего бесцеремонного отстранения от вашингтонских дел из-за поддержки Рузвельта в его борьбе с кумовством в государственном аппарате. Я даже освещал дела о громких убийствах за границей. Так что я прекрасно знал, что преступники, подобные тому, которого описывал Крайцлер, существуют, но никому из нас не было приятно удостовериться в том, что мы столкнулись как раз с таким экземпляром. А Рузвельт хоть и был прирожденным бойцом, мало что понимал в тонких деталях преступного поведения, и ему проглотить подобное было тяжелее всего.

— Но… три года! — ошеломленно воскликнул он. — Честное слово, Крайцлер, даже если такой человек и существует, он ведь не мог водить за нос правосудие столько лет!

— Нехитрая задача — водить за нос того, кто тебя не преследует, — ответил Крайцлер. — А если полиция и проявляла какой-то интерес к этому делу, шансов у нее не было. Ибо они даже не потрудились выяснить мотивы преступления.

— А вы? — На этот раз слова Рузвельта прозвучали чуть ли не умоляюще.

— Потрудился — правда, пока далеко не продвинулся. У меня есть несколько зацепок — но нам необходимо докопаться до остального. Только если мы сможем с полной уверенностью сказать, что именно толкает его на убийства, мы решим эту головоломку.

— Но что может заставить человека совершать такое? — спросил Рузвельт, и в голосе его чувствовалось подлинное смятение. — В конце концов, у Санторелли даже не было при себе денег. Мы опросили его родственников, но они той ночью все были дома. Если только это не результат его ссоры с кем-то, кто…

— Я сильно сомневаюсь, что здесь замешаны какие-то личные дрязги, — ответил Ласло. — Очень может статься, что мальчик до той ночи никогда не встречался со своим убийцей.

— То есть вы утверждаете, что кто бы ни убил ребенка, он не был с ним даже знаком?

— Возможно. Для него не было важно, кого он убивает. Ему было важно, что олицетворяет собой его жертва.

— И? — спросил я.

— И это нам предстоит определить.

Рузвельт продолжил свой осторожный допрос:

— У вас есть какие-то улики, подтверждающие эту версию?

— Нет, если вы имеете в виду именно улики. Я основываюсь исключительно на опыте, полученном из многолетнего общения с подобными пациентами. И на дарованной мне интуиции.

— Но… — Как только настала очередь Рузвельта мерить шагами кабинет, Крайцлер расслабился, будто основная и самая трудная часть его работы выполнена. Теодор же настойчиво продолжал стучать себя кулаком в открытую ладонь. — Послушайте, Крайцлер, это правда, я, как и все мы здесь, вырос в достаточно приличном месте. Но с тех пор как я получил это назначение, мне пришлось весьма близко познакомиться с преступным миром, и перевидал я всякого. Я знаю, что порок и бесчеловечное отношение к себе подобным в Нью-Йорке намного превосходят положение дел в любом месте земного шара. Но даже здесь я не могу понять, что могло толкнуть человека на совершение такого неописуемого ужаса.

— Не ищите, — медленно сказал Крайцлер, стараясь выражаться предельно ясно и понятно, — причин в городе. Ни в недавних событиях, ни в обстоятельствах. Существо, которое вы ищете, явилось на свет очень давно. Возможно, корни его поведения следует искать во младенчестве, совершенно определенно — в детстве. И, возможно, детство его прошло совсем не здесь.

Теодор не нашелся с ответом, на его лице отразилась борьба чувств. Беседа сильно его обеспокоила. Впрочем, всякий раз вступая в дискуссию с Крайцлером, он впадал в сильное волнение. Хотя Рузвельт прекрасно знал, чем закончится этот разговор, и, как я начинал сейчас понимать, даже в некотором роде рассчитывал на это, еще когда просил меня привести к нему Ласло. И теперь с удовлетворением наблюдал, как то, что для любого из детективов в Управлении несомненно показалось бы неизведанным океаном, опытный Крайцлер разлагает на течения и курсы. Теории Ласло явно предлагали решение загадки, которую Теодор был склонен считать неразрешимой, и это позволяло надеяться, что правосудие, пускай и с опозданием, но все же способно восторжествовать. Даже в том случае, когда смерть человека (а теперь, похоже, и не одного) не заинтересовала в Управлении больше никого. Если бы это еще хоть как-то объяснило, что здесь делаю я…

— Джон, — внезапно сказал Теодор, даже не взглянув на меня. — Здесь были Келли и Эллисон.

— Я знаю. Мы с Сарой столкнулись с ними на лестнице.

— Да? — Теодор поправил на носу пенсне. — Проблем не было? Келли становится сущим дьяволом, особенно если рядом возникает женщина.

— Ну, я бы не назвал это приятной встречей, — ответил я, — но Сара держалась молодцом.

Теодор облегченно вздохнул:

— Ну и слава богу. Хотя, между нами, я временами до сих пор сомневаюсь, было ли это мудрым решением с моей стороны.

Он имел в виду свое решение взять Сару на работу — вместе с еще одной секретаршей они стали первыми женщинами, принятыми в полицию Нью-Йорка. Рузвельт подвергся за это серьезной критике как со стороны собственных коллег, так и со стороны прессы, но он был так же нетерпим к тому, как в американском обществе относятся к женщинам, как и любой знакомый мне мужчина, и решил дать этой парочке шанс постоять за себя.

— Келли, — продолжил Теодор, — грозил устроить бучу среди иммигрантских сообществ, если я вздумаю привлечь его и Эллисона по этому делу. Пообещал, что в этом случае сделает все от него зависящее, чтобы распустить слухи о Полицейском управлении, оставляющем безнаказанными жестокие убийства несчастных иностранных детей.

Крайцлер кивнул:

— И ему будет несложно исполнить свое обещание. Тем более что в принципе это правда. — Рузвельт резко взглянул на Крайцлера, но тут же отвел глаза, признавая его правоту. — Скажите мне, Мур, — продолжил Ласло, — что вы думаете об Эллисоне? Есть ли основание предполагать, что он действительно может быть в этом замешан?

— Вышибала? — Я откинулся назад в кресле, вытянув ноги и взвешивая вопрос. — Он, несомненно, самый скверный человек в этом городе. У большинства нынешних бандитов в душе осталось что-то человеческое, пускай и на самом дне. Даже у Монаха Истмена — тот, к примеру, разводит птичек и кошечек. Но за Вышибалой, насколько мне известно, таких слабостей не числится. Его любимый спорт — жестокость, и, пожалуй, это единственное, что доставляет ему удовольствие. И даже если бы я не видел тела, спроси кто-нибудь моего мнения насчет того, кто может быть замешан в смерти мальчика, работавшего в «Парез-Холле», я бы без тени сомнения указал на Вышибалу как на первого подозреваемого. Мотив? У него их немного, но, скажем, — чтобы приструнить оставшихся ребят, лишний раз напомнить им о необходимости отстегивать ему положенную долю. Но тут есть одно «но» — стиль. Вышибала — человек стилета, если вы понимаете, о чем я. Убивает тихо, аккуратно, и большинство его предполагаемых жертв больше никто никогда не видит. Он сверкает одеждами, но на работе не светится. Так что как бы ни хотелось утверждать обратное, мне вовсе не кажется, что он заметан в этом деле. Просто не его почерк.

Я поднял глаза и увидел, что Ласло озадаченно на меня смотрит.

— Джон, я никогда в жизни не слышал от тебя ничего умнее, — сказал он. — И к слову, о твоих вопросах касательно цели твоего пребывания здесь с нами. — Он повернулся к Теодору. — Рузвельт, я прошу назначить Мура моим ассистентом. Его знание преступной деятельности и мест, где она вершится, может оказаться просто бесценным.

— Ассистентом? — повторил я. Но мне никто не ответил. В глазах Теодора зажегся огонек, под кожей заходили желваки, и я понял, что он полностью согласен с Крайцлером.

— Я полагаю, вам бы хотелось принять участие в следствии, — сказал он. — Я это чувствую.

— Принять участие в следствии? — повторил я в замешательстве. — Рузвельт, куда девался ваш хваленый голландский ум? Алиенист? Психиатр? У вас и так уже ходят в заклятых врагах все старшие офицеры Управления, не говоря уже о половине членов Совета уполномоченных. Они уже делают ставки на ваше увольнение и сходятся на том, что это произойдет аккурат ко Дню независимости! Если хоть одно слово насчет того, что вы поручили дело кому-то вроде Крайцлера просочится наружу, это будет звучать так, словно вы наняли африканского шамана!

Ласло хмыкнул:

— Примерно так склонны величать меня большинство уважаемых горожан. Мур прав, Рузвельт. Необходимо будет действовать в обстановке строжайшей секретности.

Рузвельт кивнул.

— Я отдаю себе отчет в складывающейся ситуации, джентльмены, поверьте мне. Секретность будет обеспечена.

— И насчет, — продолжил Крайцлер, предпринимая еще один тонкий дипломатический ход, — условий…

— Если вы имеете в виду жалованье, — сказал Рузвельт, — то с этого момента вы будете получать его согласно ставке, официально предусмотренной для консультанта.

— Боюсь, когда я заговорил об условиях, жалованье меня интересовало меньше всего. Как и должность консультанта. Боже праведный, Рузвельт, ваши детективы неспособны сделать простейшего вывода из отсутствия глаз — три убийства за три месяца и самая важная улика приписывается крысам! Кто знает, сколько всего еще они упустили. Что же касается связи этих убийств с делами трехлетней давности — при условии, что такая связь существует, — нам, джентльмены, светит умереть от старости в своих постелях, пока они обнаружат ее самостоятельно, с «консультантом» или без. Нет, с вашими крысоловами мы ничего не добьемся. Я имел в виду лишь дополнительную помощь со стороны Управления…

Рузвельт, вечный прагматик, слушал внимательно.

— Продолжайте.

— Дайте мне двух-трех талантливых молодых детективов, которые имеют четкое представление о современных методах расследования, тех, кто не успел погрязнуть в старой системе ведения дел и никогда не ходил под Бёрнсом. — (Томас Бёрнс считался самым уважаемым из стариков — основатель и фактический глава Отдела расследований, скользкий тип, накопивший огромное состояние за срок своей службы; далеко не случайно он ушел в отставку до того, как Рузвельт появился в составе Совета уполномоченных). — Мы обоснуемся где-нибудь вне штаб-квартиры, хотя и неподалеку. Назначьте кого-нибудь связным — опять-таки из новеньких, лучше всего помоложе. И предоставьте нам доступ ко всей возможной информации, естественно — памятуя о секретности. — Ласло удовлетворенно сел, осознавая всю беспрецедентность подобных требований. — Дайте нам все это, и у нас, возможно, появится некий шанс.

Рузвельт покрепче вцепился в стол и тихонько покачался в кресле, не сводя глаз с Крайцлера.

— Мне это будет стоить работы, — сказал он, не выказав, как могло бы показаться, должной озабоченности, — в том случае, если что-нибудь обнаружится. Мне вот что интересно — осознаете ли вы, доктор, насколько пугает ваша работа самых разных людей, в том числе и тех, кто управляет этим городом? И политиков, и предпринимателей? Когда Мур говорил об африканском шамане, это ведь была совсем не шутка, понимаете?

— Уверяю вас, я вовсе не расценивал его фразу как оную. Но если вы искренне желаете, чтобы все это прекратилось, — с нажимом произнес Крайцлер, — вам придется согласиться на мои условия.

Все это время я наблюдал за беседой с изрядной долей восхищения и сейчас был уверен, что наступил тот момент, когда Рузвельт перестанет мечтать и вернется на грешную землю. Он же в который раз ударил себя кулаком в открытую ладонь и произнес:

— Разрази меня гром, доктор, мне кажется, я знаю такую парочку детективов, которые наверняка вас устроят! Но скажите мне, с чего вы думаете начать?

— Чтобы ответить на этот вопрос, — ответил Крайцлер, показывая в мою сторону, — мне следует поблагодарить мистера Мура. Это он когда-то подбросил мне идею.

— Я подбросил вам идею? — Эгоизм на мгновение затмил во мне страх перед тем, что нам предстояло осуществить.

Ласло подошел к окну, отодвинул жалюзи до конца и выглянул наружу.

— Вы должны помнить, Джон, как несколько лет назад ездили в Лондон — аккурат в разгар этой шумихи вокруг Джека-Потрошителя.

— Разумеется, я прекрасно все помню, — ухмыльнулся я. То были не самые лучшие мои каникулы: три месяца в Лондоне в 1888-м, когда кровожадное чудовище ангажировало случайных проституток в Ист-Энде и безжалостно их препарировало.

— Тогда я попросил у вас какую-нибудь информацию по этому делу, может, что-нибудь из газетных публикаций. С вашей стороны было очень любезно откликнуться на мою просьбу и, в частности, вложить в пакет заявление молодого Форбса Уинслоу.

Я порылся в памяти. Форбс Уинслоу, носивший то же имя, что и его отец, — выдающийся британский алиенист, оказавший некоторое влияние на Крайцлера, — выбил себе место главного врача психиатрической клиники, разумеется, — исключительно благодаря заслугам своего гениального папочки. По мне, так молодой Уинслоу был просто самоуверенным дураком, но тем не менее он прославился, подключившись к расследованию дела Потрошителя и нагло провозгласив, что убийства (не раскрытые и по сей день) прекратились исключительно благодаря его вмешательству.

— Только не говорите мне, что это Уинслоу подбросил вам идею, — изумленно проговорил я.

— Непреднамеренно. В одном из своих абсурдных трактатов о Потрошителе он упоминал возможного подозреваемого в этом деле и говорил, что если бы он создал некоего «воображаемого человека» — заметьте, я цитирую дословно, именно «воображаемого человека», — собравшего в себе все характерные черты настоящего убийцы, то не нашел бы никого более подходящего на эту роль, чем несчастный подозреваемый. Разумеется, человек, которого он удостоил сей высокой чести, впоследствии был признан невиновным. Но вот это его выражение задержалось у меня в памяти. — Крайцлер повернулся к нам. — Мы ничего не знаем о человеке, которого ищем, и вряд ли нам повезет обнаружить свидетеля, который будет знать о нем больше нас. К тому же у нас не хватает улик — этот человек годами совершает свои злодеяния, так что у него было достаточно времени, чтобы в совершенстве отточить приемы. Но то, что мы можем сейчас сделать, — единственное, что можно сделать в такой ситуации: представить себе мысленно портрет человека, способного совершать все эти преступления. Если нам удастся нарисовать такую картину, важность обнаруженных нами улик неизмеримо возрастет. И, таким образом, мы сможем существенно уменьшить тот стог сена, в котором нам предстоит найти нашу иглу.

— Благодарю покорно, — сказал я. Нервозность моя все возрастала. Беседа в подобном ключе наверняка распалит воображение Рузвельта, и Крайцлер прекрасно знал это. Действия, планы, кампания — нечестно было просить Рузвельта принять обдуманное решение перед такими эмоциональными приманками. Так что я счел уместным вскочить и принять то, что показалось мне тогда превентивной позицией.

— Слушайте, вы… — начал я, но Крайцлер просто коснулся моей руки и одарил меня своим типичным взглядом, исполненным беспрекословного авторитета, после чего тихо произнес:

— Одну минуту, Мур, присядьте, пожалуйста. — Мне ничего не оставалось, как подчиниться его просьбе, хоть и не без раздражения. — Вам необходимо знать еще одно. Я сказал, что в случае выполнения условий у нас будет шанс на успех — не больше и не меньше. Годы практики нашего подопечного явно не прошли для него даром. Тела двух детей в водонапорной башне были обнаружены лишь благодаря случайности, помните об этом. Мы ничего не знаем о нем — мы даже не знаем, «он» ли это. Известны случаи, когда женщины убивали своих и чужих детей — так называемая «пуэрперальная мания» или «послеродовой психоз» — и такие случаи нередки. У нас есть только одна причина для оптимизма.

Теодор взглянул на него с просветлением во взоре:

— Санторелли?

Он быстро учился. Крайцлер кивнул.

— Точнее, тело Санторелли. Места, где обнаружили его и два других тела. Убийца мог спрятать тела своих жертв, и бог знает, сколько их было на самом деле за эти три года. Сейчас же он предоставил нам полный отчет о своих действиях, сродни тем письмам, мой дорогой Мур, которые Потрошитель отправлял в различные учреждения Лондона. Некая часть нашего убийцы, пускай глубоко похороненная и атрофированная, но еще не отмершая, жаждет прекращения кровавого безумия. И в этих трех телах мы можем отчетливо видеть, как если бы там было написано словами, искаженный призыв — найдите меня. И найти его надо быстро, ибо я подозреваю, что он придерживается очень четкого графика в совершении своих преступлений. Хотя график этот нам также придется выводить самостоятельно.

— Надо полагать, вы рассчитываете достаточно быстро разобраться с этой частью работы, не так ли, доктор? — спросил Теодор. — Расследование такого рода, в конце концов, не сможет длиться вечно. Нам нужны результаты!

Крайцлер пожал плечами — настойчивость Рузвельта его, по видимости, не тронула.

— Я всего лишь честно поделился соображениями. У нас будет шанс, но за него предстоит побороться — не больше, но и не меньше. — Крайцлер мягко опустил руку на стол Теодора. — Ну так как, Рузвельт?

Возможно, кому-то это показалось бы странным, но я решил больше не протестовать. В свое оправдание могу сказать одно: теория Крайцлера, якобы вдохновленная документом, присланным мной бог знает сколько лет назад, предшествовавшие этому объяснению дружеские воспоминания о славных гарвардских деньках, равно как и возрастающий энтузиазм Теодора относительно плана расследования — все это вдруг натолкнуло меня на мысль, что происходящее в кабинете лишь отчасти вызвано смертью Джорджио Санторелли. Нет, то был результат неизмеримо большего количества случайностей и мимолетных событий, нити которых уходили в наше детство и юность, где-то расходясь, а где-то пересекаясь друг с другом. Редко я так же сильно ощущал верность убеждений Крайцлера: ответы на главные жизненные вопросы никогда не бывают спонтанными, за ними — годы детального исследования контекста и построения шаблонов нашей жизни, что в конце концов начинают управлять всем нашим поведением. Теодор, кому вера в решительный ответ любому вызову помогла справиться с физической немощью в юности и с честью преодолеть все испытания как на ниве политики, так и в личной жизни, — подлинно ли свободен он отказаться от предложения Крайцлера? А если он его принял, вправе ли я сказать «нет» двум своим старым друзьям, с которыми мы пережили множество приключений юности, этим людям, только что открывшим мне глаза на то, что мои досужие знания, никогда ни для кого не представлявшие никакого прока, способны привести к поимке жестокого убийцы? Профессор Джеймс, случись он рядом, непременно сказал бы: да, любой человек от рождения свободен в любой момент решать, как ему следует поступить, — и, возможно, в чем-то он прав. Но Крайцлер скорее всего бы заявил (и Джеймс бы сию же минуту набросился на него с ниспровержениями), что невозможно субъекта сделать объектом, нельзя обобщить конкретное. Что на нашем месте сделали бы другие люди — весьма спорно; в кабинете же сидели только мы с Теодором.

Как бы там ни было, именно тем промозглым мартовским утром нас с Крайцлером произвели в детективы. Мы втроем понимали, что это неизбежно. Уверенность эта покоилась на нашем доскональном знании характеров друг друга и нашего прошлого. Впрочем, в Нью-Йорке в ту историческую минуту находился еще один человек, сделавший абсолютно верный вывод как относительно мотива, собравшего нас, так и в отношении принятого нами решения, хотя нам человека этого даже не представили. Лишь по прошествии значительного времени я осознал, что все то утро он с большим интересом наблюдал за нашими действиями и выжидал, пока мы с Крайцлером не покинем Управление. Именно этот миг был выбран им для доставки весьма двусмысленного, если не сказать тревожного, послания.

Когда мы с Ласло пронеслись через весь двор к коляске, стараясь по возможности не подставляться под яростные порывы дождя, с прежним остервенением извергаемого угрюмыми небесами, и поспешно забрались в салон, я сразу же обратил внимание на редкостное зловоние, наполнявшее его. И эта вонь совсем не походила на запах навоза или же специфический аромат отбросов — визитную карточку улиц Большого Нью-Йорка.

— Крайцлер, — сказал я, принюхиваясь, — кто-то здесь…

Я осекся, увидев выражение черных глаза Крайцлера, остановившихся на каком-то предмете в дальнем углу салона. Проследив за его взглядом, я обнаружил там скомканную и чрезвычайно грязную белую тряпку, которую ткнул острием своего зонтика.

— Действительно, на редкость любопытное сочетание ароматов, — пробормотал Крайцлер. — Если не ошибаюсь: человеческая кровь и экскременты.

Я взвыл и молниеносно закрыл нос левой рукой, сообразив, что Крайцлер и на этот раз не ошибся.

— Видимо, кому-то из местных сорванцов это показалось чертовски смешным, — недовольно сообщил я, поддевая это кончиком зонтика. — Как и цилиндры, коляски — отличная мишень.

Когда я уже выбрасывал мерзкую тряпку в окно, та изрыгнула на пол коляски такой же, если не более вонючий, комок бумаги, однако я успел заметить, что на нем было что-то напечатано. Издав еще один стон отвращения, я безуспешно попытался загарпунить его зонтиком, но комок развернулся, так что я смог разобрать кое-что.

— Однако, — озадаченно хмыкнул я. — Такое ощущение, что это скорее по вашей части, Крайцлер. «Роль диеты и гигиены в формировании детской нервной…»

С ошеломляющей неожиданностью Крайцлер вырвал у меня зонтик, с размаху проткнул им бумажный комок и вышвырнул оба предмета в окно.

— Какого черта, Крайцлер?! — Я выпрыгнул из коляски, подхватил зонтик, избавил его от оскорбительного комка и только после этого вернулся в салон. — Между прочим, этот зонтик, если вы не заметили, отнюдь не из дешевых.

Поглядев на Крайцлера, я заметил на его лице следы нешуточной тревоги, однако он моментально взял себя в руки и заговорил со мной уже вполне спокойным, я бы даже сказал — обыденным тоном.

— Прошу прощения, Мур. Но так уж вышло, что волей случая я немного знаком с автором этих строк. Увы, стилист из него такой же скверный, как и мыслитель. Но полно о нем, у нас есть дела поважнее. — Он наклонился вперед и позвал Сайруса, который незамедлительно откликнулся. — В Институт, потом на ланч, — приказал Крайцлер, — и если можно, побыстрее — здесь не мешало бы слегка проветрить.

Тогда я понял только одно: существо, оставившее пакостный сверток на полу экипажа, вряд ли было ребенком — это ясно следовало как из короткого пассажа, прочитанного мною, так и из реакции Крайцлера. То была страница, вырванная из монографии, вне всякого сомнения принадлежавшей перу моего доброго друга. Решив, что выходка — дело рук кого-то из многочисленных критиков Крайцлера; а таковых у него насчитывалось в избытке, в том числе и в Управлении полиции, — я не стал дальше копаться в случившемся. Лишь по прошествии нескольких недель мне открылась вся зловещая значимость этого, казалось бы, мимолетного недоразумения.

Глава 7

Нам не терпелось начать сбор сил для расследования, и все эти задержки, пускай и кратковременные, крайне изматывали нас. Когда Теодор узнал, что визит Крайцлера в Управление вызвал нездоровый интерес репортеров и офицеров полиции, он понял, что совершил ошибку, проведя нашу встречу в здании, а стало быть, попросил нас повременить с расследованием пару дней, «пока все не уляжется». В связи с чем мы с Крайцлером посвятили это время подготовке нашей «гражданской» легенды. Я убедил своих редакторов предоставить мне отпуск, что само по себе было не сложно, особенно с учетом кстати пришедшегося телефонного звонка от Рузвельта, в котором он донес до сведения моего начальства, что я ему необходим в связи с неотложными полицейскими делами. Несмотря на столь серьезное прикрытие, меня решительно отказывались выпускать из дома № 32 по Бродвею, где базировалась редакция «Таймс», пока я не принесу клятву, что если результаты следствия окажутся пригодными для публикации, я ни при каких обстоятельствах не посмею отдать их в другое издание, сколько бы денег мне там ни предложили. Я в свою очередь не преминул заверить своих кислоликих нанимателей, что какой бы ни оказалась эта история, вряд ли она придется им по душе, после чего с легким сердцем пустился вниз по Бродвею. Стояло типичное нью-йоркское мартовское утро: 29 градусов по Фаренгейту, одиннадцать утра, скорость ветра, со свистом рассекавшего улицы, — до пятидесяти миль в час. Мне предстояло встретиться с Крайцлером в его Институте, и я думал прогуляться туда пешком. Я наслаждался свалившейся на меня свободой от редакторов на неопределенное время. Между тем настоящий нью-йоркский холод — из тех, что замораживает причудливыми фигурами на мостовой потеки конской мочи, — способен был остудить любой душевный жар. Добравшись до отеля «Пятая авеню», я решил все-таки взять кэб, остановившись лишь на секунду, когда увидел, как из своего экипажа выплывает босс Платт и растворяется внутри здания — неестественная пластика этой персоны была неспособна убедить случайного зеваку, что перед ним, вообще говоря, живой человек.

«А вот Крайцлеру выхлопотать отпуск будет потяжелее, чем мне», — размышлял я, сидя в кэбе. В Институте обитало порядка двух с лишним дюжин детей, некогда покинувших свои дома (или улицы), где единственным знаком внимания к ним со стороны окружающих была регулярная порка или побои — в другое время на них просто не обращали внимания. Ответственность за жизни этих несчастных созданий целиком и полностью лежала на Крайцлере. И, признаться, сперва я совершенно не представлял себе, как он собирается сменить профессию, не оставляя при этом Института, где настоятельно требовалась его твердая рука. Однако едва у нас зашел об этом разговор, Крайцлер сообщил, что намеревается посвящать Институту два утра и один вечер в неделю, оставляя бразды следствия в моих руках. Столь серьезные обязательства никак не входили в мои первоначальные планы и тем сильнее было мое удивление тому факту, что его предложение вызывало у меня больше энтузиазма, нежели беспокойства.

Мой кэб довольно быстро пересек Чатам-сквер и, повернув к Восточному Бродвею, доставил меня к строениям под номерами 185–187, где и располагался Институт Крайцлера. Сойдя на тротуар, я заметил коляску Ласло неподалеку и сразу же задрал голову, вглядываясь в окна здания и ожидая наткнуться на ответный взгляд своего друга.

Еще в 1885 году, задумав основать Институт, Ласло потратил часть собственных сбережений на приобретение этих двух четырехэтажных зданий из красного кирпича с черной отделкой. Впоследствии их интерьеры подверглись серьезной перестройке, так что внутри оба корпуса выглядели единым целым. Затраченные на все это средства были в скором времени покрыты с одной стороны взносами состоятельных клиентов, с другой — внушительными гонорарами, причитавшимися Крайцлеру за безукоризненное исполнение обязанностей официального судебного эксперта. Комнаты детей размещались на верхнем этаже Института, учебные классы и помещения для отдыха — на третьем. Второй этаж целиком занимали консультационные и смотровые кабинеты Ласло, а также его психологическая лаборатория, где он подвергал детей разнообразным тестам: на восприятие, реакцию, ассоциативное мышление, память и прочие психические функции, природа которых всегда представляла живой интерес для всех алиенистов. Что же до первого этажа, здесь у Ласло располагалась жуткого вида операционная, где он время от времени проводил диссекцию мозга или вскрытие трупа. Мой возница доставил меня аккурат к черной железной лестнице, которая и вела к главному входу в № 185. У дверей красовался Сайрус Монтроуз — голову его венчал котелок, огромный торс задрапирован складками не менее гигантской шинели, а широкие ноздри, похоже, извергали хладное пламя.

— Добрый день, Сайрус, — произнес я с неуклюжей улыбкой, поднимаясь по лестнице и тщеславно надеясь, что на сей раз мой голос прозвучал увереннее, чем обычно, когда я попадался пред акулий взор гиганта. — Доктор Крайцлер здесь?

— Вон его коляска, мистер Мур, — вполне вежливо ответил Сайрус, и я вновь отчего-то почувствовал себя последним недоумком в городе. Но, стиснув зубы, все же выдавил из себя улыбку:

— Надеюсь, вы слышали, что нам с доктором какое-то время предстоит работать вместе?

В ответ Сайрус кивнул — и не знай я его лучше, я бы поклялся, что по лицу его скользнула кривая усмешка:

— Слышал, сэр.

— Прекрасно, — ответил я, распахнув сюртук и похлопав себя по жилетке. — Думаю пойти поискать его. Всего доброго, Сайрус.

Входя в здание, я так и не дождался от него ответа — да, в общем, и не заслуживал его: у нас не было повода выставлять друг друга полными кретинами.

Внутри Института меня встретили компактный вестибюль и парадный холл — белые с дорогими панелями темного дерева, а также обычный набор папаш, мамаш и драгоценных чад: в ожидании Крайцлера все они расположились на двух длинных низких скамьях. Такую картину можно было наблюдать практически каждое утро в конце зимы — начале весны: Ласло устраивал своим подопечным что-то вроде собеседования, дабы определить, кто следующей осенью будет допущен к пребыванию в стенах Института. Соискатели варьировались от крайне зажиточных северо-восточных семей до сказочно нищих иммигрантов и сельских работяг. Но всех объединяло одно обстоятельство: каждая семья имела нервического или же трудного ребенка, поведение которого временами становилось экстремальным и непредсказуемым. Все это, разумеется, было делом далеко не шуточным, однако факт оставался фактом: в такие утра Институт становился подлинным зоопарком. Всякий дерзнувший пройтись в это время по коридору рисковал пасть жертвой подножки, плевка, яростных проклятий и прочих, не менее приятных вещей — в особенности со стороны тех детей, чья умственная неполноценность состояла единственно в чрезмерной избалованности: их родителям следовало бы поберечь время и ни в какой Институт не ездить вовсе.

Подойдя к двери консультационного кабинета Ласло, я ненароком встретился взглядом с одним из таких будущих буянов — мелким пузатым мальчишкой, чьи глаза так и светились злонравием. Рядом мерила шагами пятачок перед кабинетом смуглая женщина лет пятидесяти — ее лицо было изборождено глубокими морщинами, она куталась в шаль и бормотала себе под нос что-то, как я подозревал, по-венгерски. Я был вынужден увернуться — и от нее, и от сучившего ногами маленького толстяка. Постучав, я незамедлительно услышал из-за двери громогласное «Да!» своего друга. Топтавшаяся у порога женщина посмотрела на меня с явным сочувствием.

После относительно безобидного вестибюля кабинет Ласло должен был служить будущим пациентам (которых он всегда называл только «студентами» и решительно настаивал на использовании персоналом именно такого обращения к детям — чтобы те ни в коем случае не могли осознать истинного положения вещей) первым знакомством с подлинным Институтом. Так что Ласло заранее позаботился о том, чтобы обстановка не пугала маленьких посетителей. Здесь висели картины с изображениями животных, кои не только развлекали и успокаивали детей, но и подчеркивали безукоризненность вкуса хозяина, а также имелись игрушки: бильбоке, простые кубики, куклы и оловянные солдатики. С помощью этих нехитрых забав Ласло к тому же проводил предварительную серию тестов на ловкость, скорость реакции и характерные эмоции. Наличие в кабинете медицинских инструментов было сведено к минимуму — большинство из них содержалось в смотровой, организованной в следующей за кабинетом комнате. Именно там Крайцлер производил первые серии испытаний физического состояния пациентов — разумеется, это касалось лишь тех случаев, когда больной интересовал Ласло. Все тесты были призваны определить, зависят ли трудности у ребенка от причин второстепенного характера (например, физических увечий, влияющих на поведение и настроение), или же причину следует искать в первичных аномалиях — умственных или эмоциональных нарушениях. Если у ребенка отсутствовали признаки второстепенных недомоганий и Крайцлер понимал, что способен оказать помощь (другими словами, если не наблюдались симптомы безнадежного и неизлечимого повреждения головного мозга), дитя «записывалось» в Институт: ребенок поселялся в Институте почти на все время, бывал дома только по праздникам, да и то лишь после того, как Крайцлер лично подтверждал безопасность подобного контакта. В целом же Ласло был склонен придерживаться мнения, изложенного в теориях его коллеги и доброго друга доктора Адольфа Майера, часто повторяя его афоризм: «Степень дегенеративности ребенка прямо пропорциональна степени дегенеративности его окружения, помноженного на сложные семейные отношения». Главной целью Института было создание для детей новой среды, и это, в сущности, было краеугольным камнем самоотверженных попыток Ласло четко выяснить: возможно ли перековать «естественный шаблон» человеческой души и, следовательно, перехитрить судьбу, на которую нас обрекают случайности рождения.

Крайцлер что-то писал за своим причудливым рабочим столом, омытым светом небольшой лампы тускло-зеленого и золотистого стекла. Ожидая, пока он закончит записи и поднимет голову, я подошел к книжной полке рядом и снял оттуда свой любимый томик — «Жизнь и смерть безумного грабителя и убийцы Сэмюэла Грина». Ласло любил ссылаться на это дело 1822 года родителям своих «студентов»: печально известный Грин, по словам Крайцлера, по праву мог считаться «дитем розги»: в детстве его воспитывали побоями, и, будучи наконец изловленным, он открыто признал, что все его преступления против общества служили своего рода местью. Впрочем, лично меня в сем фолианте привлекал фронтиспис, красочно изображавший, как следовало из подписи внизу листа, «Конец Безумца Грина» на бостонской виселице. Что-то притягивало меня в абсолютно невменяемом взгляде знаменитого сумасшедшего; вот и на этот раз из очередного созерцания меня вывел Крайцлер — не поднимая головы, он протянул мне какие-то листки и произнес:

— Извольте полюбоваться, Мур, — наш первый успех, хоть пока и незначительный.

Я отложил книгу в сторону. Листки представляли собой бланки и расписки, касавшиеся некоего захоронения на кладбище, точнее — двух определенных могил; еще один документ был посвящен эксгумации тел; последняя же страница была густо испещрена совершенно неразборчивым почерком и подписана «Абрахам Цвейг»…

Тут я внезапно почувствовал, что за мной пристально наблюдают. Обернувшись, я увидел девочку лет двенадцати с хорошеньким круглым личиком и затравленным взглядом; она была чем-то напугана. В руках у нее была книга, минуту назад отложенная мною. Взгляд девочки потрясенно метался от меня к ужасному фронтиспису, ненадолго останавливаясь на верхних пуговицах ее простенького, но чистого и опрятного платьица. Скорее всего, она прочла подпись к гравюре и неожиданно для себя пришла к какому-то не стишком приятному выводу.

Ласло наконец оторвался от своих документов и, повернувшись к малышке, мягко произнес:

— А, Берта. Ты уже готова?

В ответ девочка робко указала на книгу, а затем протянула указующий перст в мою сторону и с дрожью в голосе спросила:

— Выходит… я тоже безумна, доктор Крайцлер? А этот человек — он должен забрать меня в такое же страшное место?

— Что? — вырвалось у Крайцлера. Он забрал у девочки злополучную книгу, мимоходом состроив мне укоризненную гримасу. — Безумна? Что за вздор! Напротив, у нас для тебя очень хорошие новости. — Крайцлер говорил с ней как со взрослым человеком, — прямо и не выбирая выражений, хотя тон его при этом оставался успокаивающе-добродушным — классический тон разговора с ребенком. — Иди-ка сюда, — позвал ее Крайцлер и усадил себе на колени. — Должен признаться вам, мисс, вы — очень здоровая и разумная юная леди. — Щеки малышки озарились легким румянцем и она тихо и довольно рассмеялась. — Во всех твоих неприятностях виноваты маленькие наросты у тебя в носике и ушках. Они, в отличие от тебя, просто в восторге от той окаянной холодрыги, что царит у тебя дома. — При этих словах он потрепал ее по затылку и продолжил: — Тебе нужно будет повидаться с врачом. Я познакомлю тебя с одним доктором, моим хорошим приятелем — он просто удалит тебе эти наросты, пока ты будешь спать, и все. Что же касается этого человека, — он опустил ее на пол, — позволь мне представить тебе еще одного своего друга, его зовут мистер Мур.

Девочка сделала книксен, при этом не сказав ни слова. Я поклонился ей в ответ.

— Рад встрече с вами, Берта.

Она снова рассмеялась, на что Ласло поцокал языком и заметил:

— Ну все, хватит хихикать, сбегай за матушкой, и мы с ней обо всем договоримся.

Берта выбежала в коридор. Ласло подошел ко мне и, похлопав по бумагам, которые только что мне выдал, возбужденно произнес:

— Быстрая работа, а, Мур? Представьте, они уже час как здесь.

— Какая работа? — спросил я, ничего не понимая. — Кто — они?

— Дети Цвейга! — ответил Ласло с тихим ликованием. — Те самые, из водонапорной башни — у меня внизу их останки.

Картина показалась мне до того отвратительной и несогласной со всем, что происходило в тот день в Институте, что я содрогнулся. Но не успел я поинтересоваться, за каким чертом ему все это понадобилось, в кабинет вошла Берта со своей матерью — той самой женщиной в шали. Женщина сразу же обменялась с Крайцлером несколькими репликами на венгерском, но познания Ласло в этом языке были ограниченны (его отец-немец был против того, чтобы ребенок болтал на языке матери), и они быстро перешли на английский.

— Миссис Райк, вы обязательно должны прислушаться к моим словам! — раздраженно сказал Крайцлер.

— Но, доктор, — взмолилась женщина, заламывая руки, — вы же видите, иногда она прекрасно все понимает, но потом в нее точно демон какой вселяется, просто семейное проклятье, другого слова не подберу…

— Миссис Райк, я уже не знаю, как мне вам следует объяснять, чтобы до вас дошло, — настойчиво сказал Ласло, предпринимая последнюю попытку остаться беспристрастным. Он вынул из жилетного кармана серебряные часы-луковицу, посмотрел на циферблат и продолжил: — Или на скольких языках? Временами опухоль не так ярко выражена, понимаете? — Для путей наглядности он показал на собственное ухо, нос и горло. — В такие времена у нее ничего не болит, она может не только слышать и говорить — она легко и нормально дышит. Вот откуда берутся эта живость и проворность. Но по большей части образования в ее глотке и прилегающей полости носа — а они у нее и в горле, и в носу — перекрывают евстахиевы трубы, и слышать становится крайне трудно, если возможно вообще. А ваша вымороженная квартира и постоянные сквозняки только усугубляют ее состояние. — Крайцлер положил руки на плечи Берты и та снова радостно улыбнулась. — Короче говоря, она не мучает вас и своего воспитателя намеренно. Вы меня понимаете? — Он наклонился к самому лицу матери, внимательно высматривая своими птичьими глазами ответную реакцию. — Нет. Явно не понимаете. Ну хорошо, в таком случае вам придется просто выслушать меня. Никаких отклонений у нее нет — ни в психике, ни в развитии. Покажите ее доктору Осборну из больницы Святого Луки, он регулярно выполняет подобные процедуры, а я в свою очередь наверняка смогу убедить его сделать вам некоторую скидку. Осенью, — Крайцлер взъерошил девочке волосы, и она посмотрела на него чуть ли не с благодарностью, — Берта уже будет вполне здорова и перестанет отставать на занятиях. Вы согласны со мной, юная леди?

Девочка не ответила, но хихикнула снова. Однако мать не сдавалась.

— Но… — начала она, хотя Крайцлер уже взял ее под руку и повлек за собой через вестибюль к выходу:

— Ну все, миссис Райк, будет. Если вы чего-то не понимаете, это не значит, что его не существует. Отведите ее к доктору Осборну! И учтите, я обязательно свяжусь с ним и проверю, как вы следуете моим указаниям. Упаси вас боже их нарушить. Гнев мой будет ужасен.

Он закрыл за матерью и маленькой Бертой парадные двери и вернулся в холл, где был незамедлительно осажден оставшимися там семьями. Крикнув, что в собеседованиях объявляется короткий перерыв, Крайцлер поспешно ретировался в кабинет и запер за собой дверь.

— Главная сложность, — пробормотал он, возвращаясь к столу и приводя в порядок бумаги, — убедить всех этих родителей, что необходимо более трепетно относиться к психическому здоровью своих отпрысков, ибо все больше их полагает, будто мелкие беды чад выдают некое подспудное заболевание. Ну что ж… — Он запер стол на ключ и повернулся ко мне. — Итак, друг мой, пришло время спуститься вниз. Полагаю, нас там уже ждут люди Рузвельта. Я заранее предупредил Сайруса, чтобы он сразу проводил их через боковую дверь.

— То есть вы собираетесь устроить им собеседование здесь? — спросил я, когда мы прошли через смотровую, ускользнув через черный ход от шумного внимания семейств в вестибюле, и оказались в Институтском дворике.

— Честно говоря, я не собирался проводить с ними никаких собеседований, — ответил Крайцлер, поглубже вдохнув морозный воздух. — Куда разумнее предоставить это детям Абрахама Цвейга. А я проверю результаты. Но помните, Мур, — ни слова о нашем деле, пока я не сочту этих людей подходящими для участия в следствии.

Пока мы были в Институте, погода переменилась — пошел легкий снежок, что явно пришлось по душе нескольким юным подопечным Крайцлера, одетым в простую серо-синюю форму, сводившую к минимуму неизбежные в иных обстоятельствах разногласия, возникающие между детьми, принадлежащими к разным общественным классам. «Студенты» носились по дворику, ловя пролетающие снежинки. Заметив Крайцлера, каждый счел своим долгом подбежать и радостно, однако почтительно приветствовать своего доктора. Ласло улыбался в ответ и расспрашивал их об успехах в школе и отношениях с учителями. Несколько ребят посмелее тут же принялись откровенно делиться мыслями касательно внешнего вида некоторых учителей, а также испускаемых ими ароматов, за что были немедленно удостоены замечания, впрочем, не слишком строгого. Покинув дворик и оказавшись в мрачных пределах первого этажа, я еще какое-то время слышал их радостные крики, эхом отдававшиеся в стенах, и думал о том, насколько близки недавно были многие из них к тому, чтобы разделить участь Джорджио Санторелли. Разум мой все чаще обращался к предстоявшему нам делу.

Темный и сырой коридор вел к операционной, очень длинному помещению, в отличие от коридора — сухому и теплому, благодаря газовому камину, шипевшему в углу. Стены были оштукатурены и выбелены, вдоль каждой тянулись ряды белых шкафчиков, за стеклянными дверцами которых блистали ужасного вида инструменты. Над ними располагались белые полочки с целой коллекцией устрашающих экспонатов: правдоподобно раскрашенных гипсовых слепков человеческих и обезьяньих голов с частично вскрытыми черепными коробками, выставлявшими на всеобщее обозрение положение мозга. Многие лица были искажены в предсмертной агонии. Модели эти делили пространство с настоящими мозгами, некогда принадлежавшими разнообразным существам, а ныне погруженными в стеклянные сосуды с формальдегидом. Все свободные стены были покрыты схемами строения нервных систем человека и животных. В центре комнаты высились два стальных операционных стола, снабженных специальными стоками — они шли от середины ложа к ногам так, чтобы любая жидкость свободно устремлялась в емкости на полу. На каждом столе различались грубые очертания человеческих тел, затянутых стерильными простынями. От них отчетливо веяло разложением и землей.

Рядом стояли двое мужчин в шерстяных костюмах-тройках. У того, что был повыше ростом, костюм был скромен, но в модную клетку, у второго, пониже, — просто черный, без изысков. Лиц я толком не разглядел — электрические лампы над столами, висевшие между нами, светили безжалостно.

— Джентльмены, — произнес Ласло, направляясь прямо к ним, — я доктор Крайцлер. Надеюсь, не заставил вас долго ждать.

— Что вы, доктор, — ответил высокий, пожимая протянутую руку. Наклонившись, он шагнул в свет и я смог разглядеть его лицо, отличавшееся довольно красивыми семитскими чертами: ярко выраженный нос, твердый взгляд карих глаз и шапка курчавых волос. У того, что пониже, глазки оказались маленькими, а потное лицо мясистым, к тому же он начинал лысеть. На взгляд, обоим было лет по тридцать.

— Я — сержант Маркус Айзексон, — сказал высокий, — а этой мой брат, Люциус.

Низкий протянул руку и произнес с нажимом:

— Детектив-сержант Люциус Айзексон, доктор. — И затем чуть слышно, в сторону: — Не делай так больше. Ты же обещал.

Маркус закатил глаза и, попытавшись непринужденно нам улыбнуться, так же вполголоса бросил в сторону:

— Ну и что? Что я такого сделал?

— Не надо всем представлять меня своим братом, — настойчиво прошипел Люциус.

— Джентльмены, — сказал Крайцлер, слегка сбитый с толку этой комической перебранкой. — Позвольте представить вам моего друга, Джона Скайлера Мура. — Я пожал руки обоим братьям, после чего Крайцлер продолжил: — Уполномоченный Рузвельт крайне лестно отзывался о ваших талантах и предположил, что, возможно, вы сможете оказать некоторую помощь и моих… изысканиях, скажем так. Поскольку вы фактически работаете на стыке двух профессий, каждая из которых так или иначе затрагивает предмет моих исследований…

— Понимаю, — сказал Маркус, — криминалистика и судебная медицина.

— …То прежде всего, позвольте поинтересоваться… — продолжил Крайцлер, но тут Маркус внезапно его перебил:

— Если вы насчет имен, доктор, то тут во всем виноваты наши родители. По приезде в Америку их так волновало, чтобы дети в школе не пали жертвой антиеврейских настроений…

— Нам еще повезло, — влез Люциус. — Нашу сестру вообще назвали Корделией.

— Понимаете, — продолжал Маркус, — они учили английский по пьесам Шекспира. Я родился, когда они только начали с «Юлия Цезаря». Годом позже они его еще не дочитали, и тут на свет появился мой брат. А вот сестра задержалась на два года, им удалось продвинуться, и она угадала под «Короля Лира»…

— Я не сомневаюсь, джентльмены, что все это крайне любопытно и познавательно, — слегка ошарашенно сказал Крайцлер поднимая бровь и награждая братьев своим характерным хищным взглядом, — но вообще-то я лишь собирался поинтересоваться, что привело вас к нынешним профессиям и каким образом вы оказались на полицейской службе?

Люциус тяжело вздохнул и, закатив глаза, все так же театрально пробормотал:

— Никому нет дела до наших имен, Маркус. Я тебя предупреждал.

Маркус при этих словах почему-то заметно побагровел и решительно обратился к Крайцлеру с нарочитой серьезностью человека, в ходе собеседования вдруг осознавшего, что первое знакомство с нанимателем складывается совсем не так, как следовало бы:

— Извините нас, доктор, но и тут дело в наших родителях. Я понимаю, возможно, это не слишком интересная тема, однако мать очень хотела, чтобы я стал юристом, а мой брат… детектив-сержант — врачом. Но из этого ничего не вышло. В детстве мы зачитывались романами Уилки Коллинза, так что уже к колледжу твердо решили стать детективами.

— Поначалу нам очень пригодились навыки в медицине и в юриспруденции, — перехватил инициативу Люциус, — но затем так вышло, что мы устроились к Пинкертону[12]. Это произошло как раз перед тем, как комиссар Рузвельт пришел в Управление, и у нас появился шанс официально устроиться в полицию. Я полагаю, вы должны быть наслышаны о его принципах подбора кадров — они несколько… необычны.

Я понял, о чем он, и позже взял на себя труд объяснить это Ласло. Теодор не только подверг деятельность всех служащих Управления, в первую очередь — офицеров и детективов, тщательной проверке, что вынудило многих от греха подальше уйти в отставку, но и принялся нанимать на работу необычных сотрудников, рассчитывая таким образом потеснить с постов клику Томаса Бёрнса и таких участковых, как «Весельчак» Уильямс и «Большой Билл» Девери. Особые надежды Теодор возлагал в этом на евреев, принимая их на службу в первую очередь — он считал их людьми исключительной честности и отваги, именуя, дословно, «маккавейскими воинами правосудия». Братья Айзексоны наглядно отражали результаты трудов Теодора, хотя и воинами их — по крайней мере, при первой встрече — язык назвать не поворачивался.

— Я так понял, — отважился сменить тему детства Люциус, — что вам необходима помощь с эксгумацией? — И он показал на операционные столы.

Крайцлер внимательно на него посмотрел.

— А почему вы решили, что именно с эксгумацией?

— Так ведь запах, доктор. Его ни с чем не спутаешь. Да и положение тел указывает на то, что их извлекли из могил, а не подобрали где-то в переулке.

Ответ Крайцлеру понравился, он даже как будто просветлел.

— Да, детектив-сержант, вы абсолютно правы. — Ласло подошел к столам и откинул покрывала.

Запах сразу многократно усилился, и его дополнил далекий от приятного вид двух маленьких скелетов. Один был наряжен в полусгнивший черный костюм, на втором красовалось ветхое, некогда белое платьице. Отдельные кости по-прежнему плотно сидели в суставах, другие лежали сами по себе, на черепах виднелись остатки волос, на пальцах по-прежнему росли ногти, все они были перепачканы землей. Я собрал всю волю в кулак и вынудил себя не отворачиваться: похоже, такова моя судьба, следует понемногу приучать себя к подобным зрелищам. Но гримасы черепов, казалось, кричавших нам о неестественной смерти их несчастных маленьких владельцев, были таковы, что я долго не продержался.

Лица же братьев Айзексонов, напротив, не выразили ничего, кроме зачарованности этим видом. Маркус и Люциус подошли к столам и теперь внимали словам Ласло:

— Брат и сестра, Бенджамин и София Цвейг. Убиты. Тела были найдены…

— …в водонапорной башне, — продолжил за него Маркус. — Три года назад. Дело до сих пор официально не закрыто.

Это замечание также очень понравилось Крайцлеру.

— Вон там, — сказал он, показывая на небольшой белый столик с кипами документов и газетных вырезок, — вы найдете всю информацию об этом деле, которую мне удалось собрать. Я бы хотел, чтобы вы осмотрели и изучили тела. Все это довольно срочно, так что вам придется разобраться с этим до вечера. В полдвенадцатого я буду у Дельмонико — встретимся там. В обмен на полученную от вас информацию со своей стороны обещаю славный ужин.

Энтузиазм Маркуса Айзексона на мгновение сменился некоторым удивлением:

— Ужин вовсе необязателен, доктор, если это официальное задание. Хотя, разумеется, мы будем весьма признательны.

Попытка Маркуса вытянуть какую-то информацию, судя по всему, развеселила Крайцлера, и он, улыбнувшись, кивнул:

— Стало быть, до вечера.

Айзексоны немедленно погрузились в материалы дела — да так рьяно, что, похоже, не заметили, как мы их покинули. Поднявшись наверх, я надел пальто, оставленное в кабинете, и тут обратил внимание на крайне заинтригованный взгляд моего друга.

— У них, несомненно, идиосинкразия друг на друга, — сказал он, провожая меня к выходу. — Но у меня такое ощущение, что дело свое они знают. Впрочем… посмотрим. Кстати, Мур! У вас ведь есть приличный наряд на вечер?

— На вечер? — переспросил я, натягивая кепи и перчатки.

— Опера, друг мой, — торжественно провозгласил он. — Кандидат Рузвельта на должность связного будет у меня дома к семи.

— И кто же он?

— Ни малейшего представления. — Ласло пожал плечами. — Но кем бы он ни оказался, роль связного крайне ответственна. Я думаю взять этого человека с нами в оперу и посмотреть на его поведение. Это вообще очень неплохая проверка для любого, к тому же бог знает, когда нам выдастся следующая возможность так отдохнуть. Возьмем мою ложу в «Метрополитэн». Морель будет петь Риголетто. Это нам более чем подойдет.

— Разумеется, — с удовольствием согласился я. — И, кстати, насчет проверок — кто поет дочь горбуна?

Крайцлер отступил от меня с легким отвращением на лице:

— Господи, Мур, мне как-нибудь нужно будет детальнее расспросить вас о детстве. Эта ваша неодолимая сексуальная мания…

— Но я всего лишь спросил, кто поет партию дочери горбуна!

— Хорошо, хорошо! Фрэнсис Савилль, «ногастая», как вы изволите выражаться.

— Раз так, — ответил я, направляясь по ступеням к коляске Крайцлера, — приличный наряд отыщется. — С моей точки зрения, можно было взять Нелли Мелбу, Лиллиан Нордику и всех остальных смазливых четырехзвездочных примадонн «Метрополитэн» и, как выразился бы Стиви Таггарт, «снять штаны и побегать». Но поистине прекрасная девушка с приличным голосом превращала меня в покорную овцу оперной клаки. — Я буду у вас в семь, — сказал я.

— Замечательно, — нахмурился Крайцлер. — Жду не дождусь. Сайрус! Отвези мистера Мура на Вашингтон-сквер.

Все краткое путешествие назад через весь город я провел в размышлениях о необычности и вместе с тем необычайной привлекательности манеры Крайцлера вести расследование убийства — опера, ужин у Дельмонико… Увы, развлечениям предстояло немного подождать: выйдя из коляски у дверей своего дома, я обнаружил крайне взбудораженную Сару Говард.

Глава 8

Сара не обратила на мое приветствие никакого внимания.

— Это ведь коляска доктора Крайцлера, правда? — воскликнула она. — А это его человек. Мы можем их взять?

— Взять куда? — не понял я, параллельно наблюдая за своей бабушкой, внимательно и беспокойно подглядывавшей за нами из окна гостиной. — Сара, что происходит?

— Сержант Коннор и еще один человек, Кейси, сегодня утром ходили беседовать с семьей Санторелли. Вернувшись, они сообщили, что ничего выяснить не удалось, но я заметила на манжете Коннора свежую кровь. Я точно знаю, у них там что-то случилось, и я хочу выяснить, что именно.

Говоря это, она даже не смотрела на меня — знала, как я на все это отреагирую.

— Секретарши обычно в такую глушь не забредают, не находишь? — спросил я. Сара не ответила, но у нее в глазах отразилось такое искреннее разочарование и безысходность, что я не нашел ничего лучшего, как распахнуть дверцу коляски. — Что скажешь, Сайрус? — спросил я. — Ты не против немного помочь нам с мисс Говард?

— Не против, — пожал плечами тот. — Но я должен быть в Институте к окончанию собеседований.

— Будешь. Забирайся, Сара, и, кстати, познакомься с мистером Сайрусом Монтроузом.

Настроение Сары из свирепого во мгновение ока сделалось цветуще-счастливым — обычная для нее трансформация.

— Бывают минуты, Джон, — сказала она, устраиваясь в салоне, — когда я всерьез думаю, что все эти годы жестоко ошибалась в тебе.

Она энергично потрясла протянутую для рукопожатия лапу Сайруса и уселась рядом со мной, заботливо накинув нам на ноги теплый полог. Крикнув Сайрусу адрес где-то на Мотт-стрит, она довольно хлопнула в ладоши, и коляска тронулась.

Немного найдется в Нью-Йорке женщин, способных вот так вот запросто и с удовольствием, будто на увеселительную прогулку, отправиться в одну из самых страшных и отвратительных дыр Нижнего Ист-Сайда. Но авантюрный дух Сары всегда одерживал верх над благоразумием. К тому же она была знакома с районом, который нам предстояло посетить: едва она окончила колледж, ее отцу пришла в голову идея дополнить свежеприобретенное образование дочери незаменимым опытом жизни в местах, отличных от Райнклиффа (где располагался особняк Говардов) и Грамерси-парка. Так что она быстренько облачилась в белую накрахмаленную блузу, унылую черную юбку и совершенно немыслимое канотье, в каковом наряде провела целое лето, помогая приходящей медсестре на Десятом участке. За это время насмотрелась она всякого — по крайней мере, что Нижний Ист-Сайд может предложить человеку, она теперь знала. Но того, что нам предстояло узреть сегодня, ей прежде видеть не доводилось. Санторелли жили в дворовых трущобах, в паре кварталов от Канал-стрит. Трущобы эти были официально объявлены вне закона еще в 1894-м, но уложение не имело обратного хода, и многие здания прекрасно сосуществовали до наших дней с минимальными усовершенствованиями. Достаточно было сказать, что парадный корпус потемнел от времени, был весь изъеден гнилью и наводил ужас. Лачуги за ним (обычное явление в трущобах), занимавшие весь двор и не допускавшие в квартал ни света, ни воздуха, выглядели еще страшнее. Внешне здание мало чем отличалось от сотен ему подобных по всему городу. Остановившись перед ним, мы увидели вездесущие бочки, наполненные пеплом и гниющими отходами. Они украшали парадную лестницу, всю в потеках мочи. Возле околачивалась группа немытых мужчин в тряпье и обносках, совершенно неотличимых друг от друга. Они пили и смеялись, но, завидев нашу коляску и Сайруса на облучке, замолчали. Мы с Сарой сошли на мостовую.

— Не отходи далеко, Сайрус, — сказал я, стараясь скрыть дрожь.

— Конечно, мистер Мур, — ответил он, поглаживая рукоятку бича. Другой рукой он залез в карман шинели. — Может, вам следует взять с собой вот это? — Он протянул мне пару медных кастетов.

— Хм… — проворчал я, изучая их. — Не думаю, что это необходимо. — Но затем я оставил притворство. — Все равно я не умею с ними обращаться.

— Скорее, Джон, — бросила Сара, и мы ступили на лестницу.

— Эй, слышь? — Один из этого сброда ухватил меня за рукав. — А ты в курсе, что у тебя на козлах настоящий сапог?

— Быть того не может, — ответил я, аккуратно проводя Сару сквозь чуть ли не глазом заметную вонь, исходившую от немытых тел оборванцев.

— Натуральный сапог, черный, как задница ниггера! — нарочито изумился другой бродяга.

— Удивительно, — поразился я вместе с ним, с облегчением констатировав, что Сара уже внутри. Перед тем как я устремился за ней, человек снова схватил меня за рукав.

— Слышь, а ты часом не очередной фараон, а? — спросил он с угрозой.

— Исключено, — ответил я. — Фараонов с детства презираю.

Бродяга молча кивнул. Насколько я понял, мне было позволено войти.

Чтобы попасть на задворки, необходимо было сперва миновать угольно-черную тьму коридора парадного корпуса: то еще приключение. Сара шла первой, мы оба старались не касаться загаженных стен, но к отсутствию света привыкнуть не удалось. Я вздрогнул, когда Сара обо что-то запнулась; а еще сильнее меня затрясло, когда это что-то взвыло.

— Господи, Джон, — внезапно сказала Сара, — это же младенец.

Я по-прежнему ни черта не видел, но зато почувствовал запах — действительно, младенец, несчастное забытое существо, наверняка барахтавшееся в собственных экскрементах.

— Мы должны помочь ему, — решительно сказала Сара. При этом я в первую очередь подумал о бродягах на лестнице и даже обернулся. Против падающего снега в проеме виднелись их смутные силуэты — они помахивали дубинками и очень неприятно посмеивались. Вряд ли от них можно было дождаться хоть какой-то помощи, так что я стал проверять все двери в коридоре. Одна оказалась незапертой, я немедленно впихнул внутрь Сару и ввалился следом сам.

Там обнаружились двое: старик и женщина неопределенного возраста. Старьевщики. Они согласились позаботиться о ребенке за полдоллара. Сказали, что младенец принадлежит парочке, которой сейчас нет дома, поскольку обычно они проводят дни и ночи, «втыкаясь морфием и киряя в обжорке за углом». Старик заверил нас, что они с женщиной обязательно поищут, чем накормить несчастного младенца, а заодно и во что его переодеть, — после чего Сара наградила его еще одним долларом. Никто из нас не питал иллюзий относительно качества пищи и чистоты пеленок, ожидавших дитя, равно как и долгой заботы мы не ожидали, но выбор у нас был не слишком велик. Обычное дело в Нью-Йорке — или так, или никак. Наверное, мы просто успокаивали свою совесть.

Уладив закавыку с младенцем, мы наконец добрались до черного хода. Проулок между первым корпусом и вторым был просто загроможден баками, бочками, ведерками и бадейками с мусором и нечистотами, а смердело здесь ужасающе. Сара закрыл нос платком и предложила мне сделать то же самое. Стараясь дышать пореже, мы отыскали вестибюль заднего корпуса. На первом этаже располагались четыре квартиры, где, по первому впечатлению, проживало чудовищное количество народу. Я было попробовал понять, на каком языке они разговаривают между собой, но на восьмом по счету наречии сбился. Ароматная компания германских иммигрантов расположилась с кувшинами пива на лестнице и с видимой неохотой освободила нам дорогу наверх. Даже при этом скудном освещении было заметно, что лестница вымазана чуть ли не в дюйм толщиной чем-то настолько липким и отвратительным, что у меня пропала всякая охота гадать, что это может быть. Хотя германцев вещество, похоже, не смущало.

Квартира Санторелли находилась на втором этаже в самом хвосте коридора: самое темное место во всем здании. На стук нам открыла маленькая, кошмарно худая женщина с ввалившимися глазами — она говорила на сицилийском диалекте. Мое знание итальянского ограничивалось оперой, но Сара знала его неплохо — опять-таки благодаря своей сестринской практике, — так что общий язык мы нашли быстро. Миссис Санторелли вовсе не удивило появление Сары (напротив, мне показалось, она ее ожидала), но мое присутствие ее сильно обеспокоило — она боязливо осведомилась, полицейский я или репортер. Сара, быстро сообразив что к чему, представила меня как своего «ассистента». Миссис Санторелли озадаченно посмотрела сначала на нее, потом на меня, но в результате согласилась впустить нас.

— Сара, — спросил я, когда мы вошли, — ты ее знаешь?

— Нет, но вот она меня, похоже, знает. Странно.

Квартира состояла из двух комнат без окон — их роль играли узкие щели, проделанные в стенах согласно недавним постановлениям о должной вентиляции многоквартирных домов. Санторелли сдавали вторую комнату еще одной сицилийской семье, в результате чего сами вшестером — с отцом, а также четырьмя братьями и сестрами Джорджио — ютились в каморке девять на шестнадцать футов. Закопченные стены ничто не украшало, а два больших ведра по углам предоставляли санитарные удобства. Семейство также владело керосиновой печкой — недорогой разновидности, из тех, что зачастую и кладут конец всем подобным строениям.

На старом грязном матрасе, укутанный во все тряпье, какое только нашлось в квартире, стонала главная причина волнения миссис Санторелли — ее муж. Черт лица было невозможно разобрать из-за многочисленных порезов, кровоподтеков и синяков, лоб блестел испариной. Рядом с его головой валялись окровавленная тряпка и, что казалось вовсе неуместным, — перевязанная пачка денег, на глаз, — несколько сотен долларов. Миссис Санторелли взяла пачку, сунула ее Саре и подтолкнула мою приятельницу к мужу. По высохшему лицу женщины катились слезы.

Так мы вскоре обнаружили причину странного поведения женщины: она решила, что Сара — медсестра. Часом раньше она отправляла своих четырех детей за помощью. Сара вновь проявила чудеса сообразительности и без лишних вопросов занялась несчастным мужем — у того обнаружилась сломанная рука, а все тело покрывали кровоподтеки.

— Джон, — твердо сказала Сара, — отправь Сайруса за бинтами, антисептиками и морфием. И скажи ему, что нам понадобится хороший чистый кусок дерева для шины.

В одно мгновение я выскочил из двери, пронесся мимо ворчавших германцев, пролетел через вонючий проулок и оказался на парадном крыльце первого корпуса. Сайрусу я прокричал распоряжение Сары, тот мгновенно пустил мерина в галоп, но мне на обратном пути один из бродяг грубо преградил дорогу толчком в грудь.

— Погодь минутку, — сказал он. — Зачем тебе все это барахло?

— Мистер Санторелли, — ответил я. — Он тяжело ранен.

Бродяга жестко сплюнул на мостовую.

— Чертовы фараоны! Я тебе так скажу, парень: макаронников я ненавижу, но чертовых фараонов ненавижу еще больше!

Рефрен вновь означал, что путь свободен. Наверху Сара уже успела где-то добыть теплой воды и к тому времени, когда я вернулся, промывала раны мужу Санторелли. Жена по-прежнему невнятно причитала, вскидывая руки к небу и периодически заходясь в плаче.

— Здесь было шесть человек, Джон, — сказала мне Сара, послушав ее несколько минут.

— Шесть? — спросил я. — Ты вроде раньше говорила о двух?

Сара кивком указала на кровать:

— Давай-ка ты мне поможешь немного, а то она опять начнет что-то подозревать.

Присаживаясь, я подумал: неизвестно, что пахнет хуже, грязный матрас или сам мистер Санторелли. Но Сару, похоже, ничего не беспокоило.

— Сюда точно приходили Коннор и Кейси, — сказала она. — Но кроме них, присутствовало еще два человека. И два священника.

— Священники? — переспросил я, забирая у нее горячий компресс. — Какого черта?..

— Один католический, один — неизвестно какой. Она определить затруднилась. Священники принесли деньги. Сказали, что это на похороны Джорджио. Остаток — этого они не сказали, но подразумевали — за молчание. Еще они распорядились не давать согласие на эксгумацию тела, даже если этого потребует полиция, и ни с кем об убийстве не разговаривать, особенно с журналистами.

— Священники? — спросил я снова, без особого рвения промакивая одну из ран Санторелли. — И как же они выглядели?

Сара перевела жене мой вопрос, выслушала и ответила:

— Один низкого роста, с большими седыми бакенбардами — это католик. Второй — худой и в очках.

— Во имя всего святого, что здесь делать священникам? — не унимался я. — И зачем им понадобилось не подпускать полицию? Ты же сказала, что Коннор и Кейси пришли сюда просто поговорить?

— Предположительно.

— В таком случае, что бы тут ни произошло, они в этом замешаны. Отлично. Теодора эта новость порадует. Готов поспорить, скоро в Управлении появится пара свежих вакансий на местах детективов. Но кем были оставшиеся двое?

Сара вновь перевела мой вопрос миссис Санторелли, которая в ответ затараторила так оживленно, что Сара ничего толком не поняла. Она спросила еще раз, но ясности не прибавилось.

— Видимо, я все же не настолько хорошо понимаю этот диалект, как считала раньше, — сказала в итоге Сара. — Она говорит, что оставшиеся двое не были полицейскими, но в то же время утверждает, что они были полицейскими. Я ничего не…

В этот момент в дверь громко постучали. Сара осеклась и мы все уставились на дверь. Миссис Санторелли шарахнулась прочь, я тоже не рвался в бой, однако Сара меня пристыдила:

— Да ладно, Джон, не глупи, это наверняка Сайрус.

Я подошел к двери и открыл ее. Снаружи стоял один из бродяг с крыльца. Он держал в руках сверток.

— Ваши лекарствия, — ухмыльнулся он. — Сапогов мы вовнутрь не пущаем, так что…

— Ага, — многозначительно произнес я, принимая сверток. — Понимаю. Благодарю вас.

Отдав посылку Саре, я снова присел на кровать. Санторелли к тому времени почти впал в беспамятство, и Сара сделала ему инъекцию морфия — она собиралась уложить его руку в импровизированный лубок, этому фокусу она тоже научилась на своей медицинской практике. Перелом, по ее словам, был не так уж плох, несмотря на тошнотворный хруст, раздавшийся, когда она вправляла кость на место. Хотя Санторелли вряд ли что-то почувствовал — наркотик явно сделал свое дело. А вот жена его невольно вскрикнула и принялась, похоже, молиться. Я принялся дезинфицировать оставшиеся раны, пока Сара продолжила беседу с миссис Санторелли.

— Если я все правильно поняла, — продолжила Сара, — он пришел в ярость. Швырнул деньги в лица священникам и заявил, что будет требовать от полиции расследования убийства своего сына. Святые отцы на этом помещение покинули и…

— Понятно, — сказал я. — «И».

Я был прекрасно осведомлен о методах полицейских-ирландцев, применяемых к несговорчивым гражданам Соединенных Штатов из числа не говорящих по-английски. Передо мной к тому же лежал яркий тому пример. Сара покачала головой.

— Все это очень странно, — вздохнула она, принимаясь бинтовать страшные раны Санторелли. — Он ведь практически дал им себя убить. А между тем он не видел Джорджио четыре года. Мальчик жил на улице.

Сара окончательно завоевала доверие миссис Санторелли своими врачебными навыками, поскольку та стала рассказывать нам историю ее сына Джорджио, и остановить ее рассказ было невозможно. Впрочем, мы и не пытались — мы продолжали трудиться над ранами мистера Санторелли, и со стороны должно было казаться, что мы безмерно увлечены этим занятием. Но между тем, мысли наши были целиком поглощены удивительной историей жизни бедного Джорджио.

Поначалу тот рос, пожалуй, излишне робким мальчиком, но вместе с тем — достаточно умным и сообразительным, чтобы без проблем учиться в бесплатной школе на Хестер-стрит и даже приносить домой хорошие отметки. Но лет с семи у него не заладилось с другими мальчиками в школе. Старшие ученики заставляли его участвовать в неких «непристойностях» — о них миссис Санторелли сперва предпочла не распространяться. Сара, однако, настояла на подробностях, почувствовав, что это может оказаться важно. Миссис Санторелли неохотно пояснила, что «непристойности» заключались в содомии, как оральной, так и анальной разновидностей. За этим занятием их как-то застал учитель и сообщил родителям. Хотя средиземноморское представление о маскулинности весьма широко, отец Джорджио едва не сошел с ума от этого известия и принялся регулярно избивать сына. Миссис Санторелли показала нам, как это было: он привязывал Джорджио за руки лицом к входной двери и безжалостно сек широким ремнем, который она тоже продемонстрировала. Инструмент и впрямь был угрожающий, а в руках Санторелли-старшего сие орудие обрело настолько разрушительную силу, что Джорджио стал все чаще прогуливать школу — хотя бы из-за того, ему было больно сидеть.

Самое загадочное: мальчик отнюдь не стал покладистым, напротив — всякий раз после очередной порки проявлял все большее упрямство. После нескольких месяцев экзекуций его поведение совершенно вышло из-под контроля: он уже почти не являлся домой ночевать, а школу забросил полностью. Однажды родители увидели его к западу от Вашингтон-сквер, на улице — накрашенным, как женщина, и торгующим собой, подобно прочим гулящим особам. Санторелли подошел к нему и, глядя прямо в лицо, заявил, что если тот вздумает вернуться домой, он его прибьет. В ответ Джорджио начал мерзко ругаться, и отец уже было приготовился исполнить свою угрозу не сходя с места, но тут появился какой-то человек — скорее всего, сутенер Джорджио — и посоветовал Санторелли быстренько куда-нибудь исчезнуть. Тогда-то они последний раз и видели своего сына — за исключением визита в морг, где их глазам предстало ни на что не похожее тело.

Рассказ породил у меня массу вопросов, впрочем, у Сары тоже наверняка было что спросить, но получить ответы нам было не суждено. Как только мы снова завернули Санторелли в его драные одеяла, в дверь ожесточенно загрохотали. Я решил было, что это бродяги с крыльца, и открыл им. Но вместо оборванцев в квартиру молниеносно ввалились два усатых головореза в костюмах и котелках. Один их вид вверг миссис Санторелли в истерику.

— А вы еще кто такие, а? — спросил один из бандитов. Первой нашлась Сара — начала невозмутимо объяснять, что она медсестра, — но вот в моем «ассистентстве», похоже, было возможно убедить лишь несчастную, с трудом говорящую по-английски женщину, но никак не двух громил.

— Ассистент, ага? — сказал один, после чего оба одновременно двинулись ко мне. Мы с Сарой попятились к выходу. — Чертовски шикарный для ассистента экипаж стоит снаружи.

— Ценю ваше мнение, господа, — ответил я, старательно улыбаясь, затем схватил Сару за руку и мы стремглав кинулись вниз по лестнице. Никогда прежде я не благодарил господа за то, что он даровал этой девушке атлетическое сложение: даже в юбке она бежала куда быстрее наших преследователей. Хотя это, в конечном счете, нам так и не помогло — в коридоре первого корпуса мы увидели оборванцев с крыльца, преграждавших нам путь к отступлению. Мало того, они направились прямо к нам, поигрывая самодельными дубинками.

— Джон, — сказала Сара, — они что, на самом деле хотят поймать нас? — Ее голос, насколько я помню, звучал чертовски ровно, что в данных обстоятельством меня даже разозлило.

— Разумеется, дорогая моя, они хотят нас поймать! — ответил я, тяжело дыша. — Спасибо тебе и твоим детективным играм — теперь нас скорее всего просто забьют до смерти. Сайрус! — взревел я, поднеся ладони рупором ко рту, когда бродяги двинулись к нам. — Сайрус! Куда же, черт возьми, он подевался?

Руки мои опустились в безысходности, а Сара, не проронив ни слова, лишь крепче вцепилась в свою сумочку. И когда оба громилы в котелках появились в коридоре за нашими спинами, очевидно обрекая нас на гибель, она запустила внутрь руку.

— Не волнуйся, Джон, — уверенно сказала она. — Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь произошло. С этими словами она извлекла из ридикюля огромный армейский «кольт» 45-го калибра с четырех-с-половиной дюймовым стволом и перламутровыми накладками. Мне была знакома эта вещица — Сара увлекалась огнестрельным оружием. Но спокойнее от этого мне вовсе не стало.

— Господи боже, — вымолвил я в полном ужасе. — Сара, нельзя просто взять и разрядить револьвер в коридор, там же не видно ни зги, еще неизвестно, в кого ты попадешь.

— Надо полагать, у тебя есть более толковое предложение? — ответила она, оглядываясь по сторонам и понимая, что я все-таки прав, и от оружия в таких потемках проку будет совсем немного.

— Ну, я…

Но на разговоры времени у нас не осталось. Оборванцы у выхода взвыли и бросились в атаку. Я схватил Сару и прижал ее к стене, прикрывая собственным телом и тихо надеясь, что у нее достанет ума не выстрелить с перепугу мне в живот.

Удивление мое не знало границ, когда я осознал, что атака завершилась, так и не начавшись. Бродяги просто смели нас с пути и яростно ринулись навстречу громилам. У тех не было ни малейшего шанса: какое-то время до нас доносились звуки борьбы, крики и удары, после чего коридор вдруг разом наполнился тяжелым дыханием и невнятными стонами. Мы с Сарой поспешили прочь из здания и спустились с крыльца к коляске, где все это время нас дожидался Сайрус.

— Сайрус! — возмущенно воскликнул я. — Ты что, так и не понял, что нас чуть не убили в этой проклятой дыре?

— Нет, мистер Мур, не понял, — ответил он с прежним непоколебимым спокойствием. — Судя по тому, что говорили эти люди с дубинками, вам вряд ли угрожала какая-то опасность.

— Это что же они говорили? — возопил я, выходя из себя от его равнодушия.

Не успел он ответить, как из дверей вылетели одно за другим тела громил и тяжко рухнули на заснеженную мостовую. Следом вылетели их котелки. Бандиты были без сознания, и по сравнению с их общим состоянием мистер Санторелли мог показаться образцом здоровья. Наши друзья с дубинками победоносно вышли из дверей, хотя, судя по виду некоторых, им тоже изрядно досталось. Тот, который заговаривал со мной раньше, посмотрел в нашу сторону и, выдохнув облако пара, с усмешкой произнес:

— Я, может, и ненавижу сучьих ниггеров, но, черт меня раздери, фараонов я просто терпеть не могу!

— Вот об этом, — промурлыкал Сайрус, — они и говорили.

Я оглядел тела громил на снегу.

— Фараоны? — спросил я у человека с крыльца.

— Бывшие, — ответил он, подойдя ко мне. — Раньше были патрульными в этом районе. Наглости им не занимать, коль решили в такой дом заявиться.

Я кивнул, по-прежнему глядя на безжизненные тела, и жестом, поблагодарил этого человека.

— Ваша честь, — ответил он, — вообще-то от такой работенки адская жара приключается.

Я достал из кармана какую-то мелочь и кинул ему. Он попытался схватить монеты на лету, но промахнулся, и его дружки бросились подбирать их с земли. Вскоре они уже вцепились друг другу в глотки. Мы с Сарой поспешили забраться в коляску, и спустя несколько минут Сайрус уже вез нас по Бродвею.

Сара пребывала в великолепном настроении — то и дело вспоминала мельчайшие опасности нашего приключения, восторженно размахивая руками. Я улыбался и кивал ей в ответ, довольный тем, что ей удалось применить себя и все в итоге завершилось благополучно, но мысли мои были далеки. Мне все не давали покоя слова миссис Санторелли, и я пытался представить, как бы истолковал их на моем месте Крайцлер. Какая-то деталь в ее рассказе о юном Джорджио насторожила меня, было там что-то общее с детьми Ласло из водонапорной башни, что-то настолько же неуловимое, насколько и важное — и в результате я все-таки понял, что именно! Поведение. Рассказывая о несчастных детях, Крайцлер подчеркнул их крайнюю непоседливость, представив их чуть ли не позором своей семьи. И вот буквально полчаса назад я услышал такую же характеристику еще одного ребенка. И все трое, согласно гипотезе Крайцлера, встретили смерть от рук одного и того же человека. Сходство ли характера повлекло за собой их смерть или это просто совпадение? Возможно, последнее. Но я был почти уверен, что Крайцлер его таковым не сочтет…

Погрузившись в раздумья, я пропустил мимо ушей вопрос Сары — причем вопрос этот был, мягко говоря, из разряда ошеломляющих. Она повторила, и это оказалось чересчур даже для моего озадаченного совпадениями рассудка. С другой стороны, в тот день мы много чего пережили, и я просто не имел права разочаровывать ее.

Глава 9

Я добрался до дома Крайцлера № 283 по Восточной 17-й улице на несколько минут раньше, чем следовало. В белом галстуке, накидке и вовсе не уверенный в правильности нашего с Сарой сговора, которому сейчас предстояло осуществиться. Кругом лежал снег толщиной уже в несколько дюймов, он укрывал мягким сверкающим серебром голый кустарник и металлические прутья ограды Стайвесант-парка через дорогу от дома Ласло. Распахнув калитку, я вошел в маленький дворик перед домом и, поднявшись на крыльцо, аккуратно постучал в дверь бронзовым молоточком. Двустворчатые окна гостиной этажом выше были приотворены, и я услышал, как Сайрус играет на пианино «Pari siamo» из «Риголетто» — Крайцлер уже готовил слух к музыкальному вечеру.

Дверь открылась, и я оказался лицом к лицу с кокетливой фигуркой в униформе — Мэри Палмер, горничной и домоправительницей Ласло. Ею заканчивался список бывших пациентов, служивших в доме Крайцлера, и она так же, как и остальные, всегда вызывала неловкость у всякого визитера, знакомого с ее историей. Сложена она была прекрасно, ее лицо тоже отличалось изысканной красотой, впечатление дополняли небесно-голубые глаза, но с рождения Мэри была признана идиоткой. Она не могла нормально разговаривать, слова и слоги у нее во рту никак не хотели складываться в членораздельную речь, поэтому ее так и не выучили ни читать, ни писать. Ее мать с отцом — уважаемым директором одной Бруклинской школы — смогли научить ее лишь исполнять несложную работу по дому. Относились они к ней вполне пристойно, пока однажды в 1884 году, когда ей исполнилось семнадцать, в то время, как остальные члены семьи пребывали в отлучке, Мэри не приковала своего отца к бронзовой спинке его же кровати и не подожгла дом. Отец скончался в страшных мучениях. Поскольку разумных объяснений поступку девушки просто не существовало, Мэри Палмер была признана сумасшедшей и направлена в психиатрическую клинику острова Блэкуэллз.

Там ее и обнаружил Крайцлер, время от времени консультировавший клинику, ставшую его первым местом работы. Ласло был поражен тем, что у Мэри отсутствовало большинство симптомов, свойственных dementia praecox — раннему слабоумию, кое, по его убеждению, одно составляло подлинное сумасшествие. (Ласло непременно поправил бы меня, дескать сейчас этот термин полностью вытеснен наименованием «шизофрения», введенным в обиход доктором Юджином Блёлером; насколько я понял из объяснений Крайцлера, это слово обозначало патологическую неспособность пациента адекватно воспринимать окружающую действительность, равно как и контактировать с оной). Крайцлер попытался установить некое подобие контакта с девушкой и вскоре обнаружил, что та страдает классической моторной афазией, осложненной аграфией: она могла понимать слова и строить ясные умозаключения, но та часть ее мозга, что отвечала за речь и письменность, была сильно повреждена. Как и большинство подобных пациентов, Мэри прекрасно осознавала свою ущербность, но сказать окружающим, что она это понимает (равно как и все остальное), не умела. Крайцлер смог общаться с девушкой, задавая простые вопросы, на которые не требовалось развернутых ответов, — в большинстве случаев Мэри просто отвечала «да» или «нет», — а кроме того, ему удалось научить свою пациентку элементарному письму, насколько, разумеется, позволяло ее состояние. Через несколько недель напряженного труда Ласло докопался до страшной тайны Мэри Палмер: ее собственный отец много лет насиловал ее, но она, разумеется, никому не могла открыть этого обстоятельства.

Крайцлер немедленно потребовал официального пересмотра дела, и в результате Мэри освободили. После чего ей удалось внушить Ласло идею, что из нее может выйти прекрасная служанка. Понимая, что у несчастной девушки крайне мало шансов на независимую жизнь, Крайцлер согласился. Теперь Мэри не только управлялась у него по хозяйству, но и ревностно охраняла дом. Эффект ее присутствия в сочетании с наличием в доме Сайруса Монтроуза и Стиви Таггерта заставлял меня нервничать всякий раз, когда мне приходилось посещать элегантный особняк на 17-й улице. Несмотря на прекрасную коллекцию предметов современного и классического искусства, великолепную французскую мебель и рояль, из которого Сайрус постоянно извлекал весьма приятные мелодии, я никак не мог отделаться от ощущения, что окружен сплошь ворами и убийцами, причем у каждого имелись прекрасные оправдания для собственных действий, однако никто из них не производил впечатления, что когда-либо впредь потерпит сомнительное поведение от кого бы то ни было.

— Здравствуй, Мэри, — сказал я, вручая ей накидку. В ответ она сделала легкий книксен и уставилась в пол. — Я сегодня рано. Доктор Крайцлер уже оделся?

— Нет, сэр, — ответила она с видимым усилием. На ее лице отразились одновременно облегчение и разочарование — так бывало обычно, если слова выходили правильно: облегчение от того, что ей что-то сказать удалось, разочарование — от неспособности сказать больше. Она указала мне рукой в пышно-голубом рукаве на лестницу и разместила мою накидку на вешалке неподалеку.

— В таком случае я, пожалуй, пойду чего-нибудь выпью и послушаю замечательное пение Сайруса, — сказал я.

Перескакивая через ступеньки, я взлетел вверх по лестнице и оказался в гостиной. Сайрус, завидев меня, учтиво кивнул, не прекращая петь. Подойдя к жарко горевшему камину, я торопливо снял с мраморной полки серебряный портсигар. Достав оттуда дорогую сигарету с великолепной смесью виргинского и русского табаков, я извлек из маленькой серебряной шкатулки, стоявшей здесь же, спичку и закурил.

Крайцлер спустился в гостиную по другой лестнице. На нем также был белый галстук и безупречно сшитый фрак.

— Человек Рузвельта еще не появлялся? — спросил он, когда в гостиную вошла Мэри с серебряным подносом в руках. На нем красовались четыре унции севрюжьей игры, несколько тончайших тостов, запотевшая от холода бутылка водки и несколько хрустальных стопок: такую достойную восхищения привычку Крайцлер приобрел, съездив в Санкт-Петербург.

— Нет, — ответил я, гася сигарету и атакуя поднос.

— Жаль. Мне бы хотелось пунктуальности от всех участников операции, — объявил Ласло, глянув на часы. — И если в данном случае… — В этот момент у входной двери на первом этаже несколько раз брякнул молоток, после чего из холла донесся шум. Крайцлер кивнул. — Да, это хороший знак. Сайрус, пожалуйста, что-нибудь повеселее. «Di provenza il mar» вполне подойдет.

Сайрус немедленно внял пожеланиям хозяина — из-под рук его полились нежные аккорды мелодии Верди. Я успел одним махом проглотить свою порцию икры, и тут в гостиную снова вошла Мэри. Вид у нее был несколько растерянный, даже взбудораженный — она попыталась, но так и не смогла представить нашего гостя. В результате лишь сделала очередной книксен и поспешно скрылась в дверном проеме, уводившем в заднюю часть дома. На ее месте не замедлила появиться фигура, вступившая с темной лестницы в ярко освещенную гостиную. Сара.

— Добрый вечер, доктор Крайцлер, — сказала она. Складки ее изумрудно-голубого, как у павлина, платья прошелестели. Ее появление захватило Крайцлера врасплох.

— Мисс Говард, — произнес он несколько озадаченно, хотя по выражению глаз было заметно, что гостья ему по душе. — Какой приятный сюрприз. Вы привели нашего связного? — Последовала долгая пауза. Крайцлер перевел взгляде Сары на меня, затем посмотрел на нее снова. Выражение лица его не изменилось, и он кивнул. — А. Понимаю. Вы и есть наш связной — верно?

Какое-то мгновение Сара выглядела неуверенной в себе.

— Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я просто выпросила у комиссара это назначение. Мы тщательно все обсудили.

— Я присутствовал при этом, — быстро добавил я, впрочем, также с неуверенностью. — А когда вы услышите историю, приключившуюся с нами сегодня, дорогой Крайцлер, вы без сомнений признаете, что Сара — человек, нам подходящий идеально.

— В этом есть практический смысл, доктор, — добавила Сара. — Никто не следит ни за мной, ни за моими делами на Малберри-стрит, так что мое отсутствие вряд ли сможет стать поводом для чьего-то любопытства. Не так уж много людей в Управлении, которые смогли бы похвастаться тем же. Кроме того, я неплохо разбираюсь в криминалистике и у меня есть определенные связи и опыт, которых нет ни у вас, ни у Джона. Вы сможете убедиться на примере сегодняшнего дня…

— Похоже, я пропустил что-то крайне выдающееся, — двусмысленно произнес Крайцлер.

— В конце концов, — продолжила Сара, запнувшись от невозмутимости Ласло, — в случае неприятностей… — она быстро достала из огромной муфты, которую носила на левой руке, маленький «дерринджер» и направила его в камин, — …вы обнаружите, что я стреляю лучше Джона. — Я поспешно отступил с линии огня, что вызвало у Крайцлера очередной ехидный смешок. Сара, похоже, решила, что смеются над ней, но сдержалась. — Уверяю вас, доктор, я более чем серьезна. Мой отец был великолепным стрелком. Мать, к сожалению, была инвалидом, а ни братьев, ни сестер у меня нет. Так что мне просто было предначертано стать единственным охотничьим партнером отца.

Все это была чистейшая правда. Стивен Гамильтон Говард прожил жизнь настоящим сельским сквайром в своем поместье неподалеку от Райнбека и все это время учил свою единственную девочку ездить верхом, стрелять, играть в карты и хлестать виски наравне с любым из джентльменов долины Гудзона — и теперь Сара действительно все это умела, причем явно получше любого джентльмена. Она помахала своим крохотным пистолетиком:

— Большинство людей считают «дерринджер» слабым оружием, однако этот экземпляр стреляет пулями сорок пятого калибра. К примеру, если ваш человек за пианино внезапно поймает пулю из «дерринджера», он вылетит через окно.

Крайцлер живо повернулся к Сайрусу, словно рассчитывая, что пианиста встревожит последнее замечание, однако тот не прервал «Di provenza il mar» ни на секунду, что было отмечено и запомнено его хозяином.

— Не то чтобы я предпочитала такое оружие, — закончила Сара, пряча пистолет в муфту, — но… — Она сделала глубокий вдох, и в результате миру явились несколько дюймов волнующих тайн, скрывавшихся за глубоким вырезом ее платья. — Мы ведь идем в оперу?

Она коснулась изумрудного ожерелья, висевшего у нее на шее, и впервые улыбнулась. «Настоящая Сара», — подумал я и залпом проглотил стопку водки.

Тут случилась еще одна пауза, в которую Крайцлер и Сара очень внимательно разглядывали друг друга. Впрочем, Ласло тотчас отвел взгляд, обернувшись своим привычным неистовым «я».

— А как же, — сказал он. — Конечно, идем. И если мы не поторопимся, то рискуем пропустить «Questao quella». Скажи мне, Сайрус, ты не знаешь, Стиви уже заложил наше ландо? — В ответ гигант поднялся из-за пианино и направился к лестнице, но Крайцлер перехватил его. — Кстати, Сайрус. Хочу тебя познакомить с мисс Говард.

— Да, сэр доктор. Мы уже встречались.

— Ах, надо же. В таком случае для тебя не станет открытием то обстоятельство, что она будет работать вместе с нами?

— Нет, сэр, — ответил Сайрус и легко поклонился Саре. — Мисс Говард, — добавил он. Та с улыбкой кивнула, после чего Сайрус продолжил свой путь к лестнице.

— Так. Значит, Сайрус тоже в этом замешан, — сказал Крайцлер, пока Сара быстро, но изящно допивала водку. — Должен признаться, мое любопытство уязвлено. В дороге вам придется рассказать мне об этой вашей загадочной экспедиции… кстати, где именно вы побывали?

— У Санторелли, — ответил я, подбирая остатки икры и отправляя их к себе в рот. — И вернулись, нагруженные ценными сведениями.

— У Санто… — Крайцлер искренне поразился, отчего сделался вдруг невыносимо серьезен. — Но… как? Почему? Вы обязаны рассказать мне все, слышите, все — именно в деталях все ключи и разгадки.

Сара и Ласло обогнали меня на пути к лестнице, непринужденно болтая, словно такого поворота событий и следовало ожидать. Я обрадовался этому обстоятельству, ибо не мог с уверенностью предположить, как Крайцлер отнесется к предложению Сары. Взяв еще одну сигарету, прикурить, однако, я не успел — на этот раз меня обескуражило неожиданное появление Мэри Палмер: ее лицо возникло в щели приоткрытой двери в столовую. Огромные прекрасные глаза испуганно оглядывали Сару, а все тело девушки, кажется, сотрясала легкая дрожь.

— Многое, — прошептал я ей обнадеживающе, — из происходящего сейчас, Мэри, может показаться довольно необычным. В обозримом будущем.

Она, похоже, не обратила на мой шепот внимания — только пискнула и убежала назад в столовую.

Снаружи все еще шел снег. Нас ожидал больший из двух экипажей Крайцлера — бордовое ландо с черной отделкой. Стиви Таггерт запряг в него Фредерика и еще одну лошадь. Сара накинула на себя капюшон, прошла через дворик и благосклонно позволила Сайрусу помочь ей забраться в салон. Крайцлер задержал меня у выхода.

— Экстраординарная женщина, Мур, — прошептал он без тени романтики.

Я кивнул и пробормотал в ответ:

— Просто не спорьте с ней. У нее нервы — как натянутые фортепьянные струны.

— Это заметно. Отец, о котором она говорила, — он умер?

— Несчастный случай на охоте. Три года назад. После этого она провела некоторое время в санатории. — Я не знал, стоит ли в данном случае рассказывать все, но сознавал, что обрисовать ситуацию в общих чертах будет невредно. — Люди поговаривали, что он покончил с собой, но она это отрицает. Горячо отрицает. И вот об этом с ней заговаривать совсем не обязательно.

Крайцлер кивнул, не сводя глаз с Сары и натягивая перчатки.

— Женщина с таким темпераментом, — сказал он, когда мы направились к экипажу, — вряд ли обречена на счастье в нашем обществе. Но ее способности несомненны.

Мы устроились в салоне, и Сара начала свое горячее повествование о нашем знакомстве с миссис Санторелли. Пока мы ехали через тихие заснеженные улицы южнее Грамерси-парка к Бродвею, Крайцлер слушал молча — его возбуждение выдавали только руки, непрерывно пребывавшие в нервическом движении. Но когда мы приблизились к Геральд-сквер, где звуки человеческих голосов уже окрепли и без помех разносились вокруг станции надземной дороги, Ласло переполняли самые разнообразные вопросы. В первую очередь его любопытство возбудил странный рассказ о двух бывших полицейских и двух священниках, явившихся в компании пары детективов Рузвельта. Еще больше его заинтересовал (как я и предполагал) сексуальный аспект скверного поведения Джорджио и характер мальчика.

— Первое, что нам следует знать о нашем хищнике, — это подробности относительно его жертв, — произнес Крайцлер, когда мы въехали под освещенный огромными электрическими шарами порт-кошер «Метрополитэн-Оперы». Он попросил нас с Сарой поточнее описать, какое впечатление о мальчике у нас сложилось. Мы оба сочли своим долгом немного поразмыслить, так что умолкли и оставались в такой задумчивости, пока Стиви не притормозил у подъезда, а мы в сопровождении Сайруса не вступили в вестибюль оперы.

Для старой гвардии нью-йоркского общества «Метрополитэн-Опера» была «этой желтой пивоварней». Такую нелицеприятную кличку здание, совершенно очевидно, получило из-за явной кубичности архитектуры раннего Ренессанса и характерного цвета кирпичей, из которых оно было сложено. Но отношение, крывшееся за этими словами, было скорее навеяно обстоятельствами возникновения «Метрополитэн». Постройку «Оперы», занимавшей целый квартал, границами которого служили Бродвей, Седьмая авеню, 39-я и 40-я улицы, и открывшейся в 1883 году, оплатили семьдесят пять самых знаменитых (равно как и печально известных) нуворишей Нью-Йорка, носивших такие фамилии, как Морган, Гулд, Уитни и Вандербилт[13], и никто из них не мог рассчитывать, что старые кланы никербокеров сочтут их достаточно благородными, чтобы позволить им заказывать себе ложи в респектабельной и уважаемой «Академии музыки» на 14-й улице. В ответ основатели «Метрополитэн» без излишней помпы, но с явной демонстрацией всей широты своих финансовых возможностей приказали возвести в новом здании не один и не два, а целых три яруса лож, ставших ареной настоящих классовых войн, разгоравшихся до, во время и после представлений и сравнимых лишь с беспорядками в центре города. Назло своим врагам импресарио, управлявшие «Метрополитэн», Генри Эбби и Морис Грау, собрали на одной сцене лучшие оперные таланты, так что к 1896 году вечер в «Желтой пивоварне» уже был для меломанов таким переживанием, которое не могли превзойти ни один театр или труппа в мире.

Войдя в относительно небольшой вестибюль, не сравнимый в роскоши со своими европейскими аналогами, мы были встречены обычными изумленными взглядами ряда либеральных персон, не слишком счастливых от того, что приходится лицезреть Крайцлера в компании чернокожего. Большинство, однако, видели Сайруса и ранее, так что теперь они выносили его присутствие скорее с утомленной фамильярностью, нежели с подлинным возмущением. Мы проворно поднялись по угластой и узкой главной лестнице и в числе последних вошли в зал. Ложа Крайцлера находилась по левую сторону второго яруса «Бриллиантовой подковы», и мы стремительно пронеслись по задрапированному красным бархатом салону, дабы поскорее занять свои места. Едва мы успели сесть, свет стал меркнуть. Я успел достать свой складной театральный бинокль, бегло осмотреть соседние ложи в поисках знакомых лиц и мельком заметил Теодора и мэра Стронга, сидевших в ложе Рузвельта и, похоже, занятых весьма серьезным разговором. После чего перевел глаза в центр «Подковы», на ложу 35, где в сумраке, выделяясь своим пагубным носом, раскинул щупальца зловещий финансовый спрут Дж. Пирпонт Морган. С ним было несколько дам, но я не успел разобрать, кто именно, поскольку свет в зале погас окончательно.

Виктор Морель, выдающийся гасконский баритон и актер, для которого сам Верди специально писал некоторые (и самые известные) арии, был сегодня вечером на редкость в хорошей форме, но я опасался, что мы в Крайцлеровой ложе — за исключением, пожалуй, одного лишь Сайруса — были слишком поглощены совсем другими материями, чтобы во всей полноте оценить разворачивавшееся представление. В первом антракте наш разговор быстро свернул от музыки обратно к делу Санторелли. Сара удивилась, как могло случиться, что побои, наносимые отцом Джорджио, вынудили того с пущей пылкостью предаться сексуальным похождениям. Крайцлер тоже отметил эту иронию, сказав, что если бы отец Санторелли был способен нормально побеседовать со своим сыном и потрудился бы извлечь на свет божий корни такого странного поведения, то не исключено, что ему удалось бы переменить ситуацию. Однако насилием он добился лишь того, что их отношения превратились в битву за выживание, кое в сознании Джорджио стало ассоциироваться как раз с теми действиями, против которых отец возражал. Весь второй акт мы с Сарой не переставали поражаться такой концепции, но уже ко второму антракту до нас стало доходить, что мальчик, позволявший использовать себя самыми непристойными и грязными способами, возможно, этим манером утверждал свою самость.

То же в полной мере могло относиться и к детям Цвейга, добавил Крайцлер, в пух и прах раскритиковав мое предположение, что сходство этих двух жертв и юного Санторелли случайно. Ласло предостерег нас от недооценки важности новых сведений: фактически, мы имели перед собой начатки шаблона, на котором может выстроиться общая картина тех свойств, что вдохновляли убийцу к насилию. За это следовало благодарить Сару и ее решимость посетить Санторелли, равно как и то, что ей удалось расположить к себе мать мальчика. Крайцлер, хоть и неуклюже, рассыпался в уверениях своей искренней признательности, а благодарность, вспыхнувшая на лице Сары, стоила всех тягот минувшего дня.

Иными словами, мы очень мило болтали, когда в том же антракте в нашу ложу вошли Теодор и мэр Стронг. Воздух заметно сгустился. Несмотря на чин полковника и репутацию реформатора, Уильям Л. Стронг так же, как и многие хорошо обеспеченные и немолодые нью-йоркские дельцы, всем своим видом показывал, что Крайцлер ему без нужды. Его честь не удостоил наше приветствие ответом — просто сел в свободное кресло и молча дождался, когда погаснет свет. Поэтому неуклюже объяснять нам, что Стронг хочет сообщить всем нечто весьма важное, выпало на долю Теодора. В «Метрополитен» отнюдь не считалось проявлением дурного тона беседовать во время представления, напротив — многие важные дела, в том числе и личного свойства, решались под аккомпанемент оперных арий. Но ни Крайцлер, ни я не разделяли подобного неуважения к происходившему на сцене. Иначе говоря, когда Стронг принялся читать нам свою нотацию под зловещие аккорды, открывшие Акт III, публику мы представляли собой недружелюбную.

— Доктор, — сказал мэр, даже не посмотрев в его сторону. — Комиссар Рузвельт убеждал меня, что ваш последний визит в Управление носил исключительно светский характер. Я склонен ему верить. — Крайцлер ничего не ответил, что несколько уязвило Стронга. — Вместе с тем, я изрядно удивлен, видя вас в опере в обществе служащего Полицейского управления. — И он довольно грубо кивнул в сторону Сары.

— Если вы желаете ознакомиться со всем списком моих светских знакомств, мэр Стронг, — смело сказала Сара, — я могу предоставить вам такую возможность.

При этих словах Теодор украдкой, но сильно сжал себе лоб, а градус мэрского гнева повысился, хотя Стронг и не обратил внимания на ремарку Сары.

— Доктор, возможно, вы не отдаете себе отчет, что в данный момент мы предпринимаем настоящий крестовый поход против коррупции в наших рядах, дабы очистить от скверны весь город. — И опять Крайцлер ничего не ответил — только еще сосредоточеннее принялся внимать Виктору Морелю и Фрэнсис Сэвилль, запевшим в сей момент дуэтом. — В этой битве у нас достаточно врагов, — продолжил Стронг, — и если они найдут способ опозорить или же дискредитировать нас, они этим способом воспользуются. Я понятно излагаю, сэр?

— Понятно ли мне, сэр? — наконец ответил Крайцлер, по-прежнему не глядя на мэра. — Разумеется, понятно мне только одно — к хорошими манерам вы не приучены… — И он пожал плечами. Стронг встал.

— В таком случае буду откровенен. Если вы вздумаете как-либо связать свою деятельность с Полицейским управлением, это позволит нашим врагам дискредитировать нас. Приличным людям без надобности ваша работа, сэр, равно как не нуждаются они и в ваших омерзительных представлениях об американской семье. Ни к чему вам копаться в мозгах американских детей. Подобные вещи позволительны лишь самим родителям и их духовным наставникам. На вашем месте я ограничил бы свою деятельность приютами для умалишенных, где ей самое место. Как бы там ни было, в моей администрации нет потребности в такой грязи. Буду признателен, если вы запомните все мною сказанное. — Мэр развернулся и направился к выходу, лишь на мгновение задержавшись подле Сары. — А что касается вас, юная леди, то вам не следует забывать, что принятие на работу в Управление женщины было экспериментом — а эксперименты частенько заканчиваются неудачами.

На этом Стронг нас покинул. Теодор задержался ровно настолько, чтобы прошептать о неразумности светских выходов нашей троицы впредь, и исчез вслед за мэром. Случай был вопиющий и в то же время типичный: несомненно, многие из сегодняшней публики, представься им такой шанс, с радостью бы высказали Крайцлеру то же самое. Ласло, Сайрус и я слышали подобное неоднократно, а вот Саре пришлось тяжелее — ей эта нетерпимость была в новинку. До конца представления она сидела с таким видом, словно была готова разнести голову Стронга из своего «дерринджера», но финальный дуэт Мореля и Сэвилль оказался настолько бесподобно душераздирающим, что даже Сара забыла о тяготах реального мира. Когда зажегся свет, мы вскочили с мест и вместе со всем залом выкрикивали «браво» так рьяно, что заслужили от Мореля легкого мановения руки. Впрочем, стоило Саре заметить в ложе Теодора и Стронга, негодование ее вернулось.

— Право же, доктор, как вы это терпите? — воскликнула она, когда мы направлялись к выходу. — Ведь этот человек — полный остолоп!

— Как вам скоро станет известно, Сара, — мягко ответил Крайцлер, — человек не может себе позволить обращать внимание на подобные заявления. Хотя в интересе мэра к нашему делу имелся один аспект, который не смог оставить меня равнодушным.

Мне даже не пришлось об этом задумываться — идея пришла мне в голову сама по себе еще во время речи Стронга.

— Два священника, — сказал я. Ласло кивнул.

— Именно, Мур. Эти два назойливых священника — ведь кто-то же организовал сегодня присутствие «духовных наставников» для сопровождения детективов. Но пока это неизбежно останется загадкой. — Он посмотрел на часы. — Отлично. Должны прибыть вовремя. Будем надеяться, что наши гости поступят так же.

— Гости? — спросила Сара. — Но куда мы едем?

— Ужинать, — просто ответил Крайцлер. — И я рассчитываю, что ужин дополнит весьма познавательная беседа.

Глава 10

Людям сейчас трудно поверить, насколько одна семья, владевшая несколькими ресторанами, оказалась способна повлиять на гастрономические традиции всей страны. Но именно таковым было достижение семейства Дельмонико в Соединенных Штатах прошлого века. До того как в 1823 году они открыли свое первое маленькое кафе на Уильям-стрит, надеясь удовлетворять потребности деловых и финансовых сообществ Нижнего Манхэттена, американская кухня, случись кому описывать ее одной фразой, представляла из себя вареные или жареные блюда, чье предназначение заключалось в поддержке сил для тяжелой работы и сдерживании побочных эффектов алкоголя — обычно весьма скверного. Дельмонико, несмотря на швейцарское происхождение, оперировали французскими методами, которые успешно перенесли в Америку, а каждое следующее поколение оттачивало и совершенствовало их. Первое время их меню предлагало десятки блюд равно восхитительных и полезных, великолепно приготовленных и при этом подававшихся по разумным ценам. Их винный погреб по размаху и пышности не уступал любому парижскому. Успех был так велик, что с интервалом в десяток лет они открыли два ресторана в центре и один ближе к окраине, поэтому когда грянула Гражданская война, путешественники со всей страны, отведавшие кухни Дельмонико, разнесли вести о них по городам и весям, не преминув лишний раз потребовать от владельцев местных заведений, чтобы отныне те предоставляли им не только приятную среду, но и полезную, хорошо приготовленную пишу. Мода на первоклассные обеды в последние десятилетия уходившего века буквально заразила всю страну, и виноваты в эпидемии были Дельмонико.

Но их семья процветала не только на прекрасных еде и питье. Равноправие — вот что привлекало клиентов. В любой вечер в ресторане на углу 26-й улицы и Пятой авеню кто угодно мог столкнуться как с Алмазом Джимом Брэди и Лиллиан Расселл, так и с миссис Вандербилт и прочими матронами нью-йоркского высшего света. За порог не выставляли даже таких субъектов, как Пол Келли. Хотя, возможно, еще поразительнее являлось то обстоятельство, что всякий желающий должен был равное время ждать, пока освободится столик — места здесь не резервировались (разве что можно было снять кабинет для вечеринки) и фаворитизм не приветствовался. Само ожидание несколько раздражало, но обнаружить себя в очереди за какой-нибудь миссис Вандербилт и слышать, как она верещит и топает ножкой по поводу «неслыханной наглости», порой бывало очень забавно.

Сегодня же, памятуя о нашей встрече с братьями Айзексонами и последующем совещании, Ласло позаботился снять отдельный кабинет, не без оснований предполагая, что наша беседа, случись она в главной зале, будет весьма неприятна для окружающих. Мы подъехали к занимавшему весь квартал зданию ресторана со стороны Бродвея, где находилось кафе, затем свернули влево на 26-ю улицу и остановились у парадного входа. Сайруса и Стиви на весь остаток вечера отпустили — им в последнее время и так выдалось немало бессонных ночей. Мы прошли внутрь и немедленно угодили под опеку юного Чарли Дельмонико.

Старшее поколение к 1896 году уже практически полностью отошло в мир иной, и Чарли пришлось оставить свою карьеру на Уолл-стрит, чтобы принять управление делами. Никто иной не подошел бы для этой задачи лучше: учтивый, элегантный, бесконечно тактичный человек, он заботился о всякой мелочи, при этом не выдавая своей озабоченности даже прищуром выразительных глаз, и ни один волосок его щегольской бородки не трепетал.

— Доктор Крайцлер, — провозгласил он, завидев наше приближение, протянул нам руки и тонко улыбнулся. — А также мистер Мур. Всегда рад вас видеть, особенно когда вы вместе. О, и мисс Говардс вами, очень приятно — вы давно к нам не заглядывали. — Таким образом Чарли дал Саре понять, сколько ей пришлось пережить после смерти отца. — Ваши гости, доктор, уже прибыли и ждут наверху. — Он не умолкал, пока мы снимали верхнюю одежду. — Я помню ваши слова насчет того, что оливковые и багровые тона не способствуют пищеварению, поэтому взял на себя смелость разместить вас в голубом зале — надеюсь, вас это устроит?

— Продуманно, как и всегда, Чарлз, — ответил Крайцлер. — Благодарю вас.

— Прошу наверх, — продолжал Чарли. — Ранхофер в любое время к вашим услугам.

— Ага! — воскликнул я, заслышав имя блистательного шеф-повара Дельмонико. — Надеюсь, он готов к нашему безжалостному правосудию?

Чарли вновь улыбнулся, элегантно изогнув уголки рта:

— Я думаю, сегодня он измыслил нечто выдающееся. Идемте, джентльмены.

Мы последовали за Чарли мимо зеркальных стен, мебели красного дерева и фресок, украшавших потолок главной залы, к лестнице, ведущей в голубой кабинет на втором этаже. Братья Айзексоны уже устроились за небольшим изящным столом — несколько сбитые с толку. Еще больше они занервничали, увидев Сару, — они были знакомы с ней по Управлению. Но та осмотрительно предупредила все их расспросы, сказав, что кто-то ведь должен стенографировать беседу для комиссара Рузвельта, питающего личный интерес к этому делу.

— Вот как? — ответил на это Маркус Айзексон, и его темные глаза, разделенные выдающимся носом, наполнились опасением. — Это ведь… я надеюсь, это не какая-то проверка? Я знаю, никому в Управлении ее не миновать, но… в конце концов, делу уже три года, и судить о нас по нему не очень справедливо.

— Не то чтобы мы не отдавали себе отчета, что дело по-прежнему открыто, — быстро добавил Люциус, утирая со лба капли пота. Официанты тем временем спешили к нам с блюдами устриц, а также бокалами хереса и темного пива.

— Успокойтесь, детектив-сержанты, — сказал Крайцлер. — Это не проверка. Вы здесь именно потому, что не имеете ничего общего с теми субъектами в полиции, кои вызвали к жизни нынешние контроверзы. — При этих словах оба Айзексона шумно вздохнули и решительно атаковали херес. — Вы ведь, — продолжил Крайцлер, — насколько я понимаю, не входили в число любимчиков инспектора Бёрнса?

Братья переглянулись, и Люциус кивнул Маркусу, который ответил:

— Нет, сэр. Бёрнс исповедует методы, которые мы считаем… скажем так, устаревшими. Мой брат… детектив-сержант Айзексон и я — мы оба получили образование за границей, что вызывало крайнее подозрение инспектора. Как, впрочем, и… наше происхождение.

Крайцлер кивнул: ни для кого не было секретом, как старая гвардия Управления относилась к евреям.

— Ну, в таком случае, джентльмены, — произнес Ласло, — предлагаю поведать, что именно вам сегодня открылось.

После небольшого спора относительно того, кому первым надлежит докладывать, Айзексоны сошлись на том, что слово будет предоставлено Люциусу.

— Как вам известно, доктор, мало что можно сказать после исследования тел в последней стадии разложения. Тем не менее я склонен полагать, что нам удалось обнаружить пару фактов, ускользнувших от внимания коронера и детективов. Начнем с причины смерти… прошу прощения, мисс Говард, вы разве не намеревались все записывать?

— Мысленно, — улыбнулась она. — Позже я перенесу все на бумагу.

Ответ не удовлетворил Люциуса, и он, прежде чем продолжить, нервно посмотрел в ее сторону:

— Да. Так вот, насчет обстоятельств смерти… — В этот момент появился официант, убравший поднос с устрицами и заменивший его на зеленый черепаховый суп au clair. Люциус снова утер пот и отведал поданное блюдо, пока официант откупоривал бутылку амонтильядо. — М-м, бесподобно! — объявил он; еда его явно успокоила. — Так вот, как я уже говорил, отчеты полиции и коронера свидетельствуют, что смерть наступила в результате травмы гортани. Разрезы сонных артерий и так далее.

Таков обычный вывод, если вам достается тело с перерезанным горлом. Но я практически сразу обратил внимание на обширные повреждения в области гортани — особенно что касается подъязычной кости, которая в обоих случаях была сломана. Что, в свою очередь, указывает на удушение.

— Что-то я не понял, — сказал я, — зачем убийце перерезать горло жертвам, если он уже задушил их?

— Жажда крови, — просто ответил Маркус, хлебая суп.

— Да-да, жажда крови, — согласился Люциус. — Не исключено, что он заботился о том, чтобы на его одежде не осталось следов преступления, поскольку ему еще предстояло сбежать, не привлекая к себе излишнего внимания. Но этому человеку необходимо было увидеть кровь, или, как вариант — ощутить ее запах. Некоторые убийцы признавались, что запах крови действует на них сильнее, чем ее вид.

К счастью, я уже закончил суп, так что последнее замечание не слишком сказалось на состоянии моего желудка. Я посмотрел на Сару, но та проглотила последнюю реплику братьев с невозмутимостью, достойной уважения. Тем временем Крайцлер продолжал изучать Люциуса, и лицо его выражало искреннее любопытство.

— Таким образом, — сказал Ласло, — вы предполагаете удушение. Замечательно. Что еще?

— Еще кое-что насчет глаз, — сказал Люциус, откидываясь назад, чтобы официант смог забрать его пустую тарелку. — Эту часть в отчетах я не очень понял.

В этот момент нам подали весьма аппетитные aiguilettes из окуня в соусе «морнэй». Амонтильядо сменил «хоххаймер».

— Прощу простить меня, доктор, — тихо вмешался Маркус, — но я не могу промолчать: еда просто восхитительна. Я никогда не пробовал ничего подобного.

— Польщен, детектив-сержант, — ответил Крайцлер. — Но это лишь начало. Вернемся же к нашим глазам.

— Верно, — сказал Люциус. — В полицейских отчетах сказано что-то насчет птиц или крыс, уничтоживших глаза жертв. И коронер предпочел вынести именно такое заключение, что в данных обстоятельствах весьма необычно. Даже если бы тела находились на открытом пространстве, а не в запертой водонапорной башне, разве пожиратели падали удовольствовались бы одними глазами? Но еще больше озадачили меня явные метки, оставленные ножом.

Крайцлер, Сара и я перестали жевать и переглянулись.

— Следы ножа? — тихо переспросил Крайцлер. — В отчетах не было ни слова о следах от ножа.

— Да, я знаю! — радостно воскликнул Люциус. Несмотря на мрачность темы, беседа, похоже, расслабила его; вино тоже сделало свое дело. — И это самое странное. Но следы там есть — длинные узкие борозды на скуловой кости и надглазничном гребне, а также следы на клиновидной кости.

Практически те же самые слова произнес Крайцлер, описывая состояние тела Джорджио Санторелли.

— На первый взгляд, — продолжил Люциус, — можно решить, что все это ни о чем не говорит — просто кто-то поработал ножом и все. Но эти отметины показались мне весьма характерными, так что я решил немного поэкспериментировать. По соседству с вашим Институтом, доктор, оказалась весьма неплохая лавочка ножовщика, и в числе прочих там имелась неплохая подборка ножей охотничьих Я прогулялся туда и приобрел один экземпляр, который, как мне показалось, мог быть использован в данном случае. Точнее, три — различных размеров: девяти-, десяти- и одиннадцатидюймовый. — Он порылся во внутреннем кармане. — Самый большой пришелся впору.

С этими словами он выложил на стол сверкающий клинок, показавшийся мне просто гигантским. Рукоять его была сделана из оленьего рога, гарда отлита из бронзы, а на стальном жале клинка был выгравирован олень в каких-то кустах.

— «Арканзасская зубочистка», — торжественно объявил Маркус. — Неизвестно, кто именно придумал его в начале тридцатых годов, Джим Буи или его брат, однако мы знаем, что нынче их производит единственная фирма в Шеффилде, Англия, на экспорт в наши западные штаты. Его можно использовать на охоте, но фактически это боевая модель. Для рукопашных поединков.

— А может он использоваться, — спросил я, припоминая Джорджио Санторелли, — как инструмент для резьбы по кости и разделке мяса? То есть, он же достаточно тяжел и остр?

— Абсолютно верно, — ответил Маркус. — Заточка зависит от качества стали, а у ножей такого размера, особенно если они произведены в Шеффилде, сталь вне конкуренции. — Тут он осекся и озадаченно посмотрел на меня, как уже делал это сегодня днем. — Простите, а почему вы спросили?

— Выглядит дорого, — сказала Сара, меняя тему разговора, — это так?

— Конечно, — ответил Маркус. — Но цена достойна качества. Такой прослужит вам годами.

Крайцлер уставился на нож — его взгляд, казалось, говорил: так вот чем он пользуется…

— Следы на клиновидной кости, — продолжал Люциус, — появились одновременно с бороздами на скуловой и надглазничном гребне. Это совершенно естественно, если учитывать, что он орудовал столь большим инструментом в столь ограниченном пространстве — глазнице ребенка. Но перед нами образец умелой работы. В противном случае повреждения были бы куда более значительными. Теперь… — он отхлебнул из бокала, — если вы хотите знать, что он сделал и зачем, здесь мы можем только предполагать. Возможно, он продавал части тела анатомам и в медицинские колледжи. Хотя в этом случае он бы забрал не только глаза. Это, конечно, несколько смущает.

В ответ никто из нас не смог проронить ни слова. Мы продолжали пялиться на нож, а лично я просто боялся к нему притронуться. Снова появились официанты — на сей раз они внесли тарелки с седлом барашка a la Coulbert и бутылки «Шато Лагранж».

— Достойно восхищения, — произнес Крайцлер. Наконец он бросил взгляд на Люциуса, чье упитанное лицо неудержимо приобретало оттенок вина. — Действительно прекрасно выполненная работа, детектив-сержант.

— И это еще не все, — ответил Люциус, зарываясь в баранину.

— Ешь помедленнее, — прошипел Маркус, — помни о своем желудке.

Люциус не внял.

— Это еще не все, — повторил он. — Обнаружилась и пара любопытных повреждений лобной и теменной костей черепа. Но если вы не против, дальше я позволю брату… детектив-сержанту Айзексону продолжить рассказ. — Ухмыльнувшись, Люциус оторвался от тарелки. — Еда настолько превосходна, что мне трудно говорить.

Маркус посмотрел на него и покачал головой.

— Тебе завтра будет плохо, — прошептал он. — И виноват у тебя окажусь я — но я тебя предупреждал.

— Детектив-сержант? — сказал Крайцлер, откидываясь на спинку с бокалом «Лагранжа». — Ваши данные должны быть поистине замечательны, чтобы вы могли превзойти своего… коллегу.

— Что ж, это действительно интересно, — ответил Маркус, — и может подсказать нам кое-что существенное. Линии расколов кости, обнаруженные моим братом, указывают на то, что удары были нанесены сверху — непосредственно сверху. В случае нападения, а таковое, безусловно, имело место, по ним можно сделать определенные выводы касательно угла удара и высоты, с которой он был нанесен. Повреждения указывают на то, что нападавший не только превосходил своих жертв физически и те находились полностью в его власти, но еще и был достаточно высок, чтобы нанести удар прямо сверху неким тупым предметом, возможно, даже кулаком, хотя в последнем мы пока сомневаемся.

Мы позволили Маркусу спокойно прожевать, но когда на смену барашку, от которого Люциуса пришлось оттаскивать насильно, пришло сочное мясо мэрилендских водяных черепах, мы стали умолять его продолжить рассказ.

— Дайте подумать. Я постараюсь изложить доступнее: итак, у нас есть точный рост детей, плюс особенности черепных повреждений — и мы получаем уравнение, решение которого подскажет нам рост нападавшего. — Он повернулся к Люциусу. — Что у нас получилось — где-то шесть футов и два дюйма? — Люциус кивнул, и Маркус продолжил: — Не знаю, насколько вам знакома антропометрия, то есть система Бертильона для классификации и идентификации…

— О, так вы ее изучали? — спросила Сара. — Мне давно хотелось познакомиться с такими людьми.

— Вы знаете работы Бертильона, мисс Говард? — удивился Маркус.

Сара кивнула, но тут вмешался Крайцлер:

— Должен признаться, детектив-сержант, не знаю я. Слышал имя, но не более.

И вот так, расправляясь с черепашьим мясом, мы прошлись по достижениям Альфонса Бертильона, французского мизантропа и педанта, который в восьмидесятых годах совершил настоящую революцию в криминалистике — точнее, в той ее части, которая занималась уголовным опознанием. Работая скромным клерком, в чьи обязанности входило перебирать досье, собранные полицейским департаментом Парижа на известных преступников, он обнаружил, что если сверять четырнадцать параметров человеческого тела — не только рост, но и размер ступни, рук, носа, ушей и так далее, — шанс, что два человека будут иметь одинаковые параметры, окажется 286 миллионов к одному. Невзирая на чудовищное противодействие коллег и начальства, Бертильон начал заносить данные по всем известным преступникам в картотеку, попутно тренируя работавших с ним замерщиков и фотографов. И когда он благодаря этой информации разрешил несколько печально известных дел, перед которыми спасовали ведущие парижские детективы, к нему пришло мировое признание.

Система Бертильона быстро прижилась в Европе, чуть позже — в Лондоне, однако в Нью-Йорке ее стали использовать сравнительно недавно. Возглавляя Отдел расследований, Томас Бёрнс отвергал антропометрию с ее точными замерами и тщательно сделанными снимками как систему, требующую от его людей излишнего напряжения умственных сил, — гипотеза, пожалуй, верная, учитывая, что напрягать там было нечего. Более того: Бёрнс создал «Галерею негодяев» — комнату, набитую фотографиями всех известных злодеев Соединенных Штатов. Он ревностно относился к своему детищу и полагал его достаточным для опознания любого преступника, попадающего в руки правосудия. И, наконец, Бёрнс разработал собственные принципы детективного сыска и не потерпел бы конкуренции со стороны какого-то французишки. Но с отходом Бёрнса от дел антропометрия понемногу стала завоевывать все больше поклонников, и один из них оказался в этот вечер за нашим столом.

— Главный недостаток системы Бертильона, — говорил Маркус, — помимо того, что она требует квалифицированных замерщиков, сводится к тому, что система эта способна лишь сопоставить личность подозреваемого или приговоренного преступника с тем, что есть на него в картотеке, — под любыми именами.

Доев вазочку шербета «Эльсинор», Маркус уже было полез в карман за сигаретой, наивно полагая, что с ужином покончено. Однако его приятно удивил официант, поставивший перед ним блюдо с уткой-нырком и гарниром из мамалыги со смородиновым желе, а также бокал превосходного шамбертена.

— Прошу прошения, доктор, — смущенно начал Люциус, — но… это финал ужина или начало завтрака?

— Пока вы будете снабжать нас ценными сведениями, детектив-сержанты, еда будет поступать.

— Ну… в таком случае… — Маркус отправил в рот огромный кусок утки и закатил глаза. — Нам лучше не истощать интереса к себе. Как я уже говорил, система Бертильона не предоставляет физических улик преступления. Она не может поместить следователя на место его совершения. Но она способна существенно сократить список подозреваемых, могущих оказаться причастными к преступлению. Мы полагаем, что человек, убивший детей Цвейга, был ростом шесть футов два дюйма или около того. Даже в Нью-Йорке это сокращает список до весьма небольшого количества кандидатов. Это уже преимущество. А еще лучше то, что система приживается в новых городах, — так можно расширить поиски на всю страну, хоть до Европы, если пожелаем.

— А если человек ранее не привлекался к суду? — спросил Крайцлер.

— Тогда, как я уже говорил, — пожал плечами Маркус, — нам не повезет. — Крайцлер обескураженно глянул на него, но Маркус, насколько я заметил, смотрел исключительно в тарелку, гадая, действительно ли поток еды иссякнет, когда беседа зайдет в тупик. Затем детектив-сержант прочистил горло. — Увы, но это так, доктор, не повезет так же, как не везет Управлению с его нынешними методами. Хотя, конечно, я изучал и другие, которые в данном случае могут оказаться для нас полезными. — Люциус озабоченно взглянул на него.

— Маркус, — пробормотал он, — я по-прежнему неуверен, к тому же они пока не приняты…

Тот ответил так же тихо и быстро:

— Не приняты в суде. Но в расследовании могут иметь смысл. И мы с тобой это уже обсуждали.

— Джентльмены, — громко сказал Крайцлер. — Может, вы поделитесь вашим секретом?

Люциус нервно отхлебнул шамбертена.

— Это пока теория, доктор, и нигде в мире ее плоды не считаются судебной уликой, но… — Он посмотрел на Маркуса, будто взвешивая, лишил его брат своим выпадом десерта или нет. — Ну ладно, ладно. Продолжай ты.

— Это называется дактилоскопия, — тоном заговорщика произнес Маркус.

— О, вы имеете в виду отпечатки пальцев? — спросил я.

— Именно, — ответил Маркус. — Таков общеупотребительный термин.

— Но, — вмешалась Сара, — я не хочу обидеть вас, детектив-сержант, однако дактилоскопию отвергли все полицейские департаменты мира. Научно ее выводы пока недоказуемы и с ее помощью не раскрыли еще ни одного дела.

— Не вижу в этом ничего обидного, мисс Говард, — ответил Маркус, — и, надеюсь, вы в свою очередь тоже не обидитесь, если я скажу, что вы заблуждаетесь. Наука ее подтверждает и несколько дел благодаря этой методике уже были успешно расследованы — хотя и не в той части света, о которой вы наслышаны.

— Мур, — перебил его Крайцлер, довольно резко обратившись ко мне, — я теперь понимаю, каково бывает вам порой в моем обществе. Дамы и господа, я опять совершенно потерял нить разговора.

Сара принялась объяснять Ласло, о чем идет речь, но после его остроты я не мог удержаться и отыгрался на славу. Дактилоскопия или снятие отпечатков пальцев (я старался объяснять по возможности максимально снисходительным тоном) уже не один десяток лет обсуждалась в качестве универсального метода опознания любых человеческих особей, в том числе — преступников. Исходная научная предпосылка заключалась в том, что отпечатки пальцев с возрастом человека не меняются. Однако множество антропологов и врачей упорно отказывались принять сей факт, несмотря на все возрастающее количество подтверждений и успешных практических демонстраций. К примеру, в Аргентине — той части света, о которой, по мнению Маркуса Айзексона, в Америке и Европе понятие самое приблизительное — снятие отпечатков пальцев было даже официально проверено в деле, когда провинциальный полицейский офицер по фамилии Вучетич в Буэнос-Айресе воспользовался этим методом, расследуя зверское убийство двух маленьких детей тяжелым тупым предметом.

— И таким образом, — сказал Крайцлер, когда на пороге кабинета вновь выросли наши официанты с petits aspics de foie gras в руках, — я так понимаю, это серьезный отход от системы Бертильона.

— Не совсем, — ответил Маркус. — Они все еще борются друг с другом. Хотя надежность отпечатков пальцев наглядно продемонстрирована, методу многие сопротивляются.

— И следует запомнить важнейшую вещь, — добавила Сара: как приятно видеть, что теперь она читает лекцию Крайцлеру! — Отпечатки пальцев могут точно указать на того, кто побывал на месте преступления. Это идеально подходит для нашего… — Она осеклась и сразу же сникла. — У этого есть будущее.

— И каким образом получаются эти отпечатки? — спросил Крайцлер.

— Существует три основных метода, — ответил Маркус. — Во-первых, видимые отпечатки, которые могут быть оставлены рукой, испачканной в краске, крови, чернилах или в чем-нибудь еще, на какой-либо поверхности. Далее следуют пластические, оставляемые человеком на оконной замазке, глине, мокрой штукатурке и так далее. И, наконец, самые трудные — латентные, то есть скрытые отпечатки. Если вы, доктор, возьмете в руку вот этот бокал, ваши пальцы оставят на нем след пота и жира, выделяемого телом. И если я подозреваю, что вы касались этого бокала… — Маркус достал из кармана два маленьких флакона: в одном находился сероватый порошок, во втором — некая черная субстанция, также порошкообразная. — Я посыпаю поверхность, которой вы касались, алюминиевой пудрой, — он потряс флаконом с серым порошком, — либо угольной пылью, — и в качестве иллюстрации он поднял черный флакон. — Выбор зависит от цвета поверхности. Белое применяется на темных объектах, черное — на светлых. Для бокала подойдет и то, и другое. Пудра прекрасно впитывается потом и жировыми выделениями и являет нам великолепные четкие отпечатки.

— Поразительно, — произнес Крайцлер. — Но почему же тогда, если было официально доказано, что человеческие отпечатки не совпадают между собой и не меняются с возрастом, эта методика не может служить официальной уликой в суде?

— Люди не любят перемен, даже если это перемены прогрессивные. — Маркус отложил флаконы и улыбнулся. — Но, я уверен, вам это известно, доктор Крайцлер.

Крайцлер кивнул и, отодвинув тарелку, выпрямился на стуле.

— Я вам очень признателен за крайне познавательную беседу, — сказал он, — однако чувствую, детектив-сержант, что в ней имеется двойное дно.

Маркус вновь повернулся к брату, но тот лишь покорно пожал плечами. После чего Маркус полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда какой-то плоский предмет.

— Есть шансы, — начал он, — что и сейчас коронер ни за что не обратит внимание на подобную вещь, а три года назад — и подавно. — И он уронил на стол маленькую фотографию, над которой немедленно склонились наши головы. Это был снимок нескольких белых предметов, видимо — костей, как я догадался мгновением спустя. Но более ничего об этом снимке я сказать не мог.

— Пальцы? — вслух поинтересовалась Сара.

— Пальцы, — ответил Крайцлер.

— А точнее, — добавил Маркус, — пальцы левой руки Софии Цвейг. Обратите внимание на ноготь большого пальца, он здесь хорошо виден. — Он достал из кармана увеличительное стекло и протянул нам, после чего откинулся назад и принялся жевать foie gras.

— Похоже, — задумчиво произнес Крайцлер, когда лупу у него из рук приняла Сара, — на нем синяк. По крайней мере, какое-то пятно.

— Мисс Говард? — Маркус посмотрел на Сару. Та поднесла лупу ближе к глазам и наклонилась к фотографии. Ее глаза сощурились, а затем удивленно расширились:

— Я вижу…

— Видишь что? — Меня, как четырехлетку, переполняло нетерпение.

Ласло наклонился и посмотрел на снимок через ее плечо. Его удивление было еще более заметным и ярким, нежели у Сары:

— Господи боже, уж не думаете ли вы, что…

— Что, что, что? — затараторил я, после чего Сара наконец протянула мне лупу и снимок. Следуя инструкциям, я вгляделся в ноготь на большом пальце. Без увеличительного стекла на нем и впрямь красовалось нечто вроде синяка. А при увеличении на ногте четко различался след пальца, оставленный рукой, вымазанной в чем-то черном. Я замер в изумлении.

— Нам очень повезло, — сказал Маркус. — Хоть отпечаток частичный и для настоящей идентификации этого недостаточно. Каким-то образом он остался и после коронера, и после похорон. Субстанция, кстати сказать, — кровь. Возможно, самой девочки, возможно, ее брата. Но отпечаток, вне всякого сомнения, слишком велик, чтобы принадлежать детям. Гроб прекрасно сохранил его, а теперь у нас он прочно зафиксирован.

Крайцлер поднял голову — он сиял, насколько этого от него вообще можно было ожидать:

— Дорогой мой детектив-сержант, это настолько же впечатляюще, насколько и неожиданно!

Маркус отвернулся, смущенно улыбаясь, и тут с прежней тревогой в голосе вступил Люциус:

— Прошу вас, не забывайте, доктор: это не имеет юридической или судебной силы. Это всего лишь зацепка и может служить только расследованию, не более.

— А более и не требуется, детектив-сержант, кроме разве что… — Ласло дважды хлопнул в ладоши и обратился к официанту, возникшему на пороге: — Десерта! Который вы, джентльмены, более чем заслужили.

Официанты унесли остатки нашего ужина и вернулись с грушами — вымоченными в вине, зажаренными во фритюре, посыпанными сахарной пудрой и политыми абрикосовым соусом. Я подумал, что Люциуса при виде их хватит удар. Крайцлер по-прежнему не спускал с братьев глаз.

— Это был действительно достойный труд. Но я боюсь, джентльмены, вам пришлось выполнять его, основываясь на не вполне… верных данных. За что приношу свои извинения.

Вслед за этим мы объяснили братьям Айзексонам истинную причину нашего расследования — за грушами и последовавшими за ними не менее прелестными птифурами. Ничто не замалчивалось — ни состояние тела Джорджио Санторелли, ни проблемы с Флинном и Коннором, ни наша встреча с Рузвельтом, ни беседа Сары с миссис Санторелли. Никто из нас не приукрашивал предмет наших поисков — человека, за которым мы охотились. Крайцлер сказал, что убийца, возможно, неосознанно подталкивает нас к поискам, но сознательно сосредоточен на одном насилии, и стоит нам лишь подобраться к нему поближе, насилие это может обратиться и на нас. Предостережение заставило Маркуса и Люциуса на миг примолкнуть — особенно после того, как им стало ясно, что все действия мы должны предпринимать втайне: официальные власти в случае разоблачения открестятся от нас. Но перспектива окрылила обоих. Любой хороший детектив ощутил бы на их месте то же самое — это был единственный шанс в жизни: проверить новую методику, причем вне удушающей хватки управленческой бюрократии, и, не исключено, сделать себе имя, если дело закончится успехом.

И должен признаться: после всей той еды, что мы поглотили, и вина ей под стать подобный вывод был просто неизбежен. Какими бы экстравагантными порой ни казались нам троим манеры братьев Айзексонов, их работа перевешивала все сомнения: за один день мы получили основное представление о физическом облике нашего убийцы, оружие преступления и, больше того — наглядный отпечаток конкретного физического свойства, который мог рано или поздно изобличить преступника. Добавьте к этому плоды Сариной инициативы — первое представление о том, что общего у всех жертв убийцы, — и для человека в некотором подпитии успех становился более чем осязаем.

Вместе с тем мне казалось, что моя собственная роль в расследовании пока что довольно второстепенна. Я не внес за сегодняшний день никакого вклада, разве что сопроводил Сару к Санторелли. Поэтому когда мы, считайте, вынесли Люциуса к кэбу, а на часах у Дэла пробило два, я зарылся в свой довольно-таки одурманенный разум, стараясь отыскать способ это положение исправить. Возникшая идея была тоже не трезва. Посадив Крайцлера и Сару в ландо (Ласло пообещал довезти ее до Грамерси-парка) и пожелав всем спокойной ночи, я отправился на юг. В «Парез-Холл».

Глава 11

Разумно полагая, что в «Холле» мне следует держаться на ногах, я решил прогуляться милю-другую в сторону Купер-сквер — в надежде, что холодный воздух немного меня протрезвит. Бродвей был почти пустынен, только группа молодых людей в белых униформах грузила снег лопатами в большие фургоны. То была частная армия полковника Уоринга, гения дворников, который уже умудрился привести в порядок Провиденс, Род-Айленд, а теперь вот собирался испробовать свою белую магию и на Нью-Йорке. Ребята Уоринга действовали эффективно — весь снег, конский навоз и прочий мусор после их ухода начисто исчезали с городских мостовых, — однако форма, вероятно, неким образом заставляла их считать себя «при исполнении». Нередко четырнадцатилетние дети, облаченные в белые куртки и шлемы Уоринга, пытались арестовать своих менее блистательных сограждан, застав их за легкомысленным сбросом отходов. Объяснить этим фанатикам, что они не имеют права приставать к людям, было просто невозможно, и случаи повторялись. Иногда все заканчивалось насилием, которым мальчики гордились, и, проходя мимо, я весь подобрался. Походка, тем не менее, должно быть, выдала мою нетрезвость, ибо когда я миновал несколько групп «стражей порядка», вооруженных лопатами и метлами, они с подозрением на меня покосились и посоветовали засорять улицы где-нибудь в другом городе.

Когда я добрался до Купер-сквер, мне стало намного лучше, хотя я чертовски замерз. Проходя мимо бурой громады «Купер-Юнион», я задумался о большом стакане бренди, который стоит заказать в «Парез-Холле». А потому меня застал врасплох рабочий фургон с надписью на боку: «ДЖЕНОВЕЗЕ И СЫНОВЬЯ — КУЗНЕЧНОЕ ДЕЛО — БРКЛН, Н.Й.», — вынырнувший с северной стороны парка Купер-сквер. Фургон тащила коняга серой масти, фыркавшая с таким возмущением, словно рада была оказаться в такую ночь где угодно, только не здесь. Фургон остановился, оттуда живо вывалились четыре человека в шапочках углекопов и немедленно устремились в гущу зарослей. Скоро они вернулись, но уже с добычей — двумя довольно вызывайте одетыми мужчинами.

— Грязные мужеложцы! — заорал один из здоровяков и с размаху съездил по лицу жертвы чем-то вроде куска трубы. Изо рта и носа у того немедленно хлынула кровь, заливая одежду и снег под ногами. — Пошли прочь с наших улиц, имейте друг друга где-нибудь еще!

Двое других посланцев Бруклина держали второго мужчину, казавшегося старше первого. Третий наклонился к нему:

— Что? Мальчики нравятся?

— Прошу прощения, но вы не в моем вкусе, — ответил человек с хладнокровием, предполагавшим, что ранее он уже попадал в такие переделки. — Мне нравятся молодые люди, имеющие обыкновение мыться.

Последнее замечание стоило ему трех серьезных ударов в живот, отчего он сложился пополам и его вырвало на обледенелую мостовую.

В такие мгновения думать медленно у меня не получалось: я могу прыгнуть и мне проломят череп, или же…

— Эй! — заорал я здоровякам, и они хладнокровно обернулись в мою сторону. — Вы бы потише, ребята, сюда идут полдюжины фараонов, я сам слышал, как они говорили, что «бруклинским макаронникам нечего делать на Пятнадцатом участке»!

— Ого, вот так вот? — сказал один, должно быть — их вожак, направляясь к фургону. — И откуда они идут?

— Да прямо с Бродвея! — сказал я, показывая большим пальцем за спину.

— По местам, ребята! — крикнул старший. — Пора немного разобраться с ирландскими очистками!

Оставшиеся трое заухали, заржали, снова набились в фургон и рванули прямо в указанную мной сторону, на ходу поинтересовавшись, не желаю ли я присоединиться, — но так и не дождались ответа. Я подошел к двум раненым и только успел спросить, не требуется ли помощь, как они пустились в бегство; при этом старший прижимал руку к ребрам и двигался с трудом. До меня дошло, что когда «ребята» не обнаружат в округе полицейских, они как пить дать вернутся за мной. Так что я по возможности быстро направился через Бауэри под рельсами надземки Третьей авеню к заведению Вышибалы Эллисона.

Электрическая вывеска «Парез-Холла» ярко сияла, несмотря на три часа ночи. Место получило свое имя в честь патентованного лекарства, реклама которого, обещавшая избавление от всех серьезных общественных хворей, украшала уборные питейных притонов. Окна были задернуты шторами, и приличные соседи наверняка были благодарны этой мелочи. Под козырьком оживленного подъезда толпились женоподобные мальчики и мужчины, надеявшиеся завязать знакомство с клиентом прямо у входа, внутри располагалась длинная барная стойка с бронзовыми перилами, окруженная множеством круглых деревянных столиков и стульев того сорта, что легко ломаются в кабацкой драке и с такой же легкостью заменяются. В дальнем конце длинного зала было возведено грубое подобие сцены, где другие мужчины и мальчики в разнообразных женских нарядах приплясывали под живую, хоть и несогласную музыку, издаваемую пианино, кларнетом и скрипкой.

Главное предназначение «Парез-Холла» заключалось в налаживании контактов между клиентами и промышлявшими здесь проститутками всевозможных типов. К последней группе относились все — от юношей, наподобие Джорджио Санторелли, до гомосексуалистов, не благоволивших к женской одежде, и, время от времени, подлинных фемин, что охотились здесь же, не оставляя надежды, что кто-нибудь из заблудших душ переосмыслит свои исконные склонности к их выгоде. Множество начатых в «Холле» свиданий продолжались в ночлежках по соседству, хотя на втором этаже заведения хватало номеров, где оправдавшим доверие Эллисона мальчикам было позволено отправлять свою деятельность.

Но в действительности «Парез-Холл» и несколько подобных ему заведений в городе отличало полное отсутствие келейности, обычно сопровождающей все уранистические дела. Свободные от необходимости вести себя осторожно, завсегдатаи Эллисона чувствовали себя в своей тарелке, сорили деньгами налево и направо, и «Холл» неимоверно процветал. Хотя несмотря на масштаб и необычность всего предприятия, в сущности, он оставался той же дырой, что и прочие заведения: грязным, дымным и унылым кабаком.

Я не пробыл внутри и полминуты, как чья-то маленькая, но сильная рука обхватила меня за туловище, и я ощутил холод металла у самого горла. Судя по густому аромату сирени, где-то за спиной находился сам Эллисон, а металл у горла был не чем иным, как излюбленным оружием одного из близких друзей Вышибалы, Бритвы Райли. Райли, маленький тощий негодяй крайне опасного вида из «Адской Кухни»[14] хоть и был «крысой», но служил у Вышибалы на посылках и разделял его сексуальные пристрастия.

— Я думал, мы с Келли достаточно ясно выразились в прошлый раз, Мур, — прогромыхал Эллисон у меня за спиной. — Ты не пришьешь мне дело Санторелли, понял? Зачем ты вообще сюда сунулся — самый храбрый, что ли? Или совсем рехнулся?

— Ни то ни другое, Вышибала, — ответил я как мог от ужаса четко: Райли славился своей страстью резать людей просто ради удовольствия. — Хотел сообщить, что я оказал тебе хорошую услугу.

Эллисон рассмеялся:

— Ты, писака? Что же ты мог для меня сделать? — Сказав так, он наконец показался передо мной — от его нелепого костюма в клеточку и серого котелка несло одеколоном. В мясистой руке Эллисона дымилась длинная тонкая сигара.

— Я сказал комиссару, что ты не имеешь к этому делу касательства, — прохрипел я.

Он подошел ближе, и его толстые губы раздвинулись, обдав меня вонью дрянного виски.

— Вот как? — Свинячьи глазки блеснули. — И он тебе поверил?

— А как же, — ответил я.

— О! Чего ради?

— Просто я сказал ему, что это не твой стиль.

Эллисон замолчал, пока скопление клеток, заменявшее ему мозг, переваривало услышанное. Затем он улыбнулся:

— Знаешь, а ты ведь прав, Мур. Это не мой стиль! Что тут скажешь… Бритва, отпусти его!

Несколько «шестерок» и завсегдатаев, подошедших поближе, в нетерпении ожидая кровавой бани, разочарованно скрылись в дыму. Я повернулся к жилистому Бритве Райли и успел заметить, как он сложил любимое оружие, спрятал в карман и пригладил напомаженный ус. Поймав мой взгляд, он было упер кулаки в бедра, но я лишь поправил галстук и манжеты.

— Попей молочка, Райли, — сказал я. — Говорят, способствует росту костей.

Райли снова полез было в карман, но Эллисон расхохотался и удержал его, стиснув в своих чудовищных объятиях:

— Да все нормально, Бритва, пускай парень похохмит, тебе не вредно, — сказал он и, повернувшись ко мне, обхватил меня рукой за шею. — Пойдем, Мур, я поставлю тебе выпивку. А ты расскажешь, как тебя угораздило записаться ко мне в приятели.

Мы встали у бара, где я мог видеть все, что прискорбно происходит в «Холле», отраженным в огромном зеркале, тянувшемся за бесконечными рядами бутылок с дрянным пойлом. Памятуя о том, с кем и чем я имею дело, я оставил мысли о бренди (поскольку оное мало того что было ошеломляюще низкого качества, скорее всего, разбавлялось немыслимой комбинацией камфары, бензина, кокаинового порошка и хлорали). Поэтому я заказал себе пива. Пойло, которое мне принесли, возможно, и было некогда пивом. Я сделал крохотный глоток, и тут один из шансонье на помосте принялся немилосердно завывать:

Ах, это имя позабыто,

И сердце матери разбито —

Еще один несчастный,

Покинувший свой дом…

Эллисон взял себе стакан виски, обернулся, когда один блудливый юнец игриво шлепнул его по заду, и грубо потрепал мальчишку по щеке.

— Ну, Мур? — сказал он, любуясь его подведенными глазами. — Откуда такая доброта? Не говори мне, что тебе захотелось испробовать местного товару.

— Только не сегодня, Вышибала, — ответил я. — Просто я подумал, что уж коль я помог тебе с фараонами, возможно, ты поделиться со мной кое-какими сведениями — ну, сам понимаешь, мне надо материал писать, в таком духе.

Он смерил меня взглядом, а мальчик растворился в шумной толчее.

— С каких это пор великая «Нью-Йорк Таймс» интересуется подобными историями? И где это ты сегодня был — на похоронах?

— В опере, — ответил я. — А «Таймс» — не единственная газета в городе.

— Вот как? — Его, похоже, мои слова не убедили. — Вообще-то я ничего об этом не знаю, Мур. С Глорией обычно все было в порядке. Правда. Черт, я даже пускал ее в комнату наверху. Но потом с ней начались хлопоты. То просила доли побольше, то подговаривала девочек потребовать того же. Так что пару ночей назад я сказал: «Глория, еще раз услышу — и твоя хорошенькая попочка останется сама по себе». Тут она сразу начала паинькой прикидываться, но я больше ей не доверял. Следовало избавиться от нее — не в смысле вообще избавиться, а просто вышвырнуть ее, пусть пару недель на улице поработает, посмотрим, как ей там понравится. И тут — вот это. — Он отхлебнул виски и выдохнул клуб сигарного дыма. — Мерзавка получила то, что ей причиталось, Мур.

Я ждал, когда Эллисон продолжит, но тут его отвлекли два юноши в чулка и подвязках — они истошно орали друг на друга на танцевальном пятачке. В ход уже пошли было ножи, но Эллисон только ухмыльнулся и громко предложил свое решение:

— Эй, суки, — порежете друг друга, никто на вас и не посмотрит!

— Вышибала? — в конце концов спросил я. — Так ты больше ничего не хочешь мне рассказать?

— Это все, — кивнул он. — А теперь не убраться ли тебе отсюда, пока неприятностей не огреб?

— Зачем? Ты что-то прячешь? Может, наверху?

— Да ничего я не прячу, — раздраженно ответил он. — Просто не люблю, когда здесь репортеры шастают. И клиентам моим не нравится. Из них многие — парни солидные, им о семьях да карьерах думать надо.

— Тогда, может, я взгляну на ту комнату, куда ты пускал Джор… Глорию? Чтоб я понял, что ты чистый?

Эллисон вздохнул и откинулся на стойку бара.

— Не искушай судьбу, Мур.

— Пять минут, — ответил я.

Он подумал и кивнул:

— Пять минут. Но ни с кем не разговаривать. Третья дверь налево. — Я двинулся к лестнице. — Эй? — Я обернулся, и он протянул мне пиво. — И не злоупотребляй моим гостеприимством, приятель.

Я кивнул, взял пиво и стал проталкиваться через толпу к лестнице в конце зала. Несколько мальчиков, завидев мой вечерний костюм и почувствовав запах денег, попытались было ко мне подойти. Они предлагали все мыслимые и немыслимые услуги, некоторые норовили неуклюже обнять меня или ухватить за бедро. Но я, крепко стиснув бумажник, старался держаться курса к лестнице, не особо вслушиваясь в их отвратительные предложения. Когда я проходил мимо сцены, гундосый певец — пожилой толстяк с густо напудренным лицом, накрашенными губами и в цилиндре — повторял рефрен:

Ах, ничего не позабыто,

Но не простит отец сердитый,

И мой портрет останется

Висеть лицом к стене!

На лестнице оказалось темно, но света из зала все же хватало, чтобы разглядеть, куда я ступаю. Старая выцветшая краска слезала со стен лохмотьями, а когда я занес ногу над первой ступенькой, позади меня кто-то хрипло крякнул. Вглядевшись в темный угол лестничной клетки, я различил смутный силуэт юноши: лицом он уткнулся в стену, а мужчина постарше прижимался к его нагой спине. Содрогнувшись и чуть не упав, я отвернулся и поспешил вверх по лестнице, а остановился только на втором этаже — и то лишь для того, чтобы отхлебнуть пива.

Немного успокоившись, я уже начал было сомневаться в мудрости своего предприятия, но передо мной уже была третья дверь слева, из тонких досок, как и все двери здесь. Я взялся за ручку, но прежде решил постучать. К моему удивлению, отозвался мальчишеский голос:

— Кто там?

Я осторожно распахнул дверь. В комнате стояли только ветхая кровать и тумбочка подле. Краска на стенах, некогда красная, а теперь побуревшая, в углах уже облезла. Маленькое окно выходило в глухую кирпичную стену дома напротив, а внизу лежал узкий темный переулок.

На кровати сидел мальчик с волосами соломенного цвета; на вид ему было лет пятнадцать, а лицо его было накрашено так же, как у Джорджио Санторелли в ту роковую ночь. На нем была льняная сорочка с кружевными манжетами и воротничком и что-то вроде театрального трико. Тушь под глазами размазана — похоже, он плакал.

— Я сейчас не работаю, — сказал он, старательно переходя на фальцет. — Не могли бы вы зайти через час или около того?

— Все в порядке, — ответил я, — я не…

— Я же сказала, что не работаю! — заорал мальчик, забыв о фальцете. — Да господи, убирайтесь вон, вы что, не видите, что мне плохо?

Он залился слезами, закрыв ладонями лицо, а я столбом остановился в дверях, вдруг заметив, как в этой комнате жарко. Несколько минут я молча смотрел на него, потом меня словно осенило:

— Ты знал Глорию!

Мальчик шмыгнул носом и осторожно вытер слезы у накрашенных ресниц.

— Да, я знала ее. О, мое лицо… Прошу вас, уходите.

— Нет, ты не понимаешь. Я пытаюсь найти его… то есть ее — убийцу.

Мальчик грустно посмотрел на меня.

— Вы фараон?

— Нет, репортер.

— Репортер? — Он посмотрел в пол, еще раз попытался вытереть слезы и вдруг суховато хмыкнул. — Ну, в таком случае у меня для вас есть чертовски занимательная история. — С потерянным видом он уставился в окно. — Кого бы они там ни нашли на мосту, вряд ли это была Глория.

— Не Глория? — От жары мне захотелось пить и я снова отхлебнул пива. — Почему ты так думаешь?

— Потому что Глория не выходила из этой комнаты.

— Не выходила… — Тут до меня дошло, что я слишком долго «держусь на ногах» и теперь не поспеваю за ходом его мысли. — Ты о чем?

— Я вам скажу, о чем я. Той ночью я была в коридоре, снаружи, с клиентом. Я видела, как Глория сюда зашла. Одна. Я провела снаружи почти целый час, а ее дверь ни разу не открылась. Я думала, она спит. Клиент ушел, купив мне выпивки, — полную цену за Салли ему платить не хотелось. А Салли — это я. Салли дорогая, а он не рассчитал своих возможностей. Так что я простояла снаружи еще добрых полчаса, дожидаясь следующего. Работать в зале не хотелось. А потом одна девочка прибегает и кричит: фараоны сказали ей, что нашли Глорию мертвой в центре. Я сразу же сюда, но тут ее действительно не было. И при этом она не выходила из комнаты.

— Так… — Я изо всех сил попробовал собраться с мыслями. — Значит, окно.

На пути к нему я споткнулся — похоже, мне и впрямь не мешало бы выспаться. Окно тяжко заскрипело, открываясь, я высунул голову наружу, но свежий воздух все равно был каким-то несвежим.

— Окно? — услышал я голос Салли. — Как? Улетела, что ли? Здесь высоко, а у Глории не было ни лестницы, ни веревки, ничего. И потом, я спрашивала у девочки, работавшей у переулка, и она Глорию не видела.

Стена под окном действительно оказалась отвесной — вряд ли это был подходящий путь бегства. А до крыши оставалось еще два этажа сплошной кирпичной стены, даже зацепиться не за что — никаких пожарных лестниц. Я влез назад, закрыв за собой окно.

— Тогда… — сказал я, — тогда…

Тут меня качнуло и я упал на кровать. Салли взвизгнула, затем взвизгнула опять, не сводя глаз с дверного проема. С трудом проследив за ее взглядом, я обнаружил там Эллисона, Бритву Райли и еще пару любимчиков Вышибалы. Райли достал свое лезвие и медленно водил им по раскрытой ладони. Несмотря на мутящийся рассудок, до меня все же дошло, что эти ублюдки подсыпали в мое пиво хлораль. И слишком много.

— А я ведь просил тебя, Мур, не болтай ни с кем, — обратился ко мне Эллисон и повернулся к юношам: — Ну что, девочки? А он симпатичный, правда? Кто хочет поразвлечься с репортером?

Двое молодых накрашенных мужчин прыгнули на кровать и стали срывать с меня одежду. Я успел лишь приподняться на локтях, когда ко мне подскочил Райли и врезал мне по челюсти. Падая, я услышал, как певец внизу затянул: «Ты сделал меня тем, чем я в итоге стала, надеюсь, ты дово-о-о-о…» — но тут двое надо мной сцепились друг с другом за мой бумажник и штаны, а Райли принялся связывать мне руки.

Сознание мое быстро улетало, но прежде, чем расстаться с ним, я вроде бы разглядел, как в комнату лютым волчонком ворвался Стиви Таггерт. Он размахивал перед собой длинной палкой, утыканной ржавыми гвоздями…

Глава 12

Мой наркотический бред наводняли дикие создания — наполовину люди, наполовину животные: они носились в воздухе и сползали по высокой каменной стене, с коей я взирал на них в отчаянии, не в силах спуститься на землю. В какой-то момент первобытный ландшафт вокруг стены раскололо землетрясение, заговорившее со мной голосом Крайцлера, после чего созданий в моем бреду на порядок прибавилось, а желание оказаться внизу стало отчаянно навязчивым. Сознание, наконец обволокшее меня, принесло мало облегчения, ибо я понятия не имел, где нахожусь. Голова была замечательно ясной, из чего следовал вывод, что я проспал немало часов; но просторная светлая комната вокруг была мне совершенно незнакома. Тут и там в ней размещались и канцелярские столы, и прекрасная итальянская мебель, и сам по себе этот абсурдный покой мог идеально подходить для очередного бредового сна. Арочные окна в стиле готического Возрождения придавали апартаментам вид отчасти монастырский, хотя обширность пространства при этом наводила на мысль скорее о бродвейской потогонной мастерской. Мне просто не терпелось осмотреть это место внимательнее, и я попробовал подняться, но чуть не рухнул в обморок. Звать на помощь было некого, так что мне оставалось лишь изучать странное помещение, лежа на спине. Лежал я на каком-то диване — скорее всего, начала века. Его зеленая с серебром обивка гармонировала с несколькими стульями, софой и широким креслом неподалеку. На инкрустированном обеденном столе красного дерева красовался серебряный канделябр, рядом стояла ремингтоновская печатная машинка. Эту нарочитую эклектику дополняли украшения на стенах: напротив моего дивана масляный пейзаж Флоренции в роскошно-богатой раме соседствовал с невменяемых размеров картой Манхэттена, украшенной несколькими булавками. На другой стене висела большая грифельная доска, девственно чистая, а перед этим пятном тьмы возвышался самый солидный из пяти конторских столов, которые вместе образовывали своеобразное кольцо по периметру комнаты. С потолка свисали огромные вентиляторы, а пол в центре устилали два дорогих персидских ковра со сложными узорами.

Ни один здравый человек жить здесь просто бы не смог, да и конторой эта комната не была. Галлюцинации, решил было я — но затем глянул в окно рядом и прямо перед собой увидел две знакомые достопримечательности: элегантную мансардную крышу универсального магазина «Маккрири» с литыми оконными переплетами, а левее — похожую крышу отеля «Сент-Денис». Насколько я помнил, оба здания стояли друг напротив друга на 11-й улице к западу от Бродвея.

— Значит, я… где-то через дорогу, — пробормотал я, и тут моих ушей достигли звуки снаружи: ритмичный перестук конских копыт, визг металлических колес трамваев по рельсам. Вдруг ударили в колокол. Насколько мне позволяло состояние, я поспешно перевернулся на левый бок и в другом окне увидел шпиль церкви Милости Господней на 10-й улице — так близко, что можно дотянуться рукой.

Наконец, я услышал человеческие голоса и, собрав волю в кулак, сел на диване. В голове роились вопросы, но вид дюжины незнакомых работяг, ввалившихся в покои, поверг меня в молчание. Они вкатили на полозьях новый предмет обстановки — покрытый затейливым орнаментом огромный бильярдный стол, а за ним — кабинетный рояль. Грузчики пыхтели и проклинали друг друга на чем свет стоял, но тут один заметил, что я сижу.

— Эй! — воскликнул он радостно. — Да вы только гляньте сюда — мистер Мур проснулся! Как вы, мистер Мур?

Остальные рабочие заулыбались, а кое-кто начал стягивать кепки — на мой ответ они явно не рассчитывали. Говорить оказалось куда сложнее, чем мне представлялось вначале, так что я смог лишь выдавить нечто вроде:

— Где я? Кто вы?

— Придурки мы, вот кто, — ответил тот же грузчик. — Кто ж на крыше лифта с бильярдом ездит — но по-другому его сюда не поднять. Вот такие кунштюки. Но док платит — стало быть, надо вертеться.

— Крайцлер? — вымучил я следующий вопрос.

— А то, — ответил грузчик.

Тут в желудке у меня что-то шевельнулось.

— Есть хочу, — сказал я.

— Неудивительно, — из дальнего угла огромной комнаты отозвался женский голос. — Нормальное желание после двух ночей и одного дня без еды, Джон. — Откуда-то из тени выплыла Сара в простом темно-синем платье, не стеснявшем ее движений. В руках она несла поднос с дымящейся супницей. — Попробуй, здесь немного бульона с булочкой. Скорее окрепнешь.

— Сара! — слабо вскрикнул я, когда она присела на мой диван и подвинула мне свою ношу. — Где я?

Но она ничего не успела ответить: рабочие, увидавшие, как она подсаживается ко мне, стали перешептываться и пересмеиваться. Не глядя в их сторону, Сара тихо сказала мне:

— Мистер Джонас и его люди не подозревают, для чего мы здесь. Им известно, что я не служанка, и они полагают, будто я здесь что-то вроде общей любовницы. — И она принялась по ложечке вливать в меня восхитительно соленый куриный бульон. — Поразительно, что все они при этом женаты…

Я прервал свое довольное хлюпанье и умудрился спросить:

— Сара, но все-таки — где мы?

— Дома, Джон, дома. По крайней мере, это станет нашим домом, пока будет идти расследование.

— Рядом с церковью Милости Господней и напротив «Маккрири» — что же это за дом?

— Наша штаб-квартира, — произнесла она с немалым удовольствием. Затем чело ее омрачилось. — И, кстати, мне нужно срочно вернуться на Малберри и доложить обо всем Теодору. Он волновался насчет телефонной линии — ее как раз только что провели. — Она крикнула в глубину комнаты: — Сайрус? Ты не поможешь мистеру Муру?

Тот не замедлил к нам присоединиться. Рукава его бело-голубой полосатой рубашки были закатаны, а мощный торс перечерчен подтяжками. Он посмотрел на меня скорее озабоченно, нежели сочувственно, явно не в восторге от задачи кормить меня с ложечки.

— Все в порядке, — сказал я, забирая у Сары прибор. — Мне уже лучше, я сам. Но ты так и не сказала…

— Сайрус все знает. — Она подхватила свое скромное пальто, висевшее на изящной дубовой вешалке у двери. — А я уже опаздываю. Обязательно доешь бульон, Джон. Мистер Джонас?.. — Она скрылась за дверью. — Мне нужен лифт!..

Видя что я и в самом деле способен себя накормить, Сайрус заметно расслабился и, подвинув к дивану изящный серебряно-зеленый стул с прямой спинкой, уселся рядом.

— Выглядите намного лучше, сэр, — сказал он.

— Я жив, — ответил я. — И более того — я по-прежнему в Нью-Йорке. Я почти был уверен, что приду в себя где-нибудь в Южной Америке или на пиратском судне. Скажи мне, Сайрус, последнее, что я запомнил — это и правда был Стиви? Он действительно…

— Да, сэр, — невозмутимо ответил Сайрус. — Между нами, с той ночи, когда он увидел тело на мосту, заснуть ему не удавалось. Так что он бродил по кварталу и тут увидал вас, сэр, на Бродвее. Говорил, вы… в общем, нетвердо держались на ногах, так что он решил последовать за вами. На всякий случай, сэр. А когда обнаружил, куда вы направляетесь, счел разумным подождать снаружи. Но тут его заметил полисмен и не замедлил обвинить в том, что там обычно происходит. Стиви, разумеется, все отрицал и даже сказал полицейскому, что ждет вас, но фараон ему не поверил. Так что мальчишка рванул прямиком в «Холл». Он вовсе не собирался вас спасать, он сам убегал, но тут одно зацепилось за другое, и в результате все вышло удачно. Полисмен так никого и не задержал, зато помог вам выбраться оттуда невредимым.

— Понятно… Хорошо, а как же я тогда попал… Сайрус, да где же мы находимся, черт побери?

— Номер 808 по Бродвею, мистер Мур. Последний этаж, то есть шестой. Доктор снял его под нашу штаб-квартиру. Конечно, далековато от Малберри, но кэбом добраться можно за пару минут. А коли движение плотное, то и трамваем.

— А вся эта… обстановка — откуда она?

— Это все доктор и мисс Говард — они вчера в Бруклин за ней ездили. Сначала решили закупать конторскую, но потом доктор сказал, что и дня в такой обстановке не проживет, а долго — и подавно. Так что ограничились столами, а потом направились на аукцион на Пятой авеню. Там распродавали мебель итальянского маркиза Луиджи Каркано. Вот они и разжились.

— Да уж… — задумчиво произнес я, наблюдая за очередным явлением двух грузчиков, тащивших огромные часы, две китайские вазы и какие-то зеленые занавеси.

— Когда мы почти все тут обставили, доктор распорядился перевезти вас из своего дома сюда.

— Так вот что было землетрясением, — произнес я.

— Сэр?

— Мне снился сон. А почему сюда?

— Он сказал, что у нас нет больше времени с вами нянчиться, и дал вам еще немного хлорали, чтобы вы очнулись легко. Хотел, чтоб вы сразу были готовы к работе.

Снаружи послышались возня и шум. Я услыхал голос Крайцлера, произнесшего что-то вроде: «Ага, он уже. Замечательно!» Двери распахнулись, и Ласло буквально ворвался в комнату, за ним — Стиви Таггерт и Люциус Айзексон.

— Мур! — вскричал он. — Вы ведь уже проснулись, да? Наконец-то. — И он схватил меня за руку, проверяя пульс. — Как вы себя чувствуете?

— Не так скверно, как ожидал.

Стиви устроился на подоконнике, поигрывая приличных размеров складным ножом.

— Я так понимаю, именно тебя мне следует благодарить, Стиви, — обратился я к нему. Мальчишка в ответ улыбнулся и уставился в окно. Волосы падали ему на лицо. — Я этого не забуду, Стиви.

Он хмыкнул. Похоже, малец просто не знал, как ему принимать похвалы.

— Вообще это чудо, что он пошел за вами, Мур, — сказал Крайцлер, оттягивая мне веки и вглядываясь в белки. — По всем законам вы уже должны быть мертвы.

— Спасибо, Крайцлер, — сказал я. — В таком случае, думаю, вам совсем неинтересно, что я выяснил.

— И что же вы могли выяснить? — спросил он, залезая мне в рот каким-то хитрым инструментом. — Что Санторелли не покидал «Парез-Холла»? И считается, что он до сих пор в своей комнате, из которой нет второго выхода?

Мысль о том, что все ужасы, перенесенные мной, оказались совершенно напрасными, вгоняла в уныние.

— Откуда вы узнали?

— Сначала мы решили, что вы бредите, — сказал Люциус Айзексон, подходя к одному из столов и вываливая на него содержимое какого-то бумажного мешка. — Но вы продолжали бормотать одно и то же, поэтому мы с Маркусом решили немного прогуляться и проверить эту версию у вашей подружки Салли. Оказалось весьма любопытно: Маркус сейчас работает над возможным решением.

Сайрус поднялся, пересек комнату и вручил Люциусу конверт:

— Уполномоченный Рузвельт передал это сегодня с нарочным, детектив-сержант.

Люциус немедленно распечатал его и внимательно изучил содержимое.

— Ну что ж, похоже, все официально, — неуверенно произнес он. — Мы с братом «временно выходим из подчинения Отдела расследований по причинам личного характера». Надеюсь, моя мама об этом не узнает.

— Замечательно, — сказал Крайцлер. — У вас останется доступ ко всем ресурсам Управления, но вам теперь ни к чему регулярно там появляться — похвальное решение. Может, в таком случае вы потратите немного времени на обучение Джона более искусным методам ведения следствия? — Ласло хохотнул, после чего добавил уже тише, слушая биение моего сердца: — Я ни в коем случае не умаляю ваших заслуг, Мур. Это была важная работа. Но прошу вас — не считайте все это дело шуткой, поскольку для всех, кого мы будем опрашивать, это не шутка. В таких случаях благоразумнее действовать парами.

— Вы пытаетесь обратить обращенного, доктор, — ответил я. Крайцлер еще немного помял меня и встал.

— Как ваша челюсть?

Признаться, о ней я пока даже не вспоминал, а теперь поднес руку ко рту и ощутил боль.

— Ну, карлик… Без бритвы он никуда.

— Вот и молодчина! — рассмеялся Крайцлер и похлопал меня по спине. — Ну, допивайте бульон и одеваться. У нас еще сегодня комиссия в Беллвью, кроме того, я хочу, чтобы люди мистера Джонаса здесь все закончили. Первое совещание у нас сегодня — в пять часов.

— Комиссия? — спросил я, поднимаясь на ноги и рассчитывая, что тут же снова свалюсь без чувств. Но куриный бульон сделал свое дело. — Кого смотрим? — Тут я заметил, что на мне — ночная сорочка.

— Гаррис Марковиц из дома № 75 по Форсайт-стрит, — ответил Люциус, подходя (или, точнее, подвигаясь, как жирная утка, но признавать этого не хотелось) ко мне с несколькими машинописными листами. — Галантерейщик. Пару дней назад его жена заявила в Десятый участок, что муж отравил их внучат — Сэмюэла и Софию Ритер, соответственно двенадцати и шестнадцати лет. Сказала, что он подсыпал им в молоко некую «пудру».

— Яд? — удивился я. — Но наш герой не отравитель.

— Пока мы этого не знаем, — ответил Крайцлер. — Однако его деятельность может быть куда разнообразнее, чем нам представляется. Хотя мне все же думается, что этот Марковиц имеет к нашему делу такое же отношение, как и Генри Вульфф.

— Но дети, вместе с тем, прекрасно вписываются в общую картину, — тактично подчеркнул Люциус. — Ритеры — свежие иммигранты, отец и мать отправили их в Америку из Богемии к родителям миссис Ритер, чтобы те отдали их в домашнее услужение.

— Да, это так. Иммигранты, — сказал Крайцлер. — И если бы это случилось три года назад, я бы, наверное, проникся. Но пристрастие нашего друга к проституткам, как и любовь к членовредительству представляются настолько значительными, что нельзя разрабатывать только иммигрантскую линию. Хотя даже если Марковиц и не связан с нашим делом, есть иные причины к таким делам присматриваться. Отсекая их, мы сможем получить четкий образ человека, которого искать не следует, — своего рода негатив, с которого мы сможем в дальнейшем напечатать прекрасный снимок.

Сайрус принес мне одежду.

— Но разве не вызовет подозрений столь пристальное внимание ко всем детоубийцам?

— Здесь следует полагаться на полное отсутствие воображения у служащих Полицейского управления, — ответил Ласло. — Да и для меня это рутина. А ваше присутствие, Мур, объясняется просто — вы репортер. К тому времени, когда кто-нибудь в Управлении вздумает связать все происходящее с убийствами, наша работа будет, я надеюсь, закончена. — Он повернулся к Люциусу. — А теперь, детектив-сержант, я попросил бы вас посвятить нашего авантюрного друга в курс дела во всех деталях.

— Значит, так… Марковиц был довольно умным парнем, — начал Люциус, причем в голосе его послышались нотки уважения. — Он взял много опия, все следы которого, как вы знаете, исчезают из организма через считаные часы после смерти. Добавил его в чашки с молоком, которое дети пили перед сном. Когда они впали в кому, Марковиц включил в их комнате газовую горелку. На следующее утро явилась полиция, а весь дом провонял этим газом, так что старший детектив сделал очевидный вывод. Более того, его гипотезу почти подтвердил коронер — действовавший, между прочим, весьма квалифицированно: он проверил содержимое их желудков и, естественно, ничего подозрительного не обнаружил. Но жена подозреваемого настаивала, что отравление имело место, и тут мне в голову пришла одна мысль. Я сходил к ним домой и осмотрел белье, на котором спали дети. Кого-то из них могло стошнить в коме или при агонии. Если простыни и одеяла еще не стирали, на них обязательно должны оставаться пятна. И я их нашел. Мы воспользовались обычным тестом с реактивами и сразу обнаружили следы опия. В рвоте. Против этой рвоты у Марковица уже ничего не нашлось, и он сознался.

— И он не пьет, не так ли? — спросил Крайцлер. — И не принимает наркотики?

— Похоже, что нет, сэр, — ответил Люциус, пожав плечами.

— И он не мог извлечь материальной выгоды из убийства детей?

— Ни в коем случае.

— Замечательно! Стало быть, у нас есть несколько необходимых элементов: предварительное намерение, отсутствие интоксикации и никаких четких мотивов. Все прекрасно подходит к нашему убийце. Но если мы обнаружим, что Марковиц — не наш клиент, а я полагаю, так оно и будет, — нам уже придется определять, почему он не наш клиент. — Ласло взял мелок и решительно заскрипел им по грифельной доске, как будто выдавливая из нее информацию. — Что отличает его от убийцы Санторелли? Почему он не расчленял тела? Когда мы это узнаем, картина преступления станет немного четче. А по ходу составления списка особенностей нашего убийцы мы сможем с первого взгляда отсеивать все больше кандидатов. Хотя пока что у нас еще достаточно широкое поле деятельности. — Крайцлер натянул перчатки. — Стиви, ты сегодня за извозчика. Я хочу, чтобы Сайрус лично проследил за установкой пианино. Чтобы они его на дрова не искрошили, Сайрус. Детектив-сержант, полагаю, вас следует ожидать в Институте?

Люциус кивнул:

— Тела доставят к полудню.

— Тела? — переспросил я.

— Два мальчика, убитых в этом году, — ответил Ласло уже на пути к двери. — Поторопитесь, Мур, не то мы опоздаем!

Глава 13

В соответствии с предсказанием Крайцлера, Гаррис Марковиц оказался совершенно неподходящим первым подозреваемым в нашем деле. Помимо того что этот человек был тучным шестидесятилетним коротышкой — а это расходилось с типажом, описанным братьями у Дельмонико, — он совершенно точно выжил из ума. По его словам, внуков он убивал исключительно с благой целью: желая спасти от жестокости окружающего мира, чьи самые яркие аспекты он не преминул описать бредовыми и бессвязными выплесками фраз. Плохая систематизация неразумных страхов и верований вкупе с полным отсутствием интереса к собственной судьбе часто свидетельствуют о слабоумии, как объяснил мне Крайцлер, когда мы покидали Беллвью. Но даже несмотря на то, что Марковиц не имел отношения к нашему убийству, визит стоил потраченного времени: Ласло надеялся, что путем сравнения это поможет нам точнее обозначить аспекты личности убийцы. Очевидно, что наш герой не убивал детей из какого-либо извращенного стремления сохранить их духовное благополучие. Об этом говорило неистовое расчленение тел. Однако чувства самосохранения после совершения деяний он, очевидно, не терял. Из того, что дело рук своих он выставлял напоказ, — а такую браваду Ласло объяснял подсознательным желанием быть пойманным, — яснее прочего становилось, что убийства в глубине души все же беспокоили его. Иными словами, то, как он обращался с телами, говорило скорее о вменяемости убийцы, нежели о его безумии.

Я пытался решить эту головоломку весь путь до № 808 по Бродвею, однако по возвращении мое внимание немедленно переключилось на то, что в результате вышло из попытки Крайцлера обустроить нашу штаб-квартиру, грозившую стать для всех нас домом на ближайшее время. К тому же я впервые рассматривал результат с более-менее ясной головой. Само здание оказалось весьма основательным строением из желтого кирпича — его возвели по проекту Джеймса Ренвика, архитектора, прославившегося готическими сводами церкви Милости Господней рядом с нами, равно как и более скромным отелем «Сент-Денис» через дорогу. Южные окна штаб-квартиры выходили прямо на церковный дворик, сейчас лежавший в тени гигантского церковного шпиля. Из-за него наш маленький кусочек Бродвея окутывало какое-то патриархальное спокойствие — невзирая на то, что мы умудрились поселиться в самом центре оживленнейшей торговой магистрали Нью-Йорка: помимо «Маккрири», в нескольких шагах от крыльца дома № 808 торговали абсолютно всем — от мануфактуры и галантереи до сапог и фотографий. Величайшим монументом всей этой коммерции служило неимоверное здание из литого чугуна по 10-й улице, прямо напротив церкви — бывший универсальный магазин А.Т. Стюарта, коим в настоящее время управляли «Хилтон, Хьюз и компания», но к подлинным высотам славы ему предстоит вознестись под именем Уанамейкера.

Лифт у нас в доме оказался вместительной клеткой сравнительно недавней постройки, и он тихо поднял нас обратно на шестой этаж. Там мы обнаружили, что за время нашего отсутствия грузчики без дела не сидели. Мебель уже была расставлена так, что с первого взгляда становилось понятно: люди здесь занимаются делами, хотя подлинной природы этих дел распознать по-прежнему было невозможно. Ровно в пять часов каждый из нас выбрал себе стол, из-за которого можно было без помех видеть остальных участников дискуссии. Посреди отчасти нервозной, но приятной товарищеской болтовни мы расселись по местам и пустились в обсуждение событий минувших дней. К тому времени как вечернее солнце опустилось к Гудзону, облив мягким золотистым светом крыши западного Манхэттена и готические окна нашей обители, я осознал, что мы с поразительной скоростью превратились в единое сплоченное подразделение.

И у нас уже имелись враги — в этом сомневаться не приходилось. Люциус Айзексон рассказал, что к концу эксгумации двух тел мальчиков, убитых до Джорджио Санторелли, в Институт явились двое, представившиеся работниками кладбища, с которого были доставлены тела, и потребовали немедленного прекращения работ. К тому времени Люциус уже успел выяснить все необходимое и почел благоразумным не вступать с ними в пререкания — но описание этих двух субъектов, вплоть до кровоподтеков на их физиономиях, удивительным образом совпало с портретами двух громил, преследовавших нас с Сарой у квартиры Санторелли. К счастью, двое экс-фараонов не признали в Люциусе детектива (скорее всего, их уволили до прихода младшего Айзексона в Управление), но пусть мы не знали, кто и с какой целью отправил этих людей на такое задание, стало яснее ясного: в Институте вести работу долее небезопасно.

Что же до результатов эксгумации, произведенной Люциусом, они были весьма обнадеживающими: оба тела носили следы того же ножа, что и в случае с Джорджио Санторелли и детьми Цвейгов. Констатировав сей факт, Маркус воткнул еще два красных флажка в большую карту Манхэттена: один в Бруклинский мост, еще один — в станцию паромной переправы на остров Эллис. Крайцлер записал на правой стороне доски даты этих убийств — 1 января и 2 февраля; там же значилась дата смерти Джорджио — 3 марта. (Схема впоследствии окажется гораздо сложнее, как с самого начала и полагал Крайцлер, нежели явное сходство номера месяца и числа).

Маркус Айзексон поведал нам о своих, пока что бесплодных, усилиях объяснить способ, с помощью которого «Глории» удалось покинуть комнату в «Парез-Холле» и при этом остаться незамеченной. Сара проинформировала о том, что они с Рузвельтом выработали порядок, по которому наша группа сможет проникать на места будущих преступлений, очевидно совершенных тем же злодеем, не привлекая внимания других детективов и неуклюжих коронеров. План в очередной раз ставил под удар самого Теодора, но тот уже беспрекословно верил в Крайцлера. Я в свою очередь поделился с коллегами историей о нашем свидании с Гаррисом Марковицем. После того как выступили все, Крайцлер поднялся из-за стола и указал на грифельную доску, где, по его словам, нам и предстояло воссоздавать образ нашего воображаемого преступника: здесь будут перечисляться, пересматриваться, сверяться и комбинироваться физические и психологические зацепки, пока работа не завершится. В подтверждение своих слов он сразу потрудился записать все те факты и гипотезы, которыми обросло следствие за минувшие дни.

Когда он закончил, обнаружилось, что на безбрежной черной плоскости осталось бесценно мало меловых отметок. И при этом, предупредил Крайцлер, многие здесь надолго не задержатся. Мел, сказал он, — подтверждение тому, сколько ошибок нам всем предстоит сделать по пути. Мы ступили на неисследованную территорию, и нас не должны смущать неудачи и трудности, равно как и объемы того материала, коим нам предстоит овладеть. Часть аудитории сие решительное заявление несколько смутило; после чего Крайцлер извлек четыре идентичные стопы книг и бумаг.

Там были статьи Крайцлерова товарища Адольфа Майера и других алиенистов; работы философов и эволюционистов от Юма и Локка до Спенсера и Шопенгауэра; монографии Форбса Уинслоу-старшего, чьи теории положили начало собственной «контекстной» теории Крайцлера; и, наконец, всю эту кипу увенчал величественный двухтомник «Принципы психологии» нашего старого профессора Уильяма Джеймса. Все это и многое другое было вывалено нам на столы с громоносным торжеством. Айзексоны, Сара и я обменялись тревожными взглядами, чувствуя себя зелеными студентами в первый день занятий, и ощущения наши были недалеки от истины. Крайцлер огласил цель предстоящих штудий.

С этого момента, сказал он, нам надлежит по возможности максимально полно избавиться от предрассудков касаемо поведения человека. Мы не должны пытаться взирать на мир собственными глазами и судить его по своим меркам — мы должны взглянуть на него глазами убийцы. С позиции его опыта и контекста его жизни — вот что главное. Любой нюанс его поведения, который покажется нам загадочным, начиная с самых тривиальных и заканчивая поистине ужасающими, следует объяснять возможными событиями в детстве убийцы, потенциально способными привести к имеющимся последствиям. Сама последовательность причин и следствий, как нам вскоре предстояло постичь, называлась «психологическим детерминизмом» — она казалась нам не вполне логичной, но уж в последовательности ей отказать было нельзя.

Особое значение Крайцлер придал тому, что нам не следует относиться к нашему убийце как к монстру, поскольку это бесспорно был мужчина (или женщина), тоже некогда бывший ребенком. В первую очередь нам следует поближе узнать этого ребенка — его родителей, братьев и сестер, весь его мир. Бессмысленно вести разговоры о зле, варварстве и безумии — ни одна из этих концепций ближе нас к убийце не подведет. Но если мы сможем уловить человечьего ребенка своим воображением, мы сможем поймать и преступника.

— И если вам такой награды мало, — закончил Крайцлер, обозрев наши изумленные лица, — я готов расплачиваться едой.

Еда, как мы выяснили впоследствии, стала одной из главных причин, по которым Ласло выбрал именно этот дом: отсюда пешком можно было достичь любого из лучших ресторанов Манхэттена. 9-я улица и Юниверсити-плейс предлагали изысканные французские обеды на традиционных парижских banquettes как в кафе «Лафайет», так и в маленьком обеденном зале не менее крошечного отеля, коим управлял Луи Мартен. Если же находил стих обратиться к немецкой кухне, достаточно было пробежать по Бродвею до Юнион-сквер и свернуть в темную громадину, истинную Мекку Гурманов — «У Люхова». 10-я улица и Вторая авеню предлагали обильные блюда венгерской кухни в кафе «Бульвар», в итальянской же стряпне равных не было обеденному залу отеля «Гонфароне», что на перекрестке 8-й улицы и Макдугал. Ну и, разумеется, к нашим услугам всегда был старый добрый Дэл — чуть дальше, но путешествие того стоило. Всем этим центрам кулинарного великолепия суждено было стать нашими залами непринужденных заседаний на неисчислимых обедах и ужинах, хотя порой наша мрачная работа не слишком способствовала пищеварительному удовлетворению.

Особенно верным это оказалось в первые дни следствия, когда нам становилось все тяжелее отрицать тот факт, что хотя мы стоим на пороге прорыва, для осуществления которого необходимо потратить немало времени и сил на изучение всех психологических и криминалистических нюансов, из которых строилось успешное решение, времени-то у нас не оставалось вовсе. На улицы под нашими окнами каждый вечер выходили сотни детей, подобных Джорджио Санторелли: они промышляли своими телами и не подозревали о подстерегающей их новой и жестокой опасности. Довольно странное ощущение: ездил ли я с Крайцлером на комиссии, изучал ли записи в № 808, или же до утра читал у своей бабушки, стараясь пришпорить мозг так, чтобы он впитывал информацию быстрее, к чему, мягко говоря, он не привык, — все это время голос в моей голове нашептывал: «Давай быстрее, не то умрет ребенок!» Первые несколько дней это сводило меня с ума — изучение и повторение состояний различных тел и мест, где они были найдены, попытки отыскать какие-то шаблоны в той и другой группе — и одновременно борьба с такими текстами, вроде вот этого, из Герберта Спенсера[15]:

Возможно ли и будет ли уместным рассматривать молекулярные колебания в сознании наравне с нервным шоком, совмещая их тем самым в единое понятие? Никакие усилия не позволяют нам объединить эти два различных явления. Единица чувств не может иметь ничего общего с единицей движения, и это становится только более очевидным при их сопоставлении.

— Сара, дай мне свой «дерринджер», — сказал я, когда впервые наткнулся на этот пассаж. — Я сейчас пойду и застрелюсь.

Во имя всего святого, зачем мне нужно все это понимать, думал я в первую неделю, если мне необходимо узнать лишь где, где этот убийца? Однако со временем в этих муках забрезжил смысл. Взять хотя бы упомянутую цитату из Спенсера: в итоге до меня дошло, насколько ошибочными были попытки таких людей, как Спенсер, интерпретировать умственную деятельность как комплексное воздействие материального движения в человеческом организме. Эта ошибочность подтверждалась наблюдениями таких молодых алиенистов и психологов, как Крайцлер и Адольф Майер, видевших корни сознания главным образом в событиях детства и уже во вторую очередь — как следствие чисто физических функций. Это было действительно важно для понимания того, что от рождения к диким поступкам нашего убийцу привели не случайные физические процессы, которые нам все равно не удалось бы нанести на карту, а вполне постижимые разумом события.

Однако наше обучение не ставило целью порочить или развенчивать теории: хотя попытки Спенсера объяснить природу и эволюцию умственной активности человека были далеки от истины, бесспорной оставалась его вера в то, что большинство людей полагают свои осознанные действия уникальными реакциями (опять-таки, выработавшимися в результате серьезных событий, пережитых в детстве), только достаточно окрепшими в регулярном использовании и пересилившими прочие порывы и реакции, — иными словами, они выиграли ментальную борьбу за выживание. Действительно, в личности, которую мы искали, развился глубоко насильственный комплекс инстинктов; и нам оставалось лишь догадываться, какие кошмарные переживания упрочили ее веру в подобные методы как самую надежную реакцию на тяготы жизни.

Очень скоро стало ясно, что нам следует узнать намного больше о нашем воображаемом человеке, если мы действительно хотим, чтобы он обрел видимые очертания. Так что мы с еще большим рвением и скоростью погрузились в чтение, обмениваясь мыслями в любое время дня и ночи. С Сарой мы частенько доходили до того, что, продираясь через треск помех на телефонной линии, во весь голос делились причудливыми философскими постулатами в два часа ночи — к вящему отчаянию моей бабушки. Но от раза к разу мы все больше приближались к истинному знанию. Поразительная скорость нашего образования (самая значительная часть знаний была нами разжевана и проглочена, хоть и не вполне переварена, в первые десять дней) затмевалась практическими заданиями: нам следовало внимательно наблюдать за действиями Маркуса и Люциуса Айзексонов, вплотную занимавшихся сбором физических улик и разработкой методологии. Хотя таковых поначалу было совсем немного: нам очень не хватало доступа к местам преступлений. (Взять, к примеру, тот же Вильямсбургский мост: к тому времени, когда Маркус смог там побывать, уже не оставалось никакой надежды обнаружить четкие отпечатки пальцев, ведь само по себе это место было строительной площадкой под открытым небом, и каждый день из-за рабочих и погоды улик становилось все меньше). Уверенность в том, что нам необходимо иметь больше фактов, дабы подробно реконструировать методы убийцы, только крепла от этого мучительного ожидания, сгущавшегося в нашей штаб-квартире. Мы с головой ушли в работу, но всем было ясно — скоро что-то случится.

И когда март сменился апрелем, это произошло. В 1:45 ночи субботы я дремал в бабушкином доме со вторым томом «Принципов» профессора Джеймса, довольно неудобно разместившимся на моем лице. Днем в № 808 по Бродвею я было предпринял благородную попытку уловить соображения Джеймса насчет «Необходимых истин и воздействия жизненного опыта», но меня отвлекло явление Стиви Таггерта, который выдрал из позднего городского выпуска «Геральда» список заездов на новом ипподроме «Акведук», что на Лонг-Айленде, и теперь желал получить от меня совет касательно гандикапа. Последнее время я пользовал Стиви гонцом к своему букмекеру (без ведома Крайцлера, разумеется), и мальчик быстро пристрастился к этому королевскому спорту. Я убедил его не ставить собственные деньги, пока он не начнет соображать, что делает, однако с его прошлым долго он не продержался. Как бы там ни было, когда посреди ночи раздался телефонный звонок, я пребывал в глубоком сне, вызванном продолжительным и трудным чтением. С первым же звонком я вскочил на ноги и запустил томом «Принципов» в стену. Телефон лязгнул снова, когда я уже натягивал халат, а к третьему звонку я успел вылететь в коридор и схватил трубку.

— Чистый лист, — сонно пробормотал я, полагая, что звонит Сара.

Так оно и было.

— Прости, не поняла? — ответила она.

— Что мы обсуждали сегодня днем? — спросил я, протирая глаза. — Является ли наше сознание при рождении чистым листом, или мы появляемся на свет с врожденными знаниями о чем-то? Я ставлю на чистый лист.

— Джон, помолчи немного. — В ее голосе звенела тревога. — Это случилось.

Я тут же проснулся.

— Где?

— Кэсл-Гарден. Бэттери. Айзексоны уже собрали камеру и все принадлежности. Им надо приехать до нас, чтобы можно было отпустить офицера, оказавшегося там первым. Там сейчас Теодор, следит, чтобы все прошло гладко. Я уже позвонила доктору Крайцлеру.

— Умница.

— Джон?..

— Да?

— Я просто ни разу… То есть я одна, кто никогда… это действительно так ужасно?

Что я мог ей ответить? Подойдем практично.

— Тебе понадобится нашатырь. Но попробуй ничего не бояться. Мы все будем рядом. Возьми кэб и заедь за мной. Поедем вместе.

Я услышал, как она глубоко вздохнула.

— Хорошо, Джон.

Часть вторая

Ассоциация

Один и тот же внешний объект может наводить на мысль о любой из множества реальностей, с ним ассоциирующихся, — ибо в превратностях нашего внешнего опыта мы обречены постоянно встречать один и тот же предмет в различных окружениях.

Уильям Джеймс. «Принципы психологии»

Что бы ни считал я правильным, оно оказывалось плохим для остальных; то, что казалось плохим для меня, вызывало симпатию у других.

Где бы я ни оказался, там начиналась вражда, и куда бы я ни пришел, меня встречали неприязнью; и если я искал счастья, то лишь затем, чтобы обрести страдания; так что мне ничего не оставалось — лишь назвать себя «Горемыкой»:

Горе — это все, что у меня есть.

Вагнер. «Валькирия»

Глава 14

К тому времени, когда экипаж Сары достиг Вашингтон-сквер, она уже избавилась от большинства страхов, которые сменила суровая решимость. Выглядела моя приятельница довольно рассеянно — я задал ей несколько глупых вопросов, пока наша коляска грохотала по брусчатке Бродвея, но Сара смотрела прямо перед собой, невозмутимо сосредоточившись — на чем? Она не ответила, а самостоятельно определить я не решался. Я подозревал, что она поглощена своим, как ей казалось, жизненным предназначением, а именно: доказать, что женщина способна стать хорошим и действенным офицером полиции. Зрелища, подобные тому, что ожидало нас сегодня, грозили стать обязательной частью ее профессиональных обязанностей, если мечте ее предстояло осуществиться, и она это знала. Поддаться характерному для ее пола малодушию было бы вдвойне непростительно и невыносимо, поскольку сие означало бы нечто намного превосходящее личную неспособность вынести кровавую картину. Так что пока Сара уставилась на круп нашей лошади и, скупо роняя слова, прикладывала все мысленные усилия к тому, чтобы по прибытии на место не уступить бывалым детективам.

Все это, между тем, контрастировало с моими собственными попытками разрядить напряжение непринужденной болтовней. К тому времени, как мы добрались до Принс-стрит, я устал от собственного нервического голоса, а на Брум уже готов был сдаться, променяв свои жалкие попытки установить хоть какой-нибудь контакт — на лицезрение проституток и их клиентов, выходящих из концерт-холлов. На углу я увидал норвежского матроса: тот был настолько пьян, что слюни потоком текли на его форму, а две танцовщицы бережно поддерживали его, в то время как третья безнаказанно обшаривала его карманы. Обычное дело, но в ту ночь эта картина почему-то мне запомнилась.

— Сара, — спросил я, когда мы пересекли Канал-стрит и потряслись в сторону Городской ратуши. — А ты когда-нибудь бывала в «Мануфактуре Шаня»?

— Нет, — быстро ответила она, и выдох ее обернулся паром в морозном воздухе. После жестоких мартовских морозов апрель, как и всегда в Нью-Йорке, почти не обещал передышки.

Не слишком-то удачная завязка беседы, но я продолжал:

— Обычная шлюха, просто работающая в доме терпимости, знает больше способов растрясти клиента, чем я смогу перечислить, а дети из таких мест, как «Мануфактура» и «Парез-Холл», ни в чем по этой части не уступают взрослым. Что если наш человек — один из этих клиентов? Может, его столько раз надували, что он решил выйти из игры и выставить собственный счет? Теория, кстати, всерьез рассматривалась по отношению к убийствам Потрошителя.

Сара поправила тяжелую полость у нас на коленях с таким видом, который я бы не назвал заинтересованным.

— Я полагаю, Джон, что это возможно. Почему ты сейчас об этом думаешь?

Я повернулся к ней:

— Все эти три года после убийства Цвейгов и до нашего первого январского тела — что если не было никаких спрятанных и до сих пор не найденных тел? Что если мы ошибались с этой теорией? Что если он не совершал никаких преступлений в Нью-Йорке — просто потому, что его здесь не было?

— Не было? — уже заинтересованно переспросила Сара. — Ты имеешь в виду, был в отъезде? Уезжал из города?

— Что если ему пришлось? К примеру, он моряк. Половина клиентов «Мануфактуры», да и у Эллисона — сплошь моряки. Будь он постоянным клиентом, он мог бы не вызывать подозрений — и даже знать мальчиков лично.

Сара обдумала мои слова и кивнула.

— Неплохо, Джон. И так он бы действительно приходил и уходил незамеченным. Посмотрим, что остальные на это скажут, когда мы… — ее голое дрогнул, и она отвернулась, — …когда мы приедем. — И в салоне тишина воцарилась снова.

Кэсл-Гарден находился в самом сердце Бэттери-парка, и чтобы туда попасть, нам следовало миновать начало Бродвея и проехать дальше: рысью через подлинное нагромождение архитектурных стилей, которыми в те годы щеголяли издательские и финансовые кварталы Манхэттена. На первый взгляд, было немало странного, скажем, в здании «Уорлда» или многоэтажном Национальном Обувном и Кожевенном Банке, чьи угрожающие массы (по крайней мере, до появления башен «Вулворта» и «Сингера» они казались таковыми) нависали над такими приземистыми и богато украшенными памятниками викторианской эпохи, как Старый Почтамт и штаб-квартира «Общества беспристрастного страхования жизни». Но чем дольше вы ехали по этому кварталу, тем заметнее становилась общая черта этих зданий, подавлявшая собой их стилистическое многообразие: роскошь. Немалую часть своего детства я провел именно в этом районе Манхэттена (мой отец управлял средних размеров инвестиционным фондом), и с ранних лет меня поражала немыслимая активность людей, нацеленная на добычу и сохранение денег. Она и привлекала, и отвращала одновременно, но в 1896 году служила, бесспорно, самой веской причиной существования Нью-Йорка.

В ту ночь я вновь почувствовал эту дикую силу — даже несмотря на то, что улицы в половине третьего ночи были темны и безжизненны. И когда мы проезжали мимо кладбища у церкви Троицы, где был похоронен отец американской экономики Александр Гамильтон[16], я поймал себя на том, что ошеломленно улыбаюсь и думаю про себя: «Да, он был безрассуден, все верно». Кем бы ни был наш преступник и какое бы смятение души ни двигало им, он уже не ограничивал себя менее респектабельными районами. Напротив — он отправился в святая святых богатой элиты и осмелился оставить тело в Бэттери-парке, в непосредственной близости от резиденций многих финансовых воротил. Да, если наш подозреваемый действительно вменяем, как свято считал Крайцлер, это было выходкой не просто варварской, но дерзкой — а такие у жителей города всегда вызывали смесь ужаса и завистливого уважения.

Наша коляска остановилась у Боулинг-Грин, и ко входу в парк мы отправились пешком. Экипаж Крайцлера стоял на повороте у Бэттери-плейс, на облучке сутулился Стиви Таггерт, завернутый в теплое одеяло.

— Стиви, — позвал я. — Караулишь ребят из округа? — Дрожа от холода, мальчишка кивнул.

— А заодно держусь от них подальше, — добавил он, показывая головой на гущу деревьев. — Жуткое все это дело, мистер Мур.

В парке дорогу до громадных каменных стен Кэсл-Гарден нам указывали несколько дуговых фонарей. Первоначально здесь был укрепленный форт, называвшийся Кэсл-Клинтон, — его выстроили в 1812 году для охраны подступов к Нью-Йорку, а впоследствии передали на попечение городу и переделали в крытый павильон, который много лет служил оперными подмостками. В 1855-м его перестроили вновь — уже как центр иммиграции, и до того, как эту роль принял на себя в 1892 году остров Эллис, через его старые стены прошло никак не меньше семи миллионов неприкаянных душ. Не так давно официальные лица города снова пытались сочинить еще какое-нибудь назначение старому форту: на сей раз кому-то в голову пришло разместить в круглых стенах Нью-Йоркский Аквариум. Перестройка была в самом разгаре и строительный мусор стал попадаться нам с Сарой задолго до того, как мы различили в ночном небе силуэт, старой крепости.

А под стенами мы обнаружили Маркуса Айзексона и Сайруса Монтроуза — они стояли подле человека в длинном пальто, который сжимал в руках широкополую шляпу. На пальто красовалась бляха, но сейчас она не выглядела символом власти: человек сидел на штабеле досок и тяжело дышал, а лицо его располагалось прямо над заботливо подставленным ведром. Маркус пытался задавать ему какие-то вопросы, но мужчина был в шоке. Когда мы подошли ближе, Маркус и Сайрус кивнули.

— Смотритель? — спросил я, скорее утвердительно.

— Да, — ответил Маркус. Его голос просто звенел от волнения, но он старался держать себя в руках. — Он обнаружил тело около часа ночи, на крыше. Обычно он совершает обход каждый час или около того. — Маркус наклонился к человеку. — Мистер Миллер? Я собираюсь сходить наверх. Побудьте пока здесь, а когда придете в себя, присоединяйтесь. Но ни в коем случае не уходите. Хорошо?

Человек поднял голову — на его смуглом, обветренном лице отпечатался ужас — и бессмысленно кивнул. После чего опять быстро склонился над ведром, но теперь его не вырвало. Маркус обернулся к Сайрусу:

— Проследите, чтобы он никуда не делся, Сайрус. Мы добились от него еще не всех ответов.

— Прослежу, детектив-сержант, — ответил Сайрус, после чего мы втроем — Сара, Маркус и я — устремились внутрь через монументальные черные ворота Кэсл-Гарден.

— Человек невменяем, — пробормотал Маркус, кивая в сторону смотрителя. — Из него я смог вытянуть только истерическую клятву, что в четверть первого тела там не было, а парадные двери стояли на запоре. Задние двери стянуты цепями, я проверил — и в замках никто не ковырялся. Боюсь, все это напоминает мне случай с «Парез-Холлом», Джон. Ни туда, ни сюда хода нет, но кому-то удалось проникнуть.

Переделка внутреннего убранства Кэсл-Гарден завершилась только наполовину. На первом этаже среди всей дранки, штукатурки и банок с краской уже стояли гигантские стеклянные емкости — некоторые не вполне собраны, некоторые закончены, но не наполнены водой, а кое-где уже плескались предназначенные им обитатели: разнообразные экзотические рыбы, чьи широко распахнутые глаза и пугливо-резкие движения, казалось, подтверждали, что они прекрасно осознают всю жуть случившегося. Несколько тусклых рабочих ламп отбрасывали на их чешую блики, заставляя ее вспыхивать серебром и бриллиантами, отчего рыба выглядела насмерть перепуганной публикой, рвущейся из этой обители смерти в такие темные глубины, где неведомы ни люди, ни их жестокость.

По старой лестнице мы поднялись на стену форта и оказались выше каркаса, возведенного над старыми бастионами, чтобы накрыть дворик. В центре крыши высилась десятиугольная сторожевая башня — на каждой грани ее имелось по два окна, и с нее открывался великолепный вид на порт Нью-Йорка и пока еще новую Статую Свободы Бартольди на острове Бедло.

Неподалеку от края крыши со стороны берега стояли Рузвельт, Крайцлер и Люциус Айзексон. Рядом с ними на деревянной треноге была установлена большая квадратная фотографическая камера, а перед нею, в свете еще одной переносной лампы, лежала причина нашего переполоха. Крови было столько, что ее без труда можно было разглядеть даже оттуда, где остановились мы с Сарой.

Внимание Люциуса было целиком поглощено телом, Крайцлер и Рузвельт напротив — отвернулись и оживленно о чем-то спорили. Завидев нас, Крайцлер тотчас двинулся навстречу; Рузвельт шел следом, качая головой. Маркус стал передвигать камеру, когда Ласло обратился к нам с Сарой:

— Судя по состоянию тела, — сказал он, — у меня не остается никаких сомнений, что это работа нашего подопечного.

— Первым здесь оказался патрульный с Двадцать седьмого участка, — добавил Теодор. — Он опознал мальчика, сказав, что помнит его по «Золотому Правилу», где часто его видел, но, к сожалению, не смог вспомнить его имени. — (Клуб отдыха «Золотое Правило» был домом терпимости на Западной 4-й улице и специализировался на мальчиках-проститутках).

Крайцлер положил Саре руку на плечо и сказал:

— Это не самое приятное зрелище.

— Я и не ожидала другого, — ответила она. Ласло внимательно наблюдал за ее реакцией.

— Я бы хотел, чтобы вы помогли детектив-сержанту с составлением картины преступления, он в курсе насчет вашей медицинской подготовки. Скоро здесь будут окружные следователи, а нам до их прибытия предстоит сделать немало.

Сара снова кивнула, набрала воздуха в грудь и двинулась к Люциусу и телу. Крайцлер заговорил со мной, но я прервал его и сделал несколько шагов за Сарой, когда та направилась к сияющей сфере электрического света в углу крыши.

Тело принадлежало мальчику с кожей оливкового цвета, аккуратными семитскими чертами лица и густыми черными волосами на правой стороне головы. С левой стороны часть скальпа была безжалостно сорвана, обнажая блестящую поверхность черепа. В остальном увечья были идентичны следам, оставшимся на теле Джорджио Санторелли (разве что ягодицы не были отрезаны, как в том случае), глаз не было, гениталии также находились во рту жертвы, торс исчерчен глубокими ранами, запястья связаны, хотя правой руки у мальчика не было. Крайцлер прав — сомневаться в авторстве этой ужасной картины не приходилось. Подпись четкая. Знакомые ужас и тоска, уже посещавшие меня на Вильямсбургском мосту, вызванные отчасти возрастом жертвы, отчасти той жестокостью, с которой убийца обошелся с телом, грубо связав его и швырнув на землю, вернулись и сдавили мне грудь, пробежавшись холодной дрожью по спине.

Я внимательно наблюдал за Сарой, не делая, впрочем, попыток подойти ближе, но готовый оказать помощь, однако не желая, чтобы она знала, будто я ожидаю от нее такого приступа. Когда она увидела тело, глаза ее расширились, а голова заметно дернулась. Она плотно сжала руки, сделала еще один глубокий вдох и остановилась рядом с Люциусом.

— Детектив-сержант? — сказала она. — Доктор Крайцлер сказал, что я могу оказаться полезной.

Люциус поднял голову и с уважением глянул на Сару, после чего утер пот со лба платком.

— Да. Спасибо вам, мисс Говард. Начнем, пожалуй, со скальпа… — Я вернулся к Рузвельту и Крайцлеру.

— До чего храбрая девочка, — произнес я, но никто из моих собеседников не стал развивать эту тему.

Крайцлер хлопнул меня по груди газетой и резко произнес:

— Ваш приятель Стеффенс написал замечательную статью для утренней «Пост», Джон. Как, как можно было совершить такую глупость, объясните мне?

— Этому не может быть оправданий, — угрюмо отозвался Рузвельт, — я могу только предполагать, что Стеффенс считает, будто пока он не открыл вашего участия в деле, доктор, — все в порядке вещей. Но первое, что я сделаю сегодня утром, когда приду на работу — вызову его к себе и, черт побери, объясню ему всю серьезность ситуации!

На первой полосе «Пост» сияла статья, гласившая, что убийства Цвейгов и Санторелли, по словам «высокопоставленных источников в полиции», были, вероятно, совершены одним и тем же человеком. Текст был составлен таким образом, что на первый план выходила не необычность личности самого убийцы, а скорее факт его причастности к убийству Цвейгов, что наглядно демонстрировало: «ужасное чудовище» специализируется не только на несовершеннолетних проститутках. Теперь ясно, писал Стеффенс в своей характерной демагогичной манере, что «…ни один ребенок не пребывает в безопасности». Тут же приводились и прочие сенсационные детали: Санторелли, оказывается, перед смертью был «подвергнут акту насилия» (хотя Крайцлер констатировал факт отсутствия каких-либо следов сексуального вторжения в тело мальчика), а в некоторых городских кварталах уже поговаривали, что убийства совершает некое сверхъестественное существо, хотя «печально известные Эллисон и его приспешники» представляются «более подходящими кандидатами на эту роль».

Я сложил газету и медленно похлопал ею себя по ноге.

— Все это очень плохо.

— Плохо, — согласился Крайцлер, сдерживая раздражение, — но это уже сделано. И мы должны повернуть процесс вспять. Скажите мне, Мур, возможно ли убедить ваших редакторов в «Таймс» выделить часть полосы под опровержение этих дурацких слухов?

— Возможно, — ответил я. — Но это, в свою очередь, выдаст мою причастность к расследованию. А у тех наверняка есть человек, копающий глубже, если им уже столько всего известно. Связь с Цвейгами гораздо больше заинтересует многих.

— Да, и если мы попытаемся вмешаться, я подозреваю, все станет только хуже, — сказал Теодор. — Стеффенсу нужно приказать сидеть молча и, будем надеяться, статью не заметят.

— Что вы несете? — взорвался Ласло. — Даже если все в этом городе пропустят этот материал, найдется один человек, который обязательно его прочтет — и я боюсь, действительно боюсь предполагать, как он на это отреагирует!

— Вы считаете, доктор, что я об этом не думал? — прервал его Теодор. — Я знал, что пресса рано или поздно вмешается, поэтому и торопил вас. Было бы странно растягивать процесс на недели и полагать, что кое-кто рано или поздно не догадается о причинах.

Теодор упер руки в бока, а Крайцлер отвернулся, не в силах ничего возразить. Через пару секунд он вновь заговорил, однако уже спокойнее:

— Вы правы, комиссар. Помимо досужих бесед, нам следует пользоваться преимуществом, которое у нас пока есть. Но, господи боже мой, Рузвельт, раз вы обязаны делиться официальными результатами расследования с Риисом и Стеффенсом, сделайте для них на сей раз исключение.

— На этот счет можете не волноваться, доктор, — примирительно ответил Рузвельт. — Не впервые Стеффенс досаждает мне своими спекуляциями — но клянусь богом, этот раз станет последним.

Крайцлер опять раздраженно потряс головой и пожал плечами.

— Ну хорошо. За работу.

Мы присоединились к Айзексонам и Саре. Маркус делал увеличенные снимки тела, а Люциус продолжал осмотр, сыпля медицинско-анатомическим жаргоном, на котором перечислял обнаруженные увечья, и голос его оставался тверд и решителен. Поразительно, что детективы напрочь забыли о причудах своего обычного поведения, как правило, вызывавших у окружающих оцепенение или хохот: они носились по крыше в неописуемом вдохновении, набрасываясь на казалось бы незначительные детали, подобно псам-ищейкам, с таким видом и азартом, будто именно они, а не Рузвельт и Крайцлер, руководили следствием. По мере сил все мы, даже Теодор, старались им помочь: делали записи, передвигали оборудование и свет, хотя поистине наша забота сводилась к тому, чтобы ничто не отвлекало их от сбора улик.

Закончив фотографировать тело, Маркус оставил Люциуса и Сару завершать зловещий труд, а сам принялся «опылять» крышу на предмет отпечатков из двух своих флакончиков, которые демонстрировал у Дельмонико. Рузвельт, Крайцлер и я тем временем занимались поиском поверхностей, достаточно гладких и твердых, чтобы удержать на себе такие отпечатки: дверные ручки, окна и даже вроде бы новая керамическая труба дымохода, тянувшаяся по одной из сторон десятиугольной башни в нескольких футах от тела. И она обещала принести нам некоторые плоды, поскольку Маркус сказал, что ленивый смотритель дал очагу внизу погаснуть несколько часов назад. Пристально осмотрев особенно чистый участок глазированной плитки на том уровне, где, по заключению братьев, наш убийца мог ввиду своего предполагаемого роста опереться на трубу, Маркус пришел в крайнее возбуждение. Он попросил нас с Теодором подержать небольшой кусок брезента, чтобы прикрыть участок от ветра с гавани. Затем быстро нанес кисточкой из верблюжьей шерсти угольную пыль, и нашему взору, как по волшебству, явились несколько смазанных отпечатков. Их положение точь-в-точь совпадало с гипотетическим наклоном тела убийцы. Достав из кармана пальто фотографическую карточку окровавленного большого пальца Софии Цвейг, Маркус приложил ее рядом. Ласло внимательно наблюдал за процессом. Темные глаза Маркуса расширились, пока он сличал отпечатки, в них вспыхнул довольный огонек и, обернувшись к Крайцлеру, детектив подчеркнуто сдержанно произнес:

— Похоже, совпадают.

Они вдвоем отправились за большой камерой, а мы с Теодором продолжали удерживать брезент. Маркус сделал несколько крупных снимков отпечатков, озарив яркими вспышками всю поверхность крыши. Свет моментально утонул во тьме, укрывавшей гавань. Дальше предстояло обследовать карнизы.

— Нас интересуют любые следы или повреждения, — сказал Маркус, — даже самые маленькие сколки, трещины или дыры в кладке.

Несмотря на то что все здания вблизи Нью-Йоркского порта по необходимости изобилуют сколками, трещинами и дырами в кладке, мы весьма ответственно отнеслись к новому заданию. Рузвельт, Крайцлер и я громко кричали всякий раз, обнаружив что-либо удовлетворяющее расплывчатым инструкциям. Маркус же, чье внимание сосредоточилось на изучении прочной ограды, венчавшей передний край крыши, подбегал к нам, чтобы осмотреть очередную находку. Большинство не представляли для следствия никакого интереса, но в конце концов труды наши были вознаграждены: в самом дальнем и темном уголке крыши Рузвельт обнаружил следы, признанные Маркусом весьма многообещающими.

Следующая его просьба была довольно странной: он взял веревку, обмотал один конец вокруг талии, другой же пустил вокруг основания ограды и вручил его нам с Рузвельтом. Нам было поручено понемногу травить веревку, опуская Маркуса все ниже по задней стене форта. Когда мы поинтересовались, зачем это необходимо, Маркус ответил, что работает над теорией, объяснившей бы способ, которым убийца достигал, на первый взгляд, недоступных мест. Сосредоточенность детектив-сержанта на следствии была так велика, что мы не решились отвлекать его, задавая лишние вопросы.

Пока мы спускали его вниз, до нас по временам долетали удовлетворенные звуки, говорившие об удачной находке, после чего он просил нас опустить его еще ниже. Мы с Рузвельтом пыхтели, сражаясь с веревкой. В середине всего этого я воспользовался краткой возможностью, чтобы ознакомить Крайцлера (признанного из-за его руки неподходящим для подобного рода упражнений) со своими мыслями касательно профессии и привычек нашего убийцы, пришедших мне в голову по дороге. Крайцлер задумался, и на лице его отразилось сомнение.

— В вашей догадке насчет регулярного клиента публичных домов, в которых работали мальчики, что-то действительно есть, Мур. Однако насчет того, что он был здесь проездом, или чего-либо в этом роде… — Ласло отошел, желая взглянуть на успехи Люциуса. — Учитывая все совершенное им… Оставлено шесть тел, то есть о шести нам известно, и все обнаружены в публичных местах.

— Это говорит, — выдавил Теодор, когда мы вытравили очередную порцию троса, — о том, что человек должен неплохо знать город.

— Я бы даже сказал — великолепно знать город, — крикнул Люциус, услышав, о чем мы говорим. — Во всех увечьях нет ни намека на спешку. Края ран не надорваны, надрезы весьма аккуратные. Так что вряд ли он торопился. Мое предположение: и здесь, и во всех прочих случаях он знал, сколько займет у него вся работа. И места выбирал соответствующие. Тем более что эта гипотеза прекрасно совпадает с нашим прежним предположением — он способный планировщик. Да и глаза, опять-таки, удалены очень аккуратно, твердой рукой человека, разбирающегося в анатомии.

Крайцлер на миг задумался.

— Как много людей способны на такое, детектив-сержант? — Люциус пожал плечами:

— Пара-тройка вариантов у нас есть, насколько я могу судить. Разумеется, это может быть врач, либо человек с более чем поверхностным медицинским образованием. Затем — умелый мясник или опытный охотник. Кто-то способный пустит в дело всю тушу, а не только мякоть, — такие вторичные источники пищи, как глаза, требуху, ноги и прочее.

— Но если он такой аккуратный, — удивился Теодор, — зачем ему понадобилось совершать зверства в таких открытых местах? Почему бы не найти более укромный уголок?

— Демонстрация, — ответил Крайцлер, возвращаясь к нам. — Ему должна быть симпатична мысль о том, что он делает это в местах, посещаемых публикой.

— Желание быть пойманным? — скорее утвердительно сказал я.

Крайцлер кивнул:

— Очень на это похоже. Борющееся с желанием оставаться неуловимым. — Он повернулся и посмотрел на гавань. — И у всех этих мест имеется еще кое-что общее…

В этот момент Маркус крикнул, чтобы мы его поднимали. По команде Теодора мы несколько раз налегли на веревку, вытаскивая детектив-сержанта на крышу. На вопрос Крайцлера, что именно ему удалось обнаружить, Маркус ответил, что не хочет утомлять нас пустыми догадками до подтверждения своей теории, и сразу же удалился делать какие-то записи. Раздался голос Люциуса:

— Доктор Крайцлер? Я бы хотел, чтобы вы на это взглянули. — Крайцлер немедленно устремился к телу, мы же с Теодором еще какое-то время боролись с охватившим нас трепетом: все же есть предел тому, что может вынести неподготовленный взор. Даже Сара, так смело приступившая к работе, теперь норовила лишний раз отвести глаза — продолжительное зрелище растерзанного тела явно нервировало ее.

— Когда вы осматривали Джорджио Санторелли, доктор, — начал Люциус, снимая с запястий мертвого мальчика короткий кусок шпагата, которым они были скручены, — вы не заметили в этой области никаких ссадин или порезов? — И он показал на левое запястье жертвы.

— Нет, — ответил Крайцлер. — Кроме того, что правая рука была отделена от тела.

— И никаких порезов или синяков на предплечье? — продолжал Люциус.

— Никаких.

— Так. Это подтверждает то, о чем мы уже догадывались. — Люциус уронил мертвую руку и вытер пот со лба. — Это очень грубый шпагат, — продолжил он, показывая на предмет обсуждения, валявшийся рядом на крыше, а затем — на руку мальчика. — Даже после символической борьбы от него на коже непременно бы остались значительные следы.

Сара перевела взгляд со шпагата на Люциуса.

— Тогда… выходит, что борьбы не было?

То, как она это сказала, — печаль, сквозившая в ее голосе, — отозвалось тупой болью у меня в груди. Следствие было ясным без слов. Люциус сделал окончательный вывод:

— Я подозревал, что мальчик позволил себя связать, и даже когда его душили, он практически не сопротивлялся. Он вообще, по-моему, не понимал, что в действительности происходит. Вы видите, если бы здесь происходила какая-то борьба, остались бы царапины или как минимум синяки на предплечьях, когда мальчик пытался уворачиваться от ударов. Но опять — здесь ничего. Так что… — Люциус глянул на нас, — я бы сказал, что он знал убийцу. И они могли пользоваться веревками ранее. В целях… сексуального характера…

Теодор со свистом втянул воздух.

— Боже праведный…

Наблюдая за Сарой, я заметил, как в уголках ее глаз показались слезы, но она несколько раз быстро моргнула, и они пропали.

— Ну, последнее всего лишь теория, разумеется — добавил Люциус. — Но в том, что мальчик знал преступника, я абсолютно уверен.

Крайцлер медленно кивнул, его глаза сузились, а голос стал вкрадчивым:

— Знал его — и доверял ему.

Люциус наконец встал и отвернулся от тела.

— Да, — сказал он, выключая лампу.

В этот момент Сара одним движением поднялась на ноги и устремилась к дальнему краю крыши, подальше от того места, где стояли мы. Оставшиеся вопросительно переглянулись, после чего я двинулся следом. Медленно приблизившись, я увидел, что она смотрит на нашу Леди Свободу, и, признаться, удивился, не заметив рыданий. Тело Сары было совершенно спокойно — даже слишком. Не поворачиваясь, она бросила мне:

— Пожалуйста, Джон, ближе подходить не надо. — Тон ее был далек от истеричного, напротив — он был скорее ледяным. — Лучше, если рядом мужчин не будет. Пару минут.

Я неуклюже замер.

— Я… прости меня, Сара. Я просто хотел помочь. Тебе сегодня пришлось многое увидеть.

Она позволила себе горько усмехнуться:

— Да. Но здесь ты мне ничем помочь не сможешь. — Она замолчала, но я не отходил. — И насчет, — продолжила она после долгой паузы, — глупой версии, что это могла быть женщина…

— Глупой? Насколько я знаю, мы до сих пор этого толком не выяснили.

— Большинство из вас — возможно. Я не виню вас в этом. Здесь вы в проигрышном положении.

Я обернулся, почувствовав рядом чужое присутствие, и обнаружил у себя за плечом Крайцлера. Он приложил палец к губам, а Сара между тем продолжила:

— Но я могу сказать тебе, Джон, там, позади — это работа мужчины. Никакая женщина, способная на убийство мальчика, не смогла бы… — Сара нащупывала слова. — Все эти раны, шпагат, весь этот… Я никогда этого не пойму. Но вне всякого сомнения, как только у вас появляется… такой опыт… — Она еще раз зловеще усмехнулась. — И, похоже, всегда все начинается с доверия…

Повисла еще одна неловкая пауза; Крайцлер коснулся моей руки и, качнув головой, показал, чтобы я шел с ним.

— Просто оставь меня на пару минут, Джон, — закончила Сара. — Со мной все будет в порядке.

Мы с Крайцлером молча удалились на другой край крыши, и, когда оказались достаточно далеко от Сары, Ласло пробормотал:

— Разумеется, она права. Я никогда не встречал женской мании, послеродовой или нет, сравнимой с чем-либо подобным. Хотя, возможно, мне понадобилось слишком много времени, чтобы это осознать. Нам следует подумать, как воспользоваться Сариной точкой зрения, Джон. — Он быстро огляделся. — Но в первую очередь нам пора убираться отсюда.

Пока Сара оставалась на краю крыши, мы приступили к сбору оборудования Айзексонов и уничтожению всех своих следов на месте преступления, в первую очередь — к очистке крыши от пятен алюминиевой и угольной ныли. Маркус затеял беседу о том, что половина тех шести убийств, что с уверенностью можно приписать нашему человеку, совершена на крышах. Немаловажное обстоятельство: крыши в Нью-Йорке в 1896 году были хоть и вторичным, но, вне всякого сомнения, хорошо известным способом путешествий по городу — вознесенные под облака копии тротуаров внизу, полные своих пешеходов и обитателей. В трущобах довольно большая, хоть и поддающаяся определению группа людей проводила целые дни в делах, не спускаясь вниз. То были не только кредиторы, алчущие расплаты, но и строители, священники, коммивояжеры, медсестры и прочая. Размер ренты в доходных квартирах зависел от усилий, прикладываемых жильцом для достижения своего угла, так что самые неудачливые, как правило, оккупировали верхние этажи. Те же, кто имел дела с этими беднейшими из бедных, предпочитали не испытывать судьбу подъемами и спусками по крутым и зачастую опасным лестницам, а просто перемещались из здания в здание по крышам. Это правда, мы не знали, каким образом наш убийца попадал наверх, но было понятно, что однажды очутившись там, дальше он прокладывал путь с завидным мастерством. Следовало повнимательнее присмотреться к возможности того, что некогда он занимался какой-либо из этих верхолазных профессий либо занимается ею нынче.

— Кем бы он ни был, — объявил Теодор, сматывая в бухту веревку, с помощью которой мы спускали Маркуса со стены, — нужно обладать весьма холодным рассудком, чтобы так точно спланировать этот ужас и так тщательно воплотить его в жизнь, догадываясь, что задержание всегда возможно.

— Да, — согласился Крайцлер. — Это очень похоже на проявление боевого духа, не так ли, Рузвельт?

— Что это значит? — взвился Теодор, поворачиваясь к Крайцлеру с видом человека оскорбленного. — То есть как это — боевого? Я совсем не это имел в виду, доктор, — вовсе не это! Мне внушает отвращение само предположение, что это может оказаться работой солдата.

Ласло слегка улыбнулся, прекрасно сознавая, что Теодор (которого от подвигов на холме Сан-Хуан[17] отделяли еще несколько лет) по-прежнему рассматривает воинское искусство с мальчишеским почтением.

— Возможно, — продолжал гнуть свое Крайцлер, — но холодный рассудок, тщательно планирующий насилие? Не то ли это качество, которое мы стремимся развивать в солдатах?

Теодор громко прочистил горло и затопал прочь от Крайцлера, чья улыбка только стала шире.

— Запишите это, детектив-сержант Айзексон, — громко сказал Ласло, якобы обращаясь к одному из обоих братьев. — Совершенно точно просматривается возможность наличия у убийцы военного опыта!

Теодор вновь оборотился с выпученными глазами, но едва успел начать: «Разрази меня гром, сэр!..», когда на крышу влетел Сайрус. Я впервые видел его в таком состоянии.

— Доктор! — крикнул он. — Я полагаю, нам лучше двигать отсюда! — Он показал гигантской рукой на север, и мы повернулись в ту сторону.

По краям Бэттери-парка у нескольких входов собиралась толпа. И не прилично одетые дамы и господа, посещавшие это место при свете дня, отнюдь — там волновались кучки потасканных мужчин и женщин, на чьих лицах даже с такого расстояния был заметен отпечаток нищеты. Кое-кто нес факелы, кто-то вел детей, явно довольных столь необычной утренней экспедицией. И хотя признаков угрозы пока не было заметно, по всем статьям перед нами назревал бунт.

Глава 15

Ко мне подошла Сара.

— Джон? Кто эти люди?

— Даже не глядя, — ответил я, охваченный гораздо более настоятельным беспокойством, нежели ночью, — я бы сказал, что утренний выпуск «Пост» уже продается.

— И что им, по-вашему, нужно? — спросил Люциус. Его все больше прошибал пот, несмотря на то что наверху было прохладно.

— Наверное, объяснений, — ответил Крайцлер. — Но с чего они решили потребовать их здесь?

— Там был полицейский с Двадцать седьмого участка, — сказал Сайрус. Он еще не успокоился: толпа как две капли воды походила на ту, что некогда истязала его родителей. — Он был с какими-то двумя субъектами и что-то им втолковывал. Эти два субъекта живо растворились в толпе и принялись ее обрабатывать: мол, убивают только детей бедных иммигрантов. Похоже, все эти люди пришли сюда с той стороны Ист-Сайда.

— А офицер, вне всякого сомнения, — патрульный Барклэй, — хищно произнес Теодор, явно разгневанный таким низким предательством со стороны подчиненного. — Человек, который нашел тело.

— Смотрите-ка, вон бежит Миллер! — внезапно воскликнул Маркус. Я посмотрел вниз и действительно увидел смотрителя — тот без шляпы со всех ног улепетывал к парому на остров Бедло. — К счастью, ключи его остались у меня, — добавил Маркус. — Ибо что-то мне подсказывало: долго он с нами не пробудет.

Тем временем шум толпы, расположившейся прямо перед нами и прекрасно различимой сквозь голые ветви деревьев, стал нарастать, достигнув крещендо, разбившегося на несколько злобных воплей. Затем мы услышали перестук копыт и колес — на полной скорости по главной дорожке парка прямо к форту неслась Крайцлерова коляска. Стиви на облучке безжалостно нахлестывал Фредерика, правя мимо главного входа к огромным дверям позади крепости.

— Ай да молодец, Стиви, — пробормотал я, поворачиваясь к остальным. — Для нас это идеальный путь к отступлению — через задний выход и вверх по берегу!

— Так за дело же, — сказал Маркус. — Они наступают. — Издав еще одну череду воплей, толпа ворвалась в парк через главные ворота, после чего группы с ее левого и правого флангов тоже ринулись вперед. Уже было ясно, что это дикое сборище подпитывалось новыми людьми с близлежащих улиц, и общая численность грозила в скором времени достигнуть многих сотен. Кто-то прекрасно поработал, воспламенив такую уйму народа.

— Вот дьявол! — ожесточенно выругался Теодор. — И где эти ночные патрули из Двадцать седьмого? Вернусь — поджарю всех на углях!

— Хорошие планы на завтрак, — отозвался Крайцлер, устремляясь к лестнице. — Хотя сейчас нам крайне важно улепетнуть.

— Но это же место преступления! — не унимался Теодор. — Я не позволю толпе уничтожать наши улики, на что бы она там ни жаловалась! — Он окинул взглядом крышу и подхватил приличных размеров доску. — Доктор, вас здесь быть не должно — хватайте мисс Говард и бегите отсюда. Мы с детектив-сержантами встретим этих людей у главного входа.

— Мы? — вырвалось у Люциуса, прежде чем он успел подумать, что и кому он говорит.

— Крепитесь, — ободряюще ответил Рузвельт, усмехавшись и потрепав растерянного Люциуса по плечу, а затем несколько раз вспорол воздух импровизированной дубинкой. — В конце концов, этот форт защитил нас от Британской Империи — неужели он не остановит толпу оборванцев из Нижнего Ист-Сайда?

Это был один из тех моментов, когда мне искренне хотелось влепить этому человеку пощечину, несмотря на некоторый смысл, содержавшийся в его браваде.

Чтобы скрыть саму природу нашей работы, нам непременно следовало забрать с собой в коляску оборудование братьев. Вернувшись тем же путем, каким попали наверх, и миновав все эти резервуары с рыбами, мы загрузили ящики с инструментами в коляску, после чего я обернулся и пожелал Айзексонам удачи. Маркус, похоже, что-то искал на земле, ковыряя ее носком ботинка, Люциус нервно проверял табельный полицейский револьвер.

— Возможно, вам не удастся избежать стычки, — сказал я им с улыбкой, которая мне казалась в тот момент обнадеживающей, — но главное: не позволяйте Рузвельту вас в нее втянуть.

Люциус в ответ лишь застонал, но Маркус браво усмехнулся и пожал мою руку.

— Встретимся в номере 808, — сказал он.

На этом задние ворота форта захлопнулись, послышался лязг замочных цепей. Я вскочил на подножку и ухватился за борт коляски; Крайцлер и Сара уже расположились в салоне на двух сиденьях, а Сайрус сидел вместе со Стиви на облучке, — и мы резко тронулись по тропе, что вела к изгибу гавани и на север вдоль реки. Вопли толпы у Кэсл-Гарден нарастали, но когда мы проезжали в виду главных ворот, шум вдруг смолк. Я вытянул шею и разглядел Теодора — он стоял у массивного черного портала, одной рукой нежно сжимая свою дубинку, а другой указуя куда-то на другой край парка. Этот помешанный на играх в войну просто не смог отсиживаться внутри. Айзексоны застыли позади него, готовые в любой момент вновь заложить ворота. Но, похоже, это было уже необязательно — толпа зачарованно внимала Теодору.

Когда мы подъехали к северной окраине парка, Стиви прибавил скорости и во весь опор понесся прямо на фалангу примерно из двадцати полицейских, рысивших в сторону Кэсл-Гарден. У Бэттери-плейс мы круто взяли влево, чтобы выехать на пустую набережную, а когда мы до нее добрались, я мельком, но вполне отчетливо разглядел на углу дорогой брогам, пассажирам которого открывался прекрасный вид на сумятицу у форта. В окне на мгновение мелькнула рука с прекрасным маникюром и изысканным серебряным кольцом на мизинце, а следом показалась и верхняя часть тела ее обладателя. Даже в мутном свете дуговых ламп я разглядел блеск элегантной галстучной булавки и темный ирландский профиль Пола Келли. Я крикнул Крайцлеру, чтобы он тоже посмотрел, но мы двигались столь быстро, что Ласло не успел ничего заметить. Впрочем, когда я описал увиденное, по его лицу стало заметно, что он пришел к тем же выводам, что и я.

Стало быть, толпа — дело рук Келли, возможно — реакция на проброшенное Стеффенсом упоминание в «Пост» о Вышибале Эллисоне. Все совпадало: Келли никогда не угрожал впустую, а растравить по поводу убийств вечно обиженную и раздраженную часть населения для столь коварного ума — пара пустяков. И все же этот его шаг мог дорого стоить нашему отряду, а может, уже и стоил; изо всех сил цепляясь за бортик набиравшей скорость коляски, я поклялся, что если с Теодором и Айзексонами что-нибудь случится, отвечать предводитель Пятиугольников будет лично передо мной.

Пока мы ехали домой, Стиви не давал ни малейшего спуску Фредерику, но никто и не просил его сбавить скорость — каждый из нас по собственным соображениям хотел оказаться как можно дальше от Кэсл-Гарден. На грубо вымощенных улицах Вест-Сайда стояли глубокие лужи дождевой воды и к тому времени, когда мы достигли № 808 по Бродвею, я был с ног до головы заляпан грязью, промерз, как покойник, и в любой момент был готов погаснуть — меж тем как заря уж загоралась. Но нам предстояло перетащить ящики с техникой и записать свои соображения, и мы отнеслись к этому со всей ответственностью. Крайцлер вдруг обнаружил, что он куда-то дел ключи, и я отдал ему свой, покрытый коркой грязи. В итоге, когда наша измазанная, измученная компания ввалилась в штаб-квартиру, часы маркиза Каркано уже показывали 5:15 утра субботы.

Невозможно было описать все мое удивление и радость, когда прямо на пороге наши чувства поразили ароматы стейка с яичницей и свежего кофе. На кухне в глубине наших апартаментов горел свет, и я увидел там Мэри Палмер — на ней была не привычная голубая форма, а прелестная белая блузка, клетчатая юбка и передник; она хлопотала быстро и уверенно. От удивления я выронил ящики, которые старательно тащил наверх.

— Господь послал нам ангела, — произнес я, направляясь к кухне на негнущихся ногах. Мэри вначале вздрогнула, увидав мою грязную фигуру, выдвинувшуюся из мрака, но голубые глаза ее быстро разобрали, кто перед ней, и она одарила меня скупой улыбкой, протянув на длинной вилке кусок еще шипящего стейка и вслед за ним — чашку кофе. Я попытался было спросить, как она сюда попала, но вместо этого набросился на еду. У Мэри оказалось целое поточное производство: нас ожидал целый легион яиц и огромные говяжьи бока на решетках; должно быть, она принесла все это из дома Крайцлера. Я мог бы еще долго пребывать в таком блаженстве, но, обернувшись буквально через пару минут, обнаружил за спиной Ласло: он стоял со скрещенными на груди руками и кислой миной на лице.

— Так, — протянул он. — Теперь я, кажется, понимаю, куда подевался мой ключ.

Мне показалось, что он шутит.

— Ласло, — вымолвил я, дожевывая бифштекс. — Я будто воскресаю, когда…

— Вы не оставите нас с Мэри на минутку, Мур? — сказал Крайцлер все тем же непреклонным тоном, и, глянув на лицо девушки, я понял, что он, в отличие от меня, крайне серьезен. Не вдаваясь в детали, я нагреб на тарелку еще немного яичницы и стейка, схватил чашку кофе и удалился к своему столу.

Уже выбравшись из кухни, я краем уха услышал, как Крайцлер в недвусмысленных выражениях отчитывает Мэри. Бедная девушка была неспособна что-либо ему возразить, кроме обычных «нет» и тихих всхлипов. Что здесь такого? С моей точки зрения, служба ее была безупречна, а Крайцлер вел себя необъяснимо подло. Впрочем, мысли мои немедленно отвлеклись новой напастью: над моей тарелкой хищно зависли Сайрус и Стиви.

— Спокойно, ребята, — сказал я, прикрывая еду руками. — Давайте без грубой физической силы. На кухне этого добра навалом.

Оба метнулись в указанную сторону, лишь на мгновение замерев при виде Крайцлера.

— Поешьте, — резко сказал им Ласло, — и отведите Мэри обратно на 17-ю улицу. В темпе.

Стиви и Сайрус невнятно согласились на это и тут же набросились на ничего не подозревавшие стейк и яичницу. Крайцлер поставил один из зеленых стульев маркиза Каркано между нашими с Сарой столами и устало на него опустился.

— Вы не хотите чего-нибудь съесть, Сара? — тихо спросил он. Та сидела, опустив голову на руки, однако нашла в себе силы коротко улыбнуться:

— Нет. Спасибо, доктор, но я не могу. И я не думаю, что Мэри понравится, если я начну орудовать на кухне.

Ласло кивнул.

— Не слишком ли жестоко вы обошлись с несчастной девушкой, Крайцлер? — спросил я с набитым ртом по возможности разборчиво. Крайцлер вздохнул и закрыл глаза.

— Я бы попросил вас не вмешиваться, Джон. Это может показаться излишней строгостью, но я не хочу, чтобы Мэри догадывалась, чем мы тут занимаемся. — И он посмотрел в сторону кухни. — Тому есть масса причин.

В жизни каждого человека есть такие моменты, когда он вдруг понимает, что попал не в тот театр, да еще в разгар представления. До меня дошло, что между Ласло, Сарой и Мэри установились какие-то не вполне обычные отношения. Даже за деньги я бы не смог дать им никакого имени, но, достав из нижнего ящика стола бутылку французского коньяка и добавив некоторое его количество во все еще дымившийся кофе, я ощутил, что воздух в комнате просто гудит от напряжения. Чувство это усилилось, когда Мэри, Стиви и Сайрус вышли из кухни, и Крайцлер попросил вернуть ему ключ. Мэри отдала его с видимой неохотой, бросив на Сару быстрый и довольно злобный взгляд, после чего направилась к двери со своими провожатыми. Вне всякого сомнения, в этой сцене таился какой-то подтекст.

Но у нас пока хватало занятий и поважнее, так что после того, как троица нас покинула, оставшиеся немедленно приступили к обмену мнениями. Крайцлер занял место у грифельной доски, которую он поделил на три части: слева написал ДЕТСТВО, посередине — ПЕРЕРЫВ, а справа — АСПЕКТЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ. После чего в соответствующих частях доски принялся записывать теории, которые родились у нас на крыше Кэсл-Гарден, оставляя место для возможных озарений, которые могли родиться у братьев Айзексонов. Под конец Крайцлер отошел, дабы полюбоваться результатами, и хотя, на мой взгляд, конспект свидетельствовал о прекрасно проделанной ночной работе, Ласло счел количество улик недостаточным. Он подбросил мелок, переминаясь с ноги на ногу, и объявил нам, что есть еще один существенный фактор, на который нам следует обратить внимание; и в правом верхнем углу доски аккурат под заголовком АСПЕКТЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ вывел единственное слово — ВОДА.

Меня это несколько озадачило, но Сара, немного подумав, отметила, что и впрямь все убийства, начиная с января, были совершены в местах рядом с большим количеством воды. А Цвейгов и вовсе обнаружили в водонапорной башне. Когда я поинтересовался, не простое ли это совпадение, Крайцлер ответил, что сильно сомневается: такой педант, как наш убийца, вряд ли мог допустить какие бы то ни было совпадения. Изрекши это, Ласло подошел к своему столу и вытянул из стопки книг старый том в кожаном переплете. Когда он включил настольную лампу, я уже было приуготовился к нудной цитате из какого-нибудь туринского профессора Моссо (который, как я недавно узнал, занимался революционными исследованиями физических проявлений разнообразных эмоциональных состояний). Но то, что Ласло прочел нам тихим и спокойным голосом, несколько отличалось от того, что я предполагал услышать.

— Кто усмотрит погрешности свои? От тайных моих очисти меня.

Крайцлер выключил лампу и молча откинулся на спинку стула. Я наобум предположил, что это цитата из Библии, на что Ласло кивнул, заметив, что его никогда не переставало удивлять такое обилие мест в религиозных трудах, где речь шла об очищении[18]. Впрочем, он быстро добавил, что не считает нашего убийцу человеком, страдающим от религиозной мании или помрачения (хотя подобные недуги были присущи многим массовым убийцам более, чем прочие формы психических заболеваний). Скорее цитату он использовал поэтически, дабы показать что убийца одержим муками совести и греховностью собственных деяний, а вода, как известно, в подобных случаях — прекрасное метафорическое противоядие.

Но тут вмешалась Сара. Взволнованно и даже нетерпеливо она отметила, что Крайцлер настойчиво возвращается к предположению, будто убийца прекрасно осознает природу своих деяний и жаждет ареста — но вместе с тем продолжает бродить по ночам и резать юных мальчиков. И если мы намерены придерживаться мнения о его вменяемости, у нас остается нерешенным извечный вопрос: для чего ему это необходимо и какое удовольствие он находит во всей этой резне? Прежде чем ответить, Ласло сделал паузу, тщательно взвешивая слова. Так же, как и я, он понимал, что ночь для Сары выпала тяжелая. Кроме того, он знал, что после таких зрелищ человеку совершенно не хочется анализировать душевное расположение их творца: печаль, ярость и ужас слишком велики. Но именно сейчас, учитывая яркость момента, такой анализ и необходим. Сару следовало мягко переубедить, переведя ее внимание на задачу, стоявшую перед нами, и Ласло подошел к задаче окольным путем, начав задавать ей мягкие и на первый взгляд бессвязные вопросы.

Представьте, сказал он, что вы входите в огромный зал с осыпающимися сводами, который заполнен эхом беспрерывного бормотания тьмы людей, разговаривающих сами с собой. Все они распростерты вокруг вас на полу, многие плачут. Где вы оказались? Ответ Сары был мгновенным: в сумасшедшем доме. Возможно, ответил Крайцлер, но ведь это может быть и церковь.

В одном месте такое поведение может считаться признаком безумия, в другом — не только проявлением вменяемости, но и обязательным для всякого уважающего себя человека. Крайцлер попробовал привести и другие примеры: если женщина и ее дети подвергаются угрозе насилия со стороны группы нападающих, а единственным оружием в распоряжении матери оказывается мясницкий тесак, — сочтет ли Сара ее попытку расчленить нападающего признаком безумия? Или другая женщина, узнавшая, что ее муж бьет детей и понуждает их вступать с ним в половую связь, перерезает благоверному горло посреди ночи — можно ли это считать неоправданной жестокостью? Сара ответила, что не собирается отвечать на все эти вопросы и считает их весьма далекими от того, чем мы в данный момент занимаемся. На что последовало быстрое возражение Ласло: единственная разница, объявил он, заключается в отношении Сары ко всему этому. Взрослый, защищающий ребенка, или ребенок, защищающий сам себя, является контекстом, в рамках которого Сара в состоянии оправдать любую, пусть самую ужасную жестокость; но что если наш убийца рассматривает свои нынешние действия как именно такого рода защиту? Может ли Сара изменить свою точку зрения, чтобы принять за данность тот факт, что каждая жертва и ситуация, ведущая к убийству, перекликаются в сознании убийцы с далеким эхом угроз и насилия, и по причинам, которые нам еще предстоит выяснить, он вынужден принять жестокие меры, дабы защитить себя?

Сара выслушала это все с явной неохотой. Меня же, напротив, удивило, насколько мое собственное мнение совпадаете мнением Крайцлера. Вероятно, коньяк раздвигал рамки моего обычного мышления — как бы там ни было, я подал голос и заявил, что в таком случае каждое мертвое тело в свете того, что сказал Ласло, должно быть чем-то вроде зеркала. Крайцлер удовлетворенно сжал кулак и ответил: вот именно — тела действительно были зеркальными отображениями кошмаров, оказавших воздействие на развитие личности убийцы. И подойдем ли мы с биологической стороны, сосредоточившись на формировании того, что профессор Джеймс называл «нервными связями», либо изберем путь философский, который неизбежно приведет нас к дискуссии о развитии души, — так или иначе, нам суждено прийти к одному решению: для человека, которого мы ищем, насилие — не просто часть натурального поведения, но и отправная точка жизненного опыта. То, что он видел, глядя на тела мертвых детей, — лишь отражение того, что, по его мнению, некогда в прошлом, пусть лишь психически, проделывали с ним. Естественно, когда мы смотрим на тела, первой нашей мыслью становится жажда мести и желание защитить будущих жертв. Ирония в том, что убийца верил, будто испытывает те же чувства: возмездие за свое сломанное детство и желание оберечь свою измученную душу.

Несмотря на мягкость, с которой Крайцлер объяснял все это Саре, она, похоже, не переменила отношения. Не могла она просто так забыть о том, что произошло в Кэсл-Гарден, и заняться делом. Сара поерзала на стуле, замотала головой и заявила, что все сказанное Крайцлером — какая-то абсурдная рационализация: Ласло сравнивает эмоциональные и физические испытания детства со взрослой жаждой крови наихудшего пошиба, дерзко бросила она, а между тем подобное сопоставление неуместно и диспропорционально. Ласло в ответ заметил, что это, возможно, и так, но лишь потому, что Сара сама определяет пропорции — исходя из контекста собственного жизненного опыта. Гнев и жажда разрушения не являются основными чертами ее характера, но если бы все было наоборот, еще с тех времен, когда она не была способна сознательно мыслить? Что могло бы насытить подобную глубинную ярость? В случае нашего человека даже кровавым убийствам это оказалось не под силу, ибо удовлетворяй они его, он бы продолжал тихо заниматься своим делом, прятать тела и не заигрывать с угрозой разоблачения.

Видя, что взвешенные аргументы не оказывают большого воздействия на нашего непримиримого партнера, я воспользовался случаем и предложил всем пойти и немного поспать. Пока мы говорили, солнце успело всползти над городом и принести то знакомое чувство крайней дезориентации, что так часто сопровождает ночные бдения. Я был уверен: Крайцлер тоже убежден, что здоровый сон поставит многое на свои места. Единственное, что он добавил к сказанному, перед тем как я забрал Сару: попросил ее не позволять ужасу и гневу заводить ее слишком далеко от нашего следствия. Ее роль в событиях минувшей ночи оказалась важнее, чем он предполагал изначально, и к тому же несколько изменилась. Ведь убийца провел свое детство между мужчин и женщин, и что бы мы ни предполагали насчет участия этих женщин в судьбе убийцы, наши теории навсегда останутся далекими от совершенства допущениями. Только Сара могла предоставить нам иной взгляд на происходящее, сыграть для нас женщину (или несколько таковых), которая могла взрастить эту ярость. Без этого мы не могли рассчитывать на успех.

Сара в ответ на известие о своей новой обязанности устало кивнула, и я понял, что ее пора немедленно уводить от Крайцлера, который утомлял даже выспавшегося человека. Я эскортировал ее из комнаты до лифта. Наш спуск сопровождало лишь умиротворенное урчание подъемника, отдававшееся эхом в темной шахте.

На первом этаже мы практически налетели на Айзексонов, чье возвращение было задержано отнюдь не толпой в Кэсл-Гарден (которая рассеялась вскоре после нашего отбытия), а Теодором, настоявшим на том, чтобы они составили ему компанию в набеге на его любимый Бауэри и победоносном завтраке, состоявшем из стейка с пивом. Оба детектив-сержанта выглядели такими же измотанными, как и мы с Сарой, так что мы даже не успели толком переговорить. Маркус и я в двух словах решили, что днем могли бы встретиться и навестить клуб «Золотое Правило», после чего они ступили в лифт наверх, а мы с Сарой — на пустынный Бродвей. Нам нужно было найти кэб.

На улице оказалось не так уж много экипажей — утро было слишком ранним и холодным даже для самых работящих извозчиков, но пара-тройка колясок милосердно поджидали седоков через дорогу, у отеля «Сент-Денис». Я помог Саре устроиться в одной. Перед тем как распорядиться, куда ехать, она глянула вверх, на все еще горевшие окна шестого этажа дома № 808.

— Он, наверное, не останавливается никогда, — тихо сказала она. — Как будто… как будто у него личные счеты с этим человеком.

— Ну, — ответил я, широко зевая, — если у нас появится результат, подтвердятся многие его теории.

— Нет, — ответила Сара все так же тихо. — Тут что-то еще, что-то большее…

Заметив, как она смотрит на нашу штаб-квартиру, я решил поделиться с ней собственной тревогой:

— Хотел бы я знать, что происходит с Мэри? — Сара улыбнулась.

— Ты никогда не был романтичным человеком, Джон. И никогда этого не почувствуешь.

— То есть? — в искренней озадаченности спросил я.

— То есть, — чуть ли не снисходительно ответила мне она, — она влюблена в него. — Пока я стоял, разинув рот, она постучала по крыше: — Извозчик? В Грамерси-парк. Будь здоров, Джон.

Она продолжала улыбаться, пока ее экипаж удалялся вверх по Бродвею. Оставшиеся извозчики наперебой предлагали мне свои услуги, но Сарино известие так потрясло меня, что я мог лишь мотать головой. Возможно, если прогуляться — или, скорее, дотащиться — до дома, разум мой прояснится. Я оказался чертовски не прав. Смысл заявления Сары и вид, с которым она все это произнесла, — слишком все это дико, чтобы я сумел разобраться за несколько усталых минут. К тому же прогулка меня доконала, так что когда я рухнул на бабушкины простыни, слабость тела моего и духа была настолько велика, что я даже не потрудился снять с себя грязные тряпки, в которые превратилась за ночь моя одежда.

Глава 16

Пока я спал, меня вновь одолело дрянное настроение, так что в полдень я пробудился в дичайшем раздражении. Оно только усилилось с появлением посыльного, принесшего записку от Ласло, написанную сегодня утром. Оказалось, минувшей ночью на Лонг-Айленде арестована некая миссис Эдвард Халс, пытавшаяся убить своих детей ножом для разделки мяса. Несмотря на то что в итоге женщину выпустили под опеку мужа, Крайцлера пригласили для освидетельствования ее психического здоровья, и он берет с собой Сару. Никто и не думал устанавливать связи между нашим делом и миссис Халс, объяснял Ласло, скорее интерес Сары (воскресший, разумеется, после нескольких часов сна) сводится к созданию образа воображаемых женщин, который, по мысли Крайцлера, можно будет применить для дальнейшего понимания нашего воображаемого преступника. Но в пущее раздражение меня ввергло не это само по себе, а как именно Крайцлер излагал: словно они с Сарой отправляются на загородный пикник. Сминая записку в комок, я весьма ядовито пожелал им приятного дня. После чего, кажется, даже плюнул в раковину.

Следом позвонил Маркус — он назначил нашу встречу на пять часов у станции Эл на перекрестке 4-й улицы и Третьей авеню. Пришлось одеться и прикинуть собственные планы на день. Планов выходило немного и все они были довольно унылыми. Выходя из комнаты, я обнаружил, что моя бабушка дает званый ланч: среди участников фигурировали ее тупоумная племянница, ее не менее приятный муж (состоявший, к слову сказать, партнером моего отца по инвестиционному фонду) и одна из моих троюродных сестер. Все трое немедленно принялись засыпать меня вопросами о моем отце; мне же решительно нечего было им отвечать, ибо контактов с родителем я избегал уже много месяцев. Тогда они вежливо стали наводить справки о матери (которая на данный момент, насколько мне было известно, путешествовала по Европе с компаньонкой), вежливо уклоняясь от расспросов о моей бывшей невесте Джулии Пратт, с которой они поддерживали светское знакомство. Вся беседа была исполнена лицемерных улыбок и смешков, и нерасположение мое переросло в совершенное уныние.

Правда же заключалась в том, что я уже много лет как не поддерживал цивильных отношений с большинством родственников — по причинам достаточно веским и вместе с тем легко объяснимым. Сразу после окончания моей учебы в Гарварде мой младший брат — чье вступление во взрослую жизнь оказалось еще более беспокойным, чем у меня, — свалился в Бостоне с корабля за борт и утонул. Длительная процедура вскрытия выявила то, о чем я мог бы сообщить всем и каждому, если бы меня спросили: брат мой был законченным алкоголиком и морфинистом. (В последние годы он был регулярным собутыльником младшего брата Рузвельта, Эллиота, чью жизнь несколько лет спустя также оборвала дипсомания). Похороны прошли вполне уважительно, однако бессмысленно: все скорбевшие старательно избегали упоминаний о борьбе моего внезапно повзрослевшего брата с приступами меланхолии. Причин для его несчастий всегда было предостаточно, однако в глубине души я до сих пор считаю, что виной всему стало детство в семье и мире, где на любые проявления чувств смотрели косо в лучшем случае, а в худшем — их жестоко подавляли. К несчастью, я оказался достаточно глуп, чтобы заявить об этом прямо на похоронах, за что родные и близкие чуть было не упекли меня в лечебницу. После этого отношения между мной и семьей так до конца и не восстановились. Только моя бабушка, души не чаявшая в младшем брате, проявила хоть какое-то понимание моего поведения и впустила меня в свой дом, да и, в сущности, в свою жизнь. Остальные же сошлись на том, что я умственно недоразвит, а посему, возможно, опасен и непредсказуем.

Так что появление моих любезных родственников на Вашингтон-сквер стало завершающим ударом, и расположения моего уже ничто не могло ухудшить, когда я шагнул из дверей бабушкиной резиденции в промозглый день. Осознав, что я по-прежнему не представляю, куда мне идти, я сел на ступеньки, замерзший и голодный, — и тут до меня дошло, что я ревную. Открытие было столь неожиданным, что я проснулся окончательно. Неведомыми путями мой дремлющий рассудок умудрился сделать надлежащие выводы из разрозненных обрывков информации, полученных мною накануне: если Мэри Палмер влюблена в Крайцлера и рассматривает Сару как угрозу, а та, равно как и Крайцлер, это осознает, то Крайцлер не хочет ее видеть в штаб-квартире именно из этих соображений, однако при этом с удовольствием соглашается на приятную весеннюю прогулку с Сарой… Все ясно — и более чем. Сара околдована таинственным алиенистом, а иконоборец Крайцлер, у которого в жизни был всего один известный мне роман, сражен неистовой независимостью моей подруги. Нет, ревность, оборовшая меня, не была щемящим романтическим чувством; любовную связь с Сарой я рассматривал лишь раз, много лет назад и то всего несколько пьяных часов. Нет, меня оскорбило совсем другое — то, что меня не посвятили. В такое утро (или день) легкая дружеская прогулка на Лонг-Айленд была бы целительна.

Я провел несколько минут в метаниях: не навестить ли мне одну актрису, с которой я провел немало дней (и еще больше — ночей), когда насчет Джулии Пратт стало все ясно, — но затем без видимой причины мысли мои устремились к Мэри Палмер. Как бы плохо ни было сейчас мне, ей должно быть несравнимо хуже — если то, что сообщила мне Сара, правда. Так почему же в таком случае, размечтался я, не совершить небольшое путешествие в Стайвесант-парк и не развлечь бедную девушку? Крайцлер этого мог не одобрить, но Крайцлера рядом нет — он занимается тем же с изумительной особой, и его протесты, следовательно, не имеют силы. (Так неизбежно в мои мысли проникла озлобленность). Да, и под новой аркой на северной оконечности парка Вашингтон-сквер идея показалась мне совершенно уже привлекательной — вот только куда эту девушку пригласить?

На Бродвее я изловил нескольких мальчишек-газетчиков и избавил их от некоторой доли шелестящей ноши. События предыдущей ночи в Кэсл-Гарден получили достаточно внимания на первых полосах. Во всех материалах сквозило беспокойство касательно настроений, зарождающихся в иммигрантских кварталах. Успел сформироваться комитет горожан, которому надлежало последовать в Городскую ратушу и донести до сведения властей обеспокоенность не только двумя убийствами, но в большей степени — тем, как они повлияют на общественный порядок. Все это меня заботило теперь очень мало, и я быстро перешел к развлекательным страницам. Выбор был невелик, пока я не заметил репертуара театра «Костера и Биала» на 23-й улице. В дополнение к певцам, комическим гимнастам и русским клоунам, «Костер и Биал» предлагали программу коротких проецируемых фильм, согласно объявлению — впервые в Нью-Йорке. Это выглядело подходящим развлечением, а театр располагался невдалеке от дома Крайцлера. Я сразу же бросился ловить кэб.

В доме на 17-й улице никого, кроме Мэри, не оказалось, и настроение у нее было, как я и предполагал, весьма подавленное. Сперва она ожесточенно сопротивлялась тому, чтобы куда-либо выходить. Отворачивалась от меня и энергично мотала головой, словно демонстрируя, что дел по дому у нее столько, что и помыслить о развлечении невозможно. Но я был решительно настроен кого-нибудь сегодня развеселить и вдохновенно расписал ей программу «Костера и Биала», на ее сторожкие взгляды ответив, что прогулка — всего лишь благодарность за ее прекрасный завтрак. В итоге Мэри сдалась, успокоилась и в предвкушении праздника надела свое пальто и черную шляпку. Выходя из дома, она не произнесла ни слова, но улыбалась так признательно, что на душе у меня теплело.

Для идеи, родившейся из весьма сомнительных чувств, предприятие это оказалось донельзя удачным. Мы уселись на свои места у «Костера и Биала», в среднего пошиба театрике такой же средней вместимости, как раз в тот момент, когда труппа комедиантов лондонского мюзик-холла заканчивала представление. Но русских клоунов мы посмотрели — их гротескные немые ужимки явно порадовали Мэри. Комические гимнасты, перебрасывавшиеся колкостями и остротами, при этом выполняя совершенно немыслимые физические упражнения, также оказались весьма неплохи, хотя я бы, наверное, прекрасно обошелся без французских певцов и более чем странного танцора, за ними последовавшего. Народу набилось довольно много, но публика была настроена достаточно благожелательно, и Мэри, похоже, доставляло удовольствие наблюдать не только за сценой, но и за реакцией зала.

Но она уже не могла оторвать глаз, когда в просцениум спустили огромный кипенно-белый экран, и свет погас полностью. За нашей спиной зажегся огонек, после чего в первых рядах чуть было не началась самая настоящая паника: с экрана на нас обрушилась огромная, ослепительно синяя стена морского вала. Естественно, никто из нас на тот момент не был близко знаком с феноменом проецируемых изображений, равно как и с тем, что если вручную раскрасить черно-белую пленку, эффект от просмотра сильно возрастает. После того как порядок в зале был наконец восстановлен и к концу подошел первый сюжет — «Океанские Волны», — мы погрузились в просмотр еще одиннадцати коротких лент, включая пару «Комических Боксеров» и несколько занудный смотр войск германским кайзером. Сидя в этом обшарпанном театре, вряд ли кому-то из зала пришло тогда в голову, что он присутствует при зарождении новой формы искусства и развлечения, которая в руках таких мастеров, как Д.У. Гриффит[19], радикально изменит не только Нью-Йорк, но и весь мир. Скорее мне больше по душе пришлось бы мнение, что все это мерцание раскрашенных картинок как-то сблизило нас с Мэри Палмер, заставив, пусть ненадолго, но все же забыть об одиночестве, ставшем для меня временным, а для нее — постоянным спутником.

И только на улице мозг мой после короткой передышки с рвением, благоприобретенным в последние недели подготовки, вновь принялся вгрызаться в окружающие обстоятельства. Глядя, как моя прелестная и счастливая спутница радуется холодному ясному дню, я недоумевал: как могла эта девушка убить своего отца? Я осознавал, что в мире мало вещей более достойных порицания, нежели отец, насилующий собственную дочь, но ведь на свете немало несчастных особ, которые пережили подобное и не изжарили виновника заживо, предварительно приковав его цепями к кровати. Что толкнуло Мэри на это? Начало объяснения, как я вскоре сообразил, легко было уловить даже сейчас, спустя годы после инцидента. Когда Мэри смотрела на собак и голубей в парке Мэдисон-сквер или когда в ее глазах отражалось золотое величие огромной статуи обнаженной Дианы, венчавшей квадратный шпиль «Мэдисон-сквер-гарден», ее губы двигались, словно бы выражая удовольствие, — но она немедленно стискивала челюсти крепче, а в лице ее отражался ужас от того, что, стоит ей раскрыть уста, из них вырвутся бессвязные унизительные звуки. Я вспомнил, что в юности Мэри была признана недоразвитой, а большинство детей к недоразвитым что угодно, только не милостивы. Кроме того, мать считала, что ее дочь годна лишь для тупой работы по дому. Стало быть, к тому времени, когда отец начал ее домогаться, Мэри была настолько издергана и измучена, что взрыв становился неминуем. Убери мы любой из этих факторов из ее жизни, и, возможно, все сложилось бы иначе, но сплелся фатальный шаблон.

Возможно, ее судьба весьма сходна с судьбой нашего убийцы, подумалось мне, когда мы зашли в «Мэдисон-сквер-гарден» выпить чашечку чаю в ресторане на крыше. К тому времени я сообразил, что затеять сейчас дружескую болтовню — значит дать Мэри лишний повод к переживанию за свою неспособность поддерживать нормальный разговор, так что далее я общался исключительно жестами и улыбками, выказывая тем самым прозорливость, достойную хорошего психолога. Пока Мэри маленькими глотками пила чай и тянула шею, пытаясь разглядеть все красоты, вид на кои открывался с прекрасного наблюдательного пункта — крыши «Гарден», — я вспоминал сказанное Крайцлером прошлой ночью: для нашего убийцы насилие — исходная точка детства. По всей вероятности, к этому привели побои взрослых — это прекрасно сочеталось с другой теорией Ласло, насчет инстинкта самозащиты и мести, двигавших этим человеком. Но с другой стороны, тысячи мальчиков подвергаются подобным унижениям. Что же должно было произойти с этим, чтобы, как и у Мэри, поначалу неопределенная, но вполне реальная линия поведения свернула на путь насилия? Страдал ли он — подобно ей, — каким-то ужасным изъяном или уродством, которые в юности вызывали насмешки и презрение не только взрослых, но и сверстников? И претерпев все это, мог ли он (опять-таки, подобно Мэри) подвергнуться какому-либо жуткому, унизительному сексуальному насилию?

Все же довольно странно, чтобы такая милая девушка, как Мэри Палмер, погрузила меня в столь мрачные раздумья, но в любом случае мне казалось, что я нащупал нечто, и теперь я хотел поскорее вернуть мою спутницу домой, ибо меня ожидала встреча с Маркусом Айзексоном, а с ним я мог поделиться своими новыми соображениями. Мне было немного жаль прерывать столь дивную прогулку, принесшую Мэри так много радости, — к тому времени, как мы достигли Стайвесант-парка, она просто лучилась от счастья, — но у нее тоже были обязанности, которые следовало исполнять, и они моментально вернули ее с небес на землю, когда она разглядела у дома на 17-й улице коляску Крайцлера.

Стиви чистил скребком Фредерика, а Крайцлер курил сигарету на железном балкончике, бежавшем вдоль окон гостиной на втором этаже. Вступив во дворик, мы с Мэри приготовились к худшему, но лицо Крайцлера озарила искренняя улыбка, чему мы немало удивились. Он вынул из кармана серебряные часы, глянул на них и бодро произнес:

— У вас двоих, должно быть, выдался весьма приятный денек. Мэри, достаточно ли галантным кавалером показал себя мистер Мур?

Мэри улыбнулась, кивнула в ответ и проскользнула к двери. У входа она сняла шляпку, повернулась ко мне и практически без усилий сказала:

— Спасибо.

После чего скрылась в доме, а я посмотрел на Крайцлера.

— Весна, Джон, я полагаю, у нас еще будет, — сказал он, показывая рукой с дымящейся сигаретой на Стайвесант-парк. — Несмотря на холод, деревья уже покрываются почками.

— Я думал, вы все еще на Лонг-Айленде, — ответил я. Он пожал плечами:

— Там мне было решительно нечего делать. С другой стороны, Сару совершенно пленило отношение миссис Халс к ее детям, так что я позволил ей остаться. Ей это будет полезно, а вернуться назад она сможет вечерним поездом.

Это как-то плохо вязалось с теориями, которые я строил утром, но тон, которым Крайцлер все это сказал, не вызывал подозрения.

— Желаете чего-нибудь выпить. Джон?

— В пять у меня встреча с Маркусом — мы собираемся навестить «Золотое Правило». Заинтригованы?

— Более чем, — ответил он. — Но будет лучше, если я не стану мелькать во всех местах, связанных с делом. Надеюсь, вы составите подробнейший мысленный конспект. Помните, главное — это детали.

— К слову, о деталях, — сказал я. — У меня родились кое-какие мысли, и они могут оказаться полезными.

— Замечательно. Мы обсудим их за ужином. Позвоните мне в Институт, когда закончите. У меня там несколько дел, требующих моего присутствия.

Я кивнул и приготовился было уйти, но сомнения все еще грызли мне душу, и я не мог покинуть Ласло, не разобравшись.

— Ласло? — неуверенно спросил я. — Вы не сердитесь на меня за то, что я забрал сегодня Мэри с собой?

Он снова пожал плечами.

— Вы не обсуждали с ней следствие?

— Нет.

— В таком случае я, наоборот, весьма признателен вам. Мэри, к сожалению, нечасто балуют новыми знакомствами и событиями. Я полагаю, это окажет крайне положительный эффект на ее расположение духа.

Вот и все. Я развернулся и направился к воротам, оставив позади все утренние подозрения, касавшиеся поведения моих друзей. Я сел на поезд «Эл» по Третьей авеню у 18-й улицы и устремился к центру, постаравшись выкинуть из головы все, что не имело отношения к делу. На Купер-сквер я почти в этом преуспел, а когда на 4-й улице мы встретились с Маркусом, я уже был абсолютно готов внимать его свежим теориям касательно методов нашего убийцы, и обсуждение их заняло у нас всю дорогу до клуба отдыха «Золотое Правило».

Глава 17

Подозрение, что наш убийца может оказаться опытным скалолазом, зародилось у Маркуса, как он объяснил мне по дороге, когда я вернулся из «Парез-Холла», после истории мальчика Салли. Детектив-сержант попытался отыскать характерные следы на Вильямсбургском мосту и в самом «Холле», но почти ничего не обнаружил и уже был готов отказаться от этой идеи. Но скорость, с которой наш человек перемещался по весьма труднодоступным местам, и отсутствие приставных лестниц и прочих, более привычных средств достижения этих мест, навели его на мысль, что не все здесь так просто. По размышлении он пришел к выводу, что тут не может быть иного рационального объяснения: убийца обязан использовать специальное снаряжение для того, чтобы проникать в комнаты своих намеченных жертв. Человек должен быть особенно опытным, ведь, покидая здания, ему приходится нести мальчиков на плече, ибо они явно ничего не смыслят в скалолазании. Это прекрасно увязывалось с предположением, выдвинутым Айзексонами еще у Дельмонико, что убийца — крупный и сильный человек. Столкнувшись с этими соображениями, Маркус побольше разузнал о методах скалолазания и вернулся на опору моста и в «Парез-Холл».

На этот раз натренированным взглядом он сразу обнаружил следы на стенах заведения Эллисона, которые могли быть оставлены шипованными ботинками или же питонами — большими стальными крючьями, которые скалолазы вбивают в камень молотками для дополнительной опоры и в качестве анкеров для веревок. Следы эти едва ли могли пока привести к каким-либо выводам, так что он не упоминал о них на наших собраниях. Однако в Кэсл-Гарден на гребне стены Маркус обнаружил явные волокна от веревки, и это укрепило его подозрения относительно скалолазных навыков убийцы. Волокна, казалось, подводили к основанию ограждения, довольно прочному. Маркус попросил нас спустить его вниз, и на задней стене форта обнаружил следы, очень похожие на те, что он видел в «Холле». С этого момента он начал разрабатывать свою версию того, что произошло в Кэсл-Гарден.

Убийца со своей последней жертвой на плечах взбирается на крышу, используя крючья. (Смотритель не услышал, как тот забивал их в стену, поскольку бо́льшую часть своей вахты, как это выяснил Маркус, проводил в сладких снах, о чем, как подозревал детектив, убийце было хорошо известно). На крыше человек совершает убийство, затем привязывает веревку к ограждению и «раппелирует» вниз. Последним термином европейцы описывают технику спуска по отвесной скале с помощью веревки, закрепленной на анкоре в начальной точке спуска. Обе половины троса свободно свисают вниз, так что скалолаз, оказавшись внизу, может стащить его за собой. А по мере спуска он убирает крючья, вбитые при подъеме.

Удовлетворившись таким рассуждением, Маркус попробовал отыскать аналогичные следы от крючьев в стене «Парез-Холла»: с момента убийства Санторелли прошло немало времени, и полиция там дежурить не должна. Но на месте он понял, что в этом случае убийца скорее спустился в окно с крыши, а не поднялся с земли, следовательно, крючьями ему было пользоваться ни к чему (следы же, которые Маркус нашел в прошлый раз, могли не иметь к делу никакого отношения). Так что Маркус перед нашей встречей поспешил в Кэсл-Гарден и продолжил начатые ночью поиски — я был прав, подозревая перед нашим поспешным отъездом, что он ищет что-то конкретное. Несколько полицейских, дежуривших в Кэсл-Гардсн, к заднему входу и близко не подходили, так что Маркус мог без помех осуществить задуманное.

Тут мой собеседник прервал рассказ и извлек из кармана пальто совершенно безобидный стальной колышек, обнаруженный им, по его словам, в траве у стены. У колышка имелось ушко — для тросов, пояснил Маркус. Вернувшись домой, он покрыл питон составом для снятия отпечатков и немедленно обнаружил их — один в один совпадающие с образцом, взятым ночью с керамического дымохода. Услышав это, я не мог восторженно не хлопнуть парня по спине: Маркус был так же упорен, как те детективы, с которыми я сталкивался на ниве уголовной хроники, а интеллектом их намного превосходил. Неудивительно, что он не поладил со старой гвардией Отдела расследований.

Остаток пути он посвящал меня в значение своих выводов. Несмотря на то, что в 1896 году скалолазание в Северной Америке еще не вошло в моду как разновидность отдыха, в Европе этот спорт уже прижился. За последнее столетие опытные отряды европейских скалолазов успели покорить вершины Альп и Кавказа, а один бестрепетный немец даже съездил в Восточную Африку и побывал на Килиманджаро. В большинстве своем, рассказывал Маркус, отряды эти состояли из англичан, немцев и швейцарцев — именно в этих странах скалолазание менее амбициозной разновидности получило широчайшее распространение. Поскольку наш убийца несомненно проявил себя настоящим профессионалом, логично было предположить, что он занимался этим спортом издавна, возможно — с юных лет, и более чем возможно — его семья в недавнем прошлом могла эмигрировать в Америку из одной из перечисленных европейских стран. Пока это мало что значило, но в будущем, в сочетании с остальными факторами, на многое могло пролить свет. Именно такие сведения не позволяли терять надежду.

А этого свойства при посещении «Золотого Правила» нам требовалось в изобилии, ибо место сие представляло собой крохотную зачумленную дыру, ироничнее имени коей сочинить было сложно. «Парез-Холл» по крайней мере был просторнее и располагался на поверхности земли, здесь же был просто волглый и тесный подвал, разделенный ветхими перегородками на крохотные «номера», из которых удовольствия клиентов становились известны всем окружающим если и не по виду, то по звуку. Заведением правила огромная и крайне отталкивающая женщина, которую все называли Виски-Энн, ассортимент же борделя состоял из женоподобных подростков и юношей, которые красились и разговаривали только фальцетом, а друг друга называли женскими именами. Прочие разновидности содомии были отданы на откуп заведениям, подобным хозяйству Вышибалы Эллисона. Печальную известность «Золотое Правило» получило в 1892 году, когда преподобный Чарльз Паркхерст, пресвитерианский священник и глава «Общества по предотвращению преступности», удостоил сие подземелье своим визитом в рамках развернутой им и те годы кампании по выявлению тайных связей между преступным миром Нью-Йорка и разнообразными государственными учреждениями, в частности — Управлением полиции. Паркхерст был человеком старой закалки и мужем, исполненным истинного благородства, куда более терпимым, нежели большинство его крестоносных соратников, посвятивших себя искоренению порока. Он обратился за помощью к частному детективу, которого звали Чарли Гарднер, — моему доброму приятелю. Предполагалось, что эту одиссею мы совершим втроем: Чарли незамедлительно предложил мне поучаствовать в мероприятии, обещавшем стать веселым и познавательным.

Но, увы, к 1892 голу мой юный пыл угас, и я вознамерился покончить с былым распутством. Рассудив, что пора начинать зрелое и мирное существование, как профессиональное, так и домашнее, я нацелился на постижение нюансов политической жизни Вашингтона и Джулии Пратт, опасаясь рисковать журналистской карьерой и любовным романом ради даже одного ночного приключения в компании Чарли Гарднера. Так что моим скромным взносом в ставший впоследствии знаменитым священный поход преподобного Паркхерста стал лишь краткий список злачных мест, рекомендуемых к посещению. И они их посетили, равно как и многие другие обители порока; и от воспоследовавшего письменного отчета преподобного о его знакомстве с дном вообще и «Золотым Правилом» в частности волосы приличного общества встали дыбом.

Именно откровения Паркхерста о том, насколько выродился Нью-Йорк и сколько городских чиновников на этом вырождении наживается, привели к учреждению Сенатом штата особого комитета по расследованию коррупции. Комитет возглавил Кларенс Лексоу, и в итоге в Сенат поступил официальный рапорт, содержавший ряд «прямых обвинений всего Полицейского управления Нью-Йорка целиком», из-за чего не один старый полицейский служака ощутил на себе всю остроту жала реформ. Хотя, как я неоднократно уже говорил, растление и коррупция — явления не преходящие, а суть постоянная черта жизни в Нью-Йорке. И невзирая на все удовольствие от речей праведно негодующих ораторов, какими по праву считались Паркхерст, Лексоу, мэр Стронг, не говоря уже о Теодоре, искренне старавшихся убедить нас, что мы слышим голос крепкой основы городского населения, поход в такое место, как «Золотое Правило», никогда не преминет жестко напомнить гостю, что низменные позывы и страсти, порождающие такие притоны — в других частях Соединенных Штатов они вызвали бы остракизм, если не прямое судебное преследование, — здесь располагают таким же количеством адептов и защитников, что и так называемое «приличное общество».

Разумеется, поборники приличий и последователи растления часто оказываются одними и теми же людьми, в чем мой спутник не замедлил убедиться, едва мы ступили на ничем не примечательный порог «Золотого Правила» тем субботним вечером. Почти незамедлительно мы нос к носу столкнулись с пузатым пожилым господином в дорогом вечернем платье, который, покидая заведение, старательно прикрывал лицо рукой, а оказавшись на тротуаре, тут же юркнул в поджидавший у поребрика очень дорогой экипаж. Следом за джентльменом показался мальчик лет пятнадцати-шестнадцати в типичном наряде «для ночной работы»; с глубоким удовлетворением он пересчитывал купюры. После чего выкрикнул что-то вслед господину своим хрипловатым фальцетом — непосвященному уху голос его мог показаться странным и отталкивающим — и профланировал мимо нас весьма игриво, обещая несказанные вечерние наслаждения, коли мы пожелаем выбрать из всей когорты именно его. Маркуса от этой демонстрации развернуло в другую сторону, и он уставился в потолок, а я ответил юнцу, что мы не клиенты и хотим видеть Виски-Энн.

— Оу-у… — вяло протянул мальчишка своим обычным голосом. — Не иначе еще одни фараоны. Энн! — И он направился в глубину кавернозного подвала, откуда несся сиплый смех. — Тут еще господа насчет убийства!

Мы прошли за ним и остановились на пороге зала. Глазам нашим предстали несколько образчиков некогда пышной, а ныне изрядно обветшавшей мебели и брошенный прямо на холодный заплесневелый пол истертый персидский ковер. На ковре пребывал на корточках полураздетый человек лет за тридцать — ползал по нему на четвереньках и смеялся, а над ним скакали несколько еще более скудно одетых мальчиков.

— Чехарда, — задумчиво пробормотал Маркус, нервно взглянув на веселящуюся группу. — Разве не этим они соблазнили Паркхерста, когда он сюда заявился?

— Это было у Хэтти Адамс, дальше, в Филее, — отозвался я. — Тут Паркхерст долго не задержался, особенно когда выяснил, что происходит. Сбежал сразу.

В этот момент откуда-то из задних отсеков неспешно выплыла Виски-Энн — немыслимо накрашенная и очевидно пьяная; ее лучшие годы миновали, если вообще когда-либо у нее имелись. К ее напудренной туше липло тоненькое розовое платьице, вздымаясь на бюсте так высоко, что за женщину его обладательницу принять было сложно. На лице же у нее утвердилась та усталая и затравленная гримаса, которой владельцы домов терпимости обычно встречают неожиданных гостей из числа блюстителей закона.

— Не знаю, что вам тут нужно, мальчики, — сказал она хриплым голосом, давно посаженным алкоголем и курением, — но я уже заплатила двум участковым капитанам по пять сотен отступных в месяц. Поэтому залетным мне предложить нечего. И все, что я знаю насчет убийства, я уже рассказала одному детективу…

— Какая удача, — сказал Маркус, демонстрируя свою бляху и уводя Энн под ручку к входной двери. — Вам не понадобится долго освежать память. Не волнуйтесь, мадам, нам нужна только информация.

Обрадовавшись, что мы явились не за поборами, Виски-Энн поведала нам трагическую историю Фатимы, изначально звавшейся Али ибн-Гази, — четырнадцатилетнего сирийского мальчика, попавшего в Америку чуть больше года назад. Мать Али умерла через несколько недель по приезде в Нью-Йорк, подхватив какую-то смертельную заразу в сирийских трущобах около Вашингтонского рынка. Отец, простой чернорабочий, так и не смог никуда устроиться и принялся попрошайничать. Детей он стал выставлять на улице, чтобы подстегнуть щедрость прохожих, и в этом качестве на углу возле «Золотого Правила» мальчишку заприметила Виски-Энн. Нежные ближневосточные черты его лица, по словам Энн, «идеально подходили ее заведению». Она быстро «договорилась» с отцом Али, причем условия договора до чрезвычайности напоминали обычную кабалу или даже рабство. Так родилась «Фатима», и при упоминании этого имени я поймал себя на том, насколько отвратительна мне эта практика крещения юных созданий, предлагаемых взрослым мужчинам, кои либо бессмысленно разборчивы в том, над кем им предлагают надругаться, либо возбуждаются от особо смехотворных извращений.

— Она была настоящим золотым дном, — сообщила нам Виски-Энн.

Мне вдруг захотелось избить ее, однако Маркус продолжал допрос спокойно и профессионально. Тем не менее Энн смогла рассказать нам об Али очень мало, а когда мы изъявили желание осмотреть комнату, в которой он работал, и опросить мальчиков, с которыми он дружил, она едва не встала на дыбы.

— Полагаю, таковых окажется немного, — мимоходом заметил Маркус. — Вероятно, он был довольно трудным юношей.

— Фатима? — удивилась Энн. — Если так, мне об этом ничего не известно. Хотя, разумеется, она могла быть настоящей стервой с клиентами — вы удивитесь, узнав, сколько народу такое любит, — но она никогда ни на что не жаловалась, да и другие девочки души в ней не чаяли.

Мы с Маркусом обменялись недоуменными взглядами. Это заявление совершенно не совпадало с шаблоном, по которому убийца отбирал жертв. Когда мы шли вслед за Энн по грязному коридору вдоль перегородок. Маркус, озадаченный этой явной несообразностью, сначала кивнул, а затем пробормотал мне:

— А как бы вы повели себя с ребенком, проданным в рабство? Давайте посмотрим, что скажут остальные дево… то есть мальчики, черт меня подери. — Он раздраженно потряс головой. — Проклятье, они и меня заставили.

Остальные мальчики, работавшие в «Золотом Правиле», не сообщили ничего такого, что противоречило бы их мадам. Стоя в узком коридоре и опрашивая по одному свыше дюжины раскрашенных подростков, по очереди выходивших из своих «номеров» (и принужденные все это время слушать непристойные похрюкивания, стенания и уверения в низменных страстях, доносившиеся оттуда), мы с Маркусом раз за разом получали портрет Али ибн-Гази, лишенный каких-либо яростных или же буйных черт. Это заставляло задуматься, но размышлять нам было некогда: последние лучи солнца уже гасли, а нам следовало осмотреть здание снаружи. Когда бывшую комнату Али, выходившую в переулок на задворках, для нас освободили двое вороватого вида субъектов и изможденный мальчик, мы сразу нырнули в ее влажное тепло, напитанное запахом пота, чтобы проверить гипотезу Маркуса о том, как перемещается убийца.

Здесь мы наконец обнаружили то, что искали: грязное оконце, которое можно открыть, а над ним до самой крыши — четыре этажа глухой кирпичной стены. Нам следовало осмотреть ее, пока солнце не зашло окончательно. Выходя из крохотных апартаментов, я, тем не менее, помедлил, чтобы уточнить у неангажированного в тот момент отрока в соседнем «номере», когда Али покинул заведение в ночь своей смерти. Отрок нахмурился, озадаченно уставившись в дешевую плитку полуразложившегося зеркала.

— Будь я проклят, вот так штука! — ответил он пропитым голосом, как-то не вязавшимся с юными устами. — Кабы не спросили, и не вспомнила бы. Я вообще не помню, чтоб она куда-то ходила. — Он отвел руку с зеркальцем подальше, не прерывая своего занятия. — Но я, возможно, была занята. В выходные тут всегда битком. Должно быть, ее заметили другие девочки.

Но тот же вопрос, заданный по пути к выходу еще паре накрашенных лиц, остался без ответа. Становилось очевидно, что Али покинул дом терпимости через окно своей комнаты и был спущен вниз по задней стене здания. Мы с Маркусом выбежали наружу, заскочили в парадное и через крохотный вестибюль достигли облюбованной крысами непроглядно темной лестницы, с которой заляпанная гудроном дверь вела на крышу. Спешка диктовалась не только умирающим закатом: мы оба знали, что идем по следу убийцы гораздо точнее, нежели когда-либо прежде. Нас переполняли ужас и восторг.

Крыша походила на прочие крыши Нью-Йорка: там и сям торчали дымоходы, белели пятна птичьего помета, громоздились строительные времянки, а пустые бутылки и окурки говорили, что место это посещается людьми. (Промозглая весна еще не полностью вступила в свои права, и следов постоянного проживания — стульев, столов, гамаков, которые в изобилии явятся летом, — мы не увидели). Маркус, будто охотничий пес, немедленно устремился к покатому краю и, невзирая на высоту, заглянул в переулок под ногами. Затем снял пальто, расстелил его и улегся, свесив голову за край. Лицо его сразу же озарила широкая улыбка.

— Те же отметины, — сказал он, не поворачиваясь. — Все совпадает. А тут… — Он прищурился и взял что-то с ничем не примечательного пятна гудрона. — Веревочные волокна, — объяснил он. — Судя по всему, он закрепил трос вон на том дымоходе. — Проследив за направлением его пальца, я обернулся к приземистой кирпичной трубе ближе к фронтону здания. — Веревка длинная. Плюс остальное снаряжение. Ему бы потребовалась сумка. Когда будем опрашивать публику, надо будет не забыть.

Глядя на совершенно одинаковые крыши квартала, я заметил:

— Вот только он наверняка пришел сюда не по этой лестнице. Он гораздо умнее.

— И знает, как перемещаться по крышам, — подхватил Маркус, поднимаясь на ноги и отряхивая пальто, в карман которого он сунул найденные волокна. — Я полагаю, теперь мы можем смело утверждать: на крышах он провел немало времени. Вероятно, он на них работает. — Я кивнул:

— И в таком случае для него не составило труда прикинуть, какой дом в квартале безлюднее, и подняться на крышу по его лестнице.

— Или пренебречь лестницами как таковыми, — добавил Маркус. — Не забывайте, было уже довольно поздно: он мог подняться прямо по стене, и никто бы его не заметил.

Я посмотрел на запад и увидел, что зеркальная гладь Гудзона из кроваво-красной быстро становится угольно черной. В почти полной темноте я два раза повернулся кругом, рассматривая окрестности в новом свете.

— Контроль, — пробормотал я. Маркус понял меня сразу.

— Да, — подтвердил он. — Здесь, наверху — его мир. Какие бы умственные отклонения ни прозревал в телах его жертв доктор Крайцлер, здесь все иначе. На этих крышах он действует уверенно.

Я вздохнул и вздрогнул от порыва речного бриза.

— Уверенней самого дьявола, — пробормотал я и с изумлением услышал ответ:

— Не дьявола, сэр, — произнес тонкий испуганный голосок откуда-то из тьмы возле двери на лестницу. — Святого.

Глава 18

— Кто здесь? — резко спросил Маркус, осторожно двинувшись на голос. — А ну выходи, не то я привлеку тебя за противодействие полицейскому следствию!

— Нет, прошу вас! — ответил голос. Из-за двери выступил один из накрашенных юнцов «Золотого Правила» — только я не припоминал, чтобы мы заметили его внизу. Грим его был размазан, а сам он кутался в одеяло. — Я просто хотел помочь, — жалобно произнес он, нервно моргая огромными карими глазами.

Сердце у меня оборвалось — я понял, что мальчику от силы лет десять.

Схватив Маркуса за руку и буквально дернув его назад, я поспешил навстречу ребенку.

— Все в порядке, мы догадались, чего ты хотел, — быстро сказал я. — Давай, выходи. — Даже в мутном свете, омывавшем крышу, я смог разглядеть, что и лицо мальчишки, и одеяло перепачканы сажей и гудроном. — Ты всю ночь здесь провел? — спросил я.

Малец кивнул.

— С тех самых пор, как они нам сказали… — Он не выдержал и всхлипнул. — Так не должно было случиться!

— Как? — вырвалось у меня. — Что не должно было случиться? Убийство?

От этого слова мальчик прижал ручки к ушам, затряс головой и запричитал:

— Он должен был быть добрым, так сказала Фатима, все казалось так правильно, так хорошо, правильно…

Я подошел к нему, положил ему руку на плечо и подвел к невысокому бортику, отделявшему нашу крышу от соседней.

— Все хорошо, — продолжал я успокаивать его, — все в порядке, видишь — уже ничего плохого случиться не может, верно?

— Но он вернется! — взвизгнул мальчик.

— Кто?

— Он! Святой Фатимы, который должен был забрать ее с собой! — Мы с Маркусом переглянулись. Он.

— Слушай, — тихо сказал я безутешному ребенку. — Давай начнем с того, что ты скажешь мне, как тебя зовут, хорошо?

— Хорошо, — шмыгнул носом мальчик. — Внизу меня…

— И давай сразу с тобой забудем, как тебя называли внизу. Хотя бы на минутку, давай? — Я осторожно потрепал его по плечу. — Как тебя звали в детстве?

Мальчик запнулся и умолк, с подозрением глядя на нас своими огромными глазами. Должен признаться, я чувствовал себя неловко: в голову мне пришло только одно — достать носовой платок и стереть с его лица весь грим. Но на мальчика это подействовало.

— Джозеф, — пробормотал он.

— Ну, Джозеф, — сказал я жизнерадостно, — меня зовут мистер Мур. А этот человек — детектив-сержант Айзексон. Теперь давай ты нам расскажешь все про этого твоего святого.

— Только это не мой святой, — быстро ответил Джозеф, — а Фатимы.

— Ты имеешь в виду Али иби-Гази? — Мальчуган торопливо закивал.

— Она… он… Фатима рассказал мне про него где-то пару недель назад. Сказал, что нашел святого. И не деревянного, как в церкви, а настоящего, живого святого, доброго, и тот пообещал, что скоро заберет его отсюда, от Виски-Энн к себе. Жить вместе.

— Понятно. А ты, я смотрю, неплохо знал Али, верно?.. — Он еще раз кивнул.

— Он был моим лучшим другом во всем клубе. И все остальные девочки очень любили ее… его, но мы… у нас была совсем другая дружба.

К этому моменту я успел полностью избавить его лицо от косметики, без которой Джозеф оказался вполне мужественным и симпатичным молодым человеком.

— Похоже, Али ладил в этой дыре со всем и каждым, — заметил я. — В том числе и с клиентами.

— С чего вы взяли? — с пугающей скоростью затараторил Джозеф. — Да Фатима всей душой ненавидел и это место, и эту работу. Только он всегда перед Виски-Энн делал вид, что ему нравится, потому что к отцу возвращаться не хотел. А сам терпеть этого не мог, и с клиентом наедине иногда позволял себе… Ну, в общем, очень злой был. Только некоторым… — Мальчик отвернулся — было ясно, что он сбит с толку.

— Продолжай, Джозеф, — сказал Маркус. — Все хороню.

— Ну… — Джозеф посмотрел сначала на меня, потом на Маркуса. — Некоторые клиенты — им, в общем, нравится, когда тебе это не нравится. — Он потупил взор и принялся сосредоточенно разглядывать крышу под ногами. — Некоторые даже приплачивают за это. Виски-Энн думала, что Фатима притворяется, чтобы урвать побольше. Но она… он и правда их всех ненавидел.

Меня резко ударило под дых смесью физического отвращения и глубокого сочувствия; судя по лицу Маркуса, он ощутил то же самое. Однако мы получили ответ на свой вопрос.

— Ну вот, — прошептал мне Маркус. — Скрытые, но неподдельные — обида и сопротивление. — И следом, уже громко — Джозефу: — А никто из посетителей ни разу на Фатиму не рассердился?

— Один раз или два, — ответил мальчик. — Но большинству нравилось, я вам уже сказал.

Беседа повисла, однако тишину разорвал резкий гудок поезда надземки с 3-й улицы и разом вернул меня к делу.

— А этот его святой? — спросил я. — Это очень важно, Джозеф, — ты сам его когда-нибудь видел?

— Нет, сэр.

— Фатима когда-нибудь встречалась с ним на крыше? — внезапно спросил Маркус. — И ты не заметил случайно кого-нибудь с большой сумкой?

— Нет, сэр, — ответил Джозеф, вновь впадая в замешательство. Но тут же просветлел, явно стараясь угодить нам: — Хотя несколько раз приходил к ней — уже после того, как они познакомились. Я точно знаю. Хотя он наказал ей никому не рассказывать, кто он.

Маркус криво улыбнулся:

— Может, обычный клиент?

— И ты ни разу не догадался, кто это? — уточнил я.

— Нет, сэр, — ответил Джозеф. — Фатима сказал, что если я буду хранить все в тайне и вести себя хорошо, этот человек, возможно, когда-нибудь заберет и меня.

Я крепко обнял его за плечи и снова окинул взглядом окрестные крыши.

— Ты должен надеяться, что этого не произойдет, Джозеф, — сказал я, и его карие глаза вновь заблестели слезами.

В тот вечер «Золотое Правило» больше не подарило нам никаких сведений, равно как и не порадовали нас обитатели остальных зданий в этом квартале, которых мы успели опросить. Перед тем как покинуть это место, я почувствовал, что просто обязан спросить у Джозефа, не хочет ли он оставить работу у Виски-Энн: даже по меркам дома терпимости малыш был слишком юн для такого дела. Мне пришло в голову, что есть шанс уговорить Крайцлера из соображений благотворительности приютить его в Институте. Но бедный Джозеф, осиротевший в три года, был сыт по горло всеми институтами, приютами и родительскими домами (не говоря уже о темных переулках и заброшенных вагонах), так что никакие рассказы о том, что учреждение Крайцлера «отличается» от прочих заведений, не произвели на него ни малейшего впечатления. «Золотое Правило» было для него единственным домом, где его не морили голодом и не избивали — может, Виски-Энн и омерзительная особа, но она заинтересована, чтобы мальчики были здоровы и не изуродованы. А это для Джозефа главнее любых моих доводов о том, насколько опасно и порочно это место. Более того, после истории с Али ибн-Гази и его святым Джозеф с нескрываемым подозрением относился ко всем мужчинам, обещавшим лучшую жизнь где-нибудь в другом месте.

Решение мальчика меня искренне опечалило, но он был непоколебим. Увы, в 1896 году законного способа вырвать ребенка из лап «Золотого Правила» не существовало. Только потом появились государственные организации, к которым для этого можно было обратиться через голову мальчика. Пока же американское общество не признавало, в общем и целом (как по большей части не признает и теперь), что дети не могут полностью отвечать за свои поступки и решения: детство никогда вообще не рассматривалось большинством американцев как некая особая стадия развития личности, отличная от взрослой жизни и подчиняющаяся собственным правилам и законам. Дети рассматривались как «взрослые в миниатюре», и, по законам 1896 года, если ребенок желал погубить свою жизнь пороком и развратом, он волен был поступать, как ему заблагорассудится. Так что мне ничего не оставалось, только попрощаться с этим перепуганным десятилетним человеческим детенышем и с ужасом подумать, что малыш вполне может оказаться следующей жертвой мясника, шныряющего вокруг таких гнусных заведений, как «Золотое Правило». И тут, перед самым уходом, мне в голову пришла мысль, обещавшая безопасность Джозефу, а нашему следствию — новые перспективы.

— Джозеф, — сказал я, опустившись перед ним на колени у парадного входа в клуб. — У тебя много друзей, которые работают в таких же местах?

— Много? — Мальчик задумчиво пососал палец. — Ну, нескольких, наверное, я знаю. А что?

— Я хочу, чтобы ты передал им мои слова. Человек, который убил Фатиму, уже погубил много детей, занимавшихся тем же ремеслом. Большинство из них мальчики, но, видимо, не только. А самое главное: хоть мы пока и не знаем, почему так вышло, все они работали в домах, похожих на этот. Так что я прошу тебя — передай своим друзьям, чтобы впредь они были очень, очень осторожны со своими клиентами.

Джозеф отреагировал на это пугающее заявление вполне логично: отшатнулся от меня и в страхе огляделся по сторонам. Но не убежал.

— А… почему только в таких местах? — спросил он.

— Я тебе уже сказал — мы пока не знаем. Но, возможно, он еще вернется, так что скажи всем, что следует быть настороже. И присматривайтесь к тем, кто станет сердиться, когда кто-нибудь из вас будет… — я пытался подобрать слово, — …«строптивым».

— Вы хотели сказать — борзым? — спросил Джозеф. — Это Виски-Энн так говорит — борзость.

— Правильно говорит. Он мог выбрать Фатиму именно из-за этого. Не спрашивай меня, почему, — я не знаю. Но будь осторожен. И самое главное: никуда ни с кем не ходи. Никогда не покидай клуб, каким бы приятным ни показался тебе человек и сколько бы денег тебе ни посулил. И передай то же своим друзьям. Договорились?

— Ну… ладно, мистер Мур, — медленно протянул Джозеф. — Но может… может, вы с детектив-сержантом Айзексоном все же будете иногда нас тут навещать? Те другие фараоны, которые явились сегодня утром, — их, похоже, совсем не волновало, что с нами станет. Они просто приказали всем молчать про Фатиму и ушли.

— Мы попытаемся, — ответил я, вынимая из кармана пальто карандаш и листок бумаги. — И если вдруг у тебя найдется, что нам рассказать — что угодно, если ты сочтешь это важным, — приходи вот по этому адресу днем. Ночью — вот по этому. — Я дал ему не только адрес нашей штаб-квартиры, но и бабушкин, на Вашингтон-сквер, мимоходом представив себе, как старушенция отреагирует на появление этого мальчика — если, конечно, он когда-нибудь появится. Еще я узнал у него телефонный номер «Золотого Правила». — И не ходи к другим полицейским, если что-то узнаешь, — добавил я. — Сначала расскажи все нам. И не рассказывай другим полисменам, что мы здесь были, хорошо?

— Не волнуйтесь, — бойко ответил мальчик. — Вы вообще-то первые фараоны, с которыми я говорю.

— Наверное, это потому, что я не фараон, — сказал я, широко улыбнувшись.

Мне ответили такой же искренней улыбкой, и я вдруг уловил в лице Джорджа чьи-то знакомые черты.

— Да вы и не похожи, — сказал мальчик. И тут же брови его сошлись от удивления: — Но почему вы тогда хотите найти того, кто убил Фатиму?

Я положил руку ему на голову.

— Потому что мы должны его остановить. — В этот миг из-за дверей клуба донесся резкий скрипучий голос Виски-Энн. Я кивнул и добавил: — Кажется, тебе пора. Запомни все, что я сказал.

Джозеф диким зверьком прошмыгнул в двери и исчез внутри клуба, а я встал и обнаружил, что Маркус улыбается.

— Это у вас здорово вышло, — сказал он. — Раньше много возились с детьми, я угадал?

— Немного, — только и ответил я. У меня не было желания рассказывать ему, что глаза и улыбка Джозефа до боли напомнили мне черты покойного брата в том же возрасте.

На обратном пути мы с Маркусом не преминули обсудить изменившийся ход вещей. Теперь стало ясно, что искомый человек хорошо знаком с такими заведениями, как «Золотое Правило» и «Парез-Холл», а потому — кто еще, помимо клиентов, станет регулярно сюда заглядывать? В какой-то момент нас посетила мысль, что это может быть репортер или очеркист нравов, вроде Джейка Рииса: человек, пустившийся вскрывать городские пороки и, ошеломленный их изобилием, вероятно, доведенный до безумных крайностей. Но так же быстро до нас дошло, что еще никто из репортерской братии не пустился в печатный крестовый поход против детской проституции, тем паче — гомосексуальной. Остаются миссионеры и прочие церковные деятели — категория, похоже, более многообещающая. У меня из головы не шли слова Крайцлера насчет сходства религиозных маньяков и серийных убийц, а потому я задался вопросом, не идем ли мы в самом деле по пятам того, кто вообразил себя карающей дланью Господней. Да, Крайцлер говорил, что не верит в религиозный подтекст этих преступлений, но Крайцлер ведь тоже мог ошибаться. К тому же все эти миссионеры и церковники, исполняя свой духовный долг в трущобах, частенько предпочитают передвигаться по крышам. Но все эти версии разбивались как волны о камень того, что сообщил нам Джозеф. Человек, убивший Али ибн-Гази, регулярно появлялся в «Золотом Правиле», и на эти визиты никто не обращал внимания. Любой же уважающий себя крестоносец-реформатор постарался бы привлечь к себе максимум внимания.

— Кем бы или чем бы он ни оказался, — заявил Маркус, когда мы подошли к № 808, — мы знаем, что он может приходить и уходить незамеченным. Похоже, он свой в таких заведениях.

— Верно, — согласился я. — Что возвращает нас все к тем же клиентам, а это значит, что он может оказаться кем угодно.

— Ваша теория насчет рассерженного посетителя может оказаться полезной. Даже если он не залетная птица, его, должно быть, не раз обдирали как липку.

— Не уверен. Встречались мне мужчины, ограбленные шлюхами. Да, они могут при случае душу из женщин выбить, но устроить такую резню? Этот человек просто обязан быть сумасшедшим.

— Так, может, возвратимся к старым версиям Потрошителя? — спросил Маркус. — Может, у него мозг попорчен дурной болезнью? Которой он заразился в притонах вроде Эллисонова или «Золотого Правила».

— Глупости, — возразил я, руками будто бы отталкиваясь от этой гипотезы, чтобы собраться с мыслями. — Единственное, за что мы пока можем держаться, — то, что наш убийца вменяем. Теперь это уже не оспаривается.

Маркус ненадолго замолк, после чего заговорил, тщательно подбирая слова:

— Джон. Вы же спрашивали себя, я полагаю, что будет, если основные допущения Крайцлера ошибочны?

Сделав глубокий вдох, я ответил:

— Да, я задавался таким вопросом.

— И каков ответ?

— Если он ошибается, всех нас постигнет неудача.

— И вы удовлетворены этим ответом?

Мы уже успели дойти до юго-западного угла 11-й улицы и Бродвея, где сновали экипажи и трамваи, развозя по городу гуляк. Вопрос Маркуса будто бы повис в воздухе передо мной, мешая влиться в привычный городской ритм. Недалекое будущее пугало. В самом деле — к чему сведутся все эти ужасные знания, накопленные нами, если основные предпосылки неверны?

— Это темный путь, Маркус, — тихо ответил я. — Но у нас есть только он.

Глава 19

Ночью над городом разыгралась настоящая вьюга, так что все пасхальное утро оказалось припорошено легкой белой пудрой. К девяти утра столбик термометра так и не поднялся выше сорока градусов (это случилось уже позже, днем, да и то всего на несколько минут), так что меня весьма соблазняла мысль остаться дома в постели. Но у Люциуса Айзексона были важные новости для всех нас — по крайней мере, так он сказал в телефонном разговоре, — поэтому вместе с первыми колоколами церкви Милости Господней, созвавшими прихожанок в воскресных шляпках к дверям, я втащил свое усталое тулово в нашу штаб-квартиру, которую покинул буквально полудюжиной часов ранее. Люциус провел вчерашний вечер за беседой с отцом Али ибн-Гази, из которой не почерпнул ничего интересного. Старший Гази был крайне неразговорчив и угрюм, особенно когда Люциус показал ему свою бляху. Вначале Люциус полагал, что его недружелюбие — обычная реакция трущобного жителя на блюстителя закона, однако позже, выходя из здания, он повстречался с домовладельцем, и тот сообщил ему, что в тот день сириец удостоился визита небольшой группы джентльменов, в том числе — двух священников. Описание коих полностью совпадало с тем, что рассказывала миссис Санторелли, однако домовладелец подметил и новую деталь: у одного святого отца на пальце был перстень-печатка Епископальной церкви. Это означало вещь совершенно немыслимую: похоже, католик и протестант работали вместе, преследуя некую общую цель. Домовладелец затруднился эту цель обозначить, ибо не мог сказать, о чем священнослужители беседовали с Гази, однако сразу после их ухода тот вернул хозяину долги по аренде — до последнего цента и в крупных купюрах. Люциус собирался рассказать нам об этом еще прошлой ночью, но так вышло, что, покинув сирийские трущобы, он решил заскочить в морг. Детектив хотел узнать, осматривал ли тело Али коронер, и если да, какое официальное заключение вывел, но его заставили ждать без малого три часа. А потом сообщили, что тело давно передано для захоронения, а единственная копия заключения — необычайно, как заверил Люциуса офицер в морге, лаконичная, — отправлена для ознакомления мэру Стронгу.

Таким образом, невозможно было точно определить, кто именно оказался замешан во всей этой истории — священники, коронер, мэр или кто-то еще, однако налицо оставались сокрытие фактов и попытка подпустить тумана в происходящее. У нас появилось чувство, что мы не просто ловим убийцу, а противостоим чему-то большему, и ощущение это, впервые мелькнувшее у нас в головах после убийства Джорджио Санторелли, теперь расцветало и немало беспокоило нас.

Получив, таким образом, зловещих шпор, наш отряд в последующую неделю с удвоенной энергией взялся за расследование. Места убийств и дома терпимости вновь и вновь навещались братьями Айзексонами, которые часами пытались обнаружить не замеченные прежде улики и целыми днями пробовали вытянуть новые сведения из всех, кто мог заметить или услышать что-нибудь подозрительное. Но всюду им преграждала дорогу знакомая стена молчания, заткнувшая рот отцу Али ибн-Гази. К примеру, Маркус задумал было подвергнуть смотрителя из Кэсл-Гарден более серьезному и обстоятельному допросу, нежели тот, которым пришлось удовольствоваться в ночь убийства, но когда детектив явился в форт, ему сообщили, что смотритель уволился и покинул город в неизвестном направлении. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: куда бы ни исчез этот человек, с собой он прихватил внушительную пачку денег — из тех, которыми по всему городу налево и направо швырялись два неопознанных священника. Тем временем Крайцлер, Сара и я подробнее прорисовывали нашего воображаемого убийцу, в качестве отправных точек используя характерные особенности людей, совершавших похожие преступления. Как это ни прискорбно, в таких «пособиях» недостатка у нас не было: похоже, число их увеличивалось прямо пропорционально улучшению погоды. Как минимум одно такое происшествие, как ни странно, напрямую зависело от погоды. Мы с Крайцлером заинтересовались следствием по делу некоего Уильяма Скарлета, задержанного у себя дома полицией при попытке убийства собственной восьмилетней дочери топориком. Патрульный, прибывший на место, незамедлительно послужил новой мишенью для мистера Скарлета, в результате чего все добропорядочные обыватели по 32-й улице и Мэдисон-авеню много часов кряду не могли уснуть, терпя оглушительные завывания этого безумца. К счастью, дочери и патрульному удалось спастись бегством, не получив при этом серьезных травм. Позже, когда Скарлета наконец удалось усмирить, он объяснил свои действия тем, что его свела с ума сильная грозовая буря, бушевавшая той ночью над городом. Как ни удивительно, Крайцлер удовлетворился подобным оправданием. Скарлет в самом деле души не чаял в своей дочурке, не говоря уже о том, что ни разу не становился на пути закона. И хотя Ласло по обыкновению склонялся к версии, что происшедшее стало результатом застарелого отклонения психики, он все же не исключал возможности, что приступ действительно вызван грохотом разбушевавшейся стихии. Так или иначе, это, вне всякого сомнения, могло служить примером временного помешательства, в связи с чем дело не могло представлять для нас никакого интереса.

На следующий день Крайцлер пригласил с собой Сару для участия в расследовании дела Николо Гароло, иммигранта, проживавшего на Парк-роу: тот серьезно порезал свою невестку и ее трехлетнюю дочь после того, как малышка якобы пожаловалась, что Гароло хотел сделать ей «больно». В данном случае «больно» для Ласло совершенно определенно значило попытку домогательства, а поскольку все действующие лица были иммигрантами, дело представлялось вдвойне интересным. И хотя семейные узы весьма снижали пользу этого примера для нашего расследования, пострадавшая невестка снабдила Сару весьма любопытными деталями, пригодными для постройки образа «воображаемой женщины».

В дополнение ко всему, дважды в день нам приносили газеты, которые надлежало внимательно просматривать в поисках ценных крупиц информации. Процесс был довольно косвенным, поскольку нью-йоркская пресса после случая в Кэсл-Гарден мало-помалу перестала освещать убийства мальчиков-проституток. При этом группа граждан, собравшаяся было нанести визит в Городскую ратушу с целью выяснения всех обстоятельств, так и не организовалась. В итоге краткая вспышка интереса к делу, замеченная за пределами иммигрантских трущоб после убийства ибн-Гази, была умело и быстро потушена, оставив ежедневным изданиям на откуп лишь сообщения о других убийствах в разных концах страны. Их-то мы и штудировали терпеливо, в надежде собрать больше элементов, полезных следствию.

И это был тяжкий, монотонный труд. Если Нью-Йорк по праву считался американской столицей насилия, в частности — обращенного на детей, остальные Соединенные Штаты тоже изо всех сил старались не уронить свою статистику в грязь. Скажем, взять бродягу из Индианы (некогда помещенного в клинику, но не так давно признанного вменяемым и отпущенного на волю): он жестоко убил детей женщины, которая имела неосторожность нанять его для работ по дому. Или тринадцатилетнюю девочку из Вашингтона, которую нашли в парке Рок-Крик с перерезанным горлом — при полном отсутствии подозреваемых, равно как и мотивов злодеяния. А чего стоил святой отец из Солт-Лейк-Сити, убивший как минимум семерых девочек и сжегший их останки в печи. Мы не пропустили ни одного из этих дел, больше того — каждый день приносил с собой новое леденящее душу событие или злодея, с которыми сопоставлялся проступающий портрет нашего убийцы. Разумеется, подавляющее большинство инцидентов совершалось в состоянии временного помешательства: обычные вспышки ярости, вызванные алкоголем и наркотиками, — эти миновали с восстановлением трезвости, — либо мозговые расстройства (как это бывает при редкого типа эпилептических припадках), перетекавшие в ремиссию сами по себе. Но иногда нам попадались преступления, тщательно спланированные и подготовленные. И если при этом результаты психиатрического освидетельствования просачивались в печать, или же публиковались репортажи с судебных заседаний, у нас появлялся шанс выискать в тексте зерна смысла.

К поискам Крайцлер привлек даже слуг — либо как живые иллюстрации, либо непосредственным участием. Я уже повествовал о собственных теориях касательно Мэри Палмер и возможной параллели между ее делом и нашим. Все мои мысли надлежащим образом были взвешены и тезисно занесены на доску, хотя Мэри пребывала в неведении относительно собственного скромного участия в расследовании, поскольку Ласло продолжал настаивать, чтобы ее как можно меньше посвящали в суть нашего дела. Сайрус же наложил лапу на бо́льшую часть материалов, розданных нам Крайцлером, и поглощал тексты с жадностью. Присутствуя на собраниях, он хранил молчание, рот открывал лишь в тех случаях, когда к нему обращались с прямым вопросом, но в такие моменты являл чудеса проницательности. К примеру, как-то раз на очередном полуночном заседании, когда мы разбирали по косточкам особенности умственного и физического состояния убийцы непосредственно после совершения преступления, коса наших умов уперлась в камень полного отсутствие у всех нас подобного опыта. Все мы, разумеется, помнили, что среди нас имеется тот, кто хотя бы раз отнял жизнь другого человека, но расспрашивать об этом Сайруса никто не решился — кроме, разумеется, Крайцлера, который без малейших колебаний облек наш интерес в простой и доступный вопрос. Сайрус так же просто ответил ему, подтвердив, что сразу после акта насилия он бы не был способен ни адекватно планировать что-либо, ни выполнять тяжелые физические действия. Но поистине все мы изумились, когда слова свои он подкрепил интересными рассуждениями о Чезаре Ломброзо — итальянце, почитаемом едва ли не отцом современной криминологии.

Ломброзо постулировал существование человека «криминального типа» (по сути — отката к первобытному дикарю). Сайрус же заявил, что считает теорию малоубедительной — с учетом того, что на преступное деяние человека может подвигнуть множество разнообразных мотивов и моделей поведения, как он сам недавно об этом узнал, и примером тому — его собственный случай. Любопытно, что пресловутый доктор Г. Г. Холмс, массовый убийца, по-прежнему дожидавшийся петли в Филадельфии, на своем процессе заявлял, что полагает себя классическим представителем криминального типа синьора Ломброзо. Его действия оправдываются умственным, нравственным и физическим вырождением, утверждал Холмс, поэтому уголовная ответственность за них должна быть смягчена. На суд эти доводы впечатления не произвели; поэтому, обсудив этот и прочие случаи, мы пришли к выводу, что зверства нашего убийцы могут быть приписаны эволюционной регрессии не более, чем Холмсовы. Ибо в обоих случаях явленный преступниками интеллектуальный потенциал был слишком значителен, чтобы им пренебречь.

Но вот настал тот день, когда за мной заехал юный Стиви Таггерт, с тем чтобы отвезти под Бруклинский мост на встречу с братьями Айзексонами. К слову сказать, Стиви по-прежнему «бегал у меня на посылках», и процесс сокрытия этого обстоятельства от Крайцлера постепенно выковал между нами связь, здорово облегчившую наше общение. Как бы то ни было, в то утро нам сообщили, что две девочки-подростка, игравшие под аркой Бруклинского моста на Роуз-стрит, наткнулись на брошенный фургон, где обнаружили человеческий череп, руку и кисть. Хотя по стилю преступление не походило на работу нашего убийцы, то обстоятельство, что фургон обнаружили под мостом, и памятуя о странной склонности этого человека к воде и строениям неподалеку, мы решили, что взглянуть на мрачный груз будет не лишним. Части тела, как выяснилось, принадлежали взрослому и опознанию не подлежали. Не найдя знакомых отпечатков ни на останках, ни на фургоне, братья с чистой душой передали зловещую находку старшему коронеру. Чтобы избежать лишних расспросов, я уехал, не дожидаясь появления людей из морга. А на обратном пути Стиви вдруг спросил:

— Мистер Мур, сэр, — насчет этого человека, которого вы ищете. Я тут случайно услышал, как доктор Крайцлер говорил, что ни один из этих убитых мальчиков не был… ну, сами понимаете, сэр, над ними не «надругались». Это так?

— Пока да, Стиви. А что?

— Да странно все это, сэр. Получается, что человек — совсем не содомит?

Я буквально остолбенел от непосредственности вопроса. Иногда требовались серьезные усилия, дабы не забывать, что Стиви всего двенадцать лет.

— Нет, Стиви, это не значит, что он не… не содомит. Но нельзя утверждать, что он один из этих, лишь потому, что все его жертвы занимались… тем, чем занимались.

— Стало быть, может, он их просто ненавидит?

— Может, и так.

Коляска прокладывала путь сквозь запруженную людьми и кэбами Хьюстон-стрит, и Стиви, погрузившись в рассуждения, казалось, просто не замечает шлюх, наркоманов, коробейников и попрошаек, так и норовивших броситься под колеса.

— Я вот что подумал, мистер Мур. А не может так случиться, что он все-таки содомит, но при этом братию эту терпеть не может? Ну вроде того надзирателя с острова Рэндаллс, который мне столько крови попортил.

— Боюсь, я тебя не понял, — озадаченно сказал я.

— Ну смотрите: в суде, когда меня хотели засадить за то, что я проломил этому парню череп, — они хотели все списать на то, что я дескать ненормальный, а у того парня жена, дети и все такое, так что какой из него содомит? Да и в приюте, если он ловил двух дураков, что занимались друг с другом этим самым, ух он им всыпал. А все ж я был не первым, которого он хотел это самое, значит. Точно вам говорю, сэр. Так вот я и представил, может, именно поэтому он был таким ублюдком — может, просто не знал, даже не догадывался, что он такое? Теперь понимаете к чему я клоню, мистер Мур?

Странное дело, но я понимал. В штаб-квартире мы подолгу дискутировали о наклонностях убийцы, и обсуждать их нам придется еще не раз. Однако Стиви удалось одной короткой фразой выразить то, над чем мы поломали столько копий.

На самом деле все мы трудились денно и нощно, продолжая и в свободное время рожать все новые и новые мысли и теории, продвигавшие наше расследование, хотя никто из нас не выкладывался больше Крайцлера. Сказать по правде, я уже стал потихоньку опасаться за его душевное и физическое здоровье, поскольку сил и энергии он тратил все больше. Один раз, после того, как он сутки не вставал из-за стола, обложившись альманахами и расстелив перед собой большой лист бумаги, на который выписал даты последних убийств (1 января, 2 февраля, 3 марта и 3 апреля), и пытаясь в который раз вычислить, по какой схеме убийца выбирал, когда ему убивать, я, заметив его изможденность и бледность, приказал Сайрусу увезти своего хозяина домой, чтобы тот хоть немного отдохнул. Мне сразу вспомнилось, что говорила о нем Сара: как будто Ласло имел в следствии некий личный интерес. Мне хотелось уточнить, что она тогда имела в виду, но я опасался одного: такая беседа лишь снова приведет меня к досужим терзаниям об их личных отношениях, а это вовсе не мое дело и ничем не поможет расследованию.

Но однажды утром подобная беседа стала неизбежна: Крайцлер, свежий после бессонной ночи в Институте, проведенной улаживанием хлопот с новой «студенткой» и ее родителями, даже не отдохнув, выехал на освидетельствование человека, расчленившего свою жену на самодельном алтаре. В последнее время Ласло разрабатывал версию, по которой убийства носили причудливый ритуальный характер, и крайне жестокими, но достаточно формализованными физическими действиями убийца, почти как мусульманский танцующий дервиш, вызывал у себя психическое облегчение. Крайцлер полагал эту идею на нескольких фактах: все мальчики перед расчленением удушались, что позволяло убийце полностью контролировать происходящее, а кроме того, увечья наносились по одному характерному шаблону, в центре которого стояло удаление глаз; наконец, все убийства совершались вблизи водоемов или же в строениях, чьи функции зависели от воды. Для многих убийц их жуткие деяния служили личными ритуалами, и Крайцлер надеялся, что, обсуждая с ними подробности их преступлений, ему в конце концов удастся расшифровать послания, которые убийца вырезал на теле жертв. Подобная работа, само собой, не может не сказываться на нервной системе даже такого опытного алиениста, каким был Крайцлер. Прибавьте сюда его хроническую измотанность — и вот вам формула беды.

Однажды утром нам с Сарой — мы только входили в № 808, а Крайцлер оттуда выходил — довелось наблюдать, как Ласло попытался сесть в коляску, но едва не лишился чувств. Тогда он стряхнул с себя транс с помощью нашатыря и попытался обратить все в шутку, но Сайрус позже по секрету сообщил, что его хозяин практически двое суток провел без сна.

— Он так убьет себя, если не остановится, — сказала Сара, когда экипаж скрылся из виду и мы зашли в лифт. — Он пытается восполнить недостаток улик и фактов каторжным трудом. Как будто упрямством здесь можно чего-то достичь.

— Он всегда был таким, — отозвался я, покачав головой. — Даже в детстве он всегда был чем-то одержим и убийственно серьезен. Правда, тогда это выглядело просто забавно.

— Но теперь он уже не ребенок и должен научиться беречь себя. — В Саре сейчас говорила жесткая сторона. Но следующий вопрос она задала иначе — как бы между прочим и не глядя на меня: — В его жизни разве не было женщин, Джон?

— У него была сестра, — ответил я, прекрасно понимая, что Сара спрашивала вовсе не о том. — Они были очень близки, но сейчас она замужем. За каким-то англичанином, баронетом или вроде того.

Саре явно потребовалось значительное усилие, чтобы остаться хладнокровной.

— Но никаких женщин… в романтическом смысле?

— О. Да, конечно же, была Фрэнсис Блейк. Они познакомились еще в Гарварде и несколько лет все выглядело так, будто они готовы обвенчаться. Но я ее никогда не видел — по-моему, она была изрядной мегерой. Но он находил ее привлекательной.

На лице Сары появилась лукавая улыбка, буквально крохотный изгиб верхней губы.

— Может, она ему кого-то напоминала?

— Мне она мегеру напоминала. Кстати, коль уж зашел такой разговор — скажи мне, что ты имела в виду, когда говорила, что у Крайцлера будто бы есть какой-то личный интерес в следствии? В каком смысле — личный?

— Даже не знаю, Джон, — проговорила она, когда мы вошли в апартаменты и обнаружили там Айзексонов: они ожесточенно препирались из-за какой-то косвенной улики. — Но я могу сказать, что… — Она понизила голос, из чего я сделал вывод, что она не хочет делать это достоянием общественности. — Это не просто вызов его репутации и не просто научное любопытство. Это что-то очень старое и глубоко запрятанное. Он ведь очень глубокий человек, твой друг доктор Крайцлер.

С этими словами Сара скрылась на кухне, чтобы приготовить себе чашку чая, а я с головой погрузился в спор братьев-детективов.

Так мы провели остаток апреля. Солнце пригревало, осколки информации медленно, но верно складывались воедино, а личные вопросы становились острее, хотя вслух не задавались. Я успокаивал себя, повторяя, что на это у нас еще будет время, пока же важнее насущная работа — от нее зависит бог знает сколько еще жизней. Ключ к успеху — сосредоточенность, а еще — подготовка, готовность к тому, что еще нам удастся выжать из мозга искомого человека. Я мог утверждать это с уверенностью: после двух увиденных мною тел казалось, что худшее позади.

Но то, что случилось в конце месяца, подарило нам с друзьями новый леденящий кошмар, порожденный не кровью, но словами. И по-своему он был жутче всего, что нам довелось встретить.

Глава 20

Это случилось в четверг. Обычный приятный вечер — я сидел за своим столом, читая заметку в «Таймс» о некоем Генри Б. Бастиане из Рок-Айленда в Иллинойсе, который несколькими днями ранее убил трех мальчиков, работавших на его ферме, расчленил их тела и скормил свиньям. (Жители городка так и не смогли выяснить, зачем ему понадобилось совершать это ужасное злодеяние: когда полицейские уже сомкнули вокруг него кольцо, Бастиан покончил с собой, лишив мир возможности понять и изучить его мотивы). Сара отправилась с теперь уже редким визитом на Малберри-стрит, вместе с ней туда поехал и Маркус Айзексон. Последний часто бывал в Управлении после окончания работы и без помех штудировал несметные залежи антропометрических записей: все еще надеялся, что у нашего убийцы когда-то была судимость. Люциус и Крайцлер тем временем заканчивали долгую работу в психиатрической лечебнице острова Уордс, где изучали феномен так называемого «второго я» и дисфункции полушарий головного мозга, пытаясь выяснить, не страдает ли наш убийца похожими патологиями.

Крайцлер считал такую возможность сомнительной, если не минимальной, поскольку пациенты с раздвоением личности (что, как правило, являлось следствием перенесенной психической или же физической травмы) редко проявляли способности к столь тщательному планированию, каковую выказал убийца. Но Ласло старался отрабатывать даже самые невероятные версии. К тому же ему просто нравилось выбираться куда-либо с Люциусом, ибо они могли свободно обмениваться бесценным опытом — медицина в обмен на криминалистику. Поэтому когда Крайцлер около шести вечера позвонил и сообщил, что они с детектив-сержантом наконец завершили изыскания, меня не удивила бодрость его голоса, какой в последние дни не наблюдалось. Я отвечал ему так же бодро, и в итоге мы сошлись на том, чтобы встретиться в «Винном Саду» Брюбахера на Юнион-сквер и обменяться полученными за день сведениями.

Я провел еще около получаса над вечерними газетами, затем написал записку Саре и Маркусу, указав, где им следует нас искать. Оставив ее на входной двери, я достал из элегантной керамической стойки маркиза Каркано свою прогулочную трость и вышел на улицу, окунувшись в теплый весенний вечер настолько Жизнерадостно, насколько это вообще возможно для человека, проведшего весь день среди крови, насилия и убийств.

На Бродвее царило веселье: магазины в расчете на вечерний наплыв покупателей не закрывались допоздна. Еще не стемнело, но у «Маккрири», похоже, до сих пор работал зимний режим освещения: витрины светились призывными маяками, предлагая удовлетворить любые прихоти спешащих мимо толп. Хотя вечерняя служба завершилась, у церкви Милости Господней еще не разошлись прихожане, и легкое платье их свидетельствовало о неумолимом и долгожданном наступлении весны. Под аккомпанемент тросточки, постукивавшей о мостовую, я свернул на север, предвкушая хоть несколько минут провести в мире живых по пути в одно из лучших мест на свете.

«Папаша» Брюбахер был из тех gemutlich[20] рестораторов, кто неизменно рад видеть завсегдатая. Он создал лучший в Нью-Йорке винный и пивной погреб, а с террасы его заведения, тянувшейся напротив восточной стороны Юнион-сквер, идеально было наблюдать за горожанами, несмешно прогуливающимися в парке под лучами солнца, опускающегося за крыши 14-й улицы. Хотя причина, по которой это место облюбовали повесы, вроде меня, была куда прозаичнее. Когда по Бродвею пустили первые трамваи, неизвестный кондуктор вбил себе в голову, что если на змейке путей, пролегавших вокруг Юнион-сквер, его транспорт пойдет не в полную скорость, вагон может потерять контактный провод. Его наивные коллеги по линии купились на эту ничем не подтвержденную теорию, и вскоре за участком Бродвея вокруг парка закрепилось название «Петля Мертвеца», ибо ни дня не проходило без того, чтобы незадачливый пешеход или седок не оказался под грохочущими колесами трамвая. Терраса Брюбахера предоставляла идеальный обзор происходящего на этом отрезке, и у посетителей давно вошло в привычку, заслышав приближение очередного «джаггернаута», заключать между собой пари на вероятность человеческих жертв. Размеров эти ставки порой достигали весьма внушительных, и мукам совести в случае действительной аварии никак не удавалось изжить игру. Вообще-то частота происшествий и, следовательно, масштабы игры достигли таких пропорций, что «Брюбахер» заслужил кличку «Надгробия» и стал обязательным пунктом паломничества для любого приезжего, считающего себя азартным человеком.

Едва я пересек 14-ю улицу и ступил на мощеный островок к востоку от Юнион-сквер, служивший пристанищем великолепной конной статуе генерала Вашингтона работы Генри К. Брауна, до меня тут же донеслись привычные вопли с веранды Папаши Брюбахера:

— Двадцатку на то, что старуха не успеет!

— Вы ставили на отходную, а ему всего-то ногу отхватило! — Предвкушая игру, я ускорил шаг и, совершенно неподобающим приличному джентльмену манером перескочив увитую плющом ограду террасы, приземлился за столиком в кругу старых приятелей. Заказав себе литр темного «Вюрцбургера», увенчанного шапкой пены, густой, как взбитые сливки, я приподнялся ровно настолько, чтобы обнять старину Брюбахера, и наконец самоотверженно вступил в игру.

К тому времени, когда вскоре после семи на веранде показались Крайцлер и Люциус Айзексон, я успел стать свидетелем двух почти смертельных происшествий, едва не постигших пару нянь с колясками, а также эффектного столкновения трамвая с дорогим ландо. В разгар дебатов о том, следует ли считать последнюю аварию аварией, я с некоторым облегчением сбежал в дальний угол террасы к своим друзьям, уже успевшим заказать по бутылочке «Дидесхаймера». Однако дебаты, в которые оказались погружены Крайцлер и Люциус, касались функционирования различных секций мозга и были ничуть не веселее. Но с отдаленным громыханием нового трамвая игроки оживились, и я сразу поставил все содержимое своего бумажника на проворство торговца фруктами. И тут поднял голову и прямо перед собой увидел Сару и Маркуса.

Я открыл было рот, чтобы предложить им присоединиться к забаве, тем более что тележка торговца выглядела изрядно перегруженной, и шансы у всех игроков были равны, но разглядев их лица — глаза у Маркуса совершенно дики, а сам он изрядно возбужден, Сара же, напротив, бледна и подавлена, — я сообразил, что стряслось нечто из ряда вон выходящее и спрятал Деньги.

— Во имя всего святого, что с вами произошло? — спросил я, опуская кружку пива на стол. — Сара? С тобой все в порядке?

Она слабо кивнула, а Маркус принялся настороженно разглядывать террасу; его руки непроизвольно подергивались.

— Телефон, — бросил он. — Джон, где здесь телефон?

— Внутри, у входа. Скажешь Брюбахеру, что ты мой друг, и он тебе…

Маркус, не дослушав, опрометью бросился в ресторан. Крайцлер и Люциус осеклись на полуслове и в недоумении уставились на вновь прибывших.

— Детектив-сержант, — начал Крайцлер, когда Маркус пролетал мимо. — Что-то слу…

— Прошу прощения, доктор, — ответил Маркус. — Я должен… Сара должна вам кое-что показать. — И он, сделав пару шагов вглубь ресторана и схватив одной рукой коническую трубку телефонного аппарата, поднес ее к уху, а другой принялся яростно колотить по рычагу. Брюбахер воззрился на него в изумлении, но, заметив мой красноречивый кивок, не стал его беспокоить.

— Оператор? Алло? Оператор? — от нетерпения Маркус топнул ногой. — Оператор! Срочно соедините меня с Торонто. Да, в Канаде.

— Канада? — озадаченно отозвался Люциус и широко распахнул глаза. — Бог ты мой — Александр Маклеод! Но это значит, что… — Люциус уставился на Сару с таким видом, будто до него внезапно дошло, что с ней приключилось, и, не говоря больше ни слова, бросился к брату, воевавшему с аппаратом. Я подхватил Сару под руку и довел ее до столика Крайцлера, где она очень медленно извлекла из сумочки конверт.

— Это очутилось в квартире Санторелли. Вчера, — произнесла она сухо. — Миссис Санторелли принесла его сегодня утром в Управление. Она не смогла прочесть, что там написано, и попросила ей помочь. Помощи она так и не дождалась, но идти домой отказалась наотрез. К счастью, я вовремя наткнулась на нее — она сидела на ступеньках с этим в руках. И я перевела это. По крайней мере, бо́льшую часть. — Она вложила конверт в руки Крайцлеру, опустив голову еще ниже. — Она не пожелала оставить это у себя и, поскольку в Управлении ничего с этим сделать не могут, Теодор попросил передать это вам, доктор.

Здесь к нам присоединился вернувшийся Люциус. Мы оба взволнованно смотрели, как Крайцлер открывает конверт. Пробежав по содержимому взглядом, Ласло резко, но тихо вздохнул и покачал головой.

— Итак… — пробормотал он голосом человека, наконец чего-то дождавшегося. Мы сгрудились вокруг него, и Крайцлер без всяких предисловий очень тихо начал читать вслух нижеследующее (я намеренно привожу в этой транскрипции особенности авторского текста):

Моя дорогая миссис Санторелли,

Я не знаю вы ли явились источником отвратительной ЛЖИ, которую я читаю в газетах, или же за этим стоит полиция и репортеры — всего лишь часть их замысла, но поскольку мне привлеклось, что все же это могли быть вы, я пользуюсь оказие, чтобы разъяснить вас на-прямо:

В некоторых частях света, в том числе тех откуда приезжают такие грязные иммигранты как вы часто случается замечать, что человеческая плоть служит пищей чаще, нежели прочая еда в которой всегда случается нехватка, а люди с трудом переносят голод. Я лично про такое читал и знаю, что это правда. Разумеется зачасто чем остальных едят детей, поскольку те нежнее и приятнее на вкус, особенно хороша.

Потом эти люди, которые их едят приезжают в Америку и срут своими маленькими детьми, вокруг одно дерьмо, а это грязь, грязнее чем красномазые.

18 февраля видал я вашего пацаненка, выделывавшего перед народом с краской и пеплом на лице. Я решил подождать и видел его еще несколько раз пока одной ночью я не забрал его из ТОГО МЕСТА. Смачный мальчишка, я уже знал, что должен есть его. Так что я унес его прямо к мосту, где опутал и быстро уделал. Я забрал его глаза и взял его попку и зажарил с морковкой и луком, каковая она служила мне пищей целую неделю.

Но я не имал его, хотя мог и он бы с удовольствием мне позволил. Но он умер неоскверненным мной и газеты обязаны об этом рассказать.

— Без концовки и подпись также отсутствует, — закончил Крайцлер чуть ли не шепотом. — Оно и понятно, — добавил он, откидываясь на спинку стула и глядя на письмо.

— Господи Иисусе, — выдохнул я, делая несколько шагов назад и падая на стул.

— Это он, точно, — сказал Люциус, беря записку и внимательно ее рассматривая. — Эта деталь насчет… ягодиц не публиковалась ни в одной газете. — Он отложил письмо и вернулся к Маркусу, который продолжал требовать по телефону какого-то Александра Маклеода.

Глядя перед собой пустыми глазами, Сара начала оплывать в воздухе, соткавшемся в стул за ее спиной — Крайцлер ловко успел его подставить.

— Я не смогла перевести несчастной все, — произнесла Сара почти беззвучно. — Но суть я ей передала.

— Вы все правильно сделали, Сара, — ободряюще сказал Крайцлер, склоняясь над ней так, чтобы никто из посетителей террасы не мог расслышать его слов. — Если убийца знает о ней, то лучше, чтобы и она знала и о нем, и о его намерениях. — Сев на место, он постучал пальцем по записке. — Ну что же, все свелось к тому, что обстоятельства поместили в наши руки настоящий клад. И я предлагаю им достойно распорядиться.

— Достойно распорядиться? — переспросил я, все еще пребывая в некотором потрясении. — Ласло, как вы можете…

Но Крайцлер проигнорировал мой вопль и обернулся к Люциусу:

— Детектив-сержант, могу я поинтересоваться, с кем пытается связаться ваш брат?

— С Александром Маклеодом, — ответил тот. — Лучшим почерковедом в Северной Америке. Маркус с ним учился.

— Великолепно, — сказал Крайцлер. — Идеальная отправная точка. Из результатов такого анализа мы сможем сделать ряд более общих выводов.

— Минуточку. — Я поднялся, стараясь одновременно говорить тихо и не думать об ужасе и отвращении, охвативших меня. Вместе с тем реакция этих людей меня потрясла. — Мы только что обнаружили, что это… этот субъект не только убил мальчика, но и съел его, как минимум — частично. И я не понимаю, что еще вы собираетесь обнаружить с помощью вашего проклятого почерковеда?

Сара подняла взгляд, усилием воли заставив себя включиться в происходящее.

— Нет. Нет, они совершенно правы, Джон. Я знаю, что это звучит ужасно, но попробуй минуту помолчать и подумать.

— И действительно, Мур, — добавил Крайцлер. — Этот кошмар в самом деле углубился для нас, но только представьте, насколько сильно он повлиял на человека, которого мы ищем. Письмо демонстрирует, что его отчаяние достигло пика. Возможно, он вступил в окончательную фазу, когда жажда саморазрушения…

— Что? Простите меня, Крайцлер, что с того? — Мое сердце продолжало колотиться как безумное, а голос предательски дрожал, хоть я старался говорить шепотом. — И вы еще будете утверждать, будто он вменяем и хочет, чтобы мы его поймали? Да он пожирает свои жертвы, вы что, не поняли?

— Этого мы не знаем, — тихо, но уверенно отозвался выглянувший из-за двери Маркус, прикрывая двумя пальцами телефонный приемник.

— Именно, — торжественно объявил Крайцлер, вставая из-за стола и подходя ко мне; Маркус же вновь уткнулся в свой аппарат. — Он мог поедать части тел своих жертв, но мог и не поедать. Совершенно точно он сделал единственное — сообщил нам, что поедает их, зная, что подобное заявление только шокирует нас и заставит с новыми силами взяться за его поиски. И это вполне разумное поведение. Вспомните все, чему вас учили: если бы он был сумасшедшим, то убивал, — готовил добычу, пожирал ее и еще бог знает чем бы занимался, никого не ставя в известность — по крайней мере, тех, кто с этой информацией отправится прямо к властям. — Крайцлер крепко сжал мою руку. — Лучше представьте, что он нам только что подарил — это не просто почерк, это масса данных, которые нам следует интерпретировать!

Тут Маркус снова возопил:

— Александр! — однако на сей раз в его возгласе слышалось куда больше удовлетворения. Более того — он улыбнулся. — Да, это Маркус Айзексон из Нью-Йорка. У меня к вам срочное дело, здесь нужно выяснить пару деталей… — затараторил он, понижая голос и скрываясь за дверью, так что продолжение услышал только его брат, стоявший рядом и жадно ловивший каждый звук.

Следующие четверть часа Маркус разговаривал с Канадой. Все это время письмо лежало на столе — зловеще и неприкасаемо, подобно мертвым телам, разбросанным убийцей по Манхэттену. И в каком-то смысле оно было куда страшнее: ибо до сих пор убийца, несмотря на кровавую реальность своих деяний, оставался для нас всего лишь воображаемой мозаикой черт. Но отчетливый и подлинный голос изменил все. Он уже не был кем-то — он был им, единственным, чей разум способен спланировать все эти преступления, единственным, способным облечь их в слова. Оглядываясь на гомонящих игроков на террасе, глядя на прохожих, я вдруг почувствовал, что теперь наверняка узнаю его, встретив в толпе. Это было новое и пугающее чувство, привыкнуть к которому было нелегко; но даже пытаясь осознать это, я уже понимал — Крайцлер прав. Какие бы нечеловеческие и жуткие помыслы ни владели убийцей, эта записка никак не могла быть каракулями безумца — она была бесспорно логичной, хотя куда уводила эта логика, мне еще только предстояло узнать.

Оторвавшись наконец от аппарата, Маркус подошел к столу и, усевшись, погрузился в изучение письма. Минут через пять он принялся удовлетворенно хмыкать, что заставило нас теснее сплотиться за столом. Крайцлер приготовил блокнот и карандаш, дабы немедленно фиксировать все мало-мальски ценное. Азартные вопли игроков вокруг раздавались каждые несколько минут, так что я не выдержал и громко попросил их орать потише. Подобное требование в иное время наверняка бы вызвало взрыв возмущения и ехидных насмешек, но в моем голосе, видимо, звучала такая настоятельность, что мои приятели угомонились. И после этого в затухающем свете нежного весеннего вечера Маркус принялся объяснять нам, торопливо, но четко:

— Исследование почерка делится на две основные части. — Голос его от волнения срывался. — Первая — исследование документа в привычном юридическом свете, то есть строгий научный анализ с последующим сравнением и подтверждением личности автора. Вторая — комбинация нескольких методов, которые можно было бы назвать… более умозрительными. Эта вторая часть не считается большинством научно обоснованной и, разумеется, не имеет никакого веса в суде. Но в свое время она здорово помогла нам в паре расследований. — При этом Маркус взглянул на брата, который лишь молча кивнул. — Так что начнем с азов.

Маркус сделал паузу, чтобы заказать высокий бокал «Пилзнера» и смочить горло, и продолжил:

— Мужчина — а в данном случае характерный нажим пера несомненно выдает мужской почерк, — написавший чту записку, имеет за плечами как минимум несколько классов начальной школы, где его обучили правописанию. Школа эта находилась на территории Соединенных Штатов, а само обучение имело место не менее пятнадцати лет назад. — Здесь я не сдержал обескураженного взгляда, заметив который, Маркус пояснил: — Здесь присутствуют четкие признаки того, что его обучали согласно Палмеровской системе чистописания, и обучение это было регулярным. Известно, что систему Палмера впервые ввели в 1880 году, и она стремительно завоевала популярность в школах по всей стране. И оставалась, можно сказать, господствующей до минувшего года, когда на востоке, а также в некоторых крупных западных городах на смену ей пришел метод Занера-Блоссера[21]. Если исходить из предположения, что начальное образование убийцы завершилось не позднее пятнадцати лет, сейчас ему должно быть никак не больше тридцати одного. — Звучало убедительно, и Крайцлер, поскрипывая карандашом, заносил все это в блокнот, с тем чтобы позднее переписать на грифельную доску. — И в таком случае, — продолжал Маркус, — если мы допускаем, что этому мужчине около тридцати и он закончил школу в пятнадцать или чуть раньше, у него должно остаться еще около пятнадцати лет на совершенствование как почерка, так и личности. И не похоже, чтобы время это он провел с приятностью. Для начала, как мы это уже вывели, он неисправимый лгун и интриган — он прекрасно владеет грамматикой и правописанием, однако искусно старается убедить нас, что это не так. Смотрите, вот здесь вверху, он написал «напрямо», вместе с «привлеклось» и «оказие». Он явно хотел доказать нам, что малограмотен, но оступился: вот здесь, внизу он пишет, что, схватив Джорджио, он унес его «прямо к мосту» — и при этом у него не возникло проблем с правописанием.

— И тут можно утверждать только то, — промурлыкал Крайцлер, — что к концу он сосредоточился на сути своего послания, забыв об игре.

— В точности так, доктор, — подтвердил Маркус. — Так что его манера письма совершенно естественна. К тому же в намеренных ошибках видна характерная неуверенность и нечеткость почерка. В частности, это касается окончаний таких слов, лишенных твердого и четкого нажима, характерного для остального письма. С грамматикой тоже самое: местами он пытается подражать речи необразованного батрака: «видал я вашего пацаненка» и так далее, — но за этим следует совсем не вяжущаяся с деревенщиной конструкция: «но он умер неоскверненным мной и газеты обязаны об этом рассказать». Совершенно непоследовательно, однако если он и перечитывал написанное, то непоследовательности этой не заметил. А это говорит нам о том, что он, будучи несомненно талантливым интриганом, может чересчур высоко ценить свои умственные способности. — Сделав еще один глоток «Пилзнера», Маркус прикурил сигарету и продолжил, уже не торопясь: — До сего момента мы стояли на твердой земле. Все это старая добрая наука, и ее выводы вполне могут служить уликами в суде. Около тридцати лет, несколько классов приличной школы, продуманная попытка обмана — ни один судья против этого не возразит. А вот дальше все становится несколько туманнее. Какие черты характера выдает сам почерк? Многие специалисты утверждают, что все люди, не обязательно преступники, в физическом акте письма раскрывают основные черты своего характера — независимо от того, какие слова они пишут. Маклеод здесь проделал огромную работу, и я полагаю, что в нашем случае его принципы могут принести плоды.

В этот момент его речь прервал истерический вопль с террасы:

— Святый боже, никогда не видал, чтобы такой жирняй — и так бегал!

Я уже хотел было вторично потребовать тишины, но мои приятели эту работу взяли на себя. Маркус мог продолжать.

— Прежде всего, размашистость вертикальных штрихов и крайняя угловатость многих букв указывают на человека измученного неким огромным внутренним напряжением, для которого не находится иной отдушины, кроме гнева. Фактически нажим и отрывистость письма — особенно вот здесь, видите? — так ярко выражены, что безопасно допустить склонность к физическому насилию и даже, возможно, садизму. Но все гораздо сложнее, ибо у нас имеются и другие, противоречащие элементы. В верхнем регистре — эксперты называют его «верхней зоной» — вы можете разглядеть небольшие завитушки, оставленные пером. Это часто говорит о развитом воображении автора. В нижних зонах почерк, напротив, достаточно беспорядочен — больше всего это проявляется в тенденции выворачивания хвостиков таких букв, как у и ф. Это происходит не всякий раз, но происходит, и это важно: автора хорошо выучили письму и обычно он все делает не торопясь, тщательно рассчитывая каждый шаг.

— Замечательно, — подвел итог Крайцлер. Я заметил, что его карандаш перестал двигаться. — Но меня удивляет другое, детектив-сержант: нельзя ли последние выводы сделать также из содержания записки, а не только исходя из вашего первоначального и несколько более наукообразного анализа почерка?

Маркус улыбнулся и кивнул:

— Вероятно, можно. Именно поэтому так называемое искусство чтения характера по почерку до сих пор не причислено к научным дисциплинам. Но я полагаю, что будет не лишним включить в материалы следствия эти наблюдения, поскольку они как минимум не проявляют значительных расхождений между текстом записки и почерком автора. А почти во всех фальшивках такое несоответствие наблюдается. — Крайцлер принял это заявление благожелательным кивком, хотя по-прежнему ничего не записывал. — В общем, это насчет почерка, — заключил Маркус, извлекая из кармана флакон с угольным порошком. — А теперь я поищу по краям листа отпечатки нашего любезного друга.

Пока он проделывал эту операцию, Люциус, все время внимательно изучавший конверт, произнес:

— А вот касательно марки ничего определенного сказать не могу. Отправлено было со Старого Почтамта у Городской ратуши, но надо полагать, наш человек приехал туда умышленно. Он достаточно осторожен и предполагал, что марку не оставят без внимания. И тем не менее нельзя исключать возможности, что он живет где-то в районе Ратуши.

Тем временем Маркус достал из кармана снимки отпечатков убийцы и принялся сверять их с почерневшими краями записки.

— У-гуммм, — промычал он. — Совпадает.

Теперь уже отпала всякая надежда, что письмо могло оказаться фальшивкой.

— Что обрекает нас, — сказал Крайцлер, — на титаническую работу по анализу и интерпретации текста. — Он посмотрел на часы — почти девять. — Лучше бы, конечно, совершать это на свежую голову, но…

— Да, — сказала Сара, окончательно придя в себя, — но… Мы все прекрасно поняли, что значит это «но»: убийца вряд ли учитывает, что его преследователям иногда необходим отдых. С этим настоятельным соображением мы собрались покинуть террасу в направлении дома № 808, где придется варить кофе. Какие бы опрометчивые планы ни строил каждый из нас на тот вечер, все безоговорочно отменялось. Ласло коснулся моей руки, дав понять, что хотел бы перекинуться со мной словом наедине.

— Я надеялся, что ошибаюсь, Джон, — произнес он, когда остальные обогнали нас. — И все еще могу ошибаться, но… с самого начала я подозревал, что этот человек наблюдает за нами. Если я прав, то он, возможно, шел следом за миссис Санторелли до Малберри-стрит и заметил, с кем она говорила. Сара сказала, что переводила несчастной женщине письмо прямо на ступеньках здания; убийца, если он действительно следил за ней, не мог пропустить их беседы. Он даже мог последовать за Сарой сюда, более того — возможно, он наблюдает за нами и сейчас.

Я тут же обернулся, успев кинуть взгляд на Юнион-сквер и кварталы вокруг, но Крайцлер резко дернул меня за рукав.

— Не надо — его все равно не видно, а я не хочу, чтобы это заподозрили остальные. Особенно Сара. Это может отразиться на их работе. Но мы с вами должны усилить предусмотрительность.

— Но… следить за нами? Зачем?

— Возможно, из тщеславия, — тихо ответил Ласло. — А может, также от отчаяния.

Меня как громом поразило.

— И вы подозревали все это время?

Крайцлер молча кивнул и мы двинулись следом за остальными.

— С тех пор, как мы нашли ту окровавленную тряпку в коляске. То был первый день. Вырванная страница внутри была…

— Вашей статьей, — быстро сказал я. — Как я и предполагал.

— Да, — ответил Ласло. — Должно быть, убийца наблюдал за мостом, когда я прибыл на место преступления. Я подозреваю, что страница была с его стороны чем-то вроде признания моих заслуг. А заодно — и насмешкой.

— Но откуда такая уверенность в том, что ее подбросил именно убийца? — спросил я в надежде отсрочить жуткий вывод: за нами, хоть и с перерывами, все это время следило недреманное око.

— Тряпка, — объяснил Крайцлер. — Хоть она была изгаженной и окровавленной, материал поразительно напоминал кусок сорочки Санторелли, а у той, если помните, был оторван рукав.

Сара, шедшая впереди, обернулась и вопросительно взглянула на Крайцлера, от чего Ласло прибавил шагу.

— Запомните, Мур, — сказал он. — Никому ни слова.

С этими словами он поспешил догнать Сару, а я успел бросить последний нервический взгляд на темную массу парка Юнион-сквер по ту сторону Четвертой авеню.

Ставки, как выразились бы мои приятели, росли.

Глава 21

— Прежде всего, — объявил Крайцлер, когда мы вечером добрались до штаб-квартиры и расположились за столами, — я думаю, нам следует покончить с одной давнишней неопределенностью.

В правом верхнем углу доски, прямо под заголовком АСПЕКТЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ стояло слово ОДИН, после которого следовал вопросительный знак, и этот знак Ласло решительно стер. Мы уже сравнительно точно знали, что убийца действовал без сообщников — ни пара, ни уж тем более группа не смогла бы совершать подобное годами, без того чтобы кто-нибудь не выдал сообщников, рассудили мы. В начальной стадии следствия единственной зацепкой в этой теории был вопрос о том, как один человек может самостоятельно перемещаться по стенам и крышам публичных домов и мест преступлений. Но Маркус этот вопрос успешно разрешил. Таким образом, хотя само по себе местоимение «Я» в записке едва ли могло быть доказательным, в сочетании с остальными фактами оно служило неопровержимым свидетельством работы единственного человека.

Мы все кивнули в знак согласия, и Крайцлер продолжил:

— Теперь насчет приветствия. Почему именно «Моя дорогая миссис Санторелли?»

— Может, по привычке? — предположил Маркус. — Его могли так научить.

— Моя дорогая? — возразила Сара. — Разве школьников не учат писать просто «дорогая»?

— Сара права, — сказал Люциус. — Тут какая-то чрезмерная любовь и неофициальность. Он знает, что его письмо приведет ее в истерику, и наслаждается этим. Он садистски играет с ней.

— Согласен, — сказал Крайцлер, подчеркивая слово САДИЗМ, уже красовавшееся на правой половине доски.

— И я бы хотел обратить внимание, доктор, — уверенно добавил Люциус, — что это еще нагляднее демонстрирует нам природу его охоты. — (Люциус в последнее время утвердился в подозрениях, что очевидные познания убийцы в анатомии объясняются его несомненным охотничьим прошлым, ибо во многом он проявлял себя как опытный ловчий). — Мы уже разобрались с жаждой крови, — продолжал он, — но эти игры подтверждают кое-что еще, за пределами даже кровожадной охоты. Это охотничий склад ума. Спортивный, если хотите.

Ласло задумался.

— Аргумент крепкий, детектив-сержант, — сказал он, записывая на доске СПОРТСМЕН так, что это понятие связывало теперь области, помеченные ДЕТСТВО и ПЕРЕРЫВ. — Но мне нужно больше доказательств, — и он поставил после слова вопросительный знак, — исходя из предпосылок и их следствий.

Предпосылкой к тому, что наш убийца мог оказаться спортсменом, проще говоря, служило некоторое количество свободного времени в юности, когда он занимался охотой не только ради выживания, но и просто для удовольствия. Это, в свою очередь, подразумевало, что он либо принадлежал к высшим слоям городского общества (до появления законов о детском труде только аристократия могла позволить себе отдых, потому что даже средний класс урабатывал своих чад чуть не до смерти), либо провел детство в деревне. Каждое предположение существенно сузило бы область наших поисков, и Ласло хотел окончательно удостовериться в адекватности наших рассуждений, прежде чем принимать что-либо на веру.

— Что касается начала его заявления, — продолжил Крайцлер, — за исключением четкого акцента на «лжи»…

— Это слово несколько раз обведено, — вставил Маркус. — За ним стоят сильные эмоции.

— В таком случае, ложь для него не в новинку, — рассудила Сара. — Такое чувство, что он хорошо знаком с лицемерием и обманом.

— И, надо полагать, они по-прежнему возмущают его, — заключил Крайцлер. — Какие версии?

— Это как-то связано с мальчиками, — предположил я. — Во-первых, они одеты девочками — это своего рода обман. Кроме того, они — проститутки, а следовательно, должны быть уступчивыми, но мы также знаем, что его жертвы могли «борзеть».

— Хорошо, — кивнул Крайцлер. — Итак, он не любит неверных представлений. Но при этом он сам лжец, и нам необходимо это объяснить.

— Он научился, — просто ответила Сара. — Он столкнулся с лицемерием, возможно, вырос в нем и возненавидел его. Но, тем не менее, выбрал его как линию обороны.

— А научиться такому можно всего лишь раз, — добавил я. — С насилием то же самое: увидел, ему не понравилось, но он ему научился. Закон привычки и корысти, прямо по профессору Джеймсу: наш разум исходит из своекорыстия — выживания организма, а привычка следовать этой корысти определяется в детстве и юности.

Люциус схватил первый том Джеймсовых «Принципов» и пролистал его:

— «Характер отвердевает, как штукатурка, — процитировал он, подняв палец кверху. — Однажды застыв, он более не размягчается».

— Даже если?.. — подначил его Крайцлер.

— Даже если, — быстро ответил Люциус, переворачивая страницу и продолжая водить по ней пальцем, — эти привычки по взрослении становятся помехой. Вот: «Привычка обрекает нас всех на борьбу за жизнь, диктуемую воспитанием либо предшествующим выбором, а также на то, чтобы как можно лучше использовать занятие, с этой борьбой несовместимое, ибо к иному мы не приспособлены, а начинать все заново слишком поздно».

— Одухотворенная декламация, детектив-сержант, — заключил Крайцлер. — Но нам нужны примеры. Мы вывели у нашего подопечного изначальный опыт насилия, по природе своей, возможно, сексуальною. — Ласло указал на небольшой квадратик, пока остававшийся пустым под заголовком ДЕТСТВО: он был обведен рамкой и помечен: ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО. — Каковое, мы подозреваем, формирует основу его понимания и поведения. Но как быть с очень сильными эмоциями, завязанными на нечестность? Мы можем сделать с ними то же самое?

Я задумчиво пожал плечами и предположил:

— Пока очевидно, что его самого могли в ней обвинять. И по всей вероятности — облыжно. Скорее всего — часто.

— Убедительно, — сказал Крайцлер вывел на левой половине доски НЕЧЕСТНОСТЬ, а чуть пониже — КЛЕЙМО ЛЖЕЦА.

— И не стоит забывать о семье, — добавила Сара. — В семье лжи много. Наверное, в первую голову — прелюбодеяние, но…

— …Но это не очень увязывается с насилием, — закончил за нее Крайцлер. — А между тем, как я подозреваю, — должно. Применима ли нечестность к актам насилия, намеренно скрываемым и не признаваемым как в кругу семьи, так и за его пределами?

— Естественно, — подал голос Люциус. — И тем паче если семья из таких, что дорожат своей репутацией.

Крайцлер удовлетворенно хмыкнул и расплылся в улыбке:

— Вот именно. Стало быть, если внешне респектабельный отец семейства как минимум тайком избивает жену и детей…

Люциус едва заметно скривился:

— Я не имел в виду непременно отца. Это может быть кто угодно.

— И тем не менее, — отмахнулся Ласло. — Отец предает сильнее всего.

— А не мать? — вкрадчиво поинтересовалась Сара. И в этом осторожном вопросе явно крылось какое-то второе дно: будто бы Сара прощупывает не только нашего убийцу, но и Крайцлера.

— В литературе о подобном не упоминается, — возразил Ласло. — Зато в последних изысканиях Брейера и Фрейда по истерии указывается, что почти в каждом таком случае неполовозрелые дети подвергались сексуальным домогательствам отца.

— При всем должном уважении, доктор — перебила Сара, — мне представляется, что Брейер и Фрейд сами запутались в результатах своих изысканий. Фрейд сначала полагал такие домогательства основой для всей истерии, но в последнее время, судя по всему, изменил точку зрения и считает, что к истерии ведут скорее фантазии об оных.

— Разумеется, — неохотно согласился Крайцлер. — В их трудах немало тумана. Я, к примеру, так и не смог разделить это их навязчивое стремление истолковывать всё одним лишь сексом. Я даже насилие не готов сюда включить. Но, Сара, взгляните с эмпирической точки зрения: сколько вам известно семейств, возглавляемых деспотичной и жестокой матерью?

Сара пожала плечами:

— Есть много видов насилия, доктор. Но я смогу высказаться подробнее, когда мы дойдем до конца письма.

Крайцлер уже написал на левой стороне доски: ЖЕСТОКИЙ ОТЕЦ ПОД МАСКОЙ РЕСПЕКТАБЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА, — и теперь ему не терпелось двинуться дальше.

— Весь первый абзац, — провозгласил он, прихлопнув ладонью письмо на столе, — несмотря на ошибки правописания, выдержан в едином тоне.

— Это сразу бросается в глаза, — подтвердил Маркус. — Он уже решил для себя, что за ним охотится множество людей.

— Кажется, я понял, к чему вы клоните, доктор, — вмешался Люциус, роясь в стопе книг и бумаг. — Одна из статей, что вы нам давали, — та, которую вы сами перевели… да где же она?.. Вот! — И он выдернул тоненькую папку. — Доктор Краффт-Эбинг. Он говорит об «интеллектуальной мономании» и о том, что немцы называют primare Verrticktheit, то бишь «первичном безумии»… Так вот, он предлагает заменить оба термина одним — «паранойя».

Крайцлер кивнул, вписывая слово ПАРАНОИК в секцию, озаглавленную ПЕРЕРЫВ.

— «Ощущения, а то и мании преследования, укоренившиеся в человеке после эмоциональной травмы или ряда травм, но не вызывающие помешательства» — точность определений Краффт-Эбинга достойна похвалы, и они здесь, похоже, уместны. Я, правда, сильно сомневаюсь, что наш человек уже вошел в помраченное состояние, однако поведение его, вполне вероятно, — отчетливо антиобщественное. Что, разумеется, не значит, будто мы ищем мизантропа. Это было бы слишком просто.

— А сами убийства разве не могут удовлетворять его антиобщественный позыв? — спросила Сара. — В остальном снаружи он выглядит нормальным… скажем, членом общества?

— Я бы даже сказал — чересчур нормальным, — улыбнулся Крайцлер. — В глазах соседей, этот человек не станет убивать детей и заявлять, что он их сожрал. — Ласло занес эти соображения на доску и снова повернулся к нам. — Итак — переходим ко второму, еще более поразительному абзацу.

— С ходу бросается в глаза одно, — объявил Маркус. — За границей он практически не бывал. Не знаю, что он там читал, только в последнее время в Европе широкое распространение каннибализма не отмечено. Едят они там что угодно, но не друг друга. Хотя вот насчет немцев я не уверен… — Маркус осекся и глянул на Крайцлера. — Ой. Не хотел вас обидеть, доктор. — Люциус выразительно постучал себя полбу, но Крайцлер лишь сухо улыбнулся. Причуды братьев уже не ставили его в тупик.

— Вам это и не удалось, детектив-сержант. Насчет немцев действительно ни в чем нельзя быть уверенным. Но если мы примем, что все его путешествия ограничивались Соединенными Штатами, как это соответствует версии, будто его навыки в скалолазании указывают на европейское происхождение?

Маркус пожал плечом:

— Американец в первом поколении, родители — иммигранты.

— «Грязные иммигранты»! — резко выдохнула Сара. Крайцлер с благодарностью глянул на нее:

— В самом деле, — и записал на левой стороне доски: РОДИТЕЛИ-ИММИГРАНТЫ. — Вся фраза так и дышит отвращением, верно? У такой ненависти, как правило, имеется конкретный корень, хотя мы можем его сразу и не заметить. В нашем случае у него, вероятно, с ранних лет сложились напряженные отношения с одним или обоими родителями, и он в конечном итоге начал презирать все, что с ними связано. Включая само их происхождение.

— Однако это и его собственное происхождение, — вмешался я. — Из этого тоже может произрастать жестокость к детям. Это ненависть к себе — словно он пытается вычистить грязь из себя самого.

— Интересно вы это сказали, Джон, — подхватил Крайцлер. — К этой фразе мы еще вернемся. Но здесь потребно ответить на один вопрос более практического свойства. Охота, скалолазание — а теперь еще и предположение, что он не бывал за границей: мы что-нибудь можем сказать о его географическом происхождении?

— Да ничего нового, — ответил Люциус. — Одно из двух: либо он из богатого семейства горожан, либо — из захолустья.

— А вы, детектив-сержант? — Ласло повернулся к Маркусу. — В каком районе страны, по-вашему, сподручнее было бы пройти такую подготовку?

Но и Маркус покачал головой:

— Такому можно научиться везде, где присутствуют значительные горные массивы. А таких мест в Америке полно.

— Хм-м, — разочарованно протянул Ласло. — Это нам не очень полезно. Ладно, давайте пока оставим это и вернемся ко второму абзацу. Сам язык его, похоже, поддерживает вашу, Маркус, версию насчет «завитушек в верхних зонах». История, им рассказанная, — плод воображения.

— Да уж, — проворчал я. — Просто адская бездна воображения.

— Это правда, Джон, — сказал Крайцлер. — Воображение, вне всяких сомнений, — чрезмерное и нездоровое.

На этих словах Люциус щелкнул пальцами:

— Минуточку! — И снова зарылся в кучу книг. — Кажется, я кое-что вспомнил…

— Простите, Люциус. — Сара перебила его, улыбнувшись, как всегда, тонко. — Я успела раньше. — В руке у нее был увесистый медицинский журнал. — Это дополняет нашу дискуссию о нечестности, доктор. Смотрите. Доктор Майер в своей статье «Программа исследований умственных аномалий у детей» перечисляет упреждающие симптомы, по которым можно предсказать опасное поведение в дальнейшем, и чрезмерно развитое воображение — один из них. — И Сара стала зачитывать из статьи, опубликованной «Справочником Общества изучения ребенка штата Иллинойс» за февраль 1895 года:

«Обычно дети способны по своей воле воспроизводить в темноте всевозможные мысленные образы. Аномалией это становится, когда мысленные образы превращаются в манию, т. е. их оказывается невозможно подавить. В особенности сильными оказываются образы, вызывающие страх и неприятные чувства».

Последнюю фразу цитаты Сара подчеркнула особо:

«Чрезмерное воображение способствует развитию у ребенка тяги ко лжи и навязчивого желания использовать ложь в общении с окружающими».

— Спасибо, Сара, — слегка поклонился ей Крайцлер, после чего НЕЗДОРОВОЕ ВООБРАЖЕНИЕ оказалось вписанным как в ДЕТСТВО, так и в АСПЕКТЫ, что несколько меня озадачило. На мою просьбу объяснить Ласло ответил:

— Быть может, он писал это письмо взрослым человеком, Джон, однако настолько живое воображение не просыпается в зрелом возрасте. Оно было в нем изначально, и Майер тут себя оправдал: так вышло, что ребенок действительно стал опасен.

Маркус задумчиво стучал карандашом по ладони:

— А каннибализм не мог у него быть детским кошмаром? Он пишет, что читал про это. Мог ли он прочесть это в детстве? Впечатление произвело бы куда большее.

— Задайтесь более общим вопросом, — ответил Ласло. — Что сильнее прочего рождает воображение? Обычное, не говоря ужо больном?

На этот вопрос легко ответила Сара:

— Страх.

— Страх того, что видишь, — настаивал Ласло, — или того, что слышишь?

— Того и другого, — ответила Сара. — Но все же того, что слышишь, — больше: «нет на свете ничего страшнее» и так далее.

— А чтение — не разновидность слушания? — спросил Маркус.

— Вполне, но даже дети зажиточных родителей обучаются чтению далеко не сразу, — сказал Крайцлер. — Это всего лишь теория, но предположим, что история про людоедство тогда стала для него тем же, чем и сейчас, — страшилкой, призванной напугать. Только теперь наш человек не пугается, но пугает. И коль мы уже смогли воссоздать его до такой степени, почему бы не предположить, что он в этом находит огромное удовлетворение? Его это даже развлекает.

— Но кто ему все это наплел? — спросил Люциус. Крайцлер пожал плечами.

— Кто у нас обычно пугает детей страшными сказками?

— Взрослые, которые хотят, чтобы их дети вели себя хорошо, — моментально ответил я. — Мой отец, к примеру, обожал рассказывать про камеру пыток японского императора. И я потом ночей не спал, воображая себе ее до мельчайших деталей…

— Великолепно, Мур! Я о том же.

— Но что насчет… — начал Люциус, заметно заикаясь. — Как же тогда насчет… Простите, но я, право, до сих пор не могу обсуждать некоторые вещи в присутствии дамы.

— Так просто представьте, что она отсутствует, — нетерпеливо улыбнулась ему Сара.

— Ну… — продолжил Люциус, однако без облегчения, — как насчет внимания к… ягодицам?

— Ах да — произнес Крайцлер. — Элемент первоначальной истории или вывих нынешнего воображения?

— Э-э-эмм… — промычал я, кое о чем подумав, но, подобно Люциусу, не будучи уверен, как это выразить перед женщиной. — Так сказать… ссылки э-э… не только на грязь… но и… гм… на фекальные массы…

— Вообще-то он пользуется словом «дерьмо», — отрезала Сара, и все в комнате, включая Крайцлера, казалось, подскочили на пару дюймов от пола. — Честное слово, джентльмены, — с оттенком презрения добавила она. — Если б я знала, что вы так благопристойны, осталась бы лучше на Малберри секретаршей.

— Это кто тут благопристоен? — вскинулся я. Не самая лучшая из моих реплик. Сара нахмурилась:

— Вы, Джон Скайлер Мур. Мне прекрасно известно, что вы, случается, оплачиваете особам женского пола мгновения интимности с вами. Им, я полагаю, такая лексика совершенно чужда?

— Вовсе нет! — воскликнул я, чувствуя, как мои щеки заливает багряный румянец. — Но они не… их нельзя…

— Нельзя что? — строго переспросила Сара.

— Нельзя считать… ну, в общем, дамами.

На этих словах Сара встала, уперла одну руку в бедро, а второй извлекла откуда-то из нижних складок платья свой «дерринджер».

— Я бы хотела сейчас всех вас предупредить, — сказала она звенящим от напряжения голосом. — Следующий джентльмен, который вздумает использовать в моем присутствии слово «дама» в подобном контексте, дальше будет срать через совершенно новую дыру искусственного происхождения в собственном брюхе.

Объявив это, она спокойно спрятала пистолет и как ни в чем не бывало уселась на место. Полминуты вокруг стояла могильная тишина. Потом Крайцлер тихо спросил:

— Я понял, вы хотели обсудить упоминания о дерьме, Мур?

Я одарил Сару гневным и обиженным взглядом, который она хладнокровно проигнорировала, и только после этого продолжил:

— Они, похоже, связаны — все эти копрологические отсылки и озабоченность той частью анато… — Я ощутил, что мой висок сверлит полыхающий взгляд Сары и как мог демонстративно закончил: — …озабоченность задницей.

— Разумеется, они связаны, — сказал Крайцлер. — И метафорически, и, собственно, анатомически. Что загадочно, а литературы по этому вопросу до обидного мало. Майер, в частности, размышлял о возможных причинах и следствиях ночного недержания мочи, и любой работавший с детьми подтвердит, что их подопечные время от времени аномально одержимы фекалиями. Вместе с тем, большинство алиенистов и психологов считают это разновидностью мизофобии — болезненного страха грязи и заразы, определенно знакомого нашему человеку. — Крайцлер вывел посередине доски слово МИЗОФОБИЯ, но когда отступил на шаг, удовлетворенным он не выглядел. — Все-таки, похоже, здесь не только это…

— Доктор, — сказала Сара. — Я вынуждена еще раз настоятельно вас попросить расширить концепции матери и отца. Мне известно, что в опыте работы с детьми после определенного возраста вы наверняка сможете заткнуть за пояс любого специалиста, но скажите: вы когда-нибудь нянчились с младенцем?

— Только как врач, — ответил Крайцлер, — да и то редко. А что?

— Как правило, мужчины мало бывают рядом в этот период. Кому-нибудь из вас известны мужчины, сыгравшие бы активную роль в уходе за ребенком моложе трех-четырех лет? — Все дружно помотали головами. Подозреваю, что если бы нам такие мужчины и были известны, мы бы промолчали, опасаясь «дерринджера». Сара обернулась к Ласло: — Когда вы находите детей с аномальной фиксацией на испражнении, доктор, — в чем она у них обычно выражается?

— Либо в чрезмерном стремлении, либо в болезненном нежелании.

— Каких стремлении или нежелании?

— Посещать клозет.

— И как же они учатся ходить в клозет? — последовал немедленный вопрос Сары.

— Их научили.

— В основном мужчины, верно?

Крайцлеру потребовалась минута на осмысление. На первый взгляд, было неясно, к чему вели эти вопросы, но теперь все осознали: если навязчивые идеи нашего убийцы относительно фекалий, ягодиц и прочей «грязи» (ибо другие виновные в записке не приводились) были привиты ему в детстве, скорее всего, винить в этом следует женщину или женщин — мать, няню, гувернантку, кого угодно.

— Понимаю, — сказал в итоге Крайцлер. — Я понимаю, что вы, Сара, процесс наблюдали сами?

— Время от времени, — ответила она. — И наслушаться довелось всякого. Девушкам полагается знать такие вещи — считается, что им это пригодится. Все это кажется на удивление сложным делом — постыдным, невыносимым, а подчас и жестоким. И я бы не стала поднимать эту тему, если бы она так явно не подчеркивалась в письме. Разве это нормально?

— Возможно… — сказал Ласло, задрав подбородок. — Но… боюсь, пока я не могу счесть подобные наблюдения убедительными.

— И вы не готовы, по крайней мере, допустить вероятность того, что женщина — предположим, мать, хотя не обязательно — могла сыграть в его жизни более мрачную роль, чем вы считали изначально?

— Мне бы хотелось верить, что я не упускаю ни одну из возможностей, — ответил Крайцлер, поворачиваясь к доске, однако не торопясь что-либо записывать. — Но я всерьез опасаюсь, что наши предположения заводят нас чересчур далеко в мало-правдоподобную область.

Сара откинулась на спинку стула, снова недовольная тем, что ей не удалось заставить Крайцлера присмотреться к иной грани воображаемой истории нашего убийцы. И, должен признаться, я также несколько растерялся: в конце концов, именно Крайцлер: настоял, чтобы Сара отрабатывала подобные теории — ибо ей; было известно то, чего не мог знать ни один из нас. А теперь он столь капризно, говоря мягко, отмахнулся от ее мнения, хотя выглядело оно (по крайней мере, для наблюдателя-недоучки) не менее убедительным, чем его собственные гипотезы.

— Негодование к иммигрантам повторяется в третьем абзаце, — продолжал между тем Крайцлер. — И здесь же мы видим ссылку на «красномазых». Казалось бы, еще одна попытка заставить нас счесть его невежественным простолюдином. Но что еще?

— Эта фраза, похоже, значит немало, — ответил Люциус. — «Грязнее, чем красномазые». Он здесь стремился к превосходной степени, и остановился именно на таком сравнении.

— Если мы предположим, что ненависть к иммигрантам у него семейная, — задумчиво произнес Маркус, — в таком случае, сам он не из индейцев. Но при этом он должен был с ними встречаться.

— Почему? — спросил Крайцлер. — Расовая ненависть не нуждается в знакомстве.

— Это правда, но они обычно идут бок о бок, — стоял на своем Маркус. — И взгляните на предложение целиком — оно не выглядит нарочитым, как будто убийца естественно ассоциирует нечистоты с индейцами и полагает, что все остальные думают так же.

Я кивнул, чувствуя, что Маркус прав.

— Так повелось на Западе. Вы вряд ли услышите что-либо подобное на Востоке — не то чтобы мы здесь были просвещеннее, просто немногим это сравнение близко. То есть, если бы он, скажем, написал «грязнее, чем ниггеры», вы бы сразу заподозрили, что он с Юга, не так ли?

— Или с Малберри-стрит, — буркнул Люциус.

— Верно, — согласился я. — Но при этом, заметьте, я не утверждаю, что это аксиома. С тем же успехом он мог начитаться историй про Дикий Запад…

— …Или обладать чрезмерным воображением, — закончила Сара.

— Но, — продолжил я, — это может служить общим указанием.

— Что ж, намек очевиден, — вздохнул Крайцлер, тем самым слегка уколов мое самолюбие. — Но кто-то где-то сказал: никогда не отмахивайтесь от очевидного. Ну-с, Маркус, — вас привлекает версия воспитания на фронтире?

Маркус задумался.

— В ней есть своя прелесть. Прежде всего, это объясняет выбор ножа: наша модель — типичное оружие первопоселенцев. Далее, это объясняет и подтверждает навыки в охоте, спортивный азарт и тому подобное, не ограничивая происхождение богатой семьей. И, наконец, несмотря на то, что на Западе немало прекрасных мест для скалолазания, все они сосредоточены в конкретных местах, и это может нам здорово помочь. К тому же там имеются целые общины немецких и швейцарских иммигрантов.

— Стало быть, отметим эту версию как предпочтительную, — подытожил Крайцлер и немедленно воплотил свои слова на доске. — Хотя дальше мы пока продвинуться не сможем. Это подводит нас к следующему абзацу, где наш автор наконец снисходит до конкретики. — Крайцлер одной рукой снова взял письмо, а другой начал медленно массировать себе затылок. — 18 февраля он замечает Санторелли. Стыдно признаться, но я потратил массу времени на чтение календарей и альманахов, зато сразу могу сообщить вам, что 18 февраля — Пепельная Среда, День Покаяния.

— Он упоминал о пепле на лице, — добавил Люциус. — Это может означать, что мальчик был в церкви.

— Санторелли — католики, — дополнил его брат. — Рядом с «Парез-Холлом» не так уж много церквей, что католических, что прочих, но можно проверить более обширную территорию. Возможно, мальчика кто-нибудь запомнил. Он должен был здорово выделяться из толпы, особенно в церкви.

— К тому же всегда остается вероятность, что именно возле церкви его впервые и заметил убийца, — сказал я. — Или даже внутри. Если нам повезет, мы сможем даже найти очевидца.

— Я смотрю вы, джентльмены, уже успели полностью распланировать себе выходные, — заметил Крайцлер, и до нас с Маркусом дошло, что мы только что вызвались неопределенное время бегать по городу. Мы оба нахмурились, а Ласло продолжил:

— Хотя использование слова «выделывался» заставляет меня усомниться в том, что они встретились неподалеку от храма — разве что возле того самого, в котором служил сам Джорджио.

— Но это может означать, что мальчик предлагал себя прохожим, — сказал я.

— Это может означать все что угодно. — Ласло задумался и покатал злополучное слово на языке: — Вы-де-лы-вал-ся… Это, кстати, может подтверждать вашу гипотезу о какой-то немощи или уродстве убийцы, Мур. В слове чувствуются нотки зависти, как будто он лишен возможности вести себя так же…

— Я не чувствую в нем никаких особенных ноток, — вмешалась Сара. — На мой взгляд, звучит скорее… презрительно. Возможно, дело просто в ремесле Джорджио, но мне так не кажется. Ведь в тоне убийцы нет ни жалости, ни сострадания — одна лишь грубость. И еще некая осведомленность, как в случае с ложью.

— Правильно, — сказал я. — Похоже на нравоучения классного наставника, который видит тебя насквозь лишь потому, что сам когда-то был мальчишкой.

— То есть вы хотите сказать, что он осуждает и презирает публичную демонстрацию сексуального поведения не потому, что ему некогда отказали в нем самому, а решительно наоборот — потому что он сам когда-то вел себя точно так же? — Ласло вздернул подбородок и задумался. — Допустим. Но неужели взрослые не пресекли подобные выходки на корню? И не подводит ли это нас опять к зависти, даже если физического уродства не наблюдается?

— Но тогда это должно было привести к скандалу, хотя бы однажды, — парировала Сара. — Чтобы, по крайней мере, установить границы дозволенного.

Ласло замолк, потом кивнул:

— Да. Да, в ваших словах есть логика. — Такой ответ вызвал на лице Сары легкую, но все же довольную улыбку. — И тогда, — продолжил Крайцлер, — вне зависимости от того, воспротивился он запрету или смирился с ним, зерно будущей проблемы упало в благодатную почву. Замечательно. — Ласло сделал несколько быстрых пометок на левой стороне доски. — Дальше, к пеплу и краске.

— Он слишком легко сводит их вместе, — заметил Люциус, — но даже для неискушенного наблюдателя в этом сочетании явное несоответствие. Спорить готов, священник бы так и подумал.

— Дескать, одно другого стоит, — пояснил Маркус. — Здесь слышится явное осуждение, причем резкое.

— И здесь у нас загвоздка. — Крайцлер подошел к своему столу и взял в руки календарь — из тех, что с крестом на переплете. — 18 февраля он впервые встречает Джорджио Санторелли и, я подозреваю, — отнюдь не случайно. Обстоятельства заставляют меня предположить, что он искал похожего мальчика, причем именно в этот день. Следовательно, имеет смысл допустить, что Пепельная Среда важна для него. Больше того: пепел в сочетании с краской вызвал у него обостренную реакцию, в данном случае — вспышку раздражения. Можно предположить, что ему не понравилось одно то, что мальчик-проститутка намерен участвовать в христианском обряде, хотя, как отметил детектив-сержант, в тексте письма нет ни намека на уважение этого обряда. Напротив. До сего момента я не верил, что мы имеем дело с человеком, одержимым религиозной манией. У него полностью отсутствуют какие-либо евангелические либо мессианские мотивы, обычно характеризующие такие патологии, — даже в письме. И хотя моя уверенность в этом, признаюсь, несколько пошатнулась в связи с расписанием убийств, симптомы противоречивы. — Крайцлер углубился в календарь. — Значил бы что-нибудь тот день, когда убили Джорджио…

Мы понимали, о чем он. Последние изыскания Ласло обнаружили, что все даты убийств связаны с христианским календарем. 1 января — Обрезание Господне и Пир Дураков, 2 февраля — Очищение Девы Марии или Сретение; Али ибн-Гази был убит на Страстную Пятницу. При этом часть святых праздников обошлась без убийств — Богоявление, к примеру, или Пять ран Христовых 20 февраля. Но если бы и третьему марта, дню убийства Санторелли, сопутствовал христианский подтекст, мы бы могли с уверенностью говорить о религиозных мотивах. Однако подтекста не было.

— Может, вернуться к теории лунных циклов? — предположил Маркус; он имел в виду народную мудрость, которую мы уже неоднократно обсуждали: дескать, поведение нашего убийцы как-то связано с фазами луны, а потому он — истинный лунатик.

— Мне она по-прежнему не нравится, — махнул рукой Крайцлер, не отрываясь от календаря.

— Но Луна же связана со сдвигами в физиологии и поведении, — сказала Сара. — К примеру, многие женщины убеждены, что она контролирует менструальные циклы.

— А позывы нашего человека тоже подчиняются некоему циклу, — согласился Люциус.

— Ничего не имею против, — ответил Крайцлер. — Но, предположив такое недоказуемое астрологическое воздействие на психобиологию, мы совершенно уйдем от ритуального характера убийств. Признаю, заявленный каннибализм — новый и явный элемент этих ритуалов. Но зверский характер преступлений только усугубляется, и не нужно быть провидцем, чтобы предречь в ближайшем будущем своего рода крещендо, хотя в случае с ибн-Гази особых зверств не наблюдалось. Не ступил ли он на такую почву, которая пришлась ему не по нраву, что бы ни заявлял он в своем письме?

На какой-то миг беседа прервалась, и тут мне в голову пришло нечто.

— Крайцлер, — осторожно сказал я, стараясь не спугнуть мысль, — а давайте-ка на минутку предположим, что мы все же правы. Вы же сами сказали, что религиозный мотив силен.

Крайцлер обернулся ко мне, и я заметил в его глазах усталость.

— Можно и так, — ответил он.

— Тогда как насчет пары священников? Мы уже выяснили, что их поведение выглядит попыткой кого-то прикрыть. Так, может, — кого-то из их числа?

— Ах ты ж… — вырвалось у Люциуса. — Кого-то вроде того преподобного из Солт-Лейк-Сити, Джон?

— Именно, — ответил я. — Святой отец идет вразнос. Начинает вести другую, тайную жизнь. Представьте, что его настоятели как-то об этом прознают, но почему-то не могут его найти — может, он от них скрывается. Назревает повод для внушительного скандала. А учитывая, какую роль играют в жизни нашего города обе церкви, католическая и епископальная, вожди обоих конфессий могут легко убедить не только мэра, но и богатейших людей города помочь им в сокрытии таких деяний. Пока не разберутся с ними без огласки. — Я откинулся на спинку стула, гордясь своим вкладом, но ожидая, что скажет Крайцлер, не без трепета. Затянувшееся молчание вряд ли могло быть хорошим признаком, и я нервно добавил: — Это всего лишь предположение.

— Это чертовски правильное предположение! — внезапно объявил Маркус, с воодушевлением обрушив на стол карандаш, будто молоток судьи.

— И это может многое связать воедино, — добавила Сара. Крайцлер наконец отреагировал — медленным кивком.

— Может, — сказал он и вывел в центре доски НЕИЗВЕСТНЫЙ СВЯЩЕННИК? — Фрагменты прошлого, равно как и черты характера, выведенные нами, вполне могут подойти человеку в сутане… впрочем, как и любому другому. А сан предполагает симпатичную альтернативу религиозной мании. Может, так выражаются его личные конфликты — по графику, для него естественному и даже удобному. Более пристальное внимание к той паре священников, несомненно, прольет свет на искомый объект. — Крайцлер повернулся к нам. — И этим…

— Знаю, знаю, — поднял руку я. — Немедленно займутся детектив-сержанты и я.

— Как приятно, когда тебя понимают с полуслова, — хмыкнул Крайцлер.

Пока мы с Маркусом бегло обсуждали план совместных действий на ближайшие дни, Люциус вернулся к изучению письма.

— А следующая строка, — объявил он, — похоже, возвращает нас к садизму. Он решает выждать и встречает мальчика еще несколько раз перед тем, как убить его. Здесь снова очевидна игра, хотя он заранее предрешил ее конец. Для него это спорт, садистская охота.

— Да, боюсь, ничего нового в этой фразе для нас нет. Пока мы не дойдем до конца. — Крайцлер застучал мелком по доске. — «Это место» — единственное словосочетание, помимо «лжи», удостоившееся заглавных букв.

— Снова ненависть, — высказалась Сара. — Или непосредственно к «Парез-Холлу», или же к поведению, являющемуся для этого места нормой.

— Возможно, и к тому и к другому, — сказал Маркус. — Как бы там ни было, клиентура у этого заведения особенная: мужчины, тяготеющие к мальчикам, переодетым женщинами.

Крайцлер тем временем все постукивал мелком по квадратику ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО.

— Мы вернулись к корню проблемы, — сказал он. — Это не мужчина, который ненавидит детей вообще либо содомитов вообще. Это даже не мужчина, который ненавидит мальчиков-проституток, переодетых женщинами. Это мужчина, весьма привередливый в своих вкусах.

— Но вы по-прежнему считаете его содомитом, доктор? — спросила Сара.

— Лишь в том же смысле, в каком Лондонский Потрошитель может считаться бабником, — ответил Крайцлер. — Учитывая, что его жертвами были женщины. Это почти не важно, и письмо тому подтверждение. Он может быть содомитом, он может быть даже педофилом, но господствующее извращение у него — садизм, а насилие — куда более вероятная форма его интимных отношений с жертвой, нежели сексуальное или же любовное влечение. Он может не ощущать границы между сексом и насилием. И любые признаки наступающего полового возбуждения в его случае наверняка быстро перерастают в насилие. Такой шаблон, я уверен, установился сформировавшим его опытом. Антагонистом в этих начальных эпизодах, несомненно, являлся мужчина — вот что играет гораздо бо́льшую роль, нежели истинное мужеложство, когда он выбирает себе жертв.

— А мужчина ли совершал с ним эти акты в самом начале, — спросил Люциус, — или другой мальчишка?

Крайцлер смог лишь пожать плечами:

— Трудный вопрос. Но нам известно, что некоторые мальчики вызывают в убийце настолько глубокую ярость, что он строит на этой ярости всю свою жизнь. Какие именно мальчики? Об этом нам уже поведал Мур — наглые и лживые. Все равно, таковы они в глазах убийцы или же в реальности.

— «Смачный», — сказала Сара, кивая на письмо.

— Да, — согласился Крайцлер. — Здесь мы угадали. И следом предположили, что он избрал насилие как форму высвобождения гнева, переняв это у своих близких, скорее всего — у жестокого отца, чьи действия никогда не обсуждались и оставались безнаказанными. В чем причина этого первоначального насилия, как его понимал убийца? Мы обсуждали и это.

— Стоп, — сказала Сара, вдруг что-то осознав, и посмотрела на Крайцлера. — Мы описали полный круг, не так ли, доктор?

— В самом деле, — ответил Крайцлер, проводя через всю доску длинную черту — от примет убийцы до характерных черт его жертв. — Не важно, был ли наш человек в юности лжецом, не по годам половозрелым или же настолько неуправляемым, что нуждался не только в порке, но и в постоянном запугивании, — в основе своей он был очень похож на своих нынешних жертв.

Вот это, как говорится, мысль… Если, совершая убийства, наш человек не просто пытался уничтожить невыносимые для него элементы окружающего мира, но еще и старался избавиться от таких же элементов в себе самом, Крайцлер был абсолютно прав: убийца должен вступить в новую фазу — саморазрушения. И в таком свете она казалась неизбежной.

— Но зачем, — спросил я Крайцлера, — человеку так жестоко относиться к себе? Не проще ли взять и изменить эти невыносимые аспекты своей натуры?

— Вы же сами говорили, Мур, — ответил Ласло. — Такому учишься лишь раз. Или, говоря словами нашего бывшего учителя, убийца как можно лучше использует занятие, несовместимое с борьбой за выживание, ибо к иному не приспособлен, а начинать все заново слишком поздно. В конце четвертого абзаца он описывает похищение мальчика, используя повелительные интонации. Разве говорит он о желании? Нет — он сообщает, что «должен» так поступить. Он должен, ибо таковы законы его мира, пусть и отвратительные, но по ним он жил всегда. Он стал тем, что профессор Джеймс однажды назвал «ходячим узлом привычек», и он боится, что отказ от этих привычек для него равносилен отказу от себя. Помните, что мы сказали о Джорджио Санторелли? Он стал ассоциировать свое психическое выживание с тем поведением, которое вынуждало отца избивать его. Наш человек от него не слишком отличается. Без сомнения, из убийств он извлекает удовольствие так же, как Джорджио нравилось его ремесло. Но для обоих такое поведение было и остается жизненно необходимым, несмотря на ненависть к самому себе, которую оно может вызывать. И вы, Мур, сразу отметили это в письме.

Должен признаться, я не отдавал себе отчета, сколько всего умудрился наговорить за вечер. Но теперь толкования Ласло я понимал отлично.

— Он возвращается к этому перед тем, как закончить письмо, — сказал я. — Реплика насчет Джорджио, оставшегося «неоскверненным» им: грязь, которую он так ненавидит, — в нем самом, неотъемлемая его часть.

— И может передаваться половым актом, — добавил Маркус. — Что ж, доктор, вы правы — он не ценит секс и не наслаждается им. Его цель — насилие.

— А не может ли быть, что он вообще не способен заниматься сексом? — спросила Сара. — При том прошлом, которое мы для него предполагаем, так и должно быть. В одном из трактатов, которыми вы нас снабдили, доктор, как раз говорится о сексуальной стимуляции и реакциях страха…

— Доктор Пайер из Цюрихского университета, — сказал Крайцлер. — Наблюдения свои он вывел из масштабного изучения coitus interruptus, прерванного соития.

— Да-да, — продолжила Сара. — Похоже, это сильнее выражается у мужчин, выросших в неблагополучных семьях. Устойчивый страх мог выразиться в резком подавлении либидо, что в свою очередь привело к импотенции.

— И наш малый весьма трепетно относится к этому своему изъяну, — сказал Маркус и процитировал письмо: — «Но я не имал его, хотя мог».

— Согласен, — сказал Крайцлер, без колебаний украсив центр доски надписью ИМПОТЕНЦИЯ. — И результат мог только усилить его гнев и отчаяние, подталкивая его к еще более жестокой резне. И резня эта для нас сейчас — главная загадка. Если наносимые им увечья — своего рода личный ритуал, не связанный ни с одной из известных нам религий, если не считать совпадения дат, вне зависимости от того, священник он или водопроводчик, нам необходимо понять смысл деталей, ибо за каждой стоит частица его личности. — Крайцлер подошел к столу с письмом. — И сей документ, боюсь, не в силах нам с этими деталями помочь. — Ласло потер глаза и посмотрел на часы. — К тому же час поздний. Предлагаю на сегодня закончить.

— Перед тем, как мы разойдемся, доктор, — тихо, однако настойчиво сказала Сара, — я бы хотела еще раз вернуться к роли взрослых в прошлом этого человека.

Вздохнув, Крайцлер машинально кивнул:

— Участие женщины.

— Да. — Сара подошла к доске и продолжила, указывая на те или иные ее участки: — Мы предполагали, что перед нами мужчина, служивший в детстве объектом унижений, издевательств, обвинений и, в конечном итоге, побоев. Я не стану спорить с гипотезой, что побои эти наносились рукой мужчины. Но глубоко личная природа ряда аспектов заставляет меня предположить, что здесь прослеживается довольно зловещее влияние женщины. Вслушайтесь в его интонацию на протяжении всего письма — в конце концов, оно адресовано не кому-нибудь, а непосредственно миссис Санторелли. Автор оправдывается, поддразнивает и по временам жалуется ей, он одержим копрологическими и анатомическими подробностями. Это голос мальчика, который подвергался регулярному «присмотру» и оскорблениям, мальчика, которого заставили поверить в то, что он сам и есть грязь; ему негде и не у кого было просить укрытия. Если его характер действительно сформировался в детстве, доктор Крайцлер, я вынуждена повторить: более прочих в результате виновна именно мать.

На лице Крайцлера отразилось раздражение.

— Сара, если бы все так и было, то не возникло бы куда большее отторжение? И не стали бы тогда его жертвами, как в случае с Потрошителем, женщины?

— Я не собиралась спорить с вами относительно жертв, — ответила Сара. — Я прошу одного: взглянуть поглубже под другим углом.

— Похоже, вам показалось, — несколько сварливо ответил Ласло, — что моя точка зрения слишком узка и однобока. Позвольте напомнить вам, что некоторый опыт в таких вещах я имею.

Сара несколько мгновений молча разглядывала его, а потом тихо спросила:

— Почему вы так упорно не хотите признавать значимость женщины в его воспитании, доктор?

Ласло неожиданно вскочил и, грохнув кулаком по столу, закричал:

— Да потому, что ее участие не может быть значимым, черт возьми!

И Маркус, и Люциус, и я на миг замерли и беспокойно переглянулись. Мало того что вспышка выглядела совершенно неспровоцированной, — она казалась абсолютно бессмысленной, учитывая широту профессиональных взглядов Ласло. Между тем, он продолжал:

— Если бы женщина была активно замешана в воспитании этого человека, нас бы сейчас здесь просто не было — преступления бы никогда не совершились! — Пытаясь выровнять курс, Крайцлер преуспел в этом лишь отчасти. — Подобное предположение абсурдно, в литературе этому нет ни одного подтверждения! И потому, Сара, я решительно настаиваю — нам следует предполагать пассивное участие женщины и перейти непосредственно к увечьям! Но — завтра!

Надеюсь, теперь уже стало ясно: не такова была Сара Говард, чтобы сносить подобный тон от любого мужчины, даже если она его уважала, а то и (по крайней мере, в моих глазах) питала к нему более глубокие чувства. Глаза ее сузились, а голос стал холоднее льда.

— Поскольку, я вижу, вы для себя уже давно все решили, доктор, я полагаю бессмысленным мое дальнейшее участие в изысканиях. — Я испугался, что сейчас она снова достанет «дерринджер», но Сара предпочла пальто. — Вероятно, вы сочли забавным сочинить мне какое-то занятие, — бушевала она. — Но хочу довести до вашего сведения, что не нуждаюсь в том, чтобы меня развлекали, морочили мне голову и возились со мной — слышите, вы?

С этими словами она вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Мы с Айзексонами обменялись еще более обеспокоенными взглядами, но слова были излишни. Все и так прекрасно понимали, насколько Сара была права, а Крайцлер — необъяснимо и упрямо нет. Ласло глубоко вздохнул и опустился в кресло — и на миг нам показалось, что он сам понял, какую глупость только что совершил. Однако попросил он, сославшись на усталость, одного — оставить его на сегодня. После чего снова вперил взор в письмо перед собой. Мы тихо собрали вещи и выскользнули из комнаты, не забыв попрощаться с Ласло. Впрочем, он нам так ничего и не ответил.

Если бы инцидент сей не повлек за собой никаких последствий, я бы не стал его здесь и упоминать. Признаю: это было первое серьезное разногласие в доме № 808 по Бродвею. Впрочем, таковые были неизбежны, и мы, вне всякого сомнения, вскоре бы его одолели. Но обмен резкостями между Крайцлером и Сарой последствия имел, и те не только открыли нам многое, до той поры неведомое даже для меня, о прошлом Крайцлера, но и вплотную подвели нас к встрече лицом к лицу с одним из самых жутких преступников в новейшей истории Соединенных Штатов.

Глава 22

Следующую неделю мы с Крайцлером почти не виделись. Как я впоследствии выяснил, все это время он разъезжал по тюрьмам и жилым районам, допрашивая тех, кого обвиняли в жестоком обращении с домочадцами, и общаясь с пострадавшими от них женами и детьми. Он появлялся в штаб-квартире буквально раз или два, не говорил ни слова и с какой-то отчаянной целеустремленностью рылся в бумагах. Он так и не соизволил извиниться перед Сарой, однако несколькими натужными и неловкими репликами они все же обменялись, и Сара нашла в себе силы простить ему ту нелепую выходку, приписав ее комбинации возросших личных ставок Ласло в этом деле и нашей общей нервозности: месяц был на исходе. По какому бы календарю ни жил убийца, в соответствии с шаблоном он должен был нанести новый удар. И предчувствие этого более чем адекватно объясняло странное поведение Крайцлера; однако предчувствие это, как выяснилось, не исчерпывало того, что так изматывало моего друга.

Со своей стороны, мы с Маркусом в первые дни мая решили поделить между собой обязанности, намеченные той ночью, когда в наших руках оказалось письмо убийцы. Маркус обошел почти все католические церкви в Нижнем Ист-Сайде (как, впрочем, и по соседству), стараясь обнаружить хотя бы одного свидетеля, видевшего в тот день Джорджио Санторелли; я же взял на себя розыск двух священников. Все выходные я пытался выудить хоть что-нибудь у владельца дома, где проживал отец Али ибн-Гази, а также у миссис Санторелли и ее соседей, однако стало ясно, что денег здесь не пожалели: люди молчали. Пришлось переключиться на две замешанные в деле религиозные организации. Мы прикинули, что должность репортера «Таймс» позволит мне легко и без лишних расспросов все выяснить, и я недолго думая решил начать с самого верха: нанести визиты архиепископу римско-католической церкви Нью-Йорка Майклу Корригану и епископальному архиепископу Генри Кодману Поттеру. Оба они проживали в симпатичных особнячках где-то среди Пятидесятых улиц рядом с Мэдисон-авеню, и я решил, что легко смогу повидаться с обоими в один день.

Поттер выпал первым. Хотя Епископальная церковь Нью-Йорка насчитывала всего несколько десятков тысяч прихожан, некоторые члены паствы принадлежали к богатейшим семействам города; на приходе это отразилось роскошным убранством церквей и часовен, обширной церковной недвижимостью и значительным влиянием на городские дела. Епископ Поттер, часто именуемый «первым гражданином» Нью-Йорка, городской суете, грязи и шуму предпочитал старомодные селения и тихие церквушки на севере штата; тем не менее он прекрасно знал, где Церковь зарабатывает деньги, а потому не брезговал никакой паствой. Я к тому, что замыслы Поттера были грандиозны; прождав его в роскошной приемной дольше, чем могла длиться месса, я был осчастливлен всего лишь десятью минутами его драгоценного времени.

Я спросил, известно ли ему что-либо о человеке, одетом как священник и носящим кольцо-печатку с большим красным и маленьким белым крестиками епископальной церкви; он обходит людей, имеющих что сказать о недавних убийствах детей, и раздает значительные суммы денег, чтобы свидетели молчали. Если мой вопрос и шокировал Поттера, он этого ничем не выдал, хладнокровно сообщив, что подобный человек, вне всякого сомнения, — либо самозванец, либо сумасшедший, либо и то, и другое; епископальная церковь не имеет обыкновения вмешиваться в дела полиции, тем более — когда речь идет об убийстве. Тогда я поинтересовался, насколько легко достать похожее кольцо постороннему человеку. Он пожал плечами и вальяжно откинулся на спинку кресла, распустив обильную плоть своей шеи по строгому черно-белому воротничку, ответив, что не имеет об этом никакого представления. Любой талантливый ювелир, предположил он, мог бы такое изготовить. Я понял, что из этого человека невозможно будет ничего вытянуть, но смеха ради спросил, известно ли ему об отчасти реализованной угрозе Пола Келли посеять смуту и панику среди иммигрантских общин в связи с этими убийствами. Поттер ответил, что этот мистер Келли ему совершенно незнаком, а уж об угрозах он не осведомлен и подавно, ибо так вышло, что в епископальной церкви очень мало прихожан среди, как он выразился, «недавно прибывших в страну граждан»; ни сам Поттер, ни его подопечные особо не интересовались происходящим в этой среде. После чего он порекомендовал мне навестить архиепископа Корригана, который гораздо более опытен в делах таких людей и кварталов. Я ответил, что резиденция Корригана — мой следующий пункт маршрута, и на том откланялся.

Признаться, еще до визита к Поттеру я подозревал его в причастности к этому делу. Теперь же мои подозрения подкрепились его совершенно непастырским равнодушием. Где сочувствие к жертвам? Где уверения в искреннем желании помочь? Где, в конце концов, сокрушенное качание головой и пожелание как можно скорее изловить гнусного убийцу? И где пылкие рукопожатия на прощанье?

Как выяснилось, все это ожидало меня в резиденции архиепископа Корригана, находившейся прямо за почти законченным великолепием нового Собора святого Патрика на Пятой авеню; между 50-й и 51-й улицами. Новый Св. Пат возвышался неопровержимым свидетельством тому, что архитектор Джеймс Ренвик только упражнялся, возводя нашу церковь Милости Господней. Громадные шпили, арки, витражи и латунные двери собора поражали воображение и возводились с неслыханной для Нью-Йорка быстротой. И по доброй католической традиции вся основная работа оплачивалась не дурацкими коммерческими предприятиями, набивавшими мошну епископальной церкви, а подписными взносами самих верующих — все новых волн ирландских, итальянских и прочих католических иммигрантов, чьи ряды стремительно прирастали день ото дня, а с ними прирастала и мощь католической религии, в первые дни республики не вызывавшей у населения особого энтузиазма.

Архиепископ Корриган оказался куда оживленнее и обаятельнее Поттера; впрочем, человек, живущий на пожертвования и не мог вести себя иначе. Он тут же устроил мне краткую экскурсию по собору, размахивая руками и объясняя, где что будет находиться: вот здесь надо установить кальварии, придел Богоматери еще не собран, к тому же и установка колоколов пока не оплачена, а ведь еще шпили… Я было начал думать, что сейчас он попросит у меня пожертвовать на строительство, но выяснилось, что это лишь прелюдия к посещению Католического сиротского приюта, где мне продемонстрировали другую сторону Церкви. Приют находился на 51-й улице в четырехэтажном здании с прелестным парадным двориком, в котором чинно гуляли несколько ухоженных ребятишек. Корриган привел меня сюда, по его словам, чтобы наглядно показать всю глубину заботы Церкви о несчастных брошенных детях Нью-Йорка — и это для него не менее важно, чем громада собора, в чьей тени прятался Сиротский Приют.

Все это было замечательно, если бы я вдруг не осознал, что до сих пор так ничего у него и не спросил. Этот благодушный, внимательный и тонко чувствующий человек знал, зачем я здесь, — это стало особенно ясно, когда я перешел к вопросам, ранее заданным Поттеру. Корриган как будто весь день репетировал ответы на них. Ах да, какая жалость, что мальчиков убили, просто кошмар, нет, он даже представить себе не может, что человек станет выдавать себя за католического священника и вмешиваться в следствие (при этом шокированным он вовсе не выглядел), да, разумеется, он сделает соответствующие запросы, но может заранее уверить меня, что… И так далее, и так далее. В итоге я пожалел его и сообщил о срочных делах в центре города, после чего поймал на Пятой авеню коляску и укатил в обозначенном направлении.

Теперь я был совершенно уверен: в последние дни того, что доктор Краффт-Эбинг называл «паранойей», у меня не возникло. Мы действительно столкнулись с тайным сговором, хорошо спланированной попыткой скрыть все, что так или иначе связано с убийствам. Зачем еще таким солидным господам предпринимать столько усилий, думал я, распаляясь все больше, если не для того, чтобы уберечь себя от скандала? А он разразится непременно, если вдруг откроется, что убийца — кто-то из их круга.

Маркус с моими доводами согласился, и несколько следующих дней мы играли в «адвокатов дьявола», выискивая изъяны в версии «вероотступника». Но что бы мы ни выдвигали, оно не исключало основной гипотезы. Может, святой отец с навыками скалолаза и маловероятен, однако не невозможен; а реплика насчет «красномазых» могла произрастать из его миссионерской деятельности на Западе. Сложнее с охотничьими навыками, ибо Люциус уже вывел, что убийца занимался охотой всю жизнь, — но наш воображаемый священник мог легко приобрести эти навыки в детстве. В конце концов, священниками не рождаются. У них тоже есть родители, семьи и прошлое — как и у обычных людей. И в конце концов, именно это лишний раз доказывало, что все психологические выкладки Крайцлера вполне могут кроиться и под нашу с Маркусом картину тоже.

До конца недели мы с детектив-сержантом искали подтверждений этой версии. Священник, так хорошо знающий крыши, скорее всего, должен вести миссионерскую деятельность, рассудили мы, а потому вплотную занялись теми католическими и епископальными организациями, которые работали с беднотой. Они противодействовали нам как могли, и выяснили мы очень немногое. Но пыла нашего это не охладило, и к пятнице мы уже настолько уверились в своей теории, что решили поведать о ней Саре и Люциусу. Они наши усилия оценили, но обратили внимание на мелкие несоответствия, которые мы с Маркусом несколько преуменьшили. Как насчет, спросил Люциус, теории военного опыта, на основе которого наш убийца хладнокровно планирует насилие и безукоризненно совершает его в опасной обстановке? Откуда у священника такие навыки? Быть может, возразили мы, он служил капелланом где-нибудь в регулярных частях на Диком Западе. Это даст нам не только военное прошлое, но также индейцев и фронтир. Люциус возразил, что раньше как-то не слыхал, чтобы капелланов готовили к боевым действиям; да и в любом случае, добавила Сара, если наш человек столько времени провел на фронтире, а мы уже установили, что ему не может быть больше тридцати одного, когда он успел так хорошо изучить Нью-Йорк? В детстве, ответили мы. Если это так, продолжила Сара, то далее нам следует допустить, что он действительно из богатой семьи, чтобы объяснить навыки скалолазания и охоты, верно? Ну хорошо, ответили мы, допустим, он богат. В таком случае почему католическая и епископальная церкви работают здесь сообща? — спросила Сара. Разве не выгоднее им, чтобы священник-убийца повис на шее соперника? На это мы ответить не смогли — только заявили, что Сара и Люциус завидуют нашим успехам. Они даже слегка разозлились, указав нам, что следуют принятой процедуре и ради нашего же блага отмечают натяжки и противоречия всякой теории.

Крайцлер появился около пяти вечера, но в дебаты вступать не стал — только отвел меня в сторонку и попросил срочно составить ему компанию в поездке на вокзал Гранд-Сентрал. Хотя с Ласло последние дни мы не общались, я не переставал за него волноваться, и таинственность грядущей поездки меня очень насторожила. Я спросил, следует ли мне брать вещи, но он ответил, что ехать нам недалеко — по Гудзонской ветке в некое учреждение, расположенное к северу от города. Беседу, ради которой мы едем, он решил назначить на вечер, поскольку все руководство заведения уже разъедется по домам, и на наш визит никто не обратит особого внимания. Больше Ласло не сообщил ничего, и выглядело все это в тот момент крайне загадочно. Теперь же я понимаю причины такой скрытности: сообщи он мне, куда мы направляемся и с кем должны встретиться, я бы наверняка отказался.

Из центра Манхэттена — меньше часа поездом до городка на Гудзоне, названного одним голландским торговцем в честь китайского города Циньсинь. Впрочем, и для посетителей, и для арестантов дорога в Синг-Синг пролегала далеко не сквозь реальное время, ибо казалась длиннейшей и кратчайшей одновременно. Расположившись у самой воды и предлагая роскошный вид на утесы Таппан-Зи напротив, тюрьма Синг-Синг (сначала известная как «Маунт-Плезант») открылась в 1827 году и воплощала собой, как тогда считалось, самые передовые веяния в пенологии. В те дни тюрьмы представляли собой маленькие фабрики по производству чего угодно, от расчесок до мебели и тесаного камня, и арестантам вроде бы действительно жилось лучше, нежели семьдесят лет спустя: по крайней мере, скучать им не приходилось. Разумеется, в начале века их безжалостно избивали и мучили, но так было всегда и остается поныне; однако работа, как вам бы сказал любой, намного предпочтительнее «покаяния» — по преимуществу праздного состояния, когда не остается ничего иного, кроме тяжких раздумий о деяниях, приведших несчастного в такое кошмарное место, и планов возмездия тем, кто в этом повинен. Однако тюремная мануфактура приказала долго жить с явлением профсоюзов, не желавших мириться с тем, что каторжане сбивают цены и заработок рабочих падает. Именно поэтому в первую очередь к 1896 году Синг-Синг постепенно превратился в кошмарно бессмысленное средоточие арестантов в полосатых робах: им по-прежнему запрещалось разговаривать и они все так же маршировали только строем, вот только ходить теперь было некуда — работать им не давали.

Каким зловещим бы ни казался мне визит в такое дикое, мрачное и безнадежное место, все затмила подлинная тревога, когда Ласло наконец поведал, кому мы обязаны этим путешествием.

— Глупо было не вспомнить о нем сразу, — сказал он, когда поезд лязгал вдоль Гудзона, а за окнами разливался приятственный закат над сочной зеленью окрестных холмов. — Разумеется, прошло уже двадцать лет. Тогда мне казалось, что я его не забуду никогда. И я должен был сразу сообразить, едва увидел тела…

— Ласло, — резко прервал его я, тем не менее, радуясь, что мой друг все же разговорился. — Теперь, раз уж вы втянули меня в это жалкое предприятие, может, хватить говорить загадками? С кем мы должны там встретиться?

— Но более меня удивляет, что и вы, Мур, о нем не вспомнили, — ответил он, похоже, наслаждаясь моим смятением. — В конце концов, он был вашим любимым персонажем.

— Да кто же?

Не сводя с меня черных глаз, Крайцлер сухо произнес:

— Джесс Поумрой.

При звуке этого имени мы оба застыли в мрачной немоте, словно оно одно могло повергнуть наш пустой вагон в ужас и хаос; подробности дела мы обсуждали уже полушепотом. Случались на моей памяти убийцы и более плодовитые, нежели Джесс Поумрой, но такого трепета не вызывал больше никто. В 1872 году Поумрой заводил детишек в укромные места рядом со своим пригородным селением, раздевал их, связывал и пытал ножами и хлыстами. В конце концов его поймали и заключили под стражу, однако вел он себя в камере столь образцово, что суд удовлетворил слезное прошение его матери — муж бросил эту женщину давным-давно, — и всего через шестнадцать месяцев после вынесения приговора сына условно освободили. Практически сразу после выхода на свободу у дома, где они жили, было совершено еще более страшное злодеяние: на пляже нашли мертвого четырехлетнего мальчика — горло перерезано, тело изуродовано ножевыми ранами. Заподозрили Джесса, но следствию не хватило улик. Но через несколько недель прямо в подвале их дома обнаружили тело пропавшей десятилетней девочки. Ее тоже пытали. Джесса немедленно арестовали и в последующие недели подняли все нераскрытые дела о пропаже детей. Ни одно из них в итоге не дало никаких зацепок с Поумроем, однако и девочки для вынесения приговора оказалось более чем достаточно. Адвокаты Джесса ухватились было за возможность объявить своего клиента умалишенным, но их труды были заранее обречены. Поумроя приговорили к казни через повешение, но приговор изменили на пожизненное одиночное заключение. Из-за одного обстоятельства.

Видите ли, Джессу Поумрою на момент начала его ужасной карьеры исполнилось всего двенадцать лет, а к тому моменту, когда его навсегда заперли в одиночную камеру, где он сидит и поныне, — четырнадцать[22].

Пути Крайцлера и «мальчика-чудовища», как его тогда называла пресса, пересеклись вскоре после того, как адвокаты Поумроя летом 1874 года подали заявление об отрицании вины своего подзащитного по причине его невменяемости. Тогда — как и теперь — подобные заявления рассматривались в соответствии с «правилом Макнатена», названным так в честь одного бессчастного англичанина, в 1843 году вообразившего, что тогдашний премьер-министр Великобритании Роберт Пил хочет его убить. Макнатсн попытался перехитрить судьбу, упредив Пила, но покушение сорвалось, и он прикончил премьер-министерского секретаря. Тем не менее его впоследствии оправдали: адвокаты убедительно доказали, что их подзащитный «не ведал, что творит». Вот так в суды всего мира проникло безумие — дела хлынули потоком, и тридцать лет спустя защитники Джесса Поумроя наняли целую роту мозгоправов для освидетельствования своего подопечного и, по возможности, признания его умалишенным. Среди этих специалистов был и юный доктор Ласло Крайцлер, который вместе с некоторыми другими алиенистами признал Поумроя вполне вменяемым. Судья тогда с ними согласился, однако с особым тщанием отметил, что доводы непосредственно Крайцлера довольно заумны, а местами, вероятно, и непристойны.

Подобное заявление судьи не стало для Ласло неожиданностью, учитывая тот упор, который он сделал на семейную историю Поумроя. Но уже приближаясь к Синг-Сингу, я вдруг припомнил еще одно обстоятельство того двадцатилетней давности расследования, и оно напрямую касалось нашего нынешнего дела. У Поумроя от рождения была заячья губа, а во младенчестве он подхватил какую-то особенно жестокую хворь, покрывшую рябью его лицо и, что гораздо более зловеще, превратившую один глаз в безжизненную язву. Даже в то время отнюдь не казалось совпадением, что в своих порочных вылазках Поумрой с особым тщанием калечит глаза жертв, однако на суде он категорически отказывался говорить об этом аспекте своего поведения, а потому никто не вывел из этого сколь-нибудь убедительных заключений.

— Я все же не понимаю, Крайцлер, — сказал я, когда состав, дернувшись, остановился на станции Синг-Синг. — Вы сами сказали, что не видели прямой связи между Поумроем и нашим делом — и тем не менее мы здесь. Зачем?

— Скажите спасибо Адольфу Майеру, — ответил Крайцлер, когда мы вышли на платформу и к нам немедленно подскочил старик в изъеденной молью фуражке — он предлагал напрокат свои дрожки. — Несколько часов назад я имел с ним телефонный разговор.

— С доктором Майером? — изумился я. — И что же вы ему рассказали?

— Все, — просто ответил Крайцлер. — Майеру я доверяю полностью. Хотя сам он в известном смысле полагает, что я сбился с пути. К примеру, он согласился с предположением Сары о роли женщины в лепке личности нашего преступника. Поэтому, в частности, я и вспомнил о Поумрое, хотя о глазах не подумал.

— Роль женщины? — Мы уже забрались в стариковские дрожки и катили к тюрьме. — Крайцлер, вы о чем?

— Не важно, Джон. Не важно… — задумчиво сказал он, глядя, как с приближением мрачных стен угасает дневной свет. — Вы скоро сами все поймете, но пока вам не следует забывать вот чего. Во-первых, начальник тюрьмы согласился устроить нам свидание лишь после того, как я подкрепил свою просьбу весьма значительной суммой. Лично встречать нас он не намерен. Только один человек, надзиратель по фамилии Ласки, знает, кто мы такие и зачем прибыли. Он заберет у нас деньги и проводит нас туда и обратно, я надеюсь — незаметно. Поэтому старайтесь говорить как можно меньше и ни в коем случае не обращайтесь к самому Поумрою.

— А причем здесь Поумрой? Он же не служит в тюрьме.

— Это правда, — согласился Ласло. Над нами уже почти нависла серая и безжизненная громада тысячекамерного главного блока. — Хоть я и рассчитываю на помощь Джесса в том, что касается увечий, он все же слишком извращен и вряд ли откроет рот, если узнает, зачем нам это нужно. Поэтому, что бы ни происходило, не упоминайте о нашей работе и не сообщайте ему свое имя. Едва ли мне стоит вам напоминать… — Крайцлер понизил голос, когда мы поравнялись с главными воротами, — …сколько опасностей таит в себе это место.

Глава 23

Главный корпус Синг-Синга располагался строго параллельно Гудзону. Его окружали мелкие флигели и лавки, а перпендикулярно блоку к реке тянулась женская тюрьма на двести камер. Все здания густо поросли высокими дымоходами; все вместе выглядело унылой фабрикой, единственной продукцией коей в настоящий момент служило человеческое страдание. Арестанты по несколько человек размещались в камерах, изначально задуманных как «одиночки», и вялые попытки администрации содержать помещения в относительном порядке не могли преодолеть неизбежной дряхлости: запустение и тлен виднелись и обонялись повсюду. Не успели мы с Крайцлером миновать главные ворота, до наших ушей из тюремного двора донеслось монотонное эхо сотен марширующих ног, и хотя угрюмый топот уже не прерывался свистом «кошек» — порка была официально запрещена в 1847 году, — зловещие деревянные дубинки стражей не оставляли сомнений о предпочтительном методе поддержания дисциплины.

Надзиратель Ласки оказался плохо выбритым субъектом чудовищных размеров с таким же чудовищным характером. Мощеными тропинками, кое-где обложенными дерном, он повел нас прямо к главному блоку. Внутри, в углу рядом с входной дверью нам попались на глаза несколько узников, закованных в железные и деревянные колодки так, что их руки были задраны вверх; вокруг толпились надзиратели, безжалостно понося несчастных последними словами. Их темные униформы выглядели не чище, чем у нашего Ласки, а нрав был, пожалуй, гораздо сквернее. Войдя в сам блок камер, мы с Крайцлером содрогнулись от пронзительного вопля боли: в крохотном узком загоне еще одна группа охранников развлекалась с заключенным «певчей пташкой» — так называли здесь электрический прибор для вызывания болезненного шока. И я, и Крайцлер видели подобное и раньше, но знать — еще не значит привыкнуть. На ходу я украдкой взглянул на Ласло; на лице его отражались те же мысли: с такой карательной системой неудивителен уровень рецидивизма в нашем обществе.

Джесса Поумроя держали на другом конце блока, так что нам пришлось миновать бесчисленное количество камер, сквозь решетки которых проглядывали самые разные лица — от страдающих и скорбящих, до искаженных хмурой яростью. Поскольку «правило тишины» действовало круглосуточно, человеческих голосов слышно не было — лишь невнятный шепот и эхо наших собственных шагов оглашали своды тюрьмы. Отовсюду на нас безотрывно пялились глаза этих несчастных — это просто сводило с ума. На другом конце блока нас ждал крохотный сырой тамбур, а за ним — комнатка без окон: вместо них под самым потолком были проделаны несколько щелей. — Внутри, в странном деревянном стойле сидел Джесс Поумрой. К верхушке стойла были подведены трубы, но сама кабинка, насколько я видел, была совершенно сухой. Поломав несколько секунд голову над этой загадкой, я вдруг сообразил, что это такое. Передо мной была печально известная «ледяная баня»: в прошлом непокорные арестанты окатывались в ней ледяной водой под давлением. Способ этот приводил к такому количеству смертей от шока, что несколько десятков лет назад использовать его запретили. Между тем, здесь никто до сих пор не потрудился разобрать агрегат — вне сомнения, надзиратели считали даже саму угрозу подобной экзекуции достаточно действенной.

Поумрой был закован в тяжелые ручные кандалы, а на плечах его покоился железный «намордник», окружавший всю голову. Это нелепое устройство применялось к самым буйным здешним обитателям: двухфутовая железная клетка и сам вес ее, равный весу головы, доставляли заключенному такое неудобство, что многие просто лишались рассудка. Но невзирая на кандалы и намордник, Поумрой держал в одной руке раскрытую книгу, которую спокойно читал. Когда он посмотрел на нас, я украдкой рассмотрел его рябую физиономию, уродливую верхнюю губу (едва покрытую жиденькими усиками) и, наконец, — отвратительный, молочно-белый левый глаз. Он понял, зачем мы сюда явились.

— Смотри-ка, — тихо сказал Джесс, поднимаясь на ноги. Ему было уже под тридцать, а на голове красовалась высокая клетка, но роста он был такого, что стоял в кабинке не сутулясь. Его перекошенный рот сломался в кривой улыбке, явив нам редкое сочетание подозрения, удивления и удовлетворения при виде нежданных гостей. — Доктор Крайцлер, если я не сильно ошибаюсь.

Крайцлер в ответ также улыбнулся — в отличие от Поумроя, куда искреннее.

— Джесс. Сколько лет, как говорится. Удивительно, что ты меня помнишь.

— Чего бы не помнить? — по-мальчишески ответил Поумрой, но угроза в голосе его прозвучала. — Я всех вас помню. — Еще секунду он изучал Ласло, после чего перевел взгляд на меня. — А вот тебя я раньше не видел.

— Да, — ответил Крайцлер, не успел я и рта раскрыть. — Его ты не видел. — Он обернулся к нашему провожатому, стоявшему с видом человека, которого только что облапошили. — Хорошо, Ласки. Можете подождать снаружи. — И Крайцлер вручил ему увесистую пачку денег.

Лицо Ласки достигло чего-то похожего на довольство, хотя при этом надзиратель сказал только:

— Есть, сэр, — а затем перевел взгляд на Поумроя. — А ты следи за собой, Джесс. Тебе сегодня досталось, но может быть и хуже.

Поумрой не обратил на это заявление никакого внимания — лишь продолжал смотреть на Крайцлера, пока Ласки выходил. Лишь после того как за надзирателем захлопнулась тяжелая дверь, Джесс сказал:

— Чертовски сложно получить приличное образование в таком месте. Но я стараюсь. Может, так я и пошел не по той дорожке — без образования-то. Знаете, я здесь испанский выучил.

Он по-прежнему разговаривал тем же мальчишеским голосом и тоном, что и двадцать лет назад. Ласло кивнул:

— Похвальное стремление. Я смотрю, ты в «наморднике».

Джесс рассмеялся:

— Эх-х — они утверждают, будто бы я сжег одному парню лицо сигаретой, пока он спал. Говорят, я всю ночь делал себе руку из проволоки, чтобы достать до него через решетку окурком. Но я вас спрашиваю… — Он повернулся ко мне, и молочный глаз безжизненно мотнулся туда-сюда. — Неужели это на меня похоже? — И он снова хохотнул, как довольный своей шалостью подросток.

— Стало быть, тебе наскучило свежевать крыс живьем, — сказал Крайцлер. — Когда я был здесь несколько лет назад, до меня доходили слухи, что ты просишь других заключенных тебе их ловить.

И снова Джесс хмыкнул — правда, чуть ли не сконфуженно.

— Крысы. Как же они извиваются и верещат. Могут и цапнуть, если зазеваешься, — добавил он и показал несколько маленьких, но гноящихся шрамов на руках. Крайцлер опять кивнул.

— Такой же сердитый, как двадцать лет назад, а, Джесс?

— Двадцать лет назад я вовсе не был сердитым, — ответил Поумрой все с той же усмешкой. — Я был сумасшедшим. А вы, болваны, слишком тупые, и этого не поняли, вот и все. Какого черта вам тут вообще нужно, док?

— Можешь считать это переосвидетельствованием, — уклончиво ответил Крайцлер. — Порой я ворошу старые дела, смотрю, чем они заканчиваются. Тем более сегодня я здесь все равно по делу…

Впервые за все время тон Поумроя сделался смертельно серьезным:

— Не надо играть со мной в свои игры, док. Даже в этих браслетах я могу до ваших глаз добраться быстрее, чем Ласки добежит до двери.

Лицо Крайцлера слегка оживилось, но тон остался невозмутимым:

— Я предполагаю, ты считаешь, что это послужит новым доказательством твоей невменяемости?

— А вы нет? — хохотнул Джесс.

— Двадцать лет назад я так не считал, — пожал плечами Крайцлер. — Ты вырвал глаза тем двум убитым детям и то же самое сделал с теми, которых пытал. Но я не вижу в этом безумия — напротив, это вполне объяснимо.

— Вот как? — игриво воскликнул Поумрой. — Это почему? — Крайцлер мгновение молчал, затем подался немного вперед и произнес:

— Я пока не видел человека, которого бы свела с ума обычная зависть, Джесс.

С лица Поумроя схлынуло всякое выражение, а рука его непроизвольно дернулась к глазам, но больно ударилась о клетку. Сжав кулаки, он, казалось, уже был готов вскочить на ноги, и я весь подобрался. Но Джесс только рассмеялся:

— Позвольте я вам кое-что скажу, док. Если вы за все свое образование деньги платили, значит, вас натянули. Вы прикинули, что коли у меня хреновый глаз, так я потому носился по всей округе и людям глазки поправлял? Не то, док, думаете. Гляньте на меня — я же чисто каталог ошибок Матери Природы. Так чего ж я тогда ни одному из них ни рот не порезал, ни шкуру с личика не снял, а? — Теперь настал черед Джесса наклоняться к собеседнику. — И если это просто зависть, док, что ж вы сами людям руки не кромсаете?

Я быстро обернулся к Крайцлеру и понял, что ремарка застала его врасплох. Но Ласло давно выучился контролировать эмоции, что бы ни говорили ему пациенты, и потому лишь моргнул пару раз, не отрывая взгляда от Поумроя. Джессу, впрочем, не помешало разглядеть в его глазах то, что он хотел, и он довольно оскалился и вновь уселся в своей кабинке.

— Да, вы умник, док, все верно, — хмыкнул он.

— Значит, увечья глаз ничего не значили, — сказал Крайцлер. Оглядываясь на ту встречу, я понимаю, что он вываживал собеседника очень осторожно. — Случайный акт насилия, ничего больше.

— Не надо говорить за меня, док. — Поумрой вновь заговорил угрожающе. — Мы давным-давно это проходили. Я говорю только, что вменяемой причины для этого у меня не было.

Крайцлер скептически склонил голову набок:

— Возможно. Но учитывая, что ты по-прежнему отказываешься назвать эту причину, спорить бессмысленно. — Ласло поднялся. — К тому же, мне еще надо поспеть на поезд в Нью-Йорк…

— Сядьте! — Злобу, воплощенную в этой команде, казалось, можно было потрогать руками, но Крайцлер очень подчеркнуто придал себе скучающий вид. Поумрою заметно стало не по себе. — Я тебе только сейчас скажу, — напористо заговорил он. — Я тогда был сумасшедший, а теперь уже нет, и поэтому оглядываюсь и вижу все очень четко. У меня не было ни одной вменяемой причины поступать так с детишками. Я просто… не мог больше это выносить, вот и все, и нужно было прекратить.

Ласло понял, что он уже близок к разгадке.

— Должен был прекратить что, Джесс? — снова садясь, спросил он вкрадчиво.

Поумрой посмотрел на узкую щель в глухой каменной стене под потолком — в ней уже проглядывали звезды.

— Взгляды, — пробормотал он изменившимся голосом, как-то отрешенно. — Слежку. Все время смотрят и следят. Это надо было прекратить. — Он снова обернулся к нам, и я заметил что-то похожее на слезы в его здоровом глазу, однако рот его снова кривился. — Знаете, я раньше часто ходил в зверинец. Городской такой. Я был тогда еще совсем маленьким. И там до меня вдруг дошло: что бы животные в клетках ни делали, за ними всегда наблюдают люди. Просто стоят и глазеют, с пустыми лицами, выкатив глаза и отвесив челюсти. Особенно дети, потому что слишком глупые. А эти чертовы звери тоже смотрят на них, и по ним видно — они уже обезумели, черт бы меня побрал, они рассвирепели — вот какое слово тут нужно. Им одного хочется — разодрать тех людей на части, чтоб они больше не таращились. Туда-сюда, туда-сюда по клеткам, а про себя думают: «Выскочить бы хоть на миг, мы бы им показали, как бывает, если тебя не хотят оставить в покое». Может, я в клетке и не сидел, док, но эти тупые глаза кругом — одинаковые, сколько себя помню. Вот вы скажите мне, док, скажите — разве этого мало, чтобы свести с ума? А когда я подрос, и видел рядом кого-нибудь из этих тупых маленьких ублюдков — стоит, леденец свой облизывает, а глазенки чуть из башки не лезут, — что ж, док, я-то ведь не в клетке, так что ничего не мешало мне сделать то, что нужно.

Договорив, Поумрой замер, как статуя, — он жадно ловил то, что скажет Крайцлер.

— Ты сказал «сколько себя помню», Джесс, — произнес Ласло. — А сколько ты себя помнишь? Так было со всеми людьми?

— Со всеми, кроме моего папаши, — ответил Поумрой, усмехнувшись сухо и чуть ли не жалко. — Тот, должно быть, так долго на меня глазел, что не выдержал и сбежал. Нет, я точно не знаю, я ж его совсем не помню. Но я прикинул по тому, как мамаша себя вела.

И снова по лицу Крайцлера мелькнула тень предвкушения.

— И как она себя вела? — спросил он.

— А вот — так! — Джесс вскочил одним махом и клеткой на своих плечах едва не ударил в лицо доктору. Я вскочил, но Джесс больше не двигался. — Скажи своему телохранителю, док, что может расслабиться, — произнес Поумрой, не отрывая здорового глаза от Ласло. — Я просто показал, как это было. Всегда вот так вот — мне казалось. Каждую минуту — следила за мной, и будь я проклят, если знаю, зачем. Для моего же блага, говорила она, но было что-то непохоже. — «Намордник» Джесса все же был тяжел, и парню пришлось сесть снова. — Да, ее оч-чень интересовало мое личико. — Вновь раздался этот мертвый хохоток. — Хотя не целовала меня ни разу, точно говорю! — И тут его будто что-то ударило — он примолк и снова уставился в щель под потолком. — Первый мальчишка, который мне попался, — я заставил его меня поцеловать. Он сначала упирался, но после того, как я… В общем, он это сделал.

Ласло выждал паузу и задал следующий вопрос:

— А человек, которому ты сегодня обжег лицо? — Поумрой сплюнул на пол сквозь прутья «намордника».

— Это придурок — точно такой же! Я ему двадцать раз сказал — держи свои глаза при себе!.. — Тут Джесс осекся и с нескрываемым страхом глянул на Крайцлера: но страх этот быстро сменился прежней смертельной улыбкой. — М-да. Похоже, я все растрепал, да? Отличная работа, док.

— Я тут ни при чем, Джесс — ответил Ласло, поднимаясь.

— Еще бы, — рассмеялся Поумрой. — Может, вы и правы. Сколько я ни проживу, никогда не пойму, как вы меня заставляете все это выкладывать. Если б у меня была шляпа, я б ее перед вами снял. Но раз шляпы нету…

Одним движением Джесс изогнулся, выхватил из башмака что-то блестящее и угрожающе направил на нас. Весь напрягшись, он даже привстал на цыпочки, чтобы в любой момент броситься вперед. Я инстинктивно прянул назад, уперевшись спиной в стену, то же сделал и Крайцлер, только медленнее. Поумрой влажно фыркнул, а я разглядел, что за оружие он сжимает в руке. Длинный осколок стекла, замотанный в окровавленную тряпку.

Глава 24

Со скоростью, вряд ли доступной большинству людей, даже не закованных в кандалы, Поумрой пнул деревянный табурет, на котором сидел, через всю камеру, подскочил и заклинил им дверную ручку, чтобы нельзя было войти снаружи.

— Не дергайтесь, — сказал он, по-прежнему ухмыляясь. — У меня нет никакого желания вас резать — я просто хочу поразвлечься вон с тем здоровым идиотом. — Он отвернулся, снова захохотал и крикнул: — Эй, Ласки! Готов потерять работу? Когда начальник увидит, что я сделал с этими ребятами, он тебе даже сортир не доверит охранять!

В ответ Ласки разразился невнятными проклятьями и принялся биться в дверь. Осколок в руке Поумроя продолжал смотреть на наши глотки, но никаких угрожающих движений его владелец не производил — только смеялся все громче и громче, пока надзиратель сходил с ума от ярости. Прошло совсем немного времени, и дверные петли стали подаваться, а вскоре из-под ручки вылетел и табурет. Ласки с грохотом ввалился в камеру и растянулся на полу вместе с выбитой дверью. Поднявшись на ноги, он несколько секунд обозревал происходящее, пока не понял, что мы с Крайцлером живы и здоровы, а Джесс — вооружен. Схватив одной рукой табурет, Ласки ринулся на арестанта, который почти не сопротивлялся.

Все это время Крайцлер не выказывал ни страха, ни тревоги за нашу безопасность — лишь медленно качал головой, будто понимал, что происходит на самом деле. Тем временем Ласки вышиб из руки Поумроя осколок и принялся избивать его кулаками. Из-за «намордника» он не мог достать его лица, и это злило надзирателя еще пуще, поэтому каждый новый удар становился свирепее и беспощаднее. Поумрой же, хоть и кричал от боли, при этом продолжал заливисто хохотать каким-то ужасным, нечеловеческим смехом, в котором слышались отчаяние и восторг. Я совершенно обездвижел, теряясь в догадках, но Крайцлер, понаблюдав за картиной несколько минут, шагнул вперед и принялся трясти Ласки за плечи.

— Прекратите, — заорал он на охранника. — Ласки, господи боже мой, прекратите, идиот! — Он пытался оттащить его тушу в сторону, но Ласки будто не замечал его попыток. — Ласки, черт бы вас!.. Оставьте его, неужели вы не видите, что этого он и хочет! Ему же нравится!

Однако надзиратель работал кулаками, себя не помня, и Крайцлер в какой-то отчаянии навалился на Ласки всем телом. Тот удивился новому противнику и, поднявшись с пола, наградил Ласло мощнейшим свингом в голову. Однако друг мой с легкостью увернулся и, справедливо полагая, что охранник его в покое не оставит, сжал здоровую руку в кулак и прошелся по туше Ласки сокрушительной серией, живо напомнившей мне его поединок с Рузвельтом двадцать лет назад. Надзиратель пошатнулся и тяжело рухнул на пол, а Крайцлер поглубже вдохнул и нагнулся над ним:

— Это пора прекратить, Ласки! — рявкнул он. В его голосе было столько страсти, что я рванулся вперед и вклинился между ними, дабы мой друг не начал следующую атаку. Поумрой извивался на полу в другом углу, хватаясь закованными руками за живот и не переставая судорожно хихикать. Крайцлер обернулся к нему и тихо повторил, не успев отдышаться: — Прекратить!

В этот момент взгляд Ласки прояснился и он уставился на Крайцлера.

— Ах ты сукин сын! — взревел охранник и попытался встать, к счастью, безуспешно. — Помогите! — заорал он, сплевывая кровью на грязный пол камеры. — На помощь! Охранник в беде! — Голос его эхом разнесся по коридору. — Я в старой душевой! Да помогите же мне, черт вас задери!

Я услыхал топот — похоже, он приближался с другого конца блока.

— Ласло, нам нужно убираться отсюда, — торопливо сказал я, понимая, что на этот раз мы крупно влипли: Ласки не походил на человека, способного забыть о мести, тем паче если движется подмога. Но Крайцлер продолжал сверлить глазами Поумроя, и мне пришлось силой вытаскивать его из камеры. — Ласло, черт бы вас побрал! — заорал я. — Вы нас угробите — ноги в руки, и бегом отсюда!

Когда мы вылетали из душевой, Ласки попытался рвануться следом, но сил ему хватило лишь на то, чтобы мешком осесть у выхода. В коридоре мы разминулись с четырьмя охранниками, которым я бегло объяснил ситуацию: между Поумроем и Ласки вспыхнула ссора, и теперь надзиратель ранен. Видя, что на нас с Крайцлером ни царапины, тюремщики без лишних слов поспешили дальше. Я чуть не силком заставил Ласло быстрым шагом покинуть здание — у главных ворот, ничего не понимая, на нас уставилась еще одна группа охранников. Тюремщики внутри соображали недолго и вскоре с возмущенными воплями кинулись в погоню. На наше счастье, старик с дрожками все еще торчал у входа в тюрьму, так что когда разъяренные надзиратели выскочили во двор, мы уже были в доброй сотне ярдов, мчались к вокзалу и — по крайней мере я — молились, чтобы не пришлось долго ждать поезда.

Первый состав оказался местным и по расписанию шел со всеми остановками до вокзала Гранд-Сентрал; долгий путь все же казался предпочтительнее, поэтому мы вскочили в вагон. Тот был набит пригородными ездоками, коих наш вид немало скандализовал; и должен признать, что если мы и вполовину выглядели беглецами от правосудия, какими себя ощущали, опасения их были не напрасны. Чтобы их долее не тревожить, мы с Крайцлером прошли в последний вагон и остановились снаружи на площадке. Глядя, как стены и трубы Синг-Синга быстро скрываются за черными перелесками долины Гудзона, я извлек из кармана фляжку с виски, к которой мы по очереди крепко приложились. Но смогли облегченно вздохнуть лишь через несколько минут, когда тюрьма окончательно пропала из виду.

— Вам предстоит чертовски многое объяснить мне, Ласло, — сказал я, овеваемый теплыми потоками воздуха, долетавшими до нас от паровоза. Облегчение было настолько полным, что я не мог сдержать улыбки, хотя насчет ответа Крайцлера я не шутил. — Можете начать с того, зачем мы сюда ездили.

Крайцлер глотнул из моей фляжки еще и принялся рассматривать ее.

— Что это за варварское пойло, Мур? — спросил он, избегая моих требований. — Вы меня изумляете.

— Крайцлер… — раздраженно начал я, но он успокаивающе отмахнулся:

— Да, да, Джон, я понял, вы заслужили ответов. Но с чего же мне начать? — Вздохнув, Ласло сделал еще один глоток. — Как я вам уже сказал, перед нашей встречей я разговаривал с Манером. Я в деталях описал ему нашу работу. Затем рассказал о… о своей перепалке с Сарой. — Стыдливо фыркнув, он в сердцах пнул ограждение. — Я все-таки должен перед ней извиниться.

— Это правда, — ответил я. — Должны. Но что сказал Майер?

— Что он находит доводы Сары о роли женщины вполне разумными, — несколько сокрушенно ответил Крайцлер. — И я вдруг поймал себя на том, что спорю с ним так же яростно, как и с Сарой. — Сделав еще глоток, он снова фыркнул и пробормотал: — Такая вот промашка, черт бы ее побрал…

— Что? — спросил я в замешательстве.

— Да ничего… — ответил Крайцлер, помотав головой. — Какое-то помрачение сознания, стоившее мне драгоценных дней. Но сейчас это уже не важно. Важно другое: сегодня, пока я обдумывал все это, я понял что Майер и Сара были правы. Женщина действительна сыграла зловещую роль в жизни нашего убийцы. Его навязчивая уклончивость, разновидность его садизма и прочие факторы четко указывают на выводы, сделанные Сарой. Я уже сказал, что начал было возражать Майеру, но тут он припомнил Джесса Поумроя и в качестве контраргумента предложил мне мои же слова двадцатилетней давности. Поумрой вырос, не зная отца, и тем не менее, насколько я могу сейчас судить, в детстве регулярно подвергался чрезмерным физическим наказаниям. Еще он был — да и остается — личностью, очень похожей на того человека, которого мы ищем. Вы же помните, с каким упорством он отказывался обсуждать свои зверства со следователями.

Я только надеялся, что время и одиночная камера поколебали его решимость. И нам повезло. — Я кивнул, вспоминая слова Джесса.

— То, что он говорил насчет матери и остальных детей, насчет этой неотступной слежки, — вы полагаете, что это действительно ключевой момент?

— Именно так я и полагаю, — отозвался Ласло и я заметил, что говорит он торопливо и сбивчиво. — А также его акцент на нежелании окружающих прикасаться к нему. Помните, что он говорил насчет матери, которая ни разу его не поцеловала? Весьма вероятно, единственным физическим контактом с другими для него, с детства были издевательства и насмешки. И отсюда мы можем провести четкую прямую к насилию.

— Вот так запросто?

— Ну хорошо, Мур, могу дать вам еще одну цитату из профессора Джеймса. Концепцию эту он, бывало, предлагал своим студентам в начале занятий. И эти слова в свое время как громом поразили меня, когда я впервые открыл его «Принципы». — Ласло запрокинул голову к небесам, вспоминая цитату. — «Если бы все холодное было мокрым, а мокрое холодным, и если бы все жесткое было колючим, а все остальное нет, — нужно ли нам было бы различать соответственно холод и сырость, и жесткость и колючесть?» Как обычно, Джеймс не довел идею до логического завершения в динамическом мире человеческого поведения. Он говорил лишь о функциях, скажем, о вкусе и осязании — но все, чему я был свидетелем, указывает еще и на динамику. Представьте, Мур. Представьте, каково это — из-за уродства ли, жестокости или иного несчастья — не знать иных прикосновений, кроме жестких и даже грубых. Как бы вы себя чувствовали?

Я пожал плечами и закурил:

— Паршиво, должно быть.

— Не исключено. Но при этом вряд ли вы бы решили, что это неординарно. Иными словами, если я скажу «мама», вам сразу придет на ум цепочка подсознательных, но совершенно знакомых ассоциаций, основанных на вашем жизненном опыте. И мне тоже. И у вас, и у меня эти ассоциации будут, вне всяких сомнений, смесью хорошего и плохого. Так же — почти у всех людей, но много ли на свете найдется таких, у кого это слово вызовет только отрицательные ассоциации, как у Джесса Поумроя? И в его случае мы можем перешагнуть за рамки ограниченного понятия «мама» и перейти ко всему человечеству. Скажите ему «люди», и его сознание перескочит лишь к образам унижения и боли, точно так, как ваше при слове «поезд» ответит «движение».

— Вы это имели в виду, когда говорили Ласки, что Поумрою нравится избиение?

— Да, это. Вы ведь обратили внимание, что Джесс подстроил все это специально. И нетрудно догадаться, почему. Все детство его окружали одни мучители, а последние двадцать лет он вообще вступал в контакт лишь с такими, как Ласки. Его жизненный опыт, как тюремный, так и нет, заставляет его считать, что взаимодействие с сородичами может выражаться лишь противостоянием и насилием — недаром он так настойчиво сравнивал себя с животным в зверинце. Вот его мир. Здесь могут лишь избивать и оскорблять, он это знает; а единственный способ задать условия подобного унижения — заставить мучителей делать то, что он однажды делал с детьми, которых пытал и убивал. Только в этом его сила и сам источник удовлетворения, только так способна выжить его душа. Другие способы ему неведомы.

Задумавшись, я выпустил клуб дыма и прошелся по площадке взад-вперед.

— Но неужели у него внутри — у кого угодно внутри — нет ничего такого, что восставало бы против этого? Ни грусти, ни отчаяния — даже по поводу своей матери? Неужели он не жаждет любви? Ведь всякий ребенок…

— Осторожнее, Мур, — сказал Крайцлер, тоже закуривая. — Вы сейчас готовы заявить, что все мы рождаемся с набором определенных понятий желания и потребности; вероятно, это вполне объяснимая мысль, если бы ее можно было чем-то подкрепить. А ведь наш организм точно знает с самого рождения лишь одно — он обязан выжить. Да, для большинства из нас желание выжить напрямую связывается с матерью. Но тут наши пути с Джессом Поумроем кошмарно расходятся: если понятие матери связано лишь с разочарованием и, в конечном счете, с опасностью, а не с пропитанием и воспитанием, инстинкт выживания заставит такого человека смотреть на мир совсем иначе. И это как раз случай Поумроя. И, я теперь убежден, нашего убийцы — тоже. — Ласло глубоко затянулся. — За это я благодарен Джессу. И Майеру. Но в первую очередь, конечно, — Саре. И я собираюсь лично принести ей эту благодарность.

Крайцлер не замедлил исполнить обещанное. На одной остановке в каком-то крохотном городке он спросил станционного смотрителя, нельзя ли отправить в Нью-Йорк срочную телеграмму. Смотритель согласился, и Крайцлер быстро набросал текст, в котором просил Сару встретиться с нами в одиннадцать у Дельмонико. Времени на переодевание по приезде у нас с Ласло не было, но Чарли Дельмонико видывал нас в нарядах и похуже, так что когда мы очутились на Мэдисон-сквер, ресторатор был радушен и приветлив, как обычно.

Сара дожидалась нас за столиком в главной зале — с видом на парк по другую сторону Пятой авеню и подальше, насколько это возможно, от шумных компаний. Телеграмма заставила ее переживать за наше благополучие, но, увидев нас в добром здравии, Сара исполнилась любопытства. С Крайцлером она заговорила очень мило еще до того, как он принес ей обещанные извинения, чем немало меня удивила: я бы не сказал, что Сара из числа злопамятных барышень, но обычно она весьма настороженно держится с теми, кто ее задевает. Однако я постарался выкинуть из головы странную связь этой пары и сосредоточиться на деле.

Исходя из того, что мы узнали от Поумроя, сказала Сара, теперь мы можем с уверенностью предположить: наш человек, подобно Джессу, крайне трепетно относится к своему физическому облику. И трепетность эта более чем объясняет силу гнева к другим детям — с младых ногтей мишень постоянных насмешек, пария, такой человек неминуемо должен исполниться злобы, смягчить которую одному лишь времени не под силу. Крайцлер тоже склонялся к мнению, что наш человек физически как-то изуродован. Я же, выдвигавший такую гипотезу несколькими неделями ранее, предостерег их от поспешных выводов. Нам уже известно, что в объекте наших поисков — около шести футов росту, он без труда перемещается по стенам с помощью одной веревки и с мальчиком на плечах; следовательно, уродство может затрагивать только лицо, а не конечности, и это несколько сужает диапазон поисков. Крайцлер ответил, что в таком случае он может еще больше сузить этот диапазон: дефект затрагивает лишь глаза убийцы. Ведь этот человек уделяет такое внимание органам зрения своих жертв, какого им не уделял даже Поумрой, а это, по мнению Крайцлера, более чем значимо. Больше того, это все решает.

За ужином Крайцлер настоятельно попросил Сару в деталях изложить, какая, по ее мнению, женщина могла сыграть свою зловещую роль в жизни убийцы. Сару не пришлось долго упрашивать — она сразу заявила, что причиной столь серьезного сдвига могла быть только мать. Жестокая гувернантка или родственница могла бы приводить ребенка в ужас, но если бы тот обращался за утешением к матери, влияние таких фигур вряд ли было бы столь драматичным. Для Сары же было очевидным, что наш человек в детстве не знал такого утешения; это можно объяснить по-разному, но Саре виделось, что эта женщина ребенка не хотела изначально. Ей пришлось рожать, размышляла Сара, в силу ли непредвиденной беременности или же потому, что среда не предлагала ей иной общественно приемлемой роли. Так или иначе, женщина всеми фибрами души ненавидела свое потомство, а потому, предположила Сара, скорее всего наш убийца или был единственным ребенком, или имел крайне мало братьев и сестер: мать не желала терпеть муки деторождения слишком часто. Физическое же уродство одного из детей неминуемо усилило ее неприязнь к нему, однако Сара не считала, что сам по себе дефект этот был решающим для объяснения таких отношений. Здесь Крайцлер с ней согласился: хотя Джесс Поумрой тоже приписывал сложность в их отношениях с матерью своей внешности, более глубинные факторы там тоже действовали.

Из всего этого совершенно ясно пока вырисовывалось только одно: непохоже, чтобы все это могло происходить в богатой семье. Во-первых, состоятельным родителям, как правило, редко приходится иметь дело с детьми, которых они считают слишком хлопотными или вообще нежелательными. Во-вторых, молодой зажиточной даме в шестидесятых годах (а именно тогда, по нашим расчетам, должен был родиться убийца) вовсе не обязательно было бы посвящать себя материнству, хотя подобное решение, конечно, в те годы вызвало бы гораздо больше косых взглядов и критических замечаний, нежели тридцатью годами позже. Разумеется, беременность могла случиться с кем угодно вне зависимости от размеров состояния, но столь отчетливая фиксация на сексуальном и копрологическом, выказываемая убийцей, заставляла Сару сделать вывод о строгом надзоре и частых унижениях, а это, в свою очередь, указывало на жизнь в тесноте, вызванной нищетой. Саре было очень приятно узнать, что доктор Майер разделял ее убеждения, хотя еще больше ей понравилось, когда Крайцлер предложил тост за ее заслуги в деле, и мы выпили по последнему бокалу портвейна.

Но праздное удовлетворение оказалось быстротечным. Крайцлер извлек блокнотик и напомнил нам, что от праздника Вознесения, следующей значимой даты христианского календаря, нас отделяют всего пять дней. Настало время, сказал он, перейти от теории и анализа к практике и вовлеченности. У нас имеется неплохое общее представление о том, как выглядит убийца, а также где, как и когда он может нанести новый удар. И мы, наконец, готовы предусмотреть и предотвратить его следующий ход. При таком заявлении у меня в изрядно наполнившемся желудке заворочалась тревога; судя по всему, Саре тоже стало не по себе. Но мы прекрасно понимали, что это неизбежно — в конце концов, ради чего мы прилагаем столько усилий с самого начала? Так что мы стиснули зубы и покинули ресторан, ничем не выказывая своих мрачных предчувствий.

А снаружи Сара вдруг энергично дернула меня за рукав. Я повернулся и увидел только ее затылок, но и он был достаточно красноречив: ей нужно со мной поговорить. Поэтому когда Крайцлер предложил подвезти ее до Грамерси-парка, она отказалась и, дождавшись его отъезда, быстро повлекла меня за собой в парк Мэдисон-сквер, под один из многочисленных газовых фонарей.

— Ну? — спросил я, заметив, что она несколько взбудоражена. — И лучше, если ты имеешь сообщить мне что-то важное, Сара. Мне выпал просто дьявольский вечер, поэтому…

— Это и есть важное, — прервала меня Сара, извлекая из сумочки сложенный лист бумаги. — То есть мне так кажется. — Сдвинув брови, она, казалось, что-то тщательно взвешивает, прежде чем вручить его мне. — Джон, как много ты знаешь о прошлом доктора Крайцлера? Я имею в виду его семью.

Я не ожидал такого поворота:

— О семье? Да, в общем, столько же, сколько и все. В детстве я у них бывал.

— И они… у них… было все хорошо?

Я пожал плечами:

— Похоже на то. А как могло быть иначе? Его родители были самой известной парой в городе. Конечно, сейчас по ним этого уже не скажешь. Отца Ласло пару лет назад хватил удар, и с тех пор они редко покидают дом. Они живут на углу 14-й улицы и Пятой авеню.

— Да, — быстро ответила Сара, снова удивляя меня. — Я знаю.

— В общем, — продолжил я, — в те времена они устраивали великолепные балы и знакомили нью-йоркское общество со всевозможными европейскими светилами. Это надо было видеть, и все мы обожали там бывать… Но почему ты спрашиваешь? К чему это все?

Она помедлила, вздохнула и протянула мне листок.

— Я целую неделю пыталась выяснить, почему он так упорствовал насчет того, что нашего убийцу вырастили жестокий отец и бездеятельная мать. У меня родилась теория и я переворошила архивы Пятнадцатого участка в поисках доказательств. И вот что я нашла.

Документ, который она мне дала, оказался рапортом некоего патрульного О'Бэнниона, который одной сентябрьской ночью 1862 года — Ласло тогда было всего шесть лет — расследовал скандал в доме Крайцлеров. В пожелтевшем от старости рапорте было совсем немного деталей: упоминался отец Ласло, по всей видимости — пьяный, он провел ночь в участке по обвинению в оскорблении действием (обвинение впоследствии было снято), а также говорилось о местном хирурге, вызванном на дом Крайцлеров для лечения малыша, чья левая рука оказалась раздроблена. Вывод напрашивался сам собой, но долгое знакомство с Ласло и мнение, сложившееся о его семье, упорно мешали мне в это поверить.

— Но… — промямлил я, машинально складывая рапорт, — нам говорили, что он упал…

Сара глубоко вздохнула:

— Видимо, не просто упал.

В легкой прострации я оглядел парк. Привычные представления не желают отмирать, и кончина их чертовски сбивает с толку; на какой-то миг силуэты деревьев и зданий Мэдисон-сквер показались мне чужими. Я отчетливо вспомнил Ласло в шесть лет, а следом в голове мелькнули образы его огромного, такого благодушного отца и живой непосредственной матери. Мысли мои за этим скользнули к словам Джесса Поумроя насчет отрубленных рук и дальше — к бессмысленной, казалось бы, реплике Ласло на задней площадке вагона, уносившего нас из тюрьмы в Нью-Йорк.

— «Такая вот промашка, черт бы ее побрал»… — прошептал я.

— Что ты сказал, Джон? — тихо спросила Сара.

Я помотал головой, стараясь привести в порядок мысли.

— Сегодня Крайцлер кое-что сказал мне. Насчет того, сколько времени он зря потратил в последние дни. Он сказал «промашка», но я не понял, к чему это… Теперь же…

Сара тихонько ахнула, также сообразив.

— Промашка психиатра, — сказала она. — Из Джеймсовых «Принципов».

Я кивнул:

— Психиатр, смешивающий свое восприятие с восприятием пациента. Именно это его и настигло.

Какое то время мы стояли молча, и я смотрел на рапорт, ощущая неодолимое влечение, затмевавшее почти невозможную задачу до конца постичь все значение этого документа.

— Сара, — сказал наконец я. — Ты с кем-нибудь еще это обсуждала? — Она медленно качнула головой. — А в Управлении знают, что рапорту тебя? — И снова нет. — Но ты понимаешь, что это значит?

На этот раз она кивнула и я медленно кивнул вместе с ней, бережно и медленно разрывая рапорт пополам, затем еще раз, и еще, пока на траве не выросла горка клочков. Достав из кармана коробок спичек, я поджег ее и сказал:

— Об этом не должен знать никто. Ты удовлетворила свое любопытство, а если его поведение в другой раз станет необычным, мы уже будем знать, почему. Но выносить это знание наружу ни к чему. Согласна?

Сара опустилась рядом на корточки и кивнула:

— Я с самого начала решила то же самое.

Мы смотрели, как обрывки превращаются в пепел, и втайне каждый из нас надеялся, что мы обсуждаем такое в последний раз, а поведение Ласло больше никогда не даст нам повода копаться в его прошлом. Но все вышло иначе, и печальная история, бегло рассказанная в сожженном отчете, позднее все же вышла наружу. Чем вызвала под конец нашего следствия вполне осязаемый — и почти фатальный — кризис.

Глава 25

Мысль установить наблюдение за всеми основными местами Нью-Йорка, где процветает детское сводничество, когда убийца может нанести следующий удар, изначально принадлежала Люциусу Айзексону. Все понимали, что работа должна быть тонкой. Любой из этих баров и борделей мог потерять значительное число клиентов, если наблюдение станет заметным. Помощи от владельцев поэтому ждать было бессмысленно: напротив, нам следовало скрывать свое присутствие и от них, и от убийцы. Люциус сразу же признал, что у него нет опыта в подобных делах, так что мы призвали того участника нашего кружка, который мог бы, по нашей мысли, поделиться советом специалиста, — Стиви Таггерта. Добрую часть своей преступной карьеры он участвовал в квартирных кражах и грабежах домов, так что способы скрытного наблюдения были ему знакомы. Мне показалось, что малец заподозрил неладное, когда явился в нашу штаб-квартиру в субботу днем и обнаружил, что все мы сидим полукругом и в предвкушении разглядываем его. Крайцлер частенько говорил Стиви, что ему следует раз и навсегда забыть о своем преступном прошлом, а потому развязать ему язык сейчас оказалось очень сложно. Хотя, убедившись, что нам действительно потребна его помощь, Стиви разговорился с видимым удовольствием.

Вначале мы собирались прикрепить по одному члену нашего отряда к каждому из наиболее посещаемых заведений: «Парез-Холлу», «Золотому Правилу», «Мануфактуре Шаня» в Филее, «Горке» на Бликер-стрит и «Черно-Бурому» Фрэнка Стивенсона — дыре, тоже на Бликер-стрит, где белые женщины и дети предлагались черным и восточным посетителям. Но этот план Стиви, чавкая куском лакрицы, забраковал. В первую голову нам известно, что убийца ходит по крышам, так почему б не задержать его наверху; так у нас не только появится больше шансов, но и привлечет куда меньше внимания. Более того: если даже не учитывать физического сопротивления хозяев нашему вторжению, следует иметь в виду, что искомый человек отличается изрядными габаритами и физической силой, что, вкупе с его знанием крыш Нью-Йорка, может легко превратить нас из охотников в жертв. Так что Стиви предложил разместить по два человека в каждой из точек, а это значило, что нам необходимо завербовать еще троих участников (в список дополнительно вошли Сайрус, Рузвельт и сам Стиви), а также исключить одно заведение. По мнению Стиви, последнее было сделать легко: наименее вероятно, что убийца направится к Филею — шумной, многолюдной и прекрасно освещенной зоне, где легко оказаться замеченным и арестованным. Невозмутимо взяв сигарету из портсигара на моем столе, Стиви сказал, что можно обойтись без «Мануфактуры Шаня»; а выдувая кольца дыма, посоветовал выходить на крыши из соседних зданий, куда можно проникать под разными предлогами. Для пущей уверенности, сказал он, чтобы неестественный ход событий не спугнул убийцу, когда и если он появится. Крайцлер кивнул, вынул изо рта Стиви сигарету и затушил ее об пол. Обескураженный отрок вернулся к своей лакрице.

После чего мы вернулись к тому, когда следует начинать и заканчивать наблюдение. Навестит ли убийца избранный дом терпимости в канун Вознесения и убьет жертву, пока длится праздник, или же дождется следующей ночи? Шаблон его поведения предполагал последнее — вероятно, потому, как объяснил Крайцлер, что гнев его (чем бы он ни вызывался) набирает силу в дневные часы, пока он, судя по всему, наблюдает за религиозным действом и прихожанами у церквей. А поэтому ночью гнев этот будет неотвратимо искать выхода. Рассуждения Ласло споров у нас не вызвали, и мы единодушно решили расставить посты в ночь четверга.

Завершив разработку плана, я схватил сюртук и направился к дверям. Маркус поинтересовался, куда я собрался, и я ответил, что хочу зайти в «Золотое Правило» и рассказать малышу Джозефу о приметах убийцы и его манере действий.

— Разумно ли это? — озабоченно спросил Люциус, приводя в порядок бумаги у себя на столе. — До начала выполнения плана у нас всего пять дней, Джон. Не хотелось бы усложнять себе задачу, изменяя повседневный уклад этих заведений.

Сара вопросительно посмотрела на него:

— Я не вижу ничего страшного в том, чтобы дать мальчикам шанс избежать опасности.

— О, конечно, — быстро ответил Люциус. — Я не предлагаю подвергать кого-то опасности, если есть шанс ее избежать. Я просто… Ну, в общем, ловушку следует расставлять осторожнее.

— Как всегда, детектив-сержант говорит дело, — произнес Крайцлер, беря меня под руку и провожая до двери. — Хорошенько взвесьте все, что вы собираетесь сказать мальчику, Мур.

— Я прошу одного, — продолжал Люциус. — Не сообщайте ему возможную дату следующего нападения. Мы вообще не уверены, что это произойдет именно в эту ночь, но если мальчики будут настороже, убийца сразу почувствует неладное. Все остальное — пожалуйста.

— Вполне резонный аргумент, — согласился Крайцлер, одобрительно махнув Люциусу. А когда я уже двинулся к лифту, Ласло добавил чуть тише: — И запомните, Джон: помогая мальчику, вы можете ставить его под удар, если кто-нибудь заметит вас вместе. Избегайте ненужных свидетелей, насколько это возможно.

Дойдя пешком до «Золотого Правила», я условился встретиться с Джозефом в маленькой бильярдной за углом. Когда он появился, я обратил внимание, что лицо его необычайно разрумянилось — к нашей встрече он тщательно стер с него всю краску. Меня это тронуло. Я сразу припомнил наше знакомство — тогда я тоже вытирал ему лицо, — и теперь меня поразила догадка: он вообще не хочет, чтобы я видел его в гриме. Да и вообще он казался со мной не мальчиком-проституткой, а скорее подростком, которому отчаянно нужен старший товарищ; или же это я сейчас страдаю от злосчастной промашки профессора Джеймса, и образ покойного брата мешает мне ясно анализировать поведение Джозефа?

Мальчик заказал себе маленькую пива — он явно делал это не впервые, и мне пришлось отказаться от намерения читать ему нотацию о пагубности алкоголя. Мы принялись как бы между прочим катать по столу шары, и я рассказал Джозефу, что у меня есть новости о человеке, который убил Али ибн-Гази, поэтому слушать меня следует очень внимательно, чтобы затем передать новости своим друзьям. После чего принялся описывать убийцу.

Это человек высокого роста, сказал я, около шести футов двух дюймов, и очень силен. Он может спокойно унести на себе мальчика, вроде Джозефа или даже больше. Но несмотря на размеры и силу, с ним что-то не в порядке, чего-то в своей внешности он стыдится. Возможно, какой-то дефект лица, может, что-то с глазами. Они могут быть повреждены, обезображены шрамами или как-то изуродованы. Каким бы ни было это увечье, ему не нравится, когда люди обращают на это внимание и даже смотрят на него. Джозеф ответил, что ни разу не замечал такого человека, но большинство клиентов «Золотого Правила», входя, лица прячут. Я посоветовал ему быть повнимательнее и перешел к описанию возможной одежды убийцы. На нем не будет ничего модного и яркого, сказал я, — он не хочет привлекать к себе лишнего внимания. К тому же скорее всего у него не так много денег, чтобы позволять себе дорогую одежду. Очень возможно, как говорил Маркус на прошлой встрече с Джозефом, что у этого человека будет с собой большая сумка с разными приспособлениями для лазания по стенам, чтобы проникать в комнаты мальчиков незамеченным.

Дальше следовало самое трудное: я сказал Джозефу, что этот человек особенно заботится о скрытности своих действий, потому что уже неоднократно бывал в заведениях, подобных «Золотому Правилу», и некоторые мальчики (если не большинство) легко могут его опознать. Он вполне может оказаться хорошим знакомым, которому кто-то из них доверяет, который кому-то из них помогал или сулил новую жизнь. Он мог предлагать, к примеру, новую работу или жилье, мог говорить, что он из благотворительного общества — или даже священник. Самое главное — что он не похож на человека, который творит то, что он творит. Джозеф внимательно выслушал все мои наставления, загибая пальцы на каждом пункте, а когда я закончил, важно кивнул и произнес:

— Ладно, я понял. Но можно мне задать вам один вопрос, мистер Мур?

— Давай, — ответил я.

— Тогда вот что… Откуда вы все это узнали насчет этого парня?

— Порой, — ответил я с улыбкой, — я этого сам не понимаю. Почему ты спрашиваешь?

Джозеф улыбнулся, но его ноги нервно задергались.

— Просто… ну, в общем, многие друзья не поверили мне, когда я передал им все, о чем вы тогда говорили на крыше. Они не могут понять, откуда все это может быть известно. Думают, я все это сам выдумал. Да и куча народу вокруг считает, что это вообще не человеческих рук дело. Что это какой-то… призрак или вроде того. Вот так они и говорят.

— Да, я слышал. Но ты будешь прав, если не станешь к их разговорам прислушиваться. За всем этим стоит человек, не сомневайся. Я готов поручиться за это, Джозеф. — Я потер руки. — Ну а теперь, как насчет еще одной партии?

Годами я слушал россказни о том, что игра на бильярде (карамболь, лузный бильярд или что угодно) есть не что иное, как кратчайший путь, ведущий молодого человека прямиком в объятия дьявола. Но насколько я мог сейчас видеть, карьера профессионального игрока — кошмар многих матерей и отцов этого города — для мальчика стала бы только шагом наверх. Так что следующий час я показывал ему все известные мне бильярдные фокусы и уловки. Мы прекрасно провели время — лишь расставание омрачалось мыслью о том, куда Джозеф должен вернуться. Но тут уж я ничего не мог поделать: такие мальчики — сами себе хозяева.

В штаб-квартиру я вернулся уже затемно, но работа была в самом разгаре. Сара беседовала по телефону с Рузвельтом, пытаясь растолковать, что нам больше некому доверить наблюдение на восьмом посту, а потому в четверг ночью ему придется к нам присоединиться. В обычной ситуации ему вряд ли бы пришлось все это разжевывать, но сейчас его беды на Малберри-стрит умножились. Два человека из Совета уполномоченных переметнулись на сторону Платта и антиреформенных сил, и теперь Рузвельт оказался под жесточайшим приглядом со стороны недругов, только и ждавших, когда он оступится и оправданно слетит со своего кресла. В итоге он, конечно, согласился нам помочь, но — скрепя сердце.

Крайцлер и братья Айзексоны тем временем оживленно обсуждали календарь убийцы. Люциус вывел, что несоответствие в графике — убийство Джорджио Санторелли 3 марта — можно объяснить обманчиво простой фразой «я решил подождать» в письме миссис Санторелли. Очень вероятно, утверждал младший Айзексон, что убийце особое психическое наслаждение доставляет сам процесс выбора и наблюдения за жертвой, не меньшее, чем сам акт убийства. Крайцлер одобрил такую теорию, добавив, что если это не мешает достижению основной цели — то есть убийству, — человек может действительно извлекать садистское удовольствия из промедления. И это вполне объясняет дату убийства Санторелли: бесповоротное решение было принято именно в Пепельную Среду.

Тем не менее Ласло и Айзексоны разошлись во мнениях касательно того, почему убийца наносил удары по одним праздникам и пропускал другие: быть может, его злили определенные религиозные сюжеты и события? Крайцлеру вообще эта идея не нравилась, ибо она возвращала нас к версии религиозного маньяка — человека, одержимого таинствами христианской веры. Ласло по-прежнему был не прочь рассматривать возможность, что человек этот — священник (или был им в какой-то момент своей жизни); но при этом он не видел, почему, скажем, история о Трех Волхвах не вызывает в нем жажды убивать, а очищение Девы Марии — явно вызывает. Маркус и Люциус возражали, что какая-то причина выбору определенных праздников должна быть, и здесь Крайцлер не мог с ними не согласиться, но при этом говорил, что контекстуальный ключ к этой части загадки мы пока не нашли.

Не было никаких гарантий, что наш план слежки вдень Вознесения принесет результаты, так что до наступления этой даты мы продолжали разрабатывать все мыслимые варианты. Маркус и я старательно пестовали нашу теорию вероотступника, а Крайцлер, Люциус и Сара занялись новой многообещающей деятельностью: шерстили психиатрические клиники здесь и в других районах страны, лично и с помощью телеграфной связи, в поисках пациента, отвечающего нашим приметам, которого могли бы там лечить в последние пятнадцать лет. Невзирая на твердое убеждение, что убийца — человек вменяемый, Крайцлер допускал, что его идиосинкразии могли в какой-то момент привести к принудительной госпитализации. Возможно, когда он впервые ощутил жажду крови и оступился, кто-либо из посредственных врачей мог истолковать это как симптом душевной болезни. Каковы бы ни были обстоятельства, подобные клиники славились подробными и точными архивами, и такое занятие казалось разумным вложением сил и энергии.

В канун Вознесения мы тщательно распределили обязанности на следующую ночь: Маркус и Сара, последняя — при оружии, будут нести вахту на крыше «Золотого Правила»; Крайцлер и Рузвельт возьмут на себя «Парез-Холл», где присутствия Теодора должно хватить, если возникнут проблемы с Вышибалой Эллисоном; Люциус и Сайрус отправятся в «Черно-Бурое», где цвет кожи Сайруса придется как нельзя кстати, если потребуются объяснения; и, наконец, мы со Стиви закроем «Горку» рядом, на Бликер-стрит. Перед заведениями расположатся несколько знакомых Стиви «арапчат», уличных беспризорников, — детали операции сообщаться им не будут, но при возникшей в каком-то месте нужде они будут немедленно отправлены за подмогой. Рузвельт хотел было назначить на эту роль полисменов, но Крайцлер резко воспротивился. Наедине Ласло поделился со мной опасением, что любой контакт полиции с убийцей закончится быстрой смертью последнего, как бы ни запрещал этого Теодор. Мы уже преодолели довольно таинственных препон и знали, что здесь задействованы силы могущественнее Рузвельтовых, и силы эти, вне всякого сомнения, поставили своей целью полное замалчивание дела. Ясно было, что быстрее всего такого результата можно добиться избавлением от задержанного — не возникнет нужды ни в судебном процессе, ни в сопровождающей его огласке. Крайцлер стремился избежать такого исхода любой ценой — не только потому, что это явно противоречит закону, но и потому, что мы лишимся возможности допросить преступника и выяснить его мотивы.

Как оказалось, все наши тревожные предчувствия насчет праздника Вознесения не оправдались: ночь миновала без всяких происшествий. Мы заняли места и долгие медленные часы до шести утра сражались с самым страшным врагом — скукой. Соответственно, следующие дни прошли в бесплодных дебатах, почему убийца счел подходящим для вылазки Страстную Пятницу, а Вознесение ему не потрафило. Сара первой высказала идею, что совпадение праздников и убийств может действительно быть просто совпадением, но мы с Маркусом продолжали яростно отстаивать значимость христианского календаря для убийцы: эта версия только подкрепляла нашу гипотезу о вероотступнике. Мы понуждали расставить силки на следующий значительный праздник — Пятидесятницу, до которой оставалось одиннадцать дней, а имеющееся время использовать с максимальной отдачей. Хотя как это ни печально, мы с Маркусом с нашими поисками священника уперлись лбом в стену и уже начали подумывать, что вся теория просто оправдывает трату времени.

Наши компаньоны, напротив, за неделю до Пятидесятницы кое-чего добились — по капле, но все же начали поступать сведения из уважаемых клиник страны, усердно опрошенных Сарой, Люциусом и Крайцлером как письмами, так и телеграфом. Большинство ответов были отрицательными, но пара вселяла кое-какую надежду: те или иные субъекты, подходившие под описание Крайцлера как физически, так и симптоматически, действительно пребывали в стенах данных заведений в последние пятнадцать лет. Несколько клиник даже прислали копии медицинских дел этих пациентов, и хотя ни одно в итоге не пригодилось, краткая записка со штемпелем Вашингтона, округ Колумбия, в один из дней произвела ажиотаж.

В тот день я увидел, как Люциус вносит в комнату стопу писем и папок, присланных из клиник. Внезапно он что-то заметил на столе Крайцлера, крутанулся на пятках и выронил все свои бумаги. Глаза его широко раскрылись, а лоб буквально в одну секунду покрылся потом, но когда он достал из кармана платок, утерся и заговорил, голос оставался совершенно ровным.

— Доктор, — обратился он к Ласло, который в тот момент стоял у двери и беседовал с Сарой. — Это письмо от управляющего госпиталем Сент-Элизабет — вы его читали?

— Да, пробежал глазами, — ответил Крайцлер, подходя к столу. — Но ничего особо интересного в нем не обнаружил.

— Разумеется, я тоже вначале так подумал. — Люциус взял письмо со стола. — Описание крайне расплывчато, чего стоит «что-то вроде лицевого тика» — это вообще может означать что угодно.

Крайцлер изучающее смотрел на Люциуса:

— Я, детектив-сержант?..

— И… — Люциус собрался с мыслями. — Все дело в штемпеле, доктор. Это письмо из Вашингтона. А Сент-Элизабет — главная федеральная психиатрическая клиника, верно?

Крайцлер несколько секунд молча смотрел на него, а затем его черные глаза наэлектрилизованно дернулись.

— Верно, — тихо, однако настоятельно произнес он. — Но поскольку они не приложили его биографии, я не… — И он с размаху шлепнул себя по лбу. — Дурак!

Ласло молнией метнулся к телефону, Люциус — следом.

— Учитывая правовую обстановку в столице, — быстро сказал он, — вряд ли это единственный случай.

— Вы просто гений недомолвок, детектив-сержант, — ответил Крайцлер. — Таких дел в столице каждый год по несколько штук!

Сару к ним привлекла суета:

— Люциус? Что вас так поразило?

— Штемпель! — Люциус встряхнул письмом. — В законах Вашингтона есть одна маленькая, но неприятная поправка о душевных болезнях и принудительном лечении. Если пациент не был официально признан умалишенным в округе Колумбия, но заключен в вашингтонское учреждение, он может претендовать на судебный приказ о защите неприкосновенности личности от произвольного ареста. И существует почти стопроцентная вероятность, что его выпустят.

— А почему она неприятная? — спросил я.

— Потому что, — ответил Люциус, пока Крайцлер пытался дозвониться до Вашингтона, — в этот город, а особенно в госпиталь Сент-Элизабет каждый год ссылают огромное количество душевнобольных со всех концов страны.

— Вот как? — подал голос Маркус. — И почему именно туда? Люциус сделал глубокий вдох — теперь стало заметно, насколько он сам взволнован.

— Потому что Сент-Элизабет — официальный госпиталь для солдат и матросов армии Соединенных Штатов, признанных негодными к несению службы. Негодными по состоянию психического здоровья.

Все это время мы все — Сара, Маркус и я — медленно смыкали кольцо вокруг Люциуса и Крайцлера, но при этих словах хищно ринулись вперед.

— Мы не заметили сразу, — объяснял Люциус, пятясь по мере нашего приближения, — потому что в письме нет ни слова о прошлом этого человека. Только описание внешности и симптомы болезни — мания преследования и навязчивая жестокость. Но если он действительно был на военной службе и в результате оказался в Сент-Элизабет, у нас есть шанс… малюсенький, но все же реальный шанс, что это может оказаться… — Люциус запнулся, но все же решился произнести последнее слово: — …он.

Гипотеза казалась правдоподобной, однако наши надежды в зародыше пресек телефонный звонок Крайцлера. Ему пришлось довольно долго прождать на линии, но в итоге он все же дозвонился до управляющего Сент-Элизабет, и тот к запросу Ласло отнесся с крайним презрением. Надо полагать, он был наслышан о нашем друге и испытывал к нему те же чувства, что и большинство его коллег. Крайцлер в свою очередь поинтересовался, не найдется ли в числе персонала госпиталя кого-нибудь еще, кто согласится помочь ему с этим делом, на что управляющий сказал, что персонал и так перегружен работой и уже оказал доктору «чрезмерную» помощь. А если Крайцлер желает лично рыться в архивах, то может, черт возьми, лично приехать в Вашингтон и копаться там сколько душе угодно.

Но Крайцлер просто не мог вот так все бросить и сломя голову мчаться в столицу. Да и никто из нас не мог этого себе позволить — до Пятидесятницы оставалась пара дней. Пришлось поставить поездку в Вашингтон во главу списка дел, необходимых к исполнению после нашего всенощного дежурства, обуздать ажитацию и сосредоточиться на неотложном. Учитывая плачевный результат предыдущей операции «Вознесение», я не мог не опасаться, что сосредоточенности этой достичь будет трудновато.

Как бы там ни было, когда наступило воскресенье Пятидесятницы (а праздновалось нисхождение Святого Духа на апостолов), мы заняли свои полуночные гнезда в ожидании убийцы. Не знаю, какие настроения царили на трех других крышах, но нас со Стиви, расположившихся над «Горкой», чуть ли не сразу принялась терзать смертельная скука. Из-за воскресенья с Бликер-стрит до нас доносилось крайне мало шумов, а редкие рев и шипение составов надземки на Шестой авеню из монотонных стали прямо-таки убаюкивающими. Довольно скоро моим основным занятием стали отчаянные попытки не уснуть.

Примерно в половине первого я посмотрел на Стиви и увидел, что он раскладывает перед собой на гудроне колоду карт по тринадцати аккуратным кучкам.

— Солитер? — прошептал я.

— Еврейский фараон, — ответил Стиви, назвав именем, принятым в преступном мире, разновидность штоса — крайне сомнительного и запутанного способа «доить лохов», который мне так и не удалось постичь. Чувствуя, что настало время исправить этот недочет в моем игорном образовании, я подсел к Стиви, и бо́льшую часть следующего часа он полушепотом пытался растолковать мне смысл этой игры. В итоге я так ничего и не понял, а к скуке добавилось разочарование собственной тупостью. Я встал и посмотрел на город, раскинувшийся перед нами.

— Все это бессмысленно, — тихо произнес я. — Он никогда не покажется. — Я повернулся и посмотрел через Корнелиа-стрит. — Интересно, чем занимаются сейчас остальные?

Здание, приютившее в себе «Черно-Бурое», где сейчас дежурили Люциус и Сайрус, находилось сразу через дорогу, и, присмотревшись, я даже разглядел лысеющую макушку детектив-сержанта, поблескивавшую в лунном свете над карнизом. Я хмыкнул и толкнул Стиви в бок.

— Ему надо было шляпу надеть, — засмеялся Стиви. — Если нам отсюда видно, что говорить об остальных?

— Ты прав, — ответил я. Тем временем сияющая лысина переместилась к другому краю крыши и окончательно растворилась во тьме. Я остался в недоумении. — Слушай, а ведь Люциус как будто немного подрос с начала расследования, тебе не кажется?

— Наверное, стоит на парапете, — ответил Стиви и уткнулся в свои карты.

С таких невинных бесед всегда начинаются крупные неприятности. Прошло еще четверть часа, и со стороны Корнелиа-стрит послышались пронзительные вопли, в которых я без труда узнал голос Люциуса. Когда же я посмотрел туда, лицо нашего детектив-сержанта было так искажено страхом и тревогой, что я, не медля ни секунды, сгреб Стиви за шкирку и устремился к лестнице. Сомнений здесь быть не могло даже для моего усталого мозга — мы только что впервые столкнулись с убийцей.

Глава 26

Оказавшись на мостовой, мы со Стиви отправили наш отряд «арапчат» на поиски Крайцлера, Сары и Маркуса, а сами устремились вдоль Корнелиа-стрит к «Черно-Бурому». Прямо к парадному входу, где сразу напоролись на хозяина, Фрэнка Стивенсона, которого на улицу из печально известного борделя тоже выманили истошные вопли Люциуса. Как и большинство людей своей профессии, Стивенсон у себя в найме имел горы мускулов, и кое-кто из его громил сейчас мрачно загораживал вход. У меня не было настроения играть с ними в обычный обмен угрозами, поэтому я сразу объявил, что мы из полиции, на крыше тоже полицейский, а вскоре здесь будет сам президент Совета уполномоченных Полицейского управления Нью-Йорка. Этой литании хватило, чтобы Стивенсон с ребятками посторонились, и уже через несколько секунд мы со Стиви оказались на крыше. Люциус сидел на корточках у тела Сайруса, получившего жуткий удар по голове. У затылка уже успела натечь лужица крови, полузакрытые глаза жутко закатились, а изо рта доносился лишь натужный хрии. Сама предусмотрительность, Люциус захватил с собой бинты и теперь бережно перевязывал ими голову Сайруса, в надежде хоть как-то стабилизировать явное сотрясение мозга.

— Это я виноват, — сказал Люциус, не успели мы со Стиви и рта раскрыть. Он не отрывался от перевязки, но в голосе его звучало раскаяние. — Меня клонило в сон и я решил сбегать вниз поискать кофе. Но я забыл, что сегодня воскресенье, и поиски заняли немного больше времени, чем я предполагал. Меня не было больше четверти часа…

— Четверти часа? — переспросил я на бегу, устремившись к другому краю крыши. — Ему хватило всего пятнадцати минут? — Я заглянул в темный переулок, но там не было ничего и никого.

— Не знаю, — безутешно ответил Люциус. — Посмотрим, что на это скажет Маркус.

Маркус и Сара появились буквально через несколько минут, следом — Крайцлер и Теодор. Задержавшись над Сайрусом ровно столько, чтобы проверить, жив ли он, Маркус извлек увеличительное стекло и небольшой фонарь и принялся исследовать поверхность крыши. Объяснив, что для хорошего скалолаза четверти часа должно хватить, чтобы спуститься с крыши и снова забраться наверх, Маркус продолжал поиски, пока не обнаружил волокна веревки, которые могли служить доказательством появления убийцы, но могли и не служить. Единственный способ удостовериться — это спросить у Фрэнка Стивенсона, не пропал ли кто-нибудь из его «работников»? Захватив Теодора для подкрепления, Маркус направился вниз, а мы остались с Сайрусом, возле которого уже трудились Люциус и Крайцлер. Ласло отправил Стиви распорядиться, чтобы «арапчата» пригнали из ближайшей больницы Сент-Винсент карету «неотложки», хотя оставалось смутным, можно ли перемешать куда-то человека в таком состоянии. Приведя Сайруса в чувство с помощью нюхательной соли, Крайцлер убедился, что Сайрус чувствует конечности и шевелит ими, а потому рейс по ухабистой Седьмой авеню ему не повредит.

Забота Крайцлера о состоянии Сайруса была значительна, однако перед тем, как последний вновь провалился в полубессознательность, Крайцлер вновь сунул ему под нос пузырек с солью и настоятельно спросил, не заметил ли он, кто его ударил. Сайрус только помотал головой и жалобно замычал, на что Люциус сказал, что дальше допрашивать его бессмысленно: судя по ране, его ударили сзади и он даже не сообразил, что произошло.

Карета из больницы Сент-Винсент прибыла лишь через полчаса, а за это время мы успели выяснить, что в выделенной ему комнате нет одного из мальчиков Стивенсона — четырнадцатилетнего подростка Эрнста Ломанна. Детали уже были нам прискорбно знакомы: пропавший прибыл в страну недавно из Германии, никто не видел, чтобы он выходил из здания, а окно его комнаты открывалось в переулок за домом. По словам Стивенсона, мальчик попросил позволения занять именно эту комнату именно в этот вечер, так что, по всему вероятию, убийца планировал свои действия вместе с ничего не подозревавшей жертвой заранее, хотя сказать, за сколько дней или часов, не представлялось возможным. До того как Маркус отправился допрашивать хозяина, я успел ему сообщить, что в «Черно-Буром» вообще-то не принято предоставлять клиентам мальчиков, переодетых в женское платье, и тот не преминул поинтересоваться у Стивенсона. Выяснилось, что единственным таким мальчиком в борделе и был тот самый Эрнст Ломанн.

В конце концов на крыше появились два санитара со складными носилками. Когда они бережно снесли Сайруса вниз и погрузили в мрачную черную карету, запряженную такой же многозначительной лошадью с налитыми кровью глазами, я осознал, что начинается кошмарное предсмертное бдение: не по Сайрусу, который, несмотря на тяжелое ранение, вскоре полностью оправится, но по юному Эрнсту Ломанну. Карета отъехала — вместе с Сайрусом в больницу отправились Крайцлер и Сара. Рузвельт повернулся ко мне, и я понял, что все это время мы с ним думали об одном и том же.

— Меня мало волнует, что скажет по этому поводу Крайцлер, — начал Теодор, стиснув челюсти и сжав кулаки, — но сейчас мы мчимся наперегонки с временем и дикарством, и я намерен воспользоваться силой под моим началом. — И он ринулся на Шестую авеню ловить извозчика. — Ближайший к нам участок — Девятый. Я буду действовать оттуда. — Он заметил пустую коляску и направился к ней. — Мы примерно знаем, как он действует: он двинется к воде. Я отправлю всех свободных людей обыскивать каждый клочок…

— Рузвельт… постойте! — Я схватил его за рукав в последний момент, когда он уже уселся в кэб. — Я прекрасно понимаю ваши чувства. Но во имя всего святого, не сболтните лишнего своим подчиненным.

— Не сболт… Господи боже, Джон! — Он клацнул зубами, а в глазах за стеклами пенсне заплясала ярость. — Вы соображаете, что происходит? Да в этот самый миг…

— Я понимаю, Рузвельт. Но спустить сейчас по следу всех собак вряд ли поможет. Скажите им просто, что похищен ребенок, и у вас есть основания предполагать, что преступник попытается покинуть город на лодке или по мосту. Это будет самое благоразумное с вашей стороны, поверьте мне.

Теодор шумно перевел дух и кивнул:

— Возможно, тут вы правы. — Он вбил кулак в раскрытую ладонь. — Черт бы побрал все эти проклятые препоны! Но я сделаю, как вы говорите, Джон, — если только вы не станете мешать мне.

С сухим щелчком кнута коляска Теодора сорвалась с места и понеслась вверх по Шестой авеню, я же вернулся ко входу в «Черно-Бурое». Там уже успела собраться маленькая, однако бурливая толпа, перед которой с подробностями происшествия как раз выступал Фрэнк Стивенсон. Говоря строго, дом терпимости находился на территории Пыльников Гудзона, и Стивенсону не было нужды отчитываться перед Полом Келли, но оба они прекрасно знали друг друга, и вид распалявшего толпу Фрэнка навел меня на мысль, что Келли мог предвидеть, что один из мальчиков Стивенсона может быть похищен или убит, и заранее щедро заплатил Фрэнку, чтобы тот раздул это дело как только возможно. Тот же бросал в толпу гневные заявления: дескать, полиция была на месте преступления и не проявила ни осторожности, ни прилежания. Ибо жертва, говорил он, была слишком бедна и слишком «иностранна», чтобы побудить интерес властей, так что если добрые граждане не желают, чтобы впредь такое повторялось, это дело нужно брать в свои руки. Маркус, разумеется, уже успел представиться Стивенсону офицером полиции, и теперь при виде настроения толпы, ловя на себе угрожающие взгляды, Айзексоны, Стиви и я решили от греха подальше ретироваться в штаб-квартиру и остаток ночи следить за развитием событий при помощи телефонной связи.

Однако сказать это было легче, нежели осуществить. Звонить нам было в сущности некому — Теодор не станет разговаривать с нами при других офицерах, а с нами связываться сам никто не будет. Около четырех нас все же осчастливил звонком Крайцлер, сообщивший, что они с Сарой разместили Сайруса в приличной отдельной палате и собираются в скором времени к нам присоединиться. В остальном — глухая тишина. Люциус, несмотря на ободряющие новости от Крайцлера, продолжал во всем винить себя и неистово расхаживал взад-вперед по комнате. Если бы не Маркус, мы все наверняка бы сошли с ума от безделья. Но детектив-сержант Айзексон благоразумно решил, что если уж никто из нас не в состоянии физически участвовать в поисках, нам ничего не мешает использовать мозги, и, указав на большую карту Манхэттена, предложил угадать, куда на этот раз может отправиться убийца для исполнения своего зловещего ритуала.

Даже если бы нас так не отвлекала мысль, что события происходят, а мы никак не можем на них повлиять, сомневаюсь, что из наших предположений вышел бы какой-нибудь толк. Верно, у нас было несколько довольно крепких отправных точек: во-первых, то, что именно дикая ненависть убийцы к иммигрантам заставила его избавляться от тел в Кэсл-Гарден и на паромной переправе к острову Эллис; а во-вторых, — убежденность в том, что его одержимость очищающей силой воды заставляла его выбирать для убийств такие места, как два моста и водонапорная башня. Но вывести из всего этого точное место следующего Убийства? Одним из вариантов было, что он может вернуться на мост; но если предполагать, что он никогда не повторяется, у нас оставались только старый мост Хай-Бридж через Ист-Ривер на северной оконечности Манхэттена (акведук, несший в город воды из водохранилища Кротон) или же находившийся поблизости Вашингтонский мост, открывшийся несколькими годами ранее. Маркус, однако, предполагал, что убийца догадывается о намерениях преследователей сомкнуть кольцо. Учитывая, к примеру, момент нападения на Сайруса, можно было с уверенностью сказать, что это он наблюдал за нами с раннего вечера, а вовсе не наоборот, как нам казалось. Такому расчетливому преступнику наверняка не составит труда догадаться, что мы предполагаем встретить его в одном из его же излюбленных мест, после чего он отправится куда-нибудь еще. С точки зрения Маркуса, в определении возможного места следующего преступления лучше полагаться на ненависть убийцы к иммигрантам. Соответственно, продолжал детектив-сержант, наш человек скорее направится куда-нибудь вроде доков, принадлежащих тем пароходным компаниям, которые на нижних палубах своих судов в немыслимых количествах поставляют Соединенным Штатам несчастных иностранцев.

В итоге же, когда мы получили ответ на этот смертельный ребус, он был настолько очевиден, что нам стало стыдно. Примерно в половине пятого утра, едва в квартиру вошел Крайцлер, Сара телефонировала с Малберри-стрит, куда она заехала, чтобы выяснить, что происходит.

— Они получили известие с острова Бедло, — сказала она, как только я поднес трубку к уху. — Один из охранников у Статуи Свободы — он нашел тело. — Сердце мое ухнуло вниз, и я не смог произнести в ответ ни слова. — Алло? — спросила Сара. — Джон? Ты здесь?

— Да, Сара. Здесь.

— Тогда слушай внимательно, я не могу долго говорить. Тут уже собралась группа старших офицеров, они готовы отбыть на место. Комиссар поедет с ними, но он сказал, что всем остальным показываться там нельзя. Еще он сказал, что единственное, что в его силах, — попытаться не подпустить коронеров к телу до его отправки в морг. А позже он попытается протащить нас уже туда.

— Но место преступления…

— Джон, прошу тебя, не будь таким дубоголовым. Здесь действительно ничего нельзя сделать. У нас был шанс этой ночью, мы этот шанс проворонили. Теперь придется довольствоваться тем, что доставят в морг. А пока… — Вдруг я услышал на другом конце линии громкие голоса: один явно принадлежал Теодору, остальные я опознать не смог, кроме, разве что, Линка Стеффенса. — Все, мне пора, Джон. Буду у вас, как только получу вести с острова. — Щелчок — и ее уже нет.

Я пересказал остальным подробности, после чего на несколько минут воцарилось безмолвие: до всех медленно доходило, что невзирая на недели исследований и дни подготовки мы оказались не в состоянии предотвратить новое убийство. Люциус, конечно, терзался сильнее прочих, обвиняя себя не только в проломленном черепе товарища, но еще и в смерти мальчика. Мы с Маркусом попытались было его утешить, но быстро поняли, что утешать особо нечем. Крайцлер же занял совершенно бесстрастную позицию, заявив Люциусу, что коли все это время убийца следил за нами, наверняка при неблагоприятных для него обстоятельствах он просто выбрал бы для похищения другую ночь. Еще повезло, что потери нашего отряда ограничились травмой Сайруса — Люциус вполне мог остаться на той крыше с ним за компанию. И для него дело могло закончиться уже не черепной травмой. Так что не время для самобичевания, заключил Крайцлер, нам сейчас острее всего потребны таланты Люциуса и его острый ум, не отягощенный муками совести. Эта скромная речь — не столько ее содержание, сколько ее автор — возымела действие на детектив-сержанта, и вскоре он овладел собой настолько, чтобы участвовать в разборе того, что принесла нам эта ночь.

Все действия убийцы подтверждали наши теории касательно его природы и методов, но самым важным аспектом его поведения, по убеждению Крайцлера, было внимание к нашему отряду и нападение на Сайруса. Почему он решился выкрасть Эрнста Ломанна, если знал, что мы расставили ловушку? И почему, коль ему все же удалось это сделать, он только ударил Сайруса, а не убил его? Ведь этот человек знал, что при поимке обречен на виселицу, а повиснуть можно только раз. Зачем испытывать судьбу, зная, что Сайрус может заметить его, вступить в драку, а оставшись в живых — рассказать о нем? Крайцлер не был уверен, что у нас есть ответы; ясно было одно — этот человек наслаждался опасностью. И если он знал, что мы подбираемся к нему, оставляя Сайруса в живых, он пытался нас раззадорить — одновременно дерзкий вызов и отчаянная мольба.

Как бы все это ни было важно, я все не мог сосредоточиться на деле: Крайцлер говорил, а мне в голову лезли картины того, что могло происходить на острове Бедло. Еще один мальчик встретил ужасную и незаслуженную кончину прямо у подножия великой статуи Бартольди, которая для многих символизировала свободу, но в моем сознании сейчас превратилась в иронический монумент рабской зависимости убийцы от своей кровавой одержимости. Я пытался избавиться от наваждения: подросток, которого я никогда не видел, связанный, стоит на коленях у ног Леди Свободы, полностью доверяя человеку, уже готовому свернуть ему шею, и вдруг на кратчайший миг осознает, что он доверился неразумно и сейчас заплатит за свою ошибку самую большую цену. И следом за этой неслись другие картины: сперва нож, жуткий инструмент, изначально созданный, дабы достойно встречать опасности мира, так непохожего на Нью-Йорк; медленные, аккуратные движения лезвия, вспарывающего плоть, бритвенная кромка стали расслаивает ткани, крушит кости; кровь, уже не нагнетаемая остановившимся сердцем, бессильно струится на траву и камень ленивыми густыми струями; скрип металла, когда лезвие проворачивается в глазной орбите черепа… в картинах этих не было ни справедливости, ни человечности. Чем бы ни зарабатывал себе на жизнь Эрнст Ломанн, какую бы ошибку ни совершил, доверившись незнакомцу, расплата была слишком жестока, цена — отвратительно высока.

Когда я смог вернуться к продолжавшейся беседе, до меня донесся голос Крайцлера, шипевшего раздраженно и отчаянно:

— Что-то… Из всего этого мы обязаны вынести хоть что-то новое…

Ни я, ни Люциус, ни Маркус не произнесли ни слова. Это сделал Стиви — он неуверенно поглядывал на нас, словно ему было что сказать, а потом наконец подал голос:

— Ну, в общем, есть одна штука, доктор. — Крайцлер заинтересованно повернулся. — Он теряет волосы.

И тут я вспомнил сияющую лысину, якобы принадлежавшую Люциусу, но при этом венчавшую тело несоразмерно высокое для детектив-сержанта.

— Он прав! — воскликнул я. — Мы же видели его, господи боже, Стиви, в какой-то миг мы смотрели на него!

— Да? Да! — обрадовался Крайцлер. — Но вы же заметили и что-то еще.

Я посмотрел на Стиви, но тот лишь пожал плечами. Раздирая собственную память о том мгновении в клочья, как демон, я искал хоть какую-то забытую деталь, упущенный момент, когда я отчетливо видел… нет, ничего я не видел. Одна сверкающая плешь заполняла все мои воспоминания.

Крайцлер разочарованно вздохнул.

— Плешь, значит? — Он вывел это слово на доске. — Ну что ж, это немного больше того, что мы знали о нем вчера.

— Совсем немного, — отозвался Люциус. — Особенно по сравнению с человеческой жизнью.

Через несколько минут снова позвонила Сара. Тело Эрнста Ломанна уже в пути — его везут в морг Беллвью. Сторож, нашедший мальчика, естественно, не застал самого убийства, но перед тем, как обнаружить тело, слышал какой-то звук, похожий на паровой катер, удалявшийся от острова. Рузвельт сообщил Саре, что ему нужно время, чтобы избавиться от полицейских, сопровождающих его, но он ручается, что если мы встретимся с ним в полседьмого утра у Беллвью, нас допустят к телу без каких-либо помех. У нас оставалось чуть больше часа, и я решил сходить домой, принять ванну и переодеться, перед тем как отправиться в морг.

Когда я добрался до Вашингтон-сквер, бабушка, на мое счастье, изволила почивать. Впрочем, Гарриет уже вовсю хлопотала по хозяйству и предложила сделать мне ванну. Когда она взбиралась по лестнице, я вслух отметил крепость бабушкиного сна.

— Да, сэр, — сообщила Гарриет. — С тех пор как до нас дошли новости, ей стало намного спокойнее.

— Какие еще новости? — спросил я в усталом замешательстве.

— Вы разве ничего не знаете, сэр? Насчет этого ужасного доктора Холмса — все вечерние газеты об этом писали. Кажется, у нас в уголке должна остаться вчерашняя «Таймс», если желаете, я мшу…

— Нет-нет, спасибо, — остановил я ее. — Я сам возьму. Сделайте мне ванну, и я буду вашим вечным рабом.

— Ну это необязательно, мистер Джон, — ответила она, поднимаясь по ступенькам.

Я действительно обнаружил в нашем застекленном уголке вчерашний номер «Таймс» — рядом с бабушкиным любимым креслом. Заголовок первой полосы поражал размерами: ХОЛМС ХЛАДНОКРОВИИ ДО САМОГО КОНЦА. Печально знаменитого «доктора пыточных наук» все-таки торжественно вздернули на виселице в Филадельфии после того, как он без раскаяний признался еще в двадцати семи убийствах — главным образом женщин, которых он соблазнил и ограбил. Люк виселицы открылся в 10: 12 утра, а спустя двадцать минут преступник был объявлен мертвым. В качестве дополнительной меры предосторожности — газеты, правда, умолчали, против чего, — гроб с телом залили цементом, а после захоронили в десятифутовой яме на безымянном кладбище. И сверху вылили еще тонну цемента.

Моя бабушка так и не проснулась, когда я снова покидал дом — направлением к Беллвью. Как рассказала потом Гарриет, она мирно проспала до начала одиннадцатого.

Глава 27

Как выяснилось, главная сложность с визитом в морг ранним утром понедельника сводилась отнюдь не к сопротивлению со стороны персонала учреждения. Напротив, там работали сплошь новички (набранные вместо прошлой бригады, уволенной за продажу тел анатомам по 150 долларов за голову), которые еще не освоились настолько, чтобы качать права с самим Рузвельтом. Нет, мы попросту не могли попасть в здание, уже осажденное приличной толпой разъяренных граждан Нижнего Ист-Сайда, требовавших объяснений, почему их детей по-прежнему режут как скот, а ни одного подозреваемого до сих пор не задержали. По сравнению с недавним митингом у стен Кэсл-Гарден здесь толпа просто кипела. О роде занятий Эрнста Ломанна и месте его проживания (ибо никаких родственников мальчика отыскать не удалось) не упоминалось; из подростка просто сделали икону невинности, отданной на заклание полицейскому управлению, городским властям и аристократии, которых совершенно не волновало ни как он жил, ни как умер, ни кто за это последнее ответственен. Такая, гораздо более методичная, не говоря уже политизированная, картина мученичества Ломанна, да и положения иммигрантов вообще, рисовалась в немалой степени потому, что в толпе присутствовало достаточно немцев; но я подозревал, что сейчас на умонастроения гораздо больше повлиял Пол Келли, хотя, проталкиваясь ко входу в морг, мы не заметили ни его самого, ни его экипажа.

В результате в угрюмое здание красного кирпича нам пришлось заходить с обратной стороны, через черную железную дверь, причем я, Айзексоны и Сара старались прикрыть собой доктора, чтобы никто из толпы не смог разглядеть его лицо. Рузвельт уже встречал нас внутри и, отшив пару служителей, интересовавшихся природой нашего визита, провел нас прямо в смотровую. В воздухе стояла такая вонь формальдегида и тления, что от нее облезала желтая краска на стенах этих тошнотворных покоев. В каждом углу громоздились столы с телами, накрытыми простынями, на проседавших полках мрачно выстроились древние щербатые склянки с заспиртованными органами. С потолка свисала гигантская электрическая лампа, под которой располагался помятый и ржавый операционный стол, казавшийся прадедушкой тех хромированных красавцев, что нашли приют в подвале Института Крайцлера. На столе покоилось тело, накрытое испачканной влажной простыней.

Люциус и Ласло сразу же устремились к столу, и детектив-сержант отдернул простыню — желая, как мне показалось, поскорее взглянуть на мальчика, в чьей смерти он себя все это время безутешно обвинял. Маркус последовал за ними, а мы с Сарой предпочли остаться у дверей: без нужды приближаться к телу нам не хотелось. Крайцлер извлек свой маленький блокнот, и начался обычный речитатив — Люциус монотонно и почему-то взволнованно принялся перечислять увечья, полученные ребенком:

— Полное отделение гениталий у основания… Отделение правой руки чуть выше запястного шарнира — лучевая и локтевая кости полностью перерезаны… Поперечные разрезы брюшной полости с сопутствующими повреждениями тонкой кишки… Обширные повреждения артериальной системы по всей грудной клетке, очевидно удалено сердце… Удален левый глаз, сопутствующие повреждения скуловой кости и надглазничного гребня с левой стороны соответственно… Удалена часть скальпа, обнажены затылочная и теменная кости черепа…

В общем, реестр был довольно мрачен, и я старался не вслушиваться, но одна из последних фраз привлекла мое внимание.

— Прошу прощения, Люциус, — прервал я, — но я не ослышался? Вы сказали, удален левый глаз?

— Да, — моментально ответил он.

— Только левый глаз?

— Да, — ответил Крайцлер. — Правый по-прежнему на месте. Маркус возбужденно выглянул из-за его плеча:

— Должно быть, его потревожили.

— Это, пожалуй, будет самым правдоподобным объяснением, — сказал Крайцлер. — Возможно, его спугнул сторож. — Ласло указал на центр груди. — А вот сердце — это что-то новенькое, детектив-сержант.

Маркус бросился к двери.

— Комиссар Рузвельт, — обратился он к Теодору. — Можем ли мы рассчитывать еще на сорок пять минут здесь?

Рузвельт посмотрел на часы:

— Это уже опасно. Новый управляющий и его подчиненные обычно заступают в восемь. Зачем это. Айзексон?

— Мне понадобится кое-что из моего оборудования — для эксперимента.

— Эксперимента? Какого еще эксперимента? — Для Теодора, каким бы знаменитым натуралистом он ни слыл, слово «эксперимент» звучало примерно также, как «рукопашная».

— Есть ряд экспертов, — начал объяснять Маркус, — которые полагают, что в момент смерти человеческий глаз навсегда запечатлевает последнее, что он видел при жизни. Есть мнение, что это изображение можно сфотографировать, если использовать сам глаз в качестве своего рода линзы. Я бы хотел сейчас попробовать. Теодор несколько секунд взвешивал предложение.

— Вы полагаете, что мальчик умер, глядя на своего убийцу?

— Есть такая вероятность.

— А следующий человек, который будет работать с телом, сможет определить, что вы пытались такое изображение получить?

— Нет, сэр.

— Гм… Неплохая идея… Будь по-вашему, — кивнул Теодор. — Несите свое оборудование. Но учтите, детектив-сержант, нам необходимо выйти отсюда не позднее семи сорока пяти.

Маркус немедленно рванул к черному ходу. После его ухода Люциус и Ласло принялись тыкать и ощупывать тело, а я как-то незаметно для себя сполз по стене на пол, вымотавшись настолько, что ноги уже отказывались меня держать. Глянув на Сару в надежде отыскать в ее взгляде сочувствие, я увидел, что она внимательно рассматривает самый конец операционного стола.

— Доктор, — сказала она тихо, — а что у него с ногой?

Ласло повернулся, посмотрел на Сару, проследил за ее взглядом и уставился на правую ступню мертвого мальчика, торчавшую над краем. Она была как-то странно раздута и повернута под неестественным углом к ноге; но, разумеется, рядом с прочими увечьями это была такая малость, что Люциусу немудрено было и пропустить ее.

Крайцлер приподнял ступню и внимательно ее изучил.

— Talipesvarus, — провозгласил он. — Мальчик был косолап. Это показалось мне интересным:

— Косолап?

— Именно так, — ответил Крайцлер, опуская конечность на стол.

Наверное, такова была мера того, насколько тщательно в последние недели оказались вышколены наши умы, если мы, невзирая на крайнюю усталость и измотанность, еще могли экстраполировать сколь-нибудь важный смысл из ничем не примечательных Деформаций тела последней жертвы. Какое-то время мы увлеченно обсуждали новое открытие, пока не вернулся со своим фотографическим оборудованием Маркус, готовый приступить к экспериментальной съемке. Последовавший опрос тех, кто некогда знал Эрнста Ломанна в «Черно-Буром», подкрепил наши первые спекуляции, а потому здесь стоит о них упомянуть.

Сара предположила, что убийца мог выбрать Ломанна из-за того, что увидел в нем себя. Но если сам Ломани реагировал на любое упоминание о своем увечье болезненно, — а это вполне возможно для мальчика его возраста и профессии, — то вряд ли он оценил бы по достоинству любые благотворительные позывы. Что, в свою очередь, могло вызвать обычную ярость последнего к трудным подросткам. Крайцлер согласился с такой версией, добавив, что предательство, выводимое из отвержения Ломанном симпатий убийцы, могло распалить гнев этого человека до новой глубины и силы. Это могло объяснить причину исчезновения сердца: убийца, очевидно, собирался довести ритуал увечий до новых крайностей, но сторож помешал ему закончить. Мы все понимали, что это грозит неприятностями: мы уже имели дело с человеком, который плохо реагирует на то, что его интимные занятия, какими бы тошнотворными ни были они, прерывают.

Как раз в этот момент нашей дискуссии Маркус объявил, что готов начать эксперимент. Крайцлер отступил от стола, чтобы детектив-сержант смог расположить свое оборудование поближе к телу. Потребовав выключить электрическую лампу, Маркус попросил брата медленно и осторожно извлечь уцелевшее глазное яблоко мальчика. Когда Люциус выполнил его просьбу, Маркус установил позади глаза очень маленькую лампу накаливания, а камеру свою нацелил на сам глаз. Экспонировав две пластины, он подвел к глазным нервам два оголенных проводка, активировал их и сделал еще несколько снимков. В конце Маркус выключил лампочку и снял уже неосвещенный, но наэлектрилизованный глаз еще на две пластины. Весь процесс выглядел достаточно дико (позже, впрочем, я прочел у французского новеллиста Жюля Верна в одном из его фантастических рассказов полное описание и механику действия этой процедуры), но Маркус был полон надежд и, снова включив верхний свет, выразил желание немедленно удалиться в лабораторию.

Мы уже упаковали оборудование Маркуса и были готовы покинуть морг, когда я заметил, что Крайцлер неотрывно смотрит на лицо Ломанна — с гораздо меньшей отчужденностью, нежели та, кою он являл при осмотре тела. Стараясь не видеть изувеченный труп, я подошел к нему сзади и тронул за плечо.

— Зеркальное отражение, — пробормотал Крайцлер. Сперва я подумал, что он говорит об этапе Маркусовой процедуры, но затем вспомнил нашу беседу недельной давности, когда он размышлял, что состояние тел отражает психическое опустошение, изъедающее самого убийцу.

Рузвельт подошел ко мне, и глаза его невольно остановились на теле.

— В таком месте смотреть на это еще страшнее, — тихо сказал он. — Клиника. Совершенно обесчеловечен.

— Но почему так? — спросил Крайцлер, не обращаясь ни к кому. — Почему именно так? — Он протянул к телу руку, и я понял, что он говорит об увечьях.

— Дьявол его знает, — ответил Теодор. — Я такого ни у кого не видел, разве что у краснокожих.

Мы с Ласло окаменели оба, а затем, не сговариваясь, развернулись к Теодору. Наверное, у нас в глазах что-то отразилось, ибо Теодор сразу же занервничал.

— Что это с вами? — спросил он с ноткой негодования. — Если позволите осведомиться?

— Рузвельт, — ровно произнес Крайцлер, делая шаг вперед. — Не могли бы вы повторить то, что сейчас сказали?

— Меня много в чем обвиняют, когда я говорю, — ответил Теодор, — но пока еще никто не обвинял меня в плохой дикции. По-моему, я выразился предельно ясно и громко.

— Да. Так и было. — К нам приблизились Айзексоны и Сара, с любопытством наблюдая за внутренним пламенем, осветившим усталое лицо Крайцлера. — Но что конкретно вы имели в виду?

— Я подумал, — объяснил Рузвельт, несколько даже оправдываясь, — лишь об одном случае такой жестокости, который мне пришлось наблюдать. Это было на пустошах Дакоты, когда я держал ранчо. Я видел там несколько трупов белых, убитых индейцами для острастки остальных поселенцев. Их тела были тоже страшно изрезаны похожим образом — я так понял, они хотели запугать остальных.

— Да, — сказал Ласло — скорее самому себе, чем Теодору. — Естественно, вы бы это предположили. Но какова была истинная цель тех увечий? — Крайцлер зашагал вокруг операционного стола, медленно потирая левую руку и качая головой. — Модель… ему нужна модель… все это слишком последовательно, слишком продуманно, слишком… структурировано. Он конструирует что-то по модели… — Взглянув на свои серебряные часы, Ласло повернулся к Теодору. — Вы случайно не знаете, Рузвельт, в котором часу открывается Музей естественной истории?

— Случайно знаю, — гордо ответил Теодор, — поскольку мой отец был его основателем и я тоже принимал участие в…

— В котором часу, Рузвельт?

— В девять. Крайцлер кивнул:

— Великолепно. Мур, вы отправитесь со мной. Теперь насчет остальных: Маркуса ждет лаборатория, посмотрим, какие результаты принесут нам его эксперименты. Вы, Сара и Люциус, вернетесь в № 808 и свяжетесь с Военным ведомством в Вашингтоне. Запросите у них все записи касательно солдат, комиссованных ввиду психических несоответствий. Скажете, что нас интересуют только служившие в Армии Запада. Если не дозвонитесь по телефону, отправьте им телеграмму.

— Я знаю кое-кого в этом ведомстве, — добавил Рузвельт. — Если это сможет как-то помочь.

— Несомненно, — ответил Ласло. — Сара, потрудитесь узнать у Теодора имена. Все-все-все, по местам, работать. — Когда Сара и Айзексоны ушли, захватив оборудование Маркуса, Крайцлер повернулся к нам с Рузвельтом. — Мур, вы поняли, что именно мы ищем?

— Да, — ответил я. — Не понял только, почему это надо искать в музее?

— Там у меня есть старый приятель. Франц Боас. Если такие увечья имеют какое-либо культурное значение у индейских племен, он нам его истолкует. А вам. Рузвельт, в случае успешного подтверждения этой гипотезы будет принесена глубочайшая благодарность. — С этими словами Крайцлер закрыл тело Эрнста Ломанна грязной простыней. — К несчастью, я уже отправил.

Стиви вместе с коляской домой, так что нам понадобится кэб. Вас подбросить, Рузвельт?

— Не надо, — ответил Теодор. — Я лучше останусь здесь и замету следы. К тому же с этой толпой наверняка возникнет масса вопросов. Удачной охоты, джентльмены!

За то время, пока мы изучали останки Ломанна, возмущенных людей снаружи только прибавилось. Сара и Айзексоны, похоже, благополучно выбрались из сутолоки, ибо мы их нигде не видели. А вот нам с Крайцлером повезло не так. Мы проделали уже половину пути до главных ворот больницы под пристальным надзором толпы, когда дорогу нам преградил коренастый человек с квадратной головой и старым топорищем в руках. Человек холодно посмотрел на Ласло, и, повернувшись к своему другу, я понял, что доктор его тоже прекрасно знает.

— А! — провозгласил человек голосом, шедшим будто бы из его объемистого брюха. — Так они позвали знаменитого герра доктора Крайцлера! — Акцент выдавал в нем германца из низов.

— Герр Хёпнер, — ответил ему Ласло вежливо, однако настороженно, ибо человек этот явно умел пользоваться топорами. — Прошу меня простить, но у нас с коллегой срочное дело. Посторонитесь, будьте так любезны.

— Так что там с мальчишкой Ломанном, герр доктор? — Хёпнер и не думал освобождать нам дорогу. — Вам-то в этом деле какая выгода? — Несколько человек поблизости тоже возбужденно загомонили.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, Хёпнер, — хладнокровно ответил Крайцлер. — Дайте пройти.

— Не имеете, а? — сказал Хёпнер, похлопывая деревяшкой себя по ладони. — Очень сомневаюсь. А знаком ли вам наш добрый доктор, meine Freunden[23]? — обратился он к толпе. — Тот знаменитый алиенист, что разрушает семьи — похищает детей из их домов! — Толпа негодующе загудела. — Я требую объяснений, герр доктор, — как вы связаны со всем этим делом? Вы и Ломанна украли у его родителей, как похитили у меня мою дочурку?

— Я вам уже сказал, — скрипя зубами, ответил Крайцлер, — что я не знаю никакого Ломанна. А что до вашей дочери, герр Хёпнер, она сама попросила меня забрать ее излома, поскольку вы не могли удержаться от регулярных избиений ее палкой — возможно, той самой палкой, которую сейчас держите в руках. Толпа вздохнула, как один человек. Глаза Хёпнера расширились.

— То, что человек делает у себя дома со своею собственной семьей, — это его личное дело! — гаркнул он.

— Ваша дочь так не считает, — холодно заметил Крайцлер. — А теперь, в последний раз — rausmie dir!

То была команда двигаться, и так обычно говорят слугам или иным подчиненным. Хёпнер стоял как оплеванный. Подняв топорище, он сделал шаг к Крайцлеру, но вдруг замер, когда за нашими спинами начало твориться что-то невообразимое. Повернувшись и вглядываясь поверх голов, я разглядел в их гуще лошадиную голову и крышу повозки, прокладывавшей к нам путь. И еще я узнал человека на ней — то был Джек Макманус, он же «Жри-Живьем». Одной гигантской рукой он держался за стенку экипажа, а другой размахивал по сторонам. Эти ручищи выиграли для него не один приз лет десять назад, пока он не покинул ринг ради карьеры вышибалы у Пола Келли.

Элегантный брогам Келли с начищенными до блеска латунными фонариками подъехал к нам. Жилистый человечек на козлах сухо щелкнул бичом и толпа, немотствуя, отшатнулась, прекрасно зная, кто сидит внутри. Едва колеса замерли, Джек Макманус спрыгнул с подножки, грозно зыркнул на чернь перед собой и поправил на голове шапочку углекопа. После чего распахнул перед нами дверцу экипажа.

— Я полагаю, джентльмены, вам следует ко мне присоединиться! — раздался изнутри веселый голос, и в проеме показалось симпатичное лицо Келли. — Мне ведь не нужно рассказывать, на что способна разъяренная толпа?

Глава 28

— Ха! Да вы только на них посмотрите! — Келли веселился от души, глядя на толпу, через которую мы немилосердно прокладывали путь, выезжая из Беллвью. — Свиньи в кои-то веки решили вылезти из своей грязи! Не одна бессонная ночь предстоит на Дворцовой миле, а, Мур?

Я сидел впереди рядом с Крайцлером, как раз напротив Келли. Покрутив головой, бандит бухнул своей златоглавой тростью в пол экипажа и снова захохотал.

— Впрочем, это ненадолго — скоро они снова примутся продавать детишек в работные дома за доллар в неделю, не успеют Ломанна и в ящик заколотить. Уж не знаю, сколько мертвых мальчиков-шлюх понадобится, чтоб их по-настоящему расшевелить. Но картина пока живописная, не правда ли? — Келли протянул унизанную перстнями правую руку Ласло. — Как поживаете, доктор? Вы оказываете честь моему экипажу.

Ласло пожал ему руку весьма настороженно.

— Мистер Келли. По крайней мере, кто-то находит ситуацию забавной.

— О, это так, доктор! Собственно, поэтому я это все и устроил. — Мы с Крайцлером ничего не сказали. — Да ладно вам, джентльмены, вы же не думаете, что все эти люди способны постоять за себя, если их не пнуть? И немного финансовых вложений в нужные места не повредит. Но должен признаться, я не ожидал наткнуться в подобной ситуации на выдающегося доктора Крайцлера! — Удивление Келли, вместе с тем, звучало неискренне. — Вас куда-нибудь подвезти?

Я обернулся к Крайцлеру.

— Сэкономим на извозчике? — спросил я, и Ласло кивнул. Келли я сказал: — К Музею естественной истории. 77-я и…

— Я знаю, где это, Мур. — Келли ударил тростью в крышу брогама и жестко распорядился: — Джек! Скажи Гарри, чтоб вез нас к 77-й и Сентрал-Парк-Вест. Живо! — Зловещее очарование, впрочем, тут же вернулось. — Несколько удивлен видеть и тебя, Мур. Я-то полагал, что стычка с Вышибалой отбила у тебя интерес к этим убийствам.

— Чтобы я утратил интерес, одного Эллисона будет маловато, — заявил я, надеясь, что прозвучало с большей дерзостью, чем я вложил во фразу.

— О, для тебя у меня найдется и побольше, — парировал Келли, качнув головой в сторону Джека Макмануса. Видимо, волна неспокойствия, зародившаяся в желудке, дошла и до моего лица, ибо Келли зашелся в очередном припадке хохота. — Расслабься, Мур. Я же сказал тогда, что тебе ничего не грозит, если не будет упоминаться мое имя, и ты пока играешь честно. Еще бы твой дружок Стеффенс был так же благоразумен. Подумать только, Мур, ведь ты в последнее время ничего и не пишешь, а? — И Келли лукаво ухмыльнулся.

— Я имею обыкновения накапливать факты, прежде чем что-либо публиковать, — сказал я.

— Разумеется. А твой друг доктор решил просто размять ноги, насколько я понимаю.

Ласло беспокойно поерзал на сиденье, но голос его остался спокоен:

— Мистер Келли, коль скоро вы так своевременно предложили нам разделить с вами экипаж, позвольте мне задать вам несколько вопросов?

— Разумеется, доктор. Возможно, вам будет нелегко в это поверить, но я очень уважаю ваш труд — более того, я даже прочитал одну вашу монографию, — рассмеялся Келли. — Ну, то есть бо́льшую ее часть.

— Я очень тронут этим обстоятельством, — сухо ответил Крайцлер. — Однако скажите мне вот что: как бы мало ни было мне известно об убийствах, на которые вы ссылаетесь, мне все же любопытно, ради чего можно подстрекать и, быть может, подставлять под удар людей, не имеющих к этому делу никакого отношения?

— Я подставляю их под удар, доктор?

— Вы же не можете не отдавать себе отчета, что такое поведение, как ваше, ведет лишь к росту гражданского неповиновения, беспорядкам и насилию. Множество невинных людей может пострадать, а еще больше — угодить за решетку.

— И это правда, Келли, — добавил я. — В таком городе, как наш, то, что ты затеваешь, может очень быстро выйти из-под контроля.

Келли пару минут обдумывал наши слова, продолжая все так же улыбаться.

— Позволь мне у тебя спросить, Мур. Скачки устраивают каждый день, но обычного человека интересуют лишь те, на которых он ставит. Почему бы так?

— Почему? — немного растерянно переспросил я. — Ну, вероятно, потому, что если не делаешь ставку…

— Ну так и вот, — глубокомысленно усмехнувшись, прервал меня Келли. — Два джентльмена сидят здесь и рассуждают о городских беспорядках и прочем — но какова моя ставка во всем этом? Какая мне разница, если Нью-Йорк сгорит дотла? Ведь кто бы в итоге ни остался в живых, когда все это кончится, им непременно захочется промочить горло и скоротать час одиночества — и я им это смогу предоставить, верно?

— В таком случае, — сказал Крайцлер, — зачем вы вообще ввязались во все это?

— Потому что меня все это злит. — Впервые за весь разговор Келли посерьезнел. — Да, доктор, — меня это злит. Тех свиней позади ушлые ребята с Пятой авеню начинают пичкать помоями про это общество, едва они сходят со своих пароходов. И что они, по-вашему, делают? Расшибаются в лепешку, лишь бы урвать от этого общества все что можно. Это подстава, это грязная игра, как ни назовите, но я не прочь взглянуть, как все потечет в другую сторону. — Его благодушная улыбка вернулась на место. — Хотя, быть может, моему отношению есть причины и поглубже, доктор. Может, вам посчастливится найти в… в контексте моей жизни нечто такое, что это все и объяснило бы, — если, конечно, вам такие данные откроются.

Последнее замечание изрядно меня удивило, да и Крайцлера, как я заметил, тоже: он не ожидал от Келли таких речей. Грубая живость ума этого человека вводила в робость — при определенном стечении обстоятельств он мог представлять для нас серьезную угрозу во всех смыслах.

— Но какими бы ни были эти причины, — продолжал наш спутник, довольно поглядывая в окно, — я чрезвычайно рад нынешнему развитию событий.

— В достаточной мере, — с нажимом произнес Крайцлер, — чтобы осложнить его разрешение?

— Доктор! — нарочито возмутился Келли. — Я готов оскорбиться вашими словами.

Бандит откинул крышечку в набалдашнике трости, явив нашему взору небольшую емкость, заполненную мелким кристаллическим порошком.

— Джентльмены? — предложил он нам, но мы отказались оба. — Зря. Очень освежает в такой небожеский час. — Капли высыпал немного кокаина на запястье и стремительно всосал в себя. — Не хотелось бы показаться вам дешевым хлыщом, но утро — это не для меня. Как бы там ни было, доктор… — Он утер нос тонким шелковым платком и закрыл крышечку. — Я, признаться, и не предполагал, что какие-то попытки достичь разрешения всерьез предпринимаются. — Он прямо посмотрел на Крайцлера. — Вы знаете что-то, чего не знаю я?

Ни Крайцлер, ни я не ответили, а потому Келли продолжил свою речь, сведшуюся к продолжительному и саркастичному высмеиванию жалких попыток властей распутать это дело. Наконец брогам, резко дернувшись, остановился у западной оконечности Сентрал-парка. Мы с доктором вышли на перекресток 77-й улицы, надеясь, что на этом наша беседа с Келли завершена; однако не успели мы сделать и пары шагов по тротуару, голова бандита высунулась из экипажа и окликнула нас:

— Для меня это была немалая честь, доктор Крайцлер. Тебя это касается тоже, щелкопер. Однако позвольте осведомиться напоследок — вы ведь не думаете, что эти здоровые ребята действительно дадут вам завершить ваше маленькое расследование?

Признаюсь, я растерялся с ответом, но Крайцлер, очевидно, был наготове.

— Здесь, Келли, я могу лишь ответить другим вопросом — а вы дадите нам его закончить?

Келли вывернул голову и посмотрел в утреннее небо:

— Сказать по правде, я об этом еще не думал. Да, полагаю, мне и не придется. Эти убийства, как я уже сказал, оказались мне очень кстати. Если вы собираетесь поставить эту пользу под угрозу… ах да, что я плету, право слово? Имея то, с чем вы столкнулись, как бы вам самим не угодить за решетку. — И он отсалютовал нам тростью. — Приятного утра, джентльмены! Гарри! Пошел назад в «Нью-Брайтон»!

Мы проводили глазами брогам, на чьей подножке гигантской макакой-переростком висел Джек Макманус, и повернулись к стенам и башенкам в стиле раннего Возрождения, принадлежавшим Музею естественной истории.

Хотя с его открытия не прошло еще и трех десятилетий, музей уже располагал первосортным составом экспертов и громадными коллекциями диковин — костей, камней, чучел и насекомых. Но все эти престижные отделы, по праву считавшие сей причудливый замок своим домом, не могли состязаться в славе, а также иконоборчестве с отделом антропологии; и впоследствии я понял, что прямая заслуга в этом принадлежит человеку, к которому мы направлялись, — Францу Боасу.

Он был примерно ровесником Крайцлера, родом из Германии, и до того, как увлечься этнологией, обучался экспериментальной психологии. Это более чем объясняло их знакомство, неизбежное по прибытии Крайцлера в Соединенные Штаты; но самой важной причиной крепости этой дружбы было отчетливое сходство их профессиональных взглядов. Крайцлер в своей работе уповал на контекстную теорию, гласившую, что личность взрослого человека невозможно понять во всей ее полноте без рассмотрения данных индивидуального жизненного опыта. Антропологические изыскания Боаса во многом подтверждали эту теорию на примере целых культур. Занимаясь поистине революционными исследованиями индейских племен американского Северо-запада, Боас пришел к выводу, что культуры формирует скорее история, нежели расовая или географическая среда, как предполагалось ранее. Иными словами, различные этнические группы ведут себя так или иначе не из-за биологических особенностей или климата, понуждающих к такому поведению (подобной догме противоречило слишком много примеров, чтобы Боас слепо принимал ее), а потому, что их научили так себя вести. В свете этого любая культура равноценна любой другой, а на высказывания отдельных критиков, утверждавших, что коли та или иная группа преуспевала более остальных, ее следует считать превосходящей, Боас всегда замечал, что сам термин «прогресс» — понятие весьма относительное.

С момента своего назначения на этот пост в 1895 году Боас решительным образом не давал Отделу антропологии Музея почивать на лаврах, забрасывая коллег новыми идеями; и, проходя по выставочным залам, как это сделали тем утром мы с Крайцлером, вас не могла бы не поразить интеллектуальная мощь, которой дышала экспозиция. Разумеется, благоговение вызывали и свирепые лица, вырезанные на десятках громадных тотемных столбов, выстроившихся вдоль стен; и огромное каноэ, полное гипсовых индейцев — почти как живых, — которые сражались с воображаемым течением в центре главного зала; и множество стеллажей с оружием, ритуальными масками, костюмами и прочими артефактами, занимавших все свободное пространство. Какова бы ни была причина, вступая под своды этих залов, любой человек немедленно ощущал, что, покинув модный и обжитой Манхэттен, он окунулся в жизнь такого уголка планеты, какой многие из невежества немедленно окрестили бы дикарским. Мы нашли Боаса в одном из загроможденных кабинетов, располагавшихся в башенке, выходившей окнами на 77-ю улицу. Франц оказался маленького роста человечком, с большим носом-картофелиной, густыми усами и жидкими волосами. В его карих глазах горело точь-в-точь такое же неистовое пламя крестоносца, что и во взгляде Крайцлера. Они поздоровались и пожали друг другу руки с радостью и энергией истинно родственных душ. У Боаса, правда, вид был несколько затравленный: он готовил обширную экспедицию на Тихоокеанский Северо-запад, собиравшуюся на средства финансиста Морриса К. Джезупа. Так что нам с Крайцлером пришлось быть краткими, и в двух словах мы описали суть дела. Я был потрясен искренностью Ласло, без колебаний открывшего своему товарищу суть нашей работы. Впрочем, Боаса дикость истории потрясла не меньше — судя по тому, как он поднялся, сурово оглядел нас, а потом аккуратно прикрыл двери своего кабинета.

— Крайцлер, — сказал он с таким же акцентом, как и у Ласло, правда, помягче, — вы представляете, чему вы себя подвергаете? Если все это станет известно, а вы не справитесь с работой — риск будет ужасающим! — Боас картинно воздел руки и достал маленькую сигару.

— Да, да, Франц, я знаю, — ответил Крайцлер, — но что мне остается делать? В конце концов, это же просто дети, пускай они изгои и несчастливцы. А убийства будут продолжаться. Кроме того, если дело провалено не будет — вообразите все огромные возможности.

— Я еще могу понять, что в этом участвует репортер, — продолжил досадовать Боас, мимоходом кивнув мне и раскуривая сигару. — Но ваша работа, Крайцлер, она ведь очень важна. Доверие публики к вам и так сильно подорвано, не говоря о коллегах. Если что-то пойдет не так, вас просто поднимут на смех и перестанут с вами считаться.

— И, как всегда, вы меня не услышали, Франц, — терпеливо ответил Крайцлер. — А ведь могли бы предположить, что я вел с самим собой немало таких бесед. А самое главное: нас с мистером Муром сильно поджимает время — так же, как и вас. Поэтому я должен спросить прямо — вы поможете нам или нет?

Боас выпустил клуб дыма и окинул нас критическим взглядом, качая головой:

— Вам нужны сведения об индейцах равнин. — Ласло кивнул. — Хорошо. Но одна вещь strengtverboten[24]… — и Боас указал на Крайцлера пальцем. — Я не потерплю от вас ни единого слова о том, что традиции каких-либо племен повинны в делах убийцы в этом городе.

Ласло покорно вздохнул:

— Франц, я вас умоляю…

— Насчет вас, Ласло, я даже не сомневался. Но я понятия не имею, с кем вы работаете. — И Боас посмотрел на меня теперь уже с легким подозрением. — У нас и так здесь достаточно хлопот с тем, как изменить отношение общества к индейцам. Так что вы должны мне поклясться, что…

— Клянусь, что ни я, ни мои коллеги не скажут об этом ни слова.

Боас презрительно фыркнул:

— Коллеги. Как же, — и принялся озабоченно рыться в бумагах на столе. — К сожалению, — прокряхтел он, — моих личных знаний об этих племенах недостаточно. Но я недавно нанял одного молодого человека, который может оказаться вам полезен.

Он подошел к двери, распахнул ее и заорал куда-то вглубь коридора: — Мисс Дженкинс! Не подскажете, где доктор Висслер?

— Внизу, доктор Боас, — донесся ответ. — Они устанавливают черноногого.

— Ага. — Боас вернулся к столу. — Замечательно. С этим экспонатом и так подзадержались. Спускайтесь и побеседуйте с ним сами. Пускай вас не вводит в заблуждение его юность, Крайцлер. Он прошел долгий путь всего за несколько лет и многое повидал. — Тон Боаса смягчился, когда он подошел к Ласло и пожал ему руку на прощанье. — Как и некоторые выдающиеся специалисты, мне знакомые.

Оба коротко улыбнулись друг другу, хотя по лицу Боаса вновь скользнула тень подозрения, когда он прощался со мной. Торопливо спустившись по лестнице, мы миновали каноэ и обратились к охраннику за помощью. Тот указал на следующий зал, дверь которого была заперта. Крайцлер несколько раз постучал, но ответа не дождался. Мы слышали изнутри грохот и голоса, а затем раздалось несколько пронзительных воплей, от которых мороз шел по коже: такое в самом деле можно было услышать лишь где-то на западном фронтире.

— Боже праведный, — сказал я, — надеюсь, они не собираются выставлять живых индейцев?

— Не говорите ерунды, Мур, — ответил Крайцлер, вновь загрохотал в дверь, и та наконец распахнулась.

Перед нами возник кудрявый молодой человек примерно двадцати пяти лет от роду, с усиками, лицом херувима и пляшущими голубыми глазами. На нем были жилет и галстук, а изо рта торчала профессорская трубка, однако на голове красовался устрашающий индейский убор, сделанный, как мне показалось, из орлиных перьев.

— Да? — сказал человек, довольно ухмыляясь. — Чем могу быть полезен?

— Доктор Висслер? — спросил Крайцлер.

— Кларк Висслер, он самый. — Тут до человека дошло, что у него на голове еще возвышается орлиный вигвам. — О, прошу прощения, — спохватился он, снимая конструкцию. — Мы здесь устанавливали новые экспонаты, и этот экземпляр мне особенно дорог. А вы?..

— Меня зовут Ласло Крайцлер, а это…

— Огромная честь для меня, вот что это такое! — И Висслер радостно затряс протянутую руку Ласло. — Величайшая честь! Я прочитал, наверное, все ваши труды, доктор… хотя должен заметить, вам следует писать больше. Психологии так не хватает работ, подобных вашим!

Пока мы входили в зал, погруженный в запредельный хаос. Висслер продолжал в том же духе; замолчал он лишь на пару секунд, чтобы пожать мою руку. Похоже, что он также изначально учился на психолога, а затем увлекся антропологией: даже в своей нынешней работе он рассматривал психологические аспекты систем ценностей различных культур на примере мифологии, искусства, социального обустройства и так далее. Это было крайне удачное для нас обстоятельство, так что когда мы обогнули группу рабочих в центре зала и завели Висслера в относительно пустынный уголок, где объяснили ему сущность нашей работы, он заинтересовался еще сильнее. Как и Боаса, его крайне волновали последствия возможных попыток увязать дикие преступления убийцы с какой-либо индейской культурой. Но Крайцлер заверил его так же, как заверял Боаса, и бескрайнего уважения Висслера к Ласло хватило на то, чтобы доверие между нами упрочилось. Парень отреагировал на наше описание травм мгновенно — четким и последовательным анализом, каковой редко доводится слышать из уст таких молодых людей.

— Да, я понимаю, почему вы пришли к нам, — сказал он. В руках у него по-прежнему покоился экзотический головной убор. Висслер посмотрел по сторонам, думая, куда бы его пристроить, но вокруг лежали только груды строительного мусора. — Прошу простить, джентльмены, но… — И он опять водрузил перья себе на голову. — Мне действительно необходимо сохранить его в чистоте, пока не соберут стойку… Итак, увечья, которые вы описали, по крайней мере — их часть, в самом деле напоминают то, что различные племена Великих Равнин делают с телами мертвых врагов, преимущественно — дакота, они же сиу. Хотя есть и ряд существенных отличий.

— И мы к ним еще вернемся, — сказал Крайцлер. — Пока же нас интересуют сходства — каково предназначение этих ран? И наносят ли их лишь на мертвые тела?

— В основном, — ответил Висслер. — Вы могли читать что угодно, но сиу не склонны к пыткам. Разумеется, у них есть ритуалы с применением увечий, которые исполняются на живых: к примеру, человек, убедившийся в том, что жена изменяла ему, может отрезать ей нос, дабы ославить как прелюбодейку, — однако такое поведение жестко регламентировано. Нет, по большей части, жестокости, с которыми приходится сталкиваться, совершаются с врагами племени, которые уже мертвы.

— И почему именно с ними?

Висслер раскурил трубку, стараясь держать спичку подальше от перьев.

— У сиу имеется сложный комплекс мифов, касающихся смерти и мира духов. Мы до сих пор не закончили сбор данных и по-прежнему пытаемся разобраться в сложной ткани их верований. Но, грубо говоря, наги, то есть дух, каждого человека серьезно зависит не только от того, как человек умер, но и от того, что произошло с его телом сразу после смерти. Понимаете, наги, перед тем как отправиться в долгий путь в страну духов, какое-то время витает у своего бывшего тела, некоторым образом готовясь к грядущему путешествию. Наги позволено взять с собой в дорогу любое имущество, которым человек владел при жизни, дабы облегчить себе тяготы длительного путешествия и обеспечить загробную жизнь. А кроме того, наги неизбежно принимает форму тела в момент смерти. Поэтому если воин убивает в бою достойного врага, вызывающего у него уважение, он не обязательно станет уродовать тело, поскольку другая часть мифа утверждает, что мертвый враг обязан служить нашему воину в стране духов, — а кому, скажите на милость, нужен искалеченный слуга? Но если индеец сиу яро ненавидит врага и не желает, чтобы тот наслаждался всеми прелестями посмертного бытия в мире духов, он может нанести его телу раны, подобные тем, которые вы описали. К примеру, кастрировать его, поскольку, согласно верованиям сиу, духи мужчин могут совокупляться с духами женщин без опасения, что последние забеременеют. Отрезанные же у мертвого человека гениталии означают, что тот не сможет воспользоваться одним из самых приятных аспектов жизни в мире духов. Кроме того, там проводятся игры и испытания силы — наги, скажем, без руки или жизненно важного органа вряд ли сможет принять в них участие. Мы повидали немало похожих тел на полях сражений.

— А что насчет глаз? — спросил я. — Тоже что-нибудь похожее?

— Глаза как раз относятся к иной сфере. Видите ли, путь наги в страну духов проходит через весьма опасное испытание: дух должен пересечь огромную мифическую реку по очень узкому бревну. Если наги испугается или же не сможет этого сделать, он должен будет вернуться в мир смертных и вечно скитаться в нем забытым и одиноким призраком. И в этом свете, разумеется, дух, не способный видеть, не имеет шанса на удачное путешествие, и судьба его предрешена. Для сиу это отнюдь не шутка. Немногого они боятся больше, нежели заблудиться призраком на этом свете.

Крайцлер записывал его слова в блокнотике и сейчас кивнул:

— А что с отличиями ран, наносившимися сиу, и нашими?

— Ну… — Висслер пыхнул трубкой и задумался. — Здесь есть ряд значительных расхождений вкупе с некоторыми мелкими деталями, которые не дают с полным правом отнести этот случай к традиции сиу. Главным образом — раны на ягодицах и заявление о каннибализме. У сиу, как и у большинство индейских племен, каннибализм — табу. Это, кстати, одна из тех вещей, за которые они более всего презирают белых.

— Белых? — спросил я. — Но позвольте… Мы же не каннибалы.

— Большей частью, — ответил Висслер. — Но есть ряд существенных исключений, о которых индейцы наслышаны. Помните группу переселенцев Доннера в 1847 году? Они застряли на горном перевале, их завалило снегом, и они провели там несколько месяцев без пищи. Кое-кто из них пересмотрел свои взгляды на каннибализм. Западные племена до сих пор любят об этом рассказывать.

— Но… — Мне по-прежнему хотелось что-нибудь возразить. — Ч-черт, нельзя же судить о целой культуре по делам нескольких человек.

— Разумеется, можно, Мур, — сказал Крайцлер. — Вспомните принцип, который мы установили для нашего убийцы: исходя из жизненного опыта, из детских встреч с небольшим количеством людей, он вырос, видя мир на особый манер. Манер этот можно считать ошибочным, но с учетом его прошлого иначе он не мог. Тот же самый принцип и здесь.

— Западные племена не имели возможности контактировать с лучшими представителями общества белых, мистер Мур, — согласился с ним Висслер. — Да и первые впечатления вели к неверным представлениям. Когда несколько лет назад вождь сиу Сидящий Бык обедал с белыми, им подали свинину, которую он немедленно принял за плоть белого человека, ибо никогда не ел подобного мяса, но был наслышан о переселенцах Доннера. Увы, такова реальная основа, на коей строится взаимопонимание культур.

— А что насчет иных отличий? — спросил Крайцлер.

— Что ж… Засовывание отрезанных гениталий в рот с точки зрения сиу — поступок совершенно бессмысленный. Вы ведь уже кастрировали дух врага. Засовывание гениталий в рот само по себе ни к чему не ведет. Но самое главное, разумеется, — то, что жертвы — дети, понимаете? Маленькие.

— Так, минуточку, — вмешался я. — Индейцы часто убивали детей, мы прекрасно это знаем.

— Верно, — согласился Висслер, — но с ними никогда не проводили подобных ритуалов. Но крайней мере, уважающие себя сиу. Подобные раны наносились только на тела врагов, чтобы те либо не отыскали страну духов, либо не смогли насладиться загробной жизнью. Сделать такое с ребенком — все равно что считать ребенка угрозой себе. Ровней. Это трусость, а сиу не терпят трусости.

— Я вот что еще хотел бы уточнить, доктор Висслер, — обратился к нему Крайцлер, проглядывая записи. — Может ли поведение, которое мы вам описали, последовательно исходить из того, что некто наблюдал за аналогичными ритуалами у индейцев, но не придавал значения их культурному смыслу и толковал их исключительно как проявление варварства? И, имитируя эти действия, мог бы считать, что чем больше заложено в них варварства, тем больше это будет напоминать действия индейца?

Висслер обдумал эту версию и кивнул, вытряхивая пепел из трубки.

— Да. Я бы тоже так это понял, доктор Крайцлер.

Тут у Крайцлера в глазах зажегся характерный огонек, в котором читалось, что нам пора выметаться отсюда, срочно ловить кэб и мчаться в штаб-квартиру. Он сослался на неотложные дела, хотя Висслер был не прочь продолжить беседу, и пообещал, что вскорости нанесет еще один визит. После чего рванулся к дверям, оставив меня развернуто извиняться за нашу поспешную ретираду, хотя Висслер, судя по всему, совершенно не обиделся. Умы ученых могут скакать, подобно влюбленным жабам, подруг другу простить эти скачки они способны.

Крайцлера я смог догнать только на улице, и он уже успел остановить экипаж и устраивался внутри. Чувствуя, что еще немного — и он оставит меня на тротуаре, я рванулся что есть мочи и прыгнул в салон, когда дверца уже закрывалась.

— Извозчик, № 808 по Бродвею! — выкрикнул Ласло и потряс кулаком. — Нет, вы видите, Мур? Вы это видите? Он был там, наш убийца, он присутствовал при этом! Он назвал это поведение ужасным и грязным — «грязным, как красномазые», — а кроме того, он сам себя считает вместилищем этой грязи. Он сражается с этим чувством гневом и насилием — но когда убивает очередную жертву, он падает еще ниже, еще глубже, до уровня, который противен ему больше всего, он опускается до животного поведения, которое за собой даже и не подозревал. Он лепит себя по модели индейца, но при этом в душе чувствует себя даже больше индейцем, чем сами индейцы!

— Значит, он был на фронтире, — вот и все, что значила для меня его речь.

— Он должен был там быть, — ответил Ласло. — Ребенком ли, солдатом — будем надеяться, что это мы выясним в Вашингтоне. Попомните мои слова, Джон, — пускай ночью мы допустили грубый промах, но сегодня мы ближе к разгадке!

Глава 29

Да, может, мы были близки, но, к сожалению, не настолько, как надеялся Ласло. По нашему возвращению в штаб-квартиру выяснилось, что Сара и Люциус не смогли ничего добиться от Военного ведомства даже со всеми знакомствами Теодора. Все сведения касаемо госпитализированных и комиссованных по состоянию психики солдат были конфиденциальны и по телефону нам их раскрывать отказались. Необходимость поездки в Вашингтон приобретала все более угрожающие размеры; да и вообще новые улики норовили нас увести все дальше от Нью-Йорка. Если наш убийца действительно вырос на фронтире или же проходил службу в одном из тамошних патрулей, кому-то из нас так или иначе придется выбираться в те места для сбора косвенных улик.

Остаток утра мы провели у карты Соединенных Штатов, прикидывая возможные точки, как географические, так и временные, с которых мог начинаться этот след. В итоге мы выделили два основных района поисков: либо убийца ребенком стал свидетелем жестокой кампании против сиу — ее возглавлял генерал Кастор и она же привела его к гибели у реки Литтл-Биг-Хорн в 1876-м; либо он уже солдатом участвовал в не менее жестоких репрессиях против недовольных сиу, завершившихся бойней на ручье Вундед-Ни в 1890 году. Как бы то ни было, Крайцлер хотел отправить кого-нибудь из нас на Запад немедленно: ибо теперь, по его словам, он подозревал, что убийство детей Цвейгов было далеко не первым для нашего человека — кровь он мог попробовать гораздо раньше. И если он действительно совершил убийство на Западе, до службы или во время ее, об этом преступлении должны сохраниться записи. Это правда — такое преступление должно по сей день оставаться нераскрытым; вероятнее всего, его приписали индейским мародерам. Но в любом случае должны сохраниться какие-то документы — если не в Вашингтоне, то в каком-нибудь государственном учреждении на Западе. Даже если подобных громких убийств не зарегистрировано, у нас там должен быть свой человек, готовый идти по любым следам, которые могут вести из столицы. Только через личное знакомство с местами, важными для нашего героя, мы могли установить, что с ним происходило, и с маломальской точностью предсказывать его дальнейшие ходы.

Крайцлер собирался ехать в Вашингтон один, но когда я сказал, что у меня там осталось немало хороших знакомых среди журналистов и правительственных служащих, включая одного особенно полезного в Бюро по делам индейцев Министерства внутренних дел, Ласло согласился, что взять меня с собой разумно. Сара и Айзексоны рвались на Запад как один. Кому-то все же было необходимо остаться в Нью-Йорке — с тем, чтобы координировать наши совместные действия. После долгих дебатов было решено, что, кроме Сары, поручить это решительно некому; к тому же она время от времени еще появлялась — и должна была появляться — в Управлении. Жестоко разочарованная, она все же нашла в себе силы беспристрастно оценить ситуацию и со всей мыслимой любезностью согласилась.

Человеком же, способным свести Айзексонов с проводниками по Западным штатам, был, разумеется, не кто иной, как Рузвельт, и когда мы протелефонировали ему о своих планах, он пришел в восторг и даже пригрозил лично составить компанию двум детективам. На что мы возразили, что не следует забывать о прессе, всюду следующей за ним по пятам, а особенно — в его западных вылазках. Любое издание вывернется наизнанку, лишь бы заполучить рассказы о его охотничьих приключениях и полевые фотографии Теодора в его знаменитом костюме из оленьей кожи с бахромой. Разумеется, тут же всплывет вопрос, с кем это он путешествует и зачем. О секретности придется забыть. Кроме того, борьба за власть на Малберри-стрит должна была вступить в новую, быть может, решающую фазу, и главный проводник реформ Полицейского управления просто не мог исчезнуть где-то в глухомани.

Так что Айзексонам придется ехать одним, и мы рассудили, что отправляться лучше немедленно, чтобы как раз успеть на место к тому времени, когда нам с Крайцлером удастся выкопать что-нибудь интересное в Вашингтоне, о чем мы сможем незамедлительно им телеграфировать. Хотя для Маркуса это стало изрядным откровением — вернуться с проявки пластин с глазным яблоком (катастрофическая, надо сказать, неудача, что бы там ни утверждал мсье Жюль Верн) и вдруг узнать, что утром надо отправляться куда-то в Дедвуд, Южная Дакота. Оттуда они с братом двинутся на юг, в резервацию сиу Пайн-Ридж, где и начнут изучать все нераскрытые дела о расчлененке, скопившиеся за последние десять-пятнадцать лет. Тем временем в мои обязанности вменялось установить контакты в Бюро по делам индейцев, чтобы мы занялись теми же изысканиями в Вашингтоне. Крайцлер же возьмет на себя нелегкий труд — выжать из Военного ведомства и госпиталя Сент-Элизабет любые сведения о солдатах с Запада, комиссованных по умственному расстройству, а также узнать как можно больше о том человеке, про которого нам уже сообщили.

К тому времени, как мы разобрались, кому куда следует ехать, день начинал клониться к вечеру, и предыдущая бессонная ночь едва не пригибала нас к земле. Вдобавок всем предстояло решить кучу домашних проблем, связанных с отъездом, равно как и упаковать вещи. Постановили закругляться. Мы попрощались друг с другом, но усталость брала свое, и никто не осознал серьезности момента. Я был уверен, что братья Айзексоны еще не вполне отдавали себе отчет, что уже следующим утром они встанут и отправятся на поезде через полконтинента. Впрочем, мы с Крайцлером тоже пребывали не в лучшей форме; перед уходом Сара сообщила, что назавтра возьмет кэб и лично препроводит нас на станцию — видимо, у нас были настолько мертвые лица, что она засомневалась, способны ли мы будем вообще самостоятельно подняться, не говоря уже о том, чтобы успеть на поезд.

Едва мы с Крайцлером вышли из дверей дома № 808, перед нами как из-под земли вырос Стиви, на зависть бодренький — его силы полностью восстановились за несколько часов сна. Напомнив, что Сайрус провел целый день в полном одиночестве в больнице Сент-Винсент, Стиви сказал, что он уже заложил коляску и готов немедленно везти нас к раненому товарищу. Невзирая на усталость, мы с Ласло никак не могли отказаться; а припомнив, как отвратительно кормят пациентов в средней нью-йоркской больнице, мы решили заехать к Чарли Дельмонико, с тем чтобы он приготовил первоклассный обед, который мы бы могли отвезти Сайрусу.

В итоге мы оказались в больнице около половины седьмого. Сайрус дремал, весь обмотанный бинтами. Но ужин он принял с благодарностью и почти не жаловался — даже на медсестер, отказывавшихся ухаживать за черным больным. По этому поводу у Крайцлера состоялась нелицеприятная беседа с парой управляющих, но во всем прочем мы очень неплохо провели целый час в палате Сайруса, из окоп которой открывался превосходный вид на Седьмую авеню, Джексон-сквер и закат.

В общем, когда мы вышли обратно на 10-ю улицу, уже стемнело. Я сказал Стиви, что мы несколько минут присмотрим за коляской, так что он может сбегать повидать товарища, и мальчишка радостно умчался. Не успели мы с Крайцлером разместить наши несчастные кости на мягкой коже салона, как из-за угла с грохотом вылетела карета неотложной помощи и остановилась подле нашего экипажа. Если б я не был так измотан, я сразу бы обратил внимание, что лицо кучера мне подозрительно знакомо; я же, увы, как мог, сосредоточился на дверце кареты, с треском распахнувшейся и изрыгнувшей из недр второго человека. Его-то я узнал сразу: меньше всего он был похож на санитара, — и только тут меня охватил запоздалый ужас.

— Какого черта? — только и успел пробормотать я, когда человек уставился на меня и зловеще оскалился.

— Коннор! — пораженно воскликнул Ласло.

Зубастая щель на бородатой физиономии нашего знакомого детектив-сержанта стала еще шире и он угрожающе шагнул к нам.

— Стало быть, вы меня не забыли? Тем лучше… — Его рука скользнула в карман изношенного сюртука и вернулась уже с револьвером. — В карету. Оба.

— Что за нелепость? — резко сказал Ласло, не обращая внимания на оружие.

Я же решил взять другой курс, куда лучше Крайцлера представляя, с кем мы имеем дело.

— Коннор, — сказал я, — уберите револьвер. Это безумие, вы не можете просто так взять и…

— Безумие? — злобно возразил он. — Как бы не так. Я просто выполняю свою новую работу. Старую, если помните, я потерял. Короче, мне было сказано привезти вас обоих, хотя сам бы я с удовольствием уложил вас прямо тут, на тротуаре. Так что без разговоров.

Лучшее средство от усталости — страх. Я разом ощутил небывалый прилив сил, главным образом — в ногах. Но бежать — еще большее безумие: Коннор не шутил и я прекрасно понимал, что он с наслаждением разрядит в нас весь барабан. Так что я взял под руку протестующего Крайцлера и аккуратно препроводил его к задней дверце кареты. Пока мы располагались, я успел рассмотреть возницу и убедился, что это один из тех громил, которые пытались задержать нас в доме Санторелли. Похоже, веревочка начинала свиваться.

Коннор запер снаружи дверцу и устроился наверху рядом с громилой. Мы сорвались с места с той же сумасшедшей скоростью, которой было ознаменовано прибытие кареты. Окна были слишком малы, к тому же зарешечены, так что я не мог определить, куда именно мы направляемся.

— Похоже, на север, — сказал я, когда нас затрясло на ухабах.

— Похищены? — уточнил Крайцлер тем возмутительно невозмутимым тоном, который возникал у него в минуты опасности. — У кого-то странное представление о чувстве юмора, нет?

— Боюсь, это не шутка, — ответил я, налегая плечом на дверь и выясняя, что она весьма крепка. — Многие фараоны всего на три шага отстоят от тех, кого им полагается ловить. И сдается мне, Коннор сделал их очень быстро.

Ласло мои слова искренне изумили:

— Даже не знаешь, что сказать в такой ситуации. Вам случайно не нужно покаяться в чем-нибудь ужасном, Мур? Я, конечно, не священник, но в какой-то степени могу…

— Крайцлер, вы что, не слышали меня? Это! Не! Шутка! Как раз в этот миг карета вильнула, и сила инерции довольно крепко припечатала нас к противной стене салона.

— Эгхм… — промычал Крайцлер, усаживаясь на место и ощупывая себя на предмет возможных травм. — Я, похоже, начинаю разделять вашу точку зрения.

Примерно четверть часа спустя наша безумная гонка прекратилась. Куда бы нас ни завезли, вокруг висела тишина, изредка прерываемая лишь руганью и проклятьями возниц. Коннор наконец открыл дверь и мы вывалились наружу, оказавшись, как я понял, где-то в районе Мюррей-Хилл на Мэдисон-авеню. Табличка на фонарном столбе поблизости возвещала, что это «36-я улица», а перед нами высилось громадное элегантное здание из бурого песчаника; парадный вход обрамляли две колонны, а выше топорщились эркерные окна. Мы с Крайцлером переглянулись. Место было знакомо обоим.

— Ну-ну, — сказал Крайцлер заинтригованно и даже с легким трепетом в голосе.

Я же, в отличие от него, был решительно раздавлен.

— Какого черта? — прошипел я. — Зачем ему…

— Двигайтесь, — скомандовал Коннор, указывая на вход. Сам он, впрочем, остался у кареты.

Крайцлер снова посмотрел на меня, пожал плечами и начал всходить по ступеням.

— Думаю, нам стоит войти, Мур. Этот человек не из тех, кто любит ждать.

Внутри дома № 219 по Мэдисон-авеню, чей интерьер отражал уже знакомую комбинацию фантастической роскоши и безупречного вкуса, отмечавшую фасад здания, нас встретил настоящий английский дворецкий. Под нашими ногами расстилался мраморный пол, а простая, но просторная лестница уводила на верхние этажи. Впрочем, судя по всему, наша цель находилась впереди, а не наверху. Мы миновали образцы великолепной европейской живописи, скульптуры и керамики — все изысканное и поданное просто, без нагромождений, к которым питали отвратительную склонность семейства вроде Вандербилтов. Наш путь лежал в глубину дома. Там дворецкий распахнул перед нами филенчатую дверь, за которой открылась даже не комната, а тускло освещенная пещера. Мы вошли.

Высокие стены комнаты были обшиты красным деревом с Санто-Доминго, которое в таком свете казалось практически черным. Прислуга в доме — да и городские легенды — именовала это место «Черной библиотекой». Пол устилали роскошные ковры, одна стена зияла провалом гигантского камина. По стенам также было развешано немало полотен европейских мастеров в дорогих золотых рамах, а высокие шкафы ломились от переплетенных в дорогую кожу книжных редкостей, собранных хозяином за десятки путешествий через Атлантику. В этой комнате проходили, пожалуй, самые важные встречи в истории Нью-Йорка — да что там, всех Соединенных Штатов. И хотя одного этого факта хватало, чтобы вызвать наше с Крайцлером недоумение касательно собственного здесь присутствия, собрание лиц, наблюдавших за нашим появлением, вскоре не оставило места сомнениям.

На канапе по одну сторону камина сидел епископ Генри Поттер, а по другую точно такой же образчик мебели занимал архиепископ Майкл Корриган. Позади каждого стояло по священнику: человек Поттера был высок, худ и в очках, Корригана — мал ростом, пухл и носил густые белые бакенбарды. Перед самим камином располагался человек, в котором я узнал Энтони Комстока, печально известного цензора Министерства почт США. Комсток двадцать лет использовал права, которыми его наделил Конгресс (конституционно, тем не менее, спорные), для ревностного пресечения любых попыток распространения контрацепции, средств прерывания беременности, неприличной литературы и фотографий — иными словами, всего, что так или иначе попадало под его довольно широкое определение «непристойности». У Комстока было жесткое и подлое лицо, что неудивительно; но и оно смутило нас не так, как физиономия человека, стоявшего напротив него. Бывший инспектор Томас Бёрнс имел высокие кустистые брови, изгибавшиеся над всезамечающими пронзительными глазами, однако огромные ниспадающие усы никогда не позволяли верно истолковать его настроение и мысли. Когда мы прошли в комнату, Бёрнс повернулся к нам, брови его вопросительно вздернулись, и он качнул головой в сторону гигантского стола орехового дерева, высившегося посреди комнаты. Я проследил за его взглядом.

За столом, просматривая бумаги и время от времени что-то записывая, сидел человек, чья власть превышала власть любого финансиста, когда-либо рождавшегося на свет. Человек, чьи вполне привлекательные черты уравновешивались носом — изборожденным трещинами, распухшим и обезображенным тем, что называется acnerosacea. Всякий представший перед этим человеком должен был прикладывать недюжинные усилия, чтобы ненароком не засмотреться на этот устрашающий нос, ибо имел все шансы заплатить за свое нездоровое любопытство куда страшнее, чем ему представлялось.

— Ах да, — сказал мистер Джон Пирпонт Морган, отрываясь от бумаг и вставая. — Входите, джентльмены, и давайте наконец уладим это дельце.

Часть третья

Воля

Fons et origo[25] всей действительности, с абсолютной или же практической точки зрения, субъективен, заложен в нас самих. Как беспристрастные, не подверженные эмоциям мыслители, мы придаем реальность всем объектам, занимающим наше сознание, ибо все они — как минимум феномены, объекты нашей мимолетной мысли. Но как мыслители с эмоциональными реакциями, мы наделяем избранные нами объекты тем, что представляется нам более высокой степенью реалистичности, тем самым выделяя их на фоне прочих и побуждая их к жизни силой собственной ВОЛИ.

Уильям Джеймс. «Принципы психологии»

Дон Жуан, ты звал меня на ужин.

Я пришел.

Да Понте. Из оперы Моцарта «Дон Жуан»

Глава 30

Я с трепетом сделал пару шагов к двум роскошным мягким креслам напротив камина у стола Моргана. Крайцлер же остался недвижим, пригвоздив финансиста ответным суровым взглядом.

— Перед тем, как я соизволю сесть в вашем доме, мистер Морган, — сказал Ласло, — можно поинтересоваться, входит ли в вашу обычную практику подкреплять свое гостеприимство огнестрельным оружием?

Морган дернул большой головой и зафиксировал тяжелый взгляд на Бёрнсе, который лишь беззаботно пожал плечами. Серые глаза бывшего полицейского заискрились, мол: «С волками жить, мистер Морган…»

Тот медленно и с некоторым отвращением покачал головой.

— Не входит, мистер Крайцлер, и, более того, я таких инструкций не отдавал. — И он показал рукой на стулья. — Надеюсь, вы примете мои извинения. Все, кто сталкиваются с этим делом, порой не могут удержаться от проявления достаточно сильных эмоций.

Крайцлер что-то тихо проворчал, удовлетворенный ответом Моргана лишь отчасти, но мы все же сели. Финансист вернулся на свое место и коротко представил нам присутствующих (не упомянув, однако, имен двух священников за канапе, каковых я так никогда и не выяснил). После чего еле заметно кивнул Энтони Комстоку, который немедленно переместил свою отнюдь не импозантную фигурку в центр комнаты. Голос, исторгшийся из щуплой груди, был так же неприятен, как и физиономия.

— Доктор. Мистер Мур. Позвольте откровенность. Мы знаем о вашем расследовании и по ряду причин хотим, чтобы оно было прекращено. Если вы не согласитесь, мы будем вынуждены прибегнуть к некоторому давлению.

— К давлению? — переспросил я, укрепленный своим мгновенным нерасположением к цензору. — Это, знаете ли, выходит за рамки вопросов морали, мистер Комсток.

— Нападение, — спокойно ответил инспектор Бёрнс, поглядывая на многочисленные полки, — это все же уголовное деяние, Мур. У нас есть надзиратель из Синг-Синга, который распрощался с парой зубов. И когда дело касается людей, водящих компанию с известными главарями банд…

— Пустое, Бёрнс, — моментально парировал я. Мы с ним неоднократно сталкивались, пока я работал в «Таймс», и хотя от Бёрнса у меня всегда мурашки по телу бегали, показывать это было глупо. — Даже вы не можете считать совместную поездку в карете «вождением компании»…

На меня Бёрнс не обратил внимания.

— Наконец, — продолжал он, — остается ваше злоупотребление служебными полномочиями и ресурсами Полицейского управления.

— Это не официальное расследование, — спокойно заметил Крайцлер.

В усах Бёрнса нарисовалось некое подобие ухмылки:

— Очень мило, доктор. Но нам все известно о вашей договоренности с уполномоченным Рузвельтом.

Крайцлер по-прежнему не выказывал никаких эмоций.

— Доказательства, инспектор. Они у вас есть?

— Будут, — ответил Бёрнс, доставая с полки нетолстую книгу.

— Тише, тише, джентльмены, — успокаивающе произнес архиепископ Корриган. — Нет никакой надобности с ходу лезть в бутылку.

— Разумеется, — согласился епископ Поттер, правда, без особого энтузиазма. — Я уверен, что здесь можно прийти к обоюдовыгодному решению, если мы удосужимся рассмотреть… точки зрения друг друга.

Пирпонт Морган вообще ничего не сказал.

— Я понимаю так, — объявил Ласло, главным образом — нашему безмолвному хозяину. — Мы под дулом револьвера были похищены, и теперь нам грозят уголовным преследованием за попытки разобраться в отвратительном убийстве, поставившем в тупик полицию. — Крайцлер достал портсигар, извлек сигарету и начал зло постукивать ею по ручке кресла. — Но, видимо, в этой эскападе присутствует и нечто незримое, чего я в природной слепоте своей не различаю.

— Да, вы слепы, доктор, — провозгласил Энтони Комсток с возмущением праведника. — Здесь все как на ладони. Много лет я отдал тому, чтобы писанина таких людей, как вы, не увидела свет. Абсурдное в своей небрежности толкование Первой поправки так называемыми слугами народа свело все мои труды на нет. Но если вы даже на миг способны предположить, что я просто буду стоять и смотреть, как вы активно вмешиваетесь в дела общества…

По лицу Моргана скользнула тень искреннего раздражения, и Поттер ее уловил. Как предупредительный лакей, ибо Морган выступал одним из главных благодетелей его церкви, епископ шагнул вперед и положил конец стенаниям Комстока.

— Мистер Комсток говорит горячо и бесцеремонно — это речи праведника, доктор Крайцлер. Но я тоже опасаюсь, что ваша работа встревожит духовный покой многих граждан этого города и поколеблет сами устои нашего общества. В конце концов, благочестие и цельность семьи наряду с личной ответственностью каждого за свое поведение перед Господом нашим и законами этой страны есть два столпа, на которых покоится благоденствие нашей цивилизации.

— Меня ужасно печалит нехватка покоя у наших сограждан, — ехидно ответил Крайцлер, прикуривая. — Но мы уже знаем о семерых зарезанных детях, а ведь их, возможно, было значительно больше.

— Но это уже, согласитесь, дела полицейские, — вмешался архиепископ Корриган. — К чему сюда примешивать такую сомнительную работу, как ваша?

— Да потому что полиция не может раскрыть это дело! — не выдержал я, и Ласло не успел меня остановить. Я привык, что работу моего друга критиковали, но эти люди меня просто разозлили. — А мы с помощью идей доктора Крайцлера — можем. — Бёрнс на это еле слышно хмыкнул, Комсток же, напротив, побагровел:

— Я не верю, что вы стремитесь именно к этому, доктор. Я убежден, что вы с помощью мистера Пола Кедли и прочих безбожников-социалистов, которых только можно найти, собираетесь вызвать беспорядки и волнения, дискредитируя ценности американской семьи и американского общества!

Если вас удивляет, что ни Крайцлер, ни я не расхохотались в ответ на эту абсурдную тираду человечка, не говоря уже о том, чтобы физически поставить его на место, необходимо вспомнить, что Энтони Комсток, невзирая на безобидный титул «Почтовый Цензор», располагал чудовищной политической и распорядительной властью. Уже позже, к концу его сорокалетней карьеры, он похвалялся, что довел больше дюжины своих врагов до самоубийства; гораздо большему числу несчастных своей манией преследования он отравил жизнь и испортил репутацию. Мы с Крайцлером понимали: уже попав в прицел Комстока, мы, тем не менее, пока не стали объектом его постоянной фиксации, но если мы будем упорствовать, его неуравновешенное внимание обратится на нас, и в один прекрасный день, вернувшись на обычные рабочие места, мы вдруг обнаружим, что на нас уже заведено дело по федеральному обвинению в каком-нибудь из пальца высосанном нарушении общественной морали. Так что я просто не решился ему отвечать, а Крайцлер лишь устало выпустил клуб дыма.

— А почему, — все же не удержался он, — вы полагаете, я должен желать подобных беспорядков, сэр?

— Из тщеславия, сэр! — воскликнул Комсток. — Дабы способствовать распространению ваших нечестивых теорий и привлечь внимание малообразованной и прискорбно смятенной публики!

— Мне кажется, — тихо, но властно сказал Морган, — что доктор Крайцлер уже сейчас предпочел бы, чтобы внимания публики к его персоне было меньше, мистер Комсток. — Никто даже не сделал попытки согласиться или опровергнуть это утверждение. Морган подпер голову рукой и продолжил, глядя на Крайцлера: — Но это серьезные обвинения, доктор. И если бы их не было, поверьте — я вряд ли бы так настаивал на нашей встрече. Я понимаю, вы все же не состоите в сговоре с мистером Келли?

— Некоторые соображения мистера Келли не лишены здравого смысла, — произнес Крайцлер, зная, что это прозвучит для собравшихся чуть ли не оскорблением. — Но он по сути своей — преступник, и я не вижу смысла с ним сотрудничать.

— Рад слышать это. — Казалось, Морган искренне доволен словами Крайцлера. — А как быть с другим, в частности — с общественным звучанием вашей работы? Должен признать, я не вполне просвещен в этих вопросах. Но вам должно быть известно, что я — церковный староста в церкви Святого Георгия по другую сторону Стайвесант-парка от вашего дома. — Угольно-черная бровь финансиста вопросительно взделась. — Однако я ни разу не видел вас среди прихожан, доктор.

— Мои религиозные воззрения, мистер Морган, — частное дело, — ответил Ласло.

— Тем не менее, я надеюсь, вы отдаете себе отчет, — вкрадчиво произнес архиепископ Корриган, — в том, что различные религиозные организации нашего города суть краеугольные камни в поддержании общественного порядка?

Пока эти слова сочились изо рта Корригана, я поймал себя на том, что глазею на двух святых отцов, по-прежнему стоявших, подобно статуям, за спинами своих покровителей, и до меня стало медленно доходить, зачем мы оказались в этой библиотеке и в чем смысл беседы с этим сборищем людей. Едва блеснув в уме, этот зародыш понимания начал быстро развиваться, но я постарался держать рот на замке, ибо любые комментарии неминуемо бы вызвали новый взрыв негодования. Я лишь откинулся на спинку стула и позволил своим мыслям течь вольно: с каждой минутой мне становилось все спокойнее — я понимал, что нам с Ласло угрожает куда менее серьезная опасность, чем казалось на первый взгляд.

— «Порядок», — тем временем отвечал Крайцлер на вопрос Корригана, — есть понятие, подверженное интерпретациям, архиепископ. Что же касается вашей заинтересованности, мистер Морган, то если вы хотели поближе познакомиться с моей работой, существуют и способы куда легче похищения.

— Не сомневаюсь, — нервно ответил Морган. — Но поскольку вы уже здесь, доктор, я надеюсь, вы почтите меня ответом. Эти люди собрались затем, чтобы просить у меня содействия в прекращении вашего расследования. Мне бы хотелось выслушать мнения обеих сторон, а уже потом предпринимать какие-либо действия.

Крайцлер тяжело вздохнул, однако начал:

— Теория индивидуального психологического контекста, которую я разработал…

— Оголтелый детерминизм! — вспыхнул Комсток, не в силах сдержаться. — Мысль о том, что поведение каждого человека всецело подчиняется шаблонам, заложенным в детстве и юности, — это противоречит свободе и ответственности! Да, я заявляю, что это чуждо идеалам Америки!

По новому раздраженному взгляду Моргана рука епископа Поттера успокаивающе легла на плечо цензора, и он погрузился в недовольное молчание.

— Я никогда, — продолжал Крайцлер, не отрывая взгляда от Моргана, — не оспаривал той мысли, что человек должен отвечать за свои действия перед законом, за исключением случаев подлинных душевных заболеваний. И если вы проконсультируетесь с моими коллегами, мистер Морган, то обнаружите, что мое определение оного намного консервативнее, нежели у многих. Что же до понятия, которое мистер Комсток небрежно назвал свободой, у меня нет против него возражений в политическом или правовом смысле. Но психологические дебаты вокруг концепции свободы воли, боюсь, — гораздо сложнее.

— А что вы думаете об институте семьи, доктор? — жестко, однако без тени порицания спросил Морган. — Я слышал, многие достойные люди, включая здесь присутствующих, высказываются сейчас об этом с сильной тревогой.

Крайцлер пожал плечами, гася окурок.

— О семье как социальном институте я думаю крайне мало, мистер Морган. Мои исследования сосредоточены на множестве грехов, которые часто скрываются за структурой семьи. Я пытался выявлять эти грехи и устранять их воздействие на детей. И за это просить прощения не стану.

— Но зачем нужно вычленять для этого семьи в нашем обществе? — взвыл Комсток. — В мире так много мест, где преступления…

Морган внезапно поднялся из-за стола.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал он цензору и церковникам тоном, не терпящим возражений. — Инспектор Бёрнс проводит вас.

Комсток выглядел ошарашенно, однако Поттер и Корриган, судя по виду, неплохо знали манеры хозяина дома: они удалились из кабинета с завидной скоростью. Наедине с Морганом мне стало куда легче — то же можно было сказать и про моего друга. При всей безграничности и загадочности влияния, оказываемого Морганом на эту часть света (вспомнить хотя бы, что годом ранее он фактически в одиночку спас правительство от финансового краха), в его образованности и широте взглядов что-то успокаивало.

— Мистер Комсток, — произнес Морган, опускаясь в кресло, — богобоязненный человек, но с ним решительно невозможно разговаривать. Вот вы, доктор… Хотя из вашей речи я понял очень немногое, мне кажется, что вы тот человек, с которым можно вести дела. — Он разгладил сюртук, тронул усы и продолжил: — Настроения в городе изменчивы, джентльмены. Намного более изменчивы, я подозреваю, чем вам представляется.

Я понял, что настал момент проверить мои догадки.

— Вот почему здесь епископы, — сказал я. — В трущобах и гетто куда больше проблем, чем о том пишут в газетах. Намного больше. А их, надо полагать, волнуют деньги.

— Деньги? — растерянно повторил за мной Крайцлер. Я повернулся к нему.

— Они не прикрывают убийцу. Им вообще до него нет дела. Их пугает реакция иммигрантов. Корриган боится, что они разозлятся так, что начнут прислушиваться к Келли и его дружкам-социалистам, а потому перестанут ходить по воскресеньям в церкви и расставаться там со своими жалкими сбережениями. Грубо говоря, этот человек жутко боится, что он не успеет закончить свой чертов собор, не говоря уже о прочих святых начинаниях, которые он уже наверняка себе напланировал.

— А Поттер? — спросил Крайцлер. — Вы же, помнится, сами говорили, что у епископальной церкви немного приверженцев в этой среде.

— Говорил, — ответил я, улыбнувшись краем рта. — Немного. Но у этих заблудших душ есть кое-что ценнее, и я последний осел, что забыл об этом. Возможно, мистер Морган поведает нам, — я повернулся к огромному столу и обнаружил, что Морган пристально смотрит на меня, — кому на самом деле принадлежат почти все трущобы в Нью-Йорке?

Крайцлер резко выдохнул.

— Понимаю. Епископальной церкви.

— В церковной деятельности нет ничего незаконного, — быстро сказал Морган.

— Еще бы, — ответил я. — Но им придется туго, если жители этих трущоб вдруг восстанут и потребуют лучшего жилья, разве нет, мистер Морган?

Финансист молча посмотрел в сторону.

— Но я все еще не понимаю, — озадаченно произнес Крайцлер. — Если Корриган и Поттер так боятся последствий этих преступлений, почему они препятствуют раскрытию дела?

— Нам сообщили, что это дело невозможно раскрыть, — ответил Морган.

— Но зачем мешать попытке его раскрыть? — настойчиво спросил Крайцлер.

— Потому, джентльмены, — раздался тихий голос у нас за спиной, — что пока дело считается нераскрываемым, никого нельзя обвинить в том, что его не раскрывают. — Да, это снова был Бёрнс: он вошел в комнату настолько бесшумно, что мы его не заметили. Этот человек и вправду умел действовать на нервы. — Черни, — сказал он, подходя к столу Моргана и вынимая из коробки сигару, — дадут понять, что такие вещи случаются. И в этом нет ничьей вины. Мальчики сворачивают на скользкую дорожку. Мальчики умирают. Кто убивает их? Зачем? Невозможно определить. Да и нет нужды. Вместо этого внимание публики сосредоточивается на более простом уроке. — Бёрнс чиркнул спичкой по туфле и раскурил сигару, чей кончик ярко вспыхнул. — Живи по закону и ничего плохого не случится.

— Да черт возьми, Бёрнс, — мы ведь можем решить это дело, если вы просто перестанете нам мешать. Да не далее как вчера ночью я…

Крайцлер крепко схватил меня за руку, не дав закончить. Бёрнс медленно приблизился к моему креслу, наклонился и выдохнул дым мне в лицо.

— Вчера ночью вы — что, Мур?

В такой момент невозможно забыть, что перед тобой человек, который собственноручно избивал до беспамятства подозреваемых и настоящих преступников, который прославился в Нью-Йорке и на всю страну своим методом, который сам назвал «допросом третьей степени». И в то же время я понимал, что уступать сейчас нельзя.

— Не надо выкручивать мне руки, Бёрнс. У вас больше нет власти. У вас даже нет головорезов для прикрытия.

— Хотите, пригласим Коннора? — предложил Бёрнс, и под усами у него обозначились зубы. Я ничего не ответил, и бывший инспектор хмыкнул. — Мур, вы всегда отличались длинным языком. Репортеры… Но хорошо, я готов сыграть по вашим правилам. Расскажите мистеру Моргану, как именно вы раскроете это дело. Ваши принципы расследования. Объясните ему.

Я повернулся к Моргану.

— Что ж, возможно, это ничего не скажет такому человеку, как инспектор Бёрнс, сэр, а быть может, и вы не разберетесь в этом, но… мы используем в расследовании метод, который можно назвать «реверсивным».

— То есть, в переводе — «через задницу»! — хохотнул Бёрнс. Я учел ошибку и сделал второй заход:

— Иными словами, мы берем заметные характеристики самих преступлений и черты их жертв, и на их основе определяем, какой человек мог здесь поработать. Затем при помощи улик, которые в других обстоятельствах могли бы показаться ничего не значащими, мы смыкаем кольцо.

Я понимал, что в любой момент могу запутаться, так что помощь Крайцлера оказалась как нельзя кстати:

— Имеется прецедент, мистер Морган. Сходные, хотя и более примитивные попытки к этому делало следствие, распутывая дело Потрошителя в Лондоне восемь лет назад. А сейчас французская полиция ищет своего Потрошителя, и они пользуются методами, не очень отличными от наших.

— Лондонский Потрошитель, — подал голос Бёрнс. — Его же не арестовали случайно без моего ведома?

— Нет, — помрачнел Крайцлер.

— И французы со своей антропо-хренологией тоже далеко не продвинулись?

Ласло помрачнел еще больше:

— Недалеко.

Бёрнс наконец оторвался от книги и одарил нас удовлетворенным взглядом:

— Что ж, джентльмены, прекрасные примеры. Воцарилось молчание, и я понял, что наши шансы одержать верх в этом споре стремительно тают. С новой решимостью в голосе я начал:

— Факт в том, что…

— Факт в том, — перебил меня Бёрнс, подходя к нам, но обращаясь к Моргану, — что это всего лишь умственное упражнение, отнюдь не способное решить дело. Эти люди занимаются одним — обнадеживают всех, кого опрашивают, что дело поистине может быть раскрыто. Как я уже сказал, это не только бессмысленно, но и попросту опасно. До иммигрантов следует донести всего одно: им и их детям нужно блюсти законы этого города, и тогда ничего плохого с ними не произойдет. Если они не прислушаются, никто, кроме них самих, не будет в ответе за возможные последствия. Может, проглотить такое им будет тяжело. Но этот идиот Стронг с его ковбоем-уполномоченным недолго просидят в своих креслах. И тогда уже мы сможем вернуться к принудительному кормлению. Моментом.

Морган медленно кивнул и перевел взгляде Бёрнса на Крайцлера.

— Вы свою точку зрения высказали, инспектор. А теперь — вы нас не простите?

В отличие от Комстока и священников, Бёрнса, казалось, повеселила лаконичная манера Моргана прощаться: покидая библиотеку, он даже принялся тихо насвистывать. Когда дверь за ним закрылась, Морган встал и подошел к окну — словно хотел удостовериться, что Бёрнс покинул его дом.

— Могу ли я предложить вам выпить, джентльмены? — наконец вымолвил он.

Мы отказались, а хозяин извлек сигару из ящика на столе, раскурил ее и стал медленно расхаживать по толстым коврам библиотеки.

— Я согласился принять делегацию, которая нас только что покинула, — объявил он, — из уважения к епископу Поттеру, а также потому, что не желаю больше наблюдать за продолжающимися беспорядками.

— Прошу прощения, мистер Морган, — сказал я, несколько изумленный его тоном. — Но неужели ни вы, ни присутствовавшие здесь джентльмены даже не пытались обсудить этот вопрос с мэром Стронгом?

Моргай быстро рассек рукой воздух перед собой:

— Инспектор верно заметил насчет полковника Стронга. У меня нет никакого интереса вести дела с человеком, чья власть ограничена выборами. Кроме того, Стронг не располагает умом для решения подобных задач.

Шаги Моргана звучали тяжело, размеренно. Мы молчали. Библиотека медленно заполнялась клубами сигарного дыма, и когда Морган наконец остановился и заговорил, я едва мог разглядеть его сквозь буроватую пелену.

— Насколько я могу видеть, джентльмены, существует всего два благоразумных курса — ваш и тот, что предлагает инспектор Бёрнс. Нам необходим порядок. А особенно — сейчас.

— Почему сейчас? — поинтересовался Крайцлер.

— Возможно, вы не в том положении, чтобы об этом судить, доктор, — осторожно начал Морган, — но в настоящий момент мы стоим на распутье, как в самом Нью-Йорке, так и в стране в целом. Город изменяется, причем — коренным образом. О, я говорю не только о приросте населения за счет притока иммигрантов. Я имею в виду сам город. Двадцать лет назад это все еще был главным образом порт, и гавань служила нашим основным источником коммерции. Сегодня же нашему превосходству брошен вызов другими портами, а грузоперевозки вытеснены мануфактурами и банками. Производству, как вам известно, потребны рабочие, и нам их предоставляют менее удачливые страны мира. Вожди организованных профсоюзов обвиняют нас в том, что мы скверно обращаемся с их подопечными. Но так это или нет, они продолжают ехать сюда, потому что здесь гораздо лучше того, что они оставили за плечами. По вашей манере речи я понял, что вы и сами иноземного происхождения, доктор. Сколько времени вы пробыли в Европе?

— Достаточно, — ответил Крайцлер, — чтобы понимать, о чем вы.

— Мы не обязаны предоставлять всем приезжающим в эту страну легкую жизнь, — продолжал Морган. — Мы обязаны лишь предоставить им шанс обрести подобную жизнь прилежным трудом и дисциплиной. И шанс этот — больше, чем где бы то ни было на свете. Поэтому они сюда и едут.

— Несомненно, — согласился Крайцлер, и в его голосе послышались первые нотки нетерпения.

— А мы окажемся неспособны предлагать подобный шанс в будущем, если экономическое развитие нашей нации — нынче пребывающей в глубоком кризисе — будет сдерживаться дурацкими политическими идеями, рожденными в трущобах Европы. — Морган опустил сигару в пепельницу, подошел к буфету и разлил по трем стаканам жидкость, оказавшуюся превосходным виски. Более ни о чем не спрашивая, два стакана он протянул нам. — Любые события, которые могут служить на потребу этим идеям, должны подавляться. Именно поэтому здесь присутствовал мистер Комсток. Он истово верит, что такие идеи, как ваши, доктор, могут быть подобным образом проституированы. А если вы вдруг преуспеете в своем расследовании, вашим идеям начнут доверять еще больше. Так что видите… — Морган снова взял сигару и выдул титаническое облако дыма. — Недостатка в могущественных врагах у вас нет.

Крайцлер медленно поднялся.

— Следует ли нам считать вас в их рядах, мистер Морган? — Пауза, последовавшая за его словами, казалось, не кончится никогда. Ответ Моргана должен был решить судьбу всего нашего предприятия. Если он придет к заключению, что Поттер, Корриган, Комсток и Бёрнс правы, а наше следствие таит в себе целый спектр угроз для «статус-кво» в городе, и терпеть его нельзя ни под каким видом, можно сворачивать палатки и двигать домой. Морган в состоянии купить и продать что угодно и кого угодно в Нью-Йорке, и препоны, чинившиеся нам прежде, не пойдут ни в какое сравнение с теми, которые он нам выставит, если того пожелает. И напротив, если он даст понять сильным града сего, что нашим трудам до́лжно быть если не активно поощряемыми, то по крайней мере терпимыми, мы можем надеяться, что суровых помех более не случится, кроме тех, что наши противники уже предприняли. Наконец Морган испустил глубокий вздох.

— Не следует, сэр, — сказал он, уминая в пепельнице сигару. — Как я сказал, я мало что понял из ваших, джентльмены, объяснений что психологии, что криминального следствия. Но я хорошо разбираюсь в людях. И ни один из вас не кажется мне злонамеренным в рассуждении интересов общества. — Мы с Крайцлером удовлетворенно кивнули, выказав невероятное облегчение, разлившееся по нашим жилам. — Вам, тем не менее, не удастся избежать препятствий, — продолжал Морган, но без той напруги, что слышна была в его голосе прежде. — Церковников, что присутствовали здесь, я полагаю, можно будет убедить отойти в сторону, но вот Бёрнс будет и далее третировать вас, стараясь всеми силами сохранить свои методы и организацию, которую он столько лет упрочивал. И его будет поддерживать Комсток.

— Мы до сих пор успешно противостояли их козням, — ответил Крайцлер. — И я верю, что впредь нам это удастся также.

— Разумеется, я не могу оказывать вам публичную поддержку, — добавил Морган, указывая на дверь библиотеки и провожая нас к ней. — Это будет, пожалуй, чересчур… сложно. — Последнее означало, что, невзирая на превосходную живость ума и не уступающую ей личную эрудицию, финансист в глубине души оставался подлинным уолл-стритским ханжой: на публике вещал о Боге и семейных ценностях, а приватно держал у причала яхту, укомплектованную хорошенькими барышнями, и наслаждался почитанием тех, кто живет по тем же правилам. А уважение своей ровни он во многом утратит, если сочтут, что он спелся с Крайцлером. — Хотя, — продолжал финансист, подводя нас к парадному выходу, — поскольку быстрое завершение этого дела отвечает всеобщим интересам, в том случае, если вы вдруг окажетесь стеснены в средствах…

— Благодарю вас, но не стоит, — торопливо ответил Крайцлер, когда мы оказались на крыльце. — Гораздо безопаснее, если между нами вообще не будет денежных связей, мистер Морган. Вы не должны забывать о своем положении.

На ядовитость замечания Морган ощетинился и, поспешно пробормотав: «Доброго вечера», закрыл за нами дверь, даже не подав руки.

— Как-то неуместно это было, Ласло, не находите? — спросил я, когда мы спускались по ступеням. — Человек всего лишь пытался нам помочь.

— Не стоит быть таким наивным, Мур, — рявкнул Крайцлер. — Люди подобного склада способны лишь делать то, что, по их мнению, отвечает их интересам. Морган решил поставить на нас против Бёрнса: скорее мы отыщем убийцу, нежели инспектору с компанией удастся неопределенное время сдерживать гнев населения. И он сделал верную ставку. Я вам так скажу, Джон: нам имело бы смысл даже провалить дело — лишь ради того, чтобы посмотреть, каковы для таких людей будут последствия.

Я был слишком измотан, чтобы вслушиваться в очередную тираду Ласло, и быстро оглядел Мэдисон-авеню.

— Можем взять кэб у «Уолдорфа», — пробормотал я, не заметив поблизости ни одного.

На улице было пусто и безжизненно, так что дорогу вниз по Мюррей-Хилл мы проделали в тишине — даже Ласло перестал обличать пороки тех людей, которых мы только что покинули. Безмолвие и усталость окутывали нас все плотнее, и вся наша встреча в «Черной библиотеке» мало-помалу подергивалась пеленой нереальности.

— В жизни так не уставал, — зевнул я, когда мы достигли 34-й улицы. — Знаете, Крайцлер, когда мы только увидели Моргана, я ведь на секунду все же подумал, что убийцей может оказаться он.

Ласло расхохотался.

— Так и я тоже! Обезображенное лицо, Мур, — а нос, один только нос чего стоит! Кстати, мы ни разу не обсуждали возможность именно такого уродства!

— Представьте, если бы это действительно был он. Все и так опаснее некуда… — Мы нашли свободную коляску у изысканно элегантного отеля «Уолдорф», чей побратим — отель «Астория» — еще только строился. — А ведь это лишь начало… — продолжал я. — Морган совершенно прав. Бёрнс — опасный противник, а Комсток вообще совершенно спятил.

— Пусть себе пугают сколько им влезет, — радостно ответил Крайцлер, забираясь в кэб. — Мы знаем, кто они, так что оборону теперь будет держать куда легче. Кроме того, атаковать нас им станет все сложнее и сложнее. Ибо в ближайшие дни противники наши вдруг обнаружат, что мы… — Ласло вдруг сделал в воздухе перед собой загадочный пасс, — …таинственно исчезли.

Глава 31

Сара стояла у дверей бабушкиного дома уже в половине десятого утра, и хотя я проспал больше десяти часов кряду, изнуренность меня не покинула, а в пространстве я ориентировался плохо. Номер «Таймс», торчавший у Сары из-под мышки, поведал мне, что сегодня 26 мая, а ослепительный поток солнечного света, рухнувший мне на голову, когда я шагнул к ее коляске, наглядно подтвердил, что весна норовит стремительно переплавиться в лето. Впрочем, с теми же ощущениями я мог шагнуть и на поверхность Марса (вплывшего в мое сознание из заголовка первой полосы газеты, гласившей, что сие небесное тело стало объектом пристального изучения недавно сформированной группы видных бостонских астрономов, которые всерьез полагают, что «красную звезду войны» «населяют человеческие существа»). Пока мы ехали к Крайцлеру, Сару весьма потешало мое сумеречное состояние. Но когда я принялся рассказывать ей о нашем с Ласло вчерашнем визите к Пирпонту Моргану, она обратилась в саму серьезность.

На 17-й улице мы обнаружили Крайцлера уже в коляске; на облучке восседал Стиви. Я перенес свой саквояж из кэба, после чего и сам забрался внутрь вместе с Сарой. Уже отправляясь, я поймал взгляд Мэри Палмер — она стояла на балконе гостиной Крайцлера. Девушка смотрела нам вслед взволнованно, и мне даже показалось, что я вижу на ее щеках слезы. Обернувшись к Ласло, я увидел, что он также смотрит на нее, а когда он снова вперил взор в дорогу перед нами, на лице его заиграла улыбка. Странная реакция на душевное страдание девушки, если не сказать большего, подумал я. Мне пришло в голову, что Сара может иметь к этому некое отношение, но, посмотрев на нее, я обнаружил, что она подчеркнуто разглядывает проплывающий через дорогу Стайвесант-парк. Вся эта новая путаница в отношениях моих друзей не принесла с собой ничего, кроме раздражения, и не в состоянии распутать ее, я почел за лучшее обмякнуть на сиденье коляски, растворяясь в лучах весеннего солнца, пока мы ехали на восток.

Разумеется, прогулка, целью которой служил вокзал Гранд-Сентрал, была отнюдь не из разряда увеселительных. На перекрестке 18-й и Ирвинг-плейс Стиви остановился у таверны, и Крайцлер, прихватив, помимо своего, и мой саквояж, пригласил нас с Сарой составить ему компанию. Мы согласились, но я поворчал. Спустя всего пару мгновений, едва мы погрузились в сумрак и чад, я глянул в окно: откуда ни возьмись на улице объявились два других мужчины и женщина — их лица были скрыты полями шляп; они запрыгнули в коляску Стиви и укатили прочь. Как только они исчезли с глаз долой, Крайцлер выскочил на тротуар, остановил попутный кэб и поманил нас. Все это ребячество, объяснил Крайцлер, когда мы вновь устремились на север, было спланировано, дабы позлить соглядатаев инспектора Бёрнса, которые, как полагал Ласло, отряжены следить за нами. Это было придумано ловко, спору нет, но я лишь преисполнился нетерпения скорее оказаться в поезде и наконец-то выспаться.

Однако от вожделенного отдыха меня отделяла единственная загадка. Сара сопровождала нас до самой платформы, где уже разводил пары вашингтонский экспресс. Крайцлер до последней минуты засыпал ее инструкциями касательно связи и прочего, рекомендациями, как обращаться со Стиви, пока нас не будет, и советами, чем занять Сайруса после того, как гиганта наконец выпишут из больницы. Но вот раздался оглушительный гудок и следом — писк кондукторских дудок, созывавших пассажиров занимать места. Я отвернулся от своих компаньонов, рассчитывая, что сейчас поимеет место сиена трогательного прощания, но Крайцлер и Сара позволили себе одно — товарищески пожали друг другу руки, после чего Ласло ринулся мимо меня в вагон. Я замер, не веря своим глазам, и вид мой был столь живописен и красноречив, что Сара не удержалась от легкого смешка.

— Бедный Джон, — сказал она, тепло меня обнимая. — Еще пытаешься расставить все по полочкам? Не переживай, однажды ты все поймешь. Только не вздумай опять терзать себя из-за теории вероотступника. Скоро тебе в голову придет новая идея.

С этими словами она легонько подтолкнула меня к поезду, который уже трогался, лязгая, урча и надсадно сипя.

Крайцлер позаботился о том, чтобы мы ехали в купе первого класса, так что я сразу же растянулся на одном сиденье, отвернувшись к оконцу и преисполнившись намерения удушить в себе все любопытство касательно поведения моих друзей сном. Ласло же извлек из недр своего багажа «Лунный камень» Уилки Коллинза, одолженный ему Люциусом Айзексоном, и с головой ушел в чтение. В раздражении я натянул кепи на лицо и нарочито захрапел, не успев еще толком уснуть.

Я пребывал в беспамятстве порядка двух часов, а проснувшись, узрел сочную зелень пастбищ Нью-Джерси, стремительной лентой бежавших за окном. От всей души потянувшись, я отметил, что от утреннего дурного настроения не осталось и следа: я был голоден и доволен жизнью. На противном сиденье вместо Крайцлера обнаружилась записка, в которой он сообщал, что отправляется в вагон-ресторан занимать нам столик для ланча. Я торопливо привел себя в порядок и устремился по его следам, вовсю готовый к преломлению хлебов.

Остаток нашего пути прошел на ура. Фермерские угодья северо-востока в конце мая живописны как никогда — они служили великолепной декорацией к лучшему ланчу, который я когда-либо вкушал в поезде. Крайцлер тоже пребывал в приподнятом настроении так что, пожалуй, впервые за долгое время нам удалось обсудить что-то помимо дела. Мы побеседовали о грядущих национальных политических съездах (республиканцы назначили свой на июнь в Сент-Луисе, демократы должны были подтянуться позднее летом, в Чикаго), затем поделились мнениями насчет одной статьи в «Таймс», где утверждалось, что на Гарвард-сквер разыгрался самый настоящий бунт, когда бейсбольная команда нашей альма-матер натянула нос Принстону. Затем Крайцлер чуть не подавился десертом, добравшись до заметки, где говорилось, что Генри Эбби и Морис Грау, импресарио «Метрополитэн-Оперы», официально признали банкротство своей труппы и огласили общую сумму задолженностей — она составила порядка 400 000 долларов. Самообладание Ласло немного восстановилось, когда он обнаружил еще одну заметку: сообщалось, что группа «частных покровителей» (вне сомнений, возглавляемая нашим вчерашним радушным хозяином) возлагала на себя обязательства в скором времени снова поставить труппу на ноги. Первым шагом в этом служил дорогой бенефис — «Дон Жуан», премьера которого была намечена на 21 июля. Мы единодушно постановили, что такое событие ни за что нельзя пропустить, в каком бы состоянии ни находилось на тот момент наше следствие. Мы прибыли на симпатичный вашингтонский вокзал Юнион-Стейшн ближе к вечеру, а к обеду уже расположились в чрезвычайно комфортабельных апартаментах импозантного викторианского сооружения на углу Пенсильвания-авеню и 14-й улицы — отеля «Уиллард». Из окон четвертого этажа открывался великолепный обзор наших правительственных зданий. За несколько минут я вполне мог бы прогуляться до Белого дома и поинтересоваться у Гровера Кливленда, как же его угораздило дважды в жизни выпустить из рук столь дивную резиденцию[26]. Я не бывал в столице со времен одновременной неожиданной кончины моей карьеры политического репортера и помолвки с Джулией Пратт. И только стоя у окна своего номера в «Уилларде» и озирая изумительную панораму Вашингтона теплым весенним вечером, я вдруг осознал, насколько перерос свою тогдашнюю жизнь. Меланхолическое открытие — и мне оно не понравилось ничуть; чтобы избавиться от печали, я отыскал телефон и нанес звонок Хобарту Уиверу, моему старому собутыльнику, а ныне — довольно высокопоставленному функционеру Бюро по делам индейцев. Он до сих пор пребывал на рабочем месте, и мы договорились встретиться вечером в ресторане отеля.

В зале к нам присоединился Крайцлер. Хобарт остался все тем же тучным безмозглым очкариком, который превыше всего в жизни ценил дармовую еду и выпивку. Обеспечив ему и то и другое в изобилии, я вскорости удостоверился, что он не только сохранит осмотрительность, но и совершенно не станет выпытывать, что за дело привело нас с Крайцлером в Вашингтон. Он сообщил, что Бюро действительно хранит все материалы по убийствам, совершенным индейцами или оным приписываемым. Мы сказали, что нас интересуют только дела нераскрытые, но когда Хобарт уточнил, в каком районе страны, Ласло смог ответить только: «фронтир за последние пятнадцать лет». Такой широкий охват, заверил нас Уивер, потребует немало возни с папками, кроме того, нам с ним придется вести поиски втайне: босс Хобарта, министр внутренних дел Майкл Хоук Смит, разделял неприязнь президента Кливленда к репортерам, особенно — к репортерам настырным. Впрочем, загружая в свое приземистое тулово больше дичи и заливая ее вином, Хобарт все больше убеждался, что с задачей мы справимся (хотя цели наши по-прежнему оставались ему неведомы). Чтобы закрепить успех, после обеда я утащил его в один знакомый салун на юго-востоке города, где предлагались развлечения, я бы сказал, не вполне благопристойного свойства.

Следующее утро мы с Крайцлером начали с плотного завтрака. У нас была надежда, что Айзексоны очень постараются и на перекладных доберутся в Дедвуд, Южная Дакота, к вечеру четверга. Они были проинструктированы, что сразу по приезде им следует заглянуть в телеграфное отделение «Вестерн Юнион», дабы получить от нас известия, так что Крайцлер после завтрака в среду поспешил отправить им первую депешу. В ней он сообщал, что по причинам, которые будут приведены позднее, версия священника отпадает. Все новые указания по делу будут им отправлены, как только мы их сформулируем. После чего Ласло отбыл в госпиталь Сент-Элизабет, я же предпринял бодрую прогулку по Эф-стрит к зданию Патентного бюро, где по преимуществу заседал почти весь персонал и хранилась бо́льшая часть документов Министерства внутренних дел.

Огромное здание, выполненное в стиле «греческого возрождения», было завершено в 1867 году, и общие архитектурные принципы его проектирования быстро стали нормой для всех официальных построек в городе: прямоугольность, пустота и монотонность — что внутри, что снаружи. Громадина эта занимала целых два квартала между 7-й и 9-й улицами, так что, оказавшись внутри, я столкнулся с немалой задачей — отыскать кабинет Хобарта. Огромность строения на поверку, впрочем, оказалась милостью божией: по коридорам и вестибюлям всех четырех крыльев слонялись сотни государственных служащих, большинство не имели о работе и личностях прочих никакого понятия, и мое присутствие вопросов ни у кого не вызвало. Хобарт, ничуть не изможденный нашим вчерашним времяпрепровождением, уже отвел мне столик в углу одного из подвальных архивов и раздобыл первую кипу папок, с которыми мне предстояло ознакомиться: то были рапорты из разных пограничных фортов и административных центров начиная с 1881 года, и сообщалось в них о насильственных конфликтах переселенцев и различных племен сиу.

Следующие два дня Вашингтона для меня просто не существовало — я с головой зарылся в пыльные записи в своем подземелье. Как это часто бывает с длительными бдениями в помещениях без окон, реальность начала стремительно ускользать от меня, уступая место пугающим описаниям зверств, убийств и репрессий, на глазах обретавшим форму и краски, которые вряд ли материализовались бы, читай я это все, скажем, в городском парке. Как следствие, меня крайне увлекли эти рассказы, хоть я прекрасно понимал их бесполезность для нашего следствия: убийства либо давно раскрытые, либо не подходившие к нашему случаю, — но они были настолько немыслимы и даже чудовищно привлекательны, что я не мог от них оторваться. Да, среди них было немало кошмарных, однако предсказуемых случаев, героями которых выступали и мужчины, и женщины, и даже дети, преодолевшие многие тяготы одинокой жизни в глуши только ради того, чтобы оказаться хладнокровно зарезанными аборигенами. Большей частью убийства эти служили расплатой за нарушенные договоры и прочие подзаконные дела подобного толка, к условиям и нарушению коих несчастные поселенцы не имели никакого отношения. Но таких историй, к счастью, было немного. В основном отчеты повествовали о мести сиу — пусть и суровой, но, по крайней мере, поддающейся пониманию в сравнении с отвратительным вероломством белых солдат, агентов по делам индейцев (Бюро слыло самым продажным учреждением в самом продажном министерстве) и торговцев оружием и виски, против которых эти акты возмездия свершались. Чтение в результате навело меня на те же опасения, что высказывали Франц Боас и Кларк Висслер: средний белый гражданин Соединенных Штатов, с глубочайшим подозрением относящийся к индейским племенам, понятия не имеет об этих архивах, кои я сейчас изучаю, а потому и не осведомлен об истинной природе взаимоотношений белых и индейцев. Большинству достаточно будет лишь намека на связь между индейской группой и деяниями нашего убийцы, и вульгарное мнение не замедлит сложиться.

В среду вечером, проведя долгий первый день в подвале Министерства, я пришел в номер Крайцлера обсудить достигнутое. Управляющий Сент-Элизабет в жизни оказался таким же неприятным субъектом, каким представился в телефонном знакомстве, и Ласло был вынужден обратиться за помощью к Рузвельту, который в свою очередь совершил звонок своему другу в Министерстве юстиции, попросив его надавить на несговорчивого чиновника, дабы тот предоставил Ласло доступ к госпитальным архивам. В общем, Крайцлер убил на это практически весь день. Хотя ему удалось раздобыть список всех солдат, служивших на Западе и присланных в Сент-Элизабет по причине сомнительной душевной стойкости, общее расположение моего друга было далеко не радужным: герой первого письма из госпиталя действительно был солдатом, но родился и вырос на Востоке, и не служил нигде западнее Чикаго.

— Я полагаю, под Чикаго уже не появляются банды мародерствующих индейцев, — сказал я, пока Ласло внимательно изучал лист бумаги, на котором был выписан весь послужной список нашего подозреваемого.

— Вы правы, — тихо бросил Крайцлер. — И это весьма печально, ибо множество деталей указывает именно на него.

— Лучше на них особо не задерживаться, — сказал я. — У нас достаточно кандидатов. Пока что мы с Хобартом отсекли четыре дела с увечьями в Дакотах и Вайоминге — все совершены в периоды тесных противостояний сиу и армейских подразделений.

Крайцлер неохотно отложил бумагу и поднял голову:

— Дети фигурируют?

— В двух делах из четырех, — ответил я. — В первом две девочки убиты вместе с родителями, во втором — мальчик и девочка, сироты, зарезаны вместе с их дедушкой, который был их опекуном. Главная же закавыка в том, что в обоих случаях изуродованы только взрослые мужчины.

— Какие-нибудь версии выдвигались?

— Оба преступления, по всей вероятности, — результат карательных рейдов военных отрядов. Но в деле с дедушкой есть интригующая деталь. Все произошло в конце осени 1889-го около Форт-Кеога, когда распалась последняя большая резервация. В округе было полно недовольных сиу, в основном — сторонников Сидящего Быка и еще одного вождя, по имени… — я быстро провел пальцем по своим записям, — Красное Облако. В общем, на убитую семью наткнулся кавалерийский патруль, и лейтенант сначала возложил вину на кого-то из самых воинственных последователей Красного Облака. Но один из старослужащих возразил, что племя этого вождя в последнее время не проводило никаких карательных рейдов, а за погибшим дедушкой числилось немало конфликтов с агентами Бюро и армейскими чинами в другом форте — по-моему, Робинсон. Похоже, старик обвинил сержанта кавалерии из Робинсона в непристойных домогательствах к своему внуку. Как выяснилось, когда семью вырезали, подразделение этого сержанта как раз было откомандировано в Форт-Кеог.

До сего момента Крайцлер не обращал особого внимания на мой рассказ, но последние слова заставили его встрепенуться.

— А у нас есть имя этого солдата?

— В деле его не содержится. Впрочем, Хобарт собирается завтра еще порыться в Военном ведомстве.

— Хорошо. Обязательно утром телеграфируйте все эти сведения нашим детектив-сержантам. Детали потом.

После этого мы бегло прошлись по оставшимся делам, отобранным мною в подвале Бюро, и по разным причинам отсеяли их. Следом пришел черед длинного перечня имен, собранных Крайцлером в Сент-Элизабет, который через несколько часов свелся лишь к нескольким. В начале второго ночи я вернулся в свой номер, налил себе стакан виски с содовой и, даже не допив его, уснул прямо в одежде.

Утро четверга застало меня в уже знакомом подвале: я вновь погрузился в леденящие кровь истории о нераскрытых убийствах на фронтире. К полудню из Военного ведомства с неутешительными известиями вернулся Хобарт: кавалерийскому сержанту, отметившемуся в деле с убитым дедушкой, на момент описываемых событий было уже сорок пять лет. То есть в 1896 году ему должно быть никак не меньше пятидесяти двух, а значит, он слишком стар для нашего предполагаемого убийцы. Но все равно имелся смысл отметить его имя и адрес (после ухода из армии он открыл галантерейную лавку где-то в Цинциннати), если вдруг мы ошиблись с возрастом.

— Извини, хороших новостей сегодня не было, — виновато сказал Хобарт, когда я все это записал. — Как смотришь на ланч?

— Воодушевленно, — ответил я. — Забери меня отсюда через час — думаю, я уже покончу с делами за 1892 год.

— Отлично. — Он уже направился к выходу — и тут хлопнул себя по карману, похоже, что-то вспомнив. — Да, Джон, чуть не забыл… Тебя только фронтир интересует, правильно? — Он достал из кармана сложенный лист.

— Правильно. А что?

— Да ничего. Странная штука… Нашел вчера вечером после твоего ухода. — Он кинул бумагу мне на стол. — Но это пустышка, наверное, место действия — штат Нью-Йорк. Тебе же с кровью надо? — Я уже вчитывался в текст.

— Что?

— На ланч — стейк с кровью? Есть одно прекрасное место на Холме. И пиво достойное.

— Отлично.

И Хобарт устремился прочь за хорошенькой архивисткой, прошедшей мимо моего стола. Через несколько секунд со стороны ближайшей лестницы до меня донесся негодующий писк юной особы, шлепок и сдержанный вопль боли. Старина неисправим, хмыкнул я про себя и откинулся на спинку стула, чтобы внимательнее изучить документ.

В нем описывалась любопытная история священника по имени Виктор Дьюри и его жены. В 1880 году несчастных нашли убитыми в их скромном жилище неподалеку от городка Нью-Полс в штате Нью-Йорк. Если верить выписке, тела были «самым грязным и дичайшим образом разодраны на кусочки». Преподобный Дьюри в свое время был миссионером в Южной Дакоте, где, очевидно, нажил себе врагов среди индейских племен. Именно такой вывод сделал констебль, составлявший документ: решил, что все это дело рук отряда озлобленных индейцев, посланного их вождем на Восток во исполнение чудовищной мести. Такая «дедукция» опиралась на письмо убийц, найденное на месте преступления: те якобы объясняли свои действия и утверждали, что забрали с собой сына убитой пары, с тем чтобы вырастить его в племени. Рассказ и впрямь был мрачноват — поимей он место дальше к Западу, данные бы нам пригодились. Я отложил бумаги, но уже через несколько минут поймал себя на том, что вновь перечитываю эти строки, раздумывая, не ошиблись ли мы с географией?.. Впрочем, в итоге я решил, что разумнее будет обсудить это с Крайцлером, и на том листок перекочевал в мой карман.

Остаток дня принес с собой всего два дела, могущих как-то продвинуть наше расследование. В одном говорилось о группе детей, во главе с учителем жестоко зарезанных прямо на уроке в какой-то глухой школе; в другом приводилась история еще одной семьи, жившей в прериях и павшей жертвой некоего нарушенного договора. Осознавая, что две находки — весьма скудная плата за день под землей, я нацелился на отель «Уиллард», надеясь, что Крайцлеру сегодня повезло больше. Однако улов моего друга тоже составили всего несколько имен солдат, служивших в западных частях в искомый промежуток и переведенных в столичный стационар в связи с жестоким и нестабильным поведением. Обнадеживало, что у всех наличествовали те или иные лицевые увечья. Но из всего скромного списка лишь один человек проходил по возрасту — ему было около тридцати. Садясь за ужин, Крайцлер протянул мне документы, касавшиеся этого единственного кандидата, а я в ответ передал ему рапорт о деле Дьюри.

— Родился и вырос в Огайо, — сказал я, пробежав глазами находку Крайцлера. — Значит, должен был долго прожить в Нью-Йорке после демобилизации.

— Верно, — отозвался Крайцлер, разворачивая мой лист и нехотя глотая крабовый суп. — Но тут загвоздка в том, что из Сент-Элизабет его не выпускали до весны 91-го.

— Быстро выучился, — кивнул я. — Но это возможно.

— Кроме того, меня не впечатляет его травма. Длинный шрам через правую щеку, пересекает губы.

— Ну и что? По-моему, смотрится отвратительно.

— Но это очень похоже на боевое ранение, Мур, что не соответствует нашей теории о детской психической травме…

Тут его глаза широко распахнулись и он опустил ложку, дочитывая мой документ. Потом медленно перевел взгляд на меня и тихим голосом, полным сдержанного возбуждения, спросил:

— Где вы это взяли?

— Хобарт принес, — недоуменно ответил я, откладывая дело солдата из Огайо в сторону. — Сказал, что обнаружил вчера вечером. А что?

Стремительно Ласло выхватил из внутреннего кармана сюртука еще несколько листков, расправил их на столе и решительно подвинул ко мне.

— Замечаете что-нибудь?

На это ушло несколько секунд, но я заметил. Вверху первого листа — еще одной истории болезни из госпиталя Сент-Элизабет — имелась графа, озаглавленная МЕСТО РОЖДЕНИЯ.

И в ней были нацарапаны слова: «Нью-Полс, Нью-Йорк».

Глава 32

— Тот самый человек, о котором они нам писали в самом начале? — спросил я. Крайцлер энергично кивнул.

— Я оставил себе папку. Вообще-то я скептически отношусь к интуиции, но от этого случая никак не мог отмахнуться. Слишком много совпадений: нищее детство в набожной семье, один брат. Вы ведь помните теорию Сары насчет небольшой семьи, потому что мать не желала нянчиться с детьми?

— Крайцлер… — открыл я рот, в надежде прервать этот поток.

— И это магнетическое упоминание про «лицевой тик», который даже в истории болезни подробно не описывается — только «нерегулярное и резкое сокращение глазных и лицевых мышц». И никаких объяснений, почему…

— Крайцлер…

— А вспомните четкое акцентирование садизма в отчете алиениста приемного покоя, вкупе с описанием инцидента, приведшего его в стены госпиталя…

— Крайцлер! Замолчите же, наконец, и дайте мне взглянуть на ваши бумаги!

Он вдруг вскочил на ноги, весь возбуждение:

— Да, да, конечно — вот, прошу вас. Пока вы их просматриваете, я, пожалуй, проверю телеграфную контору — нет ли чего-нибудь от наших детективов. — Он бросил на стол мою находку. — Я чувствую, мы на верном пути, Мур!

Я дождался, когда он выскочит из зала, и принялся вчитываться в первую страницу.

Капрал Джон Бичем, определенный в госпиталь Сент-Элизабет в мае 1886 года, показал, что родился в Нью-Полсе, маленьком городке к западу от Гудзона и примерно в 65 милях к северу от Нью-Йорка. Именно там была убита семья преподобного Дьюри. Точная дата рождения: 19 ноября 1865 года. О его родителях не было сказано ни слова, кроме отметки «покойные», но у него имелся брат, старше его на восемь лет.

Я схватил документ Хобарта из Министерства внутренних дел. Священника и его жену убили в 1880 году, у жертв имелся сын-подросток, похищенный индейцами. Второй — старший — сын, Адам Дьюри был в том момент у себя дома под Ньютоном, штат Массачусетс.

Я обратился ко второму листу истории болезни и пробежал взглядом заключение алиениста, осматривавшего Джона Бичема при поступлении в попытках установить причину умственного расстройства капрала. Невзирая на небрежность докторского почерка, разобрать мне удалось следующее:

Пациент состоял в частях, затребованных губернатором Иллинойса для борьбы с беспорядками, вызванными забастовками в районе Чикаго с 1-го мая (Хеймаркетский бунт и т. д.). 5 мая в ходе предпринятых против забастовщиков действий в Северном Чикаго солдатам было приказано открыть огонь; через некоторое время пациент был обнаружен разделывающим тело одного из мертвых забастовщиков. Лейтенант М. застал пациента in flagrante[27]. Пациент обвинил М. в том, что лейтенант «против него ополчился и вообще постоянно за ним следит». В свою очередь упомянутый М. приказал освободить пациента от воинских обязанностей; полковой врач признал его негодным к несению службы.

Далее следовали описания проявлений садизма и мании преследования, о которых я уже слышал от Крайцлера. Далее в папке я обнаружил еще несколько отчетов других алиенистов, имевших дело с Бичемом на протяжении его четырехмесячного пребывания в Сент-Элизабет. Мне хотелось найти какое-либо упоминание о его родителях. О матери вообще нигде не было сказано, да и вся характеристика детства ограничивалась несколькими фразами. Правда, одно из последних медицинских заключений, составленных незадолго до его выписки, содержало, в частности, следующее:

Пациент рекомендован к выписке на основании апелляции H. С.[28] Пациент пребывает в убеждении, что в его поведении не было ничего преступного или неправильного, и продолжает утверждать, что у общества должны иметься законы и люди, которые следили бы за их исполнением. Очевидно, что отец пациента был весьма благочестивым человеком, всячески подчеркивавшим необходимость следования правилам и наказания их нарушителей. Рекомендуется увеличение дозы хлоргидрата.

Качая головой, к столику подбежал Крайцлер.

— Ничего. Должно быть, они задерживаются. — Он указал на бумаги и спросил: — Ну что, Мур, как успехи?

— Даты совпадают, — медленно ответил я. — Места тоже. — Крайцлер хлопнул в ладоши и снова уселся.

— Верите ли, Мур, я даже не мечтал о такой возможности. Да и кто бы на моем месте об этом помыслил? Похищен индейцами… Смехотворно, правда?

— Может, и смехотворно, — отозвался я. — Но за последние несколько дней у меня сложилось впечатление, что индейцы редко похищали мальчиков, тем паче — шестнадцати лет.

— Вы уверены?

— Не совсем. Но Кларк Висслер, думаю, уверен. Я позвоню ему завтра утром.

— Не забудьте, — кивнул Крайцлер, забирая у меня документы Министерства и вновь погружаясь в их изучение. — Нам нужно больше подробностей.

— Я тоже об этом думал. Еще можно позвонить Саре и отправить ее к моему другу в «Таймс». Он проведет ее в морг.

— В морг?

— В архив, где хранятся старые номера. Нью-йоркские газеты должны были писать об этой истории.

— Да… да, наверняка.

— Тем временем мы с Хобартом попробуем узнать побольше об этом «лейтенанте М.». Он мог бы снабдить нас новыми деталями.

— А я вернусь в Сент-Элизабет и попытаюсь разыскать того, кто бы лично знал капрала Джона Бичема, — подвел итог Крайцлер и отсалютовал мне бокалом вина. — Отлично, Мур, — за новую надежду!

Ночь выдалась бессонной, и виной тому были предчувствия и любопытство, однако утро началось с приятных новостей — Айзексоны наконец прибыли в Дедвуд. Крайцлер немедленно телеграфировал им оставаться на месте и ждать от нас известий днем или вечером, я же спустился в вестибюль и совершил телефонный звонок в Нью-Йорк. Но даже просто дозвониться до Музея естественной истории оказалось нелегко, найти же там Кларка Висслера было решительно невозможно. Впрочем, когда в слуховой трубке раздался голос, меня вознаградили его неподдельный энтузиазм и готовность помочь. Но главным образом, наверное, обрадовался я тому, что он сразу и уверенно сообщил: история, описанная в документе Министерства внутренних дел, скорее всего, — фальсификация. Уже сама идея, что индейский вождь станет отправлять наемных убийц в Нью-Полс, а те окажутся способны благополучно добраться до места, отдает нелепицей. А предположить, что, совершив преступление, они оставят пояснительную записку, похитят, а не просто убьют подростка и без помех, незамеченными вернутся в свои прерии — это уже граничило с идиотизмом. По мнению Висслера, кто-то не очень умным манером попробовал обвести вокруг пальца тупоголовые власти Нью-Полса. Я от всей души поблагодарил его за помощь, закончил разговор и вызвал нашу бродвейскую штаб-квартиру. Сара ответила голосом весьма напряженным. Судя по всему, в последние двое суток множество неприятных субъектов выказывали повышенный интерес к нашей штаб-квартире. За самой Сарой следили почти все время, она была в этом уверена, и хотя никогда не выходила из дома безоружной, подобная слежка сильно действовала на нервы. Скука только усугубляла все: после нашего отъезда Саре было практически нечем себя занять, и ее внимание так или иначе норовило сосредоточиться на призрачных преследователях. А посему любое задание, даже обычные раскопки в подшивках «Таймс», подействовало бы на нее благотворно. Она жадно впитала подробности нашей новой теории. Я спросил, когда, по ее представлению, Сайрус сможет сопровождать ее в прогулках по городу, на что она ответила в том смысле, что хотя наш большой друг и выписан из стационара, он все еще слишком слаб и не может даже подняться с постели в резиденции Крайцлера.

— Со мной все будет в порядке, Джон, — уверяла она, но без обычной своей убежденности.

— Разумеется, будет, — отвечал я. — Сомневаюсь, что даже половина всех нью-йоркских бандитов вооружена так, как ты. Не говоря уже о полицейских. Но все-таки нелишне брать с собой Стиви. Он весьма ценное подспорье в потасовке, невзирая на габариты.

— Ты прав, — рассмеявшись, уже спокойнее ответила Сара. — Он и так уже ценное подспорье — провожает меня домой каждый вечер. Мы с ним вместе курим сигареты, хотя доктора Крайцлера об этом в известность лучше не ставить. — Я на секунду задумался, почему она по-прежнему называет Ласло «доктором Крайцлером, но меня ждали более неотложные дела.

— Мне пора, Сара. Телефонируй, как что-нибудь узнаешь.

— Обязательно. Смотрите осторожнее, Джон.

Я повесил трубку и отправился искать Крайцлера. Тот все еще сидел на телеграфе, дописывая последние слова для сообщения Рузвельту. В самых туманных выражениях (и, разумеется, без подписи) Ласло просил Теодора в первую очередь связаться с ратушей Нью-Полса и выяснить, проживала ли в городе в последние двадцать лет семья Бичемов. А во вторую — обратиться к властям Ньютона, штат Массачусетс, с просьбой установить возможное место жительства Адама Дьюри. С каким бы нетерпением ни ждали мы ответов, но оба понимали, что это займет какое-то время, а у нас еще оставалось немало работы в Сент-Элизабет и Министерстве внутренних дел. Так что скрепя сердце мы все же покинули телеграф и окунулись в еще одно дивное весеннее утро.

Несмотря на то что день оказался насыщен немалым числом событий, я был не в силах удержать разум от того, чтобы не возвращаться к загадкам, окутывавшим жизни Джона Бичема и Виктора Дьюри. И мне казалось, что Крайцлер испытывает то же чувство. Несколько моментов просто не давали мне покоя. Если история с индейскими наемными убийцами — выдумка, то чья? Кто был настоящим убийцей? И куда пропал сын четы Дьюри? Почему в истории болезни так мало упоминаний о прежней жизни Джона Бичема и ничего не говорится о его матери? И где этот — несомненно, одержимый — человек сейчас?

В тот день мы так и не смогли найти ответы на эти вопросы — ни в Министерстве внутренних дел, ни в Военном ведомстве не обнаружилось искомых деталей ни по убийству Дьюри, ни по прошлому Джона Бичема перед заключением его в стенах Сент-Элизабет. Крайцлер преуспел в поисках не больше: вечером он рассказал мне, что госпиталь никогда не утруждал себя выяснением дальнейшей судьбы человека, выписанного на основании Habeas Corpus, — от них это не требовалось, и у них не было на это средств. Вдобавок те немногие из больничной обслуги, кто уже работали здесь, когда Джона Бичема сюда определили, не смогли вспомнить об этом пациенте почти ничего, кроме лицевых спазмов. Похоже, с виду он был самым заурядным человеком, что хоть и раздражало нас на этой стадии поисков, но прекрасно согласовывалось с теорией об общей неприметности убийцы.

Только один человек в ту пятницу чего-то добился — Хобарт Уивер, принесший свою находку вечером в «Уиллард». Согласно записям Военного ведомства, лейтенантом, отстранившим Джона Бичема от службы в 1886 году, был некий Фредерик Миллер, впоследствии произведенный в капитаны и до сих пор служащий в форте Йейтс, Северная Дакота. Мы с Ласло оба понимали, что беседа с этим человеком может оказаться бесценной, но, к сожалению, форт Йейтс лежал в противоположной стороне от нынешней цели путешествия братьев Айзексонов — резервации Пайн-Ридж. И все же то была пока самая прочная наша ниточка, и проверить ее следовало. Так что к шести вечера мы с Крайцлером отправили телеграмму в Дедвуд — с тем чтобы детектив-сержанты срочно отправлялись на север.

Что касается обратной связи, телеграф порадовал нас сообщением от Рузвельта: указанный Адам Дьюри действительно числится проживающим в Ньютоне, штат Массачусетс. Из Нью-Полса о Бичемах новостей пока не было, но Теодор над этим работал. Нам оставалось только ждать и надеяться, что Рузвельт или Сара к вечеру что-нибудь раскопают. Сообщив телеграфисту, что будем в баре, мы с Ласло удалились в это темное, богато отделанное помещение, выбрали укромные места у длинных медных поручней стойки и заказали по коктейлю.

— Пока мы ждем, Мур, — сказал Крайцлер, потягивая херес с «ангостурой», — быть может, просветите меня насчет этих беспорядков, что привели нашего Джона Бичема в больницу? У меня об этих событиях не сохранилось ничего, кроме смутных воспоминаний.

Я пожал плечами:

— Тут особо и нечего рассказывать. К 1 мая 1886 года «Рыцари Труда» организовали забастовки по всем мало-мальски крупным городам Америки. В Чикаго ситуация быстро вышла из-под контроля — забастовщики сцепились со штрейкбрехерами, полиция кинулась разгонять забастовщиков, штрейкбрехеры бросились на выручку фараонам — в общем, ад кромешный. На четвертый день забастовщики собрали целую толпу на Хеймаркет-сквер, и полиция, соответственно, тоже подтянула туда силы. Кто-то — до сих пор неизвестно, кто — бросил бомбу в гущу полицейских. Несколько офицеров насмерть. Это мог быть забастовщик, мог быть какой-нибудь анархист, пытавшийся затеять хаос, — кто угодно, вплоть до наемника фабрикантов, чтобы дискредитировать забастовку. Как бы там ни было, губернатор получил прекрасный повод развернуть силы ополчения и несколько регулярных армейских частей. На следующий день после взрыва должна была состояться демонстрация у фабрики в одном из северных пригородов. Там бастующих встретили солдаты; их командир потом заявлял, что приказывал забастовщикам разойтись. Вожди рабочих утверждали, что никаких таких приказов не слышали. В общем, военные открыли огонь. Страшное дело.

Крайцлер машинально кивнул, что-то напряженно обдумывая.

— Чикаго… а ведь в городе много иммигрантов, не так ли?

— Разумеется. Немцы. Скандинавы. Поляки. Да кто угодно…

— И среди забастовщиков их было немало, верно? — Я воздел руку:

— Я понимаю, к чему вы клоните, Крайцлер, но само по себе это может ничего и не значить. В то время иммигрантов можно было найти на любой забастовке по всей стране.

Ласло немного помрачнел:

— Да, наверное. Но все же…

Тут в бар влетел юный посыльный в красной униформе с бронзовыми пуговицами — он выкрикивал мое имя. Вскочив, я устремился к нему, и парень сказал, что нас зовет портье. Я помчался в вестибюль, Ласло — следом. Портье уже протягивал мне трубку: звонила Сара и она была не вполне в себе.

— Джон, ты там?

— Да, Сара. Говори, что у тебя.

— Сначала присядь, похоже, мы на что-то наткнулись.

— Я уже насиделся. Рассказывай.

— Я нашла в «Таймс» об убийстве Дьюри. Они следили за историей почти неделю, а после давали заметками. В статьях — все, что вам нужно о семье.

— Подожди, — сказал я. — Сейчас расскажешь все Крайцлеру, так он сможет записать.

Ласло устроил свою записную книжку на стойке, чем раздосадовал портье, и поднес трубку к уху. И вот что он услышал — я из-за плеча следил за тем, как его каракули покрывают страницу за страницей.

Отец преподобного Виктора Дьюри был гугенотом и покинул Францию где-то в начале века, чтобы избегнуть религиозных гонений (поскольку гугеноты все же были протестантами, а большинство их соотечественников — католиками). Он эмигрировал в Швейцарию, однако и здесь его семье удача не улыбнулась. Его старший сын, Виктор, священник кальвинистской церкви, решил попытать счастья в Новом Свете, куда отбыл в середине века. По приезде он обосновался в Нью-Полсе — городке, основанном в XVIII столетии голландскими протестантами и ставшем пристанищем для сотен французских гугенотов. Здесь Дьюри основал небольшое движение евангелистов на средства жителей города и в течение следующего года перевез жену и сына в Миннесоту, намереваясь нести протестантскую веру племенам сиу (пока индейцев не выжили еще дальше на запад, в Дакоты). Хорошего миссионера из Дьюри так и не вышло: он был крут и нетерпим, и на индейцев его красочные картины гнева Господня на отступников и неверующих, по сравнению с которыми все преимущества жизни во Христе блекли, произвели не очень хорошее впечатление. Группа в Нью-Полсе, финансировавшая его, уже была на грани того, чтобы отозвать незадачливого миссионера, но тут началось Великое восстание сиу 1862 года — самый значительный конфликт в истории отношений поселенцев и аборигенов.

Семейство Дьюри лишь чудом избегло участи, постигшей множество их белых братьев в Миннесоте. Но пережитое натолкнуло преподобного на новый замысел, который, по его убеждению, оправдывал продолжение его миссии. Раздобыв дагерротипную фотографическую камеру, он принялся усердно снимать зверски изуродованные тела белых, а вернувшись наконец в Нью-Полс в 1864 году, неожиданно прославился — хоть и не в том смысле, в каком принято стремиться к славе. Он демонстрировал свою огромную коллекцию снимков городским толстосумам. С его стороны то была явная попытка напугать этих положительных солидных господ, чтобы те выделяли больше денег на его миссию, но попытка эта дала осечку: фотографии расчлененных трупов были столь ужасны, а поведение Дьюри при их демонстрации столь беспокойным, что многие всерьез задумались о его вменяемости. Он быстро превратился в нечто вроде парии, от него отвернулась паства, о церковной же должности теперь и вовсе не приходилось помышлять. В итоге ему пришлось смириться лишь с местом смотрителя Голландской кальвинистской церкви. Неожиданное прибавление — в 1865 году у него родился второй сын — только больнее ударило по материальному положению семьи, и в результате Дьюри были вынуждены перебраться в крошечную лачугу за городом.

Хорошо зная о бурных истории и поведении незадачливого священника и не будучи осведомленными — как и большинство белого населения восточных штатов — о привычках индейцев, жители Нью-Полса не задавались лишними вопросами, когда им в 1880 году объявили, что убийство Дьюри — дело рук мстительных сиу, решивших наказать преподобного за его дела в Миннесоте двумя десятилетиями ранее. Однако все равно ходили разговоры (как всегда, источник пожелал оставаться неизвестным) о скверных отношениях между семьей священника и их старшим сыном Адамом, который предпочел семейному очагу карьеру фермера в Массачусетсе задолго до убийства. Поговаривали, что Адам мог тайно приехать в штат Нью-Йорк, чтобы разобраться с семейкой: зачем ему это было нужно, никто сказать толком не мог, — но полиция отнеслась к ним философски: мало ли что болтает народ? Поскольку следов юного Яфета, младшего сына Дьюри, так и не обнаружили, в сознании горожан Нью-Полса прочно закрепилась мысль о коварных индейцах-похитителях детей, какими, в общем, их себе так все и представляли.

Вот такая увлекательная история. Впрочем, ею Сара в своем расследовании, естественно, не ограничилась. Вспомнив, что в юности она знавала пару человек из Нью-Полса (несмотря на то, что, по ее мнению, город этот стоял «явно не на той стороне реки»), она, выйдя из редакции «Таймс», нанесла несколько светских визитов этим людям: быть может, они что-нибудь еще помнят о тех событиях. Один сказал, что вряд ли. Но Сара никак не могла удовлетвориться столь кратким ответом и принялась расспрашивать его о том, как вообще жилось в Нью-Полсе. В беседе вдруг выяснилась удивительная и важная подробность: городок стоит у отрогов гор Шауангунк — хребта, хорошо известного своими крутыми неприступными склонами. Чуть ли не в ужасе от возможного ответа, Сара поинтересовалась, не практиковался ли кто-нибудь из горожан в скалолазании. Ну еще бы, ответили ей, у нас это довольно популярное времяпрепровождение, особенно среди недавних выходцев из Европы.

Последняя деталь просто оглушила нас с Крайцлером: нам необходимо было переварить услышанное. Ласло сказал Саре, что перезвонит ближе к вечеру, и повесил трубку, после чего мы вернулись в бар.

— Ну? — произнес Ласло чуть ли не с благоговением, заказав свежую порцию коктейлей со льдом. — И что вы по этому поводу думаете?

Я поглубже вздохнул:

— Давайте начнем с фактов. Старший сын Дьюри стал свидетелем ужасающих зверств еще в том возрасте, когда ничего понять в них не мог.

— Да. И его отец был священником или по крайней мере — миссионером. Религиозный календарь, Мур. Их семья должна была жить по нему.

— Кроме того, отец их должен был быть человеком очень суровым, не говоря о странностях, но при этом — достаточно респектабельным, по крайней мере — на первых порах.

Крайцлер принялся водить пальцем по барной стойке, как бы рисуя на ней свои мысли:

— Стало быть… Можно предположить шаблон домашней жестокости, начавшейся достаточно давно и только крепнущей с течением времени. А она порождает все возрастающую тягу к мести.

— Согласен, — отозвался я. — Мотив есть, его сложно оспорить. Однако Адам несколько старше, нежели мы предполагали.

Крайцлер кивнул:

— Зато младший, Яфет, — примерно того же возраста, что и Бичем. И теперь предположим, что это он убивает родителей, фабрикует записку, исчезает, берет себе другое имя…

— Но ведь это не он был свидетелем убийств и расчленений, — возразил я. — Он тогда просто еще не родился.

Крайцлер в сердцах стукнул кулаком по стойке:

— Верно. У него не могло быть опыта жизни на фронтире.

Какое-то время я пытался разными способами сочетать в голове факты, однако новая интерпретация их не возникала. После нескольких минут напряженных раздумий я только и смог выдавить из себя:

— У нас по-прежнему нет ничего о матери.

— Нет, — подтвердил Крайцлер, продолжая нервно барабанить пальцами по стойке. — Но они — бедная семья, живут скученно. Это особенно тяжело в Миннесоте, где старший сын проводит самые яркие годы своего детства.

— Верно. Был бы он еще немного моложе… — Ласло вздохнул и качнул головой.

— Легион вопросов и ни одного ответа. Боюсь, разгадка нас будет ожидать только в Ньютоне, штат Массачусетс.

— Значит, едем туда и копаем?

— Кто знает… — Крайцлер нервически потянул через трубочку коктейль. — Должен признаться, Мур, я немного растерян. Я же не профессиональный детектив. Что нам делать? Остаться здесь и попытаться добыть еще какие-то сведения о Бичеме, одновременно ища новых версий? Или ехать в Ньютон? Как определить ту грань, за которой надо перестать рассматривать возможности и выбрать единственный курс? — Я тоже на миг задумался.

— Мы не можем этого определить, — заключил я. — У нас нет опыта. Но… — Я поднялся и направился к телеграфной конторе отеля.

— Мур? — окликнул меня Крайцлер. — Куда вас черти несут?

Мне понадобилось каких-то пять минут, чтобы передать все ключевые аспекты расследования Сары по телеграфу в форт Йейтс, Северная Дакота. Телеграмма завершалась короткой просьбой: ПОСОВЕТУЙТЕ НАПРАВЛЕНИЕ.

Остаток вечера Крайцлер и я провели в ресторане отеля «Уиллард», пока официанты не сообщили нам, что им уже пора домой. О сне не могло быть и речи, и мы предприняли прогулку вокруг Белого дома, куря одну за другой сигареты и рассматривая услышанную вечером историю под всеми мыслимыми углами. Попутно мы старались найти в ней место и для загадочного капрала Джона Бичема. Чтобы отработать версию Дьюри, понадобится время — это и так ясно; и никто из нас не произнес этого вслух, но мы понимали и другое — любые затраты времени могут означать, что когда убийца нанесет свой следующий удар, мы окажемся так же неподготовлены к нему, как это произошло на Пятидесятницу. Мы стояли на перепутье, и один путь стоил другого. Бесцельно бродя в вашингтонской ночи, мы, парализованные, не двигались с места.

Но тут фортуна улыбнулась нам — по возвращении в отель нас встретил клерк с телеграммой. Она была отправлена из форта Йейтс, причем, судя по всему, тотчас по прибытии Айзексонов на место. Текст был краток, но беспрекословен: ВЕРСИЯ ВЕСКАЯ. РАЗРАБАТЫВАЙТЕ.

Глава 33

Рассвет мы встречали уже в поезде, мчавшем нас в Нью-Йорк, где мы планировали навестить № 808 по Бродвею, а уж потом отправляться дальше в Ньютон. Предпринять что-либо конструктивное в Вашингтоне представлялось решительно невозможным — мы даже заснуть толком не могли после того, как нам одобрили курс следствия. Путешествие на север, по крайней мере, могло удовлетворить жажду действий, и мы надеялись хоть на несколько часов немного расслабиться. Мысль об этом согревала нас при посадке, но едва я смежил веки в темном купе, какое-то смутное неспокойствие заставило меня встряхнуться. Я зажег спичку в попытке рационально-то объяснения этому нелепому страху. Напротив обнаружился Крайцлер, молча глазевший в окно на пролетавшие мимо ночные ландшафты.

— Ласло, — тихо сказал я, настороженно изучая его распахнутые глаза в неровном оранжевом свете спички. — Что случилось, что с вами?

Косточкой левого указательного пальца он потер себе губы и пробормотал:

— Больное воображение.

Я зашипел от неожиданности — спичка догорела мне до пальцев. Проводив падающий уголек взглядом, я вопросил сгустившийся мрак:

— Какое еще воображение? О чем вы?

— «Я лично про такое читал и знаю, что это правда», — процитировал он письмо убийцы. — Вся эта история с каннибализмом. Мы решили, что она объясняется патологически болезненным воображением и впечатлительностью.

— И?

— Картинки, Джон, — ответил Ласло, и хотя я по-прежнему не видел его лица (равно как и всего остального в купе), голос его звенел как струна. — Снимки изувеченных переселенцев. Мы предположили, что человек этот в какой-то момент жизни оказался на фронтире, и только личный опыт мог предоставить ему модель нынешних зверств.

— То есть вы хотите сказать, такой основой могли послужить дагерротипы Виктора Дьюри?

— Для кого-то, может, и нет. Но для этого человека с его впечатлительностью, вызванной в раннем детстве насилием и страхом… Помните первое, что нам пришло в голову насчет каннибализма: возможно, он где-то об этом читал или слышал, вероятно — еще ребенком. Разве фотографии не могут произвести гораздо более экстремальное воздействие на человека с таким маниакальным и болезненным воображением?

— Полагаю, это возможно. Вы имеете в виду пропавшего брата.

— Да. Яфета Дьюри.

— Но зачем кому-то понадобилось такое показывать ребенку?

— «Грязнее красномазого»… — рассеянно ответил Крайцлер.

— Прошу прощения?

— Я не уверен, Джон. Возможно, он наткнулся на них совершенно случайно. Или их использовали в воспитательных целях, я не знаю. Надеюсь, ответы мы найдем в Ньютоне.

Я несколько задумался, а потом вдруг обнаружил, что моя голова сама собой рухнула на сиденье, где я лежал.

— Что ж, — сказал я, сдаваясь на милость головы, — если вы не отдохнете, Ласло, боюсь, вы вряд ли сможете с кем-нибудь внятно разговаривать — в Ньютоне или иных местах.

— Знаю, знаю, — отозвался Крайцлер и поерзал на своем сиденье. — Но вот что меня поразило…

Следующее, что я помню, — вокзал Гранд-Сентрал, который немилосердно разбудил нас хлопающими дверьми купе и грохотом багажа о стенки. Богатая событиями ночь не пошла нам на пользу, и мы вывалились из поезда в гнетущее пасмурное нью-йоркское утро. Поскольку Саре быть в штаб-квартире еще рано, мы почли за лучшее разъехаться по домам, с тем чтобы встретиться в № 808, когда будем чувствовать себя (и, надеюсь, выглядеть) более по-людски. Лично я еще пару часов поспал, затем принял восхитительную ванну на Вашингтон-сквер и чинно позавтракал в обществе бабушки. Облегчение, слава богу, наступившее у нее после казни доктора Г. Т. Холмса, я заметил, начало потихоньку изнашиваться: за завтраком она нервно проглядывала «Таймс» в поисках очередной смертельной угрозы, которая могла бы занять пустоту, образовавшуюся в ее тихих домашних вечерах. Я позволил себе вольность указать ей на неразумность подобных устремлений, на что удостоился лаконичной отповеди: в правила моей бабушки не входит привычка следовать советам тех, кто считает подобающим совершать общественное самоубийство, появляясь уже не в одном, а в двух городах в компании «этого доктора Крайцлера».

Гарриет тем временем упаковала мне свежий саквояж для путешествия в Ньютон, и к девяти часам я уже стоял в зарешеченном лифте дома № 808 по Бродвею, полный крепкого кофе и светлых надежд. По возвращении мне примстилось, что я отсутствовал значительно дольше четырех дней, и я с юношеским энтузиазмом предвкушал снова увидеть Сару. Достигши нашего этажа, я застал их с Крайцлером за напряженной беседой, но, раз и навсегда решившись совершенно игнорировать все, что между ними могло происходить, рванулся вперед и закружил ее в объятиях.

— Джон, вот осел! — улыбнулась она. — Я понимаю, что сейчас весна, но ты помнишь, что случилось, когда ты позволил себе это в прошлый раз?

— О нет! — воскликнул я, моментально ее отпуская. — Второй раз я в эту реку не вступлю. Ну что? Ласло посвятил тебя в курс дела?

— Да, — ответила Сара, стягивая в узел волосы на затылке и с вызовом сверкая зелеными глазами. — Вы развлеклись в свое удовольствие. Я уже сказала доктору Крайцлеру, что если вы решили, что я хотя бы минуту просижу на месте, пока вы стремитесь к новым приключениям, то вы жестоко заблуждаетесь.

Я просветлел:

— Ты едешь в Ньютон?

— Я сказала — мне нужны приключения, — ответила она, помахивая перед моим носом какой-то бумагой. — А заключение в одном купе с вами, боюсь, вряд ли может таковым считаться. Нет, доктор Крайцлер говорил, что кому-то следует отправиться в Нью-Полс.

— Пару минут назад звонил Рузвельт, — сказал мне Ласло, — и сообщил, что имя Бичем в архивах города значится.

— Ага, — сказал я. — Тогда выходит, что Яфет Дьюри так и не стал Джоном Бичемом.

Крайцлер пожал плечами:

— Положение осложняется — вот все, в чем мы можем быть уверены, а потому необходимо дальнейшее расследование. Мы с вами, тем не менее, выезжаем в Ньютон как можно скорее. А пока не вернулись наши детектив-сержанты, у нас остается Сара. В конце концов, это ее территория — она там выросла и ей не составит труда втереться в доверие к тамошним властям.

— Ну еще бы, — сказал я. — Вы подумали о координации действий?

— Вы переоцениваете ее значимость, — ответила Сара. — Пока Сайрус не поднялся, ее можно доверить Стиви. К тому же меня не будет максимум день.

Я окинул ее сладострастным взором и произнес:

— И во сколько оценится мой голос при вынесении такого решения?

— Джон, ну ты и свинья, — вспыхнула Сара. — Доктор Крайцлер уже согласился.

— Понятно, — сказал я. — Ну что ж. Мой голос, стало быть, здесь значит не больше, чем сотрясаемый им воздух.

Таким образом, Стиви Таггерту было позволено обшаривать штаб-квартиру в поисках завалявшихся сигарет сколько его душе угодно. С полудня он вступал в единовластное владение этим местом, и когда мы отправлялись, на лице подростка была написана такая решимость, что я понял: если ничего получше обнаружить не удастся, он не задумываясь пустит на курево даже обивку прекрасных стульев маркиза Каркано. Стиви внимательно выслушал все инструкции Ласло касательно того, как поддерживать связь с нами, но как только инструкции эти перетекли в лекцию о вреде пристрастия к никотину, мальчик оглох. Не успели мы опуститься на лифте в вестибюль, из штаб-квартиры понесся грохот выдвигаемых ящиков и треск дверец. Крайцлер лишь вздохнул, понимая, что нам сейчас не до воспитания заблудших юнцов, а я живо представил себе, сколько еще длинных и поучительных речей раздастся под крышей дома на 17-й улице после того, как дело будет закрыто.

Мы ненадолго задержались у Грамерси-парка, чтобы Сара забрала свои вещи (на случай, если ее прогулка в Нью-Полс затянется), после чего повторили фокус с переодетой троицей, нанятой Ласло перед отъездом в Вашингтон для отвода излишне любопытных глаз. И снова мы оказались на вокзале Гранд-Сен-трал. Сара отправилась за билетом на Гудзонскую линию, мы же с Крайцлером остались у окошка с надписью «Линия Нью-Хейвен». Прощания были кратки и ничем не отличались от прощаний в понедельник: из короткой интерлюдии расставания Крайцлера и Сары я по-прежнему не выявил никакой скрытой связи между ними. Я уже начал подумывать, что насчет них ошибался так же, как насчет отлученного священника-убийцы. Наш поезд на Бостон отправился точно по расписанию, и вскоре мы уже неслись через восточные окраины графства Вестчестер по направлению к Коннектикуту.

Нынешнее путешествие отличалось от предыдущей поездки в Вашингтон все больше ландшафтами, пролетавшими за окном, — а также людьми, их населявшими. Зелень пышных пажитей Нью-Джерси и Мэриленда стремительно уносилась в прошлое вместе с субботой — на смену им приходили чахлые пейзажи Коннектикута и Массачусетса, неловко подползавшие к проливу Лонг-Айленд и морю за ним и наводившие на мысли о подлых и вздорных людях, в которых превратились фермеры и торговцы Новой Англии под воздействием столь удручающей среды. Впрочем, для того, чтобы сделать такой неутешительный вывод о тяготах жизни в этом углу света, было вовсе необязательно смотреть за окно, поскольку прямо в вагоне нас окружали весьма характерные экземпляры местных человеческих особей. Крайцлер не стал брать билеты в первый класс — серьезность подобной ошибки стала очевидна, когда поезд набрал скорость, и спутники наши возвысили скрипучие голоса в унылых жалобах, перекрывая стук вагонных колес. Много часов подряд нам с Крайцлером пришлось терпеть громкие дискуссии о рыбной ловле, местной политике и удручающем экономическом положении Соединенных Штатов. Впрочем, невзирая на гам, стоявший вокруг, нам удалось выработать крепкий план дальнейших действий, если и когда мы отыщем Адама Дьюри.

Мы высадились на бостонской станции Бак-Бей, где встречать пассажиров собралась кучка местных извозчиков. Один, высокий костлявый парень со свирепыми глазками, готовно шагнул навстречу, едва мы со своим багажом приблизились.

— Ньютон? — бросил Ласло.

Парень глянул в небо, почесал затылок и выпятил нижнюю губу.

— Добрых десять миль, — подвел он итог. — До полуночи хрен вернусь.

— Двойной тариф, — ответил Ласло, забрасывая багаж на переднее сиденье разбитого двухместного рыдвана. Хотя извозчика несколько обескуражила невозможность самому накрутить цену вдвое, он проворно запрыгнул на облучок и схватил кнут. Я поспешно вскарабкался вслед за Ласло, и мы отбыли со станции под неодобрительный гул остальных возниц, обсуждавших извечный вопрос: каким надо быть дуралеем, чтобы предложить за поездку в Ньютон двойную ставку. Дальше какое-то время мы наслаждались тишиной.

Угрюмый закат, предвещавший дождь, накрыл восточный Массачусетс, а окраины Бостона постепенно сменились унылым каменистым пейзажем местных фермерских угодий. В Ньютон мы прибыли уже затемно, и наш возница предложил доставить нас в лучшую, по его уверению, гостиницу в городе. Мы прекрасно понимали, что в переводе с извозчицкого это означает, что место скорее всего принадлежит кому-то из его семьи, но мы устали, проголодались и ощущали себя чужими в неведомых землях, и согласились, не раздумывая. Пока мы катили по невозможно старомодным улочкам Ньютона — общины колоритной и однообразной, какие только и бывают в Новой Англии, — меня потихоньку одолевало до жути знакомое по годам, проведенным в Гарварде, чувство: мне уже ни за что не выбраться из лабиринта узких улочек и лбов. «Лучшая гостиница в Ньютоне» не облегчила моих терзаний: естественно, дощатое строение со скудной мебелью и меню, тяготевшим к отварной кухне. Единственным светлым моментом за ужином стало заявление хозяина отеля (троюродного брата нашего возницы), что он, дескать, укажет нам, где находится ферма Мама Дыори. Услышав, что наутро понадобится ехать куда-то еще, наш извозчик согласился провести здесь ночь и услужить нам. Обговорив таким образом все, мы наконец расползлись по тесным и темным комнатушкам с жесткими топчанами вместо кроватей и позволили своим желудкам расправляться с вареной бараниной и картошкой как умеют.

Проснулись мы рано и первым делом безуспешно попытались избежать местного завтрака, состоявшего из овсяных оладий и кофе. Небо за ночь просветлело, так, видимо, и не разродившись дождем, а у гостиницы нас поджидал знакомый рыдван. Полчаса мы тряслись в нем на север, не видя вокруг ни следа человеческой деятельности. Затем в поле зрения вплыло стадо коровенок, пасшееся на ямчатом и каменистом пастбище, а далее завиднелась кучка домов под дубами. Приблизившись к постройкам — жилому дому и двум амбарам, — я разглядел человека, по щиколотку утопавшего в навозе: он с трудом пытался подковать утомленную клячу.

У человека были очень жидкие волосы и череп его сиял в лучах утреннего солнца.

Глава 34

Судя по плачевному состоянию амбаров оград и фургонов, равно как отсутствию помощника и сомнительному здоровью животных, Адам Дьюри не слишком преуспел в скотоводстве. Немного людей на свете могут похвастаться более пугающей близостью к тому, что называется суровой правдой жизни, чем бессчастные фермеры, и присущая таким местам атмосфера неизменно меня отрезвляет. Наш с Крайцлером охотничий азарт был немедленно остужен представшим зрелищем, так что когда мы выбрались из коляски, не забыв попросить возницу нас дождаться, к человеку, ради которого проделали такой путь, приближались мы осторожно и, я бы даже сказал, бережно.

— Простите… Мистер Дьюри? — спросил я хозяина, продолжавшего борьбу с левым передним копытом клячи. Хитрая тварь некогда гнедой масти с желтыми пятнами, похоже, облегчать ему задачу отнюдь не собиралась.

— Да, — недружелюбно ответил человек, по-прежнему демонстрируя нам свой сверкающий затылок.

— Мистер Адам Дьюри? — продолжил я, надеясь, что он все же соизволит повернуться.

— Вы и так знаете, кто я, раз уж сюда забрались, — проворчал Дьюри, отпуская лошадиную ногу. Затем выпрямился, явив впечатляющий рост — куда больше шести футов, — и заехал кляче по шее, то ли в ярости, то ли от нежности. — Все равно она думает, что сдохнет раньше, — пробормотал он, не поворачиваясь к нам, — так чего ей идти мне навстречу? Но у нас с тобой, подруга, еще много лет впереди…

Наконец Дьюри развернулся; кожа так плотно облегала его лицо, что, казалось, мы смотрим на череп телесного цвета. У черепа оказались большие желтые зубы и миндалевидные глаза безжизненно голубого оттенка. Руки у человека были мускулистые и длинные, замечательно толстыми и длинными выглядели и пальцы, когда он вытирал их о заношенный фартук. Прищурившись, он глянул на нас, впрочем, лицо его не выразило ни дружелюбия, ни враждебности.

— Ну? Чем могу быть полезен, джентльмены?

Я сразу — и, можно сказать, элегантно — перешел к легенде, разработанной нами с Крайцлером еще в бостонском поезде.

— Это доктор Ласло Крайцлер, — представил я своего друга, — меня же зовут Джон Скайлер Мур. Я репортер «Нью-Йорк Таймс». — Сказав так, я извлек бумажник и продемонстрировал служебную карточку. — Точнее — уголовный репортер. Мои редакторы назначили меня провести расследование ряда… скажем так, нескольких громких дел последних десятилетий, которые остались нераскрытыми.

Дьюри кивнул с некоторым подозрением:

— Вы приехали расспрашивать о моих родителях.

— Совершенно верно, — ответил я. — Вы, несомненно, должны были слышать, мистер Дьюри, о том, что сейчас расследуется деятельность Нью-йоркского полицейского управления.

И без того узкие глаза Дьюри после этих слов и вовсе превратились в смотровые щели.

— Это дело их не касается.

— И это верно. Но моих редакторов беспокоит, что органы правопорядка либо не могут распутать значительные дела по всему штату, либо не интересуются ими. Вот мы и решили поднять некоторые и посмотреть, в каком состоянии они сейчас, спустя много лет. Поэтому не могли бы вы рассказать нам вкратце о смерти своих родителей?

По лицу Дьюри словно прошла стремительная болезненная волна. Когда он заговорил снова, подозрения уже не было в его голосе — только покорность и печаль.

— Кому это сейчас может быть интересно? Больше пятнадцати лет прошло.

Я подпустил в голос сочувствия и негодования:

— Разве время оправдывает тех, кто не смог найти убийцу, мистер Дьюри? К тому же не забывайте: вы не один. Другие тоже знают, что жестокие преступления остаются нераскрытыми и безнаказанными, — и эти люди требуют объяснений.

Дьюри взвесил мою просьбу в уме и с сожалением покачал головой:

— Это их дело. У меня нет желания об этом говорить.

Он было двинулся прочь от нас, но я, прекрасно зная повадки обитателей Новой Англии, предвосхитил и это.

— Разумеется, — мягко и вкрадчиво произнес я, — предусмотрено вознаграждение.

Он попался — остановился, обернулся и внимательно посмотрел на меня:

— Вознаграждение?

Я одарил его дружеской улыбкой:

— За консультацию. Разумеется, не очень большое — скажем, сто долларов?

Сознавая, сколько может значить такая сумма для человека в столь стесненных обстоятельствах, я не очень удивился тому, что глаза Дьюри едва не выскочили из орбит.

— Сотня долларов? — недоверчиво переспросил он. — За то, чтоб я с вами поговорил?

— Именно так, сэр, — ответил я, доставая купюру из бумажника.

Дьюри забрал деньги, хотя и не без раздумий. Затем повернулся и огрел клячу по крупу, отправив ее пастись в дальний угол двора, где уцелело несколько клочков травы.

— Поговорим в амбаре, — сказал он. — Мне работать надо, не бросать же ради… — и он тяжело зашагал от нас прямо по разливу навоза, — …всяких сказок о привидениях.

Мы с Крайцлером двинулись за ним с облегчением: подкуп удался. Впрочем, радовались мы недолго, ибо у самой двери амбара Дьюри обернулся и спросил:

— Подождите. Вы сказали, что этот человек — доктор? А ему-то что за дело?

— Я изучаю поведение преступников, мистер Дьюри, — ничуть не смутившись, ответил Ласло, — равно как и полицейских методов. Мистер Мур попросил меня консультировать его в этой работе.

Дьюри поверил, но, похоже, ему не очень понравился акцент Крайцлера.

— Вы немец, — сказал он. — Или швейцарец.

— Мой отец был немцем, — ответил Крайцлер. — Но я вырос в этой стране.

Фермера объяснение Ласло, похоже, не удовлетворило, и он молча шагнул в амбар. Внутри скрипучего сооружения навозом пахло еще крепче — запах разбавлялся лишь сладковатым ароматом сена, хранившегося под крышей. Дощатые стены когда-то были выбелены, только известь с тех пор облупилась, нынче являя взору грубую древесину. В низком проеме виднелся курятник, и до нас долетало гуленье и квохтанье его обитателей. Упряжь, косы, лопаты, кирки и киянки — все это висело по стенам, болталось под низким потолком или валялось на убитом земляном полу. Дьюри подошел к допотопному навозоразбрасывателю, ось которого опиралась на кучу камней, и, подхватив с пола кувалду, с размаху сбил с этой оси колесо. С отвращением зашипел и принялся возиться с агрегатом.

— Хорошо, — сказал он, берясь за ведро густой смазки и даже не глядя в нашу сторону. — Задавайте свои вопросы.

Крайцлер коротко кивнул мне, давая понять, что начать будет сподручнее мне, и я приступил.

— Мы читали газетные статьи того времени, так или иначе касавшиеся дела, — сказал я. — Не могли бы вы рассказать…

— Газетные статьи! — возмущенно хрюкнул Дьюри. — Тогда, полагаю, вам должно быть известно, что эти глупцы даже меня записали в подозреваемые.

— Да, мы знаем, что ходили слухи, — ответил я. — Но в полиции сообщили, что они никогда не…

— Не верили в это? Не особенно, да. Так что послали сюда всего-то на всего двоих субъектов, которые отравляли существование нам с женой всего каких-то три дня!

— Вы женаты, мистер Дьюри? — тихо спросил Крайцлер. Пару секунд тот просто смотрел на него с презрением.

— Да. Девятнадцать лет, хотя это вас совершенно не касается.

— Дети? — поинтересовался Крайцлер столь же осторожно.

— Нет, — последовал жесткий ответ. — Мы… то есть моя жена… я… нет. У нас нет детей.

— Но я понимаю, — вмешался я, — ваша жена смогла подтвердить, что на момент убийства вы находились здесь?

— Для этих идиотов ее слова — пустой звук, — ответил Дьюри. — Свидетельство жены на суде ничего не стоит. Мне пришлось просить соседа, который живет в десяти милях отсюда, приехать и подтвердить, что в день убийства моих родителей мы с ним здесь корчевали пни.

— А вы сами знаете, почему было так сложно убедить полицию? — спросил Крайцлер.

Дьюри грохнул кувалдой оземь.

— Я уверен, вы прочитали и это, доктор. Это ни для кого не секрет. Мы с родителями много лет друг дружку на дух не переносили.

Я показал рукой Крайцлеру, что сейчас моя очередь.

— Да, мы видели упоминания, — сказал я в надежде добыть из Дьюри побольше деталей. — Но полицейские отчеты полны неясностей и сомнительных домыслов, так что, исходя из них, сложно делать какие-то выводы. И это примечательно, поскольку вопрос был крайне важен для следствия. Не могли бы вы нам это все же прояснить?

Водрузив колесо от разбрасывателя на верстак, Дьюри принялся колотить его киянкой.

— Мои родители были сложными людьми, мистер Мур. Иначе и быть не могло, ведь они проделали такой путь, чтобы оказаться здесь и выжить в этих суровых краях. Они сами выбрали себе такую судьбу. Но это я сейчас говорю. Подобные объяснения были выше понимания маленького мальчика, который… — Тут он с трудом сдержался, чтобы не дать волю страстям, — …который слышал только холодный голос. И видел только широкий ремень.

— То есть вас били, — произнес я, вспоминая наши вашингтонские дискуссии с Крайцлером после первого знакомства следом об убийстве четы Дьюри.

— Я не сказал, что это было со мной, мистер Мур, — ответил Дьюри. — Хотя Господу нашему всемогущему ведомо, что ни отец мой, ни мать не брезговали розгами, когда чадо их ошибалось в избранном пути. Но отнюдь не это вызвало нашу… разобщенность. — Какое-то время он молча смотрел в грязное оконце амбара, а затем принялся колотить по колесу сызнова. — У меня был брат. Яфет.

— Да, мы читали о нем. Трагично. Приносим искренние соболезнования.

— Соболезнования? Ну разумеется. Но я вам вот что скажу, мистер Мур: что бы там ни сотворили с ним эти проклятые дикари, это не пойдет ни в какое сравнение с тем, что ему довелось претерпеть от рук собственных родителей.

— С ним жестоко обращались? — Дьюри пожал плечами:

— Кое-кто сказал бы иначе. Но я утверждаю, что это именно так. Да, он был странный малый, и родители мои реагировали на его поведение так, что на сторонний взгляд смотрелось естественно. Но естественным не было. Отнюдь, сэр, где-то там таился сам дьявол… — Дьюри как-то ушел в себя, но затем стряхнул наваждение. — Простите. Вы хотели узнать о деле.

И следующие полчаса я спрашивал — очевидные вопросы о том, что произошло в тот день 1880 года, стараясь добиться ясности в тех деталях, о которых у нас не было сомнений, чтобы Дьюри не распознал нашего подлинного интереса. Вопросом о причине, по которой индейцам могла прийти в голову мысль об убийстве его родителей, мне удалось разговорить Дьюри о жизни, которую его семья вела в Миннесоте. А уж от этого перейти к истории взаимоотношений в семье было делом и вовсе нехитрым. Ласло незаметно извлек свой блокнотик и принялся безмолвно конспектировать его слова.

Адам Дьюри родился в Нью-Полсе в 1856 году. Впрочем, его первые воспоминания относятся к четырем годам, когда семья переехала в форт Риджли в Миннесоте — военный пост в Нижней резервации сиу. Жили они в однокомнатном срубе примерно в миле от форта, а потому юный Адам мог прекрасно наблюдать за поведением родителей и их отношениями. Его отец, как нам уже было известно, был крайне набожным человеком, и ему даже в голову не приходило как-то подслащивать проповеди, читаемые любознательным индейцам, приходившим его послушать. Но к нашему с Ласло удивлению, невзирая на риторическое громогласие, преподобный Виктор Дьюри не был жесток к своему старшему сыну, напротив — по словам Адама, его ранние воспоминания об отце были светлыми. Разумеется, преподобный мог при необходимости лично покарать непослушное дитя, но, как правило, честь проведения подобных экзекуций доставалась миссис Дьюри.

Заговорив о матери, Адам заметно помрачнел и стал запинаться, словно даже память о ней угрожала ему неимоверно. Холодная и суровая, миссис Дьюри отнюдь не баловала своего сына и уж тем более — не нянчилась с ним в детстве. Слушая Адама, я невольно воскресил в памяти Джесса Поумроя.

— Как бы досадно ни было мне от того, что она меня избегала, — говорил Дьюри, пытаясь закрепить отремонтированное колесо на разбрасывателе, — я полагаю, ее отстраненность больше всего терзала отца, ибо по-настоящему женой ему она не была. То есть, конечно, она хлопотала по дому и поддерживала его в чистоте, невзирая на наши стесненные обстоятельства. Но когда семья живет в одной маленькой комнате, джентльмены, волей-неволей вы вынуждены… наблюдать интимные стороны жизни родителей. Или их отсутствие.

— То есть, вы хотите сказать, они не были близки? — спросил я.

— Я хочу сказать, что не понимаю, почему ей взбрело в голову выйти за него замуж, — проворчал Дьюри, вымещая свои гнев и печаль на все тех же оси и колесе. — Она с трудом переносила даже самые легкие его прикосновения, не говоря уже об отцовских попытках хоть как-то… построить семью. Видите ли, моему отцу хотелось детей. У него были замыслы, вернее сказать — мечты о том, что сыны и дщери его понесут слово Божье дальше на Запад, продолжив тем самым его дело. Но для моей матери это… Каждая попытка была для нее смертной мукой. С некоторыми она смирялась, а некоторые… отвергала. Я и правда не знаю, зачем она связала себя брачными узами. Разве что… Когда он начинал проповедовать… Мой отец все же был выдающимся оратором, пускай и по-своему, и мать не пропускала ни одной его службы. Как ни странно, эта часть нашей жизни ей нравилась.

— А когда вы вернулись из Миннесоты?.. — Дьюри скорбно потряс головой:

— Когда мы вернулись, все окончательно пошло наперекосяк. Как только отец потерял место, он утратил последнюю ниточку, связывавшую его с матерью. Они даже редко разговаривали и никогда не прикасались друг к другу. По крайней мере, я этого не помню. — Дьюри снова посмотрел в замызганное оконце. — Только раз…

Он не договорил, чтобы подстегнуть его, я бормотнул:

— Яфет?

Дьюри кивнул, медленно выпутываясь из своей отрешенности.

— Когда потеплело, я пристрастился ночевать под открытым небом. У меня было любимое место — неподалеку от гор Шауангунк. Мой отец выучился у своего отца в Швейцарии скалолазанию, а крутые склоны местной гряды как нельзя лучше подходили к тому, чтобы он передал эти навыки и мне. Пусть я в этом и не преуспел, но всегда составлял ему компанию в горных прогулках, ибо то было для нас счастливое время — вдали от дома и этой женщины.

Если б слова его были взрывчаткой, ни меня, ни Крайцлера не могло бы контузить сильнее. Покалеченная левая рука Ласло конвульсивно дернулась, а правой он с удивительной силой схватился за мое плечо. Дьюри ничего не заметил, не осознавая, как подействовали на нас его слова, и продолжал:

— Но в холода избежать дома было никак не возможно, разве что я вдруг захотел бы умереть от обморожения. И, помню, одной февральской ночью отец… наверное, он был пьян, хотя пил он редко. В общем, трезвый он был или нет, но тогда он взбунтовался против бесчеловечности матери. Он говорил об обязанностях жены, о потребностях мужа, а потом стал хватать ее. Ну и… мать закричала, конечно, и обвинила его, что он — хуже тех дикарей, которых мы оставили в Миннесоте. Но той ночью отца невозможно было остановить, и я, несмотря на стужу, убежал через окно и ночевал в старом соседском сарае. Но даже там до меня доносились крики и стоны матери. — Дьюри снова, казалось, забыл о нас и продолжал свою повесть сухим, почти безжизненным голосом. — И мне бы сейчас очень хотелось сказать, что звуки эти действительно приводили меня в ужас. Но это было бы неправдой. Честно говоря, я едва не понуждал отца… — Тут ясность ума вернулась к нему, и он, смутившись, снова взялся за молоток и принялся бить по колесу. — Без сомнения, вы поражены, джентльмены. Если это так, прошу простить меня.

— Нет, что вы, — поспешно ответил я. — Напротив, мы теперь гораздо лучше понимаем общую картину.

Дьюри вновь скептически глянул на Крайцлера:

— А вы, доктор? Вы тоже лучше понимаете? Что-то, я смотрю, вы не слишком разговорчивы.

Крайцлер хладнокровно выдержал на себе его сверлящий взгляд. Я знал, что этому человеку от земли вряд ли удастся смутить такого закаленного завсегдатая скорбных домов, как Ласло.

— Боюсь, я слишком увлекся вашим рассказом, — сказал Крайцлер. — Осмелюсь заметить, вы, мистер Дьюри,  весьма красноречивы.

Дьюри сухо рассмеялся:

— Вы имели в виду — для фермера? Это заслуга матери. По вечерам она заставляла нас делать уроки часами. Так что я уже в пять лет выучился и читать, и писать.

В признание заслуги Крайцлер нагнул голову:

— Похвально.

— Только моим рукам этого не объяснишь, — ответил Дьюри. — Она при каждой провинности охаживала их розгой… впрочем, я опять отвлекаюсь. Вы хотели узнать о судьбе моего брата.

— Да, — ответил я. — Но вначале скажите — каким он был? Вы упомянули, что он был странный… В каком смысле?

— Яфет? — спросил Дьюри, укрепив наконец колесо на оси. — А как ему им не быть? Чего вы хотите от ребенка, рожденного во гневе, нежеланного обоими родителями? Для матери он был символом дикарства и похоти отца, а для него самого… для него, как бы ни желал он иметь детей, Яфет служил вечным напоминанием об унижении. О той ночи, когда страсть превратила его в животное. — Взяв длинный шест, Дьюри ловко выбил из-под оси разбрасывателя кучку камней, и вся конструкция грузно рухнула на земляной пол и прокатилась несколько футов. Удовлетворившись плодами трудов своих, Дьюри сменил шест на лопату и продолжил: — Мир полон ловушек для мальчика, предоставленного самому себе. Я как мог старался помочь Яфету, но когда он достаточно подрос, чтобы стать мне настоящим другом, меня отправили работать на соседнюю ферму и с тех пор мы редко виделись. Я знаю, что он пережил в том доме то же, что и я, и даже сильнее. И мне до сих пор жаль, что я не смог тогда сделать для него больше.

— Он когда-нибудь рассказывал вам, — спросил я, — о том, что же там происходило?

— Нет. Но кое-что я видел своими глазами. — Дьюри принялся сгребать в разбрасыватель навоз из соседних стойл. — По воскресеньям я всегда старался побыть с ним хоть немного, пытался убедить, что жизнь, в сущности, — хорошая штука, что бы ни происходило дома. Я научил его лазать по скалам, и мы проводили в горах дни и ночи. Но в конце концов… Я до сих пор убежден, что ни один человек на свете не мог бы хладнокровно противостоять моей матери.

— Она была… была склонна к насилию?

Дьюри покачал головой и ответил рассудительно и, похоже, честно:

— Я не думаю, что в этом смысле Яфету доставалось больше, чем мне. Отцовским ремнем по заднице, не больше. Нет, я верил тогда и верю посейчас, что наша мать действовала… куда изощреннее. — Дьюри отложил лопату, присел на камень побольше и достал трубку с кисетом. — Я считаю, что мне повезло больше, чем Яфету, — лишь потому, что с самого начала мать была ко мне старательно безразлична. Но вот с братом ей словно казалось недостаточно просто лишать его материнской любви. Она цеплялась к нему по любому поводу. Даже когда он еще лежал в колыбели, не сознавая и не контролируя себя, — даже тогда она его изводила за все.

Крайцлер подался к нему и предложил спичку, которую Дьюри принял нехотя.

— А что вы имели в виду, когда сказали «за все», мистер Дьюри? — спросил Ласло.

— Вы врач, доктор, — ответил тот. — Сами понимаете. — Старательно раскурив трубку, Дьюри тряхнул головой и буркнул: — Тварь! Я понимаю, так говорить о своей покойной матери грубо. Но видели бы вы ее, джентльмены, — ни на миг не оставляла его в покое, ни на миг! И стоило ему пожаловаться или заплакать, или же возмутиться, она говорила ему веши столь отвратительные, что даже для нее они казались чересчур. — Дьюри поднялся и вновь взялся за лопату. — Что это не ее сын. Что он сын краснокожих индейцев — грязных дикарей-людоедов, которые подбросили его к порогу. Бедняга уже сам почти в это поверил.

Части головоломки вставали на места с каждой минутой, и чем дальше, тем сложнее мне было сдерживать внутреннее ликование. Мне уже хотелось, чтобы Дьюри скорее закончил свою повесть, и я бы выбежал наружу и вознес к небесам торжествующий клич: да приберет черт всех наших врагов и противников, потому что мы с Крайцлером готовы поймать этого человека! Но я понимал, что самоконтроль сейчас важен как никогда, и старался ничем не уступать в бесстрастности Крайцлеру.

— И что же произошло, когда ваш брат подрос? — спросил Ласло. — Достаточно, чтобы…

В ответ Мам Дьюри вдруг издал душераздирающий и нечленораздельный вопль и швырнул лопату о дальнюю стену амбара. Куры немедленно всполошились, взметнулась туча перьев. Словно опамятовщись, Дьюри выхватил трубку изо рта и взял себя в руки. Ни я, ни Крайцлер не пошевелились, хотя глаза у меня, наверное, только что на лоб не полезли.

— Думаю, — прохрипел Дьюри, — нам следует быть честными друг с другом. Джентльмены.

Крайцлер промолчал, мой же голос предательски дрогнул, когда я переспросил:

— Честными, мистер Дьюри? Но уверяю вас, что…

— Да черт побери! — опять взорвался Дьюри, топнув ногой. После чего ему пришлось пару секунд успокаиваться, и только потом он заговорил спокойно: — Неужели вам не пришло в голову, что это в свое время перетерли все, кто мог? Вы что — воображаете, что если я сиволапый фермер, я в придачу идиот? Я знаю, что вы тут вынюхиваете.

Я было намеревался ему возразить, но Крайцлер коснулся моей руки и заговорил сам:

— Мистер Дьюри был исключительно прямолинеен с нами, Мур. Полагаю, нам следует отплатить ему тем же. — Дьюри кивнул, его хриплое дыхание понемногу стало успокаиваться. — Да, мистер Дьюри, — продолжал Ласло. — Мы действительно полагаем, что ваш брат вполне мог убить ваших родителей.

С губ нашего собеседника сорвался жалкий, полузадушенный всхлип.

— И он жив? — спросил Дьюри уже без прежнего гнева в голосе. Крайцлер медленно кивнул, на что Дьюри беспомощно воздел к небу свои ручищи. — Но почему, объясните мне, почему до сих пор это имеет такое значение? Это же было так давно — все кончено. Кончено! Да и если мой брат жив — он ни разу не пытался связаться со мной. Так почему сейчас всплывает эта забытая история?

— Стало быть, вы и сами это подозревали? — спросил Крайцлер, доставая из кармана фляжку с виски и предлагая ее Дьюри. Тот снова кивнул и сделал глубокий глоток, ничем более не выказывая неприязни к моему другу. Вначале я полагал, что она вызвана акцентом Крайцлера, теперь же до меня стало доходить: Дьюри подозревал, что визит такого необычного, по его мнению, врача именно таким диагнозом и завершится.

— Да, — наконец произнес Дьюри. — Вы должны помнить, доктор, я в детстве жил среди сиу. У меня даже было несколько друзей в племенах. И я своими глазами видел восстание в 62-м. Я знал, что версия убийства моих родителей, принятая полицией, — почти наверняка ложь. Более того, я знал — мой брат…

— На такое способен… — тихо закончил за него Крайцлер. Он маневрировал очень бережно, совсем как с Джессом Поумроем. Голос его оставался спокоен, а вопросы становились все острее. — Откуда, мистер Дьюри? Откуда вы это знали?

На миг я испытал к этому верзиле искреннюю симпатию: по его щеке скатилась одинокая слеза.

— Когда Яфету было… не то девять, не то десять лет, — произнес он еле слышно, делая внушительный глоток из фляжки, — мы отправились на пару дней в горы. Поохотиться на мелкую живность — белок, опоссумов, енотов и прочих. Я научил его стрелять, но такую охоту он недолюбливал. Яфет был прирожденным ловцом. Мог целый день разыскивать гнездо или нору, а после часами, в глухой ночи, в одиночестве выжидать. У него к этому был талант. Но однажды мы охотились порознь: я пустился по следу рыси, а возвращаясь в лагерь, вдруг услышал странный, ужасный крик. Вой. Пронзительный и слабый, но пугающий. В лагере я увидел Яфета. Он поймал опоссума и… он заживо отрезал от него кусок за куском. Я бросился к нему, выпустил пулю в голову несчастному зверьку и отвел брата в сторону. У него в глазах блестели недобрые огоньки, но я на него наорал, и он расплакался, вроде бы сожалея о своем поступке. Тогда я решил, что это был единственный раз: мальчишка способен на подобное, если ничего не соображает, а стоит ему объяснить, и это больше не повторится.

У Дьюри погасла трубка и он поворошил угольки. Крайцлер зажег ему спичку и предположил:

— Но вы ошиблись?

— Да, — ответил Дьюри. — После такое случалось несколько раз — по крайней мере, я знал об этих случаях. Он никогда не замахивался на крупных животных — домашний скот, лошадей с соседних ферм. Нет, эту жажду распаляли в нем лишь маленькие создания. Я пытался этому как-то воспрепятствовать и в итоге…

Тут он умолк и сел, уставившись в пол и явно не желая продолжать рассказ. Но Крайцлер снова мягко настоял:

— И в итоге произошло нечто куда более ужасное? — Дьюри пыхнул трубкой и кивнул.

— Но я его не винил, доктор. И, думаю, вы согласитесь, что я был прав. — Рука его сжалась в кулак, которым он хватанул себя по ноге. — Но мать, будь она проклята, мгновенно усмотрела в том очередной пример дьявольских козней. Говорила, что он сам на себя это навлек, как прочие мальчишки.

— Боюсь, вам все же придется объяснить, мистер Дьюри, — сказал я.

Он быстро кивнул, последний раз приложился к фляжке и, вернув ее Крайцлеру, продолжил:

— Да-да, конечно. Прошу меня простить. Дайте подумать — это, кажется, произошло летом… вот черт… в аккурат перед тем, как я уехал, значит — летом 75-го. Вроде бы. Яфету было одиннадцать. На ферме, где я работал, наняли нового батрака, всего на пару лет меня старше. По всей видимости, он был человек приятный. И, похоже, умел находить общий язык с детьми. Мы быстро сдружились, и я как-то раз позвал его с нами на охоту. Его Яфет сразу заинтересовал, да и сам он брату понравился, и потом еще несколько раз отправлялся с нами в горы. Они с Яфетом ставили силки, а я охотился на дичь покрупнее. Я объяснил этому… этой твари, которую принимал за человека, что Яфета следует удерживать от измывательств над дичью, и парень вроде понял меня. Я сам — сам, понимаете — доверил ему брата… — Тут его рассказ прервался чьим-то глухим стуком в наружную стену амбара. — И он предал мое доверие… — Дьюри поднялся. — Люди так не поступают. — Открыв мутное окошко, Дьюри высунул голову и заорал: — А ну там! Кому сказал — пшла вон отсюдова! Живо марш! — снова втянув голову, Дьюри поскреб редкую поросль на голове: — Глупая кляча. Вся в репьях уже, а туда же — за клевером лезет аж за амбар. Не могу же я все время… Извините, джентльмены. В общем, как-то вечером я обнаружил Яфета в лагере — полуголый, он рыдал, а из… в общем, он был весь в крови. Тварь, с которой я его оставил, исчезла, и больше мы его не видели. — От задней стены амбара вновь донесся знакомый глухой стук, заслышав который, Дьюри ухватил с пола длинную жердь и направился к выходу. — Вы позволите на минутку, джентльмены?

— Мистер Дьюри? — окликнул его Крайцлер. Наш хозяин обернулся в проеме. — Этот парень, батрак… вы не помните, как его звали?

— Разумеется, помню, доктор, — отозвался Дьюри. — Это имя выжжено в моей памяти. Бичем. Джордж Бичем его звали. А теперь прошу меня простить.

Имя ударило меня сильнее, чем все, что мне до сей поры открылось, и торжество мое обратилось в смятение.

— Джордж Бичем? — прошептал я. — Но, Крайцлер, если Яфет Дьюри…

Крайцлер упредительно воздел палец, призывая хранить молчание:

— Придержите вопросы, Мур, и помните: по возможности нам не следует раскрывать этому человеку истинных целей нашего визита. Мы уже знаем почти все, что нужно. Пора откланиваться.

— Все, что нам нужно, — допустим, вы уже все знаете, а у меня еще тысяча вопросов! И почему нам следует скрывать все от него, он же вправе…

— Что хорошего принесут ему эти знания? — резко прошипел Крайцлер. — Вы же видите — человек все эти годы страдал и мучился. Какой смысл — и для нас, и для него — сообщать, что брат его, быть может, убил не только родителей, но и полдюжины детей?

Я умолк; ибо если Яфет Дьюри жив до сих пор и все это время даже не пытался связаться с братом, несчастный фермер действительно ничем не мог помочь нашему следствию. А рассказать ему о наших подозрениях, пока ничем не подкрепленных, — это будет верхом психической жестокости. Потому я подчинился инструкциям Крайцлера, и когда Дьюри, укротив дерзкое парнокопытное, вернулся в амбар, состряпал для него убедительную историю о поезде в Нью-Йорк и скорой сдаче материала в номер. С моим журналистским опытом подобный фокус — примитивное упражнение на устную импровизацию в сложных обстоятельствах.

— Но вы должны кое-что честно сказать мне перед тем, как уехать, — попросил Дьюри, провожая нас до рыдвана. — Все эти ваши статьи о висячих делах — насколько это правда? Или вы намерены сами поднять дело и развести в прессе досужие перетолки о моем брате, воспользовавшись тем, что я вам рассказал?

— Могу заверить вас, мистер Дьюри, — знание того, что на сей раз я говорю ему чистую правду, придало моему голосу убедительность, — что о вашем брате не появится ни единой статьи. То, что вы рассказали, позволит нам выяснить, где и когда полицейское расследование свернуло с верного пути, не более того. Все будет расцениваться точно так же, как вы нам поведали, — сугубо конфиденциально.

После этих слов фермер крепко пожал мне руку:

— Благодарю вас, сэр.

— Ваш брат много страдал, — сказал Крайцлер, также пожимая руку Дьюри. — И я подозреваю, что его страдания не прекратились после того, как убили ваших родителей — естественно, если он до сих пор жив. Не нам судить его, и наживаться на его муках мы тоже не станем. — Кожа на лице Дьюри снова натянулась — он едва сдерживал переполнявшие его эмоции. — У меня есть еще один-два вопроса, — продолжал Ласло, — если позволите.

— Если я знаю ответы — считайте, что вы их получили, доктор, — ответил Дьюри.

Крайцлер признательно склонил голову:

— Насчет вашего отца. Многие кальвинистские священники не уделяют должного внимания церковным праздникам, но у меня сложилось ощущение, что он был не из их числа?

— Абсолютно, — ответил Дьюри. — Праздники в нашем доме были немногими приятными событиями. Мать, разумеется, возражала. Брала в руки Библию и объясняла, что праздновать их — сродни папистской ереси, а карается она страшно. Но отец стоял на своем. В такие дни он даже бывал особенно красноречив. Но я не понял, почему…

Черные глаза Крайцлера явно вспыхнули, когда он, подняв руку, ответил:

— Право же, это сущая ерунда — просто любопытно стало. — Уже забравшись в рыдван, он будто бы вдруг вспомнил что-то. — Да, и еще один нюанс. — Дьюри вопросительно поднял взгляд. Я уже стоял на подножке. — Ваш брат, Яфет, — продолжил Ласло. — Как у него возникли… трудности с лицом?

— Спазмы, что ли? — недоуменно ответил Дьюри. — Сколько помню, они всегда у него были. Может, когда он был младенцем, их и не было, но потом да — и на всю жизнь…

— Они были постоянными?

— Да, — сказал Дьюри, роясь в памяти. А потом улыбнулся: — Только в горах, конечно, прекращались. Когда он ставил силки. Тогда глаза его были спокойны, как гладь пруда.

Я уже не знал, сколько новых откровений смогу пережить, не взорвавшись от ликования, но Крайцлер оставался невозмутим.

— Несчастный, однако во многих отношениях замечательный был мальчик, — произнес он. — У вас, полагаю, не сохранилась его фотография?

— Он ненавидел сниматься, доктор, и это понятно.

— Да. Да, я так и думал. Ну что ж, всего доброго, мистер Дьюри.

На этом мы наконец покинули ферму. Я обернулся и увидел, как Адам Дьюри тяжело зашагал в амбар, и его длинные мощные ноги в тяжелых сапогах с тем же чавканьем увязали в навозе, едва не затапливавшем постройки. Перед тем как скрыться за дверью, он вдруг обернулся и посмотрел на дорогу.

— Крайцлер, — сказал я. — А Сара что-то говорила об этом тике Яфета Дьюри? В газетах вроде не упоминалось?

— Что-то я не припомню… — ответил Крайцлер, не оборачиваясь. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что, судя по его лицу сейчас, я бы решил, что про тик вообще нигде ранее не говорилось, и он только что это понял. Теперь ему предстоит изрядно поломать голову, пытаясь понять, откуда нам это известно. — Хотя мой восторг достиг заоблачных высот, я изо всех сил старался его сдерживать, но, повернувшись к Ласло, все же вскричал: — Боже милостивый! Скажите мне, Крайцлер, скажите, что мы его поймали! Этот человек поведал нам много чертовски непонятного, но умоляю — скажите мне, что мы на верном пути!

Крайцлер позволил себе легкую улыбку и с чувством сжал правую руку в кулак.

— Все собирается воедино, Джон. Это единственное, в чем я уверен. Возможно, мы собрали еще не все части головоломки, да и те, что есть, пока неверно легли, но — да, большинство уже у нас в руках! Возница! Отвезите нас прямо на станцию Бак-Бей. В 6:05 отправляется поезд на Нью-Йорк, насколько я помню, мы должны успеть на него.

Следующие несколько миль, должно быть, мы проехали в полувнятном облегчении, сдержанно торжествуя; знай я, насколько быстротечными были эти мгновения, я бы наслаждался ими гораздо больше. Но примерно через час, после того, как мы проехали половину пути к станции Бак-Бей, в отдалении раздался резкий звук, весьма похожий на треск сломанной ветки, и торжеству нашему пришел конец. Как сейчас помню: треск этот сопровождался коротким свистом, а затем что-то ударило в шею нашей лошади, откуда ударил фонтан крови, и животное рухнуло бездыханным на землю. Никто из нас не успел сообразить, что происходит; треснуло и просвистело еще раз, и что-то вырвало из правого плеча моего друга примерно дюйм плоти.

Глава 35

С коротким воплем и длинным проклятьем Крайцлер рухнул на пол рыдвана. Понимая, что нас все равно отлично видно стрелку, я едва ли не выкинул своего друга на дорогу, после чего принудил заползти между колес, где мы оба вжались в землю. Возница же спокойно слез с козел и направился к мертвой лошади с очевидной целью подвергнуть ее осмотру. Я заорал, чтобы он укрылся, но от столь вопиющей потери кормильца парень словно бы оглох к опасности и являл собой превосходную мишень. То есть пока не раздался следующий выстрел, и пуля не взрыла землю у его ног. Внезапно придя в себя, возница стремглав припустил в заросли ярдах в пятидесяти за нашими спинами, напротив той рощицы, что, вероятно, скрывала нашего стрелка.

Продолжая шипеть и изрыгать проклятия, Крайцлер умудрился стащить с себя сюртук, вслед за чем принялся наставлять меня, что следует делать с его раной. По счастью, она оказалась не столь серьезной — пуля только разорвала моему другу мышечную ткань, и сейчас нужно было лишь остановить кровотечение. Вытащив свой брючный ремень, я соорудил из него жгут, коим перетянул Ласло руку повыше ранения, а рукав его рубашки общими стараниями превратился в бинт. Вскоре алый поток остановился. Но когда следующая пуля расщепила одну из крепких колесных спиц, я всерьез задумался, что рукавов нам может и не хватить.

— Где он? — спросил Крайцлер, лихорадочно обшаривая взглядом деревья на другой стороне дороги.

— Я видел дымок левее вон той березы, — отозвался я. — Но меня больше волнует другое. Кто он?

— Боюсь, выбор тут слишком обширен, — ответил Крайцлер, со стоном потуже затягивая бинт. — Очевиднее всего — наши противники из Нью-Йорка. Авторитет и влияние мистера Комстока воистину не имеют границ.

— Но рассылать по всей стране наемных убийц — не в стиле Комстока. Да и на Бёрнса не похоже. Что скажете про Дьюри?

— Дьюри?

— Догадавшись про тик, он мог передумать. Мог вообразить себе, что мы его провели.

— Но похож ли он на убийцу? — спросил Крайцлер, прижимая к себе и баюкая руку. — Хоть и вспыльчив? А кроме того, у меня создалось впечатление, что стреляет он куда лучше того увальня в кустах.

И тут мне пришло в голову:

— А как насчет… него? Нашего убийцы? Он мог последовать за нами из Нью-Йорка. И если он действительно Яфет Дьюри, вспомните, что говорил про него брат: стрелять ему никогда особо не нравилось.

Крайцлер выслушал меня, продолжая вглядываться в опушку, затем потряс головой:

— Вы фантазируете, Мур. Зачем ему следовать за нами?

— Потому что он знал, куда мы направляемся. Ему известно, где живет его брат, он догадывается, что после разговора с Адамом нам будет легче выследить его самого…

Но Ласло продолжал качать головой:

— Нет, это как-то уж слишком фантастично. Уверяю вас, это Комсток…

Вдруг раздался еще один выстрел, и пуля едва ли не полностью разворотила борт рыдвана.

— Намек ясен, — оценил я выстрел. — Диспут продолжим в другой раз. — Я обернулся и прикинул расстояние до зарослей. — Похоже, вознице удалось добраться невредимым. Как ваша рука? Бежать сможете?

Крайцлер скривился:

— Ну если могу лежать, черт! — Я схватил сюртук Ласло.

— Когда выберетесь из-под прикрытия, — проинструктировал друга я, — старайтесь не бежать по прямой. — Мы развернулись и поползли к другому боку рыдвана. — Главное — непредсказуемость. Давайте первым — я за вами, на тот случай, если у вас будут неприятности.

— У меня дурное предчувствие, — признался Крайцлер, окидывая взглядом пятьдесят ярдов чистого поля, — что в этом случае неприятности будут не только у меня. — Похоже, сия неприятная мысль поразила и самого Ласло. Уже приготовившись бежать, он вдруг замер, достал свои серебряные часы и протянул их мне. — Послушайте, Джон… Если что… Ну, в общем, передайте их…

Я ухмыльнулся и отвел его руку с часами:

— Гнилые сантименты, Крайцлер, как я и подозревал. Давайте, сами ей отдадите. Вперед!

Пятьдесят ярдов предположительно «чистого» поля, если оно располагается на северо-востоке страны, могут оказаться гораздо более трудными для пересечения, если ставкой в подобной гонке служит ваша жизнь. Каждая крысиная нора, колдобина, лужа, корень и камешек между рыдваном и опушкой становились почти неодолимым препятствием. Сердце мое колотилось так, что ноги лишились своей обычной живости. Полагаю, нам с Крайцлером понадобилось меньше минуты, чтобы оказаться в безопасности, но хотя нам противостоял один-единственный стрелок, причем — откровенно дрянной, ощущение было такое, будто мы — на самом настоящем поле боя. Пока я бежал, казалось, что воздух просто нашпигован пулями — в действительности же он вряд ли успел бы выстрелить больше трех-четырех раз. Но когда я наконец нырнул в спасительные кусты, ветви еще долго хлестали меня по лицу, ибо я никак не мог остановиться, забираясь все глубже в лесистый сумрак. Недержание никогда еще не было так близко и, надеюсь, не будет.

Крайцлера я отыскал под огромной елью. Повязка на его руке сползла, и весь рукав уже был в крови. Перевязав его заново, я накинул ему на плечи сюртук — мне показалось, что Ласло бледнеет и его колотит дрожь.

— Будем двигаться вдоль дороги, — шепнул ему, — пока не выйдем на людей. Мы уже не так далеко от Бруклайна, а оттуда нас смогут подбросить до станции.

Я помог Ласло встать и повел его сквозь заросли, поглядывая на дорогу, чтобы не упустить ее из виду. Когда в просветах показались очертания домов, я счел, что из леса можно выйти и двигаться резвее. Вскоре возле нас остановился фургон развозчика льда, владелец его спрыгнул с козел и поинтересовался, что с нами стряслось. Я быстро сочинил историю, что наш экипаж опрокинулся, и добрый человек немедленно предложил подбросить нас до самой станции Бак-Бей. Нам повезло вдвойне, поскольку пара кусков льда изрядно облегчила страдания Крайцлера.

Когда впереди показалась станция, было уже почти половина шестого, и солнечный свет расплывался вокруг янтарной истомой. Я попросил развозчика льда остановиться у купы чахлых сосен в двух сотнях ярдов от вокзальных построек. Мы высадились из фургона и поблагодарили нашего спасителя за помощь (лед практически полностью остановил у Крайцлера кровотечение), после чего я увлек Ласло за собой в тень хвойных сводов.

— Я, конечно, люблю природу не меньше прочих, Мур, — несколько смущенно начал Крайцлер. — Но сейчас, мне кажется, не время для прогулок. Почему мы не подъехали прямо к станции?

— Если там кто-то из людей Комстока или Бёрнса, — ответил я, выискивая просвет в сосновых лапах, из которого бы хорошо просматривалась станция, — ему не составит труда предугадать наш следующий шаг. И он может нас там поджидать.

— А, — буркнул Ласло. — Понимаю. — Он присел на опавшую хвою и стал поправлять повязку на руке. — То есть выждем здесь, а когда подадут состав, незаметно сядем.

— Совершенно верно, — ответил я.

Крайцлер извлек свой серебряный хронометр и произнес:

— Еще полчаса.

Я пристально посмотрел на него и слегка улыбнулся:

— Более чем достаточно для того, чтобы вы мне истолковали смысл своего нелепого школярского жеста с часами.

Крайцлер быстро отвел взгляд, и я удивился, насколько смутила его моя подначка.

— Я понимаю, — начал он, улыбаясь в ответ вопреки себе, — что вам вряд ли удастся забыть этот инцидент?

— Само собой. — Он кивнул:

— Я так и думал. — Я присел рядом.

— Вот как? Так вы собираетесь жениться на девушке или как? — Ласло повел плечами.

— Я… в общем, я рассматривал такую возможность. — Я хмыкнул, но голова моя бессильно поникла.

— Боже мой, Ласло… Женитьба… А вы… то есть… вы с ней-то хоть советовались? — Мой друг покачал головой. — Наверное, разумнее было бы дождаться окончания следствия, вам не кажется? — продолжал я. — Так она согласится скорее.

Крайцлер озадаченно взглянул на меня:

— Почему это?

— Ну, — просто ответил я, — тогда она подтвердит свою правоту, если вы меня понимаете. И с куда большей готовностью свяжет себя узами брака.

— Правоту? — переспросил Крайцлер. — Правоту в чем?

— Ласло, — сказал я тоном нудного лектора. — Если вы до сих пор не заметили, для Сары все это очень важно.

— Сара? — изумленно повторил Ласло, и уже по одному тону его стало ясно, как я ошибался с самого начала.

— О нет, — вырвалось у меня. — Это не Сара…

Какое-то мгновение Крайцлер еще таращился на меня, затем откинулся на спину, раскрыл рот и захохотал так раскатисто и, самое главное, раздражающе долго, как я ни разу от него не слышал.

— Крайцлер, — промямлил я, дождавшись конца этого представления. — Прошу вас, я надеюсь, вы… — Но он не унимался, и во мне уже вспыхнуло раздражение. — Крайцлер. Крайцлер, черт возьми! Хорошо, я выставил себя ослом. Вам достанет порядочности наконец заткнуться?

Увы, не достало. Он хохотал еще добрых полминуты и вынужден был успокоиться лишь потому, что от смеха у него разболелась рука. Придерживая раненую конечность, он, тем не менее, продолжал хмыкать, смахивая с глаз слезинки.

— Простите меня, Мур, — наконец выдавил он, — но что вы, должно быть, думали все это время… — И болезненный приступ смеха сотряс его снова.

— Ну а что мне, черт возьми, было думать, по-вашему? — возмутился я. — Вы столько времени провели наедине. И к тому же сами говорили, что…

— Но Сару не интересует брак, — ответил Крайцлер, совладав наконец с собой. — Ее вообще мало привлекают мужчины, вся ее жизнь сосредоточена на одной мысли: женщина сама способна вести независимую и плодотворную жизнь. И вы должны были это знать.

— Ну, положим, мне приходило это в голову, — солгал я, пытаясь сохранить лицо. — Но то, как вы себя вели с ней, так походило… Черт, я даже не могу сказать, на что это было похоже!

— Первый же наш разговор сразу коснулся этой темы, — продолжал Крайцлер. — Она сказала, что никаких двусмысленностей и осложнений здесь быть не может — все должны думать только о деле. — Я надулся, а Ласло пристально посмотрел на меня. — Должно быть, вам трудно было это вынести? — спросил он, хмыкнув опять.

— Да уж, не легко, — ответил я с раздражением.

— Могли бы просто спросить ее.

— Знаете, не одна Сара старалась вести себя профессионально! — взорвался я, топнув ногой. — Хоть я и не понимаю, как это могло отразиться на… — И тут меня осенило. — Погодите. Минуточку. Если это не Сара, то кто же, черт побери, тогда… — Я медленно перевел взгляд на Ласло, а он так же медленно опустил голову и уставился в землю. Ответ был написан у него на лице. — Бог ты мой, — выдохнул я. — Так это Мэри?

Крайцлер окинул взором станционные постройки, затем вгляделся вдаль, откуда следовало прибыть поезду и спасти его от этой инквизиции. Разумеется, горизонт был чист.

— Понимаете, Джон, здесь довольно запутанная ситуация, — наконец выдавил он. — Я бы попросил вас понять и не судить сгоряча.

Я же был так потрясен, что не мог на это даже ничего сказать, а потому лишь немо внимал тому, как Ласло пытается эту «запутанную ситуацию» мне разъяснить. Впрочем, одно мне было понятно четче прочего: его всерьез беспокоило, что Мэри была его пациенткой, и оставалась вероятность, что ее чувства к нему — не что иное, как благодарность или, еще хуже, уважение. Именно поэтому, осторожно объяснил мне Ласло, он старался никак не поощрять ее и не позволял себе ответное проявление чувств, пока где-то год назад ему не стала окончательно ясна природа ее расположенности к нему. В то же время ему очень хотелось, чтобы я понял и другое: их с Мэри взаимное влечение крайне укрепилось за эти годы, что во многом было вполне естественно.

Едва начав работать с неграмотной и предположительно невменяемой девушкой, Крайцлер сообразил, что вообще не сможет общаться с ней, пока между ними не утвердится связь, основанная на доверии. И он смог создать такие узы, открыв Мэри кусочек своего прошлого — то, что он теперь двусмысленно именовал «личной историей». Не подозревая, что мне известно об этом эпизоде его жизни куда больше, чем он почитал за труд сообщить, Крайцлер и не догадывался, насколько полно я его понимал. Мэри же, насколько я мог предположить, была первым человеком, чьим ушам Ласло доверил драму своих бурных взаимоотношений с отцом, и подобное признание не могло не вызвать в ней ответного доверия; более того, Ласло, надеясь лишь побудить ее к рассказу о собственном прошлом, сам того не подозревая, заронил в ее душу семена своеобычной близости. После того как Мэри оказалась на 17-й улице в качестве прислуги, близость эта никуда не делась, напротив — жизнь в доме стала занимательнее и загадочнее. Когда в итоге Крайцлеру стало невозможно отрицать, что, во-первых, чувства Мэри к нему уже вышли за рамки одной лишь благодарности, а во-вторых, похоже, он сам испытывает ответное влечение, он погрузился в длительный самоанализ, пытаясь выяснить, не обычную ли жалость он испытывает к несчастному одинокому существу, взятому им под крышу. Окончательно удостоверился он в этом лишь за несколько дней до начала нашего следствия. Дело вынудило его отложить разрешение проблем личного свойства, однако помогло определиться с тем, каким это разрешение неизбежно станет. Ибо едва стало понятно, что физической опасности подвергаются не только члены нашего маленького отряда, но и его домочадцы, первым желанием Крайцлера стало защитить Мэри от угрозы, и оно намного превосходило заботы обычного попечителя. Именно тогда он принял решение как можно меньше сообщать ей о ходе следствия и, по возможности, изолировать ее от участия в нем; отдавая себе отчет, что враги способны уязвить его посредством тех, кто ему дорог, Ласло надеялся, что предохранит ее этим: если бы посторонний и смог установить с нею контакт, ему бы не удалось вытянуть из нее никаких полезных сведений, ибо она бы их просто не знала. Только перед самым отъездом в Вашингтон Крайцлер решил, что их отношениям можно как-то «развиться», о чем немедленно поставил в известность Мэри. Поэтому в глазах у нее стояли слезы, когда она глядела ему вслед: девушка боялась, что с Ласло может случиться такое, что помешает им перестать быть просто хозяином и прислугой.

Когда Крайцлер закончил рассказ, из восточных далей до нас донесся первый гудок нью-йоркского экспресса. Еще не оправившись от изумления, я принялся перебирать в памяти события последних недель, стараясь понять, где именно мне удалось сойти на путь неверных толкований.

— Это все Сара, — в итоге изрек я. — С самого начала она вела себя так… короче, я не знаю, как именно она себя вела, но это было чертовски странно. А она знает?

— Уверен, что да, — ответил Крайцлер, — хотя я ей об этом не рассказывал. Мне кажется, Сара все вокруг себя рассматривает лишь как повод отточить свои детективные навыки. Полагаю, эта маленькая головоломка изрядно развлекла ее.

— Развлекла, значит, — усмехнулся я. — А я-то думал, что это была любовь. Готов поспорить, она знала, что я ступил не на тот путь. Это в ее духе — смотреть, как я выставляю себя на посмешище. Ну ничего, вот вернемся… Я покажу ей, что бывает, когда кто-нибудь пытается сыграть такую шутку с Джоном Скайлером… — Тут я прервал свою речь, заметив, что поезд уже примерно в миле слева от нас и приближается к станции на недурной скорости. — Продолжим в купе, — сказал я, помогая Крайцлеру подняться. — И попробуйте мне только сказать, что мы не продолжим!

Дождавшись, когда состав наконец с лязгом замрет у перрона, мы с Крайцлером рысью припустили по каменистому и ухабистому полю к последнему вагону. Взобравшись на заднюю площадку, мы украдкой проскользнули внутрь и я с удобством разместил Крайцлера на сиденье. Кондуктора поблизости пока не случилось, и несколько минут до отправления мы приводили в порядок перевязку Ласло и собственный внешний вид. Каждые несколько секунд я выглядывал в окно и обшаривал взглядом платформу, опасаясь появления того, кто выдаст в себе наемного убийцу, но в поезд садились только престарелая матрона с тростью в руках, да ее огромная раздраженная сиделка.

— Похоже, мы можем, наконец, передохнуть, — произнес я, вставая в проходе. — Я только посмотрю, что впереди и…

Слова застряли у меня в горле, когда я повернул голову к задней двери вагона. У площадки словно бы из ниоткуда возникли две крупные фигуры; хотя внимание их было отвлечено — они спорили о чем-то со станционным смотрителем, — я без труда узнал тех громил, что гнались за нами с Сарой от квартиры Санторелли.

— В чем дело, Мур? — спросил Крайцлер, внимательно меня разглядывая. — Что случилось?

Прекрасно понимая, что в нынешнем состоянии от Ласло вряд ли будет толк в потасовке, я попытался улыбнуться и помотал головой.

— Да нет, ничего, — быстро сказал я, — ровным счетом ничего. Не стоит так нервничать, Ласло.

Нас отвлек шум, с которым пожилая мадам и ее прислуга грузились в передние двери вагона. Хотя в желудке у меня внезапно заворочался страх, голова моя работала надежно.

— Сейчас вернусь, — сказал я Ласло и отправился навстречу экстравагантной парочке. — Прошу прощения, — начал я, одарив леди самой галантной из своих улыбок, — но не мог бы я помочь вам устроиться, мадам?

— Разумеется, — ответила она тоном, выдававшим застарелую привычку к подобным знакам внимания со стороны окружающих. — Эта дрянная сиделка — от нее никакого проку.

— О, уверяю вас, — ответил я, разглядывая трость в ее руке: прекрасный тяжелый набалдашник из серебра, отлитый в виде лебедя. Я взял даму под руку и провел ее к сиденью. — Даже для самой способной сиделки, — продолжал я, дивясь немаленькому весу и неуклюжести моей спутницы, — есть предел возможностей. — В ответ та наградила меня робкой улыбкой, а я, воспользовавшись моментом, протянул руку к трости. — Если вы позволите мне, мадам, подержать это, думаю, мы сможем… вот так, прошу вас… — Сиденье жалобно взвизгнуло под монументальными формами пассажирки.

— О! — произнесла дама. — О да, так гораздо лучше. Благодарю вас, сэр. Вы истинный джентльмен.

— Всегда рад помочь. — Я еще раз улыбнулся ей и устремился назад. Когда я миновал Крайцлера, он в недоумении вытаращился на меня:

— Мур, какого…

Я знаком призвал его к молчанию и направился к задней площадке, старательно отворачивая лицо, чтобы меня не смогли опознать снаружи. Громилы по-прежнему спорили на перроне со станционным смотрителем; суть разговора я не уловил, зато уловил кое-что другое — у одного бандита в руках был ружейный чехол.

— Стало быть, этот у нас будет первым, — пробормотал я, но предпринимать ничего не стал, пока поезд не тронулся с места.

Когда этот момент настал, бандиты снаружи выкрикнули смотрителю какие-то последние — и довольно грубые — оскорбления; еще миг — они повернутся и окажутся внутри. Я сделал глубокий вдох и быстро, но тихо отворил дверь.

Нет, недаром я провел столько времени, наблюдая за тяготами и триумфами «Гигантов» — нью-йоркской бейсбольной команды, — а днем в Сентрал-парке и сам умудрился отработать великолепный замах: его я сейчас и повторил. Удар тяжелой трости пришелся тому громиле, что держал чехол, по черепу и шее. Громила заорал и даже не успел поднести руку к нанесенному увечью, когда я толкнул его рукой между лопаток и перевалил через ограждение площадки. Хотя поезд еще не набрать скорость, этому головорезу уже не удастся подняться сюда; но мне еще оставалось разделаться со вторым, который немедленно ринулся ко мне с воплем:

— Какого черта?

Подозревая, что он перво-наперво инстинктивно потянется к моему горлу я, чуть присев, пырнул его серебряным лебедем в промежность. На секунду мужчина согнулся пополам, а когда снова выпрямился, в глазах его читалось скорее бешенство, чем боль. Он выкинул вперед кулак, скользом прошедший по моей голове, когда я отшатнулся к ограждению и практически навис над рельсами. Бросив вниз единственный головокружительный взгляд, я понял, что поезд уже набрал приличную скорость. Неуклюже даже для своих габаритов громила покачнулся, когда удар его не попал в цель, и пока он пытался восстановить равновесие, я судорожно двинул ему лебедем по щеке, но хорошенько замахнуться не удалось, и бандит вновь бросился на меня. Я перехватил трость двумя руками, но, предугадав мое движение, противник прикрыл голову гигантскими ручищами. После чего нехорошо ухмыльнулся и сделал шаг.

— Ну ты и дерьмец! — прохрипел он и вдруг рванулся ко мне. Мне оставалось одно: направив трость ему прямо в горло, я резко вогнал ее прямо в адамово яблоко; человек, моментально парализованный, лишь сдавленно вскрикнул. Я быстро выпустил трость из рук, схватился за козырек крыши вагона, подтянулся и двинул громилу обеими ногами в грудь. От удара он перевалился за ограждение прямо на железнодорожную насыпь у рельсов.

Опустившись, я присел на корточки и несколько раз поглубже вздохнул; а подняв голову, увидел, что на площадку вышел Крайцлер.

— Мур! — воскликнул он, склоняясь надо мной. — С вами все хорошо? — Я кивнул, по-прежнему тяжело дыша, а Ласло посмотрел в сторону убегавшей вдаль станции. — Впрочем, вы в любом случае должны чувствовать себя куда лучше этой парочки. Можете идти? Нам лучше бы проследовать в вагон — у вашей дамы началась истерика. Она убеждена, что вы украли у нее трость, и грозится вызвать полицию, когда мы достигнем следующей станции.

Мой пульс наконец угомонился, я оправил одежду, поднял с пола трость и двинулся в вагон. Покачиваясь, я дошел по проходу до сиденья матроны.

— Прошу вас, мадам, — сердечно, хоть и несколько одышливо сказал я. Дама отпрянула в страхе. — Я просто хотел получше рассмотреть ее при дневном свете.

Та молча приняла у меня из рук трость, но стоило мне отойти, за спиной раздался визгливый вопль:

— Нет! Уберите это! На ней же кровь!

С тяжелым вздохом я рухнул на сиденье; Крайцлер протянул мне свою флягу.

— Надеюсь, это были не те люди, которым вы должны вернуть карточный долг? — произнес он.

Я мотнул головой и сделал глубокий глоток.

— Нет, — прохрипел я. — Ребята Коннора. А больше о них я вам сообщить ничего не могу.

— Как думаете, они вправду хотели нас убить? — поинтересовался Ласло. — Или же просто напугать?

Я пожал плечами:

— Кто знает? Откровенно говоря, сейчас это меня интересует меньше всего. А кроме того, мы беседовали о довольно важном деле, пока они нам не помешали…

Вскоре появился кондуктор, и мы приобрели два билета до Нью-Йорка, после чего я принялся выспрашивать Крайцлера обо всех подробностях его отношений с Мэри Палмер. Не то чтобы я не верил ему — зная Мэри, сложно было не поверить в эту историю; просто рассказ этот, с одной стороны, действовал на меня успокоительно, а с другой — так свежо и трогательно обезоруживал самого Крайцлера. Все опасности, пережитые нами за сегодняшний день, да и все это жуткое расследование меркли перед сбивчивым повествованием о личных планах Ласло на будущее. Для него подобные откровения были достаточно непривычным и многотрудным делом; но никогда еще я не видел своего друга настолько похожим на обычного человека. И никогда больше я его таким не увижу.

Глава 36

Наш поезд — к тому же еще и местного сообщения — полз так медленно, что когда мы вывалились из него на вокзале Гранд-Сентрал, первые намеки на зарю уже успели осветить восточный небосклон. Решив, что долгий процесс толкования данных, полученных от Адама Дьюри, может подождать до полудня, мы с Крайцлером взяли по экипажу и разъехались по домам — спать. Когда я добрался до Вашингтон-сквер, в бабушкином доме стояла тишина, так что я уже было понадеялся, что окажусь в собственной постели до начала утренней суеты. И мне это почти что удалось, но когда я уже благополучно прокрался по лестнице, не издав ни звука, проскользнул в спальню и начал раздеваться, в дверь робко постучали. Я не успел ничего ответить — в комнату всунулась голова Гарриет.

— О, мистер Джон, сэр, — взволнованно заговорила она. — Хвала небесам. — С этими словами она полностью зашла в комнату, кутаясь в халат. — Мисс Говард, сэр, — она звонила вам весь вечер — как, впрочем, и всю ночь.

— Сара? — переспросил я; меня встревожило выражение обычно безмятежного лица верной служанки. — Где она?

— У доктора Крайцлера — она сказала, что вы отыщете ее там. Дело в том, что… в общем, я не знаю, сэр, она ничего толком не объяснила, но, судя по ее голосу, произошло нечто ужасное.

Я лихорадочно сунул ноги в туфли.

— У Крайцлера? — отрывисто бросил я, чувствуя, как сердце снова начинает биться в ребра. — Какого дьявола она там делает?

— Как я уже сказала, сэр, — ответила Гарриет, энергично заламывая руки, — она мне не сообщила. Но молю вас, поспешите, она звонила больше дюжины раз!

Пулей я выскочил на улицу. Зная, что поймать в такой час кэб возможно только на Шестой авеню, я припустил на запад самой быстрой походкой, на какую только был способен. Остановился я, лишь когда запрыгнул в экипаж, стоявший под путями ветки Эл. Сообщил извозчику адрес Крайцлера и добавил, что это срочное дело; тот сразу же пустил в ход свой кнут. Пока мы неслись по городу, я пребывал в некой панической хмари, устало и безуспешно пытаясь сделать какой-либо вывод из слов Гарриет; но тут на мое лицо упали брызги, я высунул голову в окно и посмотрел на небо: над городом нависли тяжелые тучи, не позволяя пробиться лучам утреннего солнца и омывая улицы потоками дождя.

Извозчик мне попался толковый, так что уже очень скоро я оказался на тротуаре перед домом Крайцлера. На радостях я одарил возницу столь внушительной суммой, что он почел за лучшее не терять столь щедрого клиента и, принимая во внимание ранний час, дождаться моего возвращения, будучи уверенным, что мне вскорости понадобится ехать куда-нибудь еще. Сторожкой рысью я кинулся к двери. Мне открыла Сара. Живая и здоровая, за что я был так благодарен небесам, что немедленно заключил ее в объятия.

— Слава богу, — выдохнул я. — Гарриет мне такого наговорила, что я чуть было не подумал…

Тут я увидел за ее спиной чужую фигуру, так что инстинктивно прянул назад. У человека были седые волосы, безукоризненный сюртук, в одной руке он держал кожаный саквояж.

— Это доктор Осборн, Джон, — тихо представила его Сара. — Коллега доктора Крайцлера. Он живет неподалеку.

— Как поживаете, сэр? — обратился ко мне седовласый и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Мисс Говард, надеюсь, я все ясно вам изложил: мальчика не следует беспокоить и уж тем более — куда-то перевозить. Следующие сутки будут критическими. — Сара устало кивнула:

— Да, доктор. И благодарю за вашу заботу. Если бы вас здесь не оказалось…

— Очень жаль, что больше ничем помочь вам не могу, — так же тихо ответил ей Осборн. С этими словами он надел цилиндр, кивнул мне на прощание и вышел из лома. Сара втащила меня внутрь.

— Что здесь, черт возьми, произошло? — спросил я, поднимаясь вслед за ней по лестнице. — Где Крайцлер? И что это за история с мальчиком? Стиви? Его ранили?

— Ш-ш-ш, Джон, — тихо, однако настойчиво ответила Сара. — Сейчас в доме шуметь нельзя. — Ступив на площадку, она двинулась к гостиной. — Доктора Крайцлера нет.

— Нет? — глупо повторил я. — Как это — нет?

Войдя в темную гостиную, Сара направилась было к торшеру, но, махнув рукой, передумала его включать. Она устало опустилась на софу и потянулась к сигаретной коробке на столике.

— Садись, Джон, — произнесла она.

Что-то было в ее словах — покорность ли, горе или гнев, — но я повиновался беспрекословно. Зажег ей спичку, она прикурила.

— Доктор Крайцлер в морге, — выдохнула она вместе с клубом дыма.

У меня перехватило в горле.

— В морге? Сара, да что же стряслось, наконец? Стиви в порядке?

Она кивнула.

— Будет. Он наверху вместе с Сайрусом. Так что нам теперь придется заботиться уже о двух проломленных головах.

— Проломленных? — опять повторил я как попугай. — Какого?.. — И тут желудок мне скрутило тошнотворным спазмом: я оглядел гостиную и вестибюль перед ней. — Секундочку, Сара. А что ты тут делаешь? Почему ты открываешь дверь? Где Мэри?

Сара промолчала — только медленно потерла глаза и выпустила еще одно облако дыма. Когда она снова заговорила, я поразился, насколько тускло звучал ее голос.

— Здесь был Коннор. В субботу ночью, с двумя своими громилами. — При этих словах мне скрутило уже все нутро. — Похоже, они потеряли вас с Крайцлером и получили приличный нагоняй от своих покровителей — судя по тому, как себя вели. — Медленно поднявшись, Сара подошла к окну и приоткрыла его. — Они вломились в дом и заперли Мэри на кухне. Сайрус был в постели, оставался только Стиви. Они спросили, где вы с доктором Крайцлером, но… ты же знаешь Стиви. Можешь представить, что он им ответил.

Я кивнул и пробормотал:

— «Снимайте штаны и бегайте».

— Именно, — ответила Сара. — В общем, с него они и начали. Кроме пробитого черепа, у него сломано несколько ребер, а лицо стало кровавым месивом. Но главное — голова… В общем, он будет жить, но пока еще не понятно, в каком из миров. Ясно станет только завтра. Сайрус пытался подняться и прийти на помощь, но дополз до лестницы наверху, а там потерял сознание и опять ударился головой.

Боясь спрашивать, я все же прошептал:

— А… Мэри?

Сара отрешенно всплеснула руками.

— Она, должно быть, слышала крики Стиви. По крайней мере, я с трудом представляю, что еще могло заставить ее отреагировать так… опрометчиво. Она схватила нож и как-то выбралась из кухни. Не знаю, что она собиралась сделать, но… В общем, нож оказался у Коннора в боку. А Мэри — внизу лестничного пролета. Ее шея…

У Сары дрогнул голос, и я таким же дрожащим шепотом закончил за нее:

— Сломана. Она мертва?

Сара кивнула, закашлялась и продолжила:

— Стиви добрался до телефона и позвонил доктору Осборну. Потом появилась я — как только вернулась из Нью-Полса… в общем, к тому времени обо всех уже позаботились. Стиви, насколько я смогла его понять, считает, что все вышло случайно. Коннор не собирался убивать ее. Но когда Мэри ударила его ножом, он развернулся и…

На несколько долгих секунд гостиная померкла перед моими глазами, подернулась каким-то серым туманом. Следом блеклое пространство заполнил один проклятый звук, уже знакомый мне по Вильямсбургскому мосту, как в ту ночь, когда убили Джорджио Санторелли, — оглушительный грохот моей собственной крови в ушах. Голова у меня затряслась, а когда я поднес руку, чтобы удержать ее, обнаружил, что щека повлажнела. Воспоминания, свойственные вестям о такой трагедии, — быстрые, бессвязные, иногда глупые — вспыхнули чередой в моем мозгу, и когда я услышал собственный голос, то даже не понял, откуда он исходит:

— Невозможно, — говорил я. — Этого не может быть. Чтобы так совпасть… Бессмысленно. Сара, Ласло мне только что говорил…

— Да, — отозвалась она, — мне он тоже рассказал.

Я поднялся, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги, и, пошатываясь, тоже приблизился к окну. Темные тучи в рассветном небе по-прежнему не давали заре овладеть городом.

— Вот твари, — прошептал я. — Вот ведь сукины… Коннора взяли?

Сара щелчком отправила окурок в приоткрытое окно и покачала головой.

— Сейчас им занимается Теодор — он взял в помощь нескольких детективов и они прочесывают все больницы и места, где тот обычно бывает. Хотя, мне кажется, вряд ли они его найдут. Как вас в Бостоне смогли обнаружить люди Коннора, пока тоже не вполне ясно. Вероятнее всего, навели справки в вокзальных кассах. — Не отрывая взгляда от окна, Сара коснулась моего плеча. — Знаешь, — еле слышно пробормотала она, — с самого первого раза, едва я появилась в этом доме, Мэри боялась, что действительно может случиться такое, что заберет его у нее. Я как могла пыталась объяснить ей, что этим чем-то никогда не стану я. Но страх ее так и не покинул. — Сара повернулась и пошла через гостиную к дивану. — Возможно, она была умнее всех нас.

Я поднес руку ко лбу и выдохнул:

— Невозможно… — хотя где-то в глубине души знал, что так вполне могло случиться, если учесть, с чем вообще мы имеем дело. Пора приспосабливаться к реальности этого кошмара. — Крайцлер… — вымолвил я, стараясь придать голосу хоть какую-то силу. — Крайцлер в морге?

— Да, — ответила Сара, доставая новую сигарету. — Я не смогла рассказать ему, что произошло… Это сделал доктор Осборн. Он сказал, что ему не привыкать.

Мои челюсти непроизвольно сжалась, перемалывая вновь всколыхнувшееся раскаянье. Я сжал кулаки и двинулся к лестнице.

— Мне надо туда поехать. — Сара поймала мою руку:

— Джон. Будь осторожен.

— Конечно, — судорожно кивнул я.

— Нет, ты не понял. По-настоящему осторожен. С ним. Если я права, на него все это подействует гораздо ужаснее, чем можно ожидать. Позволь ему выплеснуть свое горе.

Я попробовал улыбнуться и сжал ее руку своей. После чего развернулся, сбежал по лестнице вниз и, распахнув дверь, выскочил на улицу.

Мой извозчик все еще дожидался у обочины, так что, завидев меня, сразу вскочил на козлы. Я сказал, чтобы он правил в Беллвью — и побыстрее, так что экипаж сразу взял бодрый темп. Дождь набирал силу, его несло теплым, но порывистым западным ветром, и пока мы тряслись по Первой авеню, я стянул с головы кепи, чтобы прикрыть лицо от капель, летевших с крыши кэба. Не помню, чтобы за все время этой поездки мне в головы приходили какие-то мысли; скорее перед глазами проносились образы Мэри Палмер, тихой красивой девушки с замечательными голубыми глазами, которая за каких-то несколько часов из горничной превратилась в будущую жену моего дорогого друга, а следом — в ничто. Произошедшее с ней было столь нелепо, что не стоило и пытаться извлечь из этого какой-то смысл; я просто сидел, а образы летели перед моим мысленным взором.

Подъехав к моргу, я сразу отыскал Ласло: он стоял у большой железной двери, через которую мы входили осматривать тело юного Эрнста Ломанна. Ласло стоял, прислонившись боком к стене, его глаза — пусты, черны и безжизненны, словно зияющие дыры, оставленные убийцей на месте глаз своих жертв. Из сточного желоба на крыше прямо на него лился поток воды, и я попытался оттянуть его куда посуше, но тело его было жестко и неподатливо.

— Ласло, — тихо сказал я. — Пойдемте. Залезайте в кэб.

Я еще несколько раздернул его за рукав, но тщетно. Потом он заговорил механически и хрипло:

— Я не оставлю ее. — Я кивнул:

— Хорошо. Тогда хотя бы встаньте в дверях, вы весь промокли. — Зашевелились только его глаза — скользнули вниз, на одежду; затем он кивнул и шатко тронулся за мной под укрытие крошечного козырька над входом. Мы простояли там некоторое время, а потом Ласло заговорил — так же безжизненно:

— Вы знали… мой отец…

Я взглянул на него, и сердце мое сжалось от того, какая мука была на его лице. Немного помедлив, я кивнул:

— Да, Ласло. Я знал его.

Он неуклюже дернул головой.

— Нет. Я не об этом. Вы знаете, что отец повторял мне, когда я был… маленьким?

— Нет. Что же?

— Что… — начал он таким шершавым голосом, что каждое слово, казалось, доставляет ему физическую боль. Но слова эти сыпались чаще. — Что я знаю не так много, как думаю. Что я думаю, что знаю, как людям надо себя вести, что считаю себя лучше его. Но однажды… сказал он, однажды — я пойму, что это не так. И до тех пор буду просто самозванцем…

И снова я не знал, как сказать Ласло, что я прекрасно понимаю его — особенно после того открытия Сары. Поэтому я просто положил руку ему на здоровое плечо, а он рассеянно принялся разглаживать складки на сюртуке.

— Я совершил… некоторые приготовления, — с трудом произнес он. — Скоро прибудет человек из похоронного бюро. После этого мне надо вернуться домой. Стиви и Сайрус…

— Сара за ними присматривает.

Голос его вдруг окреп, и в нем послышалась даже какая-то злость:

— Я обязан их оберегать, Джон! — Он потряс перед собой кулаком. — Это мой долг. Я привел этих людей в свой дом. Я отвечал за их безопасность. А теперь взгляните на них — только взгляните! Двое полумертвы, а одна… она… — Он втянул воздух и посмотрел на дверь, словно сквозь железо видел ржавый стол, на котором теперь лежала девушка, значившая для него надежду на новую жизнь.

Сжав его плечо крепче, я начал:

— Теодор ищет…

— Меня больше не интересует, чем занимается уполномоченный и его полиция, — резко перебил меня Крайцлер. — Равно как и то, что вообще там происходит. — Он умолк, поморщившись от боли, снял мою руку со своего плеча и отвернулся. — Все кончено, Джон. Это кошмарное, кровавое дело… это расследование. Закончено. Все.

На какое-то время я просто лишился дара речи. Нет, он говорил вполне серьезно.

— Крайцлер, — в итоге выдавил я. — Дайте себе пару дней отдыха, и потом…

— Что — потом? — парировал он. — Потом убьют еще одного из вас?

— Вы не можете отвечать за…

— Только не рассказывайте мне, за что я могу или не могу отвечать, хорошо?! — заорал он. — Кто, если не я? Это все мое собственное тщеславие — Комсток был прав! Я впал в слепую ярость, стараясь подтвердить свою драгоценную точку зрения, забыв об опасности, которую это может навлечь. А чего они все хотели? Комсток? Коннор? Бёрнс? Те двое в поезде? Они хотели остановить меня. Я же при этом полагал, что моя работа превыше всего — я думал, что знаю, как лучше! Все это время мы охотились за убийцей, Джон, но главная опасность не он — а я! — Стиснув зубы, он вдруг зашипел: — И с меня довольно — я уже насмотрелся. Если опасность — я, то я исчезну. И пускай он убивает дальше кого хочет и сколько хочет. Если им нужно именно это. В конце концов, он — часть их порядка, их бесценного общественного устройства, без таких тварей у них не будет козлов отпущения, и некем будет извинять их собственную жалкую жестокость! Кто я такой, чтобы вмешиваться?..

— Крайцлер, — тревожно сказал я, ибо теперь не оставалось сомнений: он говорил все это всерьез. — Прислушайтесь к себе, вы же идете вопреки всему, что…

— Нет! — воскликнул он. — Я иду на поводу! Я вернусь в свой Институт, в свой вымерший дом и просто забуду об этом деле. Поставлю на ноги Стиви и Сайруса и больше никогда не подведу своих друзей под удар ради своих тщеславных замыслов. А это их кровавое общество, которое они сами себе построили, может смело катиться туда, куда они же его и подтолкнули, — к чертям!

Я отступил на пару шагов, отчасти понимая, что с ним сейчас спорить бесполезно. Но его слова кольнули меня очень больно.

— Ну раз так — хорошо. Если вы предпочитаете жалеть себя… Как ответный аргумент, он замахнулся на меня левой, но безбожно промазал.

— Да будьте вы прокляты, Мур! — вырвалось у него сквозь краткие быстрые вдохи. — И вы, и они все тоже! — Он схватился рукой за створку железной двери и распахнул ее, после чего несколько секунд стоял, усмиряя дыхание. Расширившимися от ужаса глазами он смотрел в сумрачный жалкий вестибюль морга. — И будь проклят я сам, — заключил он тихо. Грудь его наконец перестала вздыматься. — Я подожду внутри. И буду признателен, если вы сейчас уйдете. Сегодня я распоряжусь, чтобы мои вещи перевезли из № 808. Я… Простите меня, Джон.

Он скрылся во тьме вестибюля, и дверь лязгнула у него за спиной. Какое-то время я простоял под дождем, пока намокшая одежда не стала липнуть к телу. Я оглядел площадь, бесчувственные кирпичные коробки зданий, поднял голову к небесам. Западный ветер все крепчал — теперь он нагнал целую стаю туч. Поддавшись необъяснимому порыву, я быстро нагнулся, вырвал из-под ног кусок дерна и швырнул его в черную дверь.

— Да будьте вы все прокляты! — крикнул я, воздев к небу испачканный кулак, но облегчения это не принесло никакого. Я позволил руке упасть, стер с лица дождевую влагу и, пошатываясь, вернулся к кэбу.

Глава 37

Не желая ни с кем встречаться на обратном пути, я сразу велел извозчику доставить меня к № 808 по Бродвею. Во всем здании почти никого еще не было, и когда я ввалился в нашу штаб-квартиру, тишину в ней нарушали только удары дождя о готические окна вокруг меня. Я рухнул на диван маркиза Каркано, и взгляд мой уперся в нашу гигантскую грифельную доску, испещренную пометами; дух мой упал ниже некуда. Скорбь и безысходность, к счастью, наконец сдались под натиском измождения, и почти весь тот ненастный и угрюмый день я проспал. Но около пяти меня поднял громкий стук в дверь. Доковыляв до нее и открыв, я обнаружил перед собой насквозь мокрого посыльного из «Вестерн Юнион» — он сжимал в кулаке влажный конверт. Я расклеил его, и губы мои довольно нелепо зашевелились, пока я читал текст депеши:

КПТН МИЛЛЕР, ФОРТ ИЕЙТС, ПОДТВЕРЖДАЕТ КПРЛ ДЖОН БИЧЕМ ИМЕЛ ЛИЦЕВОЙ ТИК. НОСИЛ ПОХОЖИЙ НОЖ. ВНЕ СЛУЖБЫ ЛАЗАЛ ПО ГОРАМ. ЧТО ДЕЛАТЬ?

Я перечитал текст трижды, и тут до меня дошло, что посыльный стоит передо мной и что-то говорит.

— Что такое? — спросил я.

— Ответ, сэр, — нетерпеливо буркнул мальчишка. — Отвечать будете?

— Ох… — Я на миг задумался, пытаясь прикинуть, как лучше поступить в свете утренних событий. — Да… наверное.

— Тогда вам придется написать его на чем-нибудь сухом, — посоветовал он. — Мои бланки все вымокли.

Я дошел до стола, извлек из ящика лист бумаги и коряво вывел на нем: ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ САМЫМ СКОРЫМ ПОЕЗДОМ. ПРИ ПЕРВОЙ ВОЗМОЖНОСТИ. Посыльный прочел текст и сообщил, сколько будет стоить отправка, на что я вытащил из кармана деньги и, не считая, вручил ему. Настроение у мальчишки немедленно улучшилось, из чего я заключил, что чаевые перепали ему солидные. Он благодарно кивнул и скрылся в лифте.

Если наше следствие в самом деле резко прервется, Айзексонам нет смысла торчать в Северной Дакоте. Действительно: если Крайцлер всерьез рассчитывает вывести себя из игры, без него нам остается только обналичить фишки и вернуться к обычной жизни. Что бы ни понимали про убийцу Сара, Айзексоны и я, свершить это без наставлений Ласло невозможно. И глядя в окно на омытый дождем Бродвей, где одинокие покупатели изо всех сил уворачивались от пролетавших экипажей и фургонов, чтобы их не забрызгало, я не мог даже представить себе, как нам удастся довести это дело до конца без руководства нашего друга.

Но едва я примирился с таким заключением, в двери повернулся ключ. В штаб-квартиру ворвалась Сара — в руках зонтик и бакалейные пакеты, совсем не похожая на себя тем утром. Двигалась и говорила она быстро, даже как-то беззаботно, будто ничего и не случилось.

— Это настоящий потоп, Джон, — провозгласила она, отряхивая зонтик и размещая его в керамической стойке. Затем сняла накидку и понесла пакеты в маленькую кухню. — 14-ю улицу перейти посуху уже невозможно, а кэб можно поймать лишь ценой собственной жизни.

Я еще раз глянул в окно:

— Ну хоть улицы станут чистыми.

— Есть не хочешь? — спросила Сара из кухни. — Я поставлю кофе, к тому же я принесла еды. Но, боюсь, кроме сэндвичей, ничего не получится.

— Сэндвичей? — переспросил я без восторга. — Мы разве не можем выйти куда-нибудь поесть?

— Выйти? — Сара вынырнула из кухни и подошла ко мне. — Нам нельзя выходить, мы должны… — Она замолчала, увидев телеграмму Айзексонов, затем бережно взяла сырой листок в руки. — От кого?

— От Маркуса с Люциусом, — ответил я. — Они получили подтверждение по Джону Бичему.

— Но это же замечательно, Джон! — выпалила Сара. — Значит, мы…

— Я уже отправил ответ, — прервал ее я, покоробленный ее восторгом. — Сказал, чтобы возвращались, как только смогут.

— Еще лучше, — сказал она. — Вряд ли там им удастся еще что-нибудь обнаружить, а вот здесь бы они пригодились.

— Зачем?

— У нас много работы, — просто ответила Сара.

Плечи мои поникли — я до конца осознал, что мои худшие опасения насчет ее намерений были обоснованны.

— Сара, — простонал я. — Сегодня утром Крайцлер сказал мне…

— Да знаю я, — фыркнула она. — Мне он тоже сказал. И что с того?

— То есть как это — что? Все кончено, вот что. Как нам продолжать следствие без него?

Она пожала плечами:

— Точно так же, как и с ним. Послушай меня, Джон. — Схватив меня за плечи, Сара подвела меня к столу и усадила. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Но ты ошибаешься. Мы способны справиться и без него. Мы можем это дело закончить.

Я еще не дослушал ее, но уже качал головой:

— Сара, не говори ерунды… у нас же нет ни опыта, ни образования…

— Нам не нужно ничего сверх того, что у нас уже есть, Джон, — твердо ответила она. — Вспомни, чему нас учил Крайцлер. Контекст. Нам не нужно знать все о психологии, алиенизме или всех подобных случаях, чтобы закончить начатое. Нам нужен только этот человек, это конкретное дело — и оно уже нам известно. Собственно, когда мы сведем вместе все, что мы собрали за последнюю неделю, готова биться об заклад — мы будем знать о нем больше, чем он сам о себе знает. Доктор Крайцлер, конечно, играл неоценимую роль, но теперь его нет, и нам он больше не требуется. Ты не можешь все бросить. Не должен.

В словах ее звучали крупицы истины, и целую минуту я раздумывал, но затем снова затряс головой.

— Послушай, я знаю, что для тебя значит эта возможность. И понимаю, насколько это поможет тебе убедить управление…

Я немедленно заткнулся, когда ее кулак больно врезался мне в плечо.

— Чтоб тебя черти взяли, Джон, не смей оскорблять меня! Неужели ты всерьез считаешь, что я это делаю во имя погони за призрачным шансом? Я занимаюсь этим только потому, что мне хочется когда-нибудь снова спать спокойно. Или ты все забыл после своих прогулок в портовых кварталах? — Она подскочила к столу Маркуса и схватила несколько фотографических карточек. — Помнишь вот это, Джон? — Я глянул лишь мельком — я знал, что она держит в руках снимки с различных мест преступлений. — Неужели ты правда считаешь, что если сейчас все бросишь, то сможешь спокойно спать? А что будет, когда он прикончит еще одного ребенка? Каково тебе будет тогда?

— Сара, — взвыл я. — Я говорю не о том, чего бы мне хотелось! Я говорю о том, что сейчас практично.

— Очень практично — развернуться и уйти! — в сердцах крикнула она. — Крайцлера я могу понять — у него нет выбора, ему нанесли рану гораздо глубже, чем можно стерпеть, и по-другому он реагировать не может. Но это он, Джон. А это — мы. И мы можем и должны продолжать!

Перестав наконец размахивать руками, Сара несколько раз глубоко вздохнула, оправила платье, прошла по комнате и указала мне на правую зону грифельной доски.

— Вот как я это вижу, — ровно сказала она. — На подготовку у нас есть три недели. Дорога каждая минута.

— Три недели? — удивился я. — Почему?

Она подошла к столу Крайцлера и взяла нетолстую книжицу с крестом на обложке.

— Христианский календарь, — сказала она, показав ее мне. — Вам, я полагаю, удалось выяснить, почему он ему следует?

— Похоже на то, — пожал плечами я. — Виктор Дьюри был священником. Логично предположить… что… — Я попытался найти подходящее определение, но в итоге промямлил нечто похожее на Крайцлерово: — Уклад жизни в их доме, семейные традиции — всё, естественно, с ним совпадало.

Сара позволила себе легкую улыбку:

— Вот видишь, Джон? Ты был не так уж неправ, когда предполагал участие священника.

— Но есть и кое-что еще, — продолжал я, стараясь в точности припомнить ход нашей беседы с Адамом Дьюри, когда мы уже уезжали с его фермы. — Преподобный Дьюри питал особую слабость к праздникам — всякий раз готовил к ним особенно проникновенные проповеди. Но вот его жена… — Собираясь с мыслями, я некоторое время медленно постукивал пальцем по столу. Затем, осознав важность этого соображения, резко поднял голову. — Именно его жена была главной мучительницей Яфета. Так сказал его брат. И самые страшные кары обрушивались на них именно в дни праздников.

Сару, судя по виду, это удовлетворило:

— Помнишь, как мы говорили, что убийца ненавидит лживость и лицемерие? Так вот, если отец проповедовал одно, а дома в то же время…

— Да, — пробормотал я. — Действительно.

Сара медленно вернулась к доске, а затем совершила поразительную вещь: взяла мелок и, не раздумывая, записала на левой ее части все, что я сказал. Ее почерк совсем не походил на аккуратные буквы Крайцлера, но в остальном выглядел вполне уместно.

— Он реагирует на циклический эмоциональный кризис, изводивший его всю жизнь, — уверенно произнесла Сара, откладывая мелок. — Иногда обострения настолько сильны, что приходится убивать. И то, которое случится через три недели, может быть худшим.

— Допустим, — согласился я. — Но я не помню значимых святых дней в конце июня.

— Значимых далеко не для всех, — поправила меня Сара, открывая календарь. — А вот для него…

Она протянула мне раскрытую книгу, я скользнул взглядом по странице и увидел дату: «Воскресенье, 21 июля — Иоанн Креститель». Глаза мои застыли.

— Большинство церквей уже не отмечают этот день, — тихо сказала Сара. — Но…

— Иоанн Креститель… — прошептал я. — Вода!

— Вода, — кивнула Сара.

— Бичем, — все так же шепотом продолжил я, внезапно проведя параллель, хоть и непрямую, но явную. — Джон Бичем…

— О чем ты? — переспросила Сара. — Единственного Бичема, которого я смогла обнаружить в Нью-Полсе, звали Джорджем.

Теперь настал мой черед подойти к доске и взяться за мелок. Постучав им по квадрату, обозначенному ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО, я начал сбивчиво объяснять:

— Когда Яфету Дьюри исполнилось одиннадцать, на него напал… изнасиловал… человек, работавший с его братом. Человек, которого он считал своим другом, человек, которому доверял. Этого человека звали Джордж Бичем. — При этом имени Сара слабо вскрикнула и поднесла руку ко рту. — Теперь, если Яфет Дьюри после всех убийств действительно берет себе фамилию Бичем, чтобы начать новую жизнь…

— Разумеется, — сказал Сара. — Он сам становится мучителем.

Я энергично кивнул:

— И в таком случае — почему именно Джон?

— Иоанн! — воскликнула Сара. — Очиститель!

Я хохотнул и сделал пометки в соответствующих участках доски.

— Это, конечно, пока лишь домыслы, но…

— Джон, — сказала Сара, аккуратно осаживая меня. — Вся эта доска — один сплошной домысел. Но тем не менее это работает. — Я отложил мелок и, обернувшись, увидел, что она просто сияет. — Теперь видишь, да? Мы должны сделать это, Джон, — мы просто обязаны двигаться дальше!

И, разумеется, мы двинулись дальше.

Так начались самые тяжелые и невообразимые двадцать дней моей жизни. Зная, что Айзексоны не смогут вернуться в Нью-Йорк раньше вечера среды, мы с Сарой взвалили на себя задачу истолковать и записать все данные, которые собрали за неделю, чтобы детектив-сержанты быстрее вошли в курс дела. Следующие несколько дней мы провели вдвоем в штаб-квартире, размышляя над фактами и — на менее очевидном уровне, который боялись признать сами, — стараясь воссоздать тот дух, что раньше царил в этих стенах, чтобы отсутствие Крайцлера не казалось таким невосполнимым. Все, что так или иначе было связано с Ласло, само по себе исчезло или расползлось по укромным местечкам, а стол его задвинули в угол, чтобы оставшиеся можно было вновь составить кругом — разумеется, меньшим, но мне хотелось бы называть его тесным. Ни мне, ни ей эти перестановки не приносили удовольствия, но нам, по крайней мере, удалось не впасть в уныние. И, как всегда, главнейшим для нас оставалась собранность: пока мы сосредоточивались на двух основных целях — предотвращении очередного убийства и поимке убийцы, — мы понимали, что без труда справимся с самым болезненным и запутанным в этом переходном периоде.

Однако мы отнюдь не вымарали Ласло из памяти — напротив, имя Крайцлера несколько раз всплывало в наших разговорах. Мы старались понять, какие выверты и повороты сознания происходят в голове нашего друга после смерти Мэри. Естественно, все эти разговоры неизменно касались прошлого Ласло; и в одной из таких бесед с Сарой, раздумывая над тяготами воспитания юного Крайцлера, я почувствовал, что меня больше не гнетет та последняя вспышка ярости, когда Ласло решил выйти из дела. Поэтому во вторник утром, ничего не сказав Саре, я отправился к Крайцлеру домой.

Я предпринял эту прогулку, отчасти чтобы увидеться со Стиви и Сайрусом, но главным образом мне хотелось загладить те трещины и неловкости, что остались между нами с Ласло при расставании в Беллвью. К счастью, я застал моего старого друга в похожем настроении: ему тоже хотелось все между нами исправить, хотя он по-прежнему был тверд в своем решении не возвращаться к расследованию. О смерти Мэри он говорил тихо, и я понимал, насколько тяжелым грузом легла на его сердце эта трагедия. Но гораздо больше, показалось мне, угнетала его утрата веры в себя — преимущественно она и не позволяла ему вернуться к охоте. Пожалуй, это был чуть ли не второй раз в жизни (первый я наблюдал за неделю до нашего визита к Джессу Поумрою), когда Ласло так сильно сомневался в верности своего суждения. И пусть я не соглашался с необходимостью такого самобичевания, трудно было ставить это ему в вину. Всякий человек должен нащупать собственный способ справляться с такой утратой, и долг настоящего друга здесь — посильно облегчить бремя. Так что я лишь пожал руку Ласло и принял к сведению его непреклонное намерение не возвращаться к работе, хотя решимость его крайне меня опечалила. Мы попрощались, и я в который раз недоуменно вопросил себя, как нам удастся продолжить дело без него; однако я еще не успел даже выйти из его парадного дворика, а мысли мои вернулись к нашему следствию.

Насколько я смог уяснить за те три дня, что предшествовали возвращению в город Айзексонов, поездка Сары в Нью-Полс подтвердила многие наши гипотезы о детстве убийцы. Саре удалось отыскать несколько человек, знавших Яфета Дьюри, и те подтвердили — к их чести, довольно удрученно, — что мальчик действительно терпел множество насмешек из-за своего ужасного лицевого тика. В школе (где, как уже давно предположил Маркус, чистописанию обучали по системе Палмера), равно как и в те редкие разы, когда он появлялся с родителями в городе, Яфета частенько окружали сверстники, состязавшиеся в увлекательном спорте: кто смешнее и точнее изобразит ужасный тик несчастного мальчика. А тик этот, как вспоминали теперь повзрослевшие мучители, был не обычной судорогой: лицо Яфета дергалось так сильно, что глаза и рот оказывались чуть ли не на месте ушей, как будто мальчику невыразимо больно и он всякий миг готов разрыдаться. Тем не менее казалось — и действительно было странно, — что он никогда не пытался дать сдачи своим обидчикам, ни разу даже не огрызнулся на издевки детей. Он просто не обращал на них внимания и занимался своим делом, а потому через нескольких лет детям Нью-Полса просто надоела эта забава. Впрочем, этого времени явно оказалось достаточно, чтобы навеки отравить душу Яфету, уже привыкшему сосуществовать с человеком, никогда не устававшим третировать его, — собственной матерью.

Сара ни разу не выказывала даже тени злорадства от того, насколько точно ей удалось предсказать основные черты характера этой женщины, хотя Господь свидетель — она была бы в своем праве. Из бесед с жителями Нью-Палса она смогла вынести лишь общее впечатление о миссис Дьюри, однако и его хватило для подкрепления ее правоты. Мать Яфета прекрасно помнили в городе, отчасти из-за ее ревностной поддержки мужниного миссионерства, хотя куда больше — из-за холодности и жесткости ее манер. Само собой, почти все кумушки Нью-Полса полагали, что лицевой тик Яфета Дьюри — прямое следствие материнской пилежки (а это подтверждало, что народная мудрость иногда способна подниматься до высот подлинного психологического анализа). Все это, конечно, укрепило Сару в сознании собственной правоты, но больше всего ее удовлетворил отчет о нашей беседе с Адамом Дьюри. Почти все ее гипотезы — от догадки, что мать убийцы вышла замуж неохотно, а рожала с неудовольствием, до копрологической травли сына с младых ногтей — подтвердились тем, что мы услышали в амбаре: вплоть до того, что Адам сообщил нам, как мать регулярно обзывала Яфета «грязным красномазым». Несомненно, эта женщина сыграла пресловутую «зловещую» роль в судьбе нашего убийцы; и пусть телесные наказания в семье считались прерогативой самого преподобного, миссис Дьюри для своих детей олицетворяла иную сторону возмездия, не менее могущественную. Логично, что мы с Сарой были едины во мнении, что если кто-то из родителей и мог служить «основной» или «намеченной» жертвой смертоубийственной ярости Яфета, это наверняка была его мать.

В целом же теперь мы были почти уверены: мы имеем дело с человеком, чья невыразимая озлобленность к самой влиятельной женщине в его жизни привела к тому, что он полностью отринул женское общество. Но по-прежнему оставался вопрос, почему жертвами он выбирает мальчиков, переодетых женщинами и ведущих себя как таковые, а не женщин de facto. В поисках ответа нам пришлось вернуться к одной из наших ранних теорий, предполагавшей, что все жертвы чем-то походят на самого убийцу. Ненависть, предположили мы, неразрывно связывавшая Яфета Дьюри с матерью, неизбежно вылилась и в ненависть к себе: ибо какой мальчик, презираемый собственной матерью, не поставит свою ценность под сомнение? Тем самым гнев, терзавший Яфета, вышел за рамки биологического пола, стал гибридом, полукровкой; и высвобождение себе нашел в уничтожении тех мальчиков, кто своим поведением олицетворял подобную двусмысленность.

Последним фрагментом мозаики, тщательно складывавшейся нами из свежих материалов, стала трансформация Яфета Дьюри в Джона Бичема. О Джордже Бичеме в Нью-Полсе Сара узнала немного: он прожил в городке около года и оставил след в местных архивах лишь благодаря своему участию в конфессиональных выборах 1874 года, — но мы довольно твердо верили, что понимаем, почему убийца выбрал это имя. С самого начала следствия было ясно, что мы имеем дело с настоящим садистом, человеком, все действия коего выдавали навязчивое желание сменить роль жертвы на роль мучителя. Есть извращенная логика в том, что, инициируя и символизируя такую трансформацию, убийца сменит свое имя на имя того, кто некогда предал и попрал его. И так же логично, что он сохранит это имя, когда начнет убивать детей, явно доверяющих ему точно так же, как он когда-то доверился Джорджу Бичему. Мы ясно ощущали: тщательно взращивая в жертвах это доверие, убийца презирал детей за то, что они его оказывают. И он опять-таки надеялся, что избавиться от собственных богомерзких черт он сможет, лишь уничтожая зеркальные проекции того ребенка, которым был когда-то сам.

Так Яфет Дьюри стал Джоном Бичемом, который, согласно отчетам врачей Сект-Элизабет, крайне чувствительно относился к любому надзору за собой и был одержим, по меньшей мере, подозрениями (если не манией) преследования. Маловероятно, что эти свойства его натуры как-то исправились после выписки из госпиталя в конце лета 1886 года, поскольку освобождение его состоялось благодаря юридической казуистике и вопреки желаниям врачей. И если Джон Бичем действительно наш убийца, его подозрительность, враждебность и жестокость с годами лишь упрочились. Далее мы с Сарой заключили: для того чтобы так хорошо узнать Нью-Йорк, как Бичем, судя по всему, его знал, ему необходимо было приехать в город вскорости после освобождения из Сент-Элизабет и более из него не уезжать. Это предположение могло подкрепляться тем, что за десять лет он свел знакомство со множеством людей и стал в каком-то районе или специальности своим человеком. Конечно, мы не знали в точности, как он выглядит, однако, начав с физических параметров его тела, выведенных нами ранее путем нехитрых вычислений, и представив в качестве модели Адама Дьюри, мы решили, что вполне способны составить такое описание, которое вкупе с именем «Джон Бичем» сильно облегчит опознание. Разумеется, у нас нет гарантии, что убийца по-прежнему пользуется этим именем, но мы оба верили: имя это значит для него так много, что он будет его носить, пока его не остановят.

Вот все, что мы смогли сделать в теоретическом смысле до возвращения братьев Айзексонов. Однако настал вечер среды, а от наших детективов по-прежнему ничего не было слышно, и мы с Сарой решили заняться другим неприятным делом: уговорить Теодора позволить нам продолжить расследование без Крайцлера. Мы оба подозревали, что это окажется нелегко. Рузвельт в самом начале всерьез отнесся к этому замыслу только из огромного уважения к Крайцлеру (ну и, конечно, из склонности к неортодоксальным решениям). Потратив начало недели на поиски Коннора, а также на участие в борьбе реформаторов и коррупционеров Полицейского управления, Рузвельт вплоть до вечера среды оставался в неведении относительно наших успехов. Но понимая, что рано или поздно он все узнает от Крайцлера либо Айзексонов, мы с Сарой решили взять быка за рога и рассказать ему сами.

Стараясь избежать потенциально опасных кривотолков среди журналистов и детективов, мы предпочли навестить Теодора дома. Они с женой Эдит недавно сняли городской особняк по адресу Мэдисон-авеню, 689, принадлежавший его сестре Бэйми, но уютный и прекрасно обставленный дом все же плохо подходил на роль обиталища пятерых Рузвельтовых отпрысков. (Хотя, честно сказать, и Белый дом в недалеком будущем окажется столь же неадекватен). Зная, что Теодор всегда старается обедать дома с потомством, мы около шести вечера взяли кэб вверх по Мэдисон-авеню до 63-й улицы и на закате уже стояли на ступеньках дома 689.

Не успел я постучать, как до слуха нашего донеслись истошные вопли, сопровождающие всякий детский тарарам. Парадная дверь в конце концов распахнулась — перед нами стоял второй сын Теодора Кермит, которому на тот момент было шесть лет. Одет он был в обычную белую сорочку и короткие штанишки, а голову украшала копна волос — длинноватых, как и было принято для мальчиков его возраста в то время; в правом кулаке у него был грозно зажат некий предмет, судя по виду — рог африканского носорога на массивной подставке. Лицо мальчишки тоже не предвещало ничего хорошего.

— Здравствуй, Кермит, — ухмыльнулся я. — Отец дома?

— Никто не пройдет здесь! — мрачно возопил мальчик, глядя мне прямо в глаза. Моей ухмылки разом след простыл.

— Прошу прощения?

— Никто здесь не пройдет! — повторил он. — Это говорю я, Гораций — Хранитель Моста!

Сара хихикнула, я же с пониманием кивнул:

— Ах, да. Гораций. Хранитель Моста. Ну что ж, мой любезный Гораций, если тебе так будет угодно…

Но стоило мне сделать всего пару шагов внутрь, Кермит воздел над головой чертов рог и с неожиданной силой опустил его прямо мне на правый ботинок. У меня невольно вырвался короткий вопль, а моя спутница захохотала еще пуще. Хранитель же Моста провозгласил сызнова:

— Никто не пройдет здесь!

Тут же из глубины дома к нам долетел приятный, однако твердый голос Эдит Рузвельт:

— Кермит! Что ты там вытворяешь?

Глаза малого сразу же округлились, и он в панике улепетнул к ближайшей лестнице с воплями:

— Отходим! Отходим!

Боль в ноге уже утихала, когда к нам приблизился следующий ребенок — маленькая и чрезвычайно серьезная девочка лет четырех: младшая дочь Теодора Этель. В руках у нее была большая книжка с картинками, наглядно изображавшими многих животных, а сама она целенаправленно куда-то семенила, однако, завидев меня, Сару и удирающего к лестнице Кермита, остановилась и ткнула пальцем в его сторону.

— Гораций, — укоризненно покачала она головой, закатывая глаза, — Хранитель Моста…

После чего немедленно уткнулась в книжку и в таком виде продолжила свой загадочный путь.

В тот же момент дверь справа от нас с грохотом распахнулась и произвела в коридор пухленькую и до смерти напуганную служанку в униформе. (В доме Рузвельтов держали крайне мало прислуги: отец Теодора, щедрый филантроп, в свое время раздал почти все фамильное состояние, так что Теодору теперь приходилось поддерживать хозяйство преимущественно гонорарами и скудным жалованьем). Горничная бессмысленно скользнула взглядом по нам с Сарой и брызнула к парадной двери, явно рассчитывая найти укрытие за массивной створкой.

— Нет! — оглушительно взвизгнула она кому-то мне не видимому. — Нет, мастер Тед, я никогда этого не сделаю!

Приоткрытая дверь изрыгнула в холл восьмилетнего мальчика в строгом сером костюме и очках, похожих на отцовские. Это был Тед, старший сын, чей статус наследника подтверждал не только парадный вид, но и молодая, однако жуткая неясыть, восседавшая на его правом плече, а кроме того — усопшая крыса, удерживаемая мальчиком за хвост рукою в перчатке.

— Пэтси, вы ведете себя смехотворно, — обратился Тед к служанке. — Если нам не удастся приучить его к естественной добыче, ему уже никогда не будет суждено вернуться к природе. Я всего лишь прошу вас подержать грызуна перед его клювом… — Тут мальчик заметил, что в доме посетители. — О, — сверкнул он очками. — Добрый вечер, мистер Мур.

— И тебе того же, Тед, — ответил я, стараясь держаться от совы подальше. Мальчик обернулся к Саре.

— А вы, стало быть, мисс Говард, не так ли? Мы с вами уже однажды встречались в кабинете отца.

— Достойные манеры, мастер Рузвельт, — ответила Сара. — И более чем достойная память — полезное качество всякого настоящего ученого.

Тед робко улыбнулся и тут вспомнил о крысе в руке.

— Мистер Мур, — обратился он ко мне с новообретенным пылом, — вас бы не затруднило подержать эту крысу — вот так, за хвост, сэр — примерно в дюйме над клювом Помпея. Он просто не привык еще к виду добычи, и она его иногда пугает. До сих пор он питался сырыми обрезками бифштексов. А мне нужна свободная рука, чтобы он не улетел.

Кто-нибудь менее искушенный в обычаях дома Рузвельтов мог бы, пожалуй, уклониться от выполнения такой просьбы, мне же в свое время довелось присутствовать и не на таких представлениях, так что я лишь коротко вздохнул и, удерживая пресловутую крысу за хвост, расположил ее согласно просьбе Теда. Птица довольно причудливо крутнула пару раз головой, расправила обширные крылья и в явном смятении взмесила ими воздух. Однако Тед, крепко удерживая ее когтистые лапы рукой в перчатке, издал несколько ухающе-скрипучих звуков, призванных, как я понял, успокоить обескураженное пернатое. В конечном итоге Помпей изогнул свою замечательно гибкую шею так, что нацелился клювом в потолок, ухватил крысу за голову и проглотил целиком, вместе с хвостом и шкурой, за полдюжины тошнотворных присестов.

Тед разулыбался:

— Ай, молодец, Помпей! А ведь эта штука получше старого нудного бифштекса, правда? Что ж, теперь тебе осталось научиться только ловить их самостоятельно, а уж тогда полетишь на волю, к друзьям. — Тед обернулся ко мне. — Мы нашли его в дупле, в Сентрал-парке — мать подстрелили, а братики и сестрички умерли от голода. А этот выкарабкался.

— Поберегись, внизу! — неожиданно раздался откуда-то вопль, но которому лицо Теда сразу приобрело весьма обеспокоенное выражение, и он тут же поспешил покинуть нас вместе со своей совой.

Горничная попыталась было припустить за ним, но вид некоей странной белой массы, пулей летевшей по перилам с верхней площадки, буквально пригвоздил ее к месту. Не в силах решить, в какой из сторон ей искать спасения, несчастная девица не нашла ничего лучше, как, взвизгнув, просто пасть ниц и прикрыть голову руками, едва избежав опасного столкновения с мисс Элис Рузвельт, двенадцати лет от роду. С отработанным мастерством спрыгнув с перил на ковер и огласив помещение воем и хохотом, Элис оправила довольно строгое белое платьице и направила обличительный палец на распростертую перед ней служанку.

— О, Пэтси, гусыня ты этакая, — провозгласила девчонка и рассмеялась. — Говорила же я тебе — не застывай на месте. Нужно сразу выбирать направление и спасаться. — Обернувшись, девочка явила нам свое нежное очаровательное личико, которое спустя всего несколько лет, словно косой, срежет целую плеяду самых перспективных женихов Вашингтона, будто колосья пшеницы. Пока же Элис одарила нас с Сарой легкой улыбкой и легчайшим книксеном и произнесла: — Здравствуйте, мистер Мур. — В ее голосе прошелестела уверенность особы, которая даже в двенадцать лет прекрасно сознает свои чары. — А это… неужели та самая мисс Говард? — продолжила она еще возбужденнее и простодушнее. — Одна из тех женщин, которые работают в Управлении?

— А кто же еще? — отозвался я. — Сара, познакомься — Элис Ли Рузвельт.

— Как поживаете, Элис? — сказала Сара, протягивая руку. Девочка пожала ее и доверительно, совсем как взрослая, произнесла:

— Я знаю, множество людей считают скандалезным, если женщина работает в Управлении, мисс Говард, но мне кажется, что это просто восторг! — Девочка потеребила завязки мешочка, притороченного к поясу ее платья. — Хотите, я покажу вам свою змею? — И не успела пораженная Сара ответить, как Элис извлекла из мешочка двухфутового и очень раздраженного ленточного ужа.

— Элис! — раздался новый возглас Эдит, и на сей раз, обернувшись, я увидел, что супруга Теодора изящно приближается к нам через весь холл. — Элис, — повторила она спокойно, однако властно: такой тон она приберегала для этого ребенка, единственного в семье, кого родила не она. — Я полагаю, милочка, что прежде чем знакомить гостей с рептилиями, куда учтивее будет предложить им раздеться и присесть. Здравствуйте, мисс Говард. Джон. — Эдит легко коснулась лба девочки. — В цивилизованных манерах я рассчитываю только на тебя, ты ведь знаешь.

В ответ Элис улыбнулась и вновь обратилась к Саре, водворяя змею на место:

— Прошу простить меня, мисс Говард. Вы не пройдете в гостиную, где вам будет удобнее? Мне нужно о стольком вас расспросить!

— И с удовольствием отвечу когда-нибудь на все твои вопросы, — ласково ответила Сара. — Но сейчас, боюсь, нам нужно несколько минут поговорить с твоим отцом…

— Не могу себе даже представить, о чем, Сара, — громыхнул Теодор, появляясь в холле из своего кабинета. — Боюсь, всем этим домом правят дети, так что разговаривать придется с ними.

На голос из всех углов мгновенно высыпало уже все его потомство, осадив его и наперебой рассказывая о том, как прошел день: каждому ребенку хотелось отцовского совета или одобрения. Мы молча взирали на эту сцену, а Эдит лишь качала головой и вздыхала, не в силах, подобно всем знакомым семьи, понять этого чуда — отношений ее мужа и детей.

— Что ж, — тихо подвела она итог, оглядывая свою семью. — Должно быть, у вас действительно неотложное дело, если вы надеетесь превозмочь вот это лобби. — Она повернулась к нам, и в ее мерцающих, довольно экзотических глазах вспыхнул огонек понимания. — Впрочем, насколько я знаю, сейчас у вас все дела неотложные. — Я коротко кивнул, после чего Эдит громко хлопнута в ладоши. — Ну все, мое кошмарное отродье! Вы уже наверняка разбудили Арчи, поэтому не вымыть ли всем вам руки перед обедом? — (Младшенькому Арчи тогда исполнилось всего два года: юный Квентин, чья безвременная гибель в 1918 году так подкосила Теодора эмоционально и физически, в 1896-м на свет еще не появился). — И за столом — никаких гостей, кроме людей, — продолжала Эдит. — Я не шучу, Тед. Помпей прекрасно чувствует себя на кухне.

— А вот Пэтси — отнюдь, — ухмыльнулся Тед. Неохотно, однако без особых протестов дети рассеялись, а мы с Сарой двинулись вслед за Теодором в его набитый книгами кабинет. Несколько столов и секретеров в этой просторной комнате занимала текущая работа, а также изобилие раскрытых справочников и развернутых карт. Теодор очистил для нас два стула перед самым большим и загроможденным столом у окна, и мы расселись. В отсутствие детей Рузвельт как-то притих, что показалось мне странным, имея в виду события в Управлении, разгоревшиеся в последние дни. Мэр Стронг потребовал отставки одного из врагов Рузвельта по Совету уполномоченных, и хотя противник вовсе не собирался сдаваться без боя, все указывало на то, что верх в битве одерживает мой друг. Я поздравил его с этим, но Теодор только отмахнулся и упер кулак в бедро.

— Я просто не знаю, Джон, во что все это выльется, — мрачно сказал он. — Иногда мне кажется, что дело, которое мы начали, можно решить только на уровне всей метрополии. В этом городе коррупция — мифическая гидра, только на каждую отрубленную голову отрастает не семь, а тысяча новых. Даже не знаю, достанет ли сил у нынешней администрации что-либо значимо изменить. — Однако долго пребывать в подобном настроении было не по Рузвельту. Он схватил какую-то книгу, грохнул ею по столу и ласково оглядел нас сквозь пенсне. — Ладно, к вам это отношения не имеет. Рассказывайте, какие новости.

Но сразу выложить эти новости оказалось нелегко, и едва нам с Сарой наконец это удалось, Теодор обмяк в своем кресле, бессильно откинувшись на спинку, словно меланхолия его получила новый повод для расцвета.

— Меня тоже беспокоило, как Крайцлер отреагирует на это зверство, — тихо сказал он. — Но, каюсь, мне и в голову не пришло, что он может вообще от всего отказаться.

Тут я почувствовал, что пришло время открыть Теодору подлинную историю отношений Крайцлера и Мэри Палмер: не зная всей правды, он никогда не сможет понять масштабов трагедии, потрясшей Ласло. Памятуя о том, что и Теодору доводилось терять самое дорогое в жизни, его первую жену, я рассчитывал, что он поймет горе Крайцлера. И он понял, но морщина сомнения по-прежнему пересекала его лоб.

— Стало быть, вы хотите продолжить дело без него? — спросил Теодор. — Вы настолько уверены в своих силах?

— Уже сейчас мы знаем достаточно, — моментально отозвалась Сара. — К тому времени, когда он опять выйдет на охоту, мы будем знать все.

Теодор удивился:

— И когда сие произойдет?

— Через восемнадцать дней, — ответила Сара. — 21 июня.

Сцепив руки на затылке, Рузвельт начал медленно покачиваться в кресле, внимательно поглядывая на Сару. Затем повернулся ко мне.

— А ведь из игры он вышел не только из-за горя, правда? — Я покачал головой.

— Нет, не только. Он всерьез усомнился в здравости собственных суждений и своих способностей. До сих пор мне даже не приходило в голову, насколько его изводят эти… сомнения в себе. Обычно ему удается их скрывать, но они возвращаются.

— Да, — кивнул Рузвельт, не переставая покачиваться. — Его отец. — Мы с Сарой быстро переглянулись: нет, никто из нас не мог рассказать об этом Рузвельту. Теодор кротко улыбнулся. — Помните тот бой, наш с Крайцлером, в гимнастическом зале «Хеменуэй», а, Мур? А ночь после? В какой-то момент мы с ним вновь подняли вопрос о свободе воли — и, кстати, во многом сошлись… В общем, после этого он спросил, где я учился боксировать. Я рассказал о своем отце, который в детстве оборудовал мне маленький зал и научил, что активные упражнения — мой единственный шанс преодолеть болезни и астму. Крайцлер же тогда спросил, что произошло бы — вполне гипотетически, — если бы я принудил себя к сидячему образу жизни, и я ответил: все, чему меня обучили и что мне дорого, подвигло меня к деятельной жизни. Сам того не ведая, я подтвердил его точку зрения. Затем из чистого любопытства я поинтересовался о его отце, про которого часто слышал в Нью-Йорке. И тут Ласло круто изменился. Этого я никогда не забуду. У него забегали глаза, и мне впервые показалось, что он опасается смотреть мне в лицо. И еще он инстинктивно схватился за свою покалеченную руку, едва я упомянул о его родителе. Я что-то заподозрил. Что там говорить, меня привела в ужас одна мысль о том, какой могла быть его жизнь. Тем не менее я был зачарован тем, насколько его жизнь отличалась от моей. Я часто задавал себе этот вопрос и не мог найти ответа: каким должен видеть мир молодой человек, для которого злейший враг — его собственный отец?

Ни я, ни Сара тоже не нашлись, что на это ответить. Несколько минут мы просидели в тишине, пока ее не нарушил неистовый вопль Элис из-за двери:

— Меня совершенно не волнует, что это Strixvariavaria, Теодор Рузвельт-младший! Это не повод, чтобы скормить ему мою змею!

Мы тихонько рассмеялись и вернулись к делам насущным.

— Итак, — произнес Теодор, громыхнув по столу еще одной книгой. — Следствие. Скажите мне вот что: теперь, когда у нас есть имя и приблизительное описание преступника, почему не устроить обычную облаву? Пусть мои люди перевернут весь город сверху донизу.

— И что они сделают, когда найдут его? — отозвалась Сара. — Арестуют? За что? Улики?

— Он ведь куда умнее, — согласился я. — У нас нет свидетелей, нет прямых улик, которые примет суд. Только домыслы, отпечатки пальцев да записка без подписи…

— Где даже почерк меняется несколько раз, — вставила Сара.

— И один Господь ведает, что еще он может совершить, если его арестуют, а потом неминуемо выпустят, — продолжал я. — Нет, правы были братья Айзексоны — мы должны его взять с поличным, при совершении очередного преступления и никак иначе.

Теодор выслушал все это, медленно кивая головой.

— Ну хорошо, — в итоге произнес он. — Боюсь, перед нами новые испытания. Отход Крайцлера от дел, как это ни удивительно, мне работы не облегчает. Мэр Стронг пронюхал, насколько неумолимо я разыскиваю Коннора и почему. Он считает эти поиски еще одним плодом некоей тайной связи Управления и доктора Крайцлера, и попросил меня не рисковать своей должностью, идя на поводу у личной дружбы с Ласло и обращаясь к неприкрытой агрессии. Кроме того, до него дошли слухи, что братья Айзексоны проводят независимое расследование убийств мальчиков-проституток, и он мне приказал не только их остановить, но и вообще заниматься этим делом с сугубой осторожностью. Я так понимаю, вы не знаете о неприятностях прошлой ночью.

— Прошлой… ночью? — переспросил я. Рузвельт кивнул:

— На территории Одиннадцатого участка состоялось что-то вроде собрания, предположительно — в знак протеста против того, как власти разбираются с убийствами. Зачинщиками выступила группа немцев, и они первоначально утверждали, что акция у них — политическая, хотя виски там хватило бы, чтобы спустить на воду небольшой сухогруз.

— Келли? — спросила Сара.

— Не исключено, — ответил Рузвельт. — Определенно утверждать можно только одно: там все уже начало выходить из-под контроля, когда их разогнали. Политические последствия этого дела с каждым днем все серьезнее — и мэр Стронг, боюсь, достиг того прискорбного состояния, когда забота о последствиях каких-либо мер приводит лишь к параличу. В этом деле он не желает никаких опрометчивых шагов. — Теодор умолк и состроил Саре не вполне серьезную хмурую гримасу. — Больше того, до него доходят разные слухи, Сара, о том, что вы работаете с Айзексонами. Как вам известно, у многих вызывает сильнейшее неприятие тот факт, что расследованиями убийств занимается женщина.

— Значит, я удвою свои усилия, — невинно улыбнулась Сара, — дабы тайное осталось тайным.

— Гм-м… да, — неуверенно протянул Теодор. Несколько секунд он вглядывался в наши лица, затем кивнул. — Вот что я имею вам предложить. Восемнадцать дней — ваши. Найдите все, что сможете. Однако двадцать первого числа я желаю услышать подробный отчет обо всех ваших находках, с тем чтобы я отрядил особо доверенных офицеров на все возможные места преступлений и пути отхода. — Рузвельт впечатал мясистый кулак в ладонь. — Больше никакой резни я не потерплю.

Я глянул на Сару — та быстро обдумала предложение и уверенно кивнула.

— Можно оставить детектив-сержантов? — спросил я.

— Разумеется, — отозвался Рузвельт.

— Решено. — Я протянул руку Теодору, и тот пожал ее, снимая другой рукой пенсне.

— Я только надеюсь, что вы за это время действительно узнали много, — сказал Рузвельт, пожимая руку Сары. — Мне бы не хотелось оставлять должность, не разрешив этого дела.

— Так вы планируете уйти, Рузвельт? — подначил его я. — Выходит, Платт все же поджаривает вам пятки?

— Ничего подобного, — буркнул Теодор. Теперь настал его черед лукаво явить мне впечатляющий оскал. — Однако партийные съезды не за горами, Мур, а за ними последуют выборы. Нашим выдвиженцем будет Маккинли, если я не ошибаюсь, а демократам, похоже, достанет глупости выдвинуть Брайана. Так что осенью победа будет за нами[29].

Я понимающе кивнул:

— Участвуете в кампании? — Теодор скромно пожал плечами:

— Мне сообщили, что для меня найдется занятие — как в Нью-Йорке, так и в западных штатах…

— И если Маккинли действительно слов на ветер не бросает…

— Ладно, Джон, — саркастически усмехнулась Сара. — Ты же знаешь, как комиссар относится к таким спекуляциям.

У Рузвельта округлились глаза:

— Вы… Вас, дамочка, похоже, слишком долго не было в Управлении — какая дерзость! — Впрочем, он тут же успокоился и жестом указал нам на дверь. — Давайте, проваливайте. У меня здесь еще целые залежи официальных бумаг, а это дело на всю ночь, ибо кто-то увел у меня секретаршу.

Мы с Сарой вновь ступили на Мэдисон-авеню уже около восьми вечера, но по домам расходиться не хотелось — нас переполняли воодушевление от того, что нам позволили вести следствие дальше, и теплый воздух чистой весенней ночи. Не меньшим кощунством казалось нам запираться в штаб-квартире, дожидаясь Айзексонов, хотя необходимо было поговорить с ними сразу же по приезде. Мы двинулись пешком в центр, и тут меня вдруг осенило: а почему бы нам не поужинать на открытом воздухе у отеля «Сент-Денис», как раз напротив дома № 808. С этой позиции мы бы наверняка не проглядели детективов. Сару эта идея устроила как никакая другая, и чем дальше мы шли по авеню, тем восторженнее становилась моя спутница. Я давно не видел ее такой: куда-то подевалась даже угловатая порывистость ее движений, хотя ум ее не блуждал, а мысли она высказывала последовательно четкие и значимые. Объяснение такому ее поведению пришло мне в голову позже, когда мы сидели за столиком, и было весьма незатейливым. Несмотря на слова Теодора о возможной официальной и общественной реакции на весть о ее причастности к этому следствию, Сара в тот момент была сама себе хозяйкой, профессиональным детективом — по сути, а не по должности. Впереди нас ожидало еще немало испытаний и разочарований, и я до сих пор благодарен ей за тот немеркнущий энтузиазм. Она была движущей силой всего нашего предприятия больше, чем кто-либо другой.

Количество поглощенного мною в тот вечер вина превысило все мыслимые пределы: к моменту, когда мы покончили с обедом, изгородь, отделявшая наш столик на углу «Сент-Денис» от тротуара, уже не могла сдержать моих страстных порывов, выражавшихся в знаках внимания множеству красивых женщин, которые в тот час невинно слетались на маняще-яркие огни витрин магазина «Маккрири». Сару мое разнузданное поведение начало утомлять, и она уже была на грани того, чтобы предоставить меня моей судьбе, когда ее внимание что-то привлекло. Я тоже обернулся и в указанной ею стороне узрел остановившийся у дома № 808 кэб, из которого изможденно вывалились Маркус и Люциус Айзексоны. Быть может, виной тому алкогольные пары, или события последних дней, или даже погода, но только вид их наполнил меня таким ликованием, что я тут же перемахнул через изгородь и бегом устремился к ним через Бродвей с изобильными приветствиями. Сара последовала за мной более рациональным манером. В прериях Люциус и Маркус, очевидно, провели изрядно времени на солнце, ибо кожа их значительно потемнела, а вид сделался располагающим и здоровым. Казалось, они тоже обрадованы своим возвращением, хотя я не был уверен, что их радость выдержит испытание вестями об отставке Крайцлера.

— Удивительные там места, — сказал мне Маркус, извлекая багаж из кэба. — В их свете жизнь в этом городе видится совсем иначе, определенно могу вам сказать. — Он потянул носом воздух. — Да и пахнет там лучше.

— Нас даже умудрились обстрелять на одном перегоне, — добавил Люциус. — Пуля пробила мою шляпу! — И он продемонстрировал нам дыру в тулье, сунув туда палец. — Маркус сказал, что это вряд ли индейцы…

— Это не индейцы.

— Да, конечно, он сказал, что это не индейцы, но лично я в этом не уверен, к тому же, по мнению капитана Миллера из форта Йейтс…

— Капитан Миллер просто очень вежливый человек, Люциус, — снова прервал его Маркус.

— Ну, возможно, — отозвался брат, — только он же сказал…

— Что он сказал о Бичеме? — без переходов спросила Сара.

— …что несмотря на разгром большинства крупных индейских банд…

Сара схватила его за плечи и встряхнула:

— Люциус. Что он сказал о Бичеме?

— О Бичеме? — переспросил Люциус. — Зануда. В общем, много чего сказал.

— Это «много чего», в сущности, можно свести к одному, — сказал Маркус, глядя на Сару. Последовала пауза; огромные карие глаза детектив-сержанта наполнились многозначительностью и решимостью. И он закончил: — Это наш человек. Иначе и быть не может.

Глава 38

Несмотря на изрядный шум в голове, новости, поведанные нам Айзексонами все за тем же столиком у «Сент-Дениса», моментально протрезвили меня.

В конце 1870-х капитан Фредерик Миллер — теперь ему чуть за сорок, а тогда он был подающим надежды лейтенантом — был откомандирован к штабу Западной армии в Чикаго. Размеренная штабная жизнь быстро наскучила ему, и Миллер подал прошение о переводе его дальше на Запад, где он рассчитывал на более активную службу. Прошение удовлетворили — Миллера перевели в Дакоту, где он был дважды ранен, причем во второй раз лишился руки. Пришлось вернуться в Чикаго, однако от штабной работы он отказался, предпочтя пост командира резервных сил, которые держали для чрезвычайных ситуаций. Именно там в 1881 году он впервые столкнулся с юным бойцом по имени Джон Бичем.

В Нью-Йорке тот сказал вербовщику, что ему восемнадцать, однако Миллер сомневался — даже когда новичок прибыл через полгода в Чикаго под его командование, он выглядел гораздо моложе. Впрочем, мальчишки часто привирают возраст, чтобы поступить в армию, и Миллер смотрел на это сквозь пальцы — тем более что Бичем показал себя примерным солдатом: дисциплинированным, внимательным к службе и достаточно исполнительным, чтобы за пару следующих лет дослужиться до капрала. Правда, его неоднократные прошения о переводе дальше на Запад, чтобы сражаться с индейцами, раздражали начальство, вовсе не желавшее терять свой лучший унтер-офицерский состав на фронтире; но все это время лейтенант Миллер не мог нарадоваться на своего подчиненного. До 1885 года.

В тот год в беднейших кварталах Чикаго произошла серия инцидентов, при которых Джон Бичем показал свое истинное лицо. Человек достаточно нелюдимый, он после службы частенько хаживал в иммигрантские кварталы и предлагал свои услуги благотворительным миссиям, занимавшимся с детьми, в частности — с сиротами. На первый взгляд, вполне достойное начинание для солдата, желающего с пользой потратить свое личное время — уж куда лучше, чем регулярно напиваться и выяснять отношения с местными, — так что лейтенант Миллер не придавал этому особого значения. Впрочем, через несколько месяцев он все же заметил перемену в настроении Бичема — заметный сдвиг в сторону угрюмства. Поинтересовавшись причиной, он не получил удовлетворительного ответа; но вскоре в расположении части появился глава одной из миссий и пожелал встретиться с офицером. Миллер выслушал этого человека: тот потребовал, чтобы капралу Бичему отныне официально запретили приближаться к сиротскому приюту. Когда же лейтенант поинтересовался причиной, человек отвечать отказался, ограничившись фразой, что Бичем, дескать, очень «расстроил» нескольких воспитанников. Миллер немедленно вызвал к себе Бичема, который поначалу впал в ярость и негодование, объявив, что человек из приюта попросту ревнует: дети расположены к нему, Бичему, больше, чем к своему воспитателю. Лейтенанту Миллеру такого объяснения показалось недостаточно, он нажал на Бичема посильнее, и тот в результате пришел в крайнее возбуждение и обвинил в произошедшем как Миллера лично, так и всех его командиров. (Стоит добавить, что лейтенант так и не выяснил истинной природы тех событий). Всех этих хлопот, продолжал тогда Бичем, можно было избежать, если бы командование удовлетворило его просьбу о переводе на Запад. Миллер нашел поведение капрала в ходе беседы весьма тревожащим и отправил его в длительный отпуск, который тот провел в горах Теннесси, Кентукки и Западной Вирджинии.

Вернувшись в часть в начале 1886 года, Бичем выглядел намного спокойнее. Он вновь стал тем исполнительным и образцовым солдатом, к которому привык Миллер. Но то была лишь иллюзия и она развеялась во время приснопамятных майских беспорядков в Чикаго. Мы с Сарой уже знали: Бичема отправили в госпиталь Сент-Элизабет после того, как 5 мая в суматохе стычки в северном пригороде Миллер застал капрала «разделывающим» (как выразились врачи) труп одного из забастовщиков. И то, как Бичем обошелся с телом, рассказали нам Айзексоны, разительно походило на увечья покойных родителей Яфета Дьюри и мертвых детей в Нью-Йорке. Миллера охватили отвращение и ужас, когда он увидел, как его лучший подчиненный, весь в крови, стоит над изрезанным трупом, глаза которого выковыряны огромным ножом; Миллер колебался недолго и освободил его от службы. Несмотря на то что лейтенант видел, как на Западе в ветеранах вспыхивает звериная жажда крови, такое поведение практически всегда объяснялось годами жестоких боев с индейскими племенами. А у Бичема боевого опыта не было, и объяснять такой поступок оказалось нечем. Полковой врач, осмотревший капрала после инцидента, немедленно объявил его негодным к несению службы, Миллер присовокупил собственный рапорт, и Бичема спешно отправили в Вашингтон.

На этом история, привезенная Айзексонами из Дакот, заканчивалась. Все это братья вывалили на нас единым комом, не притрагиваясь к тарелкам, и теперь наконец воздали должное еде, а мы с Сарой принялись рассказывать им обо всем, что узнали за их отсутствие. Затем настала пора для плохих известий о Крайцлере и Мэри Палмер. К счастью, Маркус и Люциус уже успели расправиться с большей частью своего запоздалого обеда, ибо история уничтожила остатки их аппетита. Оба детектива сперва с опаской отнеслись к мысли продолжать расследование без Ласло, однако Сара выступила с такой же убедительной речью, какую произносила передо мной, и через двадцать минут братья тоже верили, что у нас попросту нет другого выбора. Сведения, которые они добыли в поездке, давали нам лишние боеприпасы для продолжения кампании, ибо теперь сомнений почти не оставалось: мы знали историю и характер нашего убийцы. Вопрос был лишь в том, сможем ли мы разработать и осуществить план его поимки.

Ресторанчик мы покинули примерно около трех ночи, убежденные, что сможем. Задача все же стояла не из легких, и одолеть ее мы не могли, хорошенько не выспавшись. Все разъехались по домам, предвкушая отдых; однако к десяти утра в четверг все собрались в штаб-квартире, готовые к разработке стратегии. Братьев несколько выбило из колеи отсутствие пятого стола, равно как и наличие нового почерка на доске с тезисами, но, в конце концов, они были опытными детективами и сосредоточились на деле, а все, что к нему не относилось, к нему не относилось.

— Если никто не возражает, — начал Люциус, с интересом освежая знакомство с кипами бумаг у себя на столе, — я могу предложить отправную точку. — Каждый из нас промычал нечто одобрительное, и Люциус вытянул руку к правой стороне доски, а именно — к слову КРЫШИ. — Помните ли вы, Джон, то, что сказали про убийцу, когда вы с Маркусом впервые побывали в «Золотом Правиле»? — Я напряг память.

— Контроль, — произнес я единственное слово, так ясно пришедшее мне в голову той ночью, когда мы стояли на крыше жалкого заведения Виски-Энн.

— Именно, — подхватил Маркус. — Наверху он постоянно выказывает полную уверенность в себе.

— Да, — согласился Люциус, после чего встал и подошел к доске. — Ну, в общем, моя идея заключается вот в чем: мы потратили немало времени, изучая кошмары этого человека — реальный, которым было его прошлое, и ментальные, терзающие его сейчас. Однако планируя свои злодеяния, он не ведет себя как измученная, испуганная душа. Он агрессивен и предусмотрителен. Он активно действует, а не просто реагирует — и, как мы видели по его письму, восхищается собственной даровитостью. Откуда это у него?

— Откуда у него что? — не понял я.

— Эта уверенность, — пояснил Люциус. — Даровитость-то мы еще можем объяснить — фактически мы это уже сделали.

— Это изворотливость, — сказал Сара. — Такая часто вырабатывается у притесняемых детей.

— Вот именно. — Люциус быстро закивал лысеющей головой, после чего достал платок и стер со лба и черепа неизбежную испарину. Я с восторгом наблюдал за этим знакомым нервическим жестом. — Однако с чего взяться уверенности? Откуда она у мальчика с таким прошлым?

— Ну, быть может, что-то пришло к нему в армии? — предположил Маркус.

— Кое-что. Возможно, — согласился Люциус, не без удовольствия входя в роль лектора. — Но мне кажется, корни здесь следует искать гораздо глубже. Скажите, Джон, не говорил ли вам Адам Дьюри о том, что тик у его брата успокаивался, когда они оказывались в горах? — Я подтвердил, что именно это он и говорил. — Скалолазание и охота, — задумчиво продолжил Люциус. — Похоже, страдания он мог облегчить только этими занятиями. А теперь он делает это на крышах.

Маркус удивленно посмотрел на брата и покачал головой:

— Может, ты все же объяснишь нам, о чем ты? Одно дело — играть в кошки-мышки с доктором Крайцлером и совершенно другое…

— Если только ты предоставишь мне минуту времени, большое спасибо, — прервал его Люциус, поднимая вверх указательный палец. — Я вот что хочу сказать: чтобы узнать, чем он занимается в жизни сейчас, нужно пройти по следу того, от чего ему становится безопасно, а не по следу его кошмаров. Он охотится и убивает на крышах, а все его жертвы — дети. Это указывает на то, что контроль над ситуацией — самое главное в его жизни. Мы знаем, откуда его одержимость детьми. Нам также известно о его страсти к охоте. Но вот крыши? До 1886 года он практически не жил в больших городах, однако знает их вдоль и поперек — настолько, что застает врасплох даже нас, понимаете? Подобные знания не приходят сами по себе.

— Постойте, — сказала Сара, медленно качая головой. — Я, кажется, начинаю понимать, к чему вы клоните, Люциус. Он покидает Сент-Элизабет, при этом желая перебраться в такое место, которое гарантирует ему полную анонимность; Нью-Йорк подходит идеально. Но здесь он понимает, что совершенно незнаком с тем, как устроена жизнь на улицах — толпы, шум, суета… Все это странно для него, быть может, даже его пугает. И тут он открывает для себя крыши. Там совершенно иной мир — покойнее, медлительнее, здесь не так много людей. Гораздо больше похоже на то, к чему он привык. Кроме того, он понимает, что есть немало таких занятий, которые требуют все время проводить на крышах: ему можно вообще не спускаться на улицы.

— Разве что по ночам, — подхватил Люциус, вновь воздевая палец. — Когда уличная суета стихает, он может позволить себе исследовать город на свой привычный лад. Вспомните, он ведь еще никого не убил при свете дня. Он прекрасно чувствует ночь, но вот днем — днем, я готов поспорить на что угодно, он проводит все время наверху. — Лоб Люциуса опять покрылся испариной, пока он бежал к своему столу и хватал сверху какие-то бумаги. — Мы уже обсуждали его возможную дневную профессию, которая бы позволила ему не спускаться днем с крыш, — сразу после убийства Али ибн-Гази, — но так ни к чему внятному и не пришли. Но я тут перечитывал свои записи и понял, что лучше всего его перехватывать в этой точке.

— Господи, Люциус — простонал я от этой мысли, — вы хоть понимаете, что предлагаете нам? Придется прочесать все благотворительные и миссионерские организации, все компании, где работают коммивояжеры, все газеты, медицинские заведения… Должен быть способ как-то сузить поиск.

— И он есть, — отозвался Маркус, хотя тон его был немногим энергичнее моего. — Но все равно это означает много беготни. — Он встал, подошел к большой карте острова Манхэттен и показал на булавки, торчавшие в местах совершенных убийств. — Он ни разу не поднимался выше 14-й улицы, что подразумевает одно: лучше всего он знаком с Нижним Ист-Сайдом и Гринвич-Виллидж. Скорее всего, и живет, и работает он также либо там, либо там. По нашей версии, денег у него не очень много. Так что мы вполне можем сузить поиски до тех, кто работает в этих кварталах.

— Верно, — ответил Люциус, вновь показывая на грифельную доску. — И не забывайте о том, в чем мы уже убедились. Если мы правы и Джон Бичем действительно некогда был Яфетом Дьюри, то ему подойдет далеко не всякая работа. С его характером и прошлым некоторые вещи должны казаться ему привлекательнее других. К примеру, вы, Джон, упоминали компании, нанимающие коммивояжеров, — но неужели вы всерьез думаете, что из человека, которого мы изучаем, получится хороший коммивояжер? Что он вообще станет устраиваться на такую работу?

Я собрался было возразить ему, что возможно все, но меня вдруг осенило, что Люциус прав. Мы столько месяцев подбирали фрагменты личности и поведения к смутному образу нашего «воображаемого преступника», что «все» уже действительно невозможно. И меня странно кольнуло ужасом и восторгом: я уже знаю этого человека настолько хорошо, что могу сказать — он никогда бы не пошел на такую работу, которая заставляла бы его заискивать перед обитателями иммигрантских трущоб либо торговать дешевыми поделками производителей и лавочников, которых он наверняка почитает глупее себя.

— Хорошо, — сказал я Люциусу, — но все равно остается достаточно широкий круг — церковные служки, миссионеры, репортеры, фельдшеры…

— Их тоже можно отсеять, Джон, — усмехнулся Люциус. — Просто подумайте лучше. Возьмем репортеров, работающих в трущобах, — с большинством вы знакомы лично. Вы всерьез полагаете, что Бичем впишется в их компанию? Врачи… Это с его-то прошлым? К тому же откуда у него необходимые навыки, а, Джон?

Я взвесил все и пожал плечами:

— Ну, допустим. В таком случае остается работа при миссии или благотворительной организации.

— А вот это ему было бы легко, — сказал Сара. — Необходимые знания ему дали родители — в конце концов, его отец был великолепным оратором.

— Замечательно, — резюмировал я. — Но даже в этом случае нам будет сложно проверить всех до 21 июня. В свое время мы с Маркусом потратили целую неделю на одну-единственную часть. Это совершенно непрактично.

Может, и непрактично, только другого выхода у нас не было. Остаток дня ушел на составление списка благотворительных и религиозных организаций, ведущих дела в Нижнем Ист-Сайде и Гринвич-Виллидж, после чего мы разделили его на четыре района. Каждый взял на себя четверть перечня, и утром мы приступили. Парами мы работать уже не могли, иначе не управились бы и до осени. В первых же местах, куда я заглянул в ту пятницу, меня ожидал куда как прохладный прием; хоть я ни на что иное и не рассчитывал, визиты эти наполнили меня ужасом перед грядущими днями, а то и неделями. Я постоянно напоминал себе, что скучная беготня — зачастую судьба настоящего детектива, но мне это мало помогало: я уже насладился подобной деятельностью в самом начале нашего следствия и теперь часто вынужден был заглядывать в те же места, хоть и с другой целью. А оказываясь в уличной сутолоке, я то и дело мрачно поглядывал на часы: они неуклонно тикали, приближая меня к празднику Иоанна Крестителя. До него оставалось всего шестнадцать дней.

Впрочем, был здесь и светлый аспект: за мной, похоже, никто не следил. Когда мы вновь собрались в штаб-квартире в конце дня, это же подтвердили и прочие члены нашего отряда: по нашим стопам никакие сомнительные субчики не таскались. Разумеется, мы не могли утверждать это с полной уверенностью, однако логическое объяснение отсутствию слежки имелось — скорее всего, нашим врагам не могло прийти в голову, что нам суждено преуспеть без Крайцлера. Все выходные мы не замечали ни Коннора с его головорезами, ни наемников Бёрнса или же Комстока. Если суждено заниматься тягомотной, однако изматывающей работой, гораздо лучше не оглядываться поминутно через плечо; хотя не думаю, что в действительности кто-нибудь из нас перестал это делать.

Мы, конечно, надеялись, что в последние десять лет Джон Бичем успел поработать в какой-нибудь благотворительной организации из нашего списка, но всерьез не допускали возможности того, что он мог наносить визиты в какие-то дома терпимости по долг службы. Гораздо вероятнее, по нашей мысли, он познакомился с этими заведениями как клиент. А потому, хотя мой список включал организации, нацеленные на неимущих и заблудших, как раз в Вест-Сайде между Хьюстон и 14-й улицей, я не заглядывал в бордели с мальчиками, расположенные поблизости. Тем не менее я не мог не зайти в «Золотое Правило» и не поделиться новыми сведениями об убийце с моим юным другом Джозефом. Правда, поначалу случился конфуз: я впервые застал его, что называется, «на смене». Едва завидев меня, мальчик скрылся в свободном номере, и я уже было решил, что он оттуда больше не выйдет. Но он вышел — ему просто необходимо было где-то смыть с лица краску. Джозеф улыбнулся и помахал мне, а потом выслушал все очень внимательно и обещал передать друзьям. Завершив рассказ, я попрощался и уже повернулся к двери, чтобы успеть еще в десяток контор в этом квартале, которые я себе на этот день наметил, но Джозеф вдруг поймал меня за рукав и спросил, не сможем ли мы как-нибудь снова поиграть на бильярде. Разумеется, я был не против; связь наша еще чуточку укрепилась, и мальчик скрылся в глубине «Золотого Правила», а я снова остался терзаться муками из-за его нынешнего занятия. Но я быстро ушел — работы оставалось много, а времени мало, и негоже тратить его на пустые размышления.

Такое ощущение, что любому мыслимому пороку в Нью-Йорке соответствовало общество по его искоренению. Одни исповедовали более общие подходы, вроде «Общества предотвращения преступности» или различных миссий — католических, пресвитерианских, баптистских и прочих. Другие, вроде «Всенощной миссии», предпочитали оказывать свои услуги проповедями и листовками, которые по трущобам разносили их агенты. Третьи, наподобие «Миссии Бауэри», были сугубо местными. Некоторые, например «Общество помощи лошадям» или «Общество предотвращения жестокости к животным», вообще не интересовались представителями рода человеческого. (Наткнувшись в списке на эти организации, я не смог не вспомнить о том, как юный Яфет Дьюри мучил и уродовал братьев наших меньших. Мне показалось вполне логичным, что учреждения, в которых возможен тесный контакт с беззащитными существами, могли импонировать садистской стороне в нашем убийце, хотя вряд ли такая работа ограничивалась бы крышами. Беседы с их работниками, впрочем, плодов не принесли). А кроме того, на Манхэттене действовало без числа сиротских приютов всех мастей и размеров, чьи адепты ежедневно и еженощно рыскали по городу в поисках потерянных детских душ. Учитывая пристрастия к таким местам, выказанные Джоном Бичемом в Чикаго, эти организации подлежали отдельной и тщательной проверке.

Эта работа быстро поглощала часы, а затем и дни, и взамен не давала почти никакого удовлетворения или уверенности, что мы делаем все возможное для предотвращения следующего убийства. Сколько архинабожных церковников, не говоря уже об их светских соратниках, пришлось опросить Саре, Айзексонам и мне, и сколько нудных часов на это ушло? Этого сказать невозможно, да и смысла приводить здесь цифры бы не было, если бы я даже их знал; ибо мы не выяснили ничего. Всю следующую неделю каждый из нас заставлял себя совершать одну и ту же процедуру: мы входили в контору или штаб-квартиру той или иной благотворительной службы, где на простой вопрос, работал ли здесь когда-нибудь человек по имени Джон Бичем или кто-либо, отвечающий нашему описанию внешности и повадок, нам отвечали долгим и благочестивым рассказом о достойных всяческих похвал работниках и целях этой организации. Только после этого проверялись дела и папки и давался определенно отрицательный ответ, после коего бессчастный член нашего маленького отряда мог наконец оттуда сбежать.

Воспоминания о том периоде нашей работы могут сейчас показаться злобными или циничными, но это лишь потому, что в конце второй недели июня на меня вдруг снизошло: единственная группа городских изгоев, не имевшая обществ с частными фондами и благородными названиями или организаций, посвятивших бы себя заботе об этой группе и реформированию тех, кто в нее входил, была той самой группой, что больше всего нуждалась в защите из-за того, что ей грозила такая жуткая опасность. Я говорю о детях-проститутках. Как только это мне стало ясно, я не мог не вспомнить Джейка Рииса, человека, боготворимого в нью-йоркских филантропических кругах, и его слепого отказа признавать факты убийства Джорджио Санторелли и сообщать о нем. Намеренную близорукость Рииса разделяли все чиновники, с которыми я беседовал, и всякая новая встреча с ними вызывала у меня новый приступ раздражения. Когда в понедельник ближе к вечеру я ввалился в штаб-квартиру, меня настолько тошнило от этих бессмысленных лицемеров, составлявших благотворительное сообщество Нью-Йорка, что я изрыгнул долгий поток желчных проклятий. Я был уверен, что в доме № 808 по Бродвею нет ни души, а потому вздрогнул от неожиданности, когда в ответ до меня донесся голос Сары:

— Очаровательно и очень колоритно, Джон. Хотя должна сказать, это неплохо описывает и мое настроение. — Сара курила сигарету и поочередно смотрела на карту Манхэттена и грифельную доску. — Мы на ложном пути, — с отвращением заключила она, швырнув окурок в открытое окно.

Я со стоном рухнул на диван.

— Ты же хотела стать детективом, — сказал я. — Ты должна знать, что это может продолжаться много месяцев, пока не возникнет какой-то просвет.

— У нас нет месяцев, — возразила Сара. — У нас осталось время до воскресенья. — Она не переставала смотреть на карту и доску и качать головой. — И такое чувство у меня совсем не от рутины. — Она склонила набок голову, пытаясь ухватить ту мысль, что явно проскользнула у нее в мозгу. — А тебе не приходило в голову, что ни одна из этих организаций почти ничего не знает о тех людях, которым якобы старается помочь? — Я приподнялся на локте:

— Ты о чем?

— Я пока не очень уверена, — ответила Сара. — Просто они, похоже… не в курсе. Не совпадают.

— Не совпадают с чем?

— С ним. С Бичемом. Посмотри, что он делает. Втирается в доверие к этим мальчикам и убеждает их ему поверить. А ведь это достаточно подозрительные и циничные дети, не забывай.

Я сразу вспомнил Джозефа.

— Внешне — да. Но в глубине души они мечтают о настоящей дружбе.

— Допустим, — сказал Сара. — И Бичем искусно играет на этих струнах. Как будто он точно знает, чего им нужно. А у людей из благотворительных организаций такого свойства нет и в помине. Им все равно. Мы явно пошли не по тому пути…

— Сара, не отрывайся от реальности. — Я поднялся и подошел к ней. — Какая еще организация, которая ходит по домам и имеет дело с большим количеством людей, будет тратить время на выяснение чего-то об этих лю…

И тут я замер. Просто окаменел. А говоря попросту — в своей отупелой горячке я вдруг вспомнил, что за учреждение действительно тратит время на то, чтобы выяснить такие детали о людях. Учреждение, мимо которого я проходил на минувшей неделе каждый день, даже не подумав о его причастности. И чьи сотни сотрудников хорошо известны тем, что перемещаются из дома в дом по крышам.

— Будь. Я. Проклят, — вырвалось у меня.

— Что? — встревоженно спросила Сара, почувствовав, что я наткнулся на нечто важное. — Ну, говори же!

Глаза мои метнулись к правой стороне доски, а точнее — к именам БЕНДЖАМИН И СОФИЯ ЦВЕЙГ.

— Ну разумеется… — прошептал я, — 1892-й — это перебор, но он, должно быть встретился с ними в девяностом. Или вернулся позже, уточнить детали. Они тогда едва не провалили все предприятие.

— Джон, черт бы тебя побрал, о чем ты говоришь? — Я схватил ее за руку:

— Который час?

— Около шести. А что?

— Кто-нибудь еще может быть там — бежим!

Без лишних слов я потащил Сару к дверям. Она неистово протестовала и требовала объяснений всю дорогу, но я отказывался отвечать, пока мы спускались в лифте, а затем неслись по Бродвею до 8-й улицы. Резко взяв влево, я подвел Сару к № 135. Потянув за ручку двери в вестибюль, который вел к лестнице на второй и третий этажи, я с облегчением выдохнул — открыто. И только здесь повернулся к Саре; она с улыбкой не сводила глаз с латунной таблички, привинченной к стене прямо у входа:

БЮРО ПЕРЕПИСИ НАСЕЛЕНИЯ

СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ЧАРЛЬЗ Г. МЮРРЕЙ. УПРАВЛЯЮЩИЙ

Глава 39

И мы вступили в мир папок. Оба этажа, занятых Бюро переписи, были уставлены картотечными шкафами, достигавшими потолка и скрывавшими окна. В каждом из четырех залов каждого этажа вдоль стен были проложены рельсы, по которым перемещались лестницы, а в центре каждого помещения располагалось по столу. С потолка свисали яркие электрические лампы под простыми металлическими конусами, и свет их заливал некрашеный деревянный пол. Место бесчувственное, лишенное каких-либо признаков личности — достойный дом для голой, нечеловеческой статистики.

Первого человека мы с Сарой обнаружили, только добравшись до третьего этажа. Он восседал за столом — сравнительно молодой, с бухгалтерским козырьком на голове, в недорогом, но безупречно выглаженном костюме, чей пиджак висел на прямой спинке простого стула. Белые накрахмаленные рукава сорочки были покрыты нарукавниками, из которых высовывались худые, землистого цвета кисти. Человек яростно шелестел бланками, подколотыми в папку, лежавшую перед ним.

— Прошу прощения, — начал я, медленно приближаясь к столу.

Человек кисло взглянул на меня:

— Прием на сегодня закончен.

— Разумеется, — моментально парировал я, распознав в собеседнике неисправимого бюрократа. — Если бы у меня было официальное дело, я, несомненно, явился бы в приемные часы.

Человек смерил меня взглядом, посмотрел на Сару и выдавил:

— Ну?

— Мы из прессы, — сказал я, — из «Таймс», если точнее. Моя фамилия Мур, это — мисс Говард. Могу я осведомиться, здесь ли еще мистер Мюррей?

— Мистер Мюррей никогда не покидает контору раньше половины седьмого.

— Чудно. Стало быть, он здесь.

— Не могу поручиться, что он вас сейчас примет, — сказал молодой человек. — Последний раз газетчики не слишком нас порадовали.

Я взвесил услышанное и на всякий случай уточнил:

— Вы имеете в виду 1890 год, не так ли?

— Ну а какой еще? — ответил человек таким тоном, словно все конторы мира измеряют время десятилетиями. — Даже «Таймс» публиковала смехотворные и голословные обвинения. В конце концов, мы не можем нести ответственность за все взятки и поддельные отчеты.

— Разумеется, не можете, — поддакнул я. — А мистер Мюррей не мог бы…

— Из-за этого в 93-м суперинтендент Портер был вынужден подать в отставку, — продолжал человек, глядя на меня с упреком и обидой. — Вам это известно?

— Вообще-то, — ответил я, — я уголовный репортер. — Человек принялся стаскивать нарукавники.

— Я упомянул об этом, — сказал он, сверкая глазами из-под бухгалтерского козырька, — дабы показать, что суть проблемы следует искать в Вашингтоне, а не здесь. В этом отделении в отставку не пришлось уходить никому, мистер Мур.

— Прошу меня извинить, — сказал я, чувствуя, что терпение мое вот-вот лопнет, — однако мы немного спешим, поэтому если бы вы смогли подсказать нам, как найти мистера Мюррея, то…

— Мистер Мюррей перед вами, — без тени иронии ответил молодой человек.

Мы с Сарой быстро переглянулись, после чего я, видимо, не очень вежливо хихикнул.

— Понимаю. Ну что ж. В таком случае, мистер Мюррей, не могли бы вы отыскать нам данные по одному из ваших работников?

Мюррей взглянул на меня из-под своего козырька.

— Документы?

Я протянул ему свою репортерскую карточку, и он, держа ее в нескольких дюймах от лица, изучил ее, словно фальшивую ассигнацию.

— Хм-м… — выдохнул он в итоге. — Полагаю, тут все нормально. Но осторожность не повредит. Сюда любой может зайти и представиться репортером. — Он вернул мне карточку и повернулся к Саре. — Мисс Говард?

Ее лицо окаменело, пока она подыскивала ответ.

— Боюсь, у меня нет при себе документов, мистер Мюррей. Я состою в секретарской должности.

Мюррею это не очень пришлось по душе, но он кивнул и вновь посмотрел на меня:

— Я вас слушаю.

— Человека, которого мы разыскиваем, зовут Джон Бичем, — сказал я, внимательно наблюдая за реакцией Мюррея, которой не последовало. — В нем больше шести футов роста, он лысоват и у него легкий тик.

— Легкий? — неожиданно переспросил Мюррей. — Ну если это называется «легкий тик», страшно представить, что из себя может представлять «тяжелый».

При этих словах меня вновь охватило то же чувство, что и в амбаре Адама Дьюри: жгучее возбуждение от того, что мы идем по следу, и след этот еще не остыл. Я украдкой взглянул на Сару и понял, что с ней такое впервые, и ей держать себя в руках так же сложно.

— То есть вы знакомы с Бичемом? — Голос мой слегка дрогнул. Мюррей кивнул:

— Скорее был с ним знаком.

Холодное разочарование на миг остудило мой пыл.

— Так он у вас больше не работает?

— Работал, — ответил Мюррей. — Но я его уволил. Минувшим декабрем.

У меня снова затеплилась надежда.

— Ага. А сколько времени он здесь проработал?

— Он что-то натворил? — поинтересовался Мюррей.

— Нет-нет, — замахал я руками, лихорадочно соображая, что в порыве энтузиазма я совсем забыл сочинить правдоподобную легенду, объяснявшую наш интерес к этому человеку. — Я… э-э… это касается его брата. Есть… э-э… вероятность, что он вовлечен в… своего рода земельный скандал. И мне пришло в голову, что мистер Бичем поможет нам его отыскать или, по крайней мере, сделает заявление для прессы.

— Брат? — удивился Мюррей. — Он никогда не говорил, что у него есть брат. — Я уже открыл было рот, чтобы нагородить еще с три короба несуразностей, но Мюррей продолжил: — Впрочем, он вообще не отличался разговорчивостью, этот Джон Бичем. Я мало что знаю о нем, и уж конечно — ничего о его личной жизни. Всегда отличался исполнительностью и прилежанием. Так что я счел крайне поразительным, когда… — Мюррей умолк и окинул нас внимательным взглядом, задумчиво постукивая длинным костлявым пальцем по спинке своего стула. Наконец он встал, подошел к передвижной лестнице и резким толчком отправил ее к дальней стене. — Он появился у нас в 1890 году, — крикнул Мюррей, последовав за ней и забираясь наверх. Он вытянул ящик чуть ли не из-под самого потолка и принялся искать в нем папку. — Подавал прошение на должность счетчика.

— Прошу прощения?

— Счетчика, — повторил Мюррей, спускаясь по лестнице с большим конвертом. — Это человек, в обязанности которого входят непосредственный подсчет и опрос населения. С июня по июль 1890 года я нанял порядка девяти сотен счетчиков. Работа сдельная — две недели, но двадцать пять долларов. Все кандидаты заполняют анкету. — Открыв конверт, Мюррей вытащил сложенный лист бумаги и протянул мне: — Это Бичема. — С трудом сохраняя невозмутимость, я углубился в изучение, а Мюррей подытожил: — Он был довольно квалифицирован — такие нам и нужны. Высшее образование, неженат, безупречные рекомендации… Анкета действительно выглядела безупречно, вот только правды в ней не было ни на грош. Представленные сведения сплошь были враньем и виртуозной фальшью — при условии, конечно, что по Соединенным Штатам не бродят два Джона Бичема с хроническим лицевым тиком. (Мне вдруг стало интересно, насколько это вероятно по антропометрической система Альфонса Бертильона). Сара читала анкету у меня через плечо, и когда я повернул к ней голову, кивнула, придя к тому же выводу: в 1890 году так же, как до и после, Бичем оттачивал свое мастерство изощренного обмана.

— Адрес местожительства вы найдете вверху анкеты, — продолжал Мюррей. — На тот момент, когда я его уволил, он еще проживал в указанных апартаментах.

В начале анкеты почерком, уже хорошо нам знакомым, стояло: «Бэнк-стрит, 23» — почти в самом центре Гринвич-Виллидж.

— Да… — задумчиво сказал я. — Да, я вижу. Благодарю вас. — Несколько встревожившись нашим пристальным интересом к анкете, Мюррей выхватил ее у меня из рук и снова сунул в конверт.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Еще? — отозвался я. — Да нет, наверное. Вы нам очень помогли, мистер Мюррей.

— В таком случае, приятного вечера, — ответил он, садясь и снова натягивая нарукавники.

Мы уже направились к двери, но тут я изо всех сил сделал вид, что мне в голову пришла еще одна запоздалая мысль.

— Да! — воскликнул я, оборачиваясь к Мюррею. — Вот еще что… Вы упомянули об увольнении. Могу ли я поинтересоваться о причине, если мистер Бичем, по вашим словам, был таким отменным работником?

— Полагаю, мистер Мур, я мало похож на сплетника, — холодно ответил управляющий. — К тому же ваше дело касается его брата, не так ли?

Но я зашел с другой стороны:

— Искренне надеюсь, что за время работы на Тринадцатом участке он не совершил ничего неблаговидного.

Мюррей только хмыкнул:

— Если бы совершил, я вряд ли повысил бы его от простого счетчика до клерка и держал на службе следующие пять лет… — Мюррей вдруг осекся, дернул головой и воззрился на меня. — Минуточку. А откуда вам известно, что он был назначен на Тринадцатый участок?

Я улыбнулся:

— Безразлично. Благодарю вас, мистер Мюррей, и приятного вечера.

Схватив Сару за руку, я повлек ее вниз по лестнице. За нами заскрежетал стул, и в проеме наверху возник сам управляющий.

— Мистер Мур! — гневно взвизгнул он. — Остановитесь, сэр! Я требую, чтобы вы немедленно сообщили, откуда у вас эти сведения! Мистер Мур, вы что, не слышите!..

Но мы уже выскочили на улицу и свернули на запад. Я по-прежнему тащил Сару за собой, но едва ли это было необходимо — она и сама шагала бодро, а когда мы достигли Пятой авеню, громко расхохоталась. Дожидаясь просвета в потоке транспорта, она вдруг повернулась ко мне и обхватила меня руками за шею.

— Джон! — выдохнула она. — Он настоящий и он здесь — господи, мы же теперь знаем, где он живет!

Я обнял ее в ответ, и осторожно ответил:

— Мы знаем, где он жил, Сара. Сейчас июнь, а места он лишился в декабре. Полгода без работы могут изменить многое в жизни человека. К примеру, его способность платить за квартиру в приличном районе.

— Но он мог найти себе другую работу, — возразила Сара, хотя ее ликование несколько поугасло.

— Будем надеяться, — ответил я. Поток экипажей перед нами поредел. — Пойдем.

— Но как? — не выдержала Сара, когда мы ступили на проезжую часть. — Как тебе это пришло в голову? И что это за история с Тринадцатым участком?

Пока мы шагали к Бэнк-стрит, я объяснял Саре свою логику. Как мне рассказывали друзья, писавшие о ней, перепись населения 1890 года, длившаяся лето и осень, вызвала грандиозный скандал сначала в Нью-Йорке, а затем и по всей стране. Основными причинами его послужили, что неудивительно, городские политические боссы, чья власть напрямую зависела от результатов подсчета, и они старались воздействовать на все стадии переписи. Многие из тех девяти сотен, что в июле 1890 года появились в конторе Чарльза Мюррея на 8-й улице и подали прошения на должности счетчиков, были агентами либо Таммани-Холла, либо Платта. От хозяев они получили инструкции подправлять свои результаты, с тем чтобы можно было гарантировать: избирательные участки, преданные соответствующим политическим партиям, не будут перекраиваться, что привело бы к потере политической власти на уровне штата и всей нации. Иногда это означало, что следует раздуть подсчеты в конкретном районе, а для этого — сфабриковать данные естественного движения населения, сочинив несуществующих граждан. Ибо счетчики, совершенно очевидно, не просто записывали цифры — им следовало проводить тщательные опросы целых слоев населения, для того чтобы определить, не просто сколько граждан проживает в стране, но и как они живут. В собеседовании задавались вопросы настолько личного свойства, что, как один мой коллега по «Таймс» написал в своей статье, «в иных обстоятельствах подобный интерес государства к своим гражданам выглядел бы оскорбительным». Ложные сведения от агентов республиканцев и демократов, затопившие контору мистера Мюррея, были по необходимости весьма изобретательны и зачастую неотличимы от настоящих. Подобная практика не ограничилась Нью-Йорком, хотя, как обычно, этот город во всем доходил до абсурдной крайности. В результате все сроки составления итоговых отчетов в Вашингтоне были безнадежно сорваны. Человеку, поначалу возглавлявшему это предприятие, тому самому суперинтенденту Портеру, о котором упоминал Мюррей, пришлось покинуть пост в 1893 году, и перепись заканчивал его преемник Ч. Д. Райт. Однако и по сей день неясно, насколько надежны ее окончательные результаты.

Счетчики распределялись по избирательным округам, которые в Нью-Йорке административно подразделялись на участки. Мой вопрос Мюррею о Бичеме и Тринадцатом участке был задан наудачу. Я помнил, что Бенджамин и София Цвейг жили на территории этого участка, и я полагался на гипотезу, что Бичем скорее всего познакомился с ними по долгу службы, скорее всего — опрашивая семью для переписи. К счастью, я попал в точку, хотя нам по-прежнему не было ясно, за что Мюррей уволил нашего человека.

— Маловероятно, что Бичем был замешан в фальсификации, — сказала Сара, когда мы торопливо шли по Гринвич-авеню к Бэнк-стрит. — Люди такого склада не лезут в политику, да и перепись давно закончилась. В чем же тогда дело?

— Мы можем завтра отправить туда Айзексонов, — ответил я. — Мюррей, похоже, на бляху отреагирует с пиететом. Хотя я бы поставил двенадцать к одному, что без детей не обошлось. Может, кто-то подал на него жалобу — не обязательно связано с насилием, но близко.

— Очень похоже, — сказала Сара. — Помнишь фразу, которую отпустил Мюррей, говоря о респектабельности Бичема? Сколь «поразительным» ему что-то показалось?

— Вот именно, — отозвался я. — Какая-то неприятная история во всем этом кроется.

Мы дошли до Бэнк-стрит и свернули налево. Перед нами открылась типичная для Гринвич-Виллидж череда кварталов — деревья и городские особнячки до самого Гудзона, где их сменяли склады и погрузочные площадки. Ступеньки и фасады были старомодно однообразны и, проходя мимо, мы могли заглянуть в каждую недорого обставленную гостиную средних семейств, населявших этот район. Дом № 23 по Бэнк-стрит находился всего в полутора кварталах от Гринвич-авеню, но пока мы шли к нему, наши с Сарой надежды возросли необычайно. Тем сильнее было разочарование, когда мы достигли цели.

В углу окна гостиной виднелась небольшая, но изящная вывеска: СДАЕТСЯ КОМНАТА. Мы с Сарой обменялись расстроенными взглядами и поднялись по ступенькам к узкой входной двери. Справа располагалась латунная ручка звонка, и я за нее дернул. Несколько минут мы дожидались, а затем изнутри послышалось шарканье ног и старушечий голос:

— Нет, нет, нет. Убирайтесь — уходите сейчас же.

Было нелегко сразу понять, нам ли предназначалась эта команда, но громыхнуло несколько задвижек, и я заподозрил, что нет. За дверью оказалась седовласая карга в линялом синем платье, судя по фасону, сшитом где-то в семидесятых. Ей не хватало нескольких зубов, а на подбородке клоками росли жесткие седые волосы. Тем не менее глаза ее оставались живыми, хоть и не выказывали вменяемости. Она собралась было что-то сказать нам, но тут ей под ноги выкатился маленький рыжий кот. Старуха пинком отправила животное в дом.

— Нет, я сказала! — рявкнула она. — Этим людям нечего тебе сказать — да и никому из вас!

Тут я понял, что из глубины дома несется кошачий мяв: похоже, там надсаживалось не меньше полудюжины зверей. Старуха радостно глянула на меня:

— Да? Вы, наверное, насчет комнаты?

Вопрос поверг меня в замешательство, Сара же отреагировала мгновенно — представилась сама, представила меня и продолжила:

— Комнату, мэм? Не совсем. Скорее, мы насчет ее прежнего обитателя. Мистера Бичема. Я полагаю, он от вас съехал?

— О да, — начала хозяйка, но тут между ног ее прошмыгнул очередной кот.

Сей экземпляр был в серую полоску и ему удалось беспрепятственно достичь ступенек.

— Куда? — заорала старуха. — Питер! Ой, прошу вас, ловите его, ну что вы стоите, мистер Мур?

Я быстро нагнулся и, ухватив кота под брюхо, вернул хозяйке, не преминув почесать ему шею.

— Коты! — вздохнула она. — Ни в какую не скажешь, что они так стараются исчезнуть.

Сара откашлялась:

— Да, разумеется, миссис… миссис?..

— Пидмонт, — ответила старуха. — А в дом я еще не всех впускаю, только восьмерых. Остальным же пятнадцати место во дворе, иначе я очень на них сержусь.

— Конечно, миссис Пидмонт, — снова поддакнула Сара. — Только восемь… Прекрасное, продуманное число. — Миссис Пидмонт удовлетворенно кивнула. — Так вот, насчет мистера Бичема… — продолжала Сара.

— Мистер Бичем? — переспросила старуха. — Ах да. Очень вежливый. Очень обязательный. И непьющий. Котики его, конечно, недолюбливали — бывают такие люди, которым тяжело найти общий язык с животными, но…

— Он случайно не оставил вам нового адреса, когда съезжал? — ловко вклинилась Сара.

— Нет, не оставил, — ответила миссис Пидмонт. — Он, знаете ли, вообще не имел понятия, куда направится. Вроде подумывал о Мексике или Южной Америке. Говорил, в тех краях довольно перспектив для энергичных людей.

Она осеклась и распахнула дверь пошире.

— Я извиняюсь, — смущенно добавила она, — прошу меня простить. Будьте любезны зайти.

Украдкой воздев бровь, я шагнул в дом вслед за Сарой, отлично понимая, что на всякую крупицу сведений, которую нам удастся вытянуть из очаровательной миссис Пидмонт, придется пять, а то и десять минут бесполезной болтовни. Мой охотничий азарт окончательно испарился, когда она провела нас в строго обставленную, но обветшавшую и пыльную гостиную. Все здесь, начиная с кресел и канапе и заканчивая обширной коллекцией викторианских безделушек, словно было готово в любую секунду рассыпаться в прах. Больше того, весь дом отдавал несомненным ароматом кошачьей мочи и фекалий.

— Коты, — весело повторила миссис Пидмонт, усаживаясь в кресло с высокими подлокотниками. — Прекрасные спутники жизни, только все время сбегают. Так и норовят исчезнуть, не сказав и слова.

— Миссис Пидмонт, — терпеливо сказала Сара. — Нам жизненно необходимо отыскать мистера Бичема. Мы… мы его старые друзья, понимаете…

— О, это никак невозможно, — слегка нахмурившись, ответила миссис Пидмонт. — У мистера Бичема нет друзей. Он сам так сказал. Он всегда об этом говорил. «Быстрее путешествует тот, кто путешествует один, миссис Пидмонт», говорил он мне бывало по утрам и отправлялся в свое пароходство.

— Пароходство? — начал было я. — Но…

Сара незаметно коснулась моей руки и улыбнулась, когда в комнату из прихожей забрело несколько хозяйских котов.

— Разумеется, — сказала она. — Пароходство. Очень предприимчивый человек.

— Это правда, — согласилась миссис Пидмонт. — О, а вот и Лизандр. — Она показала на одного — тот как раз издал безутешный рев. — Я его не видела с прошлой субботы. Коты. Постоянно исчезают…

— Миссис Пидмонт, — сказала Сара, демонстрируя бесконечное терпение. — Скажите, пожалуйста, как долго мистер Бичем жил у вас?

— Как долго? — задумавшись, старуха начала грызть палец. — Да почти три года общим счетом. Никогда не жаловался, платил всегда вовремя. — Тут миссис Пидмонт нахмурилась. — Но какой же он был мрачный человек. И он никогда не ел! То есть я никогда не видела, чтобы он ел. Все время работал — и днем, и ночью, но уж есть-то он когда-нибудь должен был, как вы считаете?

Сара вновь улыбнулась и кивнула.

— А почему он решил съехать, вы не знаете?

— Ну отчего ж? — ответила миссис Пидмонт. — Несостоятельность.

— Что? — глупо переспросил я.

— Его судоходная линия, — последовал ответ. — Свирепая буря у берегов Китая. Ах, бедные морячки. Знаете, мистер Бичем отдал все свои деньги семьям несчастных матросов. — Старушка по-свойски поманила к себе Сару иссохшей рукой. — Если вы вдруг увидите маленькую пятнистую леди, мисс Говард, обязательно сообщите мне. Она не спускалась к завтраку, а они вообще так часто исчезают…

Хоть это и звучит подло, к этому времени я уже был готов собственноручно свернуть шею миссис Пидмонт, а заодно и всем ее чертовым кошкам, но Сара придерживалась избранного курса и любезно продолжала расспросы:

— Так вы, значит, сами попросили мистера Бичема съехать?

— Я бы так не сказала, — ответила миссис Пидмонт. — Он уехал сам. Сказал, что у него нет денег, а если он не может платить, то и жить здесь не может. Я предложила несколько недель подождать с оплатой, только он не согласился. Я очень хорошо помню этот день, за неделю до Рождества. Как раз тогда исчез маленький Топтун.

Я тихо взвыл, Сара же переспросила:

— Топтун? Кот?

— Да, — мечтательно ответила миссис Пидмонт. — Просто взял и исчез. Ни словечка, знаете ли. У них, у котов, свои надобности.

Опустив глаза к полу, я обнаружил еще нескольких хозяйских подопечных, бесшумно проникших в гостиную, и один упомянутые надобности как раз справлял в темном углу. Легонько толкнув Сару, я нетерпеливо показал ей на второй этаж.

— А нельзя ли нам взглянуть на его комнату? — спросила Сара. Миссис Пидмонт, мягко улыбнувшись, выскользнула из грезы и осмотрела нас так, будто мы только что вошли.

— Значит, вам все-таки нужна комната?

— Не исключено.

По пути из гостиной и на лестнице, где ветхие обои были изодраны и болтались лохмотьями, мы пережили еще один приступ болтовни. Комната Бичема располагалась на третьем этаже и при той скорости, с которой миссис Пидмонт преодолевала ступеньки, чтобы достичь ее, нам понадобилась целая вечность. Наконец добравшись до нее, я обнаружил, что все восемь домашних котов собрались у ее двери и оглашают коридор душераздирающими воплями. Миссис Пидмонт отперла дверь, и мы вошли.

Первое, что меня поразило: коты за нами не последовали. Когда дверь распахнулась, они разом смолкли, усевшись на пороге, после чего хором брызнули к лестнице. Проследив за ними взглядом, я повернулся и осмотрел жилите. В воздухе витал отчетливый запах: дух разложения. Ничего общего с застарелой кошачьей вонью, равно как и с запахом старости и древности, который стоял в гостиной. Здесь он был резок. Дохлая мышь или же что-то в этом роде, решил я, а когда Сара тоже наморщила нос, понял, что мне не померещилось. Но делать выводы было рано, поэтому я все внимание переключил на обстановку.

Но сосредоточиваться было не на чем. Комната была почти пуста, окно выходило на Бэнк-стрит. Из мебели имелась лишь старая кровать с пологом, не менее древний гардероб и комод. Последний покрывала скатерть, а сверху стоял умывальный таз, рядом — такой же металлический кувшин. Больше ничего в комнате не было.

— Как въехал, так и выехал, — сказала миссис Пидмонт. — Таков он, наш мистер Бичем.

Под видом того, что мы были бы не прочь снять эту комнату, Сара и я осмотрели шкаф и комод, не найдя, впрочем, никаких следов человеческого присутствия. Во всей комнате десять на двенадцать футов не было решительно ничего, что бы говорило, будто здесь вообще обитал человек, тем паче — измученная душа, которую мы подозревали в зверском убийстве как минимум полудюжины подростков. А подозрения наши лишь усиливались от вязкого запаха тлена. В итоге мы с Сарой сообщили миссис Пидмонт, что комнатка прекрасная, но уж очень для нас маленькая, после чего поспешили к выходу.

Сара и хозяйка по пути к лестнице опять погрузились в беседу о кошачьих нравах, я же немного задержался — мое внимание привлекло нечто у самой двери: несколько пятен на жухлых полосатых обоях. Они были коричневатого оттенка, а рисунок их подсказывал, что субстанция эта — вполне способная оказаться кровью — ударила в стену и разбрызгалась. Траектория брызг указывала на кровать; отметив, что миссис Пидмонт скрылась из виду, я откинул матрас.

Вонь ударила меня с такой внезапной силой, что я пошатнулся. Та же, которую я заметил, войдя в комнату, только стократ сильнее — я спешно зажмурился и зажал рот рукой, сдерживая рвотные позывы. Я уже был готов уронить приподнятый матрас, но, приоткрыв глаза, успел заметить маленький скелет. Кости его были обтянуты клочьями шкуры, хотя там, где она сгнила, проглядывали иссохшие внутренние органы. Конечности спутаны старой полусгнившей веревкой, а рядом с задними лапами я успел заметить несколько суставов, похожих на крохотные позвонки, — хвост, как я понял, только разрезанный на части. Примерно в восьми дюймах от остального скелета лежал череп существа, лишь в некоторых местах прикрытый кожей и шерстью. И матрас, и пружины под ним были заляпаны расплывшимися пятнами, по цвету походившими на брызги на стене.

Я наконец позволил матрасу упасть, одним прыжком достиг коридора и, выхватив платок, прижал его к лицу. Сдержав рвотные позывы, я сделал несколько глубоких вдохов и остановился наверху лестницы, соображая, достаточно ли твердо держусь на ногах, чтобы по ней спуститься.

— Джон? — услышал я снизу голос Сары. — Ты идешь? — Первый пролет стал для меня испытанием, ко второму я уже немного пришел в себя, поэтому, добравшись до первого этажа, где миссис Пидмонт стояла в окружении своих мяучащих котов и держала Сару за руку, я даже смог изобразить некое подобие улыбки. Поспешно поблагодарив старушку, я выскочил наружу, в безоблачный вечер, воздух коего казался особенно чистым после того, чем мне пришлось дышать внутри.

Сара последовала за мной, продолжая болтать с миссис Пидмонт. Вслед за ними на крыльцо проник уже знакомый нам полосатый кот.

— Питер! — возопила миссис Пидмонт. — Мисс Говард, милочка, прошу вас…

Но та уже успела подхватить животное и, улыбаясь, протягивала его хозяйке.

— Коты! — в очередной раз изрекла миссис Пидмонт, закрывая дверь, и мы наконец расстались.

Сара спустилась с крыльца, подошла ко мне и улыбка ее разом испарилась, когда она присмотрелась ко мне.

— Джон? — спросила она. — На тебе просто лица нет, что произошло? — Она схватила меня за руку. — Ты что-то нашел там наверху — что, скажи мне?

— Топтуна, — коротко ответил я, утираясь платком. Сара нахмурилась.

— Топтуна? Кота? О чем ты?

— Ну, скажем так… — произнес я, беря ее под руку и устремляясь к Бродвею. — Что бы там ни говорила миссис Пидмонт, коты не исчезают просто так.

Глава 40

Мы вернулись в штаб-квартиру за несколько минут до Айзексонов, чье настроение мало чем отличалось от нашего парой часов ранее. Захлебываясь и перебивая друг друга, мы поведали братьям о своих вечерних приключениях, а Сара занесла значимые детали наших встреч на доску. И Люциуса, и Маркуса крайне вдохновило, что нам удалось хотя бы частично отследить перемещения Бичема, хотя наша экспедиция, с моей точки зрения, не привнесла в ход следствия никаких существенных изменений: мы по-прежнему не знали, где убийца сейчас живет и что делает.

— Это правда, Джон, — сказал Люциус, — но мы знаем куда больше о том, чем он не занимается. Наша гипотеза о том, что он мог воспользоваться навыками, полученными от отца, оказалась ошибочной — и тому, возможно, есть причина.

— Может, горечь оказалась слишком сильной, — добавил Маркус. — Может, он не способен даже лицемерить ради того, чтобы найти работу.

— Из-за лицемерия в семье? — спросила Сара, не отходя от доски.

— Именно, — отозвался Маркус. — Одной мысли о церкви или миссионерской работе может хватить, чтобы он впал в ярость, и заниматься этим он не способен, потому что боится потерять самообладание.

— Хорошо, — кивнул Люциус. — Значит, он устраивается в Бюро переписи населения, где опасности выдать себя у него нет — ни случайно, ни намеренно. В конце концов, многие будущие счетчики лгали в анкетах, и никто их на чистую воду не вывел.

— И такая работа удовлетворяет его большую страсть, — добавил я. — Он может входить в дома разных людей и общаться с их детьми, не вызывая подозрений своим интересом. Хотя именно в этом для него и возникла закавыка.

— Поскольку через какое-то время у него начали проявляться желания, которые он был не способен контролировать, — подхватил Маркус. — Вот только что с этими мальчиками? Он не мог встречаться с ними дома — они попросту там не жили. А сам он к тому времени уже потерял работу.

— Верно, — ответил я. — Вопрос остается открытым. Тем не менее куда бы он ни отправился после Бюро, ему не захочется терять доступ к чужим делам и, как он надеется, в чужие дома. Чтобы изучить своих будущих жертв, хоть они и живут в домах терпимости, чтобы сочувствовать их нынешним бедам. Так можно куда действеннее вызвать их расположение.

— А именно этого свойства не хватает благотворительным работникам, с которыми мы разговаривали, — добавила Сара, отходя от доски.

— Именно. — Я встал и открыл окно, впуская вечерний воздух в комнату, где уже стало душновато.

— Но я все же не очень уверен, — заговорил Маркус, — как это поможет нам его найти. Не хочу торопить вас, друзья, но до его следующего удара — всего шесть дней.

Все как-то разом смолкли, и взоры наши постепенно переползли на груду фотографий у Маркуса на столе. Стопка эта вырастет, если нас постигнет неудача, — это знали все. Тишину сломал Люциус, и голос его был полон непреклонной решимости:

— Надо следовать тому, что привело нас сюда — уверенной, агрессивной стороне его натуры. Он не выказал ни страха, ни паники, общаясь с Бюро и миссис Пидмонт. Он окружает себя причудливой ложью и живет, не теряя над нею контроль, долгое время. Мы не знаем в точности, убивал ли он все это время, или новую волну насилия вызвало увольнение. Но готов спорить на что угодно: самоуверенность в нем пока не истощилась, даже если какая-то часть его и желает быть пойманной. Давайте в любом случае примем это за основу. И предположим, что он нашел себе новую работу, дающую ему то, чего он хочет — путешествовать по крышам и общаться с бедняками без необходимости помогать им и пресмыкаться перед ними. У кого будут идеи?

Всегда горько наблюдать, как на твоих глазах угасает вера в удачу, и люди, обычно такие находчивые и изобретательные, вдруг умолкают, не в силах что-либо сказать. С нами теперь произошло именно это. Возможно, всем нам следовало хотя бы на несколько часов выкинуть из головы все эти проблемы, или же нам внушал робость буквально намертво положенный предел нашему следствию, до которого оставалось меньше недели. Так или иначе, мозги и рты наши совокупно замерли. Хотя одна неразыгранная карта у нас оставалась: Маркус и Люциус могли навестить Бюро переписи населения и обстоятельнее побеседовать с мистером Чарлзом Мюрреем. Но прочие наши шаги спланировать было трудно, и около десяти вечера мы завершили долгий день в крайней неуверенности.

Во вторник, поговорив с Мюрреем, братья Айзексоны действительно выяснили, как они рассказали нам с Сарой вечером в № 808, что Бичем был уволен за то, что оказывал излишние и нездоровые знаки внимания ребенку — девочке по имени Элли Лешка, проживавшей в многоквартирном доме на Орчард-стрит у самой Кэнел. То есть в пределах Тринадцатого участка и совсем неподалеку от Цвейгов. Впрочем, все это никак не объясняло необычности поведения Бичема: это был первый известный нам случай, за исключением, разумеется, Софии Цвейг, когда убийца преследовал девочку, не бывшую проституткой. Братья Айзексоны надеялись пролить какой-то свет, нанеся визит юной Элли и ее родителям, но нам не повезло: недавно семья перебралась из Нью-Йорка — и не куда-нибудь, а в Чикаго.

Согласно показаниям Мюррея, подавая жалобу на Бичема, Лешки ни единым словом не обмолвились о насилии. Бичем, судя по всему, не угрожал Элли — напротив, был с нею ласков. Но девочке недавно исполнилось двенадцать, и, вполне объяснимо, ее родителей беспокоило, что их дочь проводит много времени в компании незнакомого им одинокого мужчины, да еще в годах. Чарльз Мюррей сообщил братьям, что он бы не стал увольнять Бичема — вот только последний проник в дом Лешек, представившись работником Бюро, а семейство не значилось в списках на опрос. Попросту говоря, опыт подсказывал Мюррею, что возможных скандалов лучше избегать.

Сара отметила, что, помимо хорошей репутации девочки, в этом случае имелся еще один необычный аспект: она встречалась с убийцей и при этом осталась в живых. Возможно, в данных обстоятельствах он вообще не имел намерения убивать ее. Быть может, так он просто пытался связать свою жизнь с другим человеком, а если так, то это в его взрослой жизни был первый известный нам случай, если не считать непонятного поведения в сиротских приютах Чикаго. И не исключено, что недвусмысленное сопротивление семьи его контактам с Элли, а после — и ее переезд в другой город, подхлестнули ярость Бичема. Нам не приходилось забывать, что убийства мальчиков-проституток начались вскоре после декабрьских событий.

На этом все полезные сведения, почерпнутые у главы Бюро переписи населения Соединенных Штатов, и наши версии по их поводу, к сожалению, заканчивались. Завершив обсуждение около половины шестого, мы с Сарой изложили Айзексонам результаты своей работы за день: короткий список профессий, в которых мог попробовать себя Джон Бичем, стараниями мистера Мюррея оказавшийся на улице. Учтя все факторы — такие, как неприязнь убийцы к иммигрантам, его очевидная неспособность близко сходиться с людьми (во всяком случае, со взрослыми), а также любовь к крышам и враждебность ко всему, что так или иначе связано с религией, — мы вывели две основных специальности: сборщик долгов или судебный исполнитель. И в том, и в другом случае он мог исполнять достаточно светские обязанности, не спускаясь на грешную землю (для подобных нежелательных гостей парадные двери часто держатся на замке). К тому же любая из этих работ предоставляла ему неограниченный доступ к личной информации множества людей, равно как и легитимный повод проникать в их дома. А ближе к концу дня Сара припомнила очень важную деталь, которая несколько поддерживала такую версию: едва поступив в Сент-Элизабет, Бичем говорил о потребности общества в хороших законах и в людях, которые бы следили за их исполнением. Должники и нарушители (даже невольные) должны были вызывать у него презрение, так что перспектива попортить им кровь для нашего убийцы могла выглядеть вполне привлекательной.

Маркус и Люциус согласились с этими доводами, хотя, как и мы с Сарой, прекрасно понимали: это означает новый приступ беготни по городу. С другой стороны, шансы на успех здесь были немаленькие: список правительственных бюро и агентств, пользующихся услугами подобных людей, был на порядок короче перечня благотворительных организаций. Быстро прикинув, что секретарша из полицейского управления или уголовный репортер вряд ли смогут чего-то добиться у судебных крючкотворов или в любом государственном учреждении, Айзексоны вызвались идти на штурм бюрократов сами. Мы же еще раз проредили список независимых агентств, занимавшихся взысканием долгов, сосредоточившись на тех, что действовали в Нижнем Ист-Сайде и Гринвич-Виллидж, а еще конкретнее — на территории Тринадцатого участка. И в среду утром мы вновь вышли на улицы.

Если обход благотворительных организаций вызывал лишь разлитие желчи, беседы с главами инкассирующих агентств могли привести к более серьезному ущербу для здоровья. Такие агентства управлялись из крохотных грязных кабинетов на верхних этажах, а их руководители, как правило, не нашли себя в каких-либо смежных областях: полиции, судопроизводстве, мошенничестве и даже, в одном случае — в поиске сокровищ. Эта порода людей не привыкла легко расставаться с информацией, и рты у них открывались лишь при упоминании о вознаграждении. И то зачастую «вознаграждение» требовалось авансом, а в обмен либо выдавалась откровенная «липа», либо пользу из этих сведений мог извлечь разве что их автор.

И снова на это уходили часы, а к утру четверга стало ясно, что уйдут и дни; результатов по-прежнему не было. Айзексоны выяснили, что городские власти действительно очень пристально следят за теми людьми, кого нанимают судебными курьерами, но ни в одной из папок, которые они успели просмотреть за первые сутки, фамилия Бичема не обнаружилась. У Сары в первые полтора дня дела шли не лучше: она взяла на себя инкассирующие агентства, где не было недостатка лишь в вульгарных предложениях. Что же до меня, то вторую половину четверга я провел в штаб-квартире: все учреждения по своему списку я уже обошел, и дальше двигаться было некуда. Стоя у окна и глядя в сторону Гудзона, я вновь поддался тому знакомому ужасу, который намекал: мы не готовы. Опустится ночь воскресенья, и Бичем, теперь уже, видимо, зная, что мы следим за всеми борделями с мальчиками, выберет новую жертву где-нибудь в другом месте и утащит ее куда-то, где и совершит над ней свой отвратительный ритуал. И ведь нам сейчас нужно одно, думал я: только адрес, профессия, такое, что выдаст его — нам, чтобы в переломный миг мы вмешались и положили конец его варварству и его страданиям, тем неумолимым мукам, что подхлестывают его. Странно было, что после всего увиденного и мне известного я думал о его муках; а еще диковиннее — что я как-то смутно сочувствовал этому человеку. Однако чувство это шевелилось во мне, и возникло оно из понимания всего контекста его жизни; по крайней мере, изо всех целей, положенным нам Крайцлером в начале следствия, одной мне достичь удалось.

Из грез меня вывела резкая трель телефонного звонка. Сняв трубку, я услышал голос Сары:

— Джон? Что ты делаешь?

— Ничего. Список закончен, толку никакого.

— Тогда подходи к № 967 по Бродвею. Второй этаж. Быстро.

— Девять-шесть-семь… это выше 20-й улицы?

— Совершенно верно. Между 22-й и 23-й.

— Постой, но это же не твой участок.

— Да. И на ночь я не всегда читаю молитвы. — Сара вздохнула. — Мы здесь сваляли дурака — а это было у нас перед носом. Все, живей!

Я не успел вставить ни слова, а она уже бросила трубку. По пути я нашел и накинул на плечи сюртук и черкнул записку Айзексонам, если они вернутся раньше. Но не успел выйти, как телефон зазвонил снова. Одним прыжком я достиг аппарата и, сорвав трубку, поднес ее к уху. Звонил Джозеф.

— Мистер Мур? Это вы?

— Джозеф? — переспросил я. — Что случилось?

— Да, в общем, ничего, вот только… — замялся Джозеф. Он был явно растерян. — А вы уверены насчет всего того, о чем рассказывали мне? То есть про человека, которого вы ищете?

— Уверен так же, как во всем остальном в таких делах. А что?

— Понимаете, я тут вчера вечером встретил одного своего приятеля — он работает только на улице, а не в доме… И он сказал мне кое-что похожее на то, о чем говорили вы.

Несмотря на спешку, я сел и схватил карандаш и бумагу.

— Рассказывай, Джозеф.

— Он сказал, что один человек пообещал ему… Ну, в общем, как вы и говорили: забрать его далеко-далеко и все такое. Сказал, что он будет жить в таком большом… не знаю, вроде замка или крепости. Оттуда ему будет видно весь город, и он будет смеяться над всеми, кто раньше его мучил. Я сразу вспомнил, что вы говорили, и спросил у своего приятеля, все ли в порядке у того человека с лицом… И он сказал, что да. Вы сами уверены про лицо?

— Уверен. Сейчас — да…

— Ой-ёй! — пискнул в трубку Джозеф. — Виски-Энн орет, наверно, клиент пришел. Мне пора.

— Постой, Джозеф. Только скажи мне…

— Не могу, совсем. Давайте лучше встретимся? Например, вечером?

Мне хотелось вытянуть из него все, но я хорошо представлял себе, во что это выльется для мальчика.

— Хорошо, — сказал я. — Там же, где обычно. В десять вечера, устроит?

— Ага, — радостно отозвался Джозеф. — Ну тогда увидимся.

Я положил слуховую трубку и вылетел из штаб-квартиры. Схватившись за «колбасу» трамвая, до 22-й улицы я домчал за несколько минут. Соскочив на булыжник, которым мостовая здесь была выложена между рельсов, я посмотрел на треугольную группу зданий, сплошь покрытых разномастными вывесками — от безболезненной стоматологии до изготовления очков и билетов на пароход. Среди всех этих извещений на стекле в одном окне второго этажа дома № 967 я различил изящные — а оттого броские — буквы: МИТЧЕЛЛ ХАРПЕР, СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ. Дождавшись просвета в потоке экипажей, я пересек улицу и вошел в здание.

В крохотном кабинете мистера Харпера на втором этаже я увидел Сару — она увлеченно беседовала с хозяином. Ни сам хозяин, ни его контора не соответствовали приятности золотой надписи в окне. Если мистер Харпер имел в своем найме уборщицу, по слою копоти на немногочисленной мебели сказать этого было нельзя; а над грубостью его собственного платья и огромной сигары преобладали только его небритость и клочковатость прически. Сара представила нас, но руки мне мистер Харпер не подал.

— Я много читаю о медицине, мистер Мур, — прохрипел он, складывая руки поверх замызганного жилета. — Микробы, сэр! Именно микробы повинны в болезнях, а передаются они через касание.

Я подумал было сообщить ему, что жизнь микробов ставится под угрозу регулярным принятием ванны, однако вместо этого кивнул и повернулся к Саре, всем видом своим выражая недоумение касательно целесообразности моего приглашения в эту дыру.

— Надо было сразу об этом подумать, — шепнула мне она, а вслух продолжила: — В феврале мистер Харпер получил от мистера Лэнфорда Стерна с Вашингтон-стрит задание — взыскать кое-какие невыплаченные долги. — Сообразив, что память мою это освежить не может, она поспешно добавила: — Мистер Стерн, как ты помнишь, владеет несколькими зданиями в районе Вашингтонского рынка. И один из его жильцов — мистер Гази.

— А, — просто сказал я. — Ну разумеется. Что ж ты сразу не сказала, что…

Сара коснулась моего рукава, явно не желая, чтобы мистер Харпер знал об истинной природе нашего визита.

— Я виделась с мистером Стерном сегодня утром, — с нажимом произнесла Сара, и я наконец понял, почему нам следовало сходить к нему в самом начале этого этапа поисков: у Гази-старшего ко времени смерти сына долги за квартиру накопились за несколько месяцев. — Я рассказала ему, — продолжала Сара, — о том человеке, которого мы хотим найти, — о человеке, который, по нашим сведениям, работал сборщиком долгов и чей брат умер, оставив ему большое наследство.

Я кивнул и улыбнулся: у Сары тоже развивался талант к импровизации.

— О да, — быстро подтвердил я.

— И мистер Стерн сообщил мне, что все просроченные счета направил мистеру Харперу. После чего…

— После чего я тут сказал мисс Мур, — перебил ее Харпер, — что если речь о наследстве, я хочу знать, какова моя доля, а уж потом буду что-то рассказывать.

Я снова кивнул и повернулся к хозяину кабинета. Дело представлялось мне детской забавой.

— Мистер Харпер, — произнес я, совершив рукой витиеватый жест. — Могу с уверенностью сказать, что если вы сможете раскрыть нам местопребывание мистера Бичема, вы сможете ожидать весьма щедрой доли. Маклерских комиссионных. Скажем, пять процентов вас устроят?

Обслюнявленная сигара едва не выпала у него изо рта.

— Пять про… но это действительно крайне щедро, сэр! Еще как щедро! Пять процентов!

— Пять процентов от всей суммы, — повторил я. — Мое слово. Но скажите мне — вы в самом деле знаете, где сейчас находится мистер Бичем?

Харпер мгновенно смутился:

— Ну… то есть я знаю о его местонахождении приблизительно, мистер Мур. Я знаю, где он вероятно может находиться — по крайней мере, когда его мучает жажда. — Я пристально посмотрел на него. — Но я готов лично отвести вас туда, клянусь богом! Это обычная дыра, где подают выдохшееся пиво, возле Малберри-Бенд — там я и встретил его в первый раз. Я бы, конечно, предложил вам подождать его здесь, но… дело в том, что примерно две недели назад мне пришлось его выгнать.

— Выгнать? — переспросил я. — Но за что?

— Я человек респектабельный, — ответил Харпер. — И дело у меня респектабельное. Но вы же понимаете, сэр, здесь нельзя совсем обойтись без грубой силы. Для убеждения. Кто вообще станет платить по счетам без убеждения? Я в самом начале и Бичема-то нанял, потому что он большой и крепкий. Сказал, что в драке может за себя постоять. И что же делает после этого заявления наш мистер Бичем? Он разговаривает с клиентами. Болтает и больше ничего! Короче, более дерьмов… Ох, прошу прощения, мисс, но нельзя заставить человека вернуть деньги разговорами. Особенно иммигрантов. Черт, им только шанс дай — сразу тебя в могилу своей болтовней сведут. Вот Гази этот — хороший тому пример: я Бичема трижды к нему посылал, так хоть бы цент из него вытряс.

Харперу много чего еще хотелось нам рассказать, но слышать это нам не было нужды. Попросив его записать нам точный адрес дыры с выдохшимся пивом в Малберри-Бенд, мы с Сарой сообщили, что сегодня вечером проверим его сведения, и если они действительно выведут нас к Бичему, то о вознаграждении он может не беспокоиться. По иронии судьбы, этот маленький алчный человечек первым за последние два дня предоставил нам информацию бесплатно — к тому же именно ей суждено было действительно к чему-то нас привести.

Глава 41

Выходя от мистера Харпера, мы столкнулись с братьями Айзексонами, которые нашли мою записку. Мы вчетвером переместились в «Винный Сад» Брюбахера, где принялись разбирать то, что нам сообщил «сводчик счетов», после чего разработали план на вечер. Вариантов было немного: если мы сталкиваемся с Бичемом, то не трогаем его, а связываемся по телефону с Теодором, который направляет к нам несколько своих детективов, чьи лица ничего не скажут убийце, и с их помощью устанавливаем за Бичемом слежку. Если нам удается установить, где Бичем живет и дома его почему-то не оказывается, мы быстро обыскиваем его жилье в поисках улик, на основании которых его можно немедленно арестовать. Уладив это, мы допили бокалы и около половины девятого погрузились в трамвай и отправились в экспедицию к Пяти Углам.

Воздействие этого многоэтажного квартала всегда было трудно описать непосвященным. Даже приятным весенним вечером, как в тот четверг, когда мы шли по нему, человека неотвязно преследовало ощущение смертельной угрозы. И далеко не всегда эта угроза находила выражение громкими либо агрессивными способами, как это бывало в иных районах города. Скажем, в Филее царил дух дерзкого кутежа, в котором обычное дело — встречи с пьяными громилами, стремящимися доказать свою удаль. Однако по преимуществу это показуха, и смертоубийство в Филее — событие заметное. На Пяти Углах же все обстояло наоборот. Нет, конечно и здесь хватало шума и воплей, но они все больше неслись из окон домов, а если и зачинались на улице, то быстро гасли. Признаться, больше всего вокруг Малберри-Бенда (ибо несколько кварталов, составлявших его сердцевину, в этот момент сносили стараниями неутомимого Джейка Рииса) жуть наводило как раз почти полное отсутствие жизнедеятельности. Местное население бо́льшую часть времени проводило в жалких времянках и многоквартирных трущобах, выстроившихся по сторонам улиц, а чаще всего — толпилось в дешевых кабаках, занимавших подвалы и первые этажи поразительного количества этих запущенных руин. Смерть и отчаяние пожинали здесь свои плоды тихо, и плодов они пожинали немало. Короткой прогулки по этим одиноким заброшенным улицам было достаточно, чтобы заставить самую солнечную душу задуматься об истинной ценности человеческой жизни.

Последнее я мог наблюдать на примере Люциуса, когда мы достигли адреса, указанного Харпером: № 119 по Бакстер-стрит. В притон вела короткая каменная лестница, плиты которой были измазаны грязью и орошены мочой. Судя по хохоту и хриплым стонам из-за двери, это и было то место, куда часто заглядывал Бичем. Я обернулся к Люциусу — тот напряженно вглядывался в сумрак улицу нас за спиной.

— Люциус… Вы с Сарой остаетесь здесь, — распорядился я. — Смотрите в оба.

Он коротко кивнул, вытащил носовой платок и утер пот со лба.

— Это хорошо, — сказал он. — То есть я имел ввиду — будет сделано.

— А если вдруг начнется заваруха, ни в коем случае не показывайте бляху, — добавил я. — Она здесь — приглашение к убийству.

Мы с Маркусом направились к лестнице, но я оглядел Люциуса еще раз, после чего наклонился к Саре и шепнул ей:

— Присмотришь за ним, хорошо?

Она улыбнулась, но от меня не ускользнуло, что она тоже вся подобралась. Впрочем, в одном я был уверен: что бы ни произошло, это не отразится на ее меткости. И мы вошли внутрь.

В точности не знаю, как там жили доисторические люди, но средний кабак на Пяти Углах, видимо, не многим отличался от их пещер. А тот, куда мы вступили в тот вечер, наверняка был самым средним из всех. Потолок заведения отделяли от пола каких-то восемь футов, не более, поскольку первоначально это место служило подвалом лавке наверху. Окон не было: свет предоставлялся четырьмя закопченными керосиновыми лампами, висевшими под потолком и тускло светившими на то же число длинных низких столов, расставленных двумя рядами. За ними сидели и спали клиенты, все различия возраста, пола и платья коих более чем сглаживались общим состоянием пьяного угара. В тот вечер здесь находилось порядка двадцати человек, но лишь трое из них — двое мужчин и женщина, стонавшая и гоготавшая в ответ на их невнятные заявления, — подавали какие-то признаки жизни. Войдя, мы сразу удостоились от них взглядов, исполненных остекленелой ненависти, и Маркус склонил ко мне голову:

— Сдается мне, — прошептал он, — что главное здесь — двигаться медленно.

Я кивнул и мы направились к «бару» — обычной длинной доске, уложенной на два зольных ящика, в дальнем углу. Там перед нами немедленно возникли два стакана, наполненных субстанцией, от которой такие места и получили свое название. Выдохшееся пиво представляло собой отвратительную смесь опивков, слитых из десятков кегов более достойных мест. Я заплатил за эту бурду, но до стакана даже не дотронулся, да и Маркус свой отодвинул. В буфетчике, стоявшем перед нами, росту было около пяти с половиной футов: рыжеватые волосы, такие же усики, а на слегка полоумной физиономии — привычная презрительная гримаса.

— Сталть, пить не будем? — осведомился он. Я покачал головой:

— Сведения. О клиенте.

— Хрена, — фыркнул рыжий. — Провальте. — Я уронил на стойку пару банкнот.

— Всего пара вопросов.

Буфетчик нервно оглянулся и, видя, что единственное вменяемое трио уже не обращает на нас внимания, смахнул деньги в карман.

— Ну?

Я озвучил имя, но буфетчик на него не отреагировал, однако стоило мне описать высокого человека с дергающимся лицом, по тому, как зажглись и так нездорово блестящие глазки нашего собеседника, мы поняли, что наш друг Митчелл Харпер нас не обманул.

— Квартал отсюда. Вверх по улице, — пробубнил он. — Номер 155, последний этаж, с обратной стороны.

Маркус растерянно глянул на меня, и буфетчик перехватил этот взгляд.

— Сам видел, — заверил он нас. — Вы из девчонкиной семьи?

— Девчонкиной? — переспросил я. Буфетчик кивнул.

— Взял ее девчонку. Мамаша ейная решила, что ё похитили. Но и пальцем ё не тронул, хотя чуть не убил одного мужика, который тут про это вякнул.

Я взвесил услышанное.

— Он пьет много?

— Раньше почти не. Даже не поал, чё ему надо, когда он тут нарисовался. А потом ничё, растащило мужика…

Я взглянул на Маркуса — тот коротко кивнул в ответ. Выложив на стойку еще денег, мы развернулись к выходу, но буфетчик вдруг ухватил меня за рукав.

— Я те ничё не грил, — прошипел он. — С ним лучше не связывайся. — Рыжий показал несколько серо-желтых клыков. — У не такая заточка…

Мы двинулись к выходу, оставив рыжего допивать содержимое наших нетронутых стаканов. По дороге пришлось вновь миновать полумертвые тела за столами, и хотя у самого выхода одно мужское бессознательно повернулось и принялось не сходя с места справлять малую нужду прямо на пол, мы не приняли это на свой счет. Перешагнув через лужицу, Маркус пробормотал:

— Выходит, Бичем пьет?

— Выходит, что так, — отозвался я, потянув на себя входную дверь. — Помните, что говорил Крайцлер о финальной стадии саморазрушения? Любой, кто пьет в такой дыре, это делает.

Снаружи Сара и Люциус по-прежнему взвинченно озирались.

— Пошли, — коротко бросил я и зашагал на север. — У нас есть адрес.

Дом № 155 по Бакстер-стрит ничем не выделялся из сотен таких же мрачных многоквартирных коробок по всему городу. Хотя находись он где-нибудь в другом районе, женщины, дети, видневшиеся в его окнах таким чудным вечером, наверняка бы оглашали окрестности веселым смехом, пением или, на худой конец, воплями. Здесь же они просто сидели у подоконников, положив головы на руки, и в глазах самых юных мерцала та же скорбь и усталость, что и у стариков; и никто не выказывал ни малейшего интереса к тому, что происходит на улице. У парадного прямо на ступеньках сидел человек лет примерно тридцати и помахивал дубинкой, в которой я сразу опознал настоящую полицейскую. Глядя на его избитую и испитую физиономию и не сходящий с нее злобный оскал, нетрудно было догадаться, как ему в руки попал этот трофей. Я начал подниматься к нему, но кончик дубинки уткнулся мне в грудь, предупреждая дальнейшее продвижение.

— Чего? — произнес криворожий, обдав нас запахом дешевого виски, сдобренного камфарой.

— Мы к жильцу. — Человек расхохотался:

— Не морочь голову, фраер. Чего? — Я помедлил с ответом.

— А вы тут кем будете?

Смех умер так же внезапно, как и возник.

— Я тут буду тем, кому поручено за домом глядеть. Хозяином поручено. Так что не морочь мне голову, пацан, или я тебе сам заморочу. Вот этой дрыной, понял-нет? — Он разговаривал на диалекте Бауэри, уже давно подхваченном громилами всего города, а этот язык мне всегда было сложновато воспринимать с подобающей серьезностью; но дубинка у него в руке мне не нравилась, поэтому я снова со вздохом полез за бумажником.

— Последний этаж, — сказал я, показывая деньги, — с обратной стороны. Жилец дома?

На лицо привратника опять вернулась ухмылка.

— О! — с выражением произнес он, вынимая банкноты у меня из руки. — Так ты про старого… — Тут он вдруг заморгал, всякий раз комично скашивая в сторону нижнюю челюсть, теку и глаз. Исполнение, однако, его не удовлетворило, и он стал помогать себе рукой, дергая за ухо. Оставшись довольным таким представлением, он захохотал.

— Не, его нету, — сказал он наконец. — По ночам не бывает. Днем — да, иногда, но не ночью. Можешь слазить на крышу, может, он там ошивается. Любит, понимаешь, ночами по крышам шастать.

— А что насчет его квартиры? — спросил я. — Может, нам лучше его там подождать?

— Может, она закрыта? — ухмыляясь, передразнил меня парень. Я сунул ему еще пару купюр. — А может, и нет… — Он развернулся к парадному. — А вы часом не лягаши?

— Я плачу тебе не за вопросы, — отозвался я.

У привратника на физиономии отразилось нечто вроде задумчивости, после чего он кивнул.

— Ладно. Пошли со мной — только тихо, ясно?

Мы дружно кивнули и последовали за ним. Длинная темная лестница, как обычно в таких местах, благоухала гниющим мусором и человеческими отходами. У первой ступеньки я задержался, пропуская Сару вперед.

— Это тебе не миссис Пидмонт, — шепнула мне она, проходя мимо.

Мы преодолели шесть маршей без происшествий, и наш проводник постучал в одну из четырех дверей, выходивших на площадку. Не получив ответа, он поднял вверх палец.

— Погодите минутку, — произнес он и широкими прыжками унесся вверх на последнюю площадку перед крышей. Через несколько секунд вернулся, уже расслабленно. — Все чисто, — объявил он, доставая из кармана огромное кольцо с ключами и отпирая дверь. — Надо было глянуть, не крутится ли где. А то он у нас нервный… — И парняга снова принялся кривляться, довольно посмеиваясь. Наконец мы вошли.

На полке у самой двери стояла керосиновая лампа, и я зажег ее. При разгоравшемся свете постепенно выяснилось, что мы стоим в каком-то узком коридоре примерно тридцати футов в длину, разделенном посредине перегородкой с дверью и фрамугой над ней. Две щели, судя по всему, недавно прорезанные в боковых стенах, были единственной связью этой квартиры с окружающим миром: они предлагали нам ограниченный и унылый обзор воздушных шахт и точно таких же щелей соседних квартир. У перегородки стояла небольшая печка, а из санитарных удобств предусматривалось только ржавое ведро. От входа в квартире не наблюдалось почти никакой мебели: грубый стол и стул по эту сторону перегородки, а в проеме — изножье кровати. Толстые слои дешевой краски уже облезали со стен клочьями, являя под собой такие же и общим оттенком напоминая бурое пятно, что образуется на днище стульчака.

Здесь и жило существо, некогда бывшее Яфетом Дьюри, ныне ставшее убийцей Джоном Бичемом. И здесь нам предстояло отыскать улики, хотя задача представлялась не из легких. Без единого слова я указал Айзексонам на дальнюю часть квартиры, те кивнули и двинулись за перегородку. Сара и я сделали несколько осторожных шагов к столу. Наш проводник остался на страже у двери.

Весь обыск занял у нас, наверное, не более пяти минут, настолько скудна была здешняя обстановка. В столе обнаружилось три ящика, которые Сара немедленно обшарила практически в полной темноте, запуская в каждый руку, чтобы убедиться, что ничего не пропустила. Над столом, прибитое гвоздями к потрескавшейся стене, висело нечто вроде карты. Наклонившись, чтобы присмотреться к ней, я ощутил под руками что-то странное: убрав их со столешницы, я обнаружил, что она испещрена глубокими и совершенно прямыми повторяющимися бороздами. Опустив руки, я снова взглянул на карту: контуры Манхэттена распознать я сумел, знаки, которыми весь он был изрисован, мне были незнакомы. Очертания острова пересекали сходящиеся и расходящиеся линии, в разных точках которых были выведены мистические цифры и знаки. Я наклонился еще ближе и тут услышал голос Сары:

— Вот. Джон.

Обернувшись, я увидел маленькую деревянную шкатулку, извлеченную ею из недр нижнего ящика. Сара с опаской поставила ее на изрезанную столешницу и отступила назад.

К верхней крышке был прикреплен старый дагерротип, по стилю и композиции очень похожий на работы известного фотографа Мэтью Брэди, посвященные Гражданской войне[30]. Судя по состоянию снимка, он и относился примерно к тому же времени. На нем был запечатлен мертвый белый мужчина: скальпированный, выпотрошенный и кастрированный, а конечности его были в разных местах проткнуты стрелами. Надписи отсутствовали, но и без них было ясно, что это одно из творений преподобного Виктора Дьюри.

Сама шкатулка была плотно закрыта, но из-под крышки пробивался характерный аромат, напомнивший мне о предыдущем месте обитания Бичема у миссис Пидмонт: запах гниющей плоти. Мое сердце сжалось, когда я положил руку на крышку, но не успел я открыть ее, до нас донесся голос Маркуса:

— О, нет. Господи, как же…

Из дальнего конца квартиры послышалась какая-то возня, и через проем к нам буквально вывалился Маркус. Даже в скверном свете керосинки я разглядел, насколько он бледен; учитывая хладнокровность, с которой он ранее фотографировал жутчайшие сцены, при виде которых человека немедленно бы вывернуло наизнанку, его нынешнее состояние явилось для меня полной неожиданностью. Спустя несколько секунд вслед за ним из мрака вынырнул Люциус, державший что-то в руках.

— Джон! — тихо, но взволнованно выкрикнул он. — Джон, это… это улика! Боже праведный, теперь у нас есть доказательства! Мы можем открывать дело!

— Вот дерьмо, — прошипел от двери наш проводник. — Значит, вы все-таки легавые?

Ничего не ответив, я судорожно чиркнул спичкой и, подняв руку с дрожащим огоньком, подошел к Люциусу. Пока я пытался понять, что же у него в руках, Сара коротко вскрикнула и, прижав ладонь ко рту, отшатнулась от детектива.

Люциус держал огромную стеклянную банку. Она была доверху заполнена мутной жидкостью, скорее всего — формальдегидом.

А в жидкости плавали человеческие глаза. У некоторых сохранились остатки зрительных нервов, другие были идеально круглыми; одни свежие и яркие, другие — мутно-белесые, они пролежали в растворе давно; голубые, карие, серые, зеленые… Но самое страшное было отнюдь не в их состоянии и не в возрасте. Теперь я понял, что так напугало Маркуса. Их количество. В банке плавало не десять глаз, принадлежавших пяти умерщвленным мальчикам, и даже не четырнадцать, если прибавить к ним убитых детей семьи Цвейг — там находились десятки глаз, десятки… И все они смотрели на нас сквозь толстое стекло, словно вопрошая в немом укоре: «Где же вы были все это время?..»

Мой взгляд вновь скользнул назад к шкатулке, найденной Сарой. Я вернулся к столу и медленно открыл ее. Запах разложения, шедший из-под крышки, оказался не столь сильным, как я предполагал, тем самым позволив мне исследовать загадочное содержимое коробки. Но что это было, я так и не понял. Небольшой красно-черный кусок, на ощупь — словно иссохшая резина.

— Люциус? — мягко обратился я к детективу, протягивая ему шкатулку.

Водрузив банку с глазами на стол, тот принял ее у меня и поднес ближе к свету. Наш проводник тоже успел подойти к столу и теперь с любопытством таращился через плечо Люциуса.

— Так это ж дерьмо, нет? — брякнул он вдруг. — Не, ну точно дерьмо — воняет один в один.

— Нет, — ровным голосом ответил Люциус, не отводя глаз от шкатулки. — По-моему, перед нами высушенные останки человеческого сердца.

Этого хватило даже для громилы с Пяти Углов: человек с дубинкой развернулся и бросился вон из комнаты с выражением неподдельного ужаса на лице.

— Да кто же вы, черт вас дери? — хрипло выдохнул по пути он. Я не отрывал взгляда от Люциуса.

— Сердце? Случайно не парнишки Ломанна? — Детектив покачал головой:

— Слишком старое. Оно здесь пролежало долго. И выглядит так, словно его даже покрыли чем-то вроде лака.

Я взглянул на Сару — она стояла, обхватив себя руками, и тяжело дышала. Дотронувшись до ее плеча, я спросил:

— Ты как?

Она коротко кивнула:

— Да. Все нормально.

Я повернулся к Маркусу:

— А вы?

— Вроде ничего. Будет лучше.

— Люциус… — Я поманил его рукой. — Кому-то придется проверить печку. Справитесь?

Он утвердительно потряс головой. Ничто сейчас не напоминало о беспокойстве, одолевавшем детектив-сержанта на улице, — сейчас Люциус прекрасно владел ситуацией.

— Будьте добры спичку, — сказал он мне. Я протянул коробок. Замерев, мы смотрели, как он приближается к закопченному куску железа, стоявшему у перегородки. Рядом валялось несколько поленьев, а на самой печи стояла жирная сковорода. На ней явно кто-то готовил. Люциус сделал глубокий вдох и потянул на себя печную дверцу. Когда он засунул внутрь руку с горящей спичкой, я закрыл глаза и успел досчитать до пятнадцати, прежде чем услышал лязг железа — Люциус закрыл дверцу.

— Ничего, — объявил он. — Капли жира, обгорелая картофелина — всё.

Я шумно выдохнул и похлопал Маркуса по плечу:

— Что вы можете сказать об этом? — спросил я, показывая на странную карту Манхэттена.

Маркус присмотрелся.

— Манхэттен, — быстро произнес он. Пару секунд помолчал и добавил: — Похоже на топографическую карту. — Он потрогал пальцем гвозди, которыми она была прибита к стене, затем осторожно выдернул один и отогнул угол. — Штукатурка не успела выцвести. Я бы сказал, что она висит здесь недавно.

Тем временем Люциус присоединился к нам, и мы встали тесным полукругом, стараясь не смотреть на стол со шкатулкой и банкой.

— Там больше ничего не было? — спросил я братьев.

— Это все, — ответил Маркус. — Ни одежды, ничего. Я бы решил, что он ушел.

— Ушел? — эхом откликнулась Сара. Маркус расстроенно кивнул:

— Как будто знал, что мы рядом. И совсем непохоже, чтобы он собирался вернуться.

— Но почему, — спросила Сара, — он не забрал с собой это… эти улики?

В ответ Маркус лишь покачал головой:

— Может, ему вообще не пришло в голову, что это улики. Может, спешил. А может…

— А может, — продолжил я, озвучив то, о чем мы подумали одновременно, — он хотел, чтобы мы это нашли.

Пока мы стояли и переваривали эту мысль, я заметил, что наш проводник, все это время простоявший у выхода, упорно тянет шею, стараясь понять, что находится в банке. Сделав шаг в сторону, я на всякий случай загородил ее телом. Люциус в этот момент произнес:

— Может быть, и так, но все равно придется установить наблюдение за этим местом, если он решит вернуться. Надо сообщить комиссару, чтобы выслал сюда людей, поскольку — я уже говорил — теперь мы можем это расценивать как дело о предумышленном убийстве.

— Вы действительно полагаете, что этих улик достаточно, чтобы привлечь его к суду? — тихо поинтересовалась Сара. — Я знаю, звучит ужасно, но эти глаза не обязательно принадлежат нашим жертвам.

— Разумеется, — ответил ей Люциус. — Но если у него нет чертовски убедительного объяснения, кому они принадлежат, любое жюри в этом городе приговорит его, не задумываясь, особенно после того, как мы посвятим присяжных во все обстоятельства.

— Ну хорошо, — сказал я. — Мы с Сарой отправимся на Малберри-стрит и попросим Рузвельта отрядить людей для круглосуточного наблюдения за этим домом. Вам, Люциус, вместе с братом придется остаться здесь, пока не прибудет смена. Какое у вас оружие?

Маркус просто помотал головой, но Люциус извлек тот же табельный револьвер, что я видел в Кэсл-Гарден.

— Прекрасно, — подытожил я. — Пока будете ждать, Маркус, подумайте над картой. И запомните одну вещь… — я перешел на шепот, — никаких блях. Пока не прибудет подкрепление. Сюда давно не совался ни один полицейский — слишком мало шансов у них было выйти отсюда живыми.

Братья кивнули, после чего мы с Сарой покинули их. Но у выхода путь нам преградил человек с дубинкой.

— А теперь, предположим, вы мне все-таки скажете, что у вас за дело тут такое? Никак вы все-таки из легавых?

— Это… дело частное, — ответил я. — Мои друзья останутся здесь дожидаться жильца. — Рука моя сама скользнула в карман и достала оттуда десятку. — А ты их не видел и не слышал.

— За десять дубов? — ответил человек, задумчиво кивая. — Да за десять дубов я маманино лицо забуду. — Он мерзко хихикнул. — Не то чтоб я его вообще помнил.

Мы торопливо покинули дом и, стараясь не делать резких движений, зашагали на север, потом свернули на запад, в надежде поймать на Бродвее трамвай, не вляпавшись в неприятности. Это была самая щекотливая часть нашей экспедиции, хотя я старался не показывать этого Саре: нас было всего двое, и одна из этих двоих была женщиной. В шестидесятых-семидесятых любая уважающая себя банда с Пяти Углов в два счета уложила бы меня на мостовую и воспользовалась бы Сарой как их душеньке угодно, не успели бы мы и на квартал отойти от Бакстер-стрит. Сейчас я надеялся лишь на то, что за прошедшие годы насилие в рассуждении основного времяпрепровождения местной публики сменилось пьянством и беспутством, и нам удастся проскользнуть незамеченными.

Примечательно, что нам это удалось. Без четверти десять мы уже двигались вверх по Бродвею, а несколькими минутами спустя наш трамвай пересек Хьюстон-стрит, и мы спрыгнули. Уже не волнуясь о том, заметят нас вдвоем или нет, мы открыто вошли в здание Управления и устремились наверх, в кабинет Теодора. Но его там не оказалось. Какой-то детектив сообщил нам, что Президент уехал домой ужинать, но скоро должен вернуться. Полчаса ожидания были настоящим безумием. В конце концов вернувшись, он сперва насторожился, увидев нас вместе, но, услышав последние новости, возликовал и принялся выкрикивать приказы; голос его разносился по всему второму этажу. И тут меня посетило очередное озарение, которым я поделился с Сарой, уводя ее на лестницу.

— Записка, — объяснял я, когда мы спускались к выходу. — Письмо к миссис Санторелли — если дело дойдет до очной ставки с Бичемом, наверняка оно поможет его сломить.

Саре идея понравилась, и, выйдя на Малберри-стрит, мы поймали кэб и направились в дом № 808 по Бродвею. Я бы не сказал, что мы кипели от возбуждения, но в нас тихо билось осознание того, что сулит нам этот поворотный миг, а потому короткая поездка нам казалось бесконечной.

Войдя в здание, я так стремительно помчался к лифту, что не заметил брошенный кем-то в вестибюле джутовый мешок, пока не споткнулся об него. Склонившись, я заметил прикрепленный ярлык: «№ 808 Бродв. — 6-й этаж». Я посмотрел на Сару — она тоже пристально смотрела на мешок и на бирку.

— Ты же не заказывал продукты, правда, Джон? — спросила она, криво улыбаясь.

— Не смеши меня, — отозвался я. — Наверное, это что-то для Маркуса и Люциуса.

Еще несколько секунд я изучал мешок, после чего решительно принялся развязывать шпагат, которым была обмотана горловина. Тот был завязан каким-то на редкость сложным узлом, так что мне пришлось вытащить перочинный нож и просто вспороть мешок снизу доверху.

Оттуда, как мясная туша, с глухим стуком выпал Джозеф. На его теле не было никаких явных следов, однако, судя по бледности кожи, он совершенно точно был мертв.

Глава 42

Коронеру в морге Беллвью понадобилось более шести часов, чтобы определить причину смерти Джозефа: кто-то воткнул ему в основание черепа узкий нож, наподобие стилета, или вязальную спицу — так или иначе, орудие убийство проникло в мозг. Всю ночь я мерил шагами коридоры морга и курил одну за другой сигареты — это никак не помогло мне сделать никаких выводов; у меня мелькнула мысль о Вышибале Эллисоне и его тихом и действенном методе улаживать разногласия похожим оружием. Но даже в скорбном потрясении своем я не мог возложить ответственность на Эллисона: Джозеф не входил в число его подопечных, и даже если бы Вышибала точил на кого-то новый топор в связи с нашим следствием, такому смертельному ходу наверняка бы предшествовали выразительные угрозы. Так что если Бёрнс и Коннор не вынудили Эллисона помогать им (а эту возможность я даже рассматривать не стал в силу ее полной невозможности), оставался только один вариант: Бичем. Каким-то образом ему удалось подобраться к мальчику, хоть я того и предостерегал.

Предостерегал… Когда его тело наконец вывезли из комнаты вскрытия, мне уже в тысячный раз пришло в голову, что именно слишком частые встречи со мной и привели несчастного Джозефа к такому концу. Я старался подготовить его ко всем возможным опасностям — но как я мог предвидеть, что самой главной опасностью станут наши беседы? А сейчас я стоял в морге и объяснял коронеру, что взял на себя все заботы о похоронах и все будет сделано пристойно, как будто сейчас имело какое-то значение, закопают мальчика на симпатичном клочке бруклинской земли или же выкинут в Ист-Ривер и он поплывет к морю. Тщеславие, самонадеянность, безответственность — все эти слова всплывали в моей голове той ночью вместе со словами Крайцлера после убийства Мэри Палмер: в своем порыве разгромить зло мы только плодим его.

В мыслях о Крайцлере я уже на рассвете покинул морг и почти не удивился, узрев на улице своего старого друга — он сидел в своей открытой коляске. На облучке восседал Сайрус Монтроуз; заметив меня, он коротко, но сочувственно кивнул. Ласло улыбнулся и спустился мне навстречу.

— Джозеф… — только и смог произнести я, прежде чем мой голос сорвался, измученный табачным дымом и тягостным молчанием ночи.

— Я знаю, — ответил Ласло. — Сара звонила. Я подумал, что вам не помешает завтрак.

Я слабо кивнул и полез за ним в коляску. Сайрус щелкнул языком, приводя в движение Фредерика, и вскоре мы уже двигались на запад по 26-й улице — очень медленно, хотя движения в столь ранний час почти не было. Через несколько минут я откинулся на спинку, положил голову на свернутую крышу коляски и тяжело вздохнул. Надо мной нависали тяжелые тучи сумрачного неба.

— Это наверняка Бичем, — пробормотал я.

— Да, — тихо отозвался Ласло.

Не отрывая голову от опоры, я повернулся к нему:

— Но ведь увечий на теле не было. Я даже не понял сначала, что он убит, настолько мало было крови. Только крохотная дырочка.

Глаза Ласло сузились.

— Быстро и чисто, — сказал он. — Для него это не ритуал. Скорее — мера практического свойства. Он убил мальчика, чтобы обезопасить себя, а заодно — отправить сообщение.

— Мне? — Крайцлер кивнул:

— Хоть он и в отчаянии, легко он не сдастся. — Я медленно покачал головой:

— Но как… как? Я же рассказал Джозефу, рассказал ему все, что нам известно. Он знал, как опознать Бичема. Черт, да он же звонил мне вчера, чтобы уточнить детали.

Крайцлер удивленно поднял бровь:

— Да? Зачем?

— Не знаю, — раздраженно ответил я, доставая очередную сигарету. — Какого-то его приятеля некий человек хотел забрать с собой. В… замок над городом, так он сказал. Или что-то вроде. Очень похоже на Бичема, но только у этого человека не было тика.

Ласло обернулся и осторожно произнес:

— Ах да. Значит, вы не вспомнили.

— Не вспомнил?

— Адам Дьюри. Он говорил нам, что когда Яфет охотился, спазмы у него исчезали. Я подозреваю, что когда он преследует мальчиков… — Заметив мою реакцию, Ласло осекся: — Простите, Джон.

Я выбросил так и не зажженную сигарету за борт коляски и сжал голову руками. Конечно, он прав. Охота, преследование, слежка, убийства — все это успокаивало Бичема, и все это отражалось на его лице. Кем бы ни был тот мальчик с улицы, с ним разговаривал именно наш убийца. И с самим Джозефом… Все из-за того, что я забыл… Крайцлер положил руку мне на плечо. Когда я снова поднял голову, наша коляска стояла около «Дельмонико». Я знал, что ресторан откроет двери для посетителей только через час или два, но если кто и мог организовать здесь ранний завтрак, так это Крайцлер. Сайрус слез с козел и помог мне выбраться из коляски, тихо приговаривая:

— Вот так, мистер Мур, — сейчас мы вас накормим…

Я утвердился на ногах и двинулся вслед за Ласло к парадному входу, где нас уже встречал Чарли Дельмонико. Что-то в его огромных глазах подсказало мне, что он в курсе.

— Доброе утро, доктор, — приветствовал он Ласло тем будничным тоном, который я только и мог вынести в этот момент. — Мистер Мур, — продолжал он, когда мы вошли внутрь. — Надеюсь, вам будет здесь удобно, джентльмены. Если я еще чем-то могу быть полезен…

— Спасибо, Чарльз, — ответил Крайцлер.

Я коснулся локтя Дельмонико и тоже выдавил из себя что-то вроде хриплого «спасибо, Чарльз», после чего мы вошли в обеденную залу. Неизменное психологическое чутье Крайцлера подсказало ему, пожалуй, единственное место в городе, где я бы мог попытаться взять себя в руки, заодно подкрепив свои силы чем-нибудь съедобным. Оказавшись наедине с Ласло в пустой зале, в чьи окна сейчас струился утренний свет, достаточно мягкий, чтобы не будоражить мои измученные нервы, я смог запихнуть в себя несколько кусочков филе с огурцами, яйца по-креольски и печеного голубя. Но самое главное — я понял, что снова могу разговаривать.

— Знаете, — промямлил я вскоре после того, как мы уселись за столик, — о чем я вчера думал… вчера вроде бы… да. Я сочувствую этому человеку, несмотря на все, что он совершил. Учитывая контекст его жизни. Я думал, что наконец-то понял его.

Крайцлер покачал головой:

— Не получится, Джон. По крайней мере — понять хорошо. Вы можете подойти близко — настолько, чтобы предугадывать его действия, но ни вы, ни я, ни кто бы то ни было еще, не способны увидеть то, что видит он, когда смотрит на этих детей, или в точности пережить те же эмоции, которые заставляют его браться за нож. Единственный способ узнать это… — Крайцлер отвернулся и, безучастно глядя в окно, произнес: — Спросить у него самого.

Я слабо кивнул.

— Мы нашли его квартиру.

— Сара мне сказала, — ответил Ласло, слегка встряхнувшись. — Вы все сделали прекрасно, Джон. Все вы.

— Прекрасно… — фыркнул я. — Маркус полагает, что Бичем уже не вернется туда. И сейчас я склонен с ним согласиться. Все это время кровавый ублюдок опережал нас на шаг.

— Возможно, — пожал плечами Крайцлер.

— Сара сказала вам про карту?

— Да, — ответил Ласло. К нам подошел официант с двумя стаканами свежего томатного сока. — И Маркус выяснил, что это. Схема городской системы водоснабжения. За последние десять лет она была полностью модернизирована. Скорее всего, Бичем украл карту из Городского архива.

Я пригубил сок.

— Система водоснабжения? К чему это все, черт возьми?

— У Сары и Маркуса есть догадки, — ответил Крайцлер, накладывая себе из маленькой тарелки немного тушеного картофеля с медальонами из артишоков и трюфелей. — Полагаю, они обо всем вам расскажут.

Я взглянул прямо в его черные глаза.

— Значит, вы не вернетесь? — Крайцлер тут же отвел взгляд.

— Это невозможно, Джон. По крайней мере — сейчас. — Он нарочито обрадовался блюду с яйцами по-креольски. — Вы уже составили план на воскресенье — на Иоанна Крестителя?

— Да.

— Для него это очень важная ночь.

— Догадываюсь.

— Тот факт, что он оставил… свои трофеи, — это указывает на определенный кризис. И кстати, сердце в шкатулке. Полагаю, оно принадлежало его матери. — Я только пожал плечами. — Вы, разумеется, в курсе, — продолжал Ласло, — что в «Метрополитен» на воскресный вечер назначен бенефис в честь Эбби и Грау?

У меня просто отвалилась челюсть:

— Что?

— Бенефис, — повторил Ласло едва ли не весело. — Банкротство очень подкосило здоровье бедняги Эбби. Хотя бы поэтому нам следует его посетить.

— Нам? — вскрикнул я. — Крайцлер, во имя всего святого, — нам предстоит охота на убийцу!

— Да-да, разумеется, — ответил он, — но позже. Бичем никогда не действовал раньше полуночи. И нет никаких причин полагать, что в воскресенье он изменит этой привычке. Так почему бы не совместить приятное с полезным — скрасить наше ожидание и заодно помочь Эбби и Грау?

Я уронил вилку.

— Я понял. Это я теряю рассудок. Вы всего этого сейчас не говорили, вы не можете…

— Морель будет петь Дон Жуана, — соблазнительным тоном продолжал Крайцлер, отправляя в рот новую порцию голубя с яйцами. — Эдуард де Реске — Лепорелло, и едва ли осмелюсь сообщить вам, кому достанется партия Церлины…

Я еще раз негодующе фыркнул, после чего все же спросил:

— Фрэнсис Савилль?

— «Ногастой», — подтвердил Крайцлер. — Дирижирует Антон Зайдль. И, кстати. Донну Анну поет Нордика.

Сомнений не было — по его описанию выходило, что вечер в опере действительно будет выдающимся, и я немедленно загорелся. Но в желудке у меня кольнуло, поскольку я сразу же представил себе Джозефа, и все фантазии о приятных вечерах стерло начисто.

— Крайцлер, — холодно сказал я. — Не знаю, что позволяет вам сейчас здесь сидеть и запросто болтать об опере, словно все эти люди, которых мы знали оба, не…

— Я ничего не говорю запросто, Мур. — Его черные глаза разом помертвели, а голос наполнила какая-то холодная ярость. — Я заключаю с вами сделку. Вы идете со мной на «Дон Жуана», а я возвращаюсь к следствию. И мы заканчиваем это дело.

— Возвращаетесь? — ошарашенно произнес я. — Но когда?

— Не раньше чем мы побываем в опере, — ответил он. Я вознамерился было возразить, но Ласло твердо поднял руку. — Я не могу сказать вам ничего подробнее, Джон, так что лучше не спрашивайте. Скажите одно — вы согласны?

Что ж, разумеется, я согласился — что еще мне оставалось делать? Несмотря на все наши достижения за последние недели, смерть Джозефа заставила меня усомниться в том, что мы способны довести дело до конца. Одной мысли о возвращении Крайцлера хватало на то, чтобы подстегнуть меня, и я даже расправился с целым голубем, после чего мы покинули Дэла и устремились в центр. Крайцлер говорил загадками — это правда, но он никогда этого не делал из простого каприза, следовательно, у него должна быть веская причина вести себя именно так. Я пообещал привести в порядок свое вечернее платье, и мы ударили по рукам. Хоть я и горел желанием немедленно поделиться новостью о возвращения нашего друга с остальными, Крайцлер попросил этого не делать. И превыше прочего — ничего не говорить Рузвельту.

— Я прошу об этом не из мстительности, — объяснил Крайцлер, когда я выходил из его коляски на северной оконечности Юнион-сквер. — Теодор в последние дни вел себя достойно и любезно, особенно в упорных попытках отыскать Коннора.

— Тем не менее он пропал бесследно, — ответил я, зная об этом от самого Теодора.

Ласло отвел взгляд и сказал со странным равнодушием в голосе:

— Отыщется, я подозреваю. А пока же, — он захлопнул за мной дверцу коляски, — нам предстоит заняться другими делами. Поехали, Сайрус. — И коляска покатилась, а я направился в центр.

В штаб-квартире я обнаружил на своем столе записку от Сары и братьев Айзексонов: они разъехались по домам немного поспать, а после собирались присоединиться к детективам, откомандированным Теодором в дом Бичема. Воспользовавшись их отсутствием, я растянулся на диване, тоже рассчитывая на отдых, но едва ли это можно было назвать крепким сном. Тем не менее к полудню я уже чувствовал себя сносно, чтобы вернуться на Вашингтон-сквер, принять ванну и переменить одежду. Затем я телефонировал Саре. Она сообщила, что сбор у дома № 155 по Бакстер-стрит состоится на закате, и Рузвельт сам намерен несколько часов посвятить дежурству. Мы договорились, что она заедет за мной, а пока нам обоим стоит еще немного отдохнуть.

Как выяснилось, Маркус был прав насчет Бичема: к трем часам ночи субботы он так и не появился, и мы окончательно поняли, что он не намерен возвращаться в дом. Я рассказал остальным о мнении Крайцлера касательно «трофеев» Бичема: если он оставил их, его смертельная карьера стремительно движется к зениту, что еще раз подчеркивало необходимость выработки нерушимого плана действий на следующую ночь. Как мы и договаривались несколько недель назад, Рузвельт участвовал в обсуждении, которое мы провели в субботу днем в № 808.

Теодор еще не был в нашей штаб-квартире и, наблюдая за его реакцией на все интеллектуальные и декоративные курьезы обстановки, я живо припомнил собственное состояние в то утро, когда проснулся здесь, отравленный Вышибалой Эллисоном. Как обычно наблюдалось за Теодором, любопытство его быстро пересилило растерянность: он просто засыпал нас вопросами о каждом предмете — от грифельной доски до плиты на кухне. Мы потратили целый час на удовлетворение его любознательности и только потом приступили к делу. Само совещание как две капли воды походило на прежние наши дискуссии: каждый выдвигал гипотезы, которые немедленно взвешивались и (обычно) отвергались; попутно из всех наших спекуляций мы старались выстроить более-менее прочную версию. Однако на этот раз я поймал себя на том, что наблюдаю за процессом под иным углом: глазами Теодора, сначала ошарашенными, затем восхищенными. И когда он начал обрушивать кулаки на подлокотники кресла маркиза Каркано при всяком доводе, получавшем наше общее одобрение, я уловил в его поведении высокую оценку всему нашему труду.

Все мы согласились по одному важному пункту: схема городской системы водоснабжения, обнаруженная в квартире Бичема, имеет прямое отношение к убийствам — но не к прошлым, а к будущим. Маркус, ожидая прибытия детективов Теодора в квартиру, еще раз убедился, что карту повесили на стену недавно: он провел сравнительный анализ штукатурки в разных местах стены. Учтя температуру воздуха, влажность и наличие копоти, детектив-сержант окончательно удостоверился, что схема появилась не ранее ночи убийства Эрнста Ломанна.

— Великолепно! — воскликнул на это Теодор, отдавая честь Маркусу. — Именно поэтому я и привлек вас, мальчики, — вот что значит современные методы!

Вывод Маркуса подкреплялся еще несколькими важными факторами. Во-первых, не представлялось возможным вывести связь между системой водоснабжения и островом Бедло, Статуей Свободы, равно как и прочими местами убийств. Вдобавок само предназначение системы, одной из первоначальных функций коей было способствовать омовению, могло метафорически ассоциироваться у Бичема с личностью Иоанна Крестителя. Добавим сюда то, что убийца явно дразнил и одновременно умолял нас, умышленно оставляя нам карту, — и мы с большой долей уверенности могли сказать, что она концептуально как-то связана со следующим убийством. Все это Люциус немедленно записал на доске.

— Первоклассно, — громогласно объявил Теодор, когда детектив закончил писать. — Просто превосходно! Вот это мне нравится — научный подход!

Никто из нас не решился сообщить ему, что в этой части нашего подхода куда меньше научности, чем кажется на первый взгляд. Вместо этого мы собрали все, что у нас было по общественным работам и зданиям Манхэттена, и погрузились в изучение системы городского водоснабжения.

Каждое убийство, совершенное Бичемом в 1896 году, происходило на речном берегу, из чего мы уже заключили, что для его кровавого ритуала важное эмоциональное значение играет соседство большого объема воды. Таким образом, в первую очередь нам предстояло сосредоточиться на тех участках системы водоснабжения, которые располагались недалеко от береговой линии. Выбор оказался невелик — более того, фактически у нас оставался только один вариант: акведук и башня Хай-Бридж, чьи трубы десяти футов в поперечнике доставляли чистую воду из штата Нью-Йорк на Манхэттен через Ист-Ривер с 1840-х годов. Правда, если Бичем действительно выбрал Хай-Бридж, то это станет первым убийством, совершенным севернее Хьюстон-стрит. Однако тот простой факт, что раньше он орудовал только в Нижнем Манхэттене, еще не говорил, что он не знаком с северной частью острова. К тому же всегда оставалась возможность, что Бичем на деле планирует посетить менее импозантную точку на своей карте, скажем, какую-нибудь насосную станцию, и надеется, что мы клюнем на очевидный вариант с Хай-Бридж.

— Но что насчет этой истории мальчика? — спросил Теодор, крайне расстроенный тем, что не может принимать более активного участия в обсуждении. — Этот «замок над городом» и так далее? Это совпадает с вашей гипотезой?

Сара указала, что, хотя с одной стороны это как нельзя лучше подтверждает нашу догадку (башня Хай-Бридж была возведена для уравновешения давления в водных резервуарах Манхэттена и действительно походила на высокую замковую башню), это вовсе не означает, что Бичем намерен унести жертву именно туда. Перед нами — крайне извращенный и изобретательный ум, объяснила Сара, обладатель которого прекрасно осведомлен о наших действиях и наверняка получил бы редкое удовольствие, пустив нас по ложному следу. Однако вряд ли Бичем осознает, что нам известно о его потребности находиться рядом с водой, — в конце концов, он сам может не отдавать себе в этом отчета, так что пока Хай-Бридж остается нашей первостепенной целью. Рузвельт с острым интересом выслушал объяснения Сары, кивая и потирая подбородок, а в конце оглушительно хлопнул в ладоши и провозгласил:

— Отлично, Сара! Не знаю, что бы сказали ваши родственники, присутствуй они при таком выступлении, но бог свидетель — я вами горжусь!

Его слова прозвучали настолько тепло и восхищенно, что Сара закрыла глаза на снисходительный тон и вернулась на место с довольной улыбкой.

Когда мы дошли до непосредственного распределения сил полиции в воскресную ночь, Теодор живо включился в процесс.

Ему хотелось лично отобрать людей для дежурства на башне Хай-Бридж, поскольку задание требовало недюжинной осторожности и терпения: любой намек на присутствие полиции — и Бичем исчезнет. Помимо наблюдения за мостом Хай-Бридж, Рузвельт намеревался подвергнуть тщательному осмотру все прочие мосты и паромные переправы, а кроме того, дополнительные наряды должны были регулярно патрулировать набережные как с восточной, так и с западной сторон. И наконец, группы детективов будут направлены во все дома терпимости, за которыми мы следили в ночь убийства Ломанна, хотя у нас были все основания считать, что Бичем похитит свою жертву где-то в другом месте.

Нам осталось только одно — распределить собственные роли в этой драме. Мне, Саре и братьям Айзексонам очевиднее всего было бы присоединиться к хай-бриджской группе, однако настал момент, когда я вынужден был объявить, что не смогу составить им в этом компанию, разве что позднее, ибо я намереваюсь отправиться с Крайцлером в оперу. На лицах моих друзей отразилось искреннее недоумение, но я не имел права раскрывать условия нашей сделки с Ласло, а благовидным предлогом не запасся. К счастью, прежде чем Сара и Айзексоны принялись выпускать по этому поводу пар, я получил помощь из совершенно неожиданного источника: Теодор тоже намеревался почтить вниманием грандиозный бенефис. Рузвельт объяснил это тем, что вряд ли мэр Стронг одобрит задействование столь значительных сил полиции в ночном расследовании убийств каких-то мальчиков-проституток. Однако если Рузвельта увидят на столь многолюдном и громком мероприятии, где кроме него будут присутствовать сам мэр и один-два члена Совета уполномоченных, это не привлечет ненужного внимания к нашей ночной охоте. Теодор поддержал и мое намерение появиться в опере, сказав, что это еще действеннее собьет с панталыку наших противников, а кроме того — и тут он буквально слово в слово повторил Крайцлера, — Бичем никогда не действует раньше полуночи, и нет причин полагать, что сейчас он изменит заведенному правилу. Мы с Рузвельтом запросто присоединимся к охоте сразу после окончания представления.

Перед лицом своего высочайшего начальства Айзексоны неохотно уступили. Но Сара не прекратила бросать на меня взгляды, исполненные подозрения, и дождавшись, когда остальные продолжат обсуждать расстановку сил, отвела меня в сторону.

— Он что-то затевает, Джон? — спросила она тоном, не допускающим уверток и возражений.

— Кто, Крайцлер? — ответил я, надеясь, что прозвучало убедительнее, чем мне показалось. — Нет, я так не думаю. Мы с ним давно собирались. — И дальше я чуть покривил душой: — Но если ты считаешь, что это плохо, я просто могу сказать ему, что…

— Нет, — быстро ответила она, только убежденности в ее голосе я не услышал. — То, что сказал Теодор, имеет смысл. Все равно у Хай-Бридж будем все мы, так что я не знаю, зачем ты нам понадобишься. — Меня слегка взбесили ее слова, но показывать этого было нельзя. — И все же, — продолжала Сара, — три недели от него ни слова, а тут завтра ночью он вдруг появится? С чего бы? — Не взгляд блуждал по комнате, пока она перебирала вероятности. — Просто дай нам знать, если тебе покажется, что у него есть какой-то план, хорошо?

— Ну разумеется. — Сара одарила меня таким скептическим взглядом, что я на нее вытаращился. — Сара, ну почему бы я тебе этого не сказал?

На это она ответить не могла; на это и я ответить бы не смог. Только одному человеку были известны подлинные причины моей скрытности, и он не был готов их раскрыть.

Хотя всем нам было крайне важно хорошенько отдохнуть перед воскресным предприятием, еще важнее казалось мне выйти в город в субботу вечером и попробовать отыскать того уличного мальчика, о котором рассказывал Джозеф. Но без имени и описания его внешности шансы наши были невелики; ночь сгущалась, а они становились все меньше. Прочесав кварталы Нижнего Ист-Сайда, Гринвич-Виллидж и Филея, служившие основными пристанищами таких субъектов, мы снова обошли все дома терпимости, предлагавшие мальчиков клиентам. Но везде на нас смотрели непонимающе, а затем попросту отмахивались. Мы ищем мальчика, говорили мы, он работает на улице, возможно, собирается в скором времени выйти из игры (хотя мы помнили, что если Бичем продолжает следовать обычной схеме, он должен был сказать жертве, чтобы та не афишировала свой уход); мальчика, который был другом Джозефа из «Золотого Правила» — да-да, того, которого недавно убили. Сколь мизерны бы ни были шансы, они сразу же перечеркивались последним вопросом: все, с кем мы заговаривали, немедленно приходили к мысли, что мы ищем убийцу Джозефа, и не желали впутываться в это дело. К полуночи до нас дошло, что если мы действительно хотим отыскать мальчишку, нам придется сделать это с помощью Бичема — при условии, что тот не убьет его прежде.

Подобный вывод отрезвил нас так, что мы немедленно разъехались по домам. На этот раз каждому было ясно: мы ожидаем встречи с убийцей уже не так, как раньше, и дело здесь не только в том, что нам многое известно о нем и его прошлом; нас неотступно преследовало чувство, что предстоит конфронтация, и она в немалой степени, пусть и бессознательно, подготовлена самим Бичемом, а потому станет намного опаснее, чем мы предполагаем. Это правда — мы с самого начала допускали, что в поведении убийцы сквозит желание быть остановленным; но теперь мы осознавали, что у этого желания есть и катастрофическая, даже апокалиптическая сторона, и «остановка» эта повлечет за собой жестокое насилие по отношению к тем, кто ему эту услугу окажет. Конечно, мы вооружены, и с учетом полицейского прикрытия у нас есть численный перевес в десятки, а то и сотни раз, но человек этот всю свою кошмарную жизнь успешно противостоял и не таким испытаниям, более того — вышел из них победителем уже тем, что пережил их. Вдобавок даже результат скачек не определяется одной лишь статистикой; в расчет берутся непостижимые факторы породы и тренировки. И если учитывать подобные факторы в нашем грядущем предприятии, исход его выглядит совершенно иначе даже с учетом огневой мощи и численного перевеса. Так что я совершенно не был уверен, что при таком расчете преимущество — не на стороне Джона Бичема.

Глава 43

Стоя в толпе леди и джентльменов, обладающих достаточным количеством денег и опрометчивости, чтобы именовать себя «Нью-Йоркским Обществом», нетрудно постичь состояние ума бомбиста-анархиста. Офраченные и разодетые, сверкающие драгоценностями и благоухающие парфюмом легендарные Четыреста Семей города, вместе с их родственниками, свойственниками и приживалами, могут толкаться, язвить, сплетничать и набивать утробы с таким самозабвением, что непосвященному наблюдателю это может показаться даже забавным, но вот несчастному парвеню, оказавшемуся и их среде, будет не до смеха. Именно таким парвеню я имел несчастье оказаться воскресным вечером 21 июня. Крайцлер попросил меня (что показалось мне странным даже тогда) не заезжать за ним на 17-ю улицу, как обычно, а прибыть прямо в забронированную ложу «Метрополитен» непосредственно перед началом представления, так что мне пришлось взять кэб до «желтой пивоварни» и пробиваться к нашим местам по узким лестницам самостоятельно. Ничто иное так не выявляет инстинктов убийцы в аристократической верхушке нью-йоркского света, как благотворительная акция; проталкиваясь через вестибюль и пытаясь сподвигнуть на минимальное перемещение в пространстве неисчислимых grand dames, чьи одеяния и пропорции служили гарантом их незыблемости и статуарности, я время от времени сталкивался с людьми, знакомыми мне с детства, друзьями моих родителей, которые, завидев меня, немедленно отворачивались или же отвечали на мои приветствия неуловимыми кивками, недвусмысленнее слов объявлявшими: «Прошу, увольте меня от унижения еще и разговаривать с вами». Меня это ничуть не смущало, если б не одно обстоятельство — никто из них не почитал за труд даже шелохнуться, чтобы пропустить меня. Когда я наконец достиг второго яруса, мои нервы, равно как одежда, пребывали в совершеннейшей растрепанности, а в ушах стоял звон нескольких тысяч в высшей степени идиотских бесед. На счастье, мне удалось протиснуться в боковой буфет под лестницей, опрокинуть бокал шампанского и добыть парочку полных, после чего я бесповоротно направился к ложе Крайцлера. Ласло уже изучал программу вечера, расположившись в глубине.

— Боже мой! — воскликнул я, падая в соседнее кресло и умудряясь не пролить ни капли. — Я не видел ничего подобного со времен смерти Уорда Макалистера! Не мог же он просто взять и восстать из могилы? — (Для удобства моих читателей помоложе поясню, что мистер Макалистер являлся светским eminence grise[31] миссис Астор — человеком, собственно, и придумавшим Четыреста Семей, основываясь на максимальном количестве людей, способных, не стесняя друг друга, одновременно находиться в бальном зале великой леди[32]).

— Будем надеяться, что нет, — ответил Ласло, поворачиваясь ко мне с приветливой (и приветственной) улыбкой. — Хотя когда речь заходит о таких созданиях, как Макалистер, ни в чем нельзя быть уверенным. Ну что ж, Мур! — Он отложил программку и потер руки. Его вид по-прежнему излучал куда больше здоровья и довольства, нежели в последние наши встречи. Тут его взгляд остановился на шампанском. — Я смотрю, вы, друг мой, основательно подготовились к вечеру среди волков.

— Точно. Похоже, сегодня здесь собрались все, а? — произнес я, внимательно разглядывая «Бриллиантовую подкову». Я было вознамерился пересесть поближе к краю, но Крайцлер удержал меня.

— Если вы не против, Джон, я бы предпочел, чтобы мы провели этот вечер на заднем ряду, — произнес он и, заметив мой вопросительный взгляд, добавил: — Я сегодня не в том настроении, чтобы служить мишенью любопытным взглядам.

Я пожал плечами и вернулся на место, откуда продолжил изучать публику, вскоре дойдя до ложи 35.

— Ага, я смотрю, Морган сегодня привел с собой супругу. Подозреваю, что какой-нибудь несчастной актриске придется сегодня обойтись без бриллиантового браслета, а то и парочки. — Я перевел взгляд на беспокойное море голов в партере. — И куда, скажите на милость, они думают запихнуть всех, кто остался снаружи? В оркестровую яму?

— Будет чудом, если нам вообще удастся что-нибудь расслышать, — рассмеялся Крайцлер. Его смех несколько озадачил меня: обычно его не веселили подобные веши. — Ложа Асторов так забита, что обрушится, того и гляди, а ребята Резерфорда уже успели нализаться так, что едва стоят!

Я извлек из кармана раздвижной театральный бинокль и принялся осматривать другую сторону «Подковы».

— Нет, вы только полюбуйтесь на этот курятник в ложе у Клюзов… — сказал я. — Вряд ли эти барышни пришли сюда послушать Мореля. Скорее открыта охота на богатых мужей, а?

— Хранители общественного уклада. — Крайцлер со вздохом обвел рукой зал. — При полном параде и чудо как хороши!

— Вы в эксцентрическом настроении, Ласло, — сказал я, окинув его недоумевающим взглядом. — Вы, случаем, сами не пьяны?

— Я трезв, как судья, — был мне ответ. — И даже более того, ибо вряд ли хоть один из присутствующих здесь судей трезв. И позвольте упредить ваши заботливые расспросы, Мур, рассудка я тоже не потерял. Ага, вот и Рузвельт! — воскликнул он и энергично помахал Теодору, после чего заметно поморщился.

— Как рука? — поинтересовался я. — Все еще беспокоит?

— Временами, — ответил Ласло. — То был не самый удачный выстрел. Придется обсудить его с тем человеком… — Он осекся, посмотрел на меня, неестественно улыбнулся и закончил: — …когда-нибудь. А теперь скажите мне, Джон, где сейчас остальные члены отряда?

Я все еще чувствовал пресловутую заботу о душевном здравии моего друга у себя на лице, но последний вопрос пришелся кстати: я пожал плечами и выбросил это из головы.

— Отправились вместе с детективами на мост Хай-Бридж, — ответил я. — Чтобы успеть занять позиции.

— Хай-Бридж? — подчеркнуто переспросил Крайцлер. — Стало быть, они ожидают, что все случится в башне Хай-Бридж?

Я кивнул:

— Именно так мы и предполагаем.

Его глаза, до сей поры быстрые и наэлектризованные, положительно сверкнули от возбуждения.

— О да, — промурлыкал он, — разумеется. Это единственное другое разумное решение…

— Другое? — переспросил я. Тряхнув головой он торопливо ответил:

— Неважно. Вы не рассказывали им о нашем соглашении?

— Я сообщил им, куда направляюсь, — ответил я несколько виновато. — Но не сказал, зачем именно.

— Превосходно, — подвел итог Крайцлер, откидываясь на спинку кресла с весьма довольным видом. — В таком случае, Рузвельту неоткуда узнать…

— Узнать что? — немедленно спросил я, чувствуя, как во мне нарастает знакомое ощущение, что я зашел совсем не в тот театр, да еще и посреди спектакля.

— М-м? — протянул Ласло, будто бы не сознавая моего присутствия. — Ах да… Я потом все объясню. — Вдруг он показал рукой на оркестровую яму. — Превосходно! Зайдль уже здесь.

К дирижерскому пульту действительно выходил длинноволосый мужчина с благородным профилем — Антон Зайдль, некогда личный секретарь Рихарда Вагнера, а ныне — прекраснейший дирижер Нью-Йорка. Его римский нос украшало изящное пенсне, которому неким манером удавалось не слетать от энергичных телодвижений, так характерных для стиля этого дирижера. Зайдль одним своим видом внушил себе уважение оркестра, а когда обернулся к залу, скользя по рядам строгим взором, множество светских болтунов затихли и преисполнились робостью. Но лишь погас свет и Зайдль одним движением обрушил на зал могучую увертюру «Дон Жуана», возня и шум в ложах принялись нарастать снова и вскоре стали просто невыносимы. Крайцлер, между тем, продолжал внимать музыке с безбрежным спокойствием.

Следующие два с половиной акта Ласло продолжал стоически выдерживать откровенно хамское отношение публики к этому музыкальному мираклю, сохраняя прежнюю загадочную невозмутимость. Морель, как всегда, был безукоризнен и в пении, и в актерской игре, а его партнер — Эдуард де Реске, певший Лепорелло, — был просто божественен. Единственной наградой им были весьма скромные аплодисменты и назойливая болтовня в зале. Церлина в исполнении Фрэнсис Савилль была подлинным совершенством, хотя даже ее дарования не хватило, чтобы утихомирить пьяных резерфордовцев, которые все время орали ей комплименты, словно танцовщице из среднего кордебалета где-нибудь в Бауэри. В антрактах публика распоясывалась окончательно, походя на огромную бесноватую стаю диких зверей, сверкающих бриллиантами, а когда Витторио Аримонди, певший мертвого Командора, принялся бить в дверь Дон Жуана, меня уже настолько переполняло раздражение, что я окончательно возненавидел всех и совершенно не понимал, зачем Крайцлеру понадобилось меня сюда тащить.

Но вскоре я получил ответ. Как только Аримонди замер на сцене мрачным изваянием, направив каменный палец на Мореля, а Зайдль довел оркестр до такого могучего крещендо, какого я, пожалуй, и не слыхивал раньше даже в «Метрополитен», Ласло тихо поднялся, глубоко и удовлетворенно вздохнул и коснулся моего плеча со словами:

— Ну все, Мур. Пойдемте.

— Куда? — спросил я, вставая и следуя за ним в сумрак ложи. — Куда мы идем? После спектакля я должен встретиться с Рузвельтом.

Крайцлер не ответил — просто молча распахнул дверь в салон, откуда мгновенно вынырнули Сайрус Монтроуз и Стиви Таггерт. Оба были в вечерних костюмах — почти таких же, как и у нас с Крайцлером. Я не ожидал их здесь встретить, и, разумеется, очень обрадовался обоим, особенно Стиви. Тот, похоже, оправился после столкновения с Коннором, хотя в таком одеянии чувствовал себя не в своей тарелке, да и опера ему, судя по всему, не нравилась.

— Не беспокойся, Стиви, — обратился я к мальчику, дружески двинув его в плечо. — От этого еще никто не умирал.

В ответ Стиви заправил палец за воротничок и попытался ослабить его неумолимую хватку.

— Чего бы я только ни отдал сейчас за единственную сигарету, — произнес он сдавленным шепотом. — У вас, случаем, закурить не найдется, а, мистер Мур?

— Хватит, хватит, Стиви, — безжалостно одернул его Крайцлер, набрасывая на плечи накидку. — Мы уже это обсуждали. — Он повернулся к Сайрусу: — Вам ясно, что нужно делать?

— Да, сэр, — откликнулся тот обычным невозмутимым тоном. — Когда закончится спектакль, мистер Рузвельт пожелает узнать, куда вы пропали. Я отвечу ему, что не знаю. Потом мы подгоним коляску к тому месту, о котором вы нам говорили.

— Используя?.. — подсказал Крайцлер.

— Используя косвенный маршрут, если обнаружится, что за нами следят.

Ласло удовлетворенно кивнул:

— Прекрасно. Прошу, Мур.

Ласло проскользнул в салон, я же обернулся и, оглядев зал, неожиданно сообразил, что публика ничего не заметила — вот почему Ласло попросил меня не высовываться из ложи. Глядя на Стиви, все так же изнемогающего под гнетом вечернего костюма, я понял, что со стороны в ложе по-прежнему будут видны два силуэта, создавая иллюзию, что мы с Крайцлером никуда не уходили. Но для чего? Вопросы множились у меня в голове, однако единственный человек, способный ответить на них, уже направлялся к выходу. И так, под рев Дон Жуана, низвергавшегося в преисподнюю, я вслед за Крайцлером покинул оперу и вышел на Бродвей. Ласло двигался впереди с возбужденной решимостью.

— Мы прогуляемся, — заявил он швейцару, который замахал было стайке извозчиков.

— Да черт побери, Крайцлер! — воскликнул я, дойдя с ним до угла Бродвея. — Может, соизволите мне сообщить, куда мы идем?

— Я полагал, что вы и сами уже это определили, — невозмутимо отозвался он, помавая рукой. — Мы идем к Бичему.

Ответ поразил меня не хуже доброго апперкота, так что Ласло пришлось поймать меня за лацкан, чтобы я не рухнул на мостовую. Доплетясь за ним до поребрика и ожидая просвета в потоке экипажей, я услышал еще один короткий смешок.

— Не волнуйтесь, Джон, — добавил Ласло, — это всего в нескольких кварталах, но времени хватит, чтобы ответить на все ваши вопросы.

— Несколько кварталов? — отозвался я в замешательстве, пока мы петляли между кучами конского навоза и экипажами, пересекая Бродвей. — Но до башни Хай-Бридж — несколько миль!

— Боюсь, что Бичем сегодня не собирается посещать Хай-Бридж, — ответил Крайцлер. — Нашим друзьям предстоит на редкость скучное и утомительное дежурство.

Пока мы шли по 39-й улице, шум и суета Бродвея таяли позади, а голоса наши отдавались ухом в стенах неосвещенных террасных домов, тянувшихся к Шестой авеню.

— Но куда же мы, к чертовой матери, в таком случае идем?

— И это вы, друг мой, способны определить самостоятельно, — ответил Крайцлер, еще больше ускоряя шаг. — Вспомните, что он оставил в квартире.

— Ласло, — раздраженно сказал я, хватая его за руку. — Я не собираюсь играть и эти чертовы игры! Вы заставили меня бросить людей, с которыми я работал много месяцев, не говоря уже о Рузвельте — так что будьте любезны остановиться и объяснить мне, что, черт возьми, здесь, в конце концов, происходит!

На мгновение он сменил свой энтузиазм на сострадание:

— Мне очень жаль, что так получилось с остальными, Джон, — правда, я искренне сожалею. Если бы я только мог придумать другой способ… Но другого способа нет. Поймите, прошу вас: если в это дело замешана полиция, оно наверняка закончится смертью Бичема. И в этом я уверен, как ни в чем другом. О, я вовсе не хочу сказать, что сам Рузвельт сыграет в этом какую-то роль, но на пути к «Могилам» либо в самой камере что-то подобное случится. Какой-нибудь детектив или охранник, а может, и другой заключенный, возможно, якобы в целях самообороны, — но так или иначе кто-то положит конец этому клубку проблем, который нам с вами известен под именем Джон Бичем.

— Но Сара, — возразил я. — И Айзексоны. Они же заслужили…

— Я не мог так рисковать! — едва не крикнул Крайцлер, целеустремленно шагая к востоку. — Все они работают на Рузвельта, все они обязаны своими должностями только ему. Я не мог полагаться на то, что они ему не доложат о моих планах. Я даже вам не мог всего рассказать, ибо вы поклялись держать Теодора в курсе дела, — а вы человек слова, Джон.

Должен признать, все это слегка охладило мой пыл, но едва нагнав его, я понесся рядом, выспрашивая и допытываясь:

— Но что именно вы задумали? И, черт возьми, сколько вы это все планируете?

— С того самого утра, после того, как убили Мэри Палмер, — ответил он. Лишь тень прежней горечи скользнула по его лицу. Мы вновь остановились на перекрестке, теперь уже — Шестой авеню. Крайцлер обернулся ко мне; его антрацитовые глаза горели холодным пламенем. — Мой первоначальный отказ от расследования был чисто эмоциональной реакцией, и я бы его со временем пересмотрел. Но тем утром я кое-что понял: поскольку именно я стал главной мишенью для наших противников, мой уход может предоставить вам свободу действий.

Я помедлил, взвешивая это.

— А ведь так и было, — изрек я спустя несколько секунд. — Мы больше не видели ни одного человека Бёрнса.

— Зато я видел, — ответил Крайцлер. — И по сей день их наблюдаю. Я с немалым наслаждением гонял их по всему городу. Вообще-то глупость, конечно, но я не прекращал, веря, что вы, объединив свои способности с тем, что узнали, пока я был с вами, отыщете улики, по которым сможете предсказать следующий ход Бичема. — Мы начали переходить дорогу, и Крайцлер принялся загибать пальцы на правой руке, перечисляя доводы: — Я сделал те же выводы, что и вы — 21 июня, день Иоанна Крестителя. На вашу долю осталось вычислить жертву и место преступления. Я возлагал большие надежды на вашего юного друга Джозефа и рассчитывал, что он поможет нам с первым вопросом…

— И он почти оправдал их, — угрюмо отозвался я, ощущая, как сердце сжимается от привычных боли и раскаяния. — Это он подал нам идею, кем следующая жертва не может являться. Мы знали, что это будет кто-то из мальчиков, работающих на улице, а не в домах терпимости.

— Правильно, — ответил «Пасло, когда мы достигли восточной стороны авеню. — Мальчик сослужил нам неоценимую службу, и его смерть — это просто трагедия. — Он виновато втянул воздух. — Случаются такие минуты, когда все в этом деле, всё и вся, что соприкасается с жизнью Джона Бичема, кажется, обречено на трагический конец… — Но его решимость вдруг вернулась к нему стократно. — В любом случае, — продолжал Ласло, — то, что Джозеф сообщил вам насчет «замка», из которого будущая жертва сможет видеть весь город, стало бесценной информацией — в сочетании с тем, что вы обнаружили в квартире Бичема. Кстати, вы безукоризненно проделали эту работу, Джон. Когда нашли его дом, то есть.

В ответ я лишь кивнул, невольно улыбнувшись, и решил, что больше не стану и пытаться выяснять планы Крайцлера на сегодняшнюю ночь. Если такая поспешная уступка с моей стороны может показаться странной, следует учесть, сколько недель я провел, не полагаясь на поддержку и дружбу Ласло, когда они мне были так нужны. Потому снова шагать с ним бок о бок, слышать, как он точно и уверенно препарирует дело, но превыше прочего — знать, что Сара, братья Айзексоны и я, равно как и все наше следствие не выходили у него из головы все время, проведенное нами порознь, — все это наполняло меня радостью и облегчением. Я знал, что сейчас он работает несколько наперекор всему нашему отряду, и дикий энтузиазм, пылавший в его глазах, возможно, содержал в себе что-то непредсказуемое и неподконтрольное; но все эти опасения мало что значили для меня, пока мы шагали по 39-й улице. Мы были на верном пути, уж в этом-то я был уверен, и мое собственное возбуждение вскоре преткнулось о настойчивый голосок благоразумия, зазвучавший в голове: нас всего двое, но мы собираемся выполнить задачу, предназначенную для десятков. Я заговорщически посмотрел на Крайцлера.

— Когда Рузвельт обнаружит, что мы ушли из оперы, — сказал я, — он перевернет город вверх дном, пытаясь разыскать нас.

Ласло пожал плечами:

— Будет куда лучше, если он применит мозги. У него на руках все ключи, указывающие на наше местонахождение.

— Ключи? Вы имеете в виду улики из квартиры Бичема? — Я снова оказался в тупике. — Но ведь именно эти находки и привели нас к башне Хай-Бридж. И замок Джозефа на это указывал…

— Нет, Джон, — ответил Крайцлер, вновь замахав руками. — Лишь часть того, что вы нашли на Бакстер-стрит, привела вас к такому выводу. Подумайте еще. Что еще он оставил?

Я задумался.

— Коллекцию глаз… схему… и шкатулку с дагерротипом.

— Верно. Теперь подумайте о сознательных или бессознательных мотивах, вынудивших его оставить именно эти вещи. Глаза безошибочно показывают на то, что перед вами нужный человек. Схема дает общее представление о месте, где будет нанесен следующий удар. И шкатулка…

— Шкатулка говорит нам то же самое, — поспешно воскликнул я. — Дагерротип дает нам понять, что мы нашли Яфета Дьюри.

— Правильно, — выразительно сказал Крайцлер. — Но что вы скажете о ее содержимом?

Я не понял.

— Сердце? — пробормотал я в замешательстве. — Старое и высохшее. Вы считаете, оно принадлежало его матери.

— Да. Теперь объедините карту и содержимое шкатулки.

— Система водоснабжения города… и сердце…

— Теперь добавьте сказанное Джозефом.

— Замок или крепость, — отозвался я, все еще не понимая, к чему он клонит. — Место, откуда можно увидеть весь город.

— И?.. — нетерпеливо подтолкнул меня Крайцлер.

Когда мы повернули на Пятую авеню, ответ обрушился на меня подобно тысяче громов. Растянувшись на два квартала к северу и один квартал к западу, стены его соперничали высотой с окружающими зданиями и выглядели так же величественно, как в незапамятные времена могла выглядеть легендарная Троя. Перед нами возвышалась громадина резервуара Кротон. Выстроенный по образу и подобию египетских мавзолеев, резервуар представлял собой чудовищных размеров крепость, по бастионам которой любили прогуливаться ньюйоркцы, наслаждаясь великолепной панорамой города (равно как и рукотворным озером в стенах резервуара). К тому же Кротон служил основным водохранилищем всего Нью-Йорка. Иными словами, это было самое сердце городской системы водоснабжения, центр, к которому сходились все акведуки и которым питались все артерии водопровода. Пораженный, я обернулся к Крайцлеру.

— Да, Джон, — улыбнулся он, когда мы приблизились к гигантской конструкции. — Здесь. — И он потянул меня за рукав, вынуждая прижаться к стене, пустынной в этот поздний час. — Вы, без сомнения, обсуждали, — понизив голос, продолжал он, — что Бичему может быть известно про то, что в первую голову мы станем наблюдать за береговой линией. Однако подходящей альтернативы у вас не было, и вы побережьями и ограничились. — Ласло поднял голову и впервые за эту ночь я заметил на его лице признаки волнения. — Если моя догадка верна, то он сейчас наверху.

— Так рано? — удивился я. — Но вы же сами говорил, что…

— Сегодняшняя ночь — особенная, — оборвал меня Крайцлер. — Сегодня ночью он накрывает стол заранее, чтобы лучше подготовиться к приему дорогих гостей. — Из складок накидки Ласло извлек «кольт» и протянул мне. — Возьмите, Мур. Но ни в коем случае не используйте, если этого можно избежать. У меня накопилось немало вопросов к этому человеку.

Крайцлер двинулся к тяжелым главным воротам, за которыми крылась лестница на вершину резервуара: они весьма напоминали вход в египетский храм мертвых. Учитывая наши цели этой ночью, я от столь зловещего совпадения содрогнулся. Под самым порталом я остановил Ласло.

— Только одно, — прошептал я. — Вы говорили, что люди Бёрнса все время следили за вами. Откуда вы знаете, что они не следят за нами сейчас?

Мне очень не понравилось лицо моего друга, когда он обернулся ко мне, — пустое лицо человека, полностью покорившегося некогда предначертанной судьбе и даже не помышляющего ее изменить.

— Признаться, я понятия не имею, следят они за нами или нет, — ответил он тихо. — Лично я рассчитываю, что все же следят.

На этом Крайцлер скрылся в воротах и стал подниматься по широкой и темной лестнице, пронизавшей массивную стену насквозь до самого верха. Пару мгновений я силился разгадать смысл его загадочных слов, после чего уже почти двинулся следом, когда мои глаза на секунду поймали слабый отблеск латуни где-то на другой стороне Пятой авеню. Я замер, пытаясь точно определить источник.

На 41-й улице, прямо под кроной разлапистого дерева, чья листва служила надежным укрытием от сияния дуговых ламп, стоял элегантный черный брогам, латунный отблеск фонариков которого я и заметил. И лошадь, и возница, казалось, были погружены в сон. Следующую минуту я пытался подавить в себе ужас, нахлынувший при мысли о восхождении на стены резервуара, но я быстро справился с дрожью в коленях и кинулся догонять Крайцлера, успокаивая себя, что в Нью-Йорке, должно быть, полно людей, разделяющих привязанность Пола Келли к элегантным черным экипажам.

Глава 44

Поднявшись на стену резервуара, я окончательно осознал всю пагубность ошибки, совершенной мною, когда я позволил Крайцлеру уговорить меня сопровождать его в этом путешествии. От парапета, окольцовывавшего кромку озера, до земли было примерно шесть этажей. Сам променад имел в ширину порядка восьми футов, с обеих сторон его ограждали четрехфутовые железные перила. Глянув вниз, я увидел улицы под таким углом, который сразу оживил в памяти все наши походы по крышам в последние месяцы. Уже одного этого было бы достаточно. Но обводя взглядом панораму прямо перед собой, я видел все те же знакомые просмоленные поверхности крыш и бесчисленные дымоходы зданий, окружавших резервуар, и все это напоминало о том, что даже если ноги наши и не стоят сейчас на крыше, вне всякого сомнения, мы уже вступили в то вышнее царство, где правит Джон Бичем. Мы вновь находились в его мире, только на сей раз прибыли по его извращенному приглашению. Безмолвно ступая к той части стены, что была обращена к 40-й улице, — по правую руку блистала вода, отражая свет всходившей в прозрачно-черном небе луны, — я не переставал сомневаться в нашем охотничьем мастерстве. Похоже, мы были готовы сами стать дичью.

Перед моим внутренним взором замелькали знакомые и страшные образы, подобно живым картинам, которые мы видели с Мэри Палмер в театре «Костера и Биала». Мертвые мальчики, спутанные и выпотрошенные; длинный, смертельно опасный нож, которым были нанесены все эти ужасные увечья; останки растерзанного кота миссис Пидмонт; безжизненная обитель Бичема в Пяти Углах и печь, и которой, по его словам, он готовил «смачную попку» Джорджио Санторелли; серое тело Джозефа; и, наконец, передо мной предстал сам убийца, восставший из всех улик и теорий, собранных нами в ходе следствия, но по-прежнему — всего лишь зыбкий силуэт. Бескрайнее черное небо и россыпи звезд над водной гладью бесстрастно взирали на мои тщетные попытки избавиться от жутких видений, а цивилизация, насколько я понимал, глянув еще раз на улицы города, находилась сейчас в недосягаемой дали. Каждый наш осторожный шаг гулким эхом разносился над стенами Кротона, возвещая о том, что мы ступили в бесправное царство смерти, место, где наивное изобретение трусливого человека, которое я сжимал в кулаке, — не более чем жалкая игрушка, и где нас ждут долгожданные ответы, но не на те суетные вопросы, над разрешением которых мы бились столько месяцев кряду, нет — разгадки величайших тайн этого мира явятся нам в своей жестокой и кровавой окончательности. Несмотря на всю свою тревогу, я ни разу не помыслил о том, чтобы повернуть назад. Быть может, меня заразила уверенность Ласло, что сегодня на этих стенах нам предстоит закончить начатое; так или иначе, я старался держаться с ним рядом, в то же время отчетливо осознавая, что шанс благополучно вернуться на улицы под нами у нас невелик.

Рыдания донеслись до нас прежде, чем мы увидели самого мальчика. На променаде не было иного освещения, кроме луны над головами, так что когда мы повернули в сторону 40-й улицы, над стеной резервуара из небытия выплыла и сверкнула в лунном свете каменная одноэтажная конструкция — башенка, призванная сохранять от непогоды контрольные механизмы. Плач — высокий, отчаянный и какой-то приглушенный — раздавался от ее подножия. Когда мы оказались примерно в сорока пяти шагах от каменной конструкции, я разглядел в лунном свете тусклый отблеск человеческой плоти. Мы приблизились еще на несколько шагов и отчетливо разобрали коленопреклоненную фигуру обнаженного мальчика. Руки его были скручены за спиной так, что ему приходилось упираться головой в каменные плиты променада; ноги также были связаны. Во рту у мальчика торчал кляп, из-за которого накрашенный рот был неестественно распахнут. Лицо блестело от слез, однако он был жив, и, что удивительно, — поблизости никого не было.

Рефлекторно я качнулся вперед, намереваясь подойти и помочь ему, но Крайцлер поймал меня за локоть и дернул назад, лихорадочно прошептав на ухо:

— Нет, Джон! Именно этого он от вас и ждет.

— Что? — отозвался я таким же шепотом. — Но откуда вы знаете, что он…

Крайцлер кивком указал мне на вершину башенки. Над самым ее краем виднелась лысина, ярко блиставшая в лунном свете — тем же блеском, что я уже видел ночью над «Черно-Бурым» Стивенсона, когда напали на Сайруса. Сердце мое трепыхнулось, но я втянул воздух и постарался держать себя в руках.

— Он видит нас? — шепнул я Крайцлеру.

Его глаза превратились в узенькие телочки, но иначе он на сцену перед нами не отреагировал.

— Несомненно. Вопрос в другом: известно ли ему, что мы его тоже видим.

Ответ последовал незамедлительно — голова исчезла; с такой ошеломляющей скоростью могли двигаться дикие звери в прериях. В этот момент связанный мальчик тоже заметил наше присутствие, и плач немедленно сменился более выразительными звуками — из-за кляпа мы не могли разобрать ни единого слова, но было понятно, что это мольба о помощи. Передо мной вновь мелькнуло видение Джозефа, подхлестнув и без того невыносимое желание спасти несчастную жертву, пока не стало слишком поздно. Но Крайцлер и на этот раз удержал меня.

— Не спешите, Джон, — шепнул он. — Подождите. — В стене башенки виднелось что-то вроде дверного проема, на который он указал мне и прибавил: — Сегодня утром я здесь был. Из этого помещения есть только два выхода — или сюда на променад, или вниз по лестнице на улицу. Если он не появится…

Прошла еще целая минута. Ни единого признака жизни — ни на крыше башенки, ни в дверном проеме. Крайцлер выглядел крайне озадаченным.

— Неужели он решился на бегство?

— Может быть, страх поимки на самом деле оказался сильнее его? — предположил я.

Крайцлер взвесил мои слова, потом взглянул на стонущего мальчика.

— Хорошо, — решился он. — Подходим, только очень медленно. И держите револьвер наготове.

Первые шаги по променаду дались нам обоим с трудом, словно тела наши ощущали и отвергали смертельную опасность впереди, которую решились принять наши разумы. Но просеменив таким образом около десяти футов и не заметив ни малейшего движения нашего противника, мы осмелели, и в итоге я почти уверовал, что Бичем действительно испугался поимки и сбежал на улицу. Душа моя ликовала при мысли о предотвращенном убийстве и я даже позволил себе легкую улыбку…

Спесь, как меня и предупреждали. Стоило моей руке, сжимавшей револьвер, слегка ослабить хватку, как через ограждение со стороны улицы перемахнула черная тень и нанесла сокрушительный удар мне в челюсть. Раздался оглушительный хруст — теперь я понимаю, какой звук излают кости шеи, — голова моя мотнулась вбок, и меня обволокла непроглядная тьма.

Должно быть, я не слишком долго пробыл без сознания, ибо тени от лунного света не успели значительно измениться, когда я вновь открыл глаза. Голова, тем не менее, гудела так, словно я провалялся здесь как минимум несколько дней. Вслед за прояснившимся зрением пришла боль: местами резкая, местами тупая, но во всех случаях — достаточно сильная. Больше всего досталось челюсти и шее. Запястья горели, плечи тоже ощутимо ныли, но острейший дискомфорт исходил из некоей точки под языком. Я застонал, пытаясь избавиться от странного предмета, застрявшего у основания языка, сплюнул на променад и примерно в кварте крови и слюны обнаружил собственный выбитый клык. Теперь голова, казалось, превратилась в стальную питтсбургскую болванку, и я не мог приподнять ее больше чем на несколько дюймов. Внезапно до меня дошло, что дело не только в полученном ударе: мои запястья были крепко прикручены к верхней планке ограждения за спиной, то же самое было проделало с лодыжками, привязанными к основанию той же ограды — таким образом, я мучительно нависал над каменной дорожкой. А на ней прямо подо мной валялся «кольт». Я снова застонал и попытался поднять голову; на сей раз мне это удалось, я изогнул шею и разглядел фигуру Крайцлера. Связан он был похожим манером, хотя пребывал в сознании и не ранен.

— Пришли в себя, Джон? — улыбнувшись, поинтересовался он.

— Э-э-э… — вот все, что я смог издать в ответ. — Где-е…

С явным усилием Крайцлер повел головой в сторону башенки. Связанный мальчик лежал на том же месте, вот только испуганные вопли его превратились в испуганное хныканье. Прямо перед ним спиной к нам застыла гигантская фигура в непримечательной черной одежде. Человек уже начал снимать ее и аккуратно складывать на плиты променада. Спустя несколько минут он уже стоял полностью обнаженным, сверкая в лунном свете шестью футами сплошных мускулов. Потом шагнул к мальчику — тому, суда по начинающей обозначаться фигуре и чертам лица, было лет двенадцать, — и, схватив за волосы, поднял его голову вверх.

— Ревешь? — спросил человек низким, лишенным всякого выражения голосом. — Такой мальчик, как ты, обязан реветь…

Он отпустил его голову и обернулся к нам с Крайцлером. Спереди мускулатура его выглядела так же внушительно, как и сзади, — от плеч и ниже он находился в великолепной физической форме. Я вытянул насколько мог шею, чтобы разглядеть его лицо. Не знаю, чего я ожидал, но к банальности явившихся мне черт готов я не был. Чем-то он напоминал Адама Дьюри — черепом с туго натянутой кожей и жидкими волосами. Глаза тоже были братнины и так же казались слишком маленькими для такой огромной костистой головы. Правая часть лица его была слегка опущена, хотя сейчас не дергалась, а огромный рот тоже был крепко сжат. Но в целом передо мной было заурядное лицо человека, и ничто не выдавало в нем той бури страстей, что кипела в этой огромной голове. Выглядел он так, будто аранжировка этой кошмарной сцены ничем не отличалась для него от подсчета душ при переписи населения.

И это, внезапно осознал я, было самым страшным из всего, что я до сих пор узнал о Джоне Бичеме. Совершенно буднично он присел над аккуратной стопкой одежды, извлек из нее громадный нож и направился к нам. Его рельефное тело, почти лишенное растительности, сверкало в лунном свете, словно выточенное из мрамора. Подойдя, он остановился, широко расставив ноги, затем нагнулся над нами и поочередно посмотрел нам в глаза: сначала Крайцлеру, потом мне.

— Всего двое, — сказал он, покачивая головой. — Это было глупо — глупо.

Он поднял нож, действительно, очень похожий на тот, что Люциус показывал нам у Дельмонико, и, прижав лезвие плашмя к правой щеке Ласло, принялся водить по лицу моего друга. Ласло, внимательно следивший за каждым движением его руки, осторожно произнес:

— Яфет…

Бичем злобно зарычал и тыльной стороной левой руки жестко ударил моего друга в висок.

— Не смей говорить это имя! — Он весь кипел от ярости. Нож вернулся к скуле Ласло, и Бичем легонько нажал на него; по щеке Крайцлера скользнула капля крови. — Не смей говорить это имя… — Бичем выпрямился и сделал глубокий вдох, словно бы подобный всплеск эмоций был чем-то недостойным. — Вы искали меня, — сказал он и впервые за все время улыбнулся, обнажив большие пожелтевшие зубы. — Вы пытались следить за мной, но на самом деле следил за вами я. — Улыбка тут же исчезла, словно ее и не было. — Хотите посмотреть? — Он указал ножом на мальчика. — Тогда смотрите. Он умрет первым. Чисто. В отличие от вас. Вы глупые и никчемные — вы даже не смогли остановить меня. Глупые никчемные животные — вас я разделаю живьем.

Когда он зашагал к мальчику, я прошептал Крайцлеру:

— Что он собирается делать?

Ласло еще не оправился от последствий затрещины.

— Мне кажется, — отозвался он, — что он собирается убить этого мальчика. И, я думаю, он хочет, чтобы мы за этим наблюдали. После чего…

Я заметил, как по щеке Крайцлера продолжает течь кровь.

— Вы как?

— Ай… — буркнул он в ответ, показывая, насколько мало его волнует наша дальнейшая судьба. — Глупость куда болезненнее. Мы прекрасно знали, что человек, которого мы преследуем, — прекрасный скалолаз, и тем не менее нас удивляет, что он справился с обычной каменной кладкой и зашел нам в тыл…

Тем временем Бичем склонился над связанным мальчиком.

— Зачем он разделся? — спросил я. Ласло секунду изучал убийцу, потом ответил:

— Кровь. Он не хочет запачкать одежду.

Фигура перед нами отложила нож и принялась гладить извивающееся юное тело.

— Но ведь это не единственная причина? — продолжал Ласло с некоторым удивлением.

На лице Бичема по-прежнему не отражалось ничего — ни гнева, ни похоти. Он коснулся торса мальчика, провел по его конечностям — безразлично, как хирург в анатомическом театре; на мгновение он замер лишь в тот момент, когда его рука достигла гениталий жертвы. Несколько минут он поглаживал их, затем зашел мальчику за спину, одной рукой лаская его обращенные к небу ягодицы, а другой потирая свой член. Я живо представил, что за этим последует, и мне стало так дурно, что я отвернулся.

— Но я думал… — пробормотал я чуть ли не с негодованием, — я думал, он не насилует их.

Ласло продолжал наблюдать.

— Это не значит, что он не пытается, — рассудил он. — Это очень сложный миг, Джон. Он писал, что не «осквернял» детей. Но кто сказал, что он не пытался это сделать?

Я повернул голову и увидел, что, поглаживая мальчика, Бичем, похоже, так и не смог вызвать у себя эрекцию.

— Что ж, — брезгливо подытожил я, — если он так хочет это сделать, почему же…

— Да потому что фактически он этого не хочет, — ответил Крайцлер. Его и так вытянутая шея вытянулась еще больше, когда он кивнул, наконец понимая истинный смысл разворачивающейся перед нами драмы. — Он ощущает маниакальную силу толкающую его на это, как и на убийство, — но это не желание. И хотя он может заставить себя убить, принудить себя к изнасилованию он не может.

Словно в ответ на заключение Ласло, Бичем взвыл от укоренившегося в нем разочарования и простер к небесам ручищи, сотрясаясь всем телом. Затем снова посмотрел вниз, обошел мальчика, склонился и сомкнул длинные пальцы на его горле.

— Нет! — вдруг крикнул Крайцлер. — Нет, Яфет, ради бога, ты же не хочешь этого…

— Не говори это имя! — заорал в ответ убийца, а мальчик захрипел и принялся извиваться под его руками. — Я убью тебя, грязный…

Неожиданно слева раздался чей-то голос, показавшийся мне очень знакомым:

— Никого ты больше не убьешь, жалкий ублюдок. — Несмотря на жуткую боль в шее, я быстро повернул голову и увидел Коннора — он быстро шагал по променаду с внушительным револьвером «уэбли» калибра. 445 в руке. За спиной Коннора маячили две фигуры, уже обретшие черты старых знакомых: те же громилы, что преследовали нас с Сарой у Санторелли и следили за нами до фермы Адама Дьюри; это их мне пришлось так бесцеремонно ссадить с поезда Бостон — Нью-Йорк. Хитрые глазки Коннора сжались в щелочки, когда он шагнул навстречу Бичему:

— Ты что, не слышал меня? Отвали от пацана.

Очень медленно Бичем разжал руки. Его лицо приняло совершенно пустое выражение, а затем разительно изменилось: впервые на нем отразились какие-то чувства — и это был панический страх. Его глаза расширились до предела, а затем стали моргать судорожно и явно неконтролируемо.

— Коннор! — сказал я, наконец преодолев изумление. Обернувшись к Ласло за объяснением, я увидел, что он смотрит на нашего очевидного спасителя со смесью ненависти и удовлетворения во взгляде.

— Да, — буднично сказал Ласло, — это Коннор…

— Снимите этих двух, — приказал своим людям Коннор, нагибаясь за «кольтом» Крайцлера. Все это время он продолжал держать Бичема на прицеле «уэбли». Громила по правую руку от Коннора что-то недовольно пробурчал, но все же освободил сначала Ласло, потом меня.

— А ты, — с отвращением произнес Коннор трясущемуся убийце, — оденься, проклятый содомит.

Но Бичем не повиновался. Лицо его наполнилось ужасом, он сделал шаг к стене — и тут его охватили спазмы. Поначалу медленно — только чаще замигали глаза и задергался правый уголок рта; но вскоре вся правая половина его лица содрогалась в неистовых и быстрых конвульсиях. Смотреть на это было жалко, хотя должен признаться — в иных обстоятельствах подобные гримасы могли, наверное, вызвать жестокий смех. При виде этой метаморфозы бородатая физиономия Коннора передернулась в отвращении.

— Господи ты боже мой, — сказал он. — Ах ты жалкий больной урод… — Он повернулся к громиле слева. — Майк, прикрой его чем-нибудь, ради всего святого.

Тот шагнул вперед, подобрал одежду и швырнул ее убийце. Бичем поймал ее, прижал к груди, но так и не сделал попытки одеться. Освободившись, мы с Ласло некоторое время разминали затекшие конечности. Громилы вернулись к своему хозяину, заняв прежнее место за его спиной.

— А мальчика вы развязать не собираетесь? — спросил Ласло, и в голосе его слышалась неприязнь.

Коннор покачал головой.

— Давайте для начала кое-что выясним, доктор, — сказал он так, словно, несмотря на револьвер, опасался возможных действий Крайцлера. — У нас дело вот к этому, — он показал на Бичема, — но только к нему. Вы убирайтесь отсюда, и на этом конец нашему разговору. А заодно и всему этому следствию.

— Разумеется, конец, — ответил Ласло. — Но, боюсь, не совсем такой, как вы предполагаете.

— В смысле?

— В том смысле, что о нашем уходе не может быть и речи, — ответил Крайцлер. — Вы сами это начали, осквернив мой дом своим гнусным присутствием.

Коннор быстро замотал головой:

— Нет, погодите, доктор, — я же не хотел этого! Я делал свою работу, выполнял полученный приказ, а эта маленькая сучка… — На лице Крайцлера отразилась неприкрытая ярость, и он шагнул вперед. Коннор крепче сжал рукоятку револьвера. — Не делайте этого, доктор, не давайте мне повода. Как я уже сказал, мы здесь только из-за ублюдка, но вы же знаете, мы с радостью избавимся от всех вас. Возможно, это не понравится моим боссам, но если вы дадите мне повод — клянусь, я пристрелю вас.

При этих словах Бичем, похоже, впервые обратил внимание на то, что происходит вокруг. Его лицо все еще искажали судороги, но он повернулся, посмотрел на Коннора и его подручных, а затем неожиданно распростерся у ног Крайцлера.

— Они… — произнес он дрожащим голосом. — Они собираются… собираются убить меня.

Коннор хохотнул:

— Именно. Ты будешь мертвее мертвого, когда тебя снимут с этой стены, проклятый тупой мясник. Все эти неприятности из-за тебя — а ты что? Жалкое подобие человека, ползаешь у нас в ногах и умоляешь пощадить? — Коннор явно чванился перед своими подчиненными. — Нет, вы верите в это, ребята? Это… эта тварь… это все из-за нее, а? Все из-за того, что оно так развлекается — сношает маленьких мальчиков, а потом разделывает их на куски.

— Ложь! — внезапно проревел Бичем, потрясая кулаками, но при этом не поднимаясь с колен. — Ты грязный лжец!

Коннор и его молодчики расхохотались, усугубляя муки Бичема. Пока они выли со смеху, я, сам не знаю, почему, шагнул к Бичему и строго посмотрел на трех веселящихся идиотов, впрочем, не обративших на меня внимания. Обернувшись к Крайцлеру в надежде, что хоть он заставит их угомониться, я увидел, что Ласло смотрит куда-то за спину Коннора и его подручных и, судя по напряженно застывшему лицу, чего-то ждет. Вот рот его приоткрылся, и по неведомой мне причине Крайцлер вдруг заорал:

— Давай!

И начался сущий ад. Со скоростью и грацией, достигаемыми лишь годами изнурительных тренировок, над внутренним ограждением променада скользнула обезьяноподобная тень и обрушила на руку Коннора с револьвером удар свинцовой трубы. Громилы по бокам отреагировать не успели — удары двух огромных кулаков молниеносно уложили их на каменные плиты. Следом та же участь постигла и взвывшего от боли Коннора. В довершение начатого, незнакомец — его лицо было скрыто под козырьком шапочки углекопа — склонился над каждым поверженным врагом и нанес ему несколько добрых ударов свинцовой трубой по голове. Такое клиническое проявление насилия завораживало, но радость моя тут же угасла: незнакомец выпрямился — и я наконец смог разобрать его лицо.

Это был Джек Макманус по прозвищу «Жри-Живьем», бывший призовой боксер, а ныне — блюститель приличий в танцзале «Нью-Брайтон» Пола Колли. Сунув обрезок трубы в карман штанов, он подобрал оба револьвера и шагнул с ними ко мне. Нервы мои сжались в пружину: нам с Ласло явно грозило стать следующими жертвами его кулачного искусства; однако Макманус лишь одернул свою потертую куртку, сплюнул в резервуар и вручил мне оба револьвера. Я немедленно направил «кольт» на Бичема, а Джек медленно подошел к Ласло и уважительно коснулся козырька своего головного убора.

— Хорошая работа, Джек, — сказал Крайцлер. Услышав это, я едва не грохнулся в обморок на каменные плиты. — Свяжите их, если вас не затруднит, — продолжил Ласло, — и не забудьте о кляпах для этой парочки побольше. А с этим в середине я бы хотел побеседовать, когда он придет в себя. — Ласло склонился над телом, явно под впечатлением от дела Джековых рук. — То есть, я хотел сказать, если он, конечно, придет в себя…

Макманус еще раз отсалютовал Крайцлеру, вернулся к телам громил, извлек откуда-то из за спины несколько мотков веревки и два носовых платка, после чего в точности исполнил указания Ласло, как терпеливый буйвол. Крайцлер тем временем подошел к мальчику и принялся распутывать узлы веревок, стягивавших его руки, ноги и голову.

— Все в порядке, — успокаивающе говорил он, пока ребенок неудержимо всхлипывал и скулил. — Все в порядке, теперь ты в относительной безопасности.

Мальчик посмотрел на Ласло; в его глазах плясал ужас.

— Он собирался…

— Что бы он там ни собирался, сейчас это уже не имеет значения, — скупо улыбнувшись, ответил Крайцлер и, достав носовой платок, вытер мальчику слезы. — Главное — то, что сейчас тебе ничего не грозит. Вот. — Ласло подобрал с парапета измятую оперную накидку и набросил ее ребенку на плечи.

Видя, что по крайней мере сейчас никаких сюрпризов ждать не приходится, я подошел к внешнему ограждению и с любопытством глянул вниз. В нескольких футах подо мной звенел на ветру заблаговременно натянутый трос, укрепленный в питонах, подобных тем, которые Маркус обнаружил в Кэсл-Гарден. Как и предполагал Крайцлер, для Бичема, опытного скалолаза, не составило никакого труда переместиться нам в тыл. Я обернулся, еще раз окинул взглядом нашего поверженного врага и в который раз подивился той стремительности, с которой обернулись события. Джек закончил связывать бандитов Коннора и вопросительно посмотрел на Крайцлера.

— Ну что, Джек, — ответил тот. — Узлы тугие? Хорошо… Вы нам больше не понадобитесь. Но еще раз — примите мою благодарность.

Макманус козырнул ему в последний раз, развернулся и пропал во мраке, так и не проронив ни слова. Крайцлер обернулся к мальчику.

— Пойдем. Мур, я хочу отвести нашего юного друга внутрь.

Я кивнул, продолжая удерживать на мушке голову Бичема, пока Ласло и мальчик не исчезли в дверном проеме. Скорчившись на плитах и по-прежнему содрогаясь, убийца сам начал быстро и гортанно скулить. Не похоже было, чтобы с ним у меня возникли какие-то хлопоты, но рисковать я не собирался. Осмотрев поле битвы, я заметил на дорожке его нож, подобрал его и сунул себе сзади за пояс. Затем оглядел бессознательного Коннора и приметил у него на ремне пару наручников. Отстегнув, я бросил их Бичему.

— Вот, — сказал я. — Надевай.

Медленно и как-то рассеянно он приладил их к своим запястьям, с некоторым усилием защелкнув сначала один браслет, а за ним и второй. Я обшарил карманы Коннора и отыскал ключ, а потом заметил на рубашке бывшего полицейского небольшое пятно крови. Продолжая держать Бичема на прицеле, я брезгливо расстегнул на Конноре нечистую одежду и увидел у него на боку длинный, не до конца затянувшийся шрам, видимо, открывшийся благодаря стараниям Джека Макмануса. Ту самую рану, понял я, которую нанесла Мэри Палмер перед тем, как он сбросил ее с лестницы.

— Неплохо, Мэри, — тихо пробормотал я, поднимаясь с корточек.

Из башенки наконец вышел Крайцлер, провел рукой по волосам и с видимым, хоть и несколько ошеломленным удовольствием окинул взглядом площадку. Затем смущенно посмотрел на меня, словно бы зная, что сейчас последует.

— А сейчас, — сказал я тихо, но очень твердо, — вы мне расскажете, что за чертовщина тут происходит.

Глава 45

Но едва Ласло открыл рот, как со стороны 40-й улицы раздался пронзительный свист. Крайцлер быстро подбежал к перилам, я заглянул вниз у него из-за плеча и увидел внизу нашу коляску со Стиви и Сайрусом.

— Боюсь, с разъяснениями придется повременить, Мур, — сказал Крайцлер, оборачиваясь к Бичему. — Появление наших друзей означает, что представление уже примерно три четверти часа как закончилось, стало быть, Рузвельт уже успел поломать себе голову над тем, куда мы могли подеваться. Более того, он наверняка уже успел связаться с остальными у башни Хай-Бридж, а когда они узнают о нашем исчезновении…

— Но что вы планируете делать? — спросил я. Крайцлер почесал затылок и улыбнулся:

— Вот в этом я не очень уверен. Мои планы не подразумевали такого поворота событий — я не знал, останусь ли живым вообще, даже с помощью нашего друга Макмануса.

Последнее заявление меня уязвило, и я не счел нужным это скрывать:

— О, — выдохнул я. — Полагаю, в этом случае я тоже был бы мертв?

— Мур, я вас прошу. — Крайцлер нетерпеливо дернул рукой. — На это сейчас просто нет времени.

— Но что нам делать с Коннором? — задал я резонный вопрос, указывая на поверженного бывшего детектива.

— Полагаю, нам следует передать его Рузвельту, — ехидно сказал Крайцлер, направляясь к нахохлившемуся Бичему. — Хотя он, несомненно, заслуживает худшего!

Присев рядом, Ласло заглянул ему в лицо, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и осторожно поводил рукой перед его глазами. Бичем не реагировал.

— Мальчик спустился с гор, — задумчиво пробормотал Крайцлер. — По крайней мере, похоже на то.

Я понял, о чем он. Если человек, с которым мы повстречались сегодня ночью на стене резервуара, был развившимся воплощением юного садиста, некогда охотившегося в горах Шауангунк, то напуганное существо, сидевшее сейчас перед нами, олицетворяло собой все презрение к себе и ужас, который Яфет Дьюри испытывал всю жизнь. Справедливо рассудив, что человек в таком состоянии рассудка вряд ли может представлять для нас опасность, Ласло поднял с парапета куртку Бичема и укрыл ею обнаженные плечи гиганта.

— Слушай меня внимательно, Яфет, — сказал он убийце зловещим тоном, от которого человек наконец прекратил скулить и раскачиваться. — На твоих руках достаточно крови. В первую очередь — крови твоих родителей. Как только о твоих преступлениях станет известно, твой брат Адам — он еще жив и пытается вести честную добропорядочную жизнь… так вот, после этого его жизнь скорее всего превратится в ад. Хотя бы поэтому, если в тебе осталось хоть что-то от человека, ты должен выслушать меня очень внимательно.

Глаза Бичема оставались стеклянными, но он медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал Ласло. — Скоро здесь будет полиция. Они могут тебя найти здесь, а могут и не найти — все зависит от того, насколько ты со мной честен. Я сейчас задам тебе несколько вопросов, чтобы понять, насколько ты способен и желаешь сотрудничать с нами. Отвечай правдиво, и, быть может, нам удастся смягчить твою участь по сравнению с той, которой для тебя желает город. Ты меня понял? — Бичем снова кивнул, и Крайцлер извлек из внутреннего кармана свой вечный блокнот с карандашом. — Очень хорошо. Для начала несколько простых вопросов…

Следом Ласло коротко и все так же мягко описал всю жизнь этого человека, начав с раннего детства Яфета Дьюри и заканчивая подробностями убийства его родителей. Бичем ответил на них, подтверждая почти все наши гипотезы о его прошлом, а голос его становился все более беспомощным и слабым, как будто перед лицом человека, знавшего его так же хорошо, как он сам себя знал, у него не было выбора, кроме беспрекословного повиновения. Крайцлера удовлетворили старания Бичема — в них он усмотрел, что подспудная, но все еще сильная часть сознания убийцы все это время жаждала именно такого финала.

Наверное, мне тоже следовало радоваться результатам этой первой беседы; однако, видя, как голос Бичема становится все покорнее, словно это дитя уже ничем не могло нам угрожать, в отличие от человека, захватившего нас в плен, я поддался крайнему раздражению, потрясшему самые глубины моей души. Раздражение быстро сменилось праведным негодованием: это существо не имело права претендовать на человеческую жалость после всего им совершенного. Что это за чудовищная насмешка — сидеть здесь, исповедоваться и хныкать, словно один из тех детей, которых он зарезал? Куда подевались все зверство, жестокость, надменность и вседозволенность, которые он выказывал до сегодняшней ночи? Эти и подобные им вопросы взвихрились в моей голове, и гнев переполнил меня настолько, что я не в силах сдерживать его, выпрямился и проревел:

— Замолчи! Заткнись к чертовой матери, жалкий трус!

И Ласло, и Бичем немедленно замолкли и потрясенно воззрились на меня. Лицо убийцы судорожно задергалось с новой силой, когда он заметил в моей руке «кольт», а Ласло вышел из ступора и понимающе, но с упреком сказал мне:

— Ладно, Мур. Будьте так любезны, посидите с мальчиком.

— И оставить вас наедине с этим? — спросил я. Мой голос еще подрагивал от гнева. — Вы рехнулись? Посмотрите на него, Крайцлер, — это же он, тот самый человек, на руках которого столько крови! А вы сидите с ним рядом и верите, что он — какой-то…

— Джон! — перебил меня Крайцлер. — Довольно. Ступайте и подождите меня внутри.

Я перевел взгляд на Бичема.

— Ну что? В чем ты пытаешься его убедить? — Я наклонился к Бичему так, что дуло револьвера почти уперлось ему в лоб. — Все еще думаешь, что сможешь отвертеться, а?

— Да черт возьми, Мур! — вскричал Крайцлер, хватая меня за руку, однако револьвер от головы убийцы не сдвинулся ни на дюйм. — Хватит!

Я наклонился еще ближе к корчащемуся лицу.

— Мой друг считает, что если ты не боишься смерти, то это верный признак безумия, — прошипел я. Ласло по-прежнему пытался меня обезоружить, и дуло револьвера переместилось к горлу. — Ответь, ты боишься смерти? Боишься? Боишься умереть так же, как все эти дети, которых ты…

— Мур! — вновь крикнул Крайцлер, но я не слышал его. Большой палец мой дернулся, взводя курок, и от щелчка Бичем отчаянно взвизгнул и шарахнулся от меня, как пойманное в ловушку животное.

— Э, нет, — прохрипел я, — ты не сумасшедший, напротив, — ты боишься смерти!

С ошеломляющей внезапностью воздух вокруг нас поглотился выстрелом. Где-то под моей рукой раздался звучный шлепок, и Бичем резко дернулся — на левой стороне груди его алела рана, из которой с тихим свистом начал выходить воздух. Уставив в меня свои близко посаженные глазки, убийца уронил скованные руки и завалился набок, отчего куртка соскользнула с его плеч.

Я его убил, пронеслось в моей голове. Мысль эта не принесла ни радости, ни угрызений совести, то была просто констатация факта — но тут мои глаза невольно остановились на «кольте» в руке: курок его по-прежнему был взведен. Я не успел сообразить, что же на самом деле произошло, а Ласло одним прыжком уже достиг Бичема и склонился над телом, осматривая рану. Покачав головой от неприятного звука выходящего из раны воздуха и не останавливающегося кровотечения, Крайцлер сжал кулак и огляделся. Но смотрел он не на меня — и проследив за его взглядом, я обернулся.

Коннору как-то удалось выпутаться из пеленавших его веревок и теперь он стоял на променаде. Разогнуться он не мог от боли и головокружения, а левую руку прижимал к своему распоротому боку, в правой же у него был маленький и грубо сработанный двуствольный пистолет. Его окровавленный рот кривился в усмешке. Он сделал к нам шаг или два.

— Сегодня все кончится, — сказал он, поводя пистолетом в нашу сторону. — Бросай, Мур.

Я повиновался, медленно и осторожно, но как только мой «кольт» коснулся плит, воцарившуюся было тишину разорвал новый выстрел — откуда-то чуть дальше, — и Коннор рухнул ничком, как будто ему крепко врезали по затылку. Падая, он лишь хрюкнул, а из дыры в его сюртуке немедленно забила кровь. Еще не развеялся пороховой дымок от его собственного выстрела, а из мрака выступила новая фигура.

Это была Сара и она сжимала в руке свой револьвер с перламутровыми накладками. Какое-то время она совершенно бесстрастно смотрела на Коннора, потом подняла взгляд на нас с Ласло.

— Я подумала об этом месте сразу же, как только мы добрались до Хай-Бридж, — звенящим голосом произнесла она. За ее спиной из темноты выступили братья Айзексоны. — Когда Теодор сообщил, что вы покинули оперу, я уже знала…

Я наконец позволил себе вздох облегчения.

— И хвала создателю, — сказал я, вытирая пот со лба и поднимая свой револьвер.

Ласло остался на коленях у тела Бичема, но все же поднял голову и посмотрел на Сару:

— А где комиссар?

— В поисках, — ответила она. — Мы ничего ему не сказали. — Ласло кивнул:

— Спасибо, Сара. У вас на это было немного причин.

— Вы правы, — по-прежнему бесстрастно ответила она. Внезапно Бичем открыл глаза и зашелся в кровавом кашле.

Крайцлер подставил руку ему под голову, не давая ей опуститься на плиты.

— Детектив-сержант? — позвал он, и Люциус немедленно поспешил на помощь. Взглянув на рану, он покачал головой:

— Боюсь, хорошего мало…

— Да знаю я, знаю, — резко отозвался Крайцлер, — мне просто нужно… разотрите ему руки, прошу вас. Мур, снимите наконец с него эти чертовы кандалы. Мне нужно всего несколько минут.

Когда я освободил руки умирающего, Ласло извлек из кармана своего фрака небольшой пузырек с нюхательной солью и, откупорив его, поводил перед носом Бичема. Люциус принялся энергично шлепать и растирать его запястья, Ласло же впадал во все большее отчаяние, когда стало ясно, что попытки почти ни к чему не приводят.

— Яфет, — тихо, почти умоляюще шептал Крайцлер. — Яфет Дьюри, ты меня слышишь?

Веки Бичема затрепетали и глаза беспомощно приоткрылись — взор его угасал. В конце концов он остановился на лице напротив. Убийцу больше не терзали спазмы, и взгляду него был, как у испуганного ребенка, знающего, что помощи от незнакомца он не дождется.

— Я… — выдохнул Бичем и закашлялся кровью. — Я… умираю…

— Слушай меня, Яфет, — настойчиво заговорил Крайцлер, вытирая кровь с его лица и бережно поддерживая голову. — Ты должен слушать меня… Что ты видел, Яфет? Что ты видел, когда смотрел на детей? Что заставляло тебя убивать их?

Тот затряс головой из стороны в сторону, по телу его прошла дрожь. Он обратил полные ужаса глаза к небу, а челюсть его отвисла, явив лунному свету широкие зубы, на которых теперь блестела кровь.

— Яфет! — повторил Ласло, чувствуя, что убийца уходит от нас. — Что ты видел?

Продолжая мотать головой, Бичом посмотрел в лицо Крайцлеру, на котором застыла мольба, и, задыхаясь, ответил:

— Я… никогда не… знал… — прохрипел он виновато. — Я… не… знал! Я… не… они…

Дрожь его переросла в конвульсии, охватившие все тело, и он судорожно схватился за рубашку Ласло. Смертельный страх так и не сошел с его лица; Джон Бичем содрогнулся в последний раз, закашлялся кровью и рвотой и замер. Огромная голова свесилась набок, и ужас в глазах его наконец погас.

— Яфет! — выкрикнул Ласло, уже понимая, что кричать поздно.

Люциус склонился над ними и прикрыл убийце глаза. Крайцлер медленно и осторожно опустил голову покойника на плиты.

Пару минут мы все молчали, пока снизу не раздался очередной свист. Я подскочил к перилам и сразу разглядел в сумраке Стиви и Сайруса — они показывали куда-то в сторону Вест-Сайда. Я помахал им рукой, давая понять, что заметил их знаки, и вернулся к Крайцлеру.

— Ласло, — осторожно сказал я, — я бы сказал, что к нам едет Рузвельт. Будет лучше, если вы подготовите ему какое-нибудь объяснение…

— Нет. — Крайцлер не поднял головы, но голос его был тверд. — Меня здесь уже не будет. — Когда он наконец встал и оглядел нас, глаза его были красны и влажны. Он кивнул каждому из нас — сначала мне, потом Саре, Маркусу и, наконец, Люциусу. — Все вы дарили мне свою помощь и дружбу — куда бо́льшую, чем я, быть может, заслуживал. Но сейчас я прошу вас помочь мне еще немного. — Он обратился к братьям: — Помогите мне убрать тело. Вы сказали, что Рузвельт приближается от 40-й, Джон?

— Вполне возможно, — отозвался я, — судя по тому, куда они внизу махали.

— Очень хорошо, — продолжал Крайцлер, — когда он прибудет, Сайрус его направит сюда. Мы с детектив-сержантами вынесем тело через ворота на Пятую авеню. — Ласло подошел к внешнему ограждению и взмахнул рукой, отдавая команду. — Там нас будет ждать Стиви. — Он шагнул к Саре и крепко взял ее за плечи. — Я не стану вас винить, если вы откажетесь в этом участвовать, Сара.

Та посмотрела на него с таким видом, будто готова была взорваться яростным обличением, но затем просто пожала плечами и сунула револьвер куда-то в складки платья.

— Вы не были честны с нами, доктор, — сказала она, однако взгляд ее смягчился. — Но без вас мы бы вообще не смогли ничего сделать. Так что, полагаю, мы квиты.

Ласло привлек ее к себе и обнял.

— Спасибо вам за это, — пробормотал он и сделал шаг назад. — Значит, так. В башенке сидит насмерть перепуганный мальчик в моей довольно приличной накидке. Ступайте к нему и проследите, чтобы Рузвельт из него не успел ничего вытянуть, пока мы не доедем до центра.

— До центра? — спросил я, глядя на Сару, которая уже направилась к башенке. — Секундочку, Ласло…

— Джон, у нас нет времени, — отрезал он и обратился к братьям: — Детектив-сержанты, уполномоченный — ваш начальник, и я пойму, если…

— Не надо, доктор, — не дал ему закончить Люциус. — Мне кажется, я знаю, что у вас на уме. Будет любопытно посмотреть, чем обернется ваша затея.

— И я обещаю, что вы увидите, — ответил Крайцлер. — Я рассчитываю, что вы будете мне ассистировать. — Он повернулся к Айзексону повыше. — Маркус? Если вы желаете устраниться, я не буду в обиде.

На мгновение тот задумался.

— Осталась всего лишь одна нерешенная загадка, верно, доктор? — спросил он.

Крайцлер кивнул:

— Не исключено, что самая важная.

Маркус помедлил, затем ответил ему таким же кивком:

— Хорошо. Что значит легкое нарушение субординации в сравнении с интересами науки?

Ласло хлопнул его по плечу:

— Вы молодец. — Вернувшись к телу Бичема, он взялся за одну неживую руку. — В таком случае — за дело, и поживее.

Маркус взялся за ноги, а Люциус — за другую руку, предварительно набросив одежду на обнаженное тело. Когда они оторвали его от земли, Крайцлер скривился от боли, и вся группа двинулась по променаду к воротам на Пятую авеню. От перспективы остаться на этих стенах с двумя бессознательными громилами и телом Коннора все мысли и члены мои разом оживились.

— Минуточку, джентльмены! — крикнул я им вслед. — Черт возьми, да минуточку же! Крайцлер! Я знаю, что вы собираетесь делать! Но вы не можете оставить меня здесь просто так и рассчитывать, что я…

— Нет времени, — последовал уже знакомый ответ, когда троица набрала скорость. — Мне нужно часов шесть — и все будет ясно!

— Но я…

— Вы мой верный ученик, Мур! — прокричал мне Крайцлер, скрываясь в синей мгле, окутавшей променад, а затем — в черноте зева, уводившего вниз.

— Верный ученик… — пробормотал я, пнув бордюр. — Верных учеников не бросают объясняться насчет такого кавардака…

На том монолог мой прервался: из башенки донеслась какая-то суматоха, голос Сары, за ним — Теодора. Они обменялись несколькими резкими словами, после чего Рузвельт вылетел на променад в сопровождении мисс Говард и нескольких людей в форме.

— Так! — громыхнул он, завидев меня, и двинулся ко мне, выставив обвиняющий перст. — Так вот какова плата за мою наивную уверенность в чужой порядочности. А я-то полагал, что имею дело с джентльменами. Разрази меня гром, мне следовало бы… — Тут он осекся, наткнувшись на два связанных тела и одно мертвое. Пару раз переведя растерянный взгляд с них на меня и обратно, Теодор переместил перст вниз: — Это что, Коннор?

Я кивнул и, задвинув свой гнев на Крайцлера подальше, всеми силами постарался изобразить крайнюю обеспокоенность:

— Да, и вы как раз вовремя. Рузвельт. Мы прибыли сюда в поисках Бичема…

К Рузвельту вернулось праведное негодование:

— Да, я знаю, — взревев он, — и если бы пара моих лучших людей не последовала за нанятыми Крайцлером пройдохами…

— Но Бичем так и не показался, — продолжал я. — Это была ловушка, подстроенная Коннором. Он хотел… вообще-то убить Стиви.

— Стиви? — недоверчиво протянул Рузвельт. — Мальчишку Крайцлера?

Я посмотрел на него с выражением глубочайшей серьезности:

— Рузвельт, Стиви был единственным свидетелем убийства Мэри Палмер.

Лицо Теодора осветилось пониманием, а глаза расширились за стеклышками пенсне.

— Ах вот оно что! — Он перевел обвиняющий перст с меня в небо. — Ну конечно же! — Лоб его сошелся складками. — Но что здесь произошло?

— К счастью, комиссар, — спасла меня Сара, почувствовав, что моя фантазия уже на исходе, — мы с детектив-сержантами успели как раз вовремя. — Она показала на труп Коннора с такой самоуверенностью, которой я за ней не подозревал никогда: — Между прочим, в спине у него вы найдете мою пулю.

— Вашу, Сара? — скептически отозвался Теодор. — Боюсь, я не совсем понимаю…

— Равно как и мы ничего не понимали, пока вы сами не навели нас на мысль о том, что Джон и Крайцлер что-то затевают. Хотя когда мы догадались, где они могут находиться, вы уже покинули Хай-Бридж. Однако на вашем месте, комиссар, я бы поспешила туда вернуться — ведь там по-прежнему дежурят ваши люди, а убийца пока так и не нанес удар.

— Да, — задумчиво вымолвил Теодор. — Да, я полагаю, вы правы насчет… — Тут до него дошло, что здесь что-то нечисто. — Позвольте. Я понимаю, что у нас тут… Если все это правда, тогда будьте любезны ответить: кто этот мальчик в башенке? — И он обратил свой перст на указанное строение.

— Право, Рузвельт, — начал было я. — Вам бы лучше…

— И где все остальные — Крайцлер и Айзексоны?

— Комиссар, — попробовала вмешаться Сара. — Я могу сказать вам, что…

— Спасибо, пока не стоит, — подвел итог Рузвельт. — Я не слепой и сам вижу, что здесь происходит. Сговор, а? Великолепно! Премного благодарен вам, господа. Сержант! — взревел он, и перед ним вырос один из полицейских. — Один из ваших людей пусть позаботится о мальчике, а этих людей — под арест. Обоих! Немедленно доставить их на Малберри-стрит! — Возразить мы с Сарой ничего не успели — обвиняющий перст закачался у нас перед самым носом. — Я собираюсь вам напомнить, кто здесь руководит Полицейским управлением, и напоминание это будет не из приятных!

Глава 46

Конечно, по большей части он просто выпускал пар. То есть, разумеется, Рузвельт действительно приволок нас под конвоем на Малберри-стрит и продержал несколько часов в своем кабинете, где мы имели удовольствие выслушать громоносную лекцию о чести и доверии. Но в конце концов я рассказал ему правду о том, что произошло ночью, — но лишь когда уверился, что Крайцлер и Айзексоны успели добраться туда, куда они так стремились. Я объяснил Теодору, что в действительности почти не лгал ему, поскольку сам оставался в неведении, пока не появился в опере; да и до сих пор не могу объяснить многое из того, что случилось на стенах резервуара, хотя объяснений этих я намерен добиться. И, разумеется, как только мне это удастся, я немедленно явлюсь на Малберри-стрит и обо всем доложу Рузвельту. Тот значительно успокоился, а когда Сара обратила его внимание на самое главное: Бичем, вне всяких сомнений, мертв, — Теодор даже как будто просиял. Как он уже говорил нам несколькими неделями ранее, успешное завершение дела много что значило для него лично (хотя, имея в виду множество связанных с ним сложностей, Рузвельту так и не удалось пожать его плоды в рассуждении профессиональном). Кабинет Рузвельта мы покинули около четырех утра, когда Теодор уже сменил жесткую критику ночных событий на характерные и обильные дифирамбы работе всего нашего отряда.

— Непривычно, здесь нет никаких сомнений. — И он прищелкнул языком, обнимая нас за плечи и провожая к выходу. — Но, тем не менее, впечатляющая работа. Изумительно. Подумать только: никоим образом не связанный со своими жертвами человек, который мог оказаться кем угодно в этом городе, — опознан и остановлен. — Он в изумлении покачал головой. — Никто не поверит! А вы к тому же еще и Коннора прищучили! — Я заметил, как Сара на его последней реплике поморщилась, но постаралась это скрыть. — Да, я с огромным удовольствием выслушаю, как наш друг Крайцлер состряпал заключительную часть своего плана. — Теодор вдруг потер подбородок, несколько секунд не отводя глаз от пола, затем снова поднял голову: — Ну? И что вы теперь собираетесь делать?

Удивительно, каким неприятным показался мне этот простой вопрос.

— Что мы будем… — замялся я. — Ну, мы… э-э… Честно говоря, не знаю. Нужно еще… увязать кое-какие детали…

— Разумеется, — улыбнулся Рузвельт. — Но я имел в виду другое: дело закрыто. Вы победили!

Он обернулся к Саре, ожидая, что та его поддержит. Сара медленно кивнула — ее одолевали те же сомнения, что и меня.

— Да, — выдавила она неловко прямо в ликующую физиономию Теодора.

Последовала долгая пауза: неуверенность, порожденная мыслью о том, что все действительно завершилось, овладела всеми. Надеясь как-то разрядить тягостное молчание, Теодор сменил тему:

— В любом случае, — и он хлопнул себя в грудь обеими ладонями, — интригующий и счастливый финал. И своевременный, конечно. Завтра я отбываю в Сент-Луис.

— Ах да, — подхватил я, обрадовавшись, что мы наконец можем поговорить о чем-то еще. — Съезд. Так все-таки Маккинли, я угадал?

— Причем в первом же туре, — ответил Теодор с возрастающим удовлетворением. — Сам съезд — скорее формальность.

Я одарил его ядовитой улыбкой:

— Вы уже присмотрели подходящий домик в Вашингтоне?

Поскольку Теодор всякий раз реагировал гневно, если действия его трактовались как карьерные маневры, он и сейчас чуть было не вспылил, но вовремя вспомнил, что я все-таки его старый товарищ, который никогда не ставил под сомнения его искренность, а потому буря миновала.

— Пока нет, — ответил он, успокоившись. — Но клянусь громом, какие возможности! Быть может, Военно-морское ведомство…

Сара, не выдержав, хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью.

— Ах, — сказал она. — Прошу прощения, комиссар. Просто… ну, в общем, я никогда не подозревала, что вы еще и моряк.

— В самом деле, Рузвельт, — добавил я. — Неужели вы что-нибудь понимаете во флоте, позвольте вас спросить?

— Отчего же? — ответил он обиженно. — Я, между прочим, написал книгу о морских баталиях 1812 года и она была очень хорошо принята!

— Ах, книгу, — отозвался я. — Тогда, разумеется, совсем другое дело.

Улыбка вернулась на лицо Теодора:

— Да, военный флот — именно то, что нужно. Именно в море мы наконец сведем счеты с проклятыми испанцами! Почему…

— Прошу вас, — прервал я его. — Я не хочу об этом знать.

С этими словами мы с Сарой двинулись к лестнице, оставив Теодора в дверях кабинета. Он смотрел нам вслед, уперев руки в бока: бессонная ночь, как обычно, ничуть не повлияла на его неиссякаемую энергию. Улыбка его сияла нам вслед лучом маяка и в полумраке видна была даже из дальнего конца коридора.

— То есть как это — не хотите знать? — весело крикнул он нам, когда мы уже спустились чуть ли не на целый пролет. — Но вы ведь тоже сможете примениться! Да с той работой, что вы проделали, испанская империя станет видна как на ладони! Вы только подумайте — психология испанского короля! Да, забирайте с собой вашу грифельную доску в Вашингтон — и мы вместе придумаем, как сокрушить его величество!

Мы с Сарой прошли квартал до Лафайет-плейс — все еще в некотором потрясении, кое не позволяло нам в подробностях обсуждать завершение дела. Вовсе не потому, что нам не хотелось выяснить, что же в действительности случилось у резервуара, — просто мы оба знали, что у нас недостаточно данных, чтобы вывести это самостоятельно. А те сведения, что у нас были, потребуют времени и мудрости даже на то, чтобы к ним привыкнуть. И уж никак нельзя было отмахнуться от того факта, что в ту ночь Сара оборвала жизнь человека.

— Наверное, одному из нас суждено было это сделать, — сказала она, когда мы вышли к площади и свернули на север. Ее глаза безразлично упирались в тротуар. — Хотя я вряд ли могла предположить, что это выпадет мне…

— Если кто и напрашивался, то Коннор, — начал я, стараясь говорить веско, чтобы Сара не решила, что я с нею цацкаюсь (по ее убеждениям — смертный грех).

— Я знаю, Джон, — просто ответил она. — Я все прекрасно понимаю. Но…

Голос ее замер, она остановилась, глубоко вздохнула и огляделась по сторонам. Ее взгляд скользил от одного темного здания к другому, пока не остановился на моем лице, — а затем быстро, так, что я даже не успел удивиться, она обхватила меня руками и прижалась головой к моей груди.

— Ведь правда, все это закончилось, Джон?

— Такое чувство, что тебе жаль, — сказал я, проводя рукой по ее волосам.

— Немного, — ответила Сара. — Но не того, что сегодня произошло, — такого со мной раньше не случалось. И я не знаю, сколько еще мне будет позволено…

Я коснулся подбородка Сары и приподнял ее лицо так, чтобы видеть зеленые глаза.

— Знаешь, мне кажется, ты уже покончила с людьми, которые вправе тебе позволять. Не то чтобы у тебя это хорошо получилось.

Она улыбнулась, отстранилась и подошла к обочине.

— Возможно, ты прав. — Неподалеку раздался цокот копыт. — О, нам везет. Экипаж.

С этими словами она подняла правую руку, вытянула большой и указательный пальцы и, к моему великому изумлению, сунула их в рот. Поглубже вдохнув, она издала свист такой оглушительный, что у меня едва не раскололась голова. Я прижал руки к ушам и скандализованно воззрился на нее.

— Я практиковалась, — широко улыбнулась она, когда кэб с грохотом остановился рядом. — Меня Стиви научил. Неплохо, что скажешь? — Она забралась в коляску, по-прежнему улыбаясь. — Спокойной ночи, Джон. И спасибо тебе. — Постучав по крыше кэба, она скомандовала: — Извозчик, Грамерси-парк! — и скрылась из виду.

Я остался один впервые за эту ночь и задумался, куда мне идти. Устал я смертельно — в этом сомнений не было, однако о сне сейчас не могло быть и речи. Тут определенно потребна прогулка по тихим улицам; не чтобы разобраться во всем происшедшем, как я уже сказал, а чтобы просто освоиться с тем, что оно произошло. Джон Бичем мертв: какой бы отвратительной ни была цель, подчинившая себе всю мою жизнь, она исчезла, и с тягостным предчувствием я осознал, что уже в понедельник утром придется решать, возвращаться мне на службу в «Таймс» или нет. Хотя мысль промелькнула мимоходом, менее ужасной она мне отнюдь не показалась: снова дневать и ночевать перед зданием Полицейского управления, ждать намека на материал, срываться с места и фиксировать факты какого-нибудь домашнего мордобоя или взлома на Пятой авеню…

Безотчетно я замер на углу Грейт-Джоунз-стрит. Чуть дальше впереди ярко светился огнями танцзал «Нью-Брайтон». В конце концов, некоторые разъяснения не так уж далеки, подумал я и еще ничего не успел толком решить, как ноги сами понесли меня к заведению. Уже в нескольких домах от входа в него по улице эхом разносилась громкая музыка (Пол Келли держал оркестр гораздо больше и профессиональнее обычных трио какофонистов, нанимаемых прочими заведениями). Скоро в звуки музыки вплелись хриплый хохот, несколько пьяных воплей и, наконец, громкий лязг стаканов и бутылок. Мне вовсе не улыбалось заходить внутрь, но, к моему облегчению, Келли не пришлось долго искать — он как раз выходил из стеклянных, с «морозом» дверей своего заведения. С ним был полицейский сержант в форме — он смеялся, пересчитывая деньги. Келли окинул взглядом улицу, заметил меня и толкнул фараона локтем, кивком показав, чтобы проваливал. Тот поспешно ретировался в направлении Малберри-стрит.

— Ну, Мур, — начал Келли, доставая из жилетного кармана табакерку и располагающе ухмыляясь. — Надеюсь, ты забудешь то, что здесь видел. — Он дернул подбородком в сторону убегавшего фараона.

— Не волнуйся, Келли, — ответил я, поднимаясь к нему. — Полагаю, теперь я перед тобой несколько в долгу.

— Передо мной? — удивился Келли. — Это вряд ли, щелкопер. Впрочем, рад видеть тебя целым и невредимым. Судя по слухам, бродящим по городу, вам чертовски везет.

— Да ладно, Келли, — сказал я. — Я видел сегодня твою коляску. А твой человек, Макманус, вообще спас наши шкуры.

— Джек? — Келли открыл табакерку, доверху наполненную тонко смолотым кокаином. — А мне он ничего не сказал. Хотя очень это не похоже на Джека — носиться по округе и творить добро. — Келли высыпал немного белого порошка себе на сустав, одной понюшкой втянул в себя и предложил табакерку мне. — Угощайся. Сам бы я ни за что, да работать ночами напролет приходится.

— Нет, — отозвался я. — Благодарю. Слушай, я могу предположить сейчас только одно. Вы с Крайцлером заключили какую-то сделку.

— Сделку? — протянул Келли, и я понял, что его напускное неведение начинает меня раздражать. Он зачерпнул еще немного кокаина, а затем посторонился, уступая дорогу вывалившемуся из дверей крупному и хорошо одетому господину, за которым влеклись две невзрачные, но крикливо одетые особы. Келли дружески пожелал человеку доброй ночи и повернулся ко мне. — С какой это стати мне заключать какие-то сделки с добрым доктором?

— Мне бы тоже хотелось это знать, — не выдержал я. — Единственное объяснение, которое пока пришло мне в голову: ты сам как-то вскользь упомянул, как глубоко, дескать, ты его уважаешь. Помнишь, тогда, в коляске, — ты еще сказал, что читал его монографию.

Келли снова хмыкнул:

— Не в моих правилах, Мур, идти поперек собственных интересов. В конце концов, я практичный человек. Как и ваш друг мистер Морган. — Я растерянно посмотрел на него, а Келли ухмыльнулся еще шире. — Ну еще бы. Мне все известно о вашей встрече с Носатым.

Я уже хотел было спросить, откуда ему это известно, но вовремя сообразил, что это бессмысленно — он явно не собирался со мной любезничать и сейчас просто забавлялся за мой счет.

— Хорошо, — согласился я, отступая на пару шагов назад. — Мне и вправду сегодня уже хватило, Келли, поэтому играть здесь с тобой в угадайку — это несколько чересчур. Просто передай Джеку, что с меня причитается.

На этом я развернулся и решительно зашагал прочь — по крайней мере, попытался, но не успел отойти от крыльца, как вслед мне послышался оклик:

— Послушай, Мур… — Я обернулся и увидел, что ухмылка Келли никуда не девалась. — Похоже, вы просто дьявольски там повеселились. — Спрятав табакерку в жилетный карман, он игриво склонил голову набок. — Я не говорю, что мне, конечно, известно что-то о вашем деле. Но когда тебе выпадет свободная минутка, подумай: из всех людей, кто был наверху сегодня ночью, — кто опаснее всего для пареньков?

Я остановился, глупо моргая и пялясь в мостовую под ногами, пытаясь вывести какой-то смысл из сказанного им. У меня ушло примерно полминуты, чтобы в утомленном мозгу сложился ответ, и челюсть моя от него слегка отпала. Я поднял было голову, чтобы ответить Келли, но его и след простыл. Можно было пойти за ним внутрь, но смысла в этом я не увидел. Я понял, что он имел в виду и что, в результате, сделал. Пол Келли, вожак банды, заядлый игрок, философ-любитель и критик нравов, сыграл наверняка; и хотя никому из нас, видимо, не придется дожить и увидеть, чем обернется в самом конце его игра, я подозревал, что интуиция его не подвела.

Необъяснимо воспрянув духом, я развернулся, прыгнул в экипаж, стоявший под стенами заведения Келли, и едва ли не заорал сонному извозчику, чтобы вез меня на Восточный Бродвей, да побыстрее. Пока мой возница охаживал лошадей кнутом по Лафайет-плейс, а затем на восток по Уорт-стрит, я хмыкал себе под нос и едва не напевал.

— Последняя загадка, — мурлыкал я слова Маркуса, сказанные им при расставании. Я хотел оказаться рядом, когда они ее решат.

Мой кэб остановился у Института Крайцлера, рядом с коляской Ласло сразу после половины пятого утра. На улице было тихо, если не считать детского плача, доносившегося из многоквартирного здания напротив. Расплатившись, я ступил на тротуар и сразу увидел Маркуса, сидевшего на чугунных ступеньках лестницы Института с сигаретой руке. Он неуверенно махнул, заметив меня и приглаживая волосы. Я подошел ближе и заглянул в коляску Крайцлера: на сиденье возлежал довольный Стиви, и в зубах его тоже была зажата дымящаяся сигарета.

— Мистер Мур, — благожелательно сказал, салютуя мне ею. — Неплохой табачок у детектив-сержанта. Вам стоит попробовать.

— Благодарю, — отозвался я. — Надо будет. Где Сайрус?

— Внутри, — ответил мальчишка, снова укладываясь. — Кофе им варит. Они тут уже несколько часов возятся. — И он затянулся поглубже, а потом воздел сигарету к небу. — Знаете, мистер Мур, вот вы, наверное, ни за что бы не подумали, что над такой вонючей дырой, как этот городишко, столько звезд. А казалось бы, от одной вони б разбежались.

Я улыбнулся и отошел от коляски.

— Верно подмечено, Стиви. — Я бросил взгляд на окна Института над головой Айзексона: они ярко горели. — А что вы не внутри? — спросил я, присаживаясь рядом.

Он быстро покачал головой, выдыхая дым из точеных ноздрей:

— Я там уже был. Думал, что выдержу, но… — Он протянул мне сигарету.

— Можете не рассказывать, — ответил я, прикуривая. — Лично я внутрь не собираюсь.

Дверь за нашими спинами приоткрылась, и высунулась голова Сайруса.

— Мистер Мур, сэр? — спросил он. — Чашечку кофе?

— Если это твой кофе, Сайрус, — отозвался я, — то с удовольствием.

Он слегка повел плечами:

— Я ничего не гарантирую. Это мой первый кофе после того, как мне заехали по голове.

— А все же я рискну. Как они там?

— Дело к концу, я надеюсь, — ответил Сайрус. — Дело к концу…

Однако лишь через три четверти часа стало ясно, что дела в операционном театре Крайцлера действительно близки к завершению. Мы с Маркусом все это время курили, пили кофе и окольными путями старались свыкнуться с мыслью, что поиск наш действительно завершен, а отряд будет расформирован. Какие бы ответы ни отыскали Крайцлер с Люциусом в операционной, ничто не могло отменить того факта, что Бичем мертв. Уже светало, когда я понял, насколько это одно обстоятельство обусловливало все наши жизни.

Наконец около половины шестого открылась дверь в цоколе и появился Люциус. На нем был кожаный фартук, измазанный во множестве благоухающих жидкостей, телесных и прочих, и выглядел детектив-сержант крайне изможденным.

— Что ж, — сказал он, вытирая руки окровавленным полотенцем, — вот, наверное, и все.

Он примостился на ступеньке рядом с нами, извлек платок и промокнул вспотевший лоб. За ним в дверном проеме вновь показался Сайрус.

— Что все? — недовольно переспросил его Маркус. — Ты это о чем — «все»? Что — «все», что вы обнаружили?

— Ничего, — просто ответил Люциус, покачав головой и устало закрывая глаза. — По всей видимости, все у него в полной норме. Доктор уточняет последние детали, но…

Я поднялся, отшвырнув окурок на мостовую.

— Значит, он был прав, — тихо сказал я, и по спине у меня пробежал холодок.

Люциус нахохлился:

— Он прав настолько, насколько медицина способна подтвердить его правоту.

Маркус по-прежнему не сводил глаз с брата:

— Ты что — специально стараешься все испортить? Если он прав, значит, он прав, а медицину сюда приплетать ни к чему.

Судя по всему, Люциус собрался было указать брату на недостаточность подобного аргумента в ученом споре, но вместо этого предпочел ограничиться вздохом и кивком:

— Да, — выдохнул он. — Он был прав. — Он встал, стянул с себя фартук и передал его Сайрусу. — А я, — продолжил он, — пошел домой. Сегодня вечером он хочет видеть нас у Дельмонико. В половине двенадцатого. Может, к тому времени аппетит ко мне вернется. — И он неуверенно двинулся прочь.

— Подожди минуту, — окликнул его Маркус. — Ты же не можешь бросить меня здесь — револьвер-то у тебя, не забыл? Всего доброго, Джон. Увидимся вечером.

— Вечером, — кивнул я. — Хорошая работа, Люциус. — Айзексон пониже обернулся и механически отсалютовал:

— О. Ну да. Спасибо, Джон. Вам тоже. И Саре, и… ну, увидимся.

Через несколько минут они, оживленно споря, скрылись за углом. Снова открылась дверь в цоколе Института, и вышел Крайцлер, натягивая на ходу сюртук. Выглядел он еще хуже Люциуса: бледное лицо, круги под глазами. Похоже, меня он признал с некоторым усилием.

— А, Мур, — вымолвил он наконец. — Я вас не ожидал. Хотя мне, разумеется, приятно. — Он обернулся к Сайрусу: — Мы закончили. Ты помнишь, что нужно делать?

— Да, сэр. Извозчик с фургоном будут здесь через несколько минут.

— Надеюсь, он постарается, чтобы его не заметили.

— Он очень надежный человек, доктор, — отозвался Сайрус.

— Прекрасно. Тогда можешь проехаться с ним до 17-й улицы. Я высажу Мура на Вашингтон-сквер.

Мы с Крайцлером забрались в его коляску, разбудили Стиви, тот развернул Фредерика и мягко подхлестнул его. Я не стал давить на Ласло, выпытывая подробности: я понимал, что он и сам мне все расскажет, как только приведет мысли в порядок.

— Люциус сообщил вам, что мы ничего не нашли? — наконец спросил он, когда мы легкой рысью двигались вверх по Бродвею.

— Да.

— Никаких свидетельств врожденной аномалии или физической травмы, — тихо продолжил Ласло. — Никаких физических особенностей, способных указать на умственное заболевание или дефект. Во всех отношениях — совершенно нормальный здоровый мозг. — Крайцлер откинулся на спинку, уронив голову на свернутую крышу экипажа.

— Но вы ведь не разочарованы, верно? — спросил я, несколько смущенный его тоном. — В конце концов, это доказывает вашу правоту — он не был сумасшедшим.

— Это указывает на мою правоту, — поправил меня Крайцлер. — Мы так мало знаем о мозге, Мур… — вздохнул он и попытался взбодриться. — Тем не менее, да — с точки зрения современной психологической и медицинской науки, Джона Бичема признать душевнобольным нельзя.

— В любом случае — начал я, неохотно признавая, что Крайцлеру будет непросто удовлетвориться этим достижением, — больной он или здоровый, опасности он больше не представляет. И это самое главное.

Ласло повернулся ко мне, когда Стиви свернул влево на Принс-стрит, стараясь избежать перекрестка Хьюстон и Бродвея.

— Вы действительно не ощущали к нему под конец жалости, Мур, правда? — спросил он.

— Э-э, — смущенно протянул я. — По правде говоря, чувств во мне было больше, чем хотелось. А вот вас, похоже, его смерть потрясла.

— Не столько смерть, — задумчиво произнес Крайцлер, доставая серебряный портсигар, — сколько жизнь. Та злобная глупость, что его породила. И то, что он умер, прежде чем мы смогли его изучить. Все предприятие оказалось таким жалким, таким тщетным…

— Если вы хотели получить его живьем, — спросил я, когда Ласло прикурил, — зачем же вы тогда надеялись, что Коннор будет следить за нами? Вы же знали, что он попытается убить Бичема.

— Коннор, — произнес Ласло, слегка закашлявшись. — Вот тут, признаюсь, я ни о чем не жалею.

— Ну… — Я постарался говорить здраво. — То есть он-то, — в конце концов, мертв. И, кстати, спас нам жизнь.

— Ничего подобного, — ответил Крайцлер. — Макманус бы вмешался до того, как Бичем нанес кому-нибудь серьезный урон. Он наблюдал за нами все время.

— То есть как? Тогда почему же он столько медлил? Да я зуб там потерял!

— Да, — поморщился Крайцлер, касаясь надреза на скуле, — он ждал до самого последнего. Но я ему не велел вмешиваться, пока он не будет уверен, что опасность поистине смертельна, потому что мне хотелось как можно дольше наблюдать поведение Бичема. Что же до Коннора, то я рассчитывал на его появление, чтобы задержать его. Или же…

Его голос наполнился такой кошмарной безысходностью и одиночеством, что я понял: если я не хочу, чтобы он умолкал, мне лучше сменить тему.

— Виделся сегодня с Келли. Я понял, вы обратились к нему за неимением лучшего выбора. — Крайцлер кивнул; горечь из его глаз не исчезла. — Он сказал, почему согласился помочь вам. Точнее, намекнул. Он полагает, что вы — серьезная угроза для «статус-кво» этого общества.

Ласло хмыкнул:

— Им с мистером Комстоком следует сравнить впечатления. Хотя если я — угроза обществу, такие люди, как они — его смерть. Особенно Комсток.

Мы свернули вправо на Макдугал-стрит, и по обе стороны коляски поплыли неосвещенные ресторанчики и итальянские кафе. До Вашингтон-сквер оставалось ехать всего ничего.

— Ласло, — произнес я, когда он вновь умолк. — Что вы имели в виду, когда сказали Бичему, что можете смягчить его участь? Вы же не собирались объявить его душевнобольным, чтобы только сохранить ему жизнь ради ваших наблюдений?

— Нет, — ответил Крайцлер. — Но я намеревался избавить его от непосредственной угрозы его жизни, а затем добиться для него пожизненного заключения, а не электрического стула или виселицы. Некоторое время назад мне пришло в голову, что его слежка за нашим отрядом, записка, отправленная миссис Санторелли, даже убийство Джозефа — все это указывало на явное желание связаться с нами. А когда он начал отвечать на мои вопросы, там, наверху, я понял, что столкнулся с чем-то ранее неизведанным: с человеком, который убивал совершенно незнакомых ему людей и при этом горел желанием поговорить о своих преступлениях. — Крайцлер снова тяжело вздохнул и вяло всплеснул руками. — Мы потеряли неимоверную возможность. Такие люди редки, понимаете, — люди, готовые обсуждать собственное поведение. После поимки они обычно не признают своих деяний, а если и признают, то не упоминают о глубоко личных мотивах. Они, похоже, просто не умеют. Вспомните последние слова Бичема: он даже не смог ответить, что заставляло его убивать. Но я убежден, что со временем смог бы помочь ему подобрать слова. — Я внимательно смотрел на своего друга:

— Вы же знаете, что вам бы этого не позволили. — Ласло упрямо пожал плечами, не собираясь сдаваться. — Со всеми этими политическими баталиями? — продолжал я. — Да у него был бы самый скорый судебный процесс в современной истории, и через пару недель он бы уже болтался в петле.

— Возможно, — ответил Крайцлер. — Но этого теперь мы никогда уже не узнаем. Ах, Мур, — мы теперь столько всего уже не узнаем…

— Но хотя бы отдайте себе должное за то, что вы нашли этого человека. А это само по себе подвиг немалый, черт побери!

Ласло снова пожал плечами:

— Да неужели? Ну-ну. Сколько еще он бы мог от нас скрываться, Джон?

— Сколько? Да сколько угодно, надо полагать, — черт, ведь он занимался этим много лет.

— Ну да, — ответил Крайцлер. — Но сколько еще он мог оставаться безнаказанным? Кризис был неизбежен — рано или поздно он обязан был привлечь к себе внимание. В конце концов, он сам этого хотел — и хотел отчаянно. Спроси мы любого человека на улице, как нам следует называть Джона Бичема, и он, не задумываясь, окрестил бы его изгоем общества, но ничто не стало бы определением более поверхностным и неверным. Бичем никогда бы не повернулся спиной к человеческому обществу, да и общество бы ни за что не отвернулось от него — а почему? Потому что он, пусть извращенно, но связан с ним нерасторжимыми узами. Он был его отпрыском, его больной совестью — живым напоминанием обо всех тайных преступлениях, что мы совершаем, смыкая ряды, чтобы жить среди себе подобных. Он жаждал человеческого общества, стремился к возможности показать людям, что сотворило с ним это их «общество». Но самое странное — общество жаждало его не меньше.

— Жаждало? — переспросил я, когда мы огибали тихий в этот час парк Вашингтон-сквер. — О чем вы? Да его бы изжарили на электрическом стуле при первой же возможности.

— Да, но сначала выставили бы его на погляд всему миру, — ответил Крайцлер. — Мы получаем удовольствие от таких людей, как Бичем, Мур. Они — доступные вместилища всего самого грязного в нашем собственном, общественном мире. А что помогло Бичему стать таким? То, что мы дозволяем. То, чем мы даже наслаждаемся…

Взгляд Крайцлера снова унесся вдаль, а коляска медленно подкатила к дому моей бабушки. Восход лишь тронул восточную границу неба, но на верхнем этаже дома № 19 по Вашингтон-сквер уже горел свет. Озирая улицу, Крайцлер заметил эти огни, и первая робкая улыбка утра озарила его лицо.

— Интересно, как ваша бабушка отнеслась к тому, что вы, Мур, участвуете в расследовании убийства? — спросил он. — Она всегда живо интересовалась макабром.

— Я не говорил ей. Она просто убеждена, что моя страсть к игре уже вышла из-под контроля. И, беря все во внимание, я думаю и дальше держать ее в неведении. — Я с трудом выбрался на тротуар, разминая затекшие ноги. — Стало быть — собираемся вечером у Дэла?

Крайцлер коротко кивнул:

— Случай обязывает, а?

— Бесспорно, — ответил я. — Позвоню Чарли, пусть скажет Ранхоферу, чтобы выставил что-нибудь исключительное. По крайней мере, это мы заслужили.

Улыбка Крайцлера стала чуточку шире.

— В самом деле, Мур, — сказал он, закрывая дверцу коляски и протягивая мне руку. Я пожал ее, и Ласло повернулся вперед, легонько застонав. — Поехали, Стиви.

Мальчишка отсалютовал мне свободной рукой, и коляска покатилась к Пятой авеню.

Глава 47

Почти сутки спустя я плелся от Дельмонико после ужина, который свалил бы своей обильностью целый кавалерийский полк вместе с конями, и задержался у отеля «Пятая Авеню», чтобы купить утренний выпуск вторничной «Таймс». Продолжая путь, я листал газету, пока не заметил, что за мною опять своим неусыпным взором наблюдают юные уборщики полковника Уоринга, очевидно, рассчитывая, что я вот-вот оброню на тротуар какие-нибудь буквы. Я презрел их тяжелые взгляды и продолжил поиск; и в итоге обнаружил искомую заметку в правом нижнем углу первой полосы.

Этим утром смотритель морга Беллвью обнаружил страшную находку. Завернутое в брезент, на ступенях черного хода лежало тело взрослого атлетически сложенного мужчины, при жизни — шести футов ростом. Тело было неодето, поэтому документов при мужчине обнаружено не было. Причиной смерти явно послужило одиночное пулевое ранение груди, однако на теле имелись и другие повреждения. В частности, верхняя часть черепной коробки была удалена, а мозг подвергнут анатомированию, выдававшему, по заключению персонала морга, опытную руку. К брезенту была прикреплена записка, гласившая, что этот человек повинен в убийствах мальчиков-проституток — или, как это звучало в изложении «Таймс», «…в смерти нескольких беспризорных мальчиков, нанятых для оказания услуг домами слишком сомнительными, чтобы упоминаться на этих страницах». В интервью, взятом у уполномоченного Рузвельта (с которым я вчера днем беседовал по телефону), подтвердилось, что убийца действительно был застигнут за совершением очередного ужасного злодеяния. По важным причинам конфиденциального свойства уполномоченный отказался как назвать истинное имя этого человека, так и просветить читателей касательно подробностей его кончины. Тем не менее он уведомил широкую публику, что в расследовании принимали участие представители уголовной полиции, и дело можно считать окончательно закрытым.

Закончив чтение, я окинул взглядом авеню и испустил долгий вопль торжества.

Даже по прошествии двадцати трех лет я помню то облегчение. Мы с Крайцлером уже старики, а Нью-Йорк с тех пор сильно изменился — как и предрекал Морган в вечер нашего визита в «Черную библиотеку»; в 1896 году город, равно как и вся страна, стоял на пороге бурных перемен. Благодаря Теодору и его политическим союзникам, мы действительно превратились в могучую державу, а Нью-Йорк — больше, чем прежде, перекресток мира. Преступность и коррупция — по-прежнему прочные основания городского уклада, хотя приобрели поистине деловой размах: к примеру, Пол Келли стал заметным предводителем организованного профсоюзного движения. Это правда — дети по-прежнему гибнут от рук развращенных взрослых, торгуя собой, и все так же время от времени тела их находят в самых неожиданных местах. Однако, насколько мне известно, ничего подобного проклятию Джона Бичема больше не посещало мой город. Я не перестаю лелеять надежду, что существа, подобные ему, вообще появляются нечасто; Крайцлер, само собой, подозревает, что вера эта есть не что иное, как самообман.

За прошедшие двадцать три года я часто встречался с Люциусом и Маркусом Айзексонами, а еще чаще — с Сарой; все они посвятили себя детективной работе с редким упорством и добились на этом поприще блистательных результатов. Бывали случаи, когда нам вновь приходилось объединять наши усилия в расследовании всяческих происшествий, и пережитое нами вместе бережно хранится моей памятью до сих пор. Это были лучшие мгновения моей жизни. Но все же, наверное, ничто из последовавших событий не сравнится с той охотой за Джоном Бичемом. Возможно, теперь, когда Рузвельт покинул нас, эта история наконец получит оценку публики — хотя бы в качестве исключительного напоминания о том, что под всею театральной мишурой и бахвальством в Теодоре билось сердце и бурлил ум, сделавшие возможным это беспрецедентное предприятие.

Ну и пару слов об остальных героях этой эпопеи для тех, кого волнуют судьбы Стиви Таггерта и Сайруса Монтроуза. Сайрус в конце концов женился и привел свою жену работать в дом Крайцлера. У них родилось несколько детей, один из которых не так давно был принят в Гарвард, на факультет медицины. Что же касается юного Стиви, достигнув совершеннолетия, он занял у Крайцлера некоторую сумму и открыл табачную лавку через дорогу от отеля «Пятая Авеню», в новом небоскребе «Утюг». Дела у него идут хорошо, и последние пятнадцать лет я, кажется, ни разу не видел его без сигареты в зубах.

Спустя всего три года после дела Бичема резервуар Кротон был заменен новой системой водоснабжения, сооруженной после того, как босс Платт обнародовал свой план развития Большого Нью-Йорка. Его снесли, освободив место для главной штаб-квартиры прекраснейшего из всех филантропических начинаний — Нью-Йоркской Публичной библиотеки. Прочтя в «Таймс» о готовящемся сносе, я как-то раз в свой обеденный перерыв сходил взглянуть на работы. Рабочие начали с южной стены, на гребне которой мы приняли последний вызов, брошенный нам этим делом; теперь стена рухнула, явив чудовищный рукотворный кратер шириной в квартал и длиной в два. Обнажившаяся конструкция, тем не менее, не впечатляла: нелегко было поверить, что она когда-то была достаточно крепка, чтобы противостоять фантастическому давлению миллионов галлонов воды.

Благодарности

Проводя предварительные исследования в процессе работы над книгой, я обнаружил, что явление, которое мы сейчас называем «серийными убийствами», знакомо человечеству еще с тех пор, как люди собрались в общества. Моя любительская догадка нашла более глубокое подтверждение в работах доктора Давида Эйбрамсона, одного из ведущих американских специалистов в исследованиях природы насилия и, в частности, серийных убийств. Я хочу поблагодарить его за то, что он нашел время, чтобы обсудить со мной детали этой книги.

Не менее ценную помощь в работе над романом оказали сотрудники Гарвардского Архива, Нью-Йоркской Публичной библиотеки, Нью-Йоркского Исторического общества, Американского Музея естественной истории и Общественной библиотеки Нью-Йорка.

На раннем этапе моей работы немало идей и путей развития сюжета мне подсказал Джон Костон. Я благодарен ему за это.

Кроме того, разумеется, я не мог не воспользоваться плодами творчества других авторов, так или иначе затрагивавших в своих произведениях тему серийных убийств, и я не могу оставить их без внимания, так и не поблагодарив. Хочу выразить свою признательность Колину Уилсону за его энциклопедические труды по истории преступности; Дженет Колаицци за ее великолепное исследование случаев безумия, повлекшего за собой убийства, начиная с 1800 года; Гарольду Шехтеру за его труд, посвященный пресловутому Альберту Фишу (чье печально известное письмо матери Грейс Балд вдохновило меня на создание похожего документа Джона Бичема); Джоэлу Норрису за его трактат о серийных убийцах, получивший заслуженное признание во всем мире; Роберту К. Ресслеру за его воспоминания человека, посвятившего жизнь поимке подобных субъектов; и снова доктору Дэвиду Эйбрамсону за несравненное исследование преступлений, совершенных Дэвидом Берковицем и Джеком-Потрошителем.

Тим Халдеман, удостоивший мою рукопись своим зрелым вниманием, также не может не удостоиться моей благодарности — я глубоко признателен ему, как за ценную критику, так и за не менее ценную дружбу.

И как всегда, меня направляли Сюзанна Глак и Энн Годофф — начиная с идеи романа и заканчивая готовой книгой, — с изяществом, умением и нежностью. Всем бы писателям таких агентов и редакторов. Еще мне помогла Сьюзен Дженсен — ее несравненное чувством юмора и профессиональные навыки оградили меня от множества неприятностей, подстерегающих всякого писателя, и я хочу сказать ей спасибо за это.

Ирэн Уэбб взяла на себя труд проследить за судьбой моего детища на другом побережье и справилась со своей задачей безукоризненно и чарующе. Я в долгу перед ней.

Я хочу поблагодарить Скотта Рудина за то, что верил в меня с самого начала.

Своей психологической проницательностью Том Пивински помог облечь кошмары в прозу. На тебе стоим.

Джеймс Чейс, Дэвид Фромкин и Роб Каули — без вашей дружеской поддержки и совета у меня бы ничего не вышло. Я горжусь тем, что у меня такие товарищи.

Не могу не выразить особую благодарность моим соратникам по «Ядреной Четверке» в «Да Туретт» — Мартину Синьоре, Дебби Дьебль и Йонг Юн.

И, наконец, я хочу поблагодарить свою семью, в частности — двоюродных сестру и брата Марию и Уильяма фон Хартцев.

Примечания

1

Джон Рэй (1627–1705) — английский натуралист, первым предложивший систематическую классификацию живых организмов. — Здесь и далее прим. ред.

2

Уильям Джеймс (1842–1910) — американский психолог и философ, основоположник прагматизма. Его фундаментальный труд «Принципы психологии» опубликован в 1890 году.

3

Якоб Август Риис (1894–1914) — американский журналист и общественный деятель, поддерживая Рузвельта, выступал за проведение реформ городского управления. Линкольн Стеффенс (1866–1936) — американский журналист, публицист, один из зачинателей движения «разгребателей грязи».

4

Филей (Тендерлойн) — в начале XX века злачный квартал Нью-Йорка вокруг Западной 34-й улицы и Седьмой авеню.

5

«Доктор Г. Г. Холмс» (Герман Уэбстер Маджетт) начал свою карьеру с того, что выкрадывал трупы из Мичиганского университета и получал на них страховки под фиктивными именами. Переехав впоследствии в Чикаго, основал целую империю аптек, разбогател и выстроил себе 100-комнатный «замок пыток» с газовыми камерами, чанами с кислотой, известковыми ямами, потайными люками и фальшивыми стенами. На Всемирной ярмарке 1893 гола начал сдавать комнаты в нем постояльцам, через некоторое время убивая их и продолжая мошенничества со страховками. Кроме того, завлекал в особняк женщин, обещая жениться на них, но сначала вынуждал отписывать в его пользу все их сбережения, после чего сбрасывал в лифтовый колодец и травил газом. В подвале замка он также расчленял и свежевал свои жертвы, а также экспериментировал на трупах. Когда полиция заинтересовалась им, он поджег замок и скрылся. В руинах обнаружены останки более 200 жертв. «Доктор Холмс» был повешен 7 мая 1896 г.

6

Томас Колльер Платт (1833–1910) — республиканский политический деятель, конгрессмен и сенатор, в 1898 г. способствовал выборам Теодора Рузвельта на пост губернатора штата Нью-Йорк.

7

«Второе я», близкий друг и единомышленник (лат.).

8

Уильям Рэндолф Херст (1863–1951) — издатель, крупный газетный магнат, один из зачинателей американской «желтой прессы». Переехав в 1895 г. в Нью-Йорк, приобрел журнал «Джорнал» и начал войну за тираж с изданием «Уорлд», которое возглавлял журналист и издатель Джозеф Пулитцер (1847–1911).

9

Таммани-холл — прозвище штаб-квартиры Демократической партии штата Нью-Йорк в конце XIX — начале XX века, от названия зала благотворительного Общества Таммани, где с 1789 г. проходили собрания партии.

10

Джон Пирпонт Морган-старший (1837–1913) — крупный финансист и промышленник.

Генри Клэй Фрик (1849–1919) — крупный сталепромышленник.

11

Фамилия главы семейства первых голландских поселенцев, основателей Нового Амстердама (впоследствии Нью-Йорка) Хармена X. Никербокера (ок. 1650 – ок. 1716) стала нарицательной для обозначения ньюйоркцев после выхода литературной мистификации Вашингтона Ирвинга (1783–1859) «История Нью-Йорка» в 1809 г.

12

Аллен Пинкертон (1819–1884) — организатор частного сыскного агентства (1850) и секретной полицейской службы.

13

Джей Гулд (1836–1892) — финансист, железнодорожный магнат, один из «баронов-разбойников».

Илай Уитни (1765–1825) — механик, создатель принципа конвейерного производства.

Корнелиус Вандербилт (1794–1877) — бизнесмен, основатель промышленно-финансовой династии.

14

«Адская Кухня» — район Нью-Йорка между 34-й и 59-й улицами. Восьмой авеню и рекой Гудзон, где после Гражданской войны появились первые организованные подростковые банды.

15

Герберт Спенсер (1820–1903) — английский философ, в своем труде «Принципы психологии» (1850) впервые выдвинул теорию эволюционного развития индивидуальных черт.

16

Александр Гамильтон (1755–1804) — государственный деятель, автор программы ускоренного торгово-промышленного развития США.

17

Холм на востоке Кубы у г. Сантьяго, в бою за который 1 июля 1898 г. во время Испано-американской войны прославился Теодор Рузвельт и его отряд «Мужественные всадники».

18

Пс. 18: 13.

19

Давид Уорд Гриффит (1874–1948) — пионер американской киноиндустрии, режиссер и продюсер.

20

Радушный (нем.).

21

Метод чистописания, введенный преподавателями Занерийского делового колледжа Чарлзом Пакстоном Замером (1864–1918) и Элмаром Уордом Блосером (1865–1929) в начале XX века. Их прописи были основными в системе американского образования до начала 1960-х гг.

Метод, предложенный Остином Норманом Палмером (I860-1927), был опубликован в 1894 г. До этого времени в американских школах учили чистописанию по методу Платта Роджерса Спенсера, введенному в 1866 г.

22

Джесс Поумрой провел и одиночном заключении — преимущественно в неотапливаемой гранитной камере 2×3 м. без контакта с людьми — в общей сложности 53 года (1876–1929). Умер от болезни сердца 29 сентября 1932 г.

23

Друзья мои (нем.).

24

Строго запрещена (нем.).

25

Исток и начало (лат.).

26

Стивен Гровер Кливленд (1837–1908) — 22-й и 24-й президент США (1885–1889 и 1893–1897). Во время второго президентского правления столкнулся с финансовыми и экономическими трудностями, для решения которых принимал непопулярные в народе меры, и в 1896 году Демократическая партия отказалась выставлять его кандидатуру на следующий срок.

27

Здесь: на месте преступления (лат.).

28

Habeas corpus (лат.) — «предъявить личность», первые слова закона о свободе личности, принятого английским парламентом в 1679 г.

29

Уильям Маккинли (1843–1901) — 25-й президент США. На выборах 1896 гола от демократов против него выдвигался лидер «Народной партии» журналист Уильям Дженнингс Брайан (1860–1925).

30

Мэтью Б. Брэди (1823–1896) — пионер американской фотографии, в 1861 голу был назначен официальным фотографом Союза.

31

Серый кардинал (фр.).

32

Джон Джейкоб Астор (1763–1848) — промышленники торговец, основатель первого крупного состояния в истории США и промышленно-финансовой династии.

Content

Карр Калеб
Алиенист

Замечание автора

Часть первая Восприятие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая Ассоциация

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть третья Воля

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Благодарности

Примечания