Анна Акимова

Змеиная верность

© Акимова А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Пролог

Так решать проблему еще не приходилось. Это был новый способ, неопробованный. Были сомнения: получится ли? Были колебания: не выбрать ли что-нибудь более привычное? Но все получилось. Девица, хоть и крупная, мясистая, на деле оказалась неловкой, со слабой реакцией. Она бестолково дрыгала руками и ногами, пока не успокоилась. К тому же перед этим она получила деньги и поэтому расслабилась. Поверила, дурочка, что запугала… Жадность удивительно сочетается с глупостью. Позднее, правда, обнаружилось, что в кармане у нее был газовый баллончик. В том самом кармане, куда она спрятала полученные деньги. Да, не успела девушка воспользоваться ни тем, ни другим…

Гораздо труднее было замести следы. Тащить тело было тяжело. Хоть и недалеко – до лифта, спустить в подвал, а там еще немного. Щербатый пол подвала цеплял простыню, в которую было завернуто тело, тормозил, удваивал тяжесть. По лицу, по спине тек пот. Но надо дотащить, надо. Осталось немного… Скоро все закончится, главное уже сделано. Никто ничего не узнает, никогда…

Гудения лифта никто не услышит. Вахтер дрыхнет в своей каморке, как всегда пьяный, а больше в здании никого нет. В подвале сильно гудит вентиляция, это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что заглушает звуки волочащегося тела и тяжелого дыхания. Плохо, потому что вахтер все-таки может проснуться, спуститься в подвал, и его вовремя не услышишь.

Пот заливает глаза. Остановиться, минуту отдохнуть, успокоить дыхание. Где-то в кармане был носовой платок…

Что-то еле слышно звякнуло. Черт, что-то выпало из кармана! Что? Посмотреть внимательно, ничего не должно остаться, никаких следов. Вроде нигде ничего. Но что-то же звякнуло! Показалось? Еще раз внимательно все оглядеть. Нет, ничего. Видимо, показалось.

Ну вот и все. Пусть лежит здесь. Простыню долой, все должно выглядеть так, будто девица сама пришла сюда.

Теперь последний штрих. На руки – толстые резиновые перчатки. Дверь, за которой обитают эти твари, открывается кодом. Как же тут холодно! Холод проник под потную одежду, охватил тело. Вот она, тварь. Холодная, омерзительная. Взять ближе к голове. Спокойно, спокойно, в этом состоянии они безопасны…

Ну все, можно уходить. Теперь дождаться, когда вахтер проснется, пойдет с обходом. Но это уже легче, легче… Все получится. Никто ничего не узнает.

1

В шесть утра запиликало радио, и Михалыч, вахтер Тайгинского Института фармакологии, проснулся в своей вахтерской каморке. Пора было вставать. Скоро пересменка. В восемь придет заступать на дежурство Вера Никитична, сменщица, со своей кошелкой, в которой вязание, банка брусничного варенья да затрепанная книжка, которую Верка читает, поди, уж полгода. На обложке грудастая белобрысая деваха обнимается с полуголым цыганистым мужиком. Срам, да и только. Сам Михалыч таких книг сроду не читал. Что уж там, он вообще, как вышел из школы после седьмого класса, ничего, кроме вывесок да ведомостей на зарплату, не читал. Ни к чему. Михалыч человек простой, всю жизнь проработал сцепщиком на железной дороге, а уж как оттяпало ему сцепкой ногу по пьяному делу, так пришлось уходить в вахтеры. Куда ж еще на протезе? Только вот в вахтеры.

Михалыч пристегнул протез, одернул брючину и, кряхтя, поднялся на ноги. Да-а, скоро уж Верка пришкандыбает со своим фирменным брусничным. Варенье у Верки знаменитое, чего-то она в него кладет для особого вкусу. Чего – не говорит, секретится, ведьма старая. В могилу, видать, хочет унести секрет свой брусничный. Уж как институтские бабы к ней ни подкатывали, ни в какую! Молчит как партизан.

Ну, ему-то, Михалычу, что? Его-то Верка чаем с вареньем всяко угостит. Хорошо, что его сменяет Верка, а не бирюк Онищенко. От него ни чаю, ни разговору душевного не дождешься.

Вот придет Верка, сядут они, попьют чайку, а потом Верка останется на сутки, а он, Михалыч, побредет по утречку, по холодку домой. И кой-чего с собой прихватит.

Михалыч открыл тумбочку. Вот он, родименький. Пузырек со спиртяшкой, чистой как слеза. Вчера выцыганил его у Сашки-инженера. Сашка в институте следит за приборами и спирт получает специально, для протирки каких-то там оптических осей. Так он сам говорит и всегда при этом ржет. Чего ржет – непонятно, да Михалыч и не разбирался. Какая ему разница? Важно то, что ему от тех осей порой перепадало добра. Оно и ладно. Поди, не заржавеют те оси, а Сашка и сам, вестимо, от них урывает.

Ну а пока можно и чайку. До Веркиного, с брусничным, еще далеко, так что можно и своего. Чай – не щи, сколь хошь хлещи. Да и сушняк после вчерашнего мучает.

Михалыч включил чайник, отмерил в кружку заварку, щедро сыпанул сахару. Залив в кружку кипяток и прикрыв ее блюдечком, чтобы настоялось, Михалыч решил отправиться в обход. Так полагалось. Последний обход он делал вечером, закрыв дверь за последним сотрудником. Полагалось и ночью пару раз обойти, да Михалыч не удержался вчера – хлебнул Сашкиного подарка и продрых всю ночь как убитый. Ничего, тут, в институте этом, сроду ничего не случалось. Место тихое, и народ спокойный.

Тут Михалыч вспомнил, что надо спускаться в подвал, клятое место, и заколебался. Открыл тумбочку, поглядел на пузырь со спиртом. Нехорошо оно, с утра-то, вдруг унюхает кто… Но, поколебавшись, все-таки достал пузырек и, задержав дыхание, сделал большой глоток. Спирт опалил рот, огненным клубком скатился в желудок. Пирдуха! Так Федька всегда говорит, дружок Сашки-инженера. Выпьет и – пирдуха, мол! Срамное слово. Вслух его Михалыч никогда не говорит, а про себя – случается, прицепилось вот от Федьки.

Михалыч еще покряхтел, потоптался, затем взял свою палку с отполированным набалдашником и медленно побрел по коридору первого этажа к лестнице, ведущей наверх.

Как только его тяжелые шаркающие шаги затихли, чуть слышно скрипнула дверь тамбура черного хода. Бесшумная тень проскользнула через вестибюль в вахтерскую каморку. Звякнуло стекло, зашелестела бумага… Тень выскользнула из вахтерки, пометалась по вестибюлю, снова чуть слышно скрипнула дверь, и все затихло.

На всех трех этажах был порядок. Нигде не журчала вода, не пахло дымом. В коридорах горел слабый свет, темнели щели под дверями. В кабинеты и лаборатории Михалыч не заходил, чего там смотреть, везде тихо.

В подвал Михалыч спускался неохотно. В подвале был виварий. Там тошнотно пахло крысами и мышами, а самым неприятным, страшным для Михалыча местом был недавно оборудованный здесь террариум. Институт начинал разработку новой серии препаратов на основе змеиных ядов, и в террариум завезли среднеазиатских гадюк – гюрз. С тех пор как эти твари поселились в подвале, Михалыч даже спать на дежурстве без выпивки не мог: а вдруг вылезет какая гадина, она ж в любую щель проскользнет, и попробуй убеги от нее на деревянной-то ноге…

Спустившись в подвал, Михалыч толкнул дверь вивария и сразу почувствовал тревогу. Что-то было не так.

Обычно между кормежками и уборкой клеток в виварии было тихо, звери спали, сбившись в большие клубки. Сейчас же в виварии стоял монотонный, неумолчный шорох и писк. Михалыч включил свет и увидел, что во всех клетках панически мечутся звери. Крысы и мыши, отталкивая друг друга, лезли на решетки, грызли проволоку длинными желтыми зубами. Михалычу показалось, что животные сейчас вырвутся из клеток и набросятся на него.

– Свят, свят! – пробормотал он, отступая и захлопывая дверь. – Чего ж это с ими?

Нет, больше он сюда заглядывать не станет. В семь придут бабы-виварщицы, пускай разбираются сами.

Переведя дух, Михалыч, тяжело стуча протезом, двинулся дальше, туда, где за изгибом коридора размещался проклятый змеюшник.

Лиза Мурашова, младший научный сотрудник Института фармакологии, проснулась от такого же сигнала репродуктора, который разбудил вахтера Михалыча. Накануне она специально оставила радио включенным. Вспомнив, почему она это сделала, Лиза тяжело вздохнула, повернулась и посмотрела на соседнюю койку, где спала ее соседка по общежитской комнате и лучшая подруга Людмила Пчелкина. Та сладко сопела объемистым бревнышком под розовым стеганым одеялом. Ни громкая музыка из репродуктора, ни бодрые голоса дикторов не оказали на нее ни малейшего влияния. Все как Лиза и ожидала.

Вчера вечером у них опять происходил Контрольный Завес – процедура, всегда вносившая нервозность и сумятицу в спокойное течение их жизни. Увидев, что Людмила снимает со шкафа напольные весы, Лиза уже заранее напряглась, и не напрасно. Людмила встала на весы, стрелка, конечно же, зашкалила, показав какую-то невыносимую цифру, и началось…

– Жиросвин! Бегемотина! – зарыдала Людмила. – А-а-а! Ну как мне жить? Кто меня полюбит?

Она соскочила с весов, бросилась на кровать и уткнулась в подушку.

– И не говори мне, что надо меньше есть! – закричала она, повернув к Лизе зареванное лицо. – Потому что я не могу! Не могу, не могу и не могу! Ты можешь это понять?

Лиза молча подняла весы и поставила их на шкаф. Она понимала. Она знала Людмилу очень давно.

Людмила была Едок с Большой буквы. Садясь за стол, она сметала все, до чего могла дотянуться. Лиза частенько говорила, что если бы Людмила была знатной особой и имела герб, на нем был бы начертан девиз: «Лопнуть, но слопать! Треснуть, но стрескать!».

Две сильные страсти – любовь к еде и ненависть к лишним килограммам – боролись в Людмиле Пчелкиной и не давали спокойно жить ни ей, ни Лизе.

После очередного Контрольного Завеса и следующей за ним истерики Людмила садилась на диету. Утром ограничивалась стаканом кофе без сахара, в обед, когда все сослуживцы разбегались по кафешкам и столовкам, оставалась на работе и угрюмо жевала капустный салат без хлеба и пила пустой чай. Лиза из солидарности оставалась тоже. Для нее, худенькой, брезгливой малоежки, еда не имела такого большого значения. Заморить червя, а больше и не нужно.

В эти «страдательно-голодательные» дни у Людмилы резко портился характер. Она становилась раздражительной и плаксивой, ей казалось, что ее никто не любит, не ценит, не понимает, что жизнь ее пуста, горька и бессмысленна. Раздражительность ее изливалась в первую очередь на Лизу, поэтому Лиза терпеть не могла Контрольные Завесы и мечтала выбросить Людмилины весы к чертовой бабушке. Останавливала ее только уверенность, что Людмила тут же купит новые, и это нанесет существенный урон их совместному бюджету.

Поголодав два-три дня, Людмила теряла в весе полкило. Обнаружив это, она расцветала, преисполнялась радужных надежд и, увы, спешила вознаградить себя за героизм кусочком вкусненького. К ней возвращалась ее обычная солнечная улыбка и веселое настроение, за первым кусочком вкусного следовал второй, третий, и все входило в привычную колею до следующего Контрольного Завеса.

Маниакальное стремление похудеть было вызвано одной-единственной причиной – с лишним весом Людмила связывала свои неудачи в личной жизни. У Людмилы была заветная мечта – завести, как она любила говорить, мужа, детей и персидского кота. Именно на этих трех китах собиралась она строить свое жизненное благополучие. Все остальное – работа, диссертации, научная карьера – было лишь привходящим и привносящим.

Влюбчива она была неимоверно. В университете, где они с Лизой учились на биофаке, Людмила была влюблена непрерывно. Практически во всех окружающих мужчин, попеременно и разом. Начиная с хроменького, очкастенького парнишки-препаратора с кафедры физиологии растений и заканчивая деканом факультета профессором Обуховичем, которому уже перевалило за шестьдесят.

Большинство мужчин так и оставалось в неведении о Людмилиных чувствах, а те, чьего внимания ей удавалось добиться, ограничивались двумя-тремя походами в кино-кафе и невинными поцелуями. Тем дело и кончалось. Людмила считала, это оттого, что она «жиросвин».

Между тем была она очень хорошенькой, налитой, как яблочко, с прекрасной нежной кожей, с большими, круглыми, зелеными глазами. Светло-русые волосы, подстриженные стильным ежиком, тоже имели чуть заметный зеленоватый, русалочий отлив.

Лиза считала, что Людмилина личная жизнь не клеится вовсе не из-за полноты. Просто Людмила была дитя дитем, слишком открытая, слишком непосредственная. Мужчины просто обходили «взрослыми» чувствами ее ребяческую влюбленность.

Но когда Людмила начала работать в Институте фармакологии, все ее детские любови кончились. Вместо них возникла и заполыхала ярким пламенем одна Большая Любовь, и предметом этой любви стал заведующий их лабораторией Павел Анатольевич Петраков.

Павлу Анатольевичу было сорок лет. Эту круглую дату лаборатория, без лишних суеверий, весело отпраздновала в начале декабря в ресторане «Тайга». Там Петраков был еще с женой Ольгой. Ольга от души веселилась и казалась очень влюбленной в мужа. Однако около месяца назад, где-то в конце апреля, Зоя Евгеньевна Болдина, старший научный сотрудник их лаборатории, правая рука Петракова и его негласный заместитель, рассказала по секрету, что Ольга сбежала от мужа. Воспользовалась тем, что Петраков улетел в командировку в Москву, собрала вещички и исчезла, не оставив адреса. В прощальной записке она объясняла, что ошиблась, любит другого и подает на развод.

Всех это очень удивило. Петраков нравился женщинам. Он был симпатичным мужчиной – высоким, подтянутым, спортивным. Еще он был воспитанным и всегда галантным с дамами. С научной карьерой тоже все было в порядке. Петраков заканчивал докторскую диссертацию, а после защиты его ждало место заместителя директора института по науке, на котором досиживал последние годы пожилой и очень болезненный профессор Лукин.

Все, кто наблюдал отношения Петракова с женой, были уверены, что Ольга души не чает в муже. Но, не прожив и года, она ушла. Вот уж верно, чужая душа – потемки…

Пока Павел Анатольевич был женат, Людмила любила его издали, безнадежно и тихо. Но стоило Ольге уйти, в ней вспыхнула надежда. Теперь она вставала и ложилась с мыслью о «Пашечке», на работе не спускала с него влюбленных зеленых глаз. Для того чтобы обратить на себя его внимание, пекла и таскала к лабораторным кофепитиям разные печенья и пирожки. И уж конечно, вчерашние горестные вопли о том, что никто не полюбит «жиросвина», были тоже из-за него.

Вчера Людмила, отрыдав, решила, что она займется утренним оздоровительным бегом. Встать на час раньше и пробежаться по свежему воздуху – что может быть лучше для здоровья и фигуры? И голодать не надо! Она заставила Лизу поклясться, что та будет бегать вместе с ней, любовно приготовила и выложила на видное место спортивные костюмы и кроссовки. Лиза наблюдала за этими приготовлениями скептически. Она-то знала: отказаться от целого часа утреннего сна для Людмилы так же мучительно, как и от лишнего кусочка вкусненького.

А теперь она дрыхнет вовсю, и попробуй поднять ее на подвиг. Безнадежно вздохнув, Лиза встала, накинула халат и, подойдя к Людмиле, потянула с нее одеяло.

– Люда, вставай! Побежали худеть! Люда, вставай! Люда! Людка!! Людмилища!!!

Минут десять Лиза трясла и расталкивала Людмилу, но, кроме невнятного бормотания и мычания, ничего не добилась. Бесполезно. Дура она, Лиза, что поддалась вчера на Людмилины причитания и согласилась на эту безумную фитнес-идею. Вздохнув, Лиза убрала в шкаф спортивные костюмы и кроссовки и пошла варить себе кофе.

Завернув за угол подвального коридора, Михалыч остановился как вкопанный. В тусклом подвальном свете было видно, что на полу перед террариумом что-то лежит. Что-то большое и непонятное. Дверь террариума была приоткрыта, и оттуда тянуло могильным холодом.

Эту дверь с кодовым замком имел право открывать только Бахрам Магомедов, который отвечал в институте за содержание змей. И кода никому знать не полагалось. Правда, у Михалыча в каморке лежала бумажка с заветными цифрами, на всякий пожарный случай, но и об этом никому знать не полагалось. Что же это такое? Кто открыл змеюшник? И что это за странная штука на полу?

Михалычу было плохо видно, что лежит перед террариумом, но подойти поближе он боялся. Все-таки, вспомнив свой вахтерский долг, он заставил себя сделать несколько тяжелых шагов и, наконец, разглядел странный предмет на полу.

– Господи-Сусе-Христе!.. Царица небесная! – захрипел Михалыч, в ужасе взмахнул руками и выронил палку, которая с грохотом заскакала по бетонному полу.

И, словно разбуженная этим грохотом, со страшного предмета на полу поднялась и застыла, трепеща раздвоенным язычком, жуткая змеиная головка.

– Петр Лексеич! Савушкин ето, вахтер! – Голос Михалыча в трубке хрипел и прерывался. – Чего звоню-то… ето… Не знаю, как и сказать… Мертвяк у нас в подвале! Девка ета, Ленка. Курчавая, с третьего етажа. Лаборантша. Да тверезый я, Петр Лексеич, Христом-Богом клянусь, тверезый! Не ругайся, Петр Лексеич, в своем я уме. Правду говорю. Чего еще-то… А, змеюка на ей! Петр Лексеич, видать, она ее, Ленку-то… Я от ей еле убег. Не. Не, не зеленая, серая какая-то, черт ее там углядит! Петр Лексеич, мне милицию-то звать али как? Ага, ага, добро… Дождусь…

Михалыч положил телефонную трубку и, обхватив руками гудящую голову, горестно замычал. Кучерявенькую Ленку с третьего этажа было жалко, но еще жальче было себя. Теперь все. Прощай, непыльная работа в тихом месте, с Сашкиным спиртяшкой, с Веркиным вареньицем… Теперь затаскают по следствиям, уволят. Упаси Бог, еще и на него все свалят. Вот влип так влип.

В горле пересохло. Михалыч бросил тоскливый взгляд на тумбочку, но открыть не посмел. Нельзя. Сейчас начальство прибудет, начнется разбираловка. Не дай бог, кто унюхает свежак – греха не оберешься!

Он вспомнил про чай. Чай уже остыл, был едва теплый, а Михалыч любил горячий. Но выбирать теперь не приходилось. Михалыч снял блюдечко с кружки и жадно, в несколько глотков, опрокинул в себя густо-коричневую сладкую жидкость.

Внезапная мысль заставила Михалыча подскочить на табуретке. Что же это он забыл! Она, Ленка-то эта, не одна ведь оставалась! С начальством, а коли с начальством, то с него, с Михалыча, и спросу нет. Начальство за все в ответе!.. А он-то забыл с пьяных глаз, дурак старый, переполохался зазря. И бумага, бумага-то ведь выправлена по всем правилам, за всеми подписями. Сейчас он ее найдет, чтоб наготове была!

Он вскочил и со всей возможной скоростью поковылял к столу. Вдруг сердце подпрыгнуло в груди и остановилось. В глазах стало темно, в голове загудело, его потянуло куда-то вверх, вверх, а потом вниз, в темную вращающуюся воронку.

Он не испугался, только удивился: что это с ним? И это удивление так и осталось на его лице.

– Герман Юрьевич, простите, если разбудил. Метельчук беспокоит. ЧП у нас, Герман Юрьевич. Вахтер звонил, Савушкин. Ох, язык не поворачивается… Говорит, труп у нас в подвале обнаружил. Да самому не верится! Может, и делириум, у нас все может быть. Уже еду, из машины звоню. Разберусь, разберусь… Говорит, лаборантка, из Петраковской лаборатории. Петракову уже звонил, но он не отвечает. И по мобильному тоже. Кто ж его знает, может, у дамы… Да, еще… Савушкин говорит, что змею там видел. Ох, да уж хоть бы зеленую. Но я на всякий случай за Магомедовым заеду. Да, да, на месте решу… Да, полицию, да, хорошо…

Директор Института фармакологии Герман Юрьевич Полторацкий положил трубку и, болезненно морщась, стал выбираться из постели. Надо ехать. Сердце ныло от предчувствия крупных неприятностей. Надо же, труп… Немыслимо… Как это могло случиться? Ничего не понятно. Лаборантка… Когда все это произошло? Ночью? Или еще вчера? Что лаборантка могла делать в институте ночью? Ночные эксперименты? Это может пояснить только Петраков, а где он? Что-то неладно с Петраковым. Эти его истории с женами, а теперь вот лаборантка. Казалось бы, нормальный человек, молодой, талантливый, а вот ведь… Господи, хоть бы все оказалось неправдой, пьяным бредом вахтера Савушкина!

Говорил он Аничкову, старому ослу: не дело держать в институте ядовитых змей! Да разве ему докажешь? С кристаллическим ядом он, видите ли, работать не может, подавай ему «живой», от живых гадюк! А спорить со старым ослом – себе дороже. С Аничковым в институте никто не спорит, характерец его сволочной всем известен.

Сколько было мороки с этим террариумом, сколько инстанций пришлось обойти, скольких чиновников умаслить! А построить, а змей завезти, а герпетолога найти, а ставку ему выбить! И вот чем кончилось… Если это в самом деле несчастный случай со змеей, мало ему не покажется. А Аничков выйдет сухим из воды, как всегда, он непотопляемый. Господи, сделай так, чтобы все оказалось бредом старого алкоголика!

Позвонив директору института, Петр Алексеевич Метельчук, заместитель по административно-хозяйственной части и непосредственный начальник вахтера Михалыча, вырулил на Университетский проспект. На душе было неспокойно. Что там произошло? Как петраковская лаборантка оказалась в подвале? Может, с вечера еще лежит? Баба молодая, но мало ли. Сердце или еще что… А этот алкоголик не заметил. Давно бы его уволил, да попробуй найди человека на такую зарплату. И Петраков этот еще, где его носит? Вечно у него что-то, как черт ему ворожит. Уж хоть бы дело кончилось Михалычевыми глюками – тогда уволить и забыть. А если нет?

Подъехав к институту, Петр Алексеевич сразу понял – что-то все же случилось. На часах было около восьми. Около дверей института топтались две пожилые тетки – работницы вивария – и инженер-приборист Александр Грачев. Тетки, которые давно уже должны были кормить животных, устало колотили в дверь ногами, а Грачев стоял, зябко съежившись, пряча уши в поднятый воротник куртки – майское солнечное утро было по-сибирски холодным. Вахтер Михалыч дверь не открывал…

2

Саша Грачев пришел на работу ни свет ни заря не по своей воле. Он жил в трехкомнатной «хрущевке» с папой, мамой, двумя сестрами, зятем и двумя племянниками, один из которых был двухмесячным грудничком. Этот малыш, как только его привезли из роддома, поставил на уши весь дом. Все ночи напролет он кричал, не давая никому сомкнуть глаз. Утром младенец засыпал, а его полусонная родня расползалась по работам. Кое-как перемаявшись день, все приползали домой и валились в постель, чтобы урвать хотя бы пару часов предзакатного сна, пока крикун снова не заступал на ночную вахту.

Сегодняшняя ночь показалась Саше особенно тяжелой, потому что накануне вечером ему не удалось поспать. Вчера после работы они с Федькой Макиным ходили на футбол. На стадионе «Авангард» местная команда «Тайга» играла очень ответственный матч, и Саша с Федькой, патриоты родного города и родной команды, никак не могли его пропустить.

Промучившись ночь и еле дождавшись рассвета, Саша выскочил из дома и потопал пешком на работу, рассчитывая добрать пару часов на топчане в каморке вахтера Михалыча. Михалыч был вечный Сашин должник, поэтому отказать не мог.

Вообще, прийти пораньше на работу было не вредно. Работы было много. Приборы в институте были старые, то и дело норовили выйти из строя, а денег на ремонт и замену деталей давали мало. Для того чтобы купить какой-нибудь паршивый электрод для иономера, приходилось обивать пороги у начальства. А уж если требовалась какая-нибудь дорогостоящая деталь…

Поэтому Саша старался не допускать внезапных поломок, у него был жесткий график проверок и профилактики, каждый прибор в институте он знал до винтика и всегда заранее чувствовал, если какой-нибудь из них собирался забарахлить.

Вчера Лиза Мурашова попросила его подъюстировать спектрофотометр, и Саша пообещал, что сделает все прямо с утра.

Саше Грачеву очень нравилась Лиза Мурашова – худенькая серьезная девушка. Дома у Саши, в запираемом ящике письменного стола, подальше от любопытной родни, хранилась ее фотография, сделанная на новогоднем вечере. На ней Лиза смеялась, что случалось с ней довольно редко, и казалась Саше прекрасной. Ненаглядной. Это старинное слово очень точно отражало Сашино отношение к Лизе.

Саша век бы смотрел на Лизу, и ему бы это никогда не надоело. Но пока он мог видеть ее только на работе. Он любил наблюдать, как Лиза работает, как обращается с приборами. Мягкие, точные движения… Не то что ее любимая подружка Пчелкина. Саша прямо за голову хватался и уходил от греха, когда видел, как толстенькие неловкие пальцы Пчелкиной рвут тумблеры или со всей дурьей мочи давят на кнопки! Если бы Пчелкина не подходила к приборам, Саша ничего бы против нее не имел: смешная толстушка, вечно влюблена в кого-то. Опять же, Лизина подруга.

Лизину фотографию Саша тайком увел у своего друга-приятеля Федьки Макина, который всегда всех фотографировал на институтских «собирушках». Можно было, конечно, попросить, Федька бы с удовольствием дал, но Саша не хотел слышать его ехидные комментарии. Федька был неплохой мужик, но очень уж невоздержанный на язык.

Мысли о Лизе Мурашовой прогнали сонливость и привели Сашу в хорошее настроение. Он весело прибавил шагу. Но, добежав до института, увидел работниц вивария, которые топтались перед дверью и раздраженно переговаривались, и понял – что-то случилось.

К приезду замдиректора Петра Алексеевича виварщицы тетя Наташа и тетя Катя все ноги обколотили об институтскую дверь и теперь стояли, устало матеря «пьяную сволочь» Михалыча и время от времени безнадежно дергая дверную ручку. Саша Грачев несколько раз обежал институт по периметру, попрыгал, пытаясь заглянуть в окна, но безуспешно. Окна были расположены высоковато, зарешечены и еще не помыты после зимы.

К тому времени, как дождались приезда полиции, отыскали слесаря и взломали дверь, как оказалось, запертую изнутри на щеколду, перед институтом уже стояла тревожно гудящая толпа сотрудников…

– Лизочек! Ну почему ты меня не разбудила? – Людмила возмущенно таращила на Лизу круглые зеленые глаза.

Лиза, уже совершенно одетая, лежала на кровати с книгой. Она мрачно глянула на Людмилу из-под темной челки.

– Ну Людмилища! Ты лучше молчи, а то я тебя покусаю, придется прививки делать. От бешенства!

– Ну Лизочек!

– Давай, собирайся, – перебила Лиза. – Мне сегодня мышей взвешивать, мороки на весь день. Я хочу пораньше пойти. Или не ждать тебя?

– Ждать, ждать! – Людмила вскочила с постели и понеслась умываться.

Выходя из общежития, они увидели Валеру Николашина, с которым работали в одной лаборатории и жили по соседству. Валера уныло брел, как всегда ссутулившись и шаркая ногами.

Валеру Николашина Лиза считала Большим Жизненным Парадоксом. Это был самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо встречала. Стройный, высокий синеглазый брюнет с красивым, умным, тонким лицом и густыми волосами. С такой внешностью следовало бы легко и победно шагать по жизни, благосклонно подбирая или высокомерно отбрасывая подстреленные женские сердца. Валера же влачил себя как черепаха, придавленная многопудовым панцирем, не успевая при этом уворачиваться от пинков судьбы.

Валера был ужасающе невезуч. Об этом в их институте ходили легенды.

Это именно на него лаборантка Диночка опрокинула однажды горячий «хромпик» – едкую смесь, применяемую для мытья лабораторной посуды. Хорошо еще, что сам Валера не пострадал, обошлось сожженными халатом, брюками и ботинками. Валере пришлось два часа сидеть в трусах, стыдливо кутаясь в чужой халат и пряча под столом голые ноги, пока сердобольная Людмила Пчелкина сбегала в общежитие, разыскала Валерину жену Свету и принесла целые штаны и обувь.

Именно на Валеру упала невесть как сорвавшаяся с упора тяжеленная створка вытяжного шкафа и переломала ему руку. Но этим дело не кончилось. Завлаб Петраков, несмотря на то что слыл человеком гуманным и сострадательным, наотрез отказался оформить Валерин перелом как производственную травму. Дело было в том, что Валера курил у вытяжки, держа руку с сигаретой внутри, чтобы дым не шел в комнату. Как раз в тот момент, когда падала створка, злая судьба занесла в лабораторию Петракова, и он успел увидеть, как тлеющая сигарета, выпав от удара из Валериной руки, отлетела аккурат к бутыли с ацетоном.

И это при том, что вытяжкой пользовались все курильщики лаборатории – и Федька Макин, и Ивануткин, и даже Зоя Евгеньевна. Лень было бегать в курилку. Но упала створка только на Валеру, и за нарушение техники безопасности наказали тоже только его.

Оттого, наверное, что Валера так часто испытывал на себе тяжелую руку судьбы, его волновали вопросы кармы, рока, родовых проклятий и пророчеств. Сюда же примыкали темы загробной жизни, реинкарнаций, таинственных явлений и внеземных цивилизаций. Об этом Валера мог говорить часами и при этом оживал, распрямлялся и сверкал синими глазами.

В лаборатории Валеру звали Николашин-Нидворашин, и это прозвище подчеркивало его жизненную несостоятельность. Действительно, ни кола ни двора. Уже больше десяти лет Валера ютился с женой и двумя детьми в пятнадцатиметровой комнате бывшего аспирантского общежития без всякой надежды когда-нибудь выбраться оттуда.

Николашины жили у Лизы и Людмилы за стенкой, их семейная жизнь была у девушек на виду и на слуху. Лиза удивлялась, как могли пожениться и столько лет существовать вместе столь разные люди: рафинированный интеллигент Валера и выпускница торгового училища Света – неказистая, приземистая, грубоватая.

Каждый вечер за стенкой звучал громкий, раздраженный голос Светы, временами срываясь на крик. «Лесопилка на дому», – цитировала Лиза старую комедию. Иногда там билась посуда, иногда хлопала дверь, и Валера надолго уходил курить на черную лестницу. Ходили слухи, что Света колотит Валеру всем, что попадет под руку. Правда это или нет, было неизвестно, но вот то, как Света надела Валере на голову детский горшок с жидким содержимым, Лиза и Людмила однажды видели сами.

Лиза и Людмила, можно сказать, дружили с Николашиными «домами». Супруги частенько забегали к ним в гости, но всегда порознь. Валера заходил поговорить о «роковом-загробном-неземном», а Света любила посидеть, попить чайку, поделиться общежитскими сплетнями и поучить Лизу и Людмилу жизни.

В последнее время Валера почти не заходил, «лесопилка на дому» работала громче, что-то не ладилось в Валериной жизни больше обычного. Видимо, поэтому в тот день бредущий впереди Валера выглядел особенно пришибленным.

Лиза и Людмила переглянулись, неслышно догнали Валеру и хором громко заорали:

– Ага-а, попался!!!

Валера вздрогнул. Даже не вздрогнул, а содрогнулся всем телом и резко обернулся. Лиза увидела бледное до синевы лицо, страх, тающий в глазах, и подумала, что шутка не удалась.

– Ты чего нервный такой? – преувеличенно весело спросила она. Разглядев свежие порезы на щеках, она стала уводить разговор в сторону:

– Ты почему порезался? Мы же тебе электробритву подарили…

Действительно, на последний день рождения Валера получил в подарок от лаборатории электробритву «Браун».

– На нее Витька банку варенья пролил, – вяло махнул рукой Валера. – Пропала бритва.

Бледность потихоньку сходила с его лица, страх в глазах исчез, осталось лишь привычное уныние.

– Бритву надо Сашечке Грачеву отнести, – вмешалась Людмила. – Он ее разберет, помоет и снова соберет, будет работать как новая. Сашечка все может починить.

– Отнесу, – так же вяло пообещал Валера.

Да уж, если человек живет так, что у него банка варенья вынуждена соседствовать с электробритвой, не стоит спрашивать, отчего он «веселый такой».

Обычно до института Лиза с Людмилой добегали за пятнадцать-двадцать минут, в компании же с Валерой плелись почти вдвое дольше, но Лиза не жалела. Утро, хоть и прохладное, было таким солнечным, молодая листва и трава на газонах были такими свежими, праздничными, птицы пели так весело, что под крышу совсем не хотелось. Идти бы так и идти через весь город и дальше, туда, где лес, река и много неба. А работа… ну, подождет.

Когда они, свернув с проспекта, подходили к старинному трехэтажному зданию института, Людмила сказала:

– Ой! Там у нас что-то случилось!..

Лиза и сама уже видела толпу сослуживцев, тревожно гомонящую перед входом в институт. Люди стояли группками, о чем-то переговаривались. В здание почему-то никто не заходил. Лиза поискала глазами своих.

Федька Макин стоял в компании Саши Грачева и Бахрама Магомедова. Вертлявый Федька, размахивая руками, взблескивая очками, тряся пегими длинными волосами, что-то возбужденно говорил Саше. Бахрам угрюмо молчал. Здесь же была и молоденькая лаборантка Динара, миниатюрная татарочка, хорошенькая, как кукла. Задрав голову, она снизу-вверх смотрела на парней со жгучим любопытством и ужасом.

Неподалеку от них маленький Ивануткин курил, уставившись в землю, как будто искал там что-то.

Немного наособицу стояли директор института Герман Юрьевич, его заместитель Метельчук и Зоя Евгеньевна Болдина. Директор о чем-то расспрашивал Зою Евгеньевну, та пожимала плечами и отрицательно качала головой.

Отдельно от всех стояла Ада Лещова, помощник ученого секретаря, странная девушка в длинном темном плаще, с распущенными прямыми волосами, падающими на лицо. Она чему-то затаенно улыбалась.

– Пашечки нет, – испуганно пискнула рядом Людмила. – Может, это с ним что-то случилось?

Лиза внимательнее оглядела толпу. Действительно, Петракова не было видно.

– Не паникуй, – сказала она Людмиле. – Сейчас все узнаем, – и направилась к Федьке, Бахраму и Саше.

– Привет, ребята, – сказала она. – Что тут у нас произошло?

Федька оглянулся на нее и на подошедших следом Людмилу и Валеру Николашина, кивнул и указал на Сашу.

– Вот, пусть Санек расскажет, из первых рук…

Саша, старательно уводя глаза от Лизы, рассказал, что, судя по всему, что-то случилось с вахтером Михалычем. Дверь заперта изнутри, а Михалыч не открывает и не отзывается. А перед этим он позвонил Метельчуку и сообщил, что нашел в подвале мертвую Лену Кашеварову.

– Ленку?! – хором ахнули Лиза и Людмила.

Саша кивнул и добавил, что этому никто не верит, и непонятно, как Ленка ночью оказалась в подвале, и что ищут Петракова, но у того ни домашний, ни мобильный телефоны не отвечают.

Людмила побледнела и вцепилась в Лизин рукав.

– Еще говорят, что Михалыч в подвале змею видел, – снова подал голос Саша Грачев. – Вот Бахрама прямо с постели подняли, даже побриться не дали…

Бахрам Магомедов, невысокий смуглый крепыш, был действительно сильно небрит и выглядел совсем несчастным. Он был герпетологом, то есть специалистом по змеям, и в институте отвечал за их содержание. Если по подвалу ползала змея и если эта змея была причиной смерти Кашеваровой, Бахрама ждали крупные неприятности.

– А почему никто ничего не делает? – удивилась Лиза. – Надо, наверное, дверь ломать!

– Полицию ждут, – объяснил Саша. – Без них нельзя…

Быстрыми шагами, на ходу нажимая кнопки мобильного телефона, подошла Зоя Евгеньевна.

– Господи, что творится… Здравствуйте, девочки! Кто-нибудь знает, как Кашеварова там оказалась? Дина?

Динара испуганно затрясла головой:

– Нет! Нет! Она мне ничего не говорила! Ничего!

– Но вы же всегда вместе, целыми днями, – настаивала Зоя Евгеньевна. – Неужели она тебе ни слова не сказала? Вы уходили вчера вместе?

Но Диночка все так же трясла головой:

– Нет! Она сказала, что задержится на полчаса. Я ушла, а она осталась. Я ничего не знаю!

Зоя Евгеньевна оставила ее в покое и повернулась к Ивануткину:

– Иван Иваныч! Может быть, вы что-нибудь знаете?

Ивануткин бросил окурок и носком элегантного башмака втер его в землю. Потом подошел поближе.

– Нет, Зоя Евгеньевна, к сожалению, Ивануткин ничего не знает. Ивануткин может только предполагать…

– И что же вы можете предположить? – спросила Зоя Евгеньевна, в упор глядя на Ивануткина.

Ответ Ивануткина заглушил звук сирены. Во двор въехала «Газель» с синей полосой на борту и маячком на крыше. Толпа раздалась, пропуская машину.

Несколько человек в форме и в штатском выбрались из «Газели», о чем-то переговорили с подошедшими директором и Метельчуком, и слесарь по знаку Петра Алексеевича начал взламывать дверь.

Лиза старалась держать в поле зрения все, что делалось вокруг. Ей хотелось понять, что произошло. Неужели в их тихом институте могло случиться что-то страшное? Может быть, сейчас откроют дверь и окажется, что Ленка Кашеварова жива, просто стало плохо, это ведь бывает. А Михалыч просто мертвецки пьян. Может быть, ему вообще с пьяных глаз все померещилось. Белая горячка и… «девочки кровавые в глазах». Скорее бы все выяснилось.

Зоя Евгеньевна продолжала безуспешно терзать телефон, досадливо морщась и зажимая ладонью свободное ухо – визг «болгарки» и гулкие удары кувалды заглушали все вокруг.

Странная девушка Ада Лещук молча подошла и встала неподалеку, устремив взгляд больших темных глаз в спину Валеры Николашина. Тот неотрывно смотрел, как ломают дверь, но, как будто почувствовав взгляд, начал ежиться и подергивать плечами.

Грохот смолк. Послышался скрежет, лязг, и входная дверь неохотно отворилась. Все невольно подались туда, но в дверях встал человек в форме полиции. Внутрь прошла опергруппа. Через некоторое время разрешили войти директору и его заместителю, а все остальные застыли в ожидании.

Зоя Евгеньевна вдруг громко закричала в трубку: «Павел! Наконец-то! Ты где?» Она торопливо отошла в сторону и заговорила тише, но Лиза успела услышать: «Паша! Приезжай немедленно! Тут у нас такое творится!»

Лиза покосилась на Людмилу, которая по-прежнему цеплялась за ее рукав. На Людмилиной физиономии проступило сложное чувство – смесь облегчения и ревности.

Федька Макин ужом просочился сквозь толпу поближе к центру событий, и его голова с длинными патлами пегих волос маячила сейчас у самого входа.

Ивануткин снова закурил, к нему присоединился Валера Николашин.

Пряча в сумочку мобильный, вернулась Зоя Евгеньевна. Лиза впервые обратила внимание на то, как изменилось ее лицо. Обычно свежее, молодое, сейчас оно было покрыто неровными красными пятнами, красивые карие глаза болезненно щурились. Все Зоины тридцать пять лет проявились сейчас на ее лице.

– Дозвонилась до шефа, – сказала она. – Сейчас приедет. Говорит, спал, звонков не слышал. Снотворное принял. Вот надо же, чтобы именно сегодня…

– Зоя Евгеньевна, – осторожно спросила Лиза. – Вы думаете, Ленка в самом деле умерла? Может, Михалычу почудилось?

– Чего гадать, – устало ответила Зоя Евгеньевна. – Скоро все узнаем. Но если правда, да еще если связано со змеями, нашему шефу мало не покажется.

– Но ведь мы к змеям никакого отношения не имеем.

– Ох, Лиза, как ты не понимаешь?.. – Зоя Евгеньевна достала из сумочки сигареты и зажигалку, закурила, отвернувшись от ветра, сильно затянулась и выпустила дым из ноздрей. – Если произошел несчастный случай со змеями, «змеиную» тему прикроют. Во всяком случае, могут прикрыть. А эту тему Аничков ведет, а он – председатель диссертационного совета. И он Петракову ни за что защититься не даст, он его даже на защиту не выпустит, сгрызет на дальних подступах!

– Но при чем здесь Павел Анатольевич? – возразила Лиза. – Его же здесь и близко не было!

Зоя Евгеньевна только вздохнула над Лизиной наивностью.

– Кашеварова сотрудница его лаборатории. Петраков в любом случае «при чем». Ты же знаешь, какой у Аничкова характер.

Лиза кивнула. О том, что у профессора Аничкова характер совершенно стервозный, знали все.

Владлен Игоревич Аничков считал, что знает все: что, где, когда, откуда, почему, зачем и почем. И знает лучше всех. По любому вопросу существовало всего два мнения – его собственное, абсолютно правильное, и мнение всех остальных дураков. Разумеется, дурацкое. Кто в этом сомневался, становился злейшим врагом и мог быть уверен – месть не заставит себя ждать. Поэтому с ним предпочитали не связываться.

На институтских семинарах, где сотрудники выступали с докладами, профессор Аничков, развалившись, сидел в первом ряду и время от времени громко прерывал докладчика:

– Полная чепуха (варианты: «несусветный вздор», «немыслимая ерунда»)! Еще в одна тысяча таком-то году доктор Джонс (или «Питерс», «Сиддерс») показал, что…

Наивные попытки докладчика возразить, что «А вот в две тысяча таком-то году доктор Джонсон (Питерсон, Сиддерсон), напротив, показал, что…» приводили к тому, что профессор в гневе выбегал к трибуне и буквально затаптывал оппонента, а заодно и Джонсона (Питерсона, Сиддерсона). Едва только оппонент открывал рот, чтобы возразить, как профессор возвышал голос и закрикивал несчастного. После нескольких таких пассажей профессор победно сходил с трибуны и вновь разваливался в кресле в первом ряду, а его заклеванный оппонент оставался стоять с открытым ртом. Кое-как собравшись с силами, он поспешно, комкая, заканчивал доклад, не подозревая, что его несчастья на этом не заканчивались.

Посмевший возражать, моментально зачисленный в злейшие враги, начинал спотыкаться на каждом шагу своей научной карьеры. Редакции научных журналов возвращали его статьи с убедительными просьбами «доработать», «исправить», «внести изменения». Ученый совет не принимал к защите его диссертацию с теми же требованиями «доработать», «исправить», «внести изменения». Если непокорный был уже «остепенен», доставалось его ученикам и аспирантам.

Поэтому чаще всего докладчик согласно кивал, благодарил уважаемого Владлена Игоревича за ценные замечания и обещал «учесть», «пересмотреть» и «доработать».

Разумеется, «учитывать» и «пересматривать» никто не собирался. Все понимали, что демарши профессора – просто «показательные выступления» и тест на «прогиб». Следовало прогнуться и спокойно жить дальше. Большинство так и делало.

Кроме работы в институте фармакологии профессор Аничков читал лекции в медуниверситете. И, естественно, принимал экзамены.

У Лизы с Людмилой было много знакомых студентов из меда, и историй из студенческого эпоса «Аничкиада» они наслушались вдоволь.

На экзаменах профессор был капризен и вспыльчив, требовал почти дословного воспроизведения своих лекций, не терпел ни малейших возражений и щедро ставил «неуды». Пересдавать ему ходили по десять и даже более раз. Кроме того, он умело превращал экзамен в моральную пытку. Ему ничего не стоило сказать студенту, мучающемуся над экзаменационным билетом:

– Если на плечах вместо головы задница, то понятно, какая субстанция там внутри вместо мозгов.

Или:

– Вы, молодой человек, очевидно, привыкли работать не головой, а головкой. А от неработающего органа кровь, знаете ли, оттекает. Туда, где нужнее, хе-хе! И орган неработающий атрофируется, да-с. Я вам советую стоять по утрам на голове, авось что-то и стечет обратно…

Женщин профессор считал существами низшими, студенток поедом ел и любил приговаривать с веселой брезгливостью:

– Папильотки, шпильки, менструальные психозы! Нет, им еще и высшее образование подавай!

Таких образчиков анально-генитального юмора у него было множество, и он щедро осыпал ими студентов. Парни выходили после экзамена с пылающими ушами, девчонки в слезах. Одна знакомая Лизы и Людмилы признавалась:

– Я как только захожу в аудиторию, как только вижу этого осьминога, так у меня сразу паралич мозга. И головного, и спинного. Буквально коленки подкашиваются и зачетка из рук валится. Кажется, сейчас сцапает меня щупальцами своими и сожрет! А в брюхе у него холодно и скользко!

Неизвестно почему, но у Лизы при виде костлявой фигуры профессора, его маленького тонкогубого рта, холодных, безразличных глаз навыкате, жидких желто-седых волос до плеч тоже возникала эта ассоциация – осьминог! И в животе у него холодная слизь. Бр-р-р…

Начитавшиеся Булгакова студенты перед сессией горько шутили: «Аничка», мол, уже пролила масло… А срезавшихся на экзамене у профессора называли «берлиозами». И не одному «берлиозу» по воле профессора пришлось распрощаться с мечтой о дипломе.

Очевидно, кто-то из отчаявшихся «берлиозов» и решился на страшную месть. В одно прекрасное утро в мужском туалете института обнаружилась фотография профессора, намертво приклеенная к внутренней поверхности унитаза. Сверху фотография была залита прозрачным лаком, так что влага не причиняла ей ни малейшего вреда.

Возник невероятный ажиотаж. Народ толпился в очереди. Пропускная способность туалета выросла в десять раз, унитаз с портретом профессора работал с предельной нагрузкой.

Наконец, новость дошла до кого-то из преподавателей, студентов выгнали из туалета и вызвали завхоза. Тот притащил с собой двух уборщиц и некоторое время задумчиво наблюдал за их тщетными попытками содрать фотографию. Но ни механические, ни химические средства не помогли, клей держался намертво. Завхоз так же задумчиво сплюнул в унитаз, поспешно спустил воду и распорядился унитаз снять и заменить новым.

Самое интересное, что сам Аничков о произошедшем так и не узнал. Никто не решился донести. Каждый понимал, что свидетеля своего унижения Аничков не простит никогда.

Людмила дернула Лизу за рукав, возвращая к действительности.

– Смотри, Лизочек!

У входа произошло какое-то движение. Дверь отворилась, выпустила Петра Алексеевича Метельчука и вновь закрылась. Люди зашумели, потянулись к Метельчуку, но он, отвечая отрывисто и односложно, прошел прямо к той группе, где стояла Лиза.

– Петр Алексеевич, ну что там? – беспокойно воскликнула Зоя Евгеньевна.

Но по лицу Метельчука уже можно было понять, что ничего хорошего ожидать не приходится. Он безнадежно махнул рукой.

– Мертвые оба. Старик тоже… – И, неприязненно глянув на Бахрама, кивнул ему: – Магомедов, пойдемте, там змею нужно отловить.

Бахрам опустил голову и тоскливо побрел за Метельчуком.

Лиза обвела глазами своих товарищей по работе. Ужас и непоправимость случившегося проступали на их лицах в разных оттенках выражений.

В круглых зеленых глазах Людмилы стояли растерянность и жалость.

Зоя Евгеньевна скорбно поджала губы и опустила глаза.

Хмурая грусть застыла в черных глазах Саши Грачева.

Лицо Ивануткина горело гневным напряжением.

И… Лиза словно споткнулась. Показалось ей или нет? Нет, не показалось. На один краткий, но отчетливый миг выражение жестокой радости мелькнуло на бледном лице Валеры Николашина…

Следственная группа работала в институте почти до вечера, и все это время перед институтом толпился народ.

Люди переговаривались или молчали, переходили от группы к группе, привставали на цыпочки, пытаясь заглянуть в изредка открывающиеся двери, провожали глазами входящих и выходящих.

Метельчук появился снова, на этот раз он пришел за тетей Наташей и тетей Катей – работницами вивария. Нужно было покормить животных. Виварщицы не сразу решились войти. Они испытывали двойственные чувства. С одной стороны, было лестно, что никого не пускают, а их вот зовут, и жутко любопытно посмотреть что там и как. С другой стороны, было боязно глядеть на покойников. И еще страшнее было идти в подвал, где, может быть, кишмя кишели ядовитые змеи. Только после клятвенных заверений Петра Алексеевича, что змеи тщательно пересчитаны и тщательно заперты и что он сам пойдет с ними в виварий, женщины гуськом пошли за начальником.

Петраков приехал только к десяти часам, хмурый и обеспокоенный. Он быстро прошел ко входу, не остановившись около своих, только кивнув головой. После недолгих переговоров его пропустили внутрь.

Еще через час из института выполз совершенно деморализованный Бахрам Магомедов. Его сразу же плотно окружили и жадно забросали вопросами, но он, хмуро и коротко подтвердив то, что уже сказал Метельчук, снова вернулся туда, где стоял Саша Грачев. Бахрам работал в институте недавно и не успел еще ни с кем подружиться, кроме Саши. Их сближало то, что они не принадлежали ни к одной из лабораторий, а относились к общеинститутским службам. Кроме того, они сидели в одной комнате и оба увлекались шахматами.

С Сашей и теми, кто стоял рядом с ним, Бахрам был более словоохотлив. Он рассказал, что мертвый Михалыч лежит в вестибюле – похоже, как шел куда-то, так и упал. А труп Кашеваровой – в подвале, возле террариума. Террариум открыт, и одна змея действительно ползала по подвалу. Бахрам ее поймал и водворил на место, а потом его допрашивали.

Бахраму пришлось рассказывать, кем, как и когда открывается и закрывается террариум, кому известен код замка, когда он сам в последний раз открывал террариум, могла ли змея сама вылезти, и так далее, и тому подобное.

– Спрашивают: где был ночью? С кем спал? Кто тебя видел? А кто, слушай, меня видел, когда я спал?

Бахрам мрачно водил черными глазами, топорщился щетиной, в его обычно правильной русской речи от волнения впервые появились «восточные» интонации.

Федька Макин, прискакавший вслед за Бахрамом, торчал за его плечом, блестя очками.

– Бахрамыч, а правда, могла змея сама вылезти, а? – спросил он с жадным любопытством.

Бахрам резко обернулся.

– Нет! – закричал он. – Не могло такого быть! Не могло! Матерью клянусь! Не могла гюрза сама вылезать! Эта женщина… она сама гюрзу брала! Шайтан! А мне теперь тюрьма, да?

Во двор института въехала машина-фургон, развернулась, стала подавать задом к подъезду. Люди расступились, назначение фургона поняли все. «Труповозка, труповозка…» зашелестело в толпе. Всех как магнитом стянуло ближе к машине.

Под тяжелое молчание толпы из института вынесли и погрузили в фургон два упакованных в пластиковые мешки тела.

Вахтер Егор Михайлович Савушкин и лаборантка Елена Кашеварова навсегда покинули место своей работы.

3

Часам к четырем народ все-таки начал расходиться. Люди устали, проголодались, восприятие притупилось. К тому же погода после полудня начала стремительно портиться. Небо затянуло тучами, несколько раз начинал накрапывать дождь. Однако сотрудники лаборатории фитопрепаратов по-прежнему стояли группкой у института, ждали, когда выйдет их заведующий Павел Анатольевич.

Петракова отпустили только в пятом часу. Выйдя из института, он, в уже поредевшей толпе сотрудников, сразу встретился глазами с Зоей. Увидев Павла, она бросилась к нему, схватила под руку, и они быстро пошли прочь. Кое-кто кинулся было к Петракову с расспросами, но они с Зоей только отмахнулись, Павел пробормотал: «Потом, потом…». Никаких сил на разговоры не было. Больше всего хотелось чего-нибудь выпить и хоть на минуту все забыть.

Уходя, Павел отыскал глазами своих сотрудников. Они стояли все вместе, кучкой – серьезная Лиза Мурашова, забавная толстушка Людочка Пчелкина с круглыми зелеными глазами, меланхоличный Николашин, хипповатый очкарик Федор Макин и впереди всех маленький Ивануткин, смотревший на Павла пристально и враждебно. Как будто точно знавший, что это он виноват в смерти тех, кого сегодня вынесли из института в пластиковых мешках. Ладно, это потом, завтра – все разговоры, все разборки… А сейчас быстрее уйти подальше от этого кошмара…

В кафе на Университетском проспекте они с Зоей нашли свободный столик у окна. Заказали коньяк, какую-то еду и кофе. Выпили молча, не чокаясь, как за помин души. Закурили.

– Паша, что там было? – Зоя смотрела на него напряженно и устало. Сегодняшний день, видно, и ей дался нелегко. Зоино лицо горело нездоровым румянцем, веки припухли. Конечно, весь день стояла на холоде, волновалась за него и за них за всех…

– Пока неясно. То есть черт-те как неясно! – Павел неожиданно взорвался, стукнул кулаком по столу. Звякнув, подпрыгнули рюмки и пепельница, оглянулись официанты. Он с трудом взял себя в руки, заговорил спокойнее: – У вахтера, скорее всего, сердечный приступ. По крайней мере, внешние признаки похожи. Видимо, сердце у него давно болело. Блистер, кстати, там валялся с таблетками… Ну увидел труп, змею, перепугался – и все. Говорят, он змей до смерти боялся. – Павел угрюмо усмехнулся. – Правда, что до смерти… Да и пьян был, конечно, как обычно. С ним-то более-менее понятно. Но Кашеварова! Как она-то там оказалась? Зачем в террариум полезла ночью? Они мне всю душу вымотали: «Почему ваша сотрудница оказалась ночью в подвале?»

– А ты?

– А я как Каин: не сторож, мол, я сотрудницам своим…

– Что, так и сказал?

– Почти так. Сказал, что ничего не знаю, что ночных работ в лаборатории не велось и в ближайшее время не планировалось. Еще сказал, что если бы шли ночные эксперименты, лаборантка в любом случае была бы не одна, а с кем-то из сотрудников. Сказал, что лаборанты участвуют в экспериментах только как помощники, самостоятельных работ они не ведут. И еще, что на ночные эксперименты требуется специальное разрешение, которое подписываю я, так что не знать об этом я не мог. Они спросили, где это разрешение хранится, если оно есть. Я сказал, что передается на вахту, чтобы вахтер был в курсе, если кто-то остается в институте на ночь. Они обыскали все на вахте и, конечно же, ничего не нашли…

Зоя сильно затянулась и выпустила дым сквозь сжатые губы.

– Паша, а может, она там с вечера лежала? Мне Динка сказала, что она собиралась в тот вечер задержаться, но всего на полчаса.

– Не знаю. – Павел плеснул себе коньяку и стал катать бокал в ладонях. – Эксперт определил время смерти, она умерла примерно в три часа ночи…

– Значит, все-таки ночью… – Зоя докурила сигарету до половины, затушила ее в пепельнице и тут же вытащила из пачки новую. Стало слышно, как в зашторенное окно, возле которого они сидели, забарабанил дождь. – Ну а причина смерти? Неужели все-таки змея?

– Вне всяких сомнений. – Павел отхлебнул из бокала, поковырял вилкой салат, тут же бросил вилку и снова закурил. – Ранка на шее, характерная такая… Рядом магистральные сосуды, так что яд всосался быстро… Но как, как она там оказалась? Зачем она трогала эту змею? Чертовщина какая-то! Что ты обо всем этом думаешь, Зоя?

– Что я думаю? – Зоя, болезненно морщась, потерла виски. – Господи, голова как болит… Сейчас, с мыслями соберусь…

– Ты очень много куришь. И, наверное, ничего сегодня не ела. Поешь и кофе выпей. – Павел подвинул к ней тарелку.

Зоя попробовала есть, но видно было, что кусок не лезет ей в горло. Она отпила глоток кофе и снова потянулась за сигаретами, но Павел решительно накрыл пачку ладонью и подвинул к себе. Зоя послушно кивнула.

– Так вот, Паша… – Она снова сильно потерла пальцами виски. – Я думаю, Ленка осталась в институте, конечно же, не для работы. А… сам догадайся для чего. Она, прости господи, что о мертвой плохо говорю, редкостная шалава была. Я слышала краем уха, не помню уж, от кого, что у нас некоторые парочки в институте ночуют, когда деваться больше некуда. Дело, как говорится, молодое… С Михалычем, вахтером, договариваются просто. Пятьдесят миллилитров ректификата – твердая, то бишь жидкая, валюта…

– Ну и дела, – поразился Павел. – Прямо в институте? И Кашеварова этим пользовалась?

– Она-то в первую очередь! Она комнату снимала, хозяйка ей запрещала мужиков водить, а она без них не могла. Она в нашем институте, по-моему, почти со всеми мужиками переспала. Во всяком случае, в нашей лаборатории ты – единственное исключение.

– Не знал… – Павел помолчал, переваривая информацию – Что, и… Иван?

– И Иван, и Макин, и даже Николашин. – подтвердила Зоя.

– Ну дела-а-а, – повторил Павел. И задумался, ушел в себя, уставившись глазами в стол. Зоя воспользовалась моментом – утащила из-под его руки свои сигареты и жадно закурила. Павел не обратил на это внимания.

Вот и все, грустно подумала Зоя, лимит заботливости исчерпан. И так всегда. Она думает о Павле каждую минуту, ловит мимолетные знаки внимания… Надо бы еще записывать их, как Золушкина мачеха… А он вспоминает о ней, лишь когда ему плохо или когда она ему зачем-либо нужна. И так все пятнадцать лет, что они знакомы.

Нет, тут же возразила себе Зоя. Нет, нет. В последнее время все по-другому. Павел стал ближе, гораздо ближе. После того как из его жизни исчезла Ольга, он словно повернулся к ней, Зое, лицом. Как будто, наконец, ее заметил.

Они и раньше не были просто сослуживцами, их связывало гораздо большее. С тех пор как они стали работать вместе, Зоя была правой рукой Павла. Он всегда ценил ее ум и организаторские способности. Фактически Зоя вела все хозяйственные дела лаборатории, всю отчетность, всю бумажную работу, оставляя Павлу чистую науку. Они уйму времени проводили вместе, были очень близки, но… Но не так, как хотелось Зое. Лишь чуточка пикантности в отношениях, только намек, легкое касание. Только потому, что она красивая женщина, а он галантный мужчина. Только поэтому и только лишь чуточка. Павел всегда знал границы. Вечно эти чертовы границы, только потому, что он, видите ли, женат, а она замужем. Вечно между ними кто-нибудь стоял. Три его жены, два ее мужа. Лично Зое на эти границы было наплевать, но Павел из другого теста.

Но теперь-то, теперь они оба свободны, и все просто не может не измениться. Они обязательно будут вместе. По-иному просто не может быть. Она нужна Павлу. Без нее он пропадет. Даже из этой истории с Кашеваровой он не сможет без потерь выбраться один – слишком он прямолинейный и бесхитростный. Ничего, уж она-то сумеет контролировать ситуацию.

Павел вдруг вскинул голову и уперся в Зою напряженным взглядом.

– Все равно не понимаю! Ладно, осталась она в институте с любовником, но зачем к змеям-то полезла? Что ее туда понесло?

Зоя мягким, успокаивающим движением погладила Павла по руке.

– Что понесло? Может, правильнее спросить – кто? Я, Паша, сегодня над этим целый день голову ломала. Пока стояла там, возле института, все думала – как, ну как такое могло случиться? И вот что я думаю… я думаю, что Ленка была с Бахрамом Магомедовым.

– С Магомедовым? Герпетологом этим?

– Ну да. Красивый, между прочим, парень… Ленка в последнее время на него вешалась, проходу не давала. Вот если она была с ним, тогда все понятно. Он-то и мог ее в террариум затащить. Покрасоваться хотел: вот я какой крутой, со змеями запросто… Ну и могло что-то случиться, неосторожность, несчастный случай. Я за Магомедовым понаблюдала сегодня – на нем лица не было, явно не в себе…

– Ты думаешь? – с сомнением произнес Павел. – Вообще-то, Метельчук говорил, что он Магомедова сам сегодня утром в институт из дома привез.

Зоя досадливо поморщилась.

– Я ведь ничего не утверждаю, Паша. Но, на мой взгляд, это единственная правдоподобная версия. Открыть террариум и выпустить змею мог только Магомедов. А домой он сто раз успел бы вернуться.

Она помолчала и добавила:

– Ладно, поживем – увидим. Может, Бахрам и ни при чем… А что полиция-то говорит?

– А ничего она не говорит. – Павел тоже достал сигарету и закурил. – Она только спрашивает. Где был, что делал? Кто может подтвердить, что ночевал дома? Почему не отвечал на звонки? Я говорю, спал, не слышал, но чувствую, они не верят. И что теперь будет?..

Несколько минут они сидели молча. Павел опять угрюмо задумался. Глаза его смотрели куда-то в себя, сжатые губы напряженно кривились. В окно уже безостановочно молотил дождь, наводя тоску. Кафе быстро заполнялось народом, в основном молодым, изгнанным с улицы непогодой. Люди стояли в дверях, стряхивая зонты и оглядывая зал в поисках свободного места. Официанты косо поглядывали на Павла и Зою, с нетерпением ожидая, когда же они, наконец, освободят столик.

Павел поднял голову.

– Зоя, ну за что мне все это? – Серые глаза смотрели на Зою с отчаянием. – За что мне еще и это? После всего… Ты можешь мне сказать, когда все это кончится? И чем?

Зоя вздохнула. Да, Павел не боец. Вместо того чтобы собраться, оценить ситуацию, просчитать пути выхода, он теряется, комплексует и ищет поддержки у нее, женщины. Кто бы ей сказал, почему из всех мужчин, среди которых немало волевых и мужественных, ей нужен именно он? И кто бы объяснил ей, почему она, которая на раз может покорить любого из этих волевых и мужественных, так упорно и мучительно долго ищет ключик к этой единственной, непонятной ей душе?

Он ждал ее ответа, и она ответила:

– Паша, надо смотреть правде в глаза: это может закончиться плохо. Как ни крути, а это твоя сотрудница нарушила все правила, невесть что делала ночью в институте, полезла в террариум и умерла от укуса змеи. На тебя обрушится и полиция, и наша дирекция, и, конечно, Аничков, у которого будут неприятности с его темой. Тебе потреплют нервы. И нам с тобой нужно приложить все усилия, чтобы вину не свалили на тебя, не сделали тебя крайним. Надо хорошо продумать как себя вести, что говорить. И… Паша, что бы ни случилось, я с тобой. Ты можешь на меня положиться.

Они посмотрели друг другу в глаза. Павел опять отметил, какой усталый и больной у Зои вид… Зоя, верный друг… Они знакомы много лет, последние пять лет работают вместе, и более толкового, надежного помощника, более преданного друга у него никогда не было и не будет. За него она переживает больше, чем за себя, а ведь у нее куча своих проблем. Она не очень счастлива в личной жизни, не так давно развелась со вторым мужем… Слава богу, что она у него есть – верное плечо, умный советчик, друг.

Павел взял Зоину руку, вынул из тонких пальцев дымящуюся сигарету и молча поцеловал в запястье.

– Пир духа! – провозгласил Федька Макин, со стуком ставя стакан на стол. И тут же осекся, вспомнил, по какому поводу пьет.

Они сидели с Сашей Грачевым на кухне Федькиной квартиры и приканчивали четвертинку дешевой водки. Только на нее они и сумели наскрести денег, до зарплаты у обоих остались копейки.

Федькина мать, врач «Скорой помощи», сегодня была на суточном дежурстве. Поэтому с утра Федька, имея в распоряжении квартиру, запланировал романтическое свидание со своей подружкой и бывшей однокурсницей Сонькой Прощановой. Но сегодняшние события как-то развеяли его романтические настроения, и он не стал звонить Соньке.

Вообще-то, с Сонькой было бы неплохо поболтать. Она, как, между прочим, и сам Федька, была дипломированным биохимиком, но работала, в отличие от него, в криминалистической лаборатории. В свое время Федора тоже звали на эту работу, сулили неплохую зарплату, погоны и всяческие льготы по выслуге лет, но он не решился. Как представил себе, что придется иметь дело с трупами, а также с блевотиной, харкотиной, мочой, фекалиями и прочими тошнотворными вещами, так и отказался. Знаем, что это такое, смотрим по телику сериал «Си Эс Ай». А вот Сонька согласилась – и ничего, работала и зарплату, кстати, получала побольше Федькиной.

Сонькина лаборатория, конечно, будет проводить всякие экспертизы по происшествию в их институте, поэтому Сонька будет в курсе расследования. Мало ли, что она обязана хранить в тайне служебную информацию, уж с Федькой-то она поделится! И вообще, бабы ничего не могут держать в секрете.

Федор Макин был очень любопытен и обойти вниманием это событие никак не мог. Ведь такое творится! Вдруг это вовсе и не несчастный случай, а жуткое преступление? Убийство? Нет, он должен все узнать!

Но, во-первых, разговоры с Сонькой могут подождать. Сегодня у нее еще никакой информации быть не может, ведь следствие только началось. А во-вторых, очень хотелось пообсуждать случившееся с друзьями-приятелями, с теми, кто знал и Ленку и Михалыча.

Поэтому Федор отменил свидание, и они с Сашей Грачевым и Бахрамом Магомедовым зарулили в пивбар возле гостиницы «Сибирь». Бахрам был мрачен и полон недобрых предчувствий. Федька и Саша как могли его подбадривали, но, видимо, недостаточно убедительно. Бахрам остался безутешен и, не просидев получаса, ушел.

Федька с Сашей тоже поплелись домой. По дороге Саша напросился к Федьке ночевать, и Федька с радостью согласился. Не хотелось оставаться одному, а с Сашкой можно всласть потрепаться.

Они зашли в магазин за чекушкой и теперь «поправляли нервы» под неслабую закуску – винегрет и котлеты с макаронами, оставленные Федькиной мамой сыночку на ужин.

– Михалыча жалко! – уныло тянул Саша. – Не надо было ему вчера спирт наливать, может, жив бы остался…

– Да не угрызайся ты, Санек, – утешал Федька, – ты один ему, что ли, наливал? Да он пол-института доил!

– Спирт-то гидролизный был, понимаешь? Не было у меня вчера ректификата. Он обещал, что пить не будет, на компресс просил, для ноги. Выпил, конечно… Траванулся старик…

– Не выдумывай, Санча! – Федька старательно накалывал на вилку стопочку макарон. – Гидрашкой не отравишься. Я наш спирт Соньке Прощановой давал, она его на хроматографе прогоняла. Ничего там ядовитого нету… Ну сивушных масел перебор, но это мелочи… Словом, пей – не хочу! Я его сам сколько раз пил.

– У тебя, может, печенка луженая, а он…

– А его, между прочим, никто не заставлял!

– У него нога постоянно болела, протез неудобный. Только алкоголем и спасался.

– Вот и доспасался! Слушай, хватит скулить! Ему сто лет в обед было, твоему деду, он бы и сам скоро помер, без всякого спирта и без змей. А вот Ленка совсем молодая была. Ее тебе не жалко? Эх, как-кая баба была! Шарон Стоун!

В голосе Федьки так явно читались сладостные воспоминания, что Саша подозрительно спросил:

– У тебя что, было с ней что-нибудь?

– А то! – Федька хвастливо гоготнул. – У Ленки, считай, со всеми было, даже с Ивануткиным! – И он громко заржал, тряся длинными пегими патлами и взблескивая очками.

Саша тоже невольно засмеялся. Маленький Ивануткин был крупной Кашеваровой, что называется, «по колено».

Федька вытряс в стаканы остатки водки, конспиративно завернул бутылек в газету, чтобы не травмировать мать, которая нервно реагировала на вино-водочную тару, и засунул в мусорное ведро.

Они молча допили водку, и Саша спросил:

– Это что, у вас так принято в лаборатории, коллективная любовь?

Федька остро глянул на него.

– А тебе че, в лом? Тебе «чуйства» подавай, высокие отношения, царевну Несмеяну? Не понимаю я тебя, Санек. Да на твою Несмеяну без слез не глянешь. Ни рожи, ни кожи, ни титек.

– Федя, – задумчиво спросил Саша, – хочешь в морду?

– А че, давай, – не испугался Федька. – Закон джунглей – поел, попил, хозяину морду набил…

– За «поел-попил» спасибо, а за язык свой поганый схлопочешь.

– Очкариков не бьют! – пафосно воскликнул Федька. И, проникновенно глядя Саше в глаза, заговорил тоном заботливого папаши: – Я, Саня, за тебя беспокоюсь. Пойми, на баб нельзя смотреть снизу вверх. Они, если это почуют, на шею сядут и всю кровь из тебя выпьют. Как говорится, не сотвори себе вампира!

Саша молча, в упор смотрел на Федьку, и Федька под этим взглядом быстренько свернул с опасной темы.

– Как думаешь, Саня, чего Ленку к змеям понесло?

Саша подумал, что эту… «Шарон Стоун» без царя в голове могло занести куда угодно. Но говорить ничего не стал, только пожал плечами.

– Не-ет, Саня. – Федька поднялся и стал составлять грязную посуду в раковину. – Не-ет, что-то тут не то! Я тебе так скажу: Ленка к змеям не полезла бы даже под пистолетом. Она о них даже слышать не могла спокойно, прямо писалась от страха…

В окно хлестанул дождь. Порывом ветра капли дождя занесло в открытую форточку, и они густо окропили подоконник. Федька подошел к окну, захлопнул форточку и некоторое время стоял, вглядываясь в слепую темень. Потом задернул занавеску, вернулся к столу и, опершись руками о столешницу, навис над Сашей.

– Знаешь, Саня, – сказал он зловещим шепотом, – мне почему-то кажется, что Ленку кто-то убил!..

Лиза Мурашова и Людмила Пчелкина вернулись в этот день домой продрогшие и промокшие. Утром, собираясь на работу, оптимистка Людмила выложила из сумки зонтик, не захотела таскать лишнюю тяжесть по хорошей погоде. Поэтому возвращались они под Лизиным зонтом, под которым вдвоем было тесновато, и их изрядно похлестало дождем.

Подбегая к общежитию, они мечтали только об одном: сейчас они бросят сумки, схватят полотенца, халаты и побегут в душ, под горячую воду. Но их ждало жестокое разочарование.

В общаге стоял промозглый холод, казалось даже, что здесь холоднее, чем на улице, отопление давно отключили. Внизу вахтерша тетя Дуся сказала им, что горячую воду отключили тоже, и душевые не работают. А поднявшись в свою комнату, они совсем пали духом. Здесь было еще холоднее, чем в коридорах. В окно, опрометчиво расклеенное и помытое в один из тех теплых дней, когда кажется, что холода уже не вернутся, дуло так, что отлетала занавеска. Словом, все было плохо.

Людмила предложила сбегать в баню на соседней улице и хорошенько отогреться в парилке. Идея была хорошая, но, поразмыслив, они от нее отказались. Денег до зарплаты оставалось немного, а баня была непростая, с «наворотами» – сауной, бассейном, фитобаром, и билеты туда были дороговаты.

Поэтому поступили проще – достали бутылку коньяка, купленную для «красивой жизни».

Красивая жизнь у них происходила в субботу вечером, после всех домашних дел: уборки, стирки, глажки и приведения себя в порядок. Тогда на ужин готовилось что-нибудь повкуснее, варился настоящий, а не растворимый кофе, куда и добавляли коньяк, а из морозилки извлекали «полено» пломбира.

Под это получались классные задушевные посиделки с разговорами обо всем. Правда, в последнее время Людмила все разговоры сводила к одному – к «Пашечке». Это тяготило Лизу. Она считала Людмилину любовь безнадежной. Слишком взрослым, слишком опытным и значительным человеком был Павел Анатольевич Петраков для наивной Людмилы. Ну чем она могла его заинтересовать? Правда, недавно сбежавшая от Петракова жена Ольга была ненамного старше, но Лиза все-таки считала, что у Людмилы нет шансов. К тому же наблюдательная Лиза заметила, что в последнее время Петраков все больше сближается с Зоей. Поэтому разговоры о «Пашечке» она поддерживала неохотно и очень радовалась, когда к ним на огонек забредали Валера или Света Николашины и разговор сворачивал на тайны мироздания или общежитские сплетни.

Но сегодня была не суббота, на ужин был гороховый суп, в окно барабанил нескончаемый дождь, а перед глазами так и стояли два черных пластиковых мешка.

Надо было как-то налаживать жизнь.

Кастрюльку с супом поставили на плитку, и пока суп грелся, Лиза и Людмила быстро переоделись в шерстяные спортивные костюмы, которые так и не понадобились сегодня утром, натянули толстые шерстяные носки и свитера, отодвинули стол подальше от сквозящего окна, расставили тарелки и чашки, порезали хлеб.

Людмила разлила дымящийся гороховый суп, и под эту сомнительную закуску они выпили по полчашки коньяка.

Коньяк был хорошим. Он мягко стек в желудок, проник в сосуды и по ним добрался до каждой клеточки тела, наполнив ее блаженным теплом. Иззябшие щеки и носы заалели клюквой, все стало казаться не таким ужасным, а то, что произошло в институте – совершенно нереальным, будто приснившимся в дурном сне.

За окном совсем стемнело, а они все сидели за столом. Задернули занавески, включили свет, в десятый, наверное, раз включили чайник. Хмель схлынул, и вновь перед глазами замаячили два черных пластиковых мешка.

Они уже все обсудили вдоль и поперек, припомнили в деталях все, что видели и слышали сегодня, и чем дальше, тем больше убеждались: то, что произошло сегодня, произойти просто не могло.

– Лизочек, я тебе чем хочешь поклянусь, не могла Ленка в террариум залезть! – гудела Людмила, доставая из холодильника остатки колбасы, предназначенной, между прочим, для утренних бутербродов. Людмила «на нервной почве» все никак не могла наесться и дочищала холодильник от последних крох еды. – Она к этим змеюкам на пушечный выстрел не подошла бы!

Взяв нож, Людмила стала поспешно сооружать бутерброд.

Лиза сидела, нахохлившись, поджав под себя ноги и засунув подбородок в высокий воротник свитера.

– Но все-таки как-то она туда попала, – сказала она, утаскивая из-под руки Людмилы кусочек колбасы.

Та с сожалением проводила колбасу глазами и откусила от бутерброда.

– Шушай, – с набитым ртом пробурчала она, – а вшуш шето шамошштво?

– Что? – не поняла Лиза. – Проглоти и скажи снова.

На миг она почувствовала себя воспитательницей детского сада.

Людмила с трудом сглотнула и внимательно оглядела бутерброд со всех сторон, прикидывая, откуда бы откусить снова.

– Я говорю, вдруг это самоубийство? Может, Ленка нарочно туда пошла, чтобы змеи ее закусали?

– Людмилища! – возмутилась Лиза. – Что ты несешь? Люди погибли, а тебе шуточки!

– Какие шуточки, Лизочек! – Людмила уже любовно мазала маслом следующий кусок хлеба. – Вот ты знаешь, что Клеопатра, например, искала способ самоубийства и выбрала змеекусание как самый эстетный?

– Змеекусание! – передразнила Лиза. – Клеопатра! Ну ты сравнила! Это Ленка-то у нас эстетка? Нашла тонкую натуру!

Людмила некоторое время посидела, задумчиво разглядывая бутерброд, как будто представляя на его месте Ленку Кашеварову.

– Да, – наконец призналась она, – не выходит… Для Ленки это слишком эстетно.

– Эй, вы чего тут сидите?! – К ним без стука ворвалась жена Валеры Николашина Света. – Вас там по телику показывают!

– Нас?! – ужаснулась Лиза. Она успела представить их с Людмилой глупые физиономии с клюквенными носами на экране телевизора. Она даже скосила глаза на свой нос, с облегчением убедилась, что он уже успел принять нормальную окраску, и только потом сообразила, что этого не может быть.

– Институт ваш…ный! – грубо ответила Света, схватила пульт и включила телевизор.

– Гипсокартон Кнауф! – заорал телевизор нечеловеческим голосом. Света нажала кнопку и экран погас.

– Все, проехали, надо следующих новостей ждать. А вы чего не смотрите-то?

До Лизы дошло, что о происшествии в их институте рассказали в местном выпуске теленовостей, и ей стало стыдно за свои идиотские мысли. Надо меньше пить, выругала она себя.

– У вас там че делается-то?! – продолжала выкрикивать Света. – Я на работе увидела, у нас весь магазин на ушах стоял! Давайте, рассказывайте!..

Света работала кассиршей в соседнем супермаркете. Там у них, в отделе видеотехники весь день работали телевизоры.

– А тебе Валера разве не рассказал? – полюбопытствовала Людмила.

– А-а! – с досадой махнула рукой Света. – Дождешься от него! Лежит на диване и еле рот разевает. «Тебе это неинтересно…» Как это мне неинтересно? Я такой человек – мне все интересно!

– И что это он так? – удивилась Лиза.

– Трехнутый! И всегда-то такой, а в последнее время ваще чоканулся. Прикинь, сегодня ночью просыпаюсь – нет его! Ждала, ждала, заснула, опять проснулась – нет! Я уж было подхватилась искать – является! Курить, мол, ходил! Нашел дуру! Я ему говорю: найду ту пепельницу, куда ты окурок свой поганый суешь – мало не покажется ни тебе, ни ей. Убью обоих!

– Ты что, думаешь, Валера тебе изменяет? – удивилась Лиза.

– Все они кобели, – убежденно сказала Света, усаживаясь за стол и кивая Людмиле, чтобы та налила ей чаю.

– Валерочка не кобель! – заступилась Людмила, подвигая Свете кружку.

– Еще какой кобель! – Света сноровисто мазала последний кусок хлеба последним маслом. – Правда, пугливый. Блудит, но с испугом. Зна-а-ет меня… Конечно, не пойман – не вор, но уж если поймаю… – И Света скорчила такую зверскую гримасу, что Лиза сильно посочувствовала «пугливому кобелю» и его предполагаемой «пепельнице».

Света жадно куснула бутерброд и запила чаем.

– А чего у вас там, в кастрюльке? Суп? Остался? Давайте сюда, доем, а то скиснет. Гороховый долго не стоит… Голодная, как собака, а дома шаром покати… Когда уже в вашем…ном институте деньги давать начнут…

Зарплата через неделю, хотела напомнить Лиза и удивилась – уж Свете ли не знать, когда у мужа зарплата…

Но Света не требовала ответа. Шумно дохлебав суп, она отодвинула пустую кастрюльку и снова взялась за чай.

– Ну давайте, девки, рассказывайте…

Спала Лиза плохо. То и дело просыпалась, слушала шум дождя, тоскливо ворочалась и старалась понять, почему у нее так муторно на душе. Те ужас и жалость, которые она почувствовала, когда Метельчук сказал, что Ленка и Михалыч мертвы, не имели ничего общего с этой душевной мутью. Что-то тут было еще.

Лиза мысленно перебирала все события вчерашнего дня, искала «болевую точку». И в какой-то момент поняла: вот оно. Валера Николашин – вот что ее мучило. Тот его взгляд, который она поймала там, у института…

Света сказала, что ночью Валера надолго отлучался из супружеской постели. Курил? Бегал к любовнице? Что-то плохо верится… Вот так нагло, прямо из-под носа жены?.

А вдруг в это время Николашин успел добраться до института и… Что «и»? Убил Ленку?

Окстись, Лизавета, сказала она сама себе, Ленка погибла от укуса змеи.

Вот тут-то и начинались странности… Конечно, Лиза не была большим специалистом в герпетологии, но она все-таки знала, что от яда гюрзы сразу не погибают. Какое-то время человек способен и двигаться, и говорить…

Хорошо, пусть Кашеварова зачем-то осталась ночью в институте, зачем-то полезла в террариум, каким-то образом дала себя укусить змее… Но почему она не позвала на помощь? Ведь вахтер Михалыч был совсем рядом, а он ведь ничего не знал, пока не наткнулся утром на мертвую Ленку…

Хорошо, допустим, Михалыч был мертвецки пьян и не мог помочь, но ведь есть телефоны…

Что это, действительно самоубийство? Как сказала Людмила, путем «змеекусания»? Да нет, глупость.

Перед глазами Лизы как живая встала Ленка Кашеварова. Крупная, полнотелая, с гривой белых мелкозавитых волос, вся обтянутая одеждой. Даже белый халат у нее был всегда ушит и укорочен так, чтобы не скрывать пышного бюста и мощных бедер.

В институте Ленка славилась своим ненасытным и нисколько не скрываемым сексуальным аппетитом. От нее так и веяло какой-то первобытной, ничем не облагороженной чувственностью. К мужчинам Ленка липла как осенняя муха. Толкала бедрами, теснила вываливающимся из декольте бюстом и буравила, в подражание рекламным красоткам, тяжелым вурдалачьим взглядом искоса-исподлобья. Лизе всегда становилось неловко при виде этих эротических ужимок.

Да, при жизни Ленка Кашеварова не нравилась Лизе, и теперь Лиза чувствовала себя виноватой, как будто своей неприязнью подтолкнула Ленку к гибели.

Вчера в конце дня Лиза заходила в лаборантскую, ей нужна была марля. Ленка с Диночкой пили чай, на столе дымились кружки, лежала растерзанная пачка печенья, скрученные фантики конфет. Ленка и выглядела, и вела себя как обычно. Лениво и небрежно откромсала от рулона кусок марли, сунула Лизе, не глядя. Наверное, она чувствовала Лизину неприязнь и отвечала ей тем же.

Подумать только, ведь это же было за несколько часов до смерти…

Нет, самоубийства, да еще такого странного, не было и быть не могло!

Но если не самоубийство, тогда что? Убийство? Кто-то не позволил Ленке позвать на помощь, убежать, спастись. Кто?

Перед Лизиным мысленным взором замелькали жуткие картины. Вот кто-то связывает Ленку по рукам и ногам… Это должен быть кто-то сильный, Ленка девушка крупная. Или этот кто-то оглушает Ленку ударом по голове… Тогда должен остаться след от удара. И наконец, этот кто-то подносит к Ленке разъяренную змею… Интересно, можно разъярить змею? Надо завтра спросить у Бахрама.

И кем же может быть этот «кто-то»? Неужели Валера Николашин? Хронический неудачник, унылый подкаблучник, пугливый кобель? Бред… Или не бред?

Проворочавшись почти до утра, Лиза, наконец, заснула. Последней ее мыслью было: не забыть поговорить с Бахрамом…

4

Утро было ужасным.

Просыпаться и вылезать из-под одеяла в промозглый холод было мучительно. Горячую воду так и не включили, пришлось мыться ледяной. Еды не было никакой, все вчера кануло в Людмилину «нервную почву». И апофеозом жизненных неурядиц на столе красовались кастрюлька и две тарелки со струпьями засохшего горохового супа. Вчера ни одна из них не нашла в себе сил сбегать на общежитскую кухню и помыть посуду.

Лиза всегда знала, что несделанные дела мстят за себя. На экзаменах почти всегда достается невыученный билет, а нежданные гости являются как раз тогда, когда поленишься сделать уборку. Особенно мстительна немытая посуда. Какими только нелестными эпитетами не награждала себя Лиза, когда приходилось отскребать от тарелок и кастрюль присохшие пищевые остатки! Вот и сейчас она все их себе повторила, стоя над немытой посудой, да что толку?

Наскоро выпив горячего пустого чаю, Лиза и Людмила малодушно бежали из дома, оставив решение всех проблем на вечер. На улице все так же шел дождь, правда, уже не ливень, а нудная, непрерывная морось.

Они мигом продрогли и, решив, что сегодня не время для пеших прогулок, свернули на остановку и очень удачно втиснулись в маршрутку, полную не выспавшихся людей и мокрых зонтов. Минут через семь, проехав две остановки, они были уже у института.

Лизу подгоняла мысль о работе. Вчера она так и не сумела взвесить мышей, а контроль за весом подопытных животных производился по графику и был очень важен. Кроме того, в термостате у нее дозревал экстракт, который сегодня надо было вынуть, прогнать на спектрофотометре и обрабатывать дальше. Спектрофотометр барахлил, а Саша Грачев, который обещал все наладить, тоже не смог вчера попасть в институт. Так что сегодня придется покрутиться, чтобы все успеть… Лиза корила себя за черствость – в институте такое произошло, а у нее все мысли о мышах и экстрактах, но иначе она не могла.

В вестибюле института все было как обычно, разве что плиточный пол вымыт особенно тщательно. За вахтерским столом сидел Онищенко, третий вахтер. Вчера Вера Никитична, сменщица покойного Михалыча, наотрез отказалась оставаться на ночь, и Метельчуку пришлось вызывать Онищенко на внеочередное дежурство. Отставной военный, еще не старый Онищенко, в отличие от добродушного Михалыча, был всегда неприветлив, хмур и неразговорчив.

– Ой, здрасти, дядя Гриша, – подхалимски заверещала Людмила. – Вам тут ночью не страшно было?

Покойный Михалыч, вечно пьяненький, обычно охотно балагурил с девчатами, но Онищенко был из другого теста. Он не удостоил Людмилу ответом и цепким взглядом надзирателя проследил, чтобы они расписались за все взятые ключи.

Сегодня они пришли первыми, все ключи от их лаборатории еще висели на доске. Лиза взяла ключи от общей и рабочей комнат и от лаборантской. В лаборантской хранились специальные весы для взвешивания животных, а лаборантка Диночка придет еще не скоро. Диночка жила далеко, в городке-спутнике, и к ее опозданиям все давно привыкли.

Лаборатория фитопрепаратов размещалась на третьем этаже. Она состояла из двух больших комнат, которые условно назывались «общей» и «рабочей», небольшого кабинета заведующего и совсем крохотной лаборантской. В общей комнате стояли столы сотрудников, общий «чайный» стол, компьютеры, весы и приборы. В рабочей размещались холодильники, центрифуги, термостаты, шкафы с реактивами и лабораторные столы.

Залетев в общую комнату, Лиза бросила сумку и зонт на свой стол и стала поспешно натягивать черный «виварский» халат. Людмила между тем прямиком кинулась к тумбочке, где хранились припасы к чаю.

– Ура, печенье есть! – завопила она. – Лизочек, я чай поставлю, а то умру! Сто лет не емши!

– Давай, – одобрила Лиза. – Оставь там мне парочку, я вернусь и тоже попью.

– Давай сейчас попьем! – Людмила, видимо, сомневалась, сможет ли она оставить хоть крошку. – Никуда не денутся твои мыши.

– Нет, я сначала взвешу, – не сдалась Лиза. – Я быстро…

То, что она не взвесила вчера мышей, выбилась из графика, тяготило ее. В некоторых вопросах Лиза была педантична до занудства. Схватив ключ от лаборантской, она выскочила из комнаты.

Лиза открыла дверь лаборантской и замерла на пороге. Ей показалось, что в комнате кто-то есть. Она внимательно оглядела крохотное пространство. Комнатушка была как на ладони, Лиза явственно видела, что она пуста, но ощущение чьего-то присутствия было так отчетливо, что ей стало не по себе.

Здесь никого нет, сказала она себе, привидений не бывает. Все это расстроенные нервы, бессонная ночь и пустой чай вместо завтрака…

Что-то вроде тени прошло у нее за спиной, Лиза ясно увидела это краем глаза. Она взвизгнула и резко обернулась. Никого, пустой коридор… Холодок ужаса сполз по позвоночнику к ногам, колени ослабли, и Лиза осела на корточки, прижимаясь спиной к дверному косяку.

Она сидела, водя испуганными глазами по сторонам, стараясь держать в поле зрения и коридор и комнату. Было тихо… Как-то особенно, неестественно тихо…

Где-то этажом ниже хлопнула дверь, послышались голоса, и наваждение исчезло… Обычный коридор, обычная комната, все давно знакомое и привычное. Что это на нее нашло?

Лиза заставила себя встать и зайти в лаборантскую. Больше всего ей хотелось схватить весы и убежать, но что-то словно держало ее здесь.

Она внимательно огляделась. Здесь, конечно, побывала полиция. Дверцы шкафов распахнуты, ящики стола выдвинуты, стулья составлены в ряд у стены. Но на столе по-прежнему валялись фантики конфет и растерзанная пачка печенья. Здесь же лежала расческа с пучками застрявших белых волос, стоял баллон дезодоранта. Да, Ленку Кашеварову нельзя было назвать чистюлей и аккуратисткой. И еще здесь стоял слабый сладковатый химический запах…

Что-то знакомое, но Лиза не могла вспомнить, что.

Немного подумав, Лиза придвинула к окну стул и полезла открывать форточку.

Сзади скрипнула дверь. Лиза дернулась, едва не свалилась со стула и успела облиться холодным потом, прежде чем поняла, что в лаборантскую заглядывает Зоя Евгеньевна Болдина.

– Лизавета, это ты здесь? Что ты тут делаешь с утра пораньше? А Динка опять опаздывает? – Зоя Евгеньевна, как всегда подтянутая и свежая, вошла, держа на отлете мокрый зонт. На ее коротких волосах посверкивали капли дождя. – Ты чего на окно полезла?

Лиза облегченно вздохнула.

– Проветрить хочу, – объяснила она. – Воняет здесь чем-то.

– Ап-чхи! – Зоя потянула носом и звонко чихнула. – Правда, ну и вонища! Все-таки какая Ленка неряха! – И сразу же спохватилась, хлопнула себя ладошкой по губам. – Ох, господи, что же я, дура, говорю!

– Да нет, это химическое что-то. – Лиза дотянулась до форточки и распахнула ее. Сразу сильно потянуло сырым холодным воздухом, мерзкий запах стал быстро улетучиваться.

Зоя Евгеньевна еще раз чихнула, достала носовой платок и аккуратно промокнула нос.

– Ты молодец, Лиза, что сразу принялась за работу. Ситуация у нас, конечно, тяжелая, но жизнь-то продолжается. Надо стараться, чтобы все вернулось в свою колею. Павел Анатольевич сегодня задержится, ему с утра к следователю, а нам нужно приложить все усилия, чтобы работа шла как прежде. Лады?

– Лады, – согласилась Лиза, слезая со стула. – А он… Павел Анатольевич… ничего не рассказывал? В смысле, полиции удалось что-нибудь выяснить?

– Нет, пока ничего не ясно, скорее всего несчастный случай. – Зоя Евгеньевна опять расчихалась, уткнулась носом в платок и, кивнув на Лизин черный халат, невнятно спросила: – Ты сейчас в виварий?

Лиза кивнула, взяла весы, и они вместе вышли из лаборантской. Зоя Евгеньевна помахала Лизе рукой с зажатым в ней носовым платком и пошла в лабораторию. Лиза свернула на лестницу.

Виварщицы тетя Наташа и тетя Катя уже успели покормить животных, почистить клетки, насыпать в них свежих опилок и теперь пили чай за маленьким ободранным столом в самом дальнем углу вивария, за стеллажами с клетками. Виварские запахи их нисколько не смущали.

Лиза установила весы на большом металлическом столе неподалеку от входа и приступила к работе. Она вытаскивала из стеллажа клетку, переносила на стол, по очереди вылавливала из клетки мышек, сажала в специальную высокую чашку весов, записывала цифры в блокнот. Взвесив население одной клетки, Лиза задвигала ее обратно в стеллаж и вытаскивала другую…

Белые увертливые зверьки с красными бусинами глаз метались по клетке, сквозь прутья сыпались опилки. У Лизы свербило в носу от опилочной пыли, чесались глаза, и скоро заныла спина.

Словом, это была нудная, неинтересная работа. Лиза надеялась, что Людмила, попив чаю, придет помогать. Обычно они делали эту работу вместе, тогда она двигалась гораздо быстрее. Но Людмила что-то не спешила…

Дверь вивария была открыта настежь, видимо, для того, чтобы побыстрее выверился запах мышиного и крысиного помета, сгустившийся за ночь. Лизе было видно, как в подвал по одному, по два, а то и целыми группами, возбужденно переговариваясь, спускались сотрудники, а потом, уже притихшие, шли обратно. Народ ходил смотреть на место гибели Лены Кашеваровой. Лиза решила, что она закончит работу и тоже пойдет глянет.

Мысли Лизы текли своим чередом, и они, увы, никак не касались работы.

Что на нее нашло там, в лаборантской? Глюки какие-то… Хорошо хоть, никто не видел, как она сидела там под дверью, трясясь от страха. Поменьше надо трепаться с Валерой Николашиным на «потусторонние» темы, а то и правда начнешь разговаривать с призраками…

Что-то еще в лаборантской зацепило ее и не давало покоя… Запах, запах. Чем там пахло? Позавчера, когда она заходила в лаборантскую, этого запаха не было. А сегодня она заглянула туда первая. И что это значит? Что он появился в ту ночь, когда умерла Ленка. А вдруг это след работы криминалистов? Эксперты, например, применяли какой-то реактив. Но чем же там пахло? Чем-то знакомым… Нет, не вспомнить.

Что делать с Валерой Николашиным? Ведь что-то неладно с ним, что-то связывает его с Ленкой… или с Ленкиной смертью. Расспросить Свету? Последить за Валерой? Посмотреть, как он будет себя вести?

Лиза представила себе, как они с Людмилой крадутся за Валерой, подглядывают из-за угла, выведывают что-то у ничего не подозревающей Светы… Ей стало резко противно. Ну уж нет! Не будет она выслеживать Валерку!..

Виварщицы допили чай и, подхватив свои котомки, двинулись на выход. Проходя мимо Лизы, маленькая, юркая тетя Катя сварливо заметила:

– Ты это че ж, девка, опилками на полу набрыляла? Токо помыли… Замети, когда пойдешь!

– Замету, – пообещала Лиза.

Тетя Катя, большая любительница громких разборок, была явно разочарована Лизиной покладистостью и, уходя, продолжала недовольно ворчать:

– А то ишь ты! Кажный будет брылять на мытые полы!..

Пышная, добродушная тетя Наташа, неспешно плывущая в кильватере у тети Кати, подсказала:

– Совочек с веничком возьми там, за ящиком.

Лиза кивнула.

Задвинув в стеллаж последнюю клетку, она сунула блокнот и карандаш в верхний кармашек халата и пошла за «веничком» и «совочком», которые хранились у большого ларя с кормовым зерном.

Ларь стоял рядом с шахтой грузового лифта, чтобы удобнее было сгружать зерно, овощи, опилки и большие клетки с животными, которых привозили из питомника. Обычного лифта в институте не было, а грузовой ходил от верхнего этажа до подвала. Кроме кормов и животных в нем возили мебель и тяжелое оборудование.

Нагибаясь за веником, Лиза выронила из кармана карандаш, который отскочил к лифту и, конечно, по закону подлости закатился в узкую и довольно глубокую щель между плитками пола и порожком лифта. Лиза, чертыхаясь, попыталась добыть его оттуда, но не получалось. Оставлять карандаш было жалко, надо было его чем-то подцепить. Лиза отломила прутик от веника и с трудом выковыряла карандаш из щели. Вместе с карандашом выковырялось что-то еще непонятное – маленький кругляшок, серебристо сверкнувший на свету.

Лиза подняла непонятный предмет и поднесла поближе к свету… Камешек цвета морской воды в серебристой металлической оправе, не круглый и не овальный, скорее сердцевидной формы. В основании сердечка было совсем крохотное серебристое колечко.

Скорее всего, это была часть какого-то украшения, подвеска. Насколько Лиза могла судить, из бирюзы с серебром. Колечко, которым подвеска крепилась к чему-то, было разогнуто. На металлическом ободке Лиза увидела выгравированные буковки: «О.Р.».

Лиза сунула находку в карман – надо поспрашивать народ, может, найдется хозяйка. Аккуратно подмела опилки, вышла из вивария и пошла в сторону террариума.

Подвальный коридор был пуст, видимо, все любопытствующие уже посетили место трагедии и разошлись. Лиза прошла мимо слесарки, миновала комнату, где сидели электрики, ткнулась в дверь каморки, где обитали инженер-приборист Саша Грачев и герпетолог Бахрам Магомедов. Дверь была заперта. Лиза вздохнула и пошла дальше.

На полу перед террариумом виднелось затертое меловое очертание тела. Лиза остановилась над ним.

Так вот где это произошло… Почему же она все-таки не убежала, не закричала?.. Интересно, если громко закричать, на вахте слышно? Надо бы проверить… Хотя что толку, если Михалыч спал мертвым сном! Этого уже никогда не проверишь.

Стоя над меловым контуром тела, Лиза постаралась представить, как все могло произойти. А может быть, Ленка сразу потеряла сознание от ужаса, ведь она так боялась змей! Может, у нее вообще остановилось сердце, и она умерла еще до того, как подействовал яд.

Вдруг что-то шевельнулось у нее за спиной, по стене метнулась черная тень, и Лиза, в который уже раз за сегодняшний день, почувствовала, как оборвалось и куда-то рухнуло сердце, а волосы на голове зашевелились от ужаса. Она обернулась…

Позади нее стояла странная девушка Ада Лещова.

Аду Лещову в институте сторонились и даже побаивались. Она ни с кем не дружила, общение сводила к минимуму. Молча, не здороваясь, проходила мимо, на приветствия не отвечала, как будто не слышала. Федька Макин частенько, глядя Аде вслед, задумчиво напевал на мотив известной пугачевской песни: «До свиданья, крыша, до свидания…» Девочки-секретарши, работающие рядом с Адой, уверяли, что Ада – сектантка.

В обеденный перерыв она никуда не ходила, доставала принесенную из дома еду и книгу. Книги, которые она читала, тоже были странными: оккультизм, эзотерика, хиромантия, еще какая-то заумь… Валера Николашин, со своим интересом к «потустороннему», попробовал было общаться с Адой, но быстро отступился. Лизе он потом признался, что после общения с Адой у него мозги «свернулись в лист Мебиуса». Ада же с тех пор стала как-то отличать Валеру от других, что-то мелькало у нее в глазах при виде Валеры.

Между тем Ада была из очень приличной и очень нормальной семьи. Единственная дочь известного в городе профессора-офтальмолога Михаила Яковлевича Лещова, она на корню зарубила папины надежды на продолжение врачебной династии и наотрез отказалась поступать как в медицинский, так и в какой-либо другой институт. Она жила в своем мире, и все, что не касалось этого мира, ее не интересовало. Врачи осторожно намекали папе на психическое расстройство дочери, заводили речь об аутизме, но Михаил Яковлевич ничего слышать не хотел и настойчиво тянул дочь в нормальную жизнь. По его просьбе директор института фармакологии, давнишний друг Михаила Яковлевича, принял Аду на работу и придумал ей должность помощника ученого секретаря. Ада отстукивала на компьютере разные деловые бумаги и выполняла другие несложные поручения.

И вот теперь Ада стояла перед Лизой. Как всегда, в чем-то длинном, темном и балахонистом. Прямые волосы наползали на впалые щеки, глаза, полуприкрытые крупными веками, смотрели непонятно куда.

Неслышно ступая, Ада обошла Лизу и, подойдя к меловому силуэту на полу, застыла над ним.

– Они забрали ее, – сказала она, слегка кивнув на меловой контур.

Если бы с ней заговорила статуя Святой Татьяны, покровительницы студентов, поставленная недавно на Университетском проспекте, Лиза удивилась бы меньше. Она, пожалуй, впервые слышала голос Ады, монотонный и тоже какой-то странноватый.

– Кто забрал, полиция? – осторожно переспросила Лиза. Конечно забрали, не оставлять же здесь труп.

– Посланцы, – пояснила Ада. – Все думают, что это несчастный случай, но это они. Она нарушала гармонию. Порок, разврат, зло… Она вовлекала во все это очень достойных людей. Это должно быть наказано.

Вот это да, изумилась Лиза. Оказывается, Ада способна разговаривать вполне связно. Хоть и не очень понятно. И оказывается, она – моралистка! А Лиза-то думала, что она ничего не замечает и ничто ее не трогает. А оказывается, очень даже замечает, и очень даже трогает. И, похоже, она сильно недолюбливала Ленку. Интересно…

– Вы что-нибудь знаете об этом? – осторожно спросила Лиза.

– Творящий знает, а знающий творит. – Ада чуть подвинулась и повернулась к Лизе лицом. – Это одно и то же. Только в грубом мире мысль и деяние разобщены, а в тонком мире это одно и то же.

О чем это она? Лиза во все глаза смотрела на Аду, пытаясь хоть что-нибудь понять. Ада по-прежнему стояла, не поднимая глаз, но теперь она слегка вытянула руку над нарисованной на полу фигурой, словно ощупывая ее. Тонкие растопыренные пальцы слегка подрагивали.

– А… посланцы – это кто?

– Кто угодно. – Ада пошевелила пальцами. – Змея или камень, или огонь. Змея жалит, камень падает, огонь сжигает… Кто угодно. Зовущий может не знать.

Лиза изо всех сил пыталась нащупать смысл этих странных речей. Значит, змея – это посланник. Кого или чего? Тонкого мира, где мысль и деяние – одно и то же? И она куда-то забрала Ленку. Куда? В тот же тонкий мир? Бред… Вот зачем она стоит тут и слушает ненормальную Аду Лещову? У нее полно работы!

– А зовущий – это кто? – уже почти раздраженно спросила Лиза.

– Это я, – спокойно сказала Ада и подняла на Лизу глаза.

Лизе стало не по себе, когда она увидела эти глаза. Большие, выпуклые, темные радужки и сверху, и снизу отделены от век полосками белков, черные зрачки расширены в тусклом свете подвала.

Странное выражение было у этих глаз. Они не «читались». Как будто были глазами не человека, а существа иной природы.

Ада в упор смотрела на Лизу, и Лиза почему-то не могла отвести взгляд. Непонятная сила сковала ее и, как в воронку, затягивала в глубину этих странных глаз. Ноги отяжелели. Захоти она сейчас убежать, ничего бы не получилось. Но даже и желания убежать не возникало. Тяжелое, тягучее оцепенение сковало ее как саваном.

– Не делайте этого, – вдруг негромко сказала Ада и отвела глаза.

Лиза почувствовала облегчение, оцепенение отпустило ее.

– Чего «этого»? – с трудом ворочая языком, спросила она.

– Не потворствуйте праздному любопытству, – медленно и монотонно произнесла Ада. – Это может кончиться плохо.

Вдалеке лязгнула входная дверь подвала, послышались голоса. Ада отвернулась и неслышно скользнула прочь. Лиза, переведя дух и еле оторвав тяжелые ноги от пола, тоже двинулась к выходу.

За поворотом подвального коридора Лиза увидела идущего ей навстречу замдиректора Петра Алексеевича Метельчука. За ним шли еще двое. В первом Лиза узнала одного из полицейских, которых видела вчера, а вот второй… Вторым был профессор Обухович. Вообще, профессор был в институте, и в частности в их лаборатории, нередким гостем, но встретить его здесь, в подвале, Лиза никак не ожидала.

– Здравствуйте… – поздоровалась она и отдельно кивнула профессору: – Здравствуйте, Андрей Степанович!..

Больше всего профессор Обухович походил на огромную, добродушную и очень элегантно одетую гориллу. Очень высокий, с массивной лысой головой, тяжелой челюстью и добрыми маленькими глазками под мохнатыми бровями. Узнав Лизу, он приветственно вскинул над головой обе руки.

– Лиза, здравствуйте! – громыхнул он звучным баритоном. – После к вам зайду, поговорим! – И вся троица двинулась дальше, по направлению к террариуму.

Лиза проводила их глазами и пошла к выходу. По пути она снова толкнула дверь, за которой надеялась увидеть Бахрама Магомедова, но дверь по-прежнему была заперта.

В лаборатории было шумно и очень светло. Поскольку за окном стояла темень от обложного дождя, в большой общей комнате зажгли все лампы. Тарахтела кофемолка, стоял густой запах кофе, в большой круглой колбе на плите закипала вода.

Людмила Пчелкина занималась любимым делом – накрывала стол для кофе. Утренний кофе в лаборатории фитопрепаратов был священной традицией, вроде английского файв-о-клока.

Мужчины шумели, сгрудившись у стола Николашина. Слышался хрипловатый баритон Ивануткина: «Ивануткин так и знал!». Лиза прислушалась и удивилась – обсуждали не вчерашнее происшествие, а какой-то футбольный матч.

Среди общего безделья работали только трое – Зоя Евгеньевна за своим столом, Саша Грачев, ковырявшийся в спектрофотометре, да маленькая лаборантка Диночка, старательно драившая раковину в огромных, ярко-желтых резиновых перчатках. Приглядевшись к несчастному испуганному лицу Диночки, Лиза поняла, что та сама придумала себе эту скучную и не такую уж срочную работу – только бы не сидеть в лаборантской наедине с призраком Ленки Кашеваровой.

Зоя Евгеньевна, не обращая внимания на шум, что-то считала на калькуляторе и быстро записывала в тетрадь. Правой рукой, не выпуская шариковой ручки, она считала на калькуляторе, левой прижимала к носу платок. Глаза у нее были красными и больными.

Способность Зои Евгеньевны работать в любых условиях и независимо от физического состояния всегда восхищала Лизу. В этом Зоя Евгеньевна была для нее недосягаемым идеалом. Сама Лиза не умела так погружаться в работу. Любой шум раздражал ее, внимание рассеивалось, а малейшее недомогание выбивало из колеи.

В который раз позавидовав Зое Евгеньевне, Лиза сняла черный «виварский» халат, тщательно вымыла руки, шуганув от раковины на время трудолюбивую Диночку, и подошла к Саше.

– Саша, ну как?

Саша Грачев, который давно уже «засек» Лизу и то и дело вскидывал на нее яркие шоколадные глаза, передернул тумблер, закрывая «шторку», и принялся рассовывать по карманам отвертки и тестеры.

– В порядке, Лиза, можешь работать.

– Спасибо, Сашечка! – Лиза вытянула губы трубочкой и чмокнула воздух, изображая поцелуй. Саша багрово покраснел, отвернулся и суетливо заспешил к выходу. У самой двери он, однако, был отловлен радушной Людмилой и, несмотря на сопротивление, усажен за стол.

– Саша, а где Бахрам? – громко спросила Лиза, натягивая белый халат и тоже садясь к столу. – Я к вам сегодня уже два раза ломилась, мне с ним поговорить нужно, а у вас закрыто.

– Не знаю, я его сегодня еще не видел. – Саша говорил, не поднимая глаз, краска медленно сходила с его лица.

Федька Макин, который всегда все видел и слышал, отскочил от Николашинского стола, быстро подсел к Саше и, с вызовом глядя на Лизу, спросил:

– А тебе зачем Бахрамыч? Тебе чего от него надо?

– Ничего! – огрызнулась Лиза. Федькин вызывающий тон и бесцеремонность возмутили ее. – Ты, Макин, сначала деньжат подкопи, а потом любопытствуй. А то вдруг тебе придется делать пластику носа. Как любопытной Варваре.

– Ой-ой-ой! Какие мы грозные! – противным голосом затянул Федька, но развить тему помешала Людмила.

– Кофе! Кофе! Все за стол! – громко позвала она и, сняв с плиты колбу, стала разливать по кружкам густую, с пенкой, коричневую жидкость.

– Люда, оставь там немного кофейку, – громко попросила Лиза. – Я Андрея Степановича сейчас встретила, он обещал к нам зайти.

Зоя Евгеньевна подняла голову от бумаг и взглянула на Лизу:

– Андрея Степановича? Обуховича? А где он? Почему сразу к нам не зашел?

Лиза пожала плечами.

– Понятия не имею. Его Метельчук зачем-то повел в террариум… И еще с ними…

– Интересно, зачем бы это?.. – Зоя Евгеньевна встала, подошла к столу, взяла свою кружку и, не садясь, стала греть об нее руки.

Людмила Пчелкина оторвала от раковины несчастную Диночку, заставила снять перчатки, усадила за стол, придвинула кружку с кофе. Затем наконец-то уселась сама и удовлетворенно оглядела стол. Теперь все было в порядке.

Профессор Обухович пришел через двадцать минут. Все еще сидели за столом. Кофе, оставленный для профессора в колбе, заботливо прикрытой чистым полотенчиком, даже не успел остыть. Поздоровавшись со всеми и усевшись за стол, профессор первым делом объяснил причину своего появления в институте.

Оказывается, герпетолога Бахрама Магомедова сегодня утром арестовали. Вернее, задержали. «По подозрению в причастности к гибели Елены Кашеваровой», – процитировал профессор. Поэтому руководство института приняло решение приостановить все работы по «змеиной» тематике, до выяснения всех обстоятельств. А к профессору обратились за консультацией, как к специалисту по позвоночным: что делать со змеями?

– Ивануткин так и знал! – громко сказал Ивануткин. – Разумеется, теперь все свалят на Магомедова. Помните, как говорила Элиза Дулитл из «Пигмалиона»? «Кто шляпку спер, тот и тетку пришил!» Вот примерно так и будут рассуждать.

За столом зашумели. Лиза заметила, как переглянулись Саша и Макин, как жалостливо сморщилась Людмила. А Зоя Евгеньевна задумчиво покачала головой, опустив глаза в кружку с кофейной гущей.

Андрей Степанович Обухович молча легонько барабанил пальцами по столу и обводил всех внимательными глазами. Обычно он громко говорил, громко смеялся, сыпал шутками-прибаутками и веселыми историями. Видеть профессора молчащим было так непривычно, что и все остальные тоже примолкли. Над столом повисла тишина.

– А что вы с ними сделали? – громко спросила у профессора Лиза. Ей очень захотелось прервать тягостное молчание.

– А?.. С кем? – Профессор не сразу очнулся от своих дум.

– Со змеями, – пояснила Лиза.

– А-а, со змеями… Просто снизили температуру в террариуме, чтобы они заснули, впали в анабиоз. Теперь за них какое-то время можно не беспокоиться. А там что-нибудь да прояснится… Как говорится, или ишак помрет, или шах…

Андрей Степанович просидел недолго. Спросил, где Петраков, и, узнав, что тот у следователя, со вздохом поднялся, сослался на дела и вышел. Народ тоже начал расходиться.

Лиза помыла свою кружку и пошла в рабочую комнату, где в термостате у нее стояла колба с экстрактом. В голове у нее вертелось: «анабиоз… анабиоз…»

Резкий приторный запах шел из-за двери. У Лизы сперло дыхание, запершило в горле и носу. Хлороформ! Запах был хорошо знаком, она немало работала с хлороформом. И в этот же самый миг на нее нашло озарение – вот чем пахло утром в лаборантской! Вот так там и пахло, только очень слабо, поэтому она не догадалась сразу.

Лиза открыла дверь в рабочую комнату. Запах стал оглушительным. Посреди комнаты, согнувшись, стоял Валера Николашин. Увидев Лизу, он дернулся, как будто пытался что-то прикрыть, но потом безнадежно махнул рукой и закашлялся.

Лиза зажала рот и нос руками.

– Валера, что тут у тебя? – невнятно пробормотала она.

Валера неприязненно поглядел на нее.

– Что?! Не видишь, хлороформ разлил. Какой-то идиот на самом краю стола оставил, а я смахнул…

На полу и правда расплывалась огромная зловонная лужа с осколками стекла.

– Да, Валера, – насморочно прогудела Лиза, – в этом весь ты! Чтобы ты и не смахнул? Да быть такого не могло!

– Мурашова, знаешь что? – выкрикнул Валера злым и несчастным голосом. – Иди ты! Вот иди ты! Поняла?!

Он опять зашелся в кашле, закрывая лицо руками, и Лиза увидела, что руки у него трясутся. И кашлял он с непонятными всхлипами – может, плакал?..

– Иду, иду… – Лиза обошла Николашина по широкой дуге, достала из термостата свою колбу с экстрактом и пошла обратно. У дверей она обернулась:

– Окно открой, а то задохнешься, – и добавила про себя: «Псих!»

После обеда вернулся от следователя Петраков, и на него все тотчас жадно насели, требуя информации. Павел Анатольевич устало отнекивался и попробовал было уединиться с Зоей в своем кабинете, но народ дружно возроптал, и он уступил, рассказал коротко, о чем спрашивал следователь, что он отвечал следователю и что ему удалось понять в процессе допроса.

Михалыч умер от сердечного приступа. Вернее, от избыточной дозы сердечного препарата, который он, оказывается, принимал. Блистер с остатками таблеток этого препарата был найден у него в тумбочке. Видимо, испытав сильный стресс при виде мертвой Кашеваровой и ползающей рядом змеи, он почувствовал боль в сердце и принял лекарство, причем принял «побольше», надеясь, что поможет быстрее. Ударная доза лекарства наложилась на алкоголь – старик, как всегда, был изрядно пьян. В той же тумбочке нашли и бутылку с остатками спирта.

С Кашеваровой дело обстояло сложнее. Змеиный укус – это несомненно, причем в область шеи, смерть наступила быстро. Но вот как она попала в террариум? Вокруг этого и вертелся допрос – были ли у нее враги, могли ли ее насильно затащить в террариум, какой замок у террариума, кто знал код, кто имел право заходить в террариум, кто работал со змеями помимо Магомедова? Видимо, будут допрашивать всех, кто работал по «змеиной» тематике. Спрашивали еще, что за человек Магомедов, каков порядок ночных работ, кто дает на них разрешение – и так далее, и тому подобное, и по многу раз… И, бог ты мой, как он страшно устал, и не пойдут ли они все уже наконец работать, вместо того чтобы выедать ему душу.

Людмила Пчелкина суетилась вокруг Павла Анатольевича, варила ему кофе, заботливо подливала в кружку «горяченького», подсовывала печенье, с обожанием таращила глаза. Она бы еще долго вилась и жужжала над ним, если бы Лиза, заметившая досадливую гримаску Зои Евгеньевны, не утащила ее силой.

Домой в этот день Лиза и Людмила возвращались пешком, заходя по пути в магазины. Надо было пополнить запасы продуктов, начисто уничтоженные вчера.

К вечеру дождь наконец-то утих, задул сильный теплый ветер, вместо сплошного облачного войлока по небу понеслись обрывки туч, время от времени сквозь них прорывалось солнце. С деревьев и крыш капало, все было мокрым, умытым, но асфальт быстро высыхал. Сильно пахло тополиными почками…

На душе у Лизы стало легче. Ее настроение всегда сильно зависело от погоды, а погода, похоже, налаживалась…

Ей очень хотелось рассказать Людмиле обо всем, что с ней сегодня произошло, особенно об Аде Лещовой. Но это было невозможно, Людмила без умолку верещала о «Пашечке». О том, какой он был сегодня несчастный-усталый-похудевший-поседевший-побледневший, и как ей, Людмиле, его невыносимо жалко, и что бы она сделала для поправки драгоценного «Пашечкиного» здоровья и настроения, если бы ей позволили.

– Людмилища, уймись, – наконец не выдержала Лиза. – Не нуждается он в твоих заботах, ты что, сама не видишь? Там около него Зоя кружится. Знаешь, мне кажется, что они, в конце концов, поженятся…

Лизе не хотелось причинять Людмиле боль, но и поддакивать ей было нельзя, иначе она в своих мечтах унесется так высоко, что падать оттуда будет очень больно.

Людмила осеклась и несколько минут шла молча. «Обиделась», – подумала Лиза. Но Людмила заговорила:

– Лизочек, ну понимаю я, понимаю! Конечно, Зоя – суперская тетка, а я – жирная корова. Но они ведь с Пашечкой сто лет знакомы, давно работают вместе, а почему-то он на ней не женится.

– Во-первых… – Лиза подошла к бульварной скамейке и пристроила на нее тяжелую сумку с продуктами. – Давай постоим чуть-чуть, а то у меня рука оторвется. Зачем было три кило муки покупать?

– Оладушек напечем. – Людмила взгромоздила свою сумку рядом. Ее грустные зеленые глаза при мысли об оладушках на миг повеселели.

– Так вот, во-первых, мало ли как складывались обстоятельства. То она была замужем, то он женат. А теперь они оба свободны. И подходят друг другу – по возрасту, по положению. Ну и нравятся друг другу, это же видно…

– Видно, – вяло призналась Людмила.

– А во-вторых, – решительно сказала Лиза, – ты вовсе не жирная корова, а классная девчонка, захотела бы – все парни были твоими. А ты! Ну зачем тебе такой… подержанный мужик? Он, кстати, еще и не развелся. А вдруг Ольга надумает вернуться?

– Ага! – вознегодовала Людмила. – Значит, для Зоечки он свободен, а для меня женат, да?

Лиза молчала, Людмила была права. Охнув, Лиза подняла тяжелую сумку и двинулась дальше.

– А Ольга к Пашечке не вернется, – пыхтела сзади Людмила. – Она его и не любила никогда!

– С чего это ты взяла? – обернулась Лиза.

– А как ты думаешь? Любовника завести, когда еще и года не прошло, а потом сбежать с ним – это, что ли, любовь? Да он у нее наверняка и до свадьбы был! Она, наверное, ему назло за Пашечку вышла! Она с Пашечкой и не собиралась долго жить! Если хочешь знать, она и фамилию даже не меняла. Чтобы потом с паспортом не возиться!

– Ну ты насочиняла!.. – старалась Лиза утихомирить разбушевавшуюся Людмилу. – Может, у нее просто очень красивая фамилия, ей и не захотелось менять.

– Ничего не красивая! Куриная какая-то!.. Пашечкина куда красивее.

Лизе стало смешно.

– Куриная фамилия? Это как? Просова?

– Почему Просова? – удивилась Людмила.

– Потому что привет тебе от товарища Чехова, Антона Палыча! Если лошадиная фамилия – Овсов, то куриная – Просова! Или там…… Пшеничникова! Чем еще куриц кормят?

– Никакая не Просова! По-настоящему куриная! Я только вспомнить не могу…

– Курочкина? Наседкина? Цыплакова? – продолжала веселиться Лиза.

– Нет, какая-то куриная, но… Мужская! Курино-мужская.

– Петухова? Кочетова? Каплунова? – Лиза уже хохотала во весь голос.

– Нет, нет! Вот вертится, а вспомнить не могу. Да зачем она тебе, Лизочек?

– Да незачем, смешно просто очень… И откуда ты только все это знаешь? Про Ольгу, про фамилию куриную?

– Я про Пашечку все знаю, – с печальной гордостью сказала Людмила.

5

Следующее утро выдалось до того теплым и солнечным, что пришлось срочно менять одежду – доставать легкие брюки, туфли и ветровки вместо теплых курток.

Выйдя на улицу, Лиза и Людмила увидели, что расцвела черемуха. Она давно уже тужилась расцвести, топырила кисточки с зелеными шариками цветочных почек и вот, наконец, разродилась… Почти из-за каждого забора, из каждого палисадника свисали ветки, усыпанные белыми гроздьями. Перебивая бензиновую гарь, волнами наплывал горьковатый миндальный запах.

Обычно цветение черемухи в Сибири приходится на полосу отвратительной погоды – с холодными ветрами и затяжными дождями. Это время так и называется – черемуховые холода. Сегодняшний день, солнечный, теплый и душистый, был как неожиданный подарок.

Лиза и Людмила вышли на бульвар. Здесь было просто черемуховое буйство. Людмила то и дело подбегала к цветущим деревьям и совала нос в гущу белоснежных цветов. Лиза шла задумавшись.

Вчера вечером, после ужина и чая с оладушками, они с Людмилой долго обсуждали Лизины приключения, особенно встречу с Адой Лещовой. Людмила таращила глаза, ахала, ужасалась, а потом выдала версию: Ада и убила Ленку Кашеварову. С помощью гипноза…

Лиза эту версию всерьез не приняла. Конечно, Ада произвела на нее пугающее впечатление, да и в мутных, малопонятных Адиных речах чувствовалась какая-то причастность к гибели Кашеваровой. Но что-то все же мешало Лизе безоговорочно поверить в ее вину…

На перекрестке к ним присоединилась Зоя Евгеньевна, тоже одетая по-весеннему, в бежевом брючном костюме, с ярким платочком на шее. Сквозь черемуховый аромат пробился прохладный запах духов. Поздоровавшись и обменявшись замечаниями о прекрасной погоде, они пошли вместе.

– Лиза, как у тебя со статьей? – спросила Зоя Евгеньевна. – Когда закончишь?

– Плоховато, – пожаловалась Лиза, – не пишется совсем. Я ее уже видеть не могу!

По правде сказать, она давненько уже не бралась за статью, которую поклялась закончить еще неделю назад. А в связи с последними событиями и совсем о ней забыла.

Зоя Евгеньевна сочувственно покивала.

– Я вчера просматривала рефераты, есть парочка статей прямо по твоей тематике. Посмотри, может быть, поможет…

– Спасибо. – Лиза благодарно кивнула. – Сегодня же посмотрю.

– Да, вы знаете, девочки, – Зоя Евгеньевна отщипнула кисточку черемухи с низко свисающей ветки дерева, – Аду Лещову вчера увезли в больницу.

– Да вы что?! – хором закричали Лиза и Людмила.

– Да, вчера положили в Пихтовку, у нее что-то вроде нервного расстройства…

В Пихтовке, пригородном районе, располагалась психоневрологическая клиника.

– Ой! А Лиза ее вчера встретила! – заорала, подпрыгивая, Людмила. – Лизочек, расскажи!..

Лиза чертыхнулась про себя. Вот жужжалка! Ничего доверить нельзя, сразу все окружающие будут в курсе. Пришлось рассказывать Зое Евгеньевне про вчерашнюю встречу с Адой.

Людмила забегала вперед и, подпрыгивая, бежала задом наперед, чтобы лучше видеть и Лизу, и Зою Евгеньевну. Азартно блестя глазами, она тут же, по ходу дела, делилась своей «гипнотической» версией.

Зою Евгеньевну Лизин рассказ впечатлил. Она слушала, округлив глаза. Потом недоверчиво покрутила головой:

– Ничего себе! Неужели такое возможно? Гипноз… Лиза, ты действительно это почувствовала?

– Сейчас уже и не знаю. Вчера перепугалась, это точно.

– Но про Ленку… Как-то не верится. Тут уж ты, Людмила, нафантазировала.

Людмила подпрыгнула от возмущения.

– А я уверена, что так и было! Ада загипнотизировала Ленку. Ленка под гипнозом пошла в террариум и взяла змею, а та ее ужалила!

– А как она, по-твоему, открыла террариум? Там же кодовый замок, а код только Магомедов знает, – засомневалась Зоя Евгеньевна.

– Код у Михалыча на бумажке записан, под стеклом лежит, даже я знаю где, – не сдавалась Людмила. – А Михалыч пьяный был, спал и ничего не слышал. А может, Адка и его загипнотизировала…

– Но Ады же не было в ту ночь в институте, – снова попыталась возразить Зоя Евгеньевна.

– Ха!!! – Людмила опять подпрыгнула на ходу. – Ничего вы не знаете про гипноз! Гипнотизер может запрограммировать человека заранее. Человек себе живет, живет, а потом – хлоп! – в мозгу включается программа, он идет и делает то, что нужно. Вот Ада и запрограммировала Ленку, чтобы она осталась ночью в институте и полезла к змеям.

– Но зачем ей это было нужно? – вновь засомневалась Зоя Евгеньевна. – Аде, я имею в виду.

– Кто ж ее знает? Она же ненормальная… Ленка ей не нравилась, она ее считала развратной. Она искореняла порок! А может быть, она голоса слышала, которые ей приказали Ленку убить.

Тут на лице Людмилы мелькнула какая-то мысль. Она нахмурилась, закусила губу и замолчала.

– Ну дела-а… – Зоя Евгеньевна задумчиво покусывала веточку черемухи.

– Зоя Евгеньевна, а что вы обо всем этом думаете? – спросила Лиза. – У вас есть какая-нибудь версия?

Зоя Евгеньевна внимательно посмотрела на Лизу и кивнула:

– У меня версия, конечно, есть, правда, попроще, не такая экзотическая, как у Людмилы. Вы не замечали, что Ленка в последнее время вешалась на Магомедова?

Лиза покачала головой. Нет, она не замечала.

– А вот я заметила. И я, честно говоря, уверена, что на ночь в институте она осталась с Магомедовым. Для, извините, девушки, интимных дел. Михалыч на это закрывал глаза за небольшую спиртовую мзду. Кстати, и Павел Анатольевич говорил, что в тумбочке у Михалыча спирт нашли. Ну, и Магомедов, видимо, решил погусарить, показать Ленке, как геройски он обращается со змеями. Повел дурочку в террариум, а там что-то пошло не так. Раздразнили, может, змею, ну и… Магомедов испугался, убежал… Вот и все. В остальном следствие разберется.

Лиза внимательно слушала, кивала головой. Вчера они с Людмилой говорили о Бахраме, жалели его, что у него такие крупные неприятности из-за змей, вон его даже арестовали. Но им и в голову не пришло, что Бахрам мог быть прямым виновником Ленкиной смерти. Неужели это могло быть?

Ну, влюбиться в Ленку Бахрам, конечно, мог. Остаться с ней на ночь в институте? Ну, тоже, наверное, мог. Но повести к змеям, нарушить все писаные и неписаные правила, позволить змее укусить женщину… Бросить ее, умирающую, без помощи, убежать…

Лиза оглянулась на Людмилу: что думает она? Но притихшая Людмила шла, опустив голову и о чем-то глубоко задумавшись. Она явно ничего не слышала.

– Вряд ли Ленка полезла бы к змеям, – сказала Лиза. – Она о них слышать не могла, просто корчилась от страха.

– О господи, Лиза, чего не сделаешь, чтобы прибрать к рукам мужика! – Зоя Евгеньевна грустно усмехнулась. – Да не думай об этом, полиция разберется. И так куча неприятностей с этим делом. Вера Никитична, вахтерша, категорически отказывается дежурить ночью, да и Онищенко неохотно… И не будет же он каждую ночь дежурить. Метельчук всех мужиков институтских мобилизует на ночные дежурства, пока все не утрясется, пока нового вахтера не найдут. И наших тоже. А это – отгулы, доплаты, морока одна…

Тем временем они дошли до места работы. Зоя Евгеньевна вошла в институт, а Лизу неожиданно придержала за руку Людмила. Вид у нее был какой-то странный.

– Что? – удивилась Лиза.

– Лизочек, – трагическим шепотом начала Людмила, оттащив Лизу подальше от входа. – Я вот подумала…

– Что подумала?..

Людмила нерешительно молчала, разглядывая Лизу с какой-то странной жалостью.

– Да что с тобой, Люда? Что случилось?

– Я подумала, Лизочек… Вдруг Адка тебя тоже запрограммировала? Ведь она же смотрела на тебя…

От неожиданности Лиза растерялась. Потом разозлилась.

– Конечно, запрограммировала. Держись теперь, Людмилища, ночью встану и съем тебя!

Она решительно обошла Людмилу и двинулась к входной двери. Но Людмила снова забежала вперед и, пятясь перед Лизой, зачастила:

– Лизочек! Ты не смейся, пожалуйста, но вдруг она тебя тоже к змеям пошлет. Ведь ты сама говорила, что она на тебя смотрела! Ты же чувствовала, что она тебя гипнотизирует!

– Но я-то ей зачем? Никаких особых пороков за мной не водится, на мужиков не вешаюсь.

– Так она сумасшедшая же, Лизочек! Мало ли…

Тут Людмила чуть не врезалась всей своей увесистой тушкой прямо в живот профессора Аничкова, который в этот момент как раз выходил из машины. Лиза еле успела придержать ее за полу ветровки.

– Извините, Владлен Игоревич, – смущенно пробормотала она.

Владлен Игоревич сморщил злое осьминожье личико и что-то прошипел сквозь зубы. Затем резко отвернулся, хлопнул дверцей машины и вошел в институт.

– Бе-е-е!.. – Людмила показала язык профессорской спине. Лиза только вздохнула. Вот что за человек! Детский сад, ползунковая группа…

– Слушай, Людка, – сказала она. – Ты сама придумала страшилку, сама в нее поверила. Успокойся. Змеи спят, террариум закрыт и опечатан. Код замка сменили. Я сама слышала, как Метельчук тогда, в подвале, сказал, что сменил код. Или ты думаешь, что замки тоже поддаются гипнозу? Да и Ада сейчас далеко, в психушке. Все? Все! Пошли работать.

Лиза решительно распахнула дверь и вошла в институт. Про смену кода она соврала, но надо же было как-то успокоить Людмилу. Она оглянулась на подругу. Людмила виновато плелась за ней, опустив голову. Лица ее Лиза не увидела.

Войдя в лабораторию, Лиза сразу же увидела на своем столе огромный букет черемухи. Он стоял в трехлитровой банке, грозди белых цветов обильно свисали по краям. В лаборатории витал черемуховый дух.

– О как! – удивилась Лиза. – Это откуда?

– Не знаю, я пришла – он уже стоял, – отозвалась Зоя Евгеньевна.

Она сидела за своим столом и разбирала бумаги.

– Это Александр Григорич принес, – пискнула Диночка. На удивление, она была уже на работе и, по-прежнему проявляя чудеса трудолюбия, мыла пробирки.

– Какой Александр Григорич? – не поняла Лиза.

– Грачев. Приборист.

– Ну и ну! – Лиза не знала, что и думать. Думать, однако, было некогда – работы невпроворот, и Лиза оставила «черемуховые» мысли на потом.

Между прочим, Людмила не обратила на букет никакого внимания. Это было странно. В другое время она бы весь день верещала вокруг этой черемухи, а тут вроде и не заметила. Видимо, все еще была поглощена мыслями о «зомбированной» Лизе.

Надо было навестить мышей. Натягивая «виварский» халат, Лиза вдруг вспомнила о своей вчерашней находке. С трудом выцарапав из кармана камешек в оправе, упорно цеплявшейся за ткань острыми концами разогнутого колечка, она решила провести блицопрос, благо все сотрудники, кроме Петракова, были уже на своих рабочих местах.

– Народ, гляньте, что я вчера в виварии нашла! Никто не знает, чье это?

Она обошла всех, держа на ладони камешек. Мужчины глянули равнодушно, Федька Макин даже скривился от досады, что его отвлекают от важных дел по таким пустякам. Только Ивануткин взял у Лизы с ладони камешек и внимательно оглядел его со всех сторон, но потом положил обратно, слегка качнув головой.

Зоя Евгеньевна и Людмила осмотрели подвеску с интересом, но и они ничего не могли сказать.

– Здесь вот буковки есть, «О» и «Р» – показала Лиза.

– У нас в институте людей с такими инициалами вроде нет, – пожала плечами Зоя Евгеньевна. – Есть две Оксаны, но у них фамилии не на «Р».

Лиза и сама знала Оксану Жукову, работавшую в бухгалтерии, и Оксану Зубко, лаборантку соседней лаборатории.

– Еще есть Офелия Константиновна, – вспомнила Людмила.

– Так она Туманян, – возразила Зоя Евгеньевна.

– А может, ее девичья фамилия на «Р», – не сдавалась Людмила. – Или, наоборот, фамилия мужа, только она в разводе… А камешек очень хорошенький. Вот, наверное, жалеет, кто потерял!

Действительно, в лаборатории профессора Аничкова работала женщина с таким необычным именем – Офелия Константиновна Туманян. По возрасту она могла быть и замужем, и в разводе, и не один раз. Оксаны же обе были молодыми незамужними девчонками, тут наличие второй фамилии исключалось. Лиза решила, что по дороге в виварий она зайдет к Офелии Константиновне.

Сбегая по лестнице на второй этаж, она поймала себя на смутном ощущении. Показалось ей или нет, что, когда она демонстрировала находку, в лаборатории в какой-то миг возникло странное напряжение? Может быть, кто-то все-таки узнал подвеску, но не признался? Но от кого исходило это напряжение, Лиза сейчас определить не могла…

Прежде чем зайти в комнату, где сидела Офелия Константиновна, Лиза постояла тихонько под дверью, прислушиваясь, не звучит ли там скрипучий голос профессора Аничкова, и только убедившись, что опасности нет, сунула нос в лабораторию.

Офелия Константиновна, немолодая и некрасивая, с жесткими черными волосами, скрученными в пучок, недоуменно смотрела на Лизу из-под мрачных черных бровей.

– Почему вы решили, что это мое? Тут ведь не мои инициалы…

– Я думала, может быть это ваша девичья фамилия на «Р» или, наоборот, фамилия бывшего мужа, – неловко объяснила Лиза.

– Нет, деточка, Туманян моя единственная фамилия, – печально усмехнулась Офелия Константиновна. – И потом, эта вещь – для блондинки…

– Простите, – смутилась Лиза. Туманян грустно покивала.

Уходя, Лиза не могла отделаться от ощущения, что невольно совершила бестактность.

…Полдня Лиза крутилась как белка в колесе. Заканчивалась серия экспериментов, надо было обработать последние пробы, обсчитать данные, сгруппировать их и сделать хотя бы приблизительные выводы. От этого зависело направление дальнейших исследований.

Она даже на обед не пошла, хотя Людмила ее усиленно уговаривала. Не добившись согласия от Лизы, Людмила вознамерилась было прицепиться к Павлу Анатольевичу и Зое, которые собирались в кафе, но Лиза, вынырнув на минуту из своих забот и хлопот, удержала ее и убедила остаться. Нечего было Людмиле таскаться третьим лишним за Петраковым и Зоей и травить себе душу, наблюдая их нежности.

Лиза напомнила Людмиле о печальных результатах последнего Контрольного Завеса, о здоровом образе жизни, который закончился, так и не начавшись, и заставила варить кофе и овсянку на воде, чем Людмила мрачно и занялась.

Но когда они сжевали овсянку и выпили кофе, Людмила все же чуть повеселела. Она обратила, наконец, внимание на черемуховый букет, обнюхала его со всех сторон и высказала ряд смелых и далекоидущих предположений о чувствах и намерениях Саши Грачева. Лиза только отмахивалась, она уже снова погрузилась в работу.

День клонился к вечеру, когда она начертила последний график, выпрямилась и удовлетворенно вздохнула. Да, результаты были очень приличные. И было ясно, каким образом усилить эффект препарата. Она полюбовалась на графики и таблицы. Да, хлороформная фракция, пожалуй, самая активная, значит, отныне для экстракции берем хлороформ. Хлороформ…

Все-таки почему тогда в лаборантской пахло хлороформом? Это странно… В лаборантской никогда не хранилось никаких реактивов. Пахло, конечно, слабо, удивительно, что запах вообще сохранился, хлороформ ведь очень летуч. Форточка там была плотно прихлопнута, дверь тоже плотная, комнатка маленькая, но все равно. Да, вот еще что: вентиляционное отверстие в лаборантской было намертво закупорено, потому что по какой-то прихоти воздушных течений туда поднимался запах из вивария. Но все равно, нужно было, наверное, разлить порядочно хлороформа, чтобы через сутки… Сутки.

Значит, так. Вечером, накануне гибели Ленки Кашеваровой, она заходила в лаборантскую за марлей, и там ничем не пахло… Ленка осталась в институте и ночью умерла. Больше туда никто не заходил, потому что в институт никого не пускали, а на следующее утро она, Лиза, зашла туда первой и почувствовала этот запах… Выходит, запах появился в ту ночь, когда умерла Ленка.

Внезапно Лиза почувствовала, как у нее заколотилось сердце. Вот почему! Вот почему Ленка не кричала, не звала на помощь. Ее усыпили хлороформом! Это не несчастный случай, это убийство!

Уж не этот ли хлороформ потом опрокинул Николашин? Рабочая комната прямо напротив лаборантской. Там убийца сделал что-то вроде наркозной маски – кусок марли или ваты смочил хлороформом. Правильно, именно в рабочей комнате, не мог же он это проделать на глазах у Кашеваровой. Затем вошел в лаборантскую и… Дальше дело техники. Эта марля или вата наверняка осталась в лаборантской, где-нибудь в урне. Какая она дура, что не догадалась поискать! Впрочем, нет, зачем убийце оставлять такую улику на месте преступления! Конечно, он унес ее с собой.

Про бутыль с хлороформом убийца просто забыл, оставил ее на столе в рабочей комнате, а тут-то и принесло Валеру Николашина с его вечным «везением».

А вдруг все-таки Николашин и есть убийца?.. Как-то часто он в этом деле мелькает. Господи, неужели? Что же делать?

Стоп! Если Ленку усыпили в лаборатории, то как она потом оказалась в подвале? Перенесли? Ничего себе, с третьего этажа в подвал, по лестницам… Погоди, почему по лестницам, есть же лифт. Если на лифте, то через виварий, к террариуму. А там ее укусила змея. Непонятно только, как змею заставили это сделать. Как и кто?

– Лиза! Лиза!

Лиза вздрогнула и подняла голову. Около ее стола стояла смеющаяся Зоя Евгеньевна.

– Слушай, ну за тобой понаблюдать – обхохочешся! Сначала сидела как истукан над бумагами, а потом вдруг стала кулаки кусать и мычать: «Ы-ы… Ы-ы…», – очень смешно передразнила она Лизу. – Что там у тебя такое захватывающее?

Она обошла стол и заглянула Лизе через плечо.

– О-о, интересно… Неплохо получилось. Слушай, по-моему, шеф на завтра семинар намечает, можно твои результаты обсудить. Неплохая статья получится.

Лиза машинально кивала, плохо понимая, чего от нее хотят.

Когда Зоя Евгеньевна отошла, Лиза обвела глазами лабораторию. Кто еще заметил ее странное поведение? Она знала за собой привычку покусывать костяшки пальцев в задумчивости, но чтобы еще и мычать… Но все было спокойно. Все занимались своими делами. Людмила сосредоточенно смешивала в пробирках реактивы, Федька Макин прилип к весам. Только Ивануткин смотрел на Лизу пристально и, поймав ее взгляд, тут же отвернулся.

Ладно, обо всем об этом она подумает позже, а сейчас ей хотелось бы разобраться еще в одном вопросе… Лиза вышла из лаборатории и отправилась в подвал, к Саше Грачеву.

Саша Грачев, как обычно, сидел с паяльником над вывернутыми наружу потрохами какого-то прибора. Рядом еще пара таких же ждала своей очереди. В комнате сильно пахло железом и расплавленной канифолью. Большой металлический стол был завален проводами, какими-то деталями и детальками и предметами, о назначении которых Лиза даже не догадывалась. У другой стены стоял стол Бахрама Магомедова, пустой и сиротливый.

Саша вскинул глаза на Лизу, его лицо мгновенно стало растерянным, он резко и сильно покраснел.

– Лиза!..

Он неловко вскочил, уронил паяльник, тот повис и закачался на проводе, потянув за собой розетку удлинителя, и какие-то штучки посыпались на пол. Саша чертыхнулся, водворил паяльник на место и с грохотом подвинул стул.

– Проходи… вот… садись…

Лиза тоже почему-то растерялась. Садиться она не стала и стояла перед Сашей, сунув руки глубоко в карманы белого халата и покачиваясь с пятки на носок.

– Саша… – начала она. – Саша, какую чудесную черемуху ты нам принес! – Она слегка подчеркнула это «нам», чтобы сгладить его и свою неловкость. – Спасибо. Тебе не жалко было ее ломать? Так много…

– Не жалко. – Саша помотал головой. – Это наша черемуха, из палисадника. Ее там море.

Лиза еще покачалась, помолчала, не зная, как приступить к делу.

– Саша, ты извини, у меня к тебе вопрос, может быть, дурацкий.

По выражению Сашиного лица было понятно, что он готов отвечать на любые, самые дурацкие вопросы.

– Саша, в ту ночь, когда Лена Кашеварова погибла, Михалыч был… выпивши. Говорят, что это ты ему спирта налил?

Сашино лицо сразу стало несчастным.

– Налил, Лиза, казнюсь вот теперь. Спирт гидролизный был, ректификат у меня кончился. Он для компресса просил, у него нога болела, а сам, наверное, выпил, не удержался. Траванулся дед. Я же ему прямо сказал, что гидролизный спирт… Эх!.. – Саша махнул рукой и даже замычал от душевной муки.

– А много налил, Саша?

– Порядком, кубиков двести. Для компресса же… Кретин!

– А в какой посуде был спирт?

– Бутылек такой, с притертой пробкой. А зачем это тебе, Лиза?

– Саша, я тебе потом как-нибудь расскажу, ладно? А Михалыч не от спирта умер. Наш шеф от следователя узнал, что он какой-то препарат принимал, от сердца, и дозу превысил. Так что ты не казнись.

Лиза еще немного помолчала, покачалась с пятки на носок и сказала:

– Ну, я пойду… Еще раз спасибо, Саша…

Саша вдруг встрепенулся, сделал движение рукой, как будто пытаясь остановить Лизу.

– Лиза… – Он опять сильно покраснел. – А можно… можно тебя пригласить… ну, в кино или в кафе?

Лиза стояла перед ним, покачиваясь на носках. Она подняла голову, и серые серьезные глаза глянули на Сашу из-под темной челочки. И вдруг лицо ее расцвело такой прекрасной белозубой улыбкой, что у Саши заколотилось сердце от надежды и счастья. Он невольно радостно заулыбался в ответ.

– Саша… Мы с тобой обязательно-обязательно сходим… и в кино, и в кафе. Только не сегодня. И не в ближайшее время. Понимаешь… у меня очень неотложные дела. Я сама тебе скажу – когда… обещаю.

И она ушла, мягко прикрыв за собой дверь.

Лиза не стала сразу подниматься в лабораторию. Некоторое время она сидела в пустом холле второго этажа и усиленно думала. Потом зашла в лабораторию, взяла свои записи, заглянула во все комнаты и убедилась, что все сотрудники на местах. Значит, Петраков у себя в кабинете один.

Помедлив немного у кабинета, она решительно толкнула дверь.

Петраков действительно был один, сидел у компьютера. Увидев Лизу, он жестами пригласил ее войти и сесть. Лиза села и принялась в упор рассматривать Петракова. Да, Людмила права, действительно похудевший-побледневший. На экране компьютера таблицы и графики. Все-таки работает над диссертацией, несмотря на неприятности.

Петраков снял очки, потер переносицу и взглянул на Лизу.

– Ну что, Лиза, вы с результатами ко мне? – Он кивнул на ее бумаги: – Это что, последняя серия?

Лиза поколебалась. Бумаги, честно говоря, она взяла с собой для отвода глаз, ну и чтобы в любой момент можно было свернуть на обсуждение результатов. На самом деле, она хотела задать Петракову один вопрос… Она глубоко вздохнула и решилась.

– Павел Анатольевич, с результатами я в другой раз зайду, я над ними еще хочу подумать. На самом деле, я хотела вас спросить… Вы ведь присутствовали, когда полиция нашла у Михалыча спирт?.. Вы не можете сказать, в какой он был посуде?

За что Лиза уважала Петракова, так это за то, что он всегда прямо отвечал на вопрос. Без всяких оговорок. Сначала ответ, а уж потом всякие «а зачем вам это нужно?». Лиза считала, что за такой манерой поведения стоит уважение и доверие к человеку – спрашивает, значит, нужно!

Вот и сейчас Петраков посмотрел на Лизу прямо и ответил прямо:

– В обыкновенной лабораторной склянке, пробка со шлифом. Кубиков на двести – двести пятьдесят.

И только после этого поинтересовался:

– А зачем вам это, Лиза? Вы что, расследование ведете? В мисс Марпл играете? – И взглянул на Лизу с веселой насмешкой.

Не отвечая на вопрос, Лиза быстро спросила:

– А второй посудины там не было? Мензурки, колбочки?..

И опять Петраков ответил прямо:

– Ни мензурки, ни колбочки, только этот пузырек.

И уже другим, строгим тоном, задевшим Лизу, сказал:

– Не занимайтесь пустяками. Детство все это – тайны, романтика… Ничего этого нет. Есть несчастный случай, чье-то головотяпство, неосторожность. Полиция найдет виновных. А у вас много серьезной работы. Скоро семинар, обсудим вашу статью, подготовьтесь.

И снова уколол Лизу насмешкой:

– Людмила Пчелкина тоже, поди, с вами? Следствие ведет, да?

Лиза заставила себя мило улыбнуться:

– Ну что вы, Павел Анатольевич, какое следствие? Обычное женское любопытство. Спасибо, что ответили. Статью я подготовлю.

Она вышла из кабинета с чувством неловкости и недовольства собой. Но, постояв в коридоре, покусав губы, покачавшись с пятки на носок, тряхнула головой и упрямым шепотом сказала сама себе:

– Ну и пусть! Все равно буду!

На следующий день, вечером, к Лизе подошел Ивануткин.

– Лиза, хочу с вами поговорить сепаратно. Пойдемте куда-нибудь отойдем.

Карие глаза Ивануткина повелительно смотрели на Лизу снизу вверх.

Лиза удивилась. Какие это у них с Ивануткиным могут быть «сепаратные» темы для разговоров? Они общались мало и только по работе. Ивануткин принадлежал к другой, старшей возрастной группе лаборатории – он и Петраков с Зоей. Между ними и молодежью всегда существовала порядочная дистанция. Кроме того, Ивануткин всегда казался Лизе странным и не очень приятным человеком. Маленький напыщенный индюк с хрипловатым баритоном и комичной при его росте гренадерской осанкой – идеально прямая спина, развернутые плечи и грудь колесом.

По-настоящему Ивануткина звали Иван Иванович Уткин. Кличка «Ивануткин» прицепилась к нему из-за нелепой манеры говорить о себе в третьем лице, особенно из-за его коронной фразы «Иван Уткин так и знал!», повторяемой к месту и не к месту.

Всем бросалось в глаза его неприязненное отношение к Петракову. Он не упускал случая язвительно комментировать, а порой и откровенно высмеивать не очень удачные высказывания Петракова, а его распоряжения демонстративно игнорировал.

Лиза удивлялась долготерпению Павла Анатольевича. Выпады Ивануткина он пропускал мимо ушей, обращался к нему подчеркнуто уважительно и всегда отзывался о нем как о классном специалисте. Правда, следует признать, что Ивануткин и впрямь был высококвалифицированным химиком. И он никому и никогда не отказывал в помощи и консультации.

Иногда Лиза наблюдала, как Ивануткин и Петраков скрещивают взгляды. Враждебный взгляд Ивануткина натыкался на упрямо-спокойный взгляд Петракова. Между ними будто проскакивала искра, затем взгляды расходились, и все приходило в норму.

Людмила Пчелкина Ивануткина терпеть не могла и уверяла, что он «подсиживает Пашечку», метит на его место.

Ивануткин и Лиза спустились на второй этаж, где прямо напротив лестничной площадки был небольшой холл со старым кожаным диваном, рядом с которым стояла большая пальма в кадушке. «Уголок релаксации» – так это называлось в институте.

Ивануткин дождался, когда Лиза плюхнется на диван, и аккуратно сел рядом.

– Не знаю, как и начать. – Ивануткин сидел очень прямо, не горбясь, пристально глядя на Лизу. – Вчера не хотел говорить при всех… В общем, это Ольгино кольцо… Точнее, эта штука от Ольгиного кольца…

– Какая штука?.. Кто это – Ольга?.. – не поняла Лиза.

– Ольга – это жена Петракова. Та штука, которую вы вчера показывали, – от ее кольца.

Зеленый камешек с инициалами «О.Р.»! Значит, Ивануткин узнал подвеску!

– Вы уверены? – недоверчиво спросила Лиза. – Разве бывают кольца с подвесками?

– Уверен. – Ивануткин по-прежнему пристально смотрел на Лизу. – Это кольцо она купила три года назад в Новосибирске. Бирюза в мельхиоре. Очень дешевое, но оригинальное. Камень не вделан в корпус, а болтается как подвеска. Ольга была в восторге, она даже гравировку на камне сделала, свои инициалы. Говорила, что кольцо будет ее талисманом.

– А почему «Р»? – спросила Лиза.

– Ее фамилия Рябчук. Ольга Рябчук.

«Куриная фамилия», – вспомнила Лиза. Ну, Людмилища…

– Но как подвеска здесь оказалась? – удивилась она. – В таком месте, в виварии? Ольга что, здесь бывала?

– Насколько я знаю, ни разу – покачал головой Ивануткин. – Она избегала встречаться со мной. Видите ли, Лиза, до того, как стать женой Петракова, Ольга была моей… ну, скажем, хорошей знакомой… Тогда, в Новосибирске, мы были вместе. Она покупала это кольцо при мне. Я точно знаю, что эта штука от него.

– Странно… – протянула Лиза.

– Более чем странно, – согласился Ивануткин.

– Иван Иваныч, а почему про кольцо нельзя было сказать вчера при всех? – Лиза чувствовала, что за этим что-то стоит.

Ивануткин отвел глаза.

– Не хотел, чтобы дошло до Петракова.

– Но почему? – не отставала Лиза.

Ивануткин хмуро смотрел на нее. Вообще он и выглядел и вел себя необычно. Не язвил, не ерничал, не выкрикивал за каждым словом: «Ивануткин так и знал!».

– Именно потому, что странно, как деталь от Ольгиного кольца оказалась неподалеку от места гибели Елены Кашеваровой. У меня есть основания полагать, что Петраков причастен к гибели Елены.

– Павел Анатольевич?! – Лиза не верила своим ушам.

– Елена могла шантажировать Петракова.

– Шантажировать? Чем?..

Лиза во все глаза смотрела на Ивануткина. Этот «сепаратный» разговор оказался настолько невероятным, что ей хотелось ущипнуть себя и проснуться.

– Видите ли… – начал Ивануткин. – В двух словах, пожалуй, не расскажешь, придется начать издалека… Ольга у Петракова третья жена. Первый раз он женился лет пятнадцать назад, на последнем году аспирантуры. Жена была молоденькая совсем, студентка, первокурсница… Вскоре она погибла, упала из окна студенческого общежития во время какой-то вечеринки. Упала или прыгнула сама – никто не знает. Перед этим она поссорилась с Петраковым, ушла из комнаты, где все они пировали… Ушла одна, Петраков остался. У следствия не было к нему претензий, у него было алиби. Несчастный случай, дело закрыли.

Второй раз он женился только через десять лет, уже работая здесь, в институте. Это я уже помню сам. Опять совсем молоденькая, почти девочка, работала в «Научке», простая библиотекарша… Верочка такая… Маленькая, тихая, как только рука поднялась на такую. Тем летом праздновали юбилей института. Откупили прогулочный теплоход, поехали по Оби. Корпоративный пикник, как говорится. Ну, выпивали, конечно, купались. Я не поехал, жаль… Поэтому рассказываю с чужих слов. Тоже, говорят, была ссора, и Верочка пропала. Как пропала, в какой момент, никто не помнил. Искали, конечно, но без результата. Потом оказалось – утонула. Тело через несколько дней вынесло к берегу, следов насилия не обнаружили. Сам Петраков весь день был у всех на глазах, алиби, никаких претензий у следствия. Опять несчастный случай… Ну, а Ольга – это уже у вас на глазах. Тут вообще никто ничего не знает. Была жена и нету… А у Петракова опять алиби – командировка.

Лиза сидела ошеломленная. То, на что намекал Ивануткин, было совершенно невероятно.

– Вы думаете, что Ольга тоже… – с ужасом начала она, – что она тоже… тоже… неживая?

– Весьма вероятно, – сухо и зло подтвердил Ивануткин. – Применяя, так сказать, метод экстраполяции, можно предполагать, что ее тоже нет в живых. И то, что эта штука от ее кольца оказалась на месте гибели Елены, мне очень не нравится. Ольга не расставалась с этим кольцом.

– Но Ольга же оставила письмо. Ну, про развод.

– Про письмо и про развод все знают только со слов Петракова. Никто этого письма в глаза не видел.

Нет, этот Ивануткин не просто странный, он сумасшедший. Вот зачем она сидит тут и слушает его бред? Мало ей было сумасшедшей Ады Лещовой, так теперь еще и психа Ивануткина на нее вынесло! Может быть, она чем-то притягательна для психов?

– Иван Иваныч, – она решительно взглянула на Ивануткина, – вы хотите сказать, что Павел Анатольевич убивает всех своих жен? А зачем вы все это говорите мне? Почему не обратитесь в полицию? И я не поняла, при чем здесь Кашеварова? Он и ее убил? За что? И… простите, вы все это серьезно?

Ивануткин несколько мгновений молча смотрел на Лизу, словно решая, стоит ли продолжать разговор или встать и уйти. Затем вздохнул и заговорил:

– Отвечаю по пунктам. Первое: нет, я не говорил, что Петраков убил своих жен, я лишь изложил обстоятельства гибели первых двух жен и исчезновения Ольги. А уж выводы вы, заметьте, сделали сами. Второе: для полиции у меня нет доказательств. Третье: я отношусь ко всему этому исключительно серьезно. Четвертое: я рассказал это вам потому, что у нас, похоже, назревает новый эпизод. Ваша подруга, Людочка Пчелкина… вы не боитесь, что она станет четвертой?..

Вот уж этого Лиза ни капельки не боялась. Даже если принять бред Ивануткина всерьез, опасаться скорее приходится за Зою Евгеньевну.

– Вы хотите, чтобы я рассказала Людмиле, что Павел Анатольевич… э-э-э… как бы маньяк… «Синяя борода»?

Во взгляде Ивануткина мелькнула досада.

– Ивануткин так и знал! Вы что, принимаете меня за сумасшедшего? Нет! Я не жду от вас такой глупости! Я хочу, чтобы вы меня выслушали и подумали над тем, что я вам скажу.

Лиза слегка обиделась. Все-таки ее, хоть и в косвенной форме, обозвали дурой. Но решила дослушать.

– Хорошо, извините, – пробормотала она.

Ивануткин кивнул.

– Теперь о Елене Кашеваровой, – продолжил он. – Елена что-то знала о Петракове, что-то, касающееся гибели его жен. Она мне говорила об этом.

– Она сама вам говорила? – поразилась Лиза.

– Да, сама. Чтобы вам было понятно, вы должны знать: у нас с Еленой были близкие отношения. Говорю об этом так прямо потому, что Елене уже ничто повредить не может. Никакие сплетни…

Лиза смутилась. Ничего себе откровения!

Ивануткин вздохнул, глядя куда-то мимо Лизы. Лиза вдруг рассмотрела, что у него большие красивые глаза, прямой нос, четкие губы. Пожалуй, если бы не маленький рост, Ивануткин бы считался красивым мужчиной.

– Елена любила быть в курсе событий, – продолжал Ивануткин, – все про всех знать. И умела добывать информацию…

Он опять прямо посмотрел на Лизу и, после паузы, добавил:

– И, насколько я знаю Елену, она могла решиться на шантаж. Деньги она тоже любила. Очень… Думаю, за это она и поплатилась.

– Но что именно она вам говорила? – спросила Лиза, замирая от ужаса и любопытства.

– К сожалению, ничего конкретного. Намеки, хи-хи, ха-ха… Фразочки типа «опасно быть Петраковской женой», «некоторым убить, что в сортир сходить»… Извините, грубовато, но это Еленина лексика. Честно говоря, я не относился к этому серьезно, не верил, пропускал мимо ушей. Думал, что это такое дамское развлечение. Пока Елена не погибла… Теперь жалею, да поздно…

– Выходит, Павел Анатольевич виновен в смерти своих жен, а Лена знала это и шантажировала его? И он ее тоже… убил?

– Лиза, – Ивануткин побарабанил пальцами по подлокотнику дивана, – не ждите от меня прямых ответов. Их у меня нет. Я изложил вам известные мне факты.

Он невесело усмехнулся и добавил:

– Я, к сожалению, не сыщик, не полицейский, я мыслю, как дилетант. «Кто шляпку спер, тот и тетку пришил!» Помните?

– И что же теперь делать? – растерянно спросила Лиза.

– Не знаю. Я счел своим долгом вас предупредить. Присмотрите за Людочкой. Вы взрослее ее, она вас слушается. Отговорите ее, отвлеките… Хотя в таких случаях это трудно, а порой невозможно. Я в свое время не смог.

Разговор был окончен, но они все еще сидели в холле. Ивануткин задумался, глядя куда-то в пространство, Лиза тоже ушла в себя, стараясь разобраться в каше, образовавшейся у нее в голове.

Между тем Лизино уединение с Ивануткиным не осталось незамеченным. Зоя Евгеньевна, поднимаясь снизу, увидела их и сделала большие удивленные глаза. Федька Макин, с грохотом, через две ступеньки мчавшийся вниз, резко притормозил, приоткрыл рот и уставился на них в упор. Он даже пошел было к ним, но потом передумал и шумно поскакал дальше. К Грачеву, догадалась Лиза. И точно – через пять минут Макин и Саша Грачев уже поднимались по лестнице, с деланой озабоченностью разговаривая между собой, но во все глаза пялясь на Лизу и Ивануткина. Лиза сделала непроницаемо надменное лицо, и парочка стушевалась, молча прошла мимо.

Ивануткин тоже заметил повышенное внимание окружающих, усмехнулся и встал.

– Ну вот так, Лиза. Поживем – увидим, – сказал он и ушел. Лиза смотрела ему вслед. Теперь Ивануткин не казался ей напыщенным индюком.

6

В приоткрытую дверь балкона задувал прохладный ветер. По экрану телевизора метался очередной герой очередного боевика, бегал, стрелял, раздавал направо и налево зуботычины – боролся за справедливость и за сердце очередной красавицы. Павел Анатольевич Петраков сидел в кресле, курил и с тоской поглядывал на разобранную постель. Начиналась ночь, начинались его мучения.

Он уже забыл, когда спал нормально в последний раз. Пожалуй, в номере московской гостиницы, в последний день командировки. А потом произошло это… Ольга… предательство…

Приближение ночи теперь сулило не отдых и покой, а маяту и страх. Неизвестно, что было хуже – заснуть или не заснуть. Потому что, если удавалось заснуть после того, как изворочаешься на смятых простынях, много раз встанешь и опять ляжешь, начнешь листать книгу и бросишь, если после всего этого удавалось провалиться в сон, начинались кошмары.

Они приходили к нему все втроем – Татьянка, Верочка, Ольга… Только во сне он понял, как они похожи – маленькие, хрупкие, большеглазые блондинки. Видимо, после Татьянки он неосознанно искал тот же тип.

Три большеглазых лица плавали перед ним, он слышал шепот, они что-то пытались ему сказать. Он мучительно вслушивался, но никак не мог понять – что. Их руки касались его, пугали прикосновениями, холодными, скользящими. Руки… Голоса… Невнятный шепот…

Три лица сливались в одно, голос, слившийся из трех, становился громче и наконец произносил это слово. Слово звучало, его смысл был ясен и страшен, но он не успевал его запомнить. Слово ускользало, истаивало, как снежинка в огне, и как он ни старался, потом он не мог его вспомнить. Оставалось только ощущение ужаса.

Эти сны изводили его, изматывали, он просыпался разбитый и обессиленный. Зоя достала ему снотворное, дорогое и очень эффективное. После него он спал, но по утрам очень долго приходилось раскачивать оцепеневший мозг.

На работе ему становилось легче. Там было привычно, бодро, деловито и суматошно. И, конечно, там была Зоя. Входя в лабораторию, он первым делом сталкивался с ней глазами. Она всегда приходила раньше и к его приходу уже сидела за своим столом. На этом столе всегда был безупречный порядок: папки и книги ровными рядами, подставка для ручек и карандашей и только одно украшение – маленькое хрустальное яблочко с двумя позолоченными листиками наверху. Яблочко было не гладкое, а состояло из множества граней, оно причудливо отражало свет, искрилось, притягивало взгляд, завораживало. Райский плод, запретный, смеясь говорила Зоя.

Она поднимала на него глаза, приветливо кивала – «здравствуйте, Павел Анатольевич», – никакой фамильярности на людях, такт, воспитание… Только в карих глазах теплый, чуть смешливый блеск. Свежая молодая кожа, короткие рыжеватые волосы, прохладный запах духов – красивая и стильная женщина выросла из студентки, которая когда-то сдавала Павлу лабораторные работы.

Они познакомились много лет назад, когда Павел на втором году аспирантуры вел лабораторный практикум в Зоиной группе. Он сразу выделил эту девочку – умница. И хорошенькая, и одеваться умеет. Он даже заигрывал с ней слегка, и она отвечала, умно и тактично. Он даже подумывал, что их отношения перерастут во что-то большее. Может быть, так и случилось бы, но тут он встретил Татьянку.

Встретились они случайно, на студенческой конференции. Первокурсница биофака Татьяна пришла на секцию фармакологов послушать чей-то доклад, и там ее увидел Павел, опекавший своих студентов.

Хрупкая тростинка, затянутая в светлый строгий костюмчик, полудетское большеглазое лицо в дымке тонких вьющихся волос. Не девочка – эльф! Так и хотелось заглянуть ей за плечо – где там у нее стрекозиные крылышки?

С ним произошло то, что называется любовью с первого взгляда. Что-то стронулось в груди, там, где, наверное, помещается душа. Как будто треснула льдина под напором весенней воды, время обрело другой ход, а пространство – другие измерения. Он как будто прозрел, мир предстал совсем другим – ярким, звонким, душистым. И сразу понял, в чем смысл жизни – вот в этом, в том, что расцветало в его душе прекрасным цветком.

До сих пор он благодарен Татьянке за тот миг постижения…

Они поженились сразу же, как только Татьянка сдала летнюю сессию, и уехали на каникулы «дикарями» на юг, а вернувшись, стали жить в крохотной комнате аспирантского общежития. Никакие бытовые трудности, безденежье не пугали их, ведь впереди была большая, прекрасная жизнь…

А потом началось то, о чем Павел вспоминал с тоской и болью.

Поползли мерзкие, липкие слухи о Татьянке и Германе Ляхове, студенте из Зоиной группы. Павел не верил, пока не заметил, как изменилась Татьянка. Из ее больших детских глаз ушли радость и обожание, она смотрела на него теперь холодно и отчужденно, как будто разглядывая что-то отталкивающее.

В ноябре Зоя пригласила их на свой день рождения в студгородок. Не нужно было идти, но они пошли, не хотелось обижать Зою.

Когда все они были уже в подпитии, Герман пригласил Татьянку танцевать. Как он ее обнимал, как пошло прижимался! А она не отстранялась. Павел зубами скрипел от ревности и злости! Если бы взглядом можно было испепелять, от Ляхова и золы бы не осталось…

Павел жалел, что не набил тогда морду этому смазливцу и не увел Татьянку. Может быть, тогда все кончилось бы по-другому. Но он был молод и глуп, ему было страшно важно выглядеть в глазах студентов взрослым и значительным. Ну не мог он, преподаватель, опуститься до мордобоя, выставить напоказ свою ревность и боль.

Герман Ляхов остался цел и невредим. А Татьянка… Татьянка умерла. Все-таки она была девочкой, а не эльфом, и не было у нее стрекозиных крылышек. Не подняли они ее над землей, когда она падала с девятого этажа студенческого общежития.

Через десять лет то же самое, почти один в один, повторилось с Верой. Любовь, предательство, смерть…

Как он надеялся, что с Ольгой все будет по-другому! Ведь не может же снаряд трижды угодить в одну воронку. Но нет. Все опять кончилось плохо.

Почему, почему, почему? Почему у него стойкое ощущение, что кто-то играет с ним как с глупым котенком – вертит перед носом ярким фантиком на нитке, а когда он хватает добычу, выдергивает ее у него из лап? Почему ни разу не сбылось то, о чем он мечтал? Разве он хотел чего-то несбыточного? Разве шел по головам, добиваясь денег и власти? Нет ведь… Он хотел того, что так легко и непринужденно получалось у других – семьи, детей, уютного дома, того, что есть у большинства нормальных людей. Почему ему-то отказано в этом?

Молодость его прошла, а он, как та старуха, оказался у разбитого корыта. И что дальше? У него не осталось сил начинать все заново. И что у него есть в итоге? Работа, диссертация… Зоя?..

Что останавливает его в отношениях с Зоей? Ведь она ждет, он не слепой, он видит…

Почему два хороших человека не могут пойти по жизни вместе, рука об руку, помогая друг другу, поддерживая, подставляя плечо? Почему недостаточно простой хорошей дружбы, общих интересов, понимания? Ведь все это есть…

Ну да, между ним и Зоей не возникает, не вспыхивает тот таинственный свет, который по-другому освещает жизнь. Реакции не происходит, что-то не срабатывает, не створаживается, не кристаллизуется, не меняет цвета, вкуса и запаха. Они как два инертных газа, их можно смешать, но их молекулы так и будут существовать друг возле друга, не сливаясь, не образуя новое вещество.

Может быть, так и нужно жить, в состоянии инертного газа, лишь бы было спокойно и комфортно? Может быть, стоит попробовать? Или опять искать очередные грабли, наступать на них, получать рукояткой по лбу и недоумевать – ах, за что мне опять прилетело… Нет, хватит! С Зоей ему будет хорошо. Она всегда будет ему верна, в этом он уверен. Она красива и умна, у нее твердый характер. Да и из этой истории с Кашеваровой ему трудно будет выбраться без нее… Да, с Зоей ему будет хорошо.

7

Лиза забросила работу. Нет, руками-то она работала. Руки послушно и привычно держали пробирки, отмеряли реактивы, нажимали клавиши приборов и ловили за хвостики мышей. Голова во всем этом не участвовала. Голова мучительно искала ответа на вопрос: кто убил Ленку Кашеварову?

Подозреваемых было слишком много…

Во-первых, Валера Николашин, который странно себя вел, странно выглядел, чего-то боялся и в ночь Ленкиной гибели надолго покидал супружескую постель. Он же разлил хлороформ. Это тоже казалось Лизе подозрительным. Может, у Валеры руки затряслись от страха, когда он увидел, что забыл бутыль на столе? Вот он ее и выронил, из трясущихся-то рук… Но как он справился со змеей? Да с Валериной потрясающей невезучестью змея бы сто раз покусала его самого, а тут…… Спроворить дело так, чтобы не оставить никаких следов и чтобы подозрение сразу же пало на другого? Ох, не похоже это на Валеру Николашина.

Во-вторых, Ада Лещова. В своих странных речах, там, в подвале, она явно намекала на свою причастность к «наказанию зла». Может быть, фантазерка Людмила не так уж и неправа. Ведь способы зомбирования людей существуют, сейчас масса публикаций на эту тему. Но куда тут пристегнуть хлороформ? При гипнозе хлороформ не нужен. Тогда кто и что делал с хлороформом в лаборантской?

Честно говоря, версию с гипнозом Лиза считала маловероятной и не отбрасывала ее только по двум причинам. Во-первых, из-за добросовестности, а во-вторых, потому, что в террариум Ленка могла пойти только под гипнозом.

Третьим подозреваемым был Бахрам Магомедов. Здесь тоже были нестыковки. Если у Ленки и Бахрама было любовное свидание, то где второй пузырек со спиртом? Уж Михалыч бы не упустил случая получить «паек» с парочки, ищущей пристанища, а у него нашли только Сашин спирт.

Потом, если Бахрам действительно повел Ленку в террариум, и там произошел несчастный случай, почему Бахрам не помог Ленке? В институте есть запас сыворотки против яда гюрзы, и она находится в ведении Бахрама. Если же Бахрам намеренно убил Ленку, то почему таким способом, прямо указывающим на него самого? Это глупо, а Бахрам вовсе не глуп.

Ну и наконец, Павел Анатольевич. То, на что намекал Ивануткин, было дико и невозможно, но не мог же Ивануткин все выдумать от начала до конца. Что-то же должно за всем этим стоять…

После разговора с Ивануткиным Лиза попробовала поговорить с Людмилой.

– Люда, ты знаешь, что у Петракова было три жены?

– Знаю, – неохотно призналась Людмила. – Ленка говорила.

– Ленка Кашеварова? – насторожилась Лиза. – А что именно она тебе говорила? Поподробней с этого места!

– Ну, мол, не «ведутся» у Павла жены. Как ни женится, что-нибудь с бабой случается. Неспроста, мол… Но, Лизочек, это же такая ерунда!

– А вдруг не ерунда? – попробовала нажать Лиза. – А ты не думаешь, что он может иметь к этому какое-то отношение? Все-таки подозрительно: одна разбилась, другая утопилась, третья вообще исчезла неизвестно куда…

Людмила посмотрела на Лизу как на сумасшедшую и даже покрутила пальцем у виска. Лиза попыталась развить тему, но Людмила и слышать ничего не хотела, а потом надулась и перестала разговаривать. И Лиза малодушно отступила. Не хватало еще им с Людмилой поссориться.

Стало понятно: в этом деле Людмила ей не помощница. Надо было справляться одной. Она крутила в голове части этой головоломки, пристраивая их одну к другой и так и этак, но ничего не получалось. Факты не состыковывались, ни один вопрос не имел однозначного ответа. И как только люди вообще распутывают преступления?

Между тем жизнь в лаборатории входила в привычное русло. Провели семинар. Обсудили и одобрили Лизину статью. Обсудили план докторской диссертации Ивануткина. Решили, кто поедет на научную конференцию в Новосибирск. Утвердили график ночных дежурств мужской части лаборатории.

Приходила новая девица устраиваться в лаборантки на место Ленки Кашеваровой. Не приняли, слишком молода и неопытна, не потянет матответственность. Павел Анатольевич предложил придержать вакансию ненадолго – у дочери его друзей заканчивался декретный отпуск. Она устраивала малыша в детсад и собиралась искать работу. Должность старшего лаборанта как раз для нее, она аккуратная и ответственная. Все согласились.

Тело Михалыча забрали из морга родственники и увезли хоронить в деревню. А тело Ленки Кашеваровой так и не выдавали для погребения, полиция все в чем-то сомневалась.

Время от времени в институте появлялись полицейские дознаватели, беседовали с сотрудниками. Вопросы в основном касались взаимоотношений Ленки и Бахрама Магомедова. Сам Бахрам так и сидел в следственном изоляторе, и через подружку Макина Соню Прощанову дошли сведения, что завяз он крепко, следствие не сомневалось в его виновности.

Неведомыми путями просочились и слухи об Аде Лещовой. Оказывается, мутные речи о наказании порока посланцами «тонкого мира» Ада вела и дома. Родители, опасаясь, как бы сумасшедшую доченьку не зацепило следствие, от греха подальше уложили ее в психушку, но в привилегированное «нервное» отделение, которое считалось санаторным и где не гнушались подлечиваться от стрессов и неврастений многие уважаемые люди.

Все это обсуждалось за утренним кофе. Зоя Евгеньевна заставила Лизу подробно рассказать о ее встрече в подвале с Адой Лещовой и, смеясь, изложила Людмилину «гипнозную» версию.

Пока Людмила отбивалась от всеобщих шуток и насмешек, Лиза поймала внимательный взгляд Петракова и поежилась. После разговора с Ивануткиным она постоянно думала, мог ли Петраков быть убийцей, или все это цепь жутких совпадений? Ответить на этот вопрос она не могла. Теперь ей стала понятна причина враждебности Ивануткина. Понимала она и то, как опрометчиво с ее стороны было соваться к Петракову с расспросами. Но, увы, вернуть сделанного нельзя.

Вообще же, трагизм происшествия как-то незаметно пропал. Те же люди, которые, бледные и напряженные, простояли весь день у института в день гибели Ленки и Михалыча, теперь обсуждали произошедшее, попивая кофеек и посмеиваясь. То ли такова была защитная реакция, то ли эти две смерти были для всех абстракцией, ведь ни Михалыча, ни Ленку никто мертвыми так и не видел, а черные пластиковые мешки и меловые контуры на полу были не в счет.

Наступил июнь, летние денечки покатились, как горошины с горы, а Лиза была по-прежнему погружена в свои думы. К этому времени она окончательно зашла в тупик. Поскольку чем дольше размышляла, тем отчетливее понимала, что, как это ни парадоксально, в картину Ленкиной гибели никак не вписывается главный, ключевой персонаж – змея.

Лиза так устала от всех этих дум и так хотела отвлечься, что поддалась на уговоры Людмилы сходить в субботу в студенческий клуб «Меридиан» на ночную дискотеку.

Повеселились они на полную катушку. В «Меридиане» было полно знакомых парней и девчонок, в их теплой компании Лиза и Людмила всю ночь скакали под оглушительную ритмическую музыку. Ненадолго прерывались, чтобы выпить коктейль, кофе или сок, и снова выходили на танцпол. Под утро они всей компанией выпали из «Меридиана» еле живые от усталости, потные, на подгибающихся ногах, но довольные и по утреннему холодку пустыми тихими улицами побрели по домам.

Вяло переговариваясь, Лиза и Людмила добрели до общежития, постанывая, вскарабкались на свой этаж, добрались до комнаты, рухнули на кровати и продрыхли половину воскресного дня. Проснулась Лиза с болью во всех мышцах, но с совершенно пустой и свежей головой.

Может быть, как раз потому, что Лизина голова была пустой и свежей, в нее забрела мысль, которая сначала показалась абсурдной. Лиза попыталась ее прогнать, но мысль упорно возвращалась. Постепенно мысль обживалась в голове и уже не казалась такой абсурдной, потом она стала казаться возможной, потом – очень возможной, а потом и единственно возможной.

Чтобы проверить возникшую версию, Лиза в понедельник, после работы потащила Людмилу в университет, к профессору Обуховичу.

Андрей Степанович Обухович, доктор биологических наук и профессор, читал в университете курс зоологии позвоночных и был создателем и бессменным директором университетского зоомузея.

Профессор в университете был личностью очень популярной. Вдобавок к своей колоритной горильей внешности он, как говорили студенты, обладал «бешеной харизмой». Он всегда ходил окруженный толпой студентов, весело сверкал горильими глазками, громко говорил, громко смеялся и, здороваясь с кем-то, вскидывал по-обезьяньи над головой обе руки.

На первом курсе Лиза и Людмила видели профессора только издалека, зоологию позвоночных им еще не читали. Потом они слушали его лекции, сдавали ему экзамены. Но по-настоящему они познакомились с профессором, когда поехали после четвертого курса на университетскую базу отдыха «Крутоярье».

База отдыха располагалась на высоком берегу Оби, неподалеку от большого села Крутоярье, поэтому и носила то же название. Прежде здесь была университетская биостанция, куда приезжали на полевые практики студенты, а научные сотрудники университета и НИИ биологических проблем собирали здесь материал для научной работы. Здесь можно было и собирать гербарии, и считать птичьи гнезда, и ловить насекомых и рыб. А километрах в пяти от Крутоярья начинались знаменитые Ящуновы болота – рай для болотоведов.

Позднее биостанция превратилась в базу отдыха, но больших изменений здесь не произошло. Остались те же щитовые домики, столовая и летняя кухня под навесом да деревянное строение, которое называли лабораторией. Говорят, прежде здесь было кое-какое оборудование – препаровальные инструменты, бинокулярные лупы, но теперь, кроме длинных деревянных столов, ничего не осталось. Теперь в Крутоярье приезжали отдыхать в основном студенты и молодые сотрудники, у которых не было денег на Египет и Турцию. Встречались и люди постарше, бродяги-экспедиционники, которым романтика неустроенного быта и родные просторы были милее, чем «берег турецкий». Одним из таких романтиков и был профессор Обухович.

Первая неделя в Крутоярском лагере показалась Лизе и Людмиле сплошным кошмаром. Шли непрерывные дожди. С Оби нахлестами бил холодный ветер, насквозь пронизывавший щелястые домики. Донимали комары. Все ходили простуженные, сопливые, в кровь расчесанные, раздражались и ссорились по пустякам. Дорогу на Крутоярье так развезло, что невозможно было привезти ни молока, ни картошки, ни хлеба. Питались консервами и макаронами, да и те были полусваренными – поварихи не могли сладить с сырыми дровами. Вдобавок где-то «перемкнуло» кабель, по которому из Крутоярья в лагерь поступало электричество, и по вечерам приходилось сидеть без света.

Лиза и Людмила уже хотели было позорно сбежать в город, но тут в лагерь приехал профессор Обухович, и все сразу волшебно изменилось.

Первым делом профессор «заказал погоду». Так он сам объявил, и, по-видимому, у него были крепкие связи с небесной канцелярией, потому что на следующий же день дождь утих и выглянуло солнце.

Во-вторых, профессор научил поварих разжигать печь сырыми дровами и показал места, где росли съедобные растения. На столах появились пучки чисто вымытой черемши, чай стали заваривать с душицей, мятой и смородиновым листом, а супчик из сныти, щавеля и молодой крапивы оказался вообще пищей богов. И чего они так долго давились этими макаронами?!

А там и кабель починили, и подсохли дороги, и стали возить молоко и свежий хлеб из Крутоярской пекарни. Комары поутихли, носы задышали, народ согрелся и ожил. Жизнь на базе отдыха стала почти райской, а о трудных временах вспоминали со смехом.

Профессор Обухович каждый год проводил на базе отдыха часть своего отпуска. У него было страстное увлечение – лекарственные травы. Профессор придумал смешной лозунг, который не уставал повторять: «Травиться, травиться и еще раз травиться!» «Травиться» значило лечиться травами.

В окрестностях Крутоярья для травника было раздолье. Здесь был и лес, и луга, и пойменные участки, и болота. И везде в изобилии и разнообразии росли травы. К тому же в Крутоярье жила знаменитая на всю область травница Александра Алексеевна Евдокимова, которую все называли бабой Сашей. К бабе Саше профессор ходил консультироваться по разным травяным вопросам.

Каждый день, с раннего утра, профессор уходил в поход за травами. Все желающие могли идти с ним. От желающих обычно не было отбою. Все знали – будет интересно, профессор был великолепным рассказчиком. Рассказывал он не только о травах, обо всем. Никогда прежде Лиза не слышала столько интересного и увлекательного.

Особенно все любили «тунгусские истории». В молодости профессор ходил в экспедиции на поиски Тунгусского метеорита. В те годы такие экспедиции уходили из Тайгинска каждое лето и состояли из добровольцев-энтузиастов всех научных специальностей. Там были и «физики», и «лирики», и даже паранормальщики и уфологи, которые тогда только появлялись. Чего только не случалось в этих экспедициях опасного, смешного и загадочного. Профессорская «свита» слушала, разинув рты и развесив уши.

Лиза навсегда запомнила те счастливые дни. Солнце в безоблачном небе, лесные и луговые тропинки, голубые поля цветущего льна, привалы с костерком на опушках, в тени старых берез, ледяную воду из родников, профессорскую собаку Чару, настоящую сибирскую лайку, рысившую впереди, задрав хвост, самого профессора Обуховича в кирзачах, застиранной «энцефалитке» и матерчатой каскетке с клювастым козырьком.

Иногда профессор водил их к травнице бабе Саше. В ее просторном доме они пили чай из самовара и слушали бесконечные разговоры Андрея Степановича и бабы Саши о целебных растениях – как собирать, как сушить, как делать отвары да настои. Лиза и Людмила старались все запоминать, они к тому времени уже крепко заразились профессорским увлечением.

Старуха часто жаловалась профессору, что ей некому передать свои знания: дочерей у нее не было, сыновей ее дело не интересовало, внучки тоже не годились.

– Неудельные девки, – горевала баба Саша. – Глаза нарастопырку, мозги нараскоряку… Все в город метят сбежать. А здеся-то кто жить будет? А Сашка, правнучка, мала ишо, не дождуся ее, помру…

Профессор сочувственно хмыкал.

– Я бы вон ту девчонку взяла в обучение, – баба Саша вдруг ткнула длинным корявым пальцем в Лизу. – Непростая девка, глазищи, как у луня, впотьмах видит… Да токо не пойдет она, книжками испорчена. Книжки ей свет застят, через них слепая… Не пойдет…

Лиза смутилась. Баба Саша вроде как отметила ее, но сама она никаких особых качеств в себе не чувствовала. И в темноте не видела, и считала, что книги учат жизни, а не застят свет. Но профессор именно после этого разговора посоветовал ей всерьез подумать о фитофармакологии и пообещал свести с сотрудниками лаборатории, где разрабатывались лекарственные препараты из растений. У самого профессора с ними были давние дружеские отношения. Так что своей нынешней работой Лиза и Людмила были обязаны ему.

Людмила, конечно же, сразу влюбилась в профессора Обуховича и очень горевала, что профессор женат. Лиза уточняла: не только женат, но и детен, и внучат.

«Женат, детен и внучат» профессор был давно и счастливо. Всех членов его семьи в Крутоярском лагере знали хорошо, они часто приезжали навещать профессора.

Профессорша Наталья Васильевна, сохранившая, несмотря на возраст, стройность, красоту тонкого лица и пышность волос, привозила большущую корзину пирожков с разными начинками и выставляла ее на общий стол. Пирожки мгновенно расхватывались. Лиза и Людмила никогда таких вкусных пирожков не ели.

Детям, близнецам Степану и Антонине, было слегка за тридцать. У обоих свои семьи. Оба были улыбчивые и общительные, явно унаследовавшие от отца частичку его «бешеной харизмы».

Внуков было четверо. Их привозили всех вместе и кидали деду, чтобы ему, как говорил Степан, жизнь медом не казалась. Жизнь переставала казаться медом всему населению Крутоярского лагеря. За этой четверкой нужен был глаз да глаз.

Профессор называл внуков «бандой». Предводительствовала в «банде» Антонинина «старшенькая», девятилетняя Лариска, смуглый скелетик с копной густых каштановых кудрей и фиолетовыми марсианскими глазищами. «Сатана моя» – любовно называл ее дед.

Степановы сыновья-погодки, восьмилетний Андрюша и семилетний Артем, во всем подчинялись Лариске и следовали за ней, как верные оруженосцы. И колобком катался за «бандой» трогательный толстячок, четырехлетний Славочка, «младшенький» Антонины.

«Банда» обожала приключения, искала их и находила.

В первый же свой приезд в гости к деду они собрали окрестных собак, которые всегда ошивались у лагерной кухни, и стали запрягать их в тележку, на которой повара возили воду с родника. Собаки, до того момента добродушные и вполне мирные, очутившись в положении «скованных одной цепью», вдруг словно взбеленились.

То ли была нарушена собачья иерархия, то ли попраны принципы собачьего суверенитета, но завязалась грандиозная драка. Клубок яростно рычащих и визжащих псов катался возле кухни, сшибая лавки и кастрюли, пока кто-то из прибежавших мужчин не выплеснул на них ведро ледяной воды. Однако один из псов успел-таки, не разобравшись, цапнуть Славочку, слава богу, не сильно. Впрочем, Славочка в этой четверке всегда попадал «под раздачу».

В другой раз «банда» обнаружила на опушке леса неподалеку от лагеря осиное гнездо и полезла его исследовать… На истошный визг Славочки сбежался весь лагерь. Детей еле отбили от ос. Ревущих, неузнаваемо распухших, их обмотали мокрыми полотенцами и увезли в город. Весь лагерь переживал, пока из города не вернулся профессор и не сказал, что все, слава богу, обошлось. В те дни, когда «банда» гостила в Крутоярском лагере, каждое утро начиналось с Ларискиного воя – мать или бабушка расчесывали ей непокорные, спутанные кудри. Лариска вопила, дергалась, топала ногами и требовала, чтобы ее остригли. Но Антонине и Наталье Васильевне было жаль губить такую красоту. Тогда Лариска пошла «ва-банк»: Андрюша и Артем, явно по ее наущению, закатали ей в волосы огромный пук репьев. Закатали так, что выпутать оказалось невозможно и пришлось выстригать. Замаскировать обширные прогалины в шевелюре не удалось, и Лариску пришлось остричь почти наголо. Андрюшка и Артем стоически выдержали ругань, обрушившуюся на их головы, но Лариску не выдали.

Избавившись от последнего атрибута женственности, Лариска окончательно осатанела. Выцыганила у деда его любимую бейсболку, нацепила ее козырьком назад и повела свою «банду» на новые подвиги. Это чуть не закончилось печально.

В глубокой тайне от всех из неизвестно где добытых досок и двери от деревенского туалета с трогательным выпиленным «сердечком» дети построили плот и, проигнорировав строгий запрет подходить к реке, спустили его на воду. Разумеется, «экипаж» в полном составе был «на борту».

Сильным течением плот быстро вынесло на глубину, где он от чьего-то неосторожного движения перевернулся, и дети попадали в воду. На счастье, по берегу в это время шли Лиза и Людмила.

Лиза солдатиком сиганула с высокого берега. Ей пришлось несколько раз нырнуть, прежде чем выхватить из глубины чуть не захлебнувшегося Славочку. Остальных, перепуганных, барахтающихся по-собачьи, выловили прибежавшие на Людмилины крики студенты. Людмила и сама тогда едва не утонула. Забыв, что не умеет плавать, она тоже полезла спасать тонущих детей.

После этого случая Лиза и Людмила стали в семье Обуховичей как родные.

В университетском парке цвела сирень. Ее здесь было море. Высокие раскидистые кусты гнулись под тяжестью благоухающих соцветий самых разных оттенков – белого, розовато-лилового, густо-сиреневого.

Лиза и Людмила, переглянувшись, дружно свернули к своему любимому еще со студенческих времен огромному кусту белой сирени. Этот куст был «счастливым» и здорово выручал их во время летних сессий. Перед каждым экзаменом надо было отыскать в сиреневых гроздьях несколько «счастливых» пятилепестковых цветочков и съесть их, тогда удача на экзамене была гарантирована. Было замечено, что на этом кусте «счастливых» цветочков больше всего.

Любимый куст не подвел, было не только много пятилепестковых цветов, но и сросшиеся венчики, в которых попадалось и десять, и даже двенадцать лепестков. Некоторое время они усердно жевали пресные цветочки. Правда, сессии для них кончились, но ведь удача никогда не помешает. И вообще, стоять в тени сиреневого куста было так приятно! Теплый предвечерний воздух, насыщенный запахом сирени, даже слегка кружил голову.

– Лизочек, как здорово! – сказала Людмила. Глаза ее в зеленой тени куста еще больше позеленели. – Как бы я хотела очутиться сейчас где-нибудь на природе… В деревне, на даче или на речке… – И тихонько, почти шепотом, добавила: – И чтобы Пашечка тоже там был.

– Люда, – так же тихо сказала Лиза, – вот не понимаю я тебя. Есть уйма мужиков, с которыми ты можешь завести детей. И персидского кота тоже. Ну чего ты в Петракова вцепилась? Дважды вдовец, с Ольгой тоже непонятно что… не многовато ли? И ты туда же хочешь… до кучи?..

Она чуть было не сказала «трижды вдовец», но вовремя прикусила язык. Тут еще не все понятно.

Людмила молчала, задумчиво покачивая возле лица белую гроздь сирени. Потом серьезно сказала:

– Лизочек, ты в сто раз умней меня, но умом тут ничего не поймешь. Я его люблю. Понимаешь? Я… ЕГО… ЛЮБЛЮ… Все остальное неважно. Я понимаю, почему ты меня отговариваешь, но это все неважно. Пусть он даже на Зоечке женится, все равно. Мне лишь бы его видеть.

Зеленые глаза налились слезами. Людмила заморгала, отвернулась и выбралась из-под сиреневого куста на аллею. Лиза догнала ее и молча пошла рядом.

За массивными старинными стенами главного здания университета было прохладно и гулко. И по-вечернему малолюдно, хотя отголоски горячего сессионного дня еще ощущались. На широких подоконниках огромных окон кое-где валялись обрывки конспектов и шпаргалок, исписанные формулами, исчерченные чертежами и графиками. У дверей некоторых аудиторий стояли редкие группки студентов, то ли еще не сдавших экзамен, то ли поджидавших тех, кто еще страдает у стола экзаменатора.

Лиза и Людмила любили приходить в университет. Это была их Alma mater. Все здесь было знакомое, родное и любимое. Они провели в этих стенах пять лет, и этот кусок жизни еще казался им огромным. И уж чего только не было здесь за эти пять лет, только начни вспоминать…

Сегодня они, сразу ощутив будоражащую атмосферу сессии, испытывали еще и тайное приятное чувство безопасности – им-то экзамены уже не грозили. Даже кандидатский минимум они уже сдали. И где-то на самом донышке души была капелька ревности – их родной трудяга-университет учил уже других…

Профессора Обуховича они отыскали не на кафедре, а в его кабинете, по соседству с зоомузеем. Кабинетик был маленький, темноватый, но уютный, с древними шкафами, забитыми книгами, словарями, справочниками, определителями и старыми реферативными журналами. Большой двухтумбовый стол и удобное кожаное кресло тоже были древними, еще советских времен. В кабинете было уже сумеречно, большое окно затенялось густой листвой деревьев, поэтому на столе уютно горела зеленая настольная лампа.

Когда Лиза и Людмила просунули носы в дверь и хором сказали «здрас-сьте, Андрей Степаныч!», профессор вскинул голову и, сдвинув на нос очки, уставился на них маленькими дальнозоркими глазками, а узнав, бурно обрадовался.

– Девчоночки! – поднимаясь из-за стола и вскидывая, как всегда, обе руки вверх, загрохотал он. – Лиза, Людмила! Вот молодцы, что пришли, а то я уж собирался вам звонить, у меня к вам дело. Заходите, заходите, сейчас чай будем пить!

– Андрей Степаныч, не надо, мы ненадолго, – начала было отказываться Лиза, но профессор не слушал никаких возражений.

– Как это не надо, как это не надо?! – возмутился он. – У меня ж такой чай, вы такого не пробовали! Иван-чай, душица и… еще одна травка, вот попробуйте узнать. И мармеладки к чаю есть. Вы же прямо с работы, голодные… Людмила? Сто лет ведь не евши, правда?

Людмила смущенно засопела, но и не подумала отказаться от чая с мармеладками. Наоборот, стала помогать профессору накрывать на стол. Достала из тумбочки две чашки из «гостевого» сервиза, который всегда был у профессора наготове, и полулитровую профессорскую кружку, и вазочку с трехслойным мармеладом.

Чай ей профессор заваривать не доверил. Сам сполоснул кипятком чистенький фарфоровый чайник, отмерил щедрую порцию душистой травы из яркой жестяной коробки, сам залил кипятком из электрического чайника.

– Ну-с! – провозгласил профессор, разливая по чашкам нежно-зеленую пахучую жидкость, – травиться, травиться и…?

– Еще раз травиться! – закончили Лиза и Людмила нестройным хором.

– Молодцы! Умницы! – Профессор уселся в свое кресло и подвинул вазочку с мармеладом поближе к Людмиле. – Так вот, девчоночки, дело у меня к вам такое… В эту пятницу вашему покорному слуге, – он шутливо поклонился, – стукнет шестьдесят пять. Поскольку дата не простая, а…полукруглая, решено ее отметить шумно, на даче, с шашлычками. В субботу. Мы вас приглашаем – я, Наталья Васильевна и Степка с Антониной.

Ну ничего себе, подумала Лиза, счастливый сиреневый куст не подвел. Людмилина мечта оказаться на природе сбывалась на глазах.

– Вы, девчоночки, не пугайтесь, – продолжал профессор. – Гостей будет много, и не одни старые перешники, найдутся и помоложе. Мои аспиранты будут, с кафедры молодежь. Воздухом подышите. Вода в Песчанке уже прогрелась, народ купается вовсю. А еще там в одном месте кувшинки цветут – красота неописуемая, полюбуетесь. Словом, отдохнете…

Людмила, блестя глазами, радостно кивала, не забывая жевать мармелад.

– Ваших я тоже пригласил. – Профессор подлил всем чаю. – Павла с Зоей, Ивана. Так что можете с кем-нибудь из них приехать, если на электричке не хотите… Форма одежды – дачная.

Лиза увидела, как счастливо вспыхнуло и тут же чуть пригасло Людмилино лицо. Еще бы, будет Петраков! Вот если бы еще и без Зои…

– Спасибо, Андрей Степанович, – сказала она. – Мы сами доберемся. Может, нам пораньше приехать, Наталье Васильевне помочь?

– Ни-ни!.. – замахал руками профессор. – Мы гостей не запрягаем. Там в подсобниках Степан с Майей и Тоня с Максимом, управятся. Так мы вас ждем часам к десяти и на весь день. Чтобы и погулять, и искупаться, и за столом посидеть.

Некоторое время они пили чай молча. Людмила, видимо, сумела справиться с ревнивыми и мрачными мыслями, лицо ее снова просветлело. Мечтательно и задумчиво мерцая глазами, она поглощала мармелад.

Лиза видела, что вазочка скоро опустеет, но никак не решалась задать вопрос, ради которого и притащила сегодня Людмилу к профессору.

– Ну, угадали травку? – Неугомонный профессор азартно поглядывал на них поверх очков. – Чуете, запах какой?

– Хорошо пахнет, – неуверенно подтвердила Людмила.

– На чабрец похоже. – Лиза тоже принюхалась к чаю.

– Ну молодец! – Профессор восхищенно покрутил головой. – В точку! Чабрец! Вот недаром баба Саша говорила: Лиза все видит, все чует! Чабрец! Мне его с Алтая прислали. Удивительная трава! А какая целебная! От кашля, простуды…

– Андрей Степаныч! – торопливо перебила Лиза, боясь, что профессор надолго оседлает любимого конька. – А у вас из музея в прошлом месяце ничего не пропадало?

Профессор от неожиданности поперхнулся чаем, изумленно вскинул брови.

– А… откуда вы знаете, Лиза? Я никому ничего не говорил…

Сердце у Лизы возбужденно забилось.

– Значит, пропадало. А что это было?

– Ну-у… – Профессор удивленно вглядывался в Лизу. – Экспонат один. Заспиртованная гадюка… А…

– Гюрза? – невежливо перебила Лиза.

– Гюрза, – покорно подтвердил профессор.

– А кто это мог сделать, Андрей Степанович, как вы считаете?

Лиза спрашивала быстро и напористо, боясь, что профессор опомнится и начнет задавать вопросы, на которые она не хотела сейчас отвечать. Людмила удивленно смотрела на нее, приоткрыв рот. Лиза и сама не понимала, откуда у нее взялся такой тон. Прямо как на допросе в дифензиве-сигуранце-энкавэдэ. Оставалось только направить профессору свет в глаза и молотить по столу кулаком. Но она должна была все узнать. Самое интересное, что профессор как будто признал за ней право задавать вопросы и отвечал вполне смиренно.

– Я думал, школьники. Приводили на экскурсию, пятиклашки… Сильно заинтересовались этой гадюкой. Стащить-то нетрудно, сунули, поди, банку кому-нибудь в ранец – девчонок пугать… А может, и не они. Тут у нас есть еще сантехник подозрительный, Гоша такой. Тоже все ходил, принюхивался. Спирт ведь. Все пытал меня, правда ли, что китайцы водку на змеях настаивают… Я уж пробовал его прижать, да разве признается? Божится, что не брал. А не пойман – не вор…

И, наконец, спросил, чуточку даже робко:

– Лиза, а вы что-то об этом знаете? Это, может быть, розыгрыш такой?

Теперь требовалось быть твердой.

– Андрей Степаныч, я, честное слово, все объясню, расскажу, только не сейчас. Сейчас не могу, правда-правда. Спасибо вам за чай и за приглашение. Мы непременно придем. До свидания, Андрей Степаныч!

Она тараторила быстро, не давая профессору вставить ни слова. Андрей Степанович недоуменно и растерянно смотрел на нее поверх очков. Лиза схватила за руку Людмилу и, оторвав ее от опустевшей вазочки, потащила за дверь.

Всю дорогу до дома Лизу мучили Людмилины вопросы и собственные угрызения совести. Людмила недоумевала – что за змея, откуда о ней узнала Лиза, и зачем ей вообще какая-то дохлая гадюка. Пришлось ее быстро переключить на другие проблемы: что подарить профессору и что надеть на пикник. Людмила мгновенно озадачилась покупкой новых купальников. Невозможно было предстать перед «Пашечкой» в старых, линялых и выгоревших, в которых они тайком загорали в обеденный перерыв на институтской крыше. Проблема подарка заняла ее куда меньше – уж Лизочек что-нибудь придумает.

Защититься от собственной совести было гораздо труднее. Старик такой милый, напоил их чаем с мармеладом, пригласил на праздник, а она вела себя как последняя свинья. Лиза дала себе слово, что как только будет можно, она все-все расскажет профессору и попросит прощения за свое хамство. Но когда будет можно, она и сама себе объяснить толком не могла.

И все-таки… В самой глубине ее души, на самом-самом донышке таилась тщеславная радость – она угадала! Попала в точку! Теперь надо было думать дальше…

8

Все оставшиеся до субботы дни Лиза и Людмила провели в хлопотах. После работы они бегали по магазинам в поисках подарка. В основном по книжным. Все другие предметы обихода казались им неподходящими в качестве подарка для такого человека, как профессор Обухович.

Людмила почти полностью устранилась от выбора подарка, возложив всю тяжесть этой задачи на Лизу. С Лизой она бегала только за компанию и, войдя в магазин, сразу устремлялась к стеллажам с любовными романами. Лиза обходила три подходящих, на ее взгляд, отдела: биология и медицина, мемуары и историческая документалистика. Но все никак не могла выбрать. Все ей казалось не то и не то… Было много интересного, но ничто не тянуло на подарок для «полукруглой» даты.

Наконец, когда Лиза совсем уже отчаялась, им повезло. В магазине «Букинист» они увидели толстенный роскошный том «Растения Сибири», изданный еще в прошлом веке. Книга была почти новая, с прекрасными иллюстрациями, на отличной бумаге. Они купили ее, не раздумывая, хотя стоила она дороговато. Зато это был солидный, достойный подарок для «деда», как они называли между собой профессора Обуховича. Купили еще большую красивую открытку, на которой собирались написать какие-нибудь проникновенные и, насколько возможно, небанальные слова, и большой красочный пакет, куда уложили подарок.

Вздохнув с облегчением, стали решать проблему «что надеть». Покупать себе новый купальник Лиза категорически отказалась. Ее вполне устраивал старый, а они и так уже потратились. Решили купить один, для Людмилы. За купальником тоже пришлось побегать, зато нашли классный, яркий, желто-зеленой расцветки. Людмила со своими зелеными глазами была в нем чудо как хороша. Между прочим, благодаря хлопотам и беготне у нее прорезалась талия, что еще больше усилило обаяние нового купальника.

Поэтому в субботу они отправились к Обуховичам в самом лучезарном настроении. День начинался прекрасный, с синим-синим небом и легким теплым ветерком. Все обещало долгий жаркий день, идеальный для праздника на природе…

Тяжеленную книгу в ярком пакете сначала несли по очереди, а сойдя с электрички в дачном поселке Ягодное, понесли вдвоем, взявшись с двух сторон за ручки пакета.

Спустившись с платформы, они пошли по проселочной дороге к видневшимся вдали домам поселка. По обеим сторонам дороги плескалось под ветром, шелестело, пестрело разноцветными цветами, благоухало и стрекотало голосами невидимых обитателей пышное июньское разнотравье. Немного дальше начинался лес, и время от времени оттуда доносились чу́дные звуки – как будто взбулькивал хрустальными струйками маленький фонтанчик – это пела иволга. На душе у Лизы стало легко и спокойно, все тревожные мысли как будто испарились.

Когда они подошли к даче Обуховичей, там уже царило веселое оживление. Слышались громкие голоса, стук топора, лай собак. Пахло дымком и чем-то вкусным.

Большой добротный деревянный дом с террасой был распахнут навстречу гостям всеми своими окнами и дверями. К нему примыкала летняя кухня-навес с большой печью, на которой кипели несколько эмалированных чайников, а внутри явно что-то пеклось – на весь участок умопомрачительно пахло горячей сдобой.

Перед домом раскинулся широкий газон, засеянный низенькой мягкой травкой. Посреди газона росла огромная старая, развесистая береза. Вокруг ее толстого ствола, в узорчатой мелколистной тени стояли столы, уже накрытые для чая или кофе.

За забором дачи было припарковано несколько машин, но большинство гостей, бродящих по участку, видимо, жили в этом же дачном поселке и пришли пешком. Почти всех их Лиза и Людмила знали – преподаватели с их факультета, лаборанты с кафедры, аспиранты. Форма одежды действительно была очень даже дачная. Лиза с трудом узнала Анну Викентьевну Лапицкую, которая читала им генетику. Чопорная пожилая дама, всегда одевавшаяся очень строго и консервативно, здесь щеголяла в голубеньких бриджиках и такой же блузе – наряде, сильно смахивающем на пижаму. Приехавшие из города, хоть и одетые по-летнему, выглядели гораздо официальнее. Лиза увидела Ивануткина, как всегда элегантного, в светлых брюках и туфлях, в бежевой рубашке с коротким рукавом. Здесь же уже были Петраков в джинсах и футболке, и Зоя Евгеньевна в широких светло-зеленых брюках и фисташкового цвета блузке какого-то необыкновенного покроя, которая свободно струилась и летела под ветром, высоко обнажая красивые загорелые руки своей хозяйки. Зоя низко наклонялась к цветущему кусту шиповника, Петраков поддерживал ее за локоть, чтобы не упала с высоких каблуков. Лиза увидела, как омрачилась сияющая мордочка Людмилы. Вот горе-то, по-стариковски вздохнула она про себя.

По саду, возбужденные нашествием гостей, носились с лаем три собаки – профессорская лайка Чара, знакомая им еще по Крутоярскому лагерю, светло-шоколадная такса Глазунья, названная так за большие, выразительные, умные глаза, и криволапая, с ушами «до колен» бассетиха Степановна. Глазунья принадлежала дочери профессора Антонине, а Степановна – его сыну Степану. Зимой собаки жили каждая в своей семье, а весной переселялись на дачу и до осени наслаждались вольной жизнью на природе.

На перилах террасы, поджав под себя лапы, возлежала огромная, пушистая, радужно-серая кошка Мурепа – еще один член профессорской семьи. Она не принимала участия в общей суете, только царственно наблюдала ее лениво прищуренными янтарными глазами.

В летней кухне и у столов хлопотала женская половина профессорской семьи – профессорша Наталья Васильевна, стройная и моложавая, в легком сарафане и переднике, дочка Антонина и жена Степана Майя, обе в шортах и цветных футболках. Сын профессора Степан и муж Антонины Максим занимались мужской работой. Один колол дрова, другой устанавливал мангал возле летней кухни.

Сам профессор Обухович, свежевыбритый и благоухающий одеколоном, в наглаженных летних брюках и рубашке, стоял посреди участка, встречая гостей.

Лиза и Людмила, лавируя между гостями, то и дело здороваясь, пробрались к имениннику, поздравили, вручили подарок и, одновременно поднявшись на цыпочки, чмокнули с двух сторон в тщательно выбритые щеки. Старик расстрогался. Лиза увидела, что подарок понравился, глаза профессора заблестели, он любовно погладил обложку книги и сказал, что это – настоящий раритет, он давно за ним охотился, да все не везло.

Долго задерживаться около профессора Лиза и Людмила не стали – к нему подходили новые гости. Это были давние друзья профессора еще по «тунгусским» экспедициям, супруги Бельчевы. С ними был сын Евгений, или, как все его называли, Женик. Этот Женик – телезвезда местного масштаба – вел на местном телевидении вечернее ток-шоу «Визави». Сейчас он маячил за спинами родителей, ослепительно улыбался и стрелял по сторонам глазами. Встретившись взглядом с Лизой, он игриво подмигнул и заулыбался еще ослепительнее. Лиза недоуменно оглянулась, но позади нее никого не было, красавчик строил глазки именно ей. Лиза спешно придала своему лицу выражение, которое они с Людмилой называли «А я девушка-зима», убедилась, что Женик его правильно понял, отвернулась и потащила Людмилу здороваться с Натальей Васильевной, Тоней и Майей.

После шумных приветствий, объятий и поцелуев Антонина повела их в дом показать, где можно переодеться.

– Девчонки, вы сразу купальники надевайте, – посоветовала она. – Папа сейчас всех потащит на Песчанку, купаться и любоваться кувшинками. А до этого топайте к столу, попейте чаю или кофе, мы каких только пирогов не напекли!

– Тоня, а где дети? – спросила Лиза, удивленная тем, что ни в доме, ни в саду не видно и не слышно «банды».

– Ой, слава богу, удалось сплавить! – махнула рукой Антонина. – У Степкиных друзей сегодня детский праздник, вот всех четверых и сдали туда. Вечером Степа поедет и заберет. А то представляете, что бы тут сейчас творилось!

– Представляю, что сейчас творится у Степиных друзей, – пробормотала Лиза себе под нос.

Они подошли к террасе, и Людмила сразу кинулась гладить кошку Мурепу, возлежавшую на перилах, но та, раздраженно дернув хвостом, поднялась, переместилась на метр подальше и снова улеглась, поджав под себя лапы. Не желала кошка Мурепа, чтобы ее отвлекали от философского созерцания людской суеты. Кроме того, она знала, что из погреба, с ледника скоро должны вынести большую кастрюлю с шашлычным мясом, и ни за что не хотела упустить этот волнующий момент.

– О, видали царицу! – возмутилась Тоня. – Никого к себе не подпускает!

– Тонечка, а у Мурепы бывают котята? – спросила Людмила, влюбленно глядя на кошку.

– Ого! – воскликнула Тоня. – Еще как бывают! Каждое лето с дачи привозим. Зимой мы ее из дому не выпускаем, так уж на даче она отрывается! Замучились распихивать в «хорошие руки». Всю университетскую общественность мы уже «омурепили», из вашего института тоже кое-кого осчастливили. Теперь папа прощупывает почву в городской администрации – новый приплод не за горами!

Лиза засмеялась. Ну очень похоже на Обуховичей!

– А из наших вы кого осчастливили? – спросила она.

– Федор Макин взял котика для бабушки. И у Ивана Ивановича наша кошечка живет.

– У Ивануткина? – изумилась Людмила.

– А что? – не поняла ее удивления Антонина. – Он очень добрый. И животных любит.

Лиза тоже была удивлена. Ивануткин как-то все более прорисовывался с неожиданных сторон.

– Лизочек! Давай тоже возьмем котика! – воодушевилась Людмила.

Лиза хотела было напомнить ей, что предметом ее мечтаний был персидский кот, а не обычный, беспородный, хоть и происходящий из славного семейства Обуховичей, но передумала. Наверное, персидский кот шел в комплекте с мужем и детьми, а в отсутствие таковых мог сойти любой. Сама Лиза тоже была бы не прочь завести кота, но ведь они живут в общаге…

– Надо подумать, – уклончиво ответила она. – Посчитать, хватит ли нам зарплаты на «Вискас» и «Катсан».

– Ну считайте, – засмеялась Антонина. – Мы всегда к вашим услугам. Как решите – делайте заявку.

Показав им комнату, где можно переодеться, Антонина заспешила.

– Побегу, а то там мама с Майкой запарились. Давайте, девчонки, переодевайтесь и дуйте к столу, там всякой вкуснятины навалом!

Когда Лиза с Людмилой, надев купальники, а поверх них шорты и топы, вышли во двор, гости уже толпились у чайно-кофейного стола. Стол был накрыт «фуршетно», без сидячих мест. Каждый наливал себе чашку чая или кофе, набирал на тарелку еды и устраивался где хотел – в расставленных на газоне шезлонгах, на скамейках, на перилах террасы, даже на бревнах у забора или просто на траве.

Людмиле хотелось сразу всего – и чаю с лимоном, и кофе со сливками, и бутербродов с копченой колбаской, ветчиной, сыром, и пирожков со всякими начинками, с мясом, с капустой, с яблоками, с творогом… Лиза сначала зудела у нее над ухом: «Не наедайся, мы купаться пойдем, загорать – с набитым пузом будет тяжело», но потом перестала. Пусть порадуется хоть еде, от присутствия Петракова ей, похоже, сегодня радости будет мало. Петраков не отходил от Зои.

Запивая кофе огромную сладкую ватрушку, Лиза стояла в тени старой березы и с удовольствием глазела по сторонам. Было вкусно и здорово, и все главные радости были еще впереди. И как же ей все здесь нравилось! Ей вдруг до смерти захотелось, чтобы у нее была такая же дача, такая же старая береза, собаки и кошки, носящиеся по траве. И научиться печь такие же пирожки…

Прикончив половину ватрушки, она честно поделила остаток между Чарой, Глазуньей и Степановной, которые давно уже сидели возле нее полукругом и подхалимски мели хвостами по траве. Поискала глазами Людмилу – не пора ли оттаскивать ее от стола? Не пора… Людмила плотно прилипла к столу, даже со спины было видно, как энергично двигаются ее щеки. Лиза вздохнула. Да уж… Лопнем, но слопаем, треснем, но стрескаем…

Она наткнулась взглядом на профессора. Он стоял поодаль с Петраковым, Зоей и Ивануткиным и что-то говорил, вертя в руках подаренную ими книгу. Лизе стало до ужаса интересно, что там говорят об их подарке. Она обошла стол и под прикрытием шиповникового куста тихонько подобралась поближе.

Когда Лиза услышала, о чем говорит профессор, ей стало дурно. Он рассказывал про украденную из музея гадюку и про то, что она, Лиза, откуда-то это знала… Как уж у них разговор вышел на эту тему – неизвестно, но вышел… А профессор уже рассказывал и про травницу бабу Сашу, и про то, что она выделяла Лизу из всех и считала чуть ли не ясновидящей… Да-а, видимо, допрос с пристрастием, учиненный Лизой, произвел на профессора неизгладимое впечатление…

– Ч-черт! – шепотом сказала сама себе Лиза. – Болтун – находка для шпиона!

Было досадно и как-то не по себе… Ситуация вырвалась из-под контроля. Почему она – идиотка, идиотка, идиотка! – не попросила профессора молчать обо всем? Ни его, ни Людмилу! Даже в голову ведь не пришло!..

Надо было все это как-то обдумать, но не сейчас, не среди гомонящих, веселящихся людей… И Лиза отложила все на потом.

– Народ! – крикнула Наталья Васильевна. – Кто пойдет купаться, разбирайте полотенца!

Купаться пошли не все. Те, кто жил в Ягодном, видимо, были сыты купанием по горло. Они расположились на газоне под березой смотреть телевизор, который Степан выволок на террасу и установил экраном к гостям, так, чтобы можно было смотреть, уютно посиживая в тенечке. Как раз начиналось какое-то юмористическое шоу. Оставались также хозяйки, им предстояло вымыть гору использованной за завтраком посуды и накрыть к обеду уже по-настоящему праздничный стол. Городские же гости все как один собрались на озеро. С ними отправлялись сам именинник и Степан с Максимом, тащившие огромную сумку с минералкой и какой-то едой. Еще из сумки торчали ласты и маска.

Шумной гурьбой гости вывалились за ворота. Сначала шли все вместе, толпой, потом растянулись вереницей по тропе через большую поляну.

Людмилу как магнитом тянуло к Петракову, поэтому вышло так, что они с Лизой пристроились за ним и Зоей. Зоя Евгеньевна сменила свои элегантные босоножки на шпильке на пляжные шлепки и надела соломенную шляпку в форме конуса, похожую на въетнамскую.

Идя следом за ней, Лиза разглядывала ее стройную, гибкую фигуру и думала, что Зоечка типичная «красавица и умница». Ну идеально она вписывалась в эту расхожую формулу успешной женщины. И не уступит она маленькой наивной Людке своего Петракова.

В этот момент шедшие рядом Петраков и Зоя коснулись друг друга руками, а потом вдруг взялись за руки и так и пошли дальше, не разнимая рук. Лиза покосилась на Людмилу и увидела, что та еле сдерживает слезы. Лиза вдруг подумала, что лучше бы им с Людмилой сюда не приезжать.

Сделав вид, что ей в босоножку попал камешек, Лиза остановилась и, держась за Людмилу, стала его «вытряхивать». Шедшие сзади обгоняли их, Лиза, стоя на одной ноге, все трясла и трясла босоножку, стараясь, чтобы между ними и Петраковым с Зоей оказалось побольше людей. Случайно вскинув глаза, она вдруг наткнулась на пристальный взгляд Ивануткина. Мгновение они смотрели друг на друга в упор, затем Ивануткин поспешно отвел глаза и прошел вперед. Лиза и Людмила поплелись сзади. И Лиза во второй раз за последние несколько минут подумала, что лучше бы им было сюда не приезжать.

Пройдя поляну, редкий лесок, дорогу и поднявшись на пригорок, они наконец увидели Песчаное озеро – большую круглую чашу темной воды, опоясанную по периметру широкой полосой мелкого белого песка.

– Ну вот, это и есть наша Песчанка, – провозгласил профессор Обухович, широко разводя руки. – Во-он там, у того берега, видите, кувшинки цветут. Красота неописуемая! По берегу туда, конечно, далековато, но можно сплавать напрямик, кто не боится. Степа, ты с ластами, сплавал бы, нарвал дамам кувшинок…

– Попозже, пап, они ведь стоять долго не будут, завянут сразу, – отозвался Степан, разгружая сумку и бросая на песок ласты и маску.

На озере было малолюдно, лишь стайка поселковых мальчишек плескалась неподалеку в воде. Взрослый люд, видимо, еще отсыпался после трудовой недели.

Профессорские гости, гомоня и перекрикиваясь, разбрелась по берегу. Стелили на песок полотенца, раздевались, осторожно брели босиком к воде. Вскоре послышались плеск воды, хохот и визг.

Лиза и Людмила стояли и смотрели вслед Петракову и Зое. По-прежнему держась за руки, они уходили в сторону от остальной компании и вскоре скрылись за ивовыми зарослями, подступившими к самой воде.

– Люд, ты хоть вид делай, что веселишься, – тихонько сказала Лиза. – Нельзя портить деду праздник.

– Я веселюсь, Лизочек, – всхлипнула Людмила и, горестно ссутулившись, отошла на несколько шагов, бросила на песок полотенце, не раздеваясь, легла на него лицом вниз и затихла.

Лиза минуту постояла, подумала, покачалась с пятки на носок. Нет, так дело не пойдет, решила она.

– Люда, вставай! – сказала она резким командирским голосом. С Людмилой иногда надо было так, порезче, за годы дружбы Лиза хорошо ее изучила. – Вставай, слышишь?! Давай-ка, кончай реветь, снимай шорты и топик, а то никто не увидит твой новый купальник. Зря мы, что ли, его покупали?

– Лизочек, они там… – Людмила повернула к Лизе несчастное зареванное лицо. – Они, наверное, там…

– Ну что, что они там? Сексом, что ли, занимаются? Сама знаешь, что нет, там место открытое. Максимум – целуются. Ну и что? Это еще ничего не значит! Ты вон со сколькими парнями перецеловалась, и что? И ничего!

Она говорила чепуху и сама понимала, что чепуху, но это было неважно. Людмилу надо было уболтать, и тут важны были не смысл и логика, а убедительный тон.

– Ты думаешь? – В дрожащем голосе Людмилы затлела слабенькая надежда, и это было уже кое-что.

– Уверена! – отчеканила Лиза. – Вот что, Люда, мы сейчас пойдем купаться, потом будем загорать, играть в мяч, болтать со всеми, смеяться и строить глазки аспирантам. Мы будем веселиться! Поняла?

Людмила неуверенно кивнула.

– Ну вот, молодец, – одобрила ее Лиза. – А потом вернемся на дачу, а та-а-м… Наталья Васильевна столько вкусненького наготовила! Пирожки разные и тортики, и шашлыки!.. Людмила! Шашлыки! И котенка мы с тобой обязательно возьмем, будет у нас кот! А то, что Пашечка сейчас с Зоей – совершенно ничего не значит. Ни-че-го! А киснуть и кукситься нельзя. Мужики терпеть не могут плакс! У нас все будет хорошо!

Людмила слабо заулыбалась и послушно начала стягивать шорты.

– А глазки строить зачем? – спросила она.

– Для тонуса! И чтобы квалификацию не потерять! А то ты скоро все навыки утратишь.

…Они вдоволь наплескались в теплой воде у берега, поиграли в старую-старую детскую игру «на паркете в восемь пар мухи танцевали…», покидали мячик в кругу, позагорали. Потом снова купались, жевали бутерброды, пили минералку… Людмила, хоть и поглядывала в сторону ивовых кустов, повеселела, стала смеяться, строить глазки и преуспела настолько, что аспиранты Юра и Вадим начали ссориться между собой, наперебой оказывая ей знаки внимания.

Становилось все жарче. Солнце взобралось в самый центр небосвода и остановилось там, изливая на землю потоки плотного сухого тепла. В лесу примолкли птицы. Только кукушка время от времени подавала голос.

«Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» – про себя спросила Лиза. Кукушка смолкла, но тут же, как будто спохватившись, закуковала снова.

Не считается, решила Лиза. И вообще это ерунда. Но неприятное сосущее чувство осталось. И вообще она как-то вдруг устала от шума и веселья, захотелось покоя и тишины, захотелось домой.

Между тем народ разошелся и веселился вовсю. Воду у берега взбаламутили. От криков и смеха звенело в ушах. Вдобавок кто-то включил плеер, под громкую музыку стали плясать дикарские танцы. Еще наперебой фотографировались – поодиночке, группами, все вместе…

Андрей Степанович снова начал подбивать сына сплавать на тот берег за кувшинками «для дам», но Степа в общей кутерьме никак не мог найти свои ласты и маску.

– Ну вот здесь же лежали, ну куда делись? – с досадой ворчал он. – Может, кто поплавать взял? Народ, у кого ласты?!

Ласт ни у кого не было.

– Может, пацаны сперли? – предположил Максим. – Утром тут крутились, а теперь слиняли. Наверняка они.

– Точно! Больше некому! – негодовал Степан. – Ну, попадись они мне! Найду и уши оборву!

Степан расстроился и ни за какими кувшинками не поплыл.

…Лиза оставила Людмилу в компании Юры и Вадима и пошла к озеру. Она вдруг решила, что сама сплавает на тот берег и полюбуется кувшинками. Нет, рвать не будет, она вообще не любила, когда рвут цветы, просто полюбуется. И поплавает в чистой воде, а не в той грязи, которую развели у берега. И чуточку побудет одна. Иногда ей остро не хватало одиночества.

Она вошла в воду и поплыла, все больше удаляясь от гвалта, музыки и суеты. Солнце припекало ей макушку, вода была теплая, как парное молоко, но иногда тело на мгновение омывало прохладной струей – со дна озера били родники.

Лиза плыла легко, движения доставляли ей удовольствие. Плавала она хорошо и никогда не боялась заплывать далеко. Она знала – на воде всегда можно удержаться, если вести себя правильно. Она спокойно могла лежать на воде, если надо было отдохнуть, могла «стоять» в воде, широко раскинув руки, и плыть могла в любом положении – и на спине, и на животе, и на боку. Когда они с Людмилой жили в Крутоярском лагере, она одна из девчонок плавала с парнями на «остров» – безымянный кусок суши посреди Оби, а Обь – река широкая и сильная.

На душе у нее стало спокойно и легко, все тяжелые мысли словно смыло теплой водой. Все будет хорошо, решила она, все так или иначе утрясется, и опять наступит спокойная, простая, понятная жизнь. Надо вообще выбросить из головы все то, что мешает ей жить легко и просто, все эти мысли об убийстве Ленки и Михалыча, о Петраковских женах, о странностях Валерки Николашина и о Бахраме Магомедове, сидящем в тюрьме. В конце концов, она не сыщик, она не умеет расследовать преступления. Во всем разберутся без нее, на то есть специалисты. Бахрама, если он не виноват, выпустят, а кого надо – посадят. Вот так!

Она перевернулась на спину и легла, глядя в небо. Над ней парила бесконечная голубизна с легкой, едва заметной проседью облаков. Солнце стояло в зените, блики сверкали на поверхности воды, какая-то крупная птица летела над озером, мерно взмахивая крыльями. Было тихо, крики и смех с берега сюда еле доносились. Как хорошо, подумала Лиза…

Внезапно она ощутила под водой какое-то движение. Она не успела ни удивиться, ни испугаться. Что-то скользкое, холодное, сильное обхватило ее ноги и резким рывком потянуло вниз.

Разум включился не сразу – она ничего не поняла и не верила в происходящее, а тело среагировало быстрее и начало судорожно сопротивляться. Но все, что могла Лиза – это колотить руками по воде, ноги были безнадежно скованы тем неведомым, что тащило ее вниз.

Что, что случилось?! До нее наконец дошло, что ей не кажется и не снится, а кто-то действительно тянет ее на дно. Она не запуталась ногами в водорослях или сетях – здесь не ловят рыбу – там внизу был кто-то живой, безжалостный, сильный!

Явилась дикая мысль – ее схватило неведомое чудовище, вроде Лох-Несского, или… русалка, или… водяной! Валера Николашин говорил, что они существуют на самом деле – русалки и водяные!

Дикий ужас ошпарил ее, кровь вскипела от адреналина, она забилась с такой силой, что ей удалось вырвать одну ногу и она стала наугад с яростью бить ею невидимого врага. Но вода гасила удары, получалось плохо, слабо, она чувствовала это, а вскоре ощутила, как скользкое щупальце снова схватило ногу, сковало ее надежнее прежнего. Все…

Мозг лихорадочно искал варианты спасения. Закричать!.. Закричать не удавалось, голос пропал, получался лишь слабый писк… Не услышат, далеко… Даже если услышат, доплыть не успеют. Бесполезно…

Попробовать еще раз вырваться!.. Лиза глотнула воздуху, ушла с головой под воду и попробовала сгруппироваться. Она открыла глаза, но разглядеть ничего не смогла, вода вокруг бурлила. Что же там, что? Кто? Она подтянулась к ногам и стала ощупывать то, что их держало… это были руки! Не щупальца, не чешуйчатые лапы, человеческие руки… Чужие, сильные руки, они вцепились в нее намертво!.. Нет, не разжать, не получается…

Воздуха не хватало. На поверхность ей уже не подняться, не вдохнуть… Неужели конец?.. Нет, нет… не может быть… Минуту назад она была так счастлива! Ну не может же все так быстро измениться…

Надо бороться, искать выход. Никто не имеет права отнимать у нее жизнь!

Вырваться она не сможет, этот сильнее ее. Надо что-то другое…

Этот… он подобрался к ней скрытно, под водой. Что у него, акваланг? Если так, то конец. Откуда он взялся? На озере не было никого, кроме своих… Это кто-то из своих!.. Но ни у кого из них не было акваланга!

И тут она поняла – Степина маска! Маска с дыхательной трубкой! Вот куда она делась. Этот ее украл, чтобы утопить ее, убить…

Да, у него дыхательная трубка, а значит, воздуха надолго ему тоже не хватит… На сколько хватит воздуха ей? Она так много израсходовала, напрасно борясь с убийцей… Грудь распирало, в голове мутилось… Все равно другого выхода нет… Быстрей, это последний шанс…

Огромным усилием воли она заставила тело обмякнуть, расслабиться, пусть этот думает, что она потеряла сознание… Она закрыла глаза и послушно погружалась в глубину, туда, куда тащил ее убийца, хотя каждая клеточка тела трепетала от ужаса и рвалась наверх, туда, где свет и воздух… Воздух… Сколько она еще продержится?.. А этот? Вдруг у него и правда акваланг?

Когда-то она тренировалась задерживать дыхание под водой. Максимум, что у нее получалось – полторы минуты. Теперь счет времени был потерян, надо держаться, терпеть до последнего, это единственный шанс. Рано или поздно он ее отпустит…

Нет, она не выдержит… Как больно! Сейчас разорвется сердце… Или мозг. В ушах шумело, как будто в голове работал перфоратор, в глазах, под закрытыми веками вспыхивали искры…

Еще несколько секунд – и она потеряет сознание. Вода хлынет в горло, заполнит легкие, вытеснит остатки воздуха, и она пойдет ко дну. И уже ничего не будет, ни солнца, ни неба, ни жизни.

Не могу больше, не могу!.. Мамочка… Боженька… Спасите меня… Простите… Неужели все?.. Все…

И в этот момент жесткое кольцо чужих рук разомкнулось.

Надо было подождать, пока этот не отплывет подальше, но Лиза не смогла. Она из последних сил оттолкнулась от воды руками и ногами и пошла вверх… Скорее, скорее… Сердце рвалось из груди, в ушах грохотало все сильнее… Скорее!!!

…Она с шумом вырвалась на поверхность, с мучительным стоном втянула воздух… В рот попала вода, она закашлялась, кашель мешал дышать, отдавался болью в груди, в голове, везде, везде было больно.

Лиза с ужасом оглядывалась вокруг, ожидая, что скользкая, холодная тварь снова схватит ее и потянет в глубину, и тогда ей уже не спастись. Не в силах сдержать паники, она судорожно пыталась плыть, но руки и ноги не слушались, были ватными.

Что-то взбулькнуло чуть в стороне, на миг показалось над водой… Лиза не успела ничего разглядеть, но это был он, убийца. Никого другого сейчас здесь быть не могло.

Новая волна паники накатила на нее, но руки и ноги по-прежнему не слушались, она могла только слабо шевелить ими, каждую секунду ожидая нападения. Это были самые страшные мгновения ее жизни.

– Лиза-а! Держи-ись!

Она перевела взгляд и увидела, что от берега к ней плывут двое.

Она не узнала их и не поняла даже, что это идет помощь. Помраченное сознание сработало парадоксально – она испугалась. Вместо того чтобы плыть навстречу или хотя бы просто ждать, она попыталась плыть прочь, но у нее не получилось. Истощенный организм пока не насытился кислородом, она все еще не могла отдышаться и втягивала в себя воздух со стонами и слезами, потому что внутри все болело.

– Лиза, Лиза, спокойно, – подплывая, сказал Степан Обухович. Чуть позади него плыл Максим. – Что случилось? У тебя судорога, да?

Видимо, Лизин вид был красноречивее слов, потому что больше вопросов они не задавали. Приговаривая: «Тихо, тихо, только не хватайся руками», они заставили ее перевернуться на спину и, поддерживая с двух сторон под плечи, поплыли к берегу.

Пока плыли, Степан, разговорчивый, как все Обуховичи, без умолку говорил, отплевываясь от попадающей в рот воды:

– А мы и не видели ничего. Вдруг Людмила как заорет: «Лиза тонет!» Мы сначала не поверили, все ж знают, что ты плаваешь, как рыба. А потом глядим: ты барахтаешься. Ты, наверное, на холодное место попала, где ключ. Судорога схватила, да? У папы там, наверное, инфаркт… Макс, левее забирай, что-то мы с курса сбились.

Лиза не могла ответить, хотя дышала уже спокойнее. Язык тоже не слушался.

– Лиза, ты чего молчишь? – не унимался Степан. – Макс, погляди, что с ней?

– Да ничего, нормально, – успокоил Максим. – Дышит, смотрит. Перепугалась, наверное.

– Перепугалась – это плохо. Надо сразу, как маленько оклемаешься… Лиза, слышишь?.. Надо опять в воду залезть, чтобы страх не закрепился. А то всю жизнь воды бояться будешь.

Когда подплыли к берегу, Лиза попробовала было встать на ноги, но не смогла, падала на колени. Степан и Максим почти вынесли ее из воды и посадили на песок. Рядом металась ревущая в голос Людмила.

Все столпились вокруг, гомонили, глазели. Лизе было невыносимо неловко. Она еле выдавила из себя в ответ на сыплющиеся со всех сторон вопросы:

– Да, судорога… Да, все в порядке… Андрей Степанович, все хорошо, не беспокойтесь.

Бледный профессор Обухович держался за сердце, как будто и впрямь был близок к инфаркту. Всхипывающая Людмила стояла над Лизой, не зная, что делать, чем помочь. Сквозь толпу протиснулась Зоя Евгеньевна, присела перед Лизой, заглянула ей в глаза, взяла за руку, нащупывая пульс. Откуда-то сбоку подошел Ивануткин, спросил, что случилось. Профессор объяснил, что чуть не утонула Лиза.

– Что?! – вдруг закричал Ивануткин, подскочил вплотную к Лизе, оглядел ее и, повернувшись, гневно взглянул на толпящихся людей. – Да вы что?! Да что же это?! Кто?!

– Иван, Иван, ты чего? – Высоченный профессор навис над маленьким Ивануткиным. – Обошлось, слава богу. Судорога схватила, хорошо, что Людмила увидала.

– Что за шум, а драки нет? – громко и весело спросил кто-то позади толпы. Ивануткин вдруг кинулся туда, на голос, и люди невольно расступились…

Лиза увидела Петракова. Павел Анатольевич стоял, широко улыбаясь. С него каплями стекала вода. Видно было, что он только что вылез из озера. В правой руке он держал пучок толстых мягких стеблей, на концах которых ярко, лаково желтели круглые головки кувшинок.

Как завороженная, не обращая внимания на суетящихся вокруг нее Людмилу и Зою, Лиза смотрела на Петракова, на кувшинки в его руке. Он?! Это он ее?..

Конечно он! Кто еще? И кувшинок надергал для отвода глаз. Мог он успеть? Вполне, да еще если с ластами… Ее топили примерно на середине озера. Пока Степан с Максимом волокли ее к берегу, Петраков вполне мог быстро махнуть до другого, сорвать кувшинки и приплыть обратно.

Погоди, он ведь был с Зоей. Там, за ивняком… А она где была? Могла она что-нибудь видеть?

Лиза оторвала взгляд от Петракова и перевела его на Зою. Та была в купальнике и в своей «вьетнамской» шляпке. Ярко-желтый, с красной отделкой купальник был абсолютно сухим… Она что, совсем не купалась?..

Между тем Ивануткин подскочил вплотную к Петракову. Лизе показалось, что он сейчас ударит Павла Анатольевича. И не ей одной показалось, рядом испуганно пискнула Людмила. Но Ивануткин сдержался и стоял перед Петраковым, как разгневанный взъерошенный воробей перед собакой. Все остальные смотрели на них, не понимая, что происходит.

– Ты чего, Иван? – удивленно спросил Петраков. – Что здесь произошло?

Ивануткин повернулся к Лизе:

– Лиза, это действительно была судорога?

– Да, – с трудом выговорила Лиза. Ну не могла она сейчас сказать ничего другого.

Ивануткин поколебался секунду и снова повернулся к Петракову:

– А вы, значит, цветочки собирали? Угу… А вы что, не видели, что девочка тонет?

– Не-е-т, – ошеломленно протянул Петраков. – Кто, Лиза?..

– А может, не хотели видеть, а? – наседал Ивануткин.

– Да ничего я не видел! – уже рассерженно закричал Петраков. – Я в лесочке гулял, а когда на берег вышел, увидел только, что трое плывут. Я и не понял, кто и что… Что ты, в самом деле, Иван, что придумал?!

Ивануткин секунду помолчал, хотел что-то сказать, но не стал.

– Ладно… – махнул он рукой и пошел прочь.

Петраков швырнул на песок кувшинки и с расстроенным злым лицом тоже пошел куда-то.

Лизу трясло. Зоя Евгеньевна отогнала мужчин подальше, и они с Людмилой крепко растерли Лизу полотенцами. Закостеневшие мышцы согрелись, Лиза смогла встать, и когда вскоре все собрались обратно на дачу, вполне сносно пошла сама, без всякой помощи. Людмила и Зоя Евгеньевна шли рядом. Людмила тащила бережно подобранные с песка увядающие кувшинки. За ними, вернее, за Людмилой плелись аспиранты Юра и Вадим. Еще чуть подальше шел Ивануткин с непримиримым хмурым лицом. Остальные рассредоточились вокруг.

Зоя Евгеньевна всю дорогу ужасалась тому, что случилось.

– Лиза, ну ты и отчаянная! – восклицала она. – Взять и поплыть через озеро! Там же глубина какая! Ну мужчины – я понимаю, их всегда на подвиги тянет, но ты-то куда?

– Лизочек классно плавает, – заступилась Людмила.

– Вот как раз те, которые классно плавают, чаще всего и тонут! – не уступала Зоя Евгеньевна. – Страшно подумать, чем все могло закончиться!

– Зоечка Евгеньевна, а вы умеете плавать? – неожиданно спросила Людмила. Наверное, почувствовала, что Лизе этот разговор в тягость, и хотела отвлечь от нее Зоино внимание.

– Да я-то плаваю неплохо, но… – Зоя Евгеньевна назидательно покачала пальцем у Людмилиного носа, – никогда на рожон не лезу! И вообще, предпочитаю плавать в бассейне…

– Зоя Евгеньевна, а вы почему сегодня не купались? – Лиза заставила себя включиться в разговор, хотя язык пока ворочался с трудом. Хватит нянчиться с собой. Надо понять, кто где был и что делал. Надо расспрашивать, прислушиваться к разговорам, ловить информацию. Убийца где-то здесь, рядом, он идет в толпе этих людей. Он охотится за ней. И пока она не поймет, кто он, она не сможет ни защититься, ни убежать.

Скорее всего, это Петраков. Она почти уверена, что это Петраков. Но у нее нет ни единого доказательства, ни единого факта, ей никто не поверит. Значит, надо искать эти факты и доказательства, искать, искать! Думать, сопоставлять факты, выстраивать логические цепочки. Шевелить «серыми клеточками», как любимый сыщик Пуаро.

И первым делом надо выяснить, что могла видеть Зоя…

– А ты откуда знаешь, что я не купалась? – изумилась Зоя Евгеньевна. – Вы что, шпионите за мной, девчонки?!

– Да нет, Зоя Евгеньевна, у вас просто купальник сухой, – объяснила Лиза.

– А-а, понятно… Наблюдательные вы мои… – Зоя Евгеньевна досадливо сморщила нос. – Да уж, мне сегодня крупно не повезло!..

Она оглянулась на идущих позади мужчин и понизила голос:

– Ну вот как назло!.. Первый раз за лето выбралась на природу, к воде – и на тебе! «Физиологический праздник»! Ни искупаться, ни позагорать толком… Так и лежала в тенечке, заснула даже. Не заметила, как Павел уплыл. А потом слышу крики, шум, побежала к вам, а это, оказывается, Лизавета наша чуть не утонула!

Зоя Евгеньевна снова принялась объяснять, как безрассудно и опасно Лизино поведение, но Лиза уже слушала ее вполуха.

Так, значит, Зоя спала и ничего не видела. Черт, как досадно! Отследить передвижения Петракова не удастся.

Как теперь быть?

Ее попытались убить после того, как профессор невольно подставил ее, рассказав, что она знает про украденную из музея гадюку. Убийца испугался. Он, наверное, решил, что она знает все, а если не знает, то вот-вот догадается… Андрей Степанович еще и масла в огонь подлил, уверяя, что она обладает какой-то особой проницательностью…

Профессора слушали трое – Петраков, Ивануткин и Зоя. Зоя из-за своего «физиологического праздника» вообще не входила в воду, она не могла ее топить. Ивануткин вел себя, пожалуй, странно, он не поверил, что она тонула из-за судороги, и нападал на Петракова, как будто знал, что произошло…

Хотя ничего странного. Ивануткин давно подозревает Петракова в страшных делах и сегодня догадался, что дело нечисто. И потом, если бы это Ивануткин пытался ее убить, он ни за что не стал бы так себя вести – обострять ситуацию, нарываться на скандал, допытываться, действительно ли у нее была судорога. Ведь сама-то она никому ничего не сказала, зачем же ему было привлекать к себе внимание?

Нет, остается только Петраков. Он решил, что она знает все, и попытался спрятать концы в воду. В буквальном смысле. Тем более что у него уже был подобный опыт. Ему уже приходилось так убивать. Его вторая жена, как ее… Верочка, Валечка? Тихая библиотекарша, утонувшая на пикнике…

На минуту Лизе стало страшно, что она так думает про Петракова – любимого шефа, который всегда казался ей умным и справедливым. Но вспомнив ужас, пережитый совсем недавно, она решила не поддаваться добрым чувствам. Кроме Петракова топить ее было некому. Это был он. Улизнул от Зои, когда та задремала, украл Степины ласты и маску с дыхательной трубкой…

«Кто шляпку спер, тот и тетку пришил!» – как будто сказал ей кто-то в ухо голосом Ивануткина. Только вот как Петраков ухитрился украсть ласты с маской? Ведь из-за тех кустов, куда они с Зоей ушли, он совершенно точно не появлялся – уж Людмила-то его углядела бы… Ну, допустим, подговорил пацанов, которые носились по всему берегу. Сказал, к примеру, что хочет кого-то разыграть.

Рискованно, конечно, дети становились свидетелями… Хотя кто бы связал ее гибель с пропажей ласт? Так бы и решили, что она утонула сама по себе, от судороги, например. Никто и сейчас ничего не понял, только она, Лиза, знает.

Внезапно из глубин памяти всплыло: «Мисс Марпл? А Людмила Пчелкина тоже с вами?.. следствие ведет?..»

Лиза похолодела.

Он ведь не знает, что Людмила ни при чем, он думает, что она тоже все знает! Она подставила Людмилу! Мало того что она по глупости и из-за дурацкого бабьего любопытства влезла в это дерьмо сама, она еще впутала сюда ни о чем не подозревающую, доверчивую, по уши влюбленную в Петракова Людмилу…

Он убьет их обеих.

Эта мысль отозвалась такой резкой болью в голове, что Лиза вскрикнула и согнулась в три погибели, сжав ладонями виски. Она едва не потеряла сознание, а когда опомнилась, увидела вокруг встревоженные лица. На глаза навернулись слезы, пришлось снова бормотать: «Все хорошо, все хорошо, ничего не надо, все в порядке…» Когда все успокоились и пошли дальше, она поймала за руку Людмилу и не отпускала ее от себя до самого дома.

Лизе было плохо. Так плохо, как никогда еще не бывало. И все ее силы уходили на то, чтобы это скрыть.

Хуже всего было назойливое, заботливое внимание. Когда вернулись на дачу, тем, кто оставался дома, были в красках изложены все подробности случившегося. Каждый считал своим долгом подойти, выразить сочувствие, спросить, как она чувствует себя сейчас. Лиза замучилась улыбаться и отвечать, что все в порядке.

Наталья Васильевна хотела увести Лизу в дом, чтобы она прилегла, но Лиза наотрез отказалась. Ей было страшно. Оказаться где-то в доме одной, когда убийца ходит рядом и может в любой момент закончить начатое? Сейчас начнется шумное веселье, и кричи себе Лиза сколько угодно, никто не услышит… И еще Людмила… Ее ни в коем случае нельзя было выпускать из виду.

Поэтому она старательно изобразила веселое отчаяние – как это она уйдет от праздничного стола? От шашлыков? Она изо всех сил улыбалась и шутила и в конце концов добилась своего – они поверили, что с ней все в порядке, и отстали от нее.

Лиза постоянно оглядывалась и искала глазами Петракова. Она боялась потерять его из виду. И в то же время боялась, что он вдруг подойдет к ней и заговорит. Один раз она встретилась с ним глазами, и ее затрясло…

Но Петраков не подходил, маячил в отдалении и выглядел невеселым, даже угрюмым. Похоже, он переживал неудачу. От этой злорадной мысли Лизе даже чуточку полегчало.

Зато к ней подошел Ивануткин и снова настойчиво спросил, действительно ли у нее была судорога? И Лиза вновь ответила – да, судорога…

Решение не говорить правду пришло к ней еще тогда, когда Степан и Максим тащили ее к берегу. Степан же и подсказал ей невольно, что нужно говорить. Скажи она правду… Скорее всего, ей не поверили бы, решили бы, что она помешалась от страха или просто все выдумала. Стали бы крутить пальцем у виска и жалостливо вздыхать. А если бы и поверили, какой в этом толк? Убийца ушел, ускользнул, не оставив следов. Его все равно не уличить. А праздник был бы испорчен. Кто бы смог веселиться, узнав, что чуть не произошло убийство? Бедный Андрей Степанович навсегда запомнил бы свою «полукруглую» годовщину… Нет, лучше так – случайность, судорога, но все обошлось, и забудем.

Можно было бы, конечно, все рассказать Ивануткину, тем более что он сам обо всем догадался, но какое-то смутное опасение, не очень ей самой понятное, удержало ее от откровенности. Не сейчас. Ивануткину можно все рассказать потом…

Между тем праздник выходил на новый виток. Столы были уже накрыты для праздничного обеда, и теперь кроме многочисленных блюд на них стояли бутылки с напитками. В мангале жаром дышали угли. Степан и Максим тащили из ледника огромную эмалированную кастрюлю с мясом для шашлыка. Кошка Мурепа вилась у них в ногах и настырно вопила: «Мо-о!.. Мо-о!..» Собаки сидели рядком и возбужденно били хвостами, не отрывая глаз от кастрюли.

Гости с приличествующей им неторопливостью рассаживались за столы, расставленные под березой длинным полукругом, чтобы всем хватило тени. Они проголодались, поэтому никто особенно не стеснялся. Зазвякали ножи и вилки, над столами поплыли передаваемые друг другу блюда. Замдекана профессор Трапезников, назначенный тамадой, встал и произнес первый тост.

Людмила, конечно, постаралась устроиться за столом поближе к Петракову. Лиза не нашла в себе сил сесть с ней рядом, но выбрала место так, чтобы хорошо видеть и Петракова, и Людмилу. А на соседний стул, ослепительно улыбаясь, упал Женик Бельчев.

Буквально через несколько минут Лиза готова была взвыть от такого соседства. Женик оказался из тех парней, которых она на дух не выносила. Липучка. Он сразу же начал чуть ли не тереться об нее, поглаживать руку, прикасаться к спине, дышать в ухо, игриво дуть на шею, шаловливо стягивать с плеча лямку топика. Он, казалось, был везде и сразу, обволакивал, облеплял, и Лизе, плохо переносившей близкий контакт, страстно хотелось прихлопнуть его, как жирную, назойливую муху.

Пересесть было некуда, громко ссориться Лиза не хотела – всеобщим вниманием она сегодня была сыта по горло. Поэтому она только дергалась и шипела, как рассерженная кошка, но Женик был непрошибаем. Он так же ослепительно улыбался и опять принимался за свое.

Еще он старался ее напоить. Видимо, это входило в отработанный сценарий развития отношений. Но тут уж Лиза стояла насмерть. Сегодня пить ей было категорически противопоказано, можно было потерять бдительность и вновь оказаться в опасности. Она пригубила шампанское, когда пили за здоровье Андрея Степановича, и это было все. Фужер с шампанским так и стоял перед ней. Хорошо хоть, что когда пена осела, его осталось совсем немного, это выглядело не так вызывающе. Пила же она минералку, которую подливала себе в бокал для вина. В этот бокал Женик норовил наплескать ей водки, и она еле успевала прикрывать его рукой и отставлять подальше.

Лиза с завистью смотрела на Людмилу, хохочущую в компании аспирантов Юры и Вадима, уписывающую салаты и шашлыки и не забывающую поглядывать на Петракова. Петраков по-прежнему казался подавленным, как ни старалась сидящая рядом с ним Зоя расшевелить его.

Сама Лиза даже есть не могла. От непроходящего страха, лихорадочного старания ничего не упустить из виду, все возрастающего раздражения на Женика голова разболелась совсем невыносимо. Тяжелая боль, как ртуть, плескалась внутри черепа и при малейшем движении давила то на глаза, то на затылок, то на виски. От нее к горлу поднималась тошнота. Хотелось одного – лечь и закрыть глаза. День, суливший с утра так много удовольствия и веселья, теперь тянулся, как пытка, и не было ему конца…

Наевшись, гости захотели танцевать, и Степан установил на террасе музыкальный центр с мощными колонками. Забухала громкая ритмичная музыка, и те, кто помоложе, запрыгали на пустом пятачке газона.

Лиза наотрез отказалась плясать с Жеником. Она представляла, что это будет за удовольствие. Но тот прицепился как репей, и, чтобы отвязаться, она пообещала ему медленный танец. Она еще немного посидела за столом, отдыхая от липучего поклонника, потом встала и пошла к Степану, который боком сидел на перилах террасы рядом с объевшейся кошкой Мурепой.

– Степочка, – попросила она, – возьми, пожалуйста, нас с Людмилой до города, когда поедешь за детьми.

Степан смотрел на нее сочувственно.

– Да не вопрос, – ответил он. – Я вас и до дому довезу, только мы-то хотели вас с Людмилой до завтра оставить. А, Лиза? Выспались бы, завтра в лесу бы погуляли, вечером мы бы баньку истопили, а потом я бы вас и отвез… А то ты плоховато выглядишь, Лиза. Бледная вон вся. Чего вам в городе-то завтра делать? Воскресенье же.

Ах, как захотелось остаться! Может быть, и правда не уезжать? Остаться до завтра, выспаться… А может быть, рассказать все Степе? И Андрею Степановичу, и Максиму? Они мужчины, они сильные, умные, они ее защитят. Ее и Людмилу… Они что-нибудь придумают…

Что они придумают? Что тут можно придумать, когда нет никаких улик, никаких следов? Но их с Людмилой тогда уж точно отсюда не отпустят, даже если не поверят ей. И они останутся здесь, в этом доме, где нет надежных замков, куда можно спокойно залезть через любое окно, в доме, где будут спать маленькие дети. Они останутся как приманка для убийцы… И можно не сомневаться, что убийца не упустит случая. Он уже взбесившийся, оголтелый, он недавно убил двоих и чуть не убил сегодня ее, Лизу. Он не остановится… Он может и дом поджечь… Этот сухой деревянный дом сгорит как спичка…

Лиза потрясла головой, отгоняя видение горящего дома.

– Нет, Степочка, – решительно сказала она, – мы бы с радостью, но у нас завтра дела в городе.

– Ну во-о-т, – огорчился Степан. – А мы на Людмилу рассчитывали. Столько еды… Ладно, я тебе скажу, когда поеду, но ты еще подумай, хорошо?

Лиза кивнула.

Она побродила около пляшущих гостей. Людмила вон она, а где Петраков? Здесь его нет, за столом нет… Господи, да где же он?

Не успев испугаться, она увидела его: у забора, на бревнах, курит…

Она облегченно вздохнула. Можно расслабиться, все на местах, все пока в порядке.

Лиза вернулась к столу, села на свое место, взяла бокал с минералкой… Сейчас Людмила кончит плясать, и надо будет с ней поговорить. Надо обязательно убедить ее уехать со Степаном. Не дай бог, она прицепится к Петракову. Конечно, с ним будет Зоя, но Петраков может именно Зою отвезти домой в первую очередь, а потом останется с ними один на один.

А завтра придется рассказать Людмиле все, и какой же это будет трудный разговор…

Внезапно кто-то выдернул у нее из руки бокал. Она вздрогнула и испуганно оглянулась. Ч-черт! Женик!

Женик, разгоряченный танцами, потный, хлебнул минералку из ее бокала.

– Ли!.. – Он наклонился и задышал ей в лицо. Лиза отпрянула, она терпеть этого не могла и невольно скривилась в брезгливой гримасе, но Женика было невозможно смутить. Проникновенно глядя Лизе в глаза, он наклонился еще ближе и зашептал: – Ли, я заказал для нас с тобой блюз… Ты обещала, Ли!..

Тут из колонок и впрямь полилась тягучая, томная мелодия.

Вот же наказание! Почему он никак от нее не отцепится? И бокал ее облизал, придется теперь искать чистый. И танцевать с ним как же не хочется! Ладно, раз обещала…

Покачиваясь в потных объятиях Женика и то и дело отлепляя его руки от своих ягодиц, Лиза с тоской смотрела на солнце, которое медленно-медленно сползало к горизонту.

Сколько сейчас может быть времени? Часы остались в сумке, сумка в доме, там, где они переодевались. Сходить? У нее в сумке есть аспирин… А вдруг за ней увяжется убийца? Нет, лучше потерпеть, головная боль – это не смертельно.

Медленный танец привлек гостей постарше. Рядом с Жеником и Лизой заколыхались несколько пожилых пар. Молодежь, наоборот, схлынула, разбрелась по участку. Лиза увидела, как Людмила отошла от Юры и Вадима и двинулась к дому.

– Извини, мне надо с Людмилой пошептаться, – поспешно сказала она Женику, выскальзывая из его тесных объятий. Женик потащился было за ней, но тут, на Лизино счастье, его перехватила и потянула танцевать Настя Слепцова, ассистентка с кафедры беспозвоночных. Лиза, морщась от пляшущей в голове боли, догнала Людмилу.

– Люда, подожди, ты куда?

– Ой, Лизочек! – Раскрасневшаяся Людмила схватила Лизу за руку и повела за собой. – Я хочу в зеркало посмотреться. Наверное, выгляжу, как чума!

– Нет, с тобой все в порядке, – оглядев Людмилу, возразила Лиза. – А я?

– Ой, ты только бледная, а так ничего! – слишком поспешно и слишком бодро вскликнула Людмила.

Наверное, она выглядит жутко. Ну что ж, Людмиле очень кстати приспичило наводить красоту – вряд ли убийца решится напасть на них двоих. Сейчас она доберется, наконец, до аспирина и глянет на часы – долго ли еще мучиться?

– Люд, я договорилась со Степой, он нас захватит, когда поедет за детьми. До самого дома довезет, правда здорово? – с фальшивой радостью сказала Лиза, поднимаясь на крыльцо дачи. Она ожидала, что Людмила начнет возражать, ей не захочется покидать веселую компанию, а тем более Петракова, но, к ее удивлению, та только согласно кивнула. Может, не сообразила, что уехать придется раньше, ведь Степа вряд ли будет ждать окончания праздника – поедет, пока дети не заснули. Ну ладно, с этим разберемся потом, можно будет сыграть на Людмилиной жалостливости, сказать, что ей жутко плохо, и это, кстати, совсем не будет враньем.

Лиза в последний раз кинула взгляд на Петракова, по-прежнему мрачно курившего на бревнах, и вошла в дом.

Они отыскали комнату, где оставили свои вещи. Лиза упала на диван, вытащила из сумки косметичку и стала разглядывать себя в зеркальце. Вот уж кто выглядел, как чума, так это она. Зеленовато-бледная, губы серые, под глазами синяки… Странные вкусы, однако, у этого Женика, запал на такую «красоту»…

Лиза порылась в сумке и откопала блистер с аспирином. Терпеть головную боль уже не было сил. Бухающая за окном громкая музыка, сменившая блюз, больно отдавалась в ушах, перед глазами плавали черные мушки… Воды нет, но идти с таблеткой к столу не хотелось, не дай бог, кто-нибудь увидит, что она принимает лекарство, опять начнут приставать с жалостью и заботами. Придется глотать так…

Пока Лиза давилась таблеткой, Людмила уже навела красоту и теперь стояла, высунувшись в окно и подрыгивая в такт музыке попой. Внезапно она громко взвизгнула:

– Ой, Лизочек! Смотри, смотри! Там что-то случилось!

Господи, что там могло еще случиться? Лиза через силу подволокла себя к окну.

Там действительно что-то случилось. Танцующие остановились и сгрудились в середине газона. Кто-то махал оттуда рукой и орал: «Выключи, выключи!» Остальные бежали туда со всех сторон.

Кто-то выключил музыку. В наступившей тишине стали слышны испуганные голоса. Высокий женский голос истошно кричал: «Умер, умер!» Загромыхал баритон Андрея Степановича: «Прекратите! Он жив!.. Степа, вызывай «Скорую», Афанасия позови!.. Наташа, нашатырь, воды похолоднее!.. Соня, успокойся, он жив!»

Лиза и Людмила со всех ног кинулись туда.

Степан бежал к калитке и на ходу орал в трубку мобильного телефона: «Дачный поселок Ягодное!.. Плохо с сердцем!..» Наталья Васильевна выходила из дома, держа в руках аптечку и большую бутылку воды. Лиза пристроилась за ней и так пробралась сквозь толпу.

На траве навзничь лежал Женик с мертвенно-белым лицом, с закрытыми глазами. Лизе тоже показалось, что он умер, но потом она увидела, что он едва заметно, но дышит. Над Жеником хлопотали Петраков и Зоя Евгеньевна – щупали пульс, оттягивали веки… Мать Женика Софья Михайловна хватала себя за горло и беззвучно открывала рот, от ужаса она не могла говорить. Муж поддерживал ее, растерянно глядя то на нее, то на сына.

Лиза подергала за майку стоящую впереди Антонину.

– Тоня, что тут произошло?

– Я сама не видела, – обернувшись, вполголоса ответила Тоня, – вроде бы Женя с Настей танцевал, а потом вдруг остановился, успел сказать, что ему плохо, и сознание потерял.

Откуда-то примчался огромный, голый по пояс, бородатый мужик, на его мощной шее болтался стетоскоп. Оказалось, что это сосед Обуховичей Афанасий Ильич, врач-реаниматолог. Афанасий Ильич сразу же всех прогнал, около Женика он разрешил остаться только профессору и Петракову с Зоей, когда выяснилось, что они «какие-никакие, а медики».

Через полчаса подкатила визжащая сиреной «Скорая». Еще через десять минут Женика увезли. Петраков на своей машине повез вслед за «Скорой» родителей Женика. Вместе с ними уехал Андрей Степанович.

Осиротевшие гости неприкаянно бродили по участку, собирались в кучки, негромко разговаривали. Тоня и Майя тихо убирали со стола.

Наталья Васильевна решительно сказала, что всем надо попить чаю и успокоиться, и гости опять покорно потянулись к столу.

Лиза нехотя отщипывала крошки от куска домашнего торта. Еда по-прежнему не лезла ей в глотку. Тошнота не отпускала, проглоченная всухую кислотная таблетка, похоже, приклеилась где-то на дне желудка и выжигала в нем дыру. Впрочем, аппетита не было и у остальных гостей. Даже притихшая Людмила не очень усердствовала.

Женика было жалко. Лиза чувствовала себя виноватой – она крысилась на него весь день, а он, может быть, сейчас умирает…

После того как уехал Петраков, она ожидала, что наконец-то испытает облегчение, сможет расслабиться, но не тут-то было. Гнетущее чувство страха не исчезало. Что-то как будто витало в воздухе, какое-то зло, опасность, она это чувствовала… Она думала об одном – скорее бы уехать.

Все ждали звонка от Андрея Степановича. Он позвонил через полтора часа, когда все уже окончательно измучились. Сказал, что Женик, слава богу, пришел в себя, его состояние стабилизировалось. Они с Петраковым отвезут старших Бельчевых домой, и он побудет с ними. Пусть Степан, когда поедет за детьми, заберет его оттуда.

После звонка профессора гости зашевелились, облегченно завздыхали и разом собрались по домам. Неудачный праздник наконец-то закончился.

Те, кто жил в Ягодном, потянулись к калитке, городские гости стали рассаживаться по машинам.

В машину к Степану кроме Лизы и Людмилы села Зоя Евгеньевна. Аспиранты Юра и Вадим, явно рассчитывавшие сопровождать Людмилу до города, обескураженно потоптались рядом и пошли проситься к Ивануткину. Наталья Васильевна принесла и, не слушая возражений, сунула Людмиле два бо-ольших пакета.

– Это вам с Лизой. Людочка, как приедете, разбери и положи в холодильник. Там курица жареная, мясо, пирожки, еще кое-что…

По опустевшим вечерним дорогам Степан довез их быстро. В машине почти не разговаривали. Около десяти часов вечера Лиза и Людмила были уже дома.

Людмила побежала в душ, потом вознамерилась попить на ночь чайку. В пакетах, которые сунула им заботливая Наталья Васильевна, оказалась куча вкусной еды – салаты в баночках, жареная курица в фольге, два кольца копченой колбасы, сыр, пирожки, нераспакованная коробка конфет и даже целый торт «Наполеон». Людмила долго разбирала пакеты, восторженно верещала: «Лизочек, Лизочек, ты только посмотри!», но Лиза, как только пришла, молча разобрала постель и, даже не умывшись и не почистив зубы, забралась под одеяло, накрылась с головой и отвернулась к стене.

Болела голова, болела «дырка» в желудке, с глазами вообще творилось что-то странное – стоило подвигать ими под веками, как где-то на периферии зрения возникала яркая огненная вспышка, как магний в фотоаппарате. От ветерка, который залетал в открытое окно, знобило, и Лиза сворачивалась в клубок и поглубже зарывалась в одеяло. И больше всего хотела, чтобы Людмила оставила ее в покое.

Наконец Людмила перестала шуршать пакетами, звякать кружками и ложками, хлопать дверцей холодильника. Наконец улеглась, наконец погасила свет, наконец засопела.

И тогда Лиза наконец заплакала…

9

В эту ночь убийце не спалось.

…Все, что сегодня произошло, было ошибкой. Нельзя было поддаваться панике и браться за дело без подготовки. Результат печален – Мурашова осталась жива. Обманула, вывернулась… Тощая, верткая сука!

Следовало проанализировать ситуацию. Что она знает – вот вопрос. Когда она носилась по лаборатории и всем совала в нос тот обломок кольца, это еще можно было считать случайностью. Это и было чистой случайностью, ничем иным и быть не могло. Неосторожность… Нельзя было подбирать и класть в карман этот камешек там, в лесу. Нельзя было доставать из кармана платок там, в подвале. Камешек, видимо, зацепился за платок и выпал, вот и все! Случайность, досадная случайность, неосторожность, что же тут поделаешь, всякое бывает…

Но как, как она узнала про музейную гадюку? Вот это уже никак не могло быть случайностью. Возможно, идиот-профессор прав, и девка действительно обладает какими-то такими способностями? Сейчас кругом полно всякой паранормальщины…

Да нет, какая глупость! Если так, она должна была бы предугадать и все остальное. Она не поплыла бы через озеро!

Значит, догадалась. Просто догадалась. Нет у нее никаких паранормальных способностей, да и вообще их не существует в природе. Выдумки, обман, фокусы! Но как она догадалась, как?..

Нельзя зацикливаться на этом вопросе. Все равно на него пока нет ответа. Оставим его на потом. Гораздо важнее другое – почему она никому ничего не сказала? Почему твердила: судорога, судорога?

Вот на этот вопрос ответ есть. Шантаж. Что же еще, конечно шантаж! Мурашовой нужны деньги, вот она и повременила с разоблачениями. Скоро от нее поступит предложение, от которого будет невозможно отказаться.

Ничто не ново. Повторяется история с Кашеваровой. Той тоже нужны были деньги…

Ах, Мурашова, Мурашова! Как было бы славно, если бы ты сейчас лежала на дне Песчаного озера… Или на столе в морге. Голая, синяя…

Но сегодня все было за тебя. Несколько секунд, всего несколько секунд, которых мне не хватило – это было за тебя. И тот кретин-актеришка, который подвернулся так некстати – это тоже было за тебя.

Думаешь, победила? Как бы не так! Наступит день, когда все будет за меня. Тебе не придется долго ждать, тебе и твоей любимой подружке Пчелкиной – ведь вы вместе все это задумали, правда?

Этот день наступит очень скоро!

10

Лиза проснулась от неясной тревоги. Где-то рядом плескалась вода. Тону! – полыхнула сумасшедшая мысль. Лиза резко дернулась и открыла глаза.

Она была дома, в своей кровати. У порога Людмила в шортах и старой футболке домывала полы.

Лиза перевела дух. Все в порядке, она в безопасности. Озеро, темная бурлящая вода, чудовище, влекущее ее в глубину, – все осталось во вчерашнем дне. Может быть, это вообще ей приснилось?

В комнате было тихо, светло и чисто. Людмила провернула большую уборку. Ее будить не стала, управилась сама. Молодец какая… И обед приготовила, вон под подушкой томится кастрюля с чем-то неизвестным.

Лиза вдруг ощутила зверский голод. Сколько же она проспала? И глянула на будильник, стоящий на тумбочке, – ого! Половина второго!

Лиза прислушалась к себе. Нигде ничего не болело, осталась только небольшая слабость. И если уж ей хочется есть, значит, все в порядке. Понятно, почему она такая голодная, последнее, что она съела – половинка ватрушки и чашка кофе со сгущенкой, и это было вчера утром. А после у нее уже кусок в горло не лез.

Бедная Людмила, наверное, не обедала без нее и сейчас пребывает в состоянии «сто лет не емши».

Сквозь ресницы Лиза разглядывала Людмилу. Мордочка невеселая. Опять, наверное, переживает из-за Петракова.

Петраков!.. Лиза похолодела. Какая она дура! Как она могла забыть! Ведь Людка ничего не знает, она вчера не поговорила с ней, она позволила ей одной сбегать в душ и даже не поинтересовалась, заперла ли Людмила дверь на ночь.

Сегодня она, Лиза, полдня дрыхла, а ничего не подозревающая Людмила опять шастала по общежитию, где полно укромных уголков, в каждом из которых можно спокойно прикончить человека. Чего стоит прачечная в подвале, где днем никогда никого не бывает! А подсобка на первом этаже, которую можно спокойно открыть скрепкой! А несколько пустых комнат, в которых идет вялотекущий ремонт – там тоже вечно никого нет… Проникнуть в общежитие – не проблема, вахтерша тетя Дуся днем пропускает всех, не особо интересуясь, кто к кому идет. Да и не всегда сидит на своем посту.

Если убийца – Петраков, а Лиза в этом уже почти не сомневалась, все может случиться очень просто. За Петраковым Людмила пойдет куда угодно, ему стоит только пальцем поманить. А Петраков жил в этой общаге, когда был аспирантом, уж он-то знает здесь все ходы, выходы и укромные места.

А еще Людмила бегала в магазин – вон на подоконнике новая банка сгущенки и батон. И там, на улице ее тоже мог поджидать убийца.

Она втянула Людмилу в эту кошмарную игру и непростительно с ее стороны держать Людмилу в неведении. Им придется играть вдвоем, поодиночке не получится…

Людмила дошоркала последнюю половицу перед порогом. Услышав, что Лиза зашевелилась, она выпрямилась и уставилась на нее.

– Лизочек, ты как? – жалостливо спросила она.

– Нормально. – Лиза села в постели и потянулась, закинув руки за голову. Людмила радостно просияла, и у Лизы потеплело на душе.

– Обедать будем? – с надеждой спросила Людмила.

– Еще как! – Лиза отбросила одеяло, выбралась из постели, натянула коротенький халат, взяла полотенце, мыло и зубную щетку. – Что ты там вкусненькое сварганила?

– Сейчас, я только воду вылью. – Людмила торопливо отжала тряпку и, схватив ведро с грязной водой, открыла дверь.

– Стой! Мы пойдем вместе! – Лиза прихватила еще и Людмилино полотенце и тоже взялась за ручку ведра. – Пошли!..

Жареная курица, разогретая на сковородке, горячее картофельное пюре и крепкий кофе со сгущенкой и пирожками, видимо, были тем самым, чего так не хватало Лизиному организму. Она разрумянилась и повеселела. И все стало казаться не таким уж страшным.

Лиза неторопливо допивала кофе и лениво пялилась на экран телевизора, где скакали забавные мультяшные медведи. Она оттягивала разговор с Людмилой и не стала начинать его за обедом, убедив себя подождать, пока Людмила насытится и будет способна лучше воспринимать информацию.

Надо было позвонить Андрею Степановичу и узнать, как там Женик. Сейчас они поговорят с Людмилой и вместе спустятся на вахту, где телефон. Или сделать это перед разговором? А то неизвестно, насколько он затянется…

И у нее и у Людмилы еще неделю назад закончились деньги на мобильных телефонах. Давно пора было пополнить счета. Почта – почти рядом с общежитием, еще ближе супермаркет, где стоят банкоматы – и вот все руки не доходят… Живут как в каменном веке, бегают на вахту к телефону! Завтра же! Первым делом! И положить побольше, чтобы надолго хватило!

«Кто пил из моей чашки и разбил ее?!» – вдруг громко заверещал мультяшный медвежонок, и Лизу будто током ударило. Она даже подпрыгнула на стуле и выплеснула из кружки кофе.

Ох и дура же она, ох и дура! Как же она сразу не сообразила? Ведь Женик пил из ее бокала и именно после этого начал умирать!

– Лизочек, ты что? – спросила Людмила, удивленно глядя на кофейную лужицу на столе.

– Про Женика вспомнила, – сказала Лиза. – Люда, давай сейчас пойдем позвоним Андрею Степановичу, узнаем, как он там.

– Я уже звонила, Лизочек, – спокойно сказала Людмила. – Когда ты спала…

– Ну?..

– Андрей Степанович сказал, что все в порядке. Опасности для жизни уже нет. Только это был не сердечный приступ, а что-то другое. Я плохо поняла… У Женика в крови какие-то препараты нашли, ему гемосорбцию делали, кровь чистили. Врачи его еще понаблюдают, и если все будет в порядке, отпустят… Как ты думаешь, Женик наркоман?

– Вряд ли, – мрачно пробормотала Лиза.

Она знала, откуда у Женика в крови препараты. Он пил минералку из ее бокала. Выпил не все, просто отхлебнул и поставил бокал на место. Потому и выжил. Она злилась на него, а он ненароком спас ей жизнь…

Убийца вчера не угомонился, не успокоился на недостигнутом – он сделал еще одну попытку. Но как он сумел подсыпать отраву ей в бокал? Она не отходила от стола, и она следила за ним…

Нет… Нет, нет, отходила. Она отходила поговорить со Степаном. Вот когда он это сделал. Отраву он подсыпал в бокал с водой. Именно туда, а не в фужер с шампанским. Он видел, что она пьет только воду. Значит, он тоже непрерывно наблюдал за ней.

По спине у Лизы поползли холодные мурашки. В этот момент она вдруг отчетливо осознала – вернуться к прежней жизни не получится. Точка невозврата пройдена. Своими действиями она, неважно, хотела она этого или нет, включила себя и Людмилу в сферу интересов убийцы. Ничего не рассосется само по себе, нечего на это надеяться. Надо что-то делать. Знать бы еще – что…

Почему она не догадалась вчера? Ну да, у нее болела голова, ей было плохо, она не соображала… То, что Женик отхлебнул из ее бокала, вызвало мимолетную досаду и почти сразу же забылось. Она только сейчас об этом вспомнила! Она никак не связала два события – то, что он пил из ее бокала, и то, что ему потом стало плохо. Она пропустила удар и даже не заметила этого!..

Если бы она догадалась вчера! Бокал можно было незаметно взять, отдать на экспертизу… Можно было бы попросить Соньку Прощанову, Федькину подружку, посмотреть, чего туда намешали. И с этим уже куда-то идти… В полицию… Это было бы хоть каким-то доказательством.

Она действует неумело, по-дилетантски. Вчера она не спускала глаз с Петракова – и что толку? Отвлеклась на пару минут, а ему хватило, он успел, подсуетился и вновь нанес удар. Если бы не Женик…

А как, как надо? Она не суперагент и не мисс Марпл. Она не умеет видеть затылком, не владеет телепатией, и никаких шестых чувств у нее нет. У нее пять, как у всех.

– Почему ты так уверена, Лизочек, что Женик не наркоман, – не успокаивалась между тем Людмила. – Он ведь телевизионщик, шоумен, а они все или пьют, или наркоманят.

Она любовно помазала сгущенкой последний сладкий пирожок, в два укуса проглотила его, допила кофе и плюхнулась на кровать, задрав ноги на спинку.

– Жизнь удалась! – заявила она. – Обед был суперский, уборка сделана, а ты, Лизочек, слава богу, выздоровела!

Она повернулась лицом к Лизе, уютно подоткнула под локоть подушку и, подперев щеку рукой, добавила:

– Я вчера так перепугалась! Скажи, жуткий был день. Ты чуть не утонула, и Женик чуть не умер… Лизочек, а у тебя раньше бывали судороги?

– Люда, – перебила ее Лиза, – даже если бы у меня все четыре конечности свело, я бы выплыла. Ты же знаешь, я плаваю как рыба. Никакой судороги у меня не было. Просто кто-то хотел меня утопить…

Когда она кончила рассказывать, Людмила уже не валялась на койке, а сидела, напряженно выпрямившись, с открытым ртом и вытаращенными, остекленевшими глазами.

– Люда, отомри! – потормошила ее Лиза.

Людмила потрясла головой.

– Лизочек… – осторожно проговорила она. – Лизочек, а ты меня не разыгрываешь?

Лиза молча смотрела на нее. Людмила опустила глаза, почесала нос, подергала себя за ухо, переложила с места на место подушку и проделала еще массу мелких суетливых движений. Она как будто оттягивала дальнейший разговор, чувствуя какую-то опасность для себя. Вот у кого шестое чувство, подумала Лиза.

Наконец Людмила спросила:

– А… ты разглядела… его… этого?..

– Никого я не разглядела, – честно ответила Лиза. – Только не вздумай мне вкручивать про Лох-Несское чудовище и про русалок.

– Что я, дура совсем, что ли? – тут же обиделась Людмила.

– Ты не дура, а фантазерка. Кто мне недавно плел про гипноз и про зомби?

– Это совсем другое дело! – бросилась в бой Людмила. – Несси и русалки это, конечно, непонятно что, а гипноз – научно доказанное явление!

– Ладно, Людмилища, эту интересную тему мы обсудим в другой раз. А сейчас вспоминай и рассказывай, что ты вчера видела.

Людмила видела не много. Она сидела на берегу в компании Вадима и Юры, смотрела на Лизу, как она плывет. Потом на какое-то время мальчики ее отвлекли, а когда она снова посмотрела на озеро, Лизы там не было. Людмила забеспокоилась, вскочила и некоторое время обшаривала глазами озеро и противоположный берег, хотя понимала, что до берега Лиза доплыть еще не могла. Лизы не было, и тогда она испугалась и закричала, что Лиза утонула. Пока все собрались, пока расспросили, что и где, пока Степан и Макс сориентировались, куда плыть, Лиза вынырнула, стала барахтаться в воде, и все поняли: с ней что-то неладно. Ну, и Макс со Степаном поплыли. Вот и все.

– Люда, вспоминай еще. Ты не видела, в стороне, справа от меня, никто не появлялся, не всплывал?

Людмила завела глаза к потолку, припоминая.

– Знаешь, Лизочек, что-то там всплеснуло, как рыба большая, а больше ничего. Ты думаешь… это был он?..

Последние слова Людмила произнесла испуганным шепотом, как будто он стоял неподалеку и мог все слышать.

Лиза кивнула:

– Он, кому же еще… А на берегу кто был? Кого ты видела точно?

Это Людмила тоже помнила смутно. Профессор Обухович был, это точно, его нельзя не заметить и не запомнить… Аспиранты, Степа с Максимом… Супругов Бельчевых Людмила не помнила, а вот Женик был, это тоже точно, он стоял рядом с Людмилой. Ивануткина она не видела и Петракова с Зоей тоже…

– Да-а, – разочарованно протянула Лиза. – Никакие из нас Холмсы… Сплошные мы с тобой Ватсоны…

Людмила виновато посопела носом.

– Если бы я знала, Лизочек, я бы запомнила. Но это все так неожиданно произошло, ни с того ни с сего. И потом, Лизочек, ты же не думаешь, что это кто-то из гостей? Это какой-то местный маньяк. Нужно Обуховичам позвонить, чтобы на озеро не ходили.

Людмила даже подхватилась было бежать звонить, но Лиза ее становила.

– Стоп! – скомандовала она. – Никуда бежать не надо. Обуховичам ничего не грозит. Убить хотели меня. И я знаю, кто это был.

Людмила кулем осела на койку, ошеломленно глядя на Лизу.

– Кто? – прошептала она.

– Кто-то из нашей лаборатории.

– Кто? – еще тише повторила Людмила. В глазах ее заплескался такой ужас, что Лиза не решилась ответить прямо.

– Сейчас ты все поймешь, – торопливо проговорила она. – Это связано с Ленкой Кашеваровой. Она не просто погибла, ее убили, и я знаю как.

– Лизочек… – начала было Людмила, но Лиза перебила ее.

– Люда, мы с тобой сейчас будем вести мозговой штурм. Я сейчас буду тебе рассказывать все с самого начала, а ты слушай и ищи ошибки, возражай, предлагай свои версии…

Она помолчала и добавила:

– Я тебя умоляю, отнесись к этому серьезно. Потому что все стало очень опасным. Я прокололась. И тебя впутала по глупости.

Видимо, Людмила прониклась серьезностью момента. Ее лицо стало сосредоточенным. Она ничего не сказала, только кивнула.

Лиза перевела дух.

– Ну вот, начнем сначала, с Ленкиной гибели… Помнишь, Зоечка говорила, что Ленка той ночью осталась в институте с Бахрамом Магомедовым. Если это так, значит, она должна была договориться с Михалычем и заплатить ему спиртом…

– Ну, – подтвердила Людмила.

– Ну а я выяснила, что у Михалыча нашли только один пузырек со спиртом, от Саши Грачева. А где тогда Ленкин спирт?

– Михалыч выпил, – предположила Людмила. – А посудинку вернул Ленке.

– Не получается, – возразила Лиза, – днем он не пил. Если выпил ночью, вряд ли побежал бы искать Ленку и возвращать посуду. Он должен был вернуть ее утром, но к утру они оба были мертвы. Должна была остаться емкость – пустая или полная. А ее нет.

– Ну и что из этого? – недоуменно спросила Людмила.

– А это значит, что Ленка Кашеварова не платила «за постой». В этом случае она осталась в институте не для свидания с Бахрамом, а на вполне законных основаниях. А единственным законным основанием является ночной эксперимент. Значит, должна быть заявка на ночные работы, но ее не нашли.

– Откуда ты знаешь, Лизочек, что ее не нашли? Тебе же полиция не докладывается.

– Если бы ее нашли, мы бы сейчас знали, кто из сотрудников был с Ленкой – одну лаборантку на ночной эксперимент не оставят. И Бахрам бы сейчас в тюрьме не сидел. Вместо него посадили бы того, кто был с Ленкой.

– А кто это вообще мог быть? Вроде в последнее время никто ночных экспериментов не вел…

– Во-о-от, правильно! – Лиза уселась поудобнее, подоткнув подушку под спину. – Никаких экспериментов не планировалось. Планировалось убийство. Ленку заставили остаться на ночь, чтобы убить! Для этого оформили заявку на ночной эксперимент, предъявили Михалычу, как полагается, все сделали по правилам. А после убийства, чтобы не оставалось следов, заявку уничтожили, а Михалыча убили как свидетеля. И все шито-крыто.

– Михалыч сам умер, – нерешительно возразила Людмила. – От сердца…

– А вернее, от передозировки сердечного препарата, – подхватила Лиза. – Как все складно! Людка, мы с тобой работаем с фармакологами, вокруг нас люди, которые знают о лекарствах все – и как вылечить, и как убить!

Людмила молчала, и Лиза продолжила:

– Значит, принимаем версию: Ленку и Михалыча убили. Михалычу куда-то подсыпали лекарство – в спирт или в чай, неважно. Он это лекарство может быть и не принимал никогда, но ему оставили упаковку с остатками таблеток – вот все и поверили, что он просто переборщил с дозой, да еще и спиртом запил! Но вот как убили Ленку? Она ведь умерла от змеиного укуса. Как можно человека убить… змеей? Змея ведь не собака, ее не натравишь… Ну вот как ты себе это представляешь?

– Ну… ее могли запереть в комнате со змеей. Рано или поздно змея бы ее укусила.

– А она бы тихонько сидела и ждала, пока ее змея укусит? Да она бы так орала! Михалыч бы услышал, ночью звуки далеко слышны.

– Значит, она не могла кричать. Ее могли связать и рот залепить скотчем.

– О! Молодец, правильно мыслишь. Кричать она не могла. Только ее не связали, а усыпили. Хлороформом.

– Хлороформом?

– Да. Когда я утром на следующий день зашла в лаборантскую, там стоял запах хлороформа. Слабый, но все-таки можно было узнать. Он мог появиться только в ночь убийства, потому что накануне убийства, вечером, я тоже заходила в лаборантскую, и там ничем не пахло. Кстати, бутылка с хлороформом оказалась не на обычном месте, в вытяжном шкафу, а на столе в рабочей комнате. Видимо, убийца второпях забыл убрать ее в шкаф. Ее потом Валера Николашин разгрохал…

– Значит, Ленку усыпили и пустили на нее змею…

– Я сначала тоже так подумала, но потом усомнилась…

– Почему?

– Ну представь: кидаешь ты змею на неподвижное тело. Чего, спрашивается, змее это тело кусать? В пищу не годится – крупновато. Опасности не представляет – не двигается, не кричит. Зачем яд попусту тратить?

– Ну кто ее знает, Лизочек, змея все-таки…

– Вот именно, кто ее знает? Укусит, не укусит… А убийце нужно было убить точно, с гарантией. И быстро, а не ждать, пока эта тварь надумает укусить. Нет, Люда, змея тут ни при чем. Ленку убила не она.

– Как это не она? – возмутилась Людмила. – У Ленки на шее рана была от зубов!

Лиза помолчала, как бы еще раз взвешивая свои доводы, потом решительно сказала:

– Это была имитация укуса.

– Лизочек, ты что? – Людмила с жалостью посмотрела на Лизу. – Как это можно имитировать змеиный укус?

Лиза поерзала, потерла лоб и задумчиво покачалась на койке.

– Я всю голову себе сломала, Людка, пока догадалась. А когда догадалась, сама себе не поверила. Пока не получила подтверждение… Помнишь, мы с тобой пошли к Андрею Степановичу, и я его спросила, не пропадало ли чего из зоомузея? И он сказал, что пропала заспиртованная гадюка…

– По-о-мню, – протянула Людмила. – Но толком ничего не поняла. А ты обещала все мне рассказать, да так и не рассказала.

– Извини. Вот сейчас и рассказываю… Для того чтобы нанести ранку, как от укуса змеи, что нужно?

– Змея… – брякнула Людмила.

– …или ее зубы, – одобрительно кивнула Лиза. – Взять дохлую гадюку, отпрепарировать челюсти… Когда я поняла, что укус сымитировали, я стала думать, где можно взять чучело змеи? И первым делам подумала про зоомузей. И прямо в точку попала!..

– Но, Лизочек… ведь от такой ранки не умрешь… В дохлой гадюке яда ведь нет.

– Яд ей ввели, видимо, шприцем, прямо в раневой канал, то есть в ранку от зуба. А настоящую, живую змею выпустили потом для маскировки…

– Тогда это точно Бахрам убил, – уверенно заявила Людмила. – Никто, кроме него, не мог взять яд у змеи.

Лиза поморщилась от досады.

– Людмилища! Оставь в покое Бахрама. Ты что, думаешь, он дурак? Убить так, чтобы все указывало на него! И потом, если убийца – Бахрам, то кто тогда топил меня? Бахрам-то в тюрьме…

– Да-а… – призадумалась Людмила. – Не получается… Где же тогда убийца взял яд, если он не Бахрам?..

– Гос-с-поди, – уже с раздражением сказала Лиза. – Да в институте целая лаборатория работает с ядом! Ты думаешь, его трудно добыть у тех, кто ведет эксперименты? Да это вообще мог быть кристаллический яд! До того, как привезли змей, лаборатория Аничкова работала с кристаллическим ядом, только он им чем-то не подошел. У них, поди, такие запасы остались! А украсть – раз плюнуть! Зашел во время эксперимента, отсыпал щепотку невзначай и… ага?

– Ага… – согласилась Людмила и задумчиво пожевала губами. – А как он смог выпустить змею? Это, наверное, очень отчаянный человек! Я даже представить себе не могу, что это кто-то из наших. Может, это все-таки кто-нибудь чужой?

Лиза отрицательно покачала головой:

– Это свой. Со змеей, я думаю, он поступил так… Помнишь, Андрей Степанович приходил к нам в институт, и они с Метельчуком решали, что делать со змеями, пока Бахрам под арестом?

– Ну помню, – согласилась Людмила. – И что?

– Андрей Степаныч сказал, что если понизить температуру в террариуме, змеи впадут в анабиоз. Вот он мне эту мысль и подсказал… Вот представь, тебе нужно взять змею, но так, чтобы она тебя не цапнула. И особыми навыками в обращении со змеями ты не обладаешь… Вот ты вечером, когда рабочий день закончился, все расходятся по домам и на тебя внимания не обращают, идешь в подвал и задаешь в террариуме нужную температуру. Код замка ты знаешь, его узнать легко – подсмотреть у вахтеров на столе. Терморегулятор находится сразу за дверью, тебе и заходить почти не надо. Потом ты делаешь все остальное, что задумала – Ленку там убиваешь, перетаскиваешь в подвал, словом, рисуешь нужную тебе картину преступления или несчастного случая. Тебе все равно, и в том, и в другом случае виноватым будут считать Бахрама. Пока ты все это проделываешь, змеи уже остыли и заснули. Ты заходишь в змеюшник, берешь сонную гадюку, кидаешь ее на труп, снова выставляешь на терморегуляторе прежнюю температуру и спокойно уходишь. К утру змеи согрелись, и все выглядит как обычно. И та змея, которую ты выпустила, тоже согрелась, ползает по Ленкиному телу или по подвалу, все равно где – она свое дело сделала.

– Здорово, Лизочек, – восхитилась Людмила. – Ты прямо все предусмотрела! Ты прямо мисс Марпл! Только…

– Что только? – насторожилась «мисс Марпл».

– Только знаешь, Лизочек, это все сложно чересчур. Так не бывает. Так только в книжках бывает…

– Ну да, ну да, – Лиза не скрывала сарказма. – Куда проще в темном переулке тюкнуть топориком. Но это, Людка, только на первый взгляд проще. А если Ленка не ходила по темным переулкам? А если к ней было иначе не подобраться? Домой к ней не явишься – увидеть могут, и при ней всегда какой-нибудь мужик ошивался – не получилось бы ненароком подушкой придушить или опять же топориком тюкнуть. А вот в институте… ты только подумай, все под рукой – и хлороформ, и змеи, и яд. И нет никого, кроме пьяного вахтера, который к утру тоже умрет… И козел отпущения тут же – Бахрама признают виновным или в убийстве, или в неосторожном убийстве, или, на худой конец, в преступной халатности. И все! Как говорила баба Саша, гуляй, Вася!

Людмила, подперев руками щеки, задумчиво покачивалась, скрипя пружинами кровати, переваривала информацию.

– А я, – продолжила Лиза, – как последняя лохиня, не догадалась предупредить профессора, чтобы он никому ничего не говорил про наш с ним разговор. И он вчера рассказал нашим, что я знаю про эту гадюку из музея. И убийца… понимаешь, он, наверное, подумал, что я знаю все, и испугался. И попытался убить меня…

Людмила подняла глаза и нерешительно, словно чувствуя недоброе, спросила:

– А кто он, Лизочек? Ты догадалась, кто убийца?

Вот оно… Лиза помолчала, собираясь с духом, потом обреченно вздохнула и рубанула:

– Прости, Люда, но я подозреваю Петракова.

– Что?! – жалобно пискнула Людмила. – Ты с ума сошла!

– Во-первых, – заторопилась Лиза, – мы установили, что была заявка на ночные работы, а заявки подписывает только Петраков. Без его ведома Ленка остаться в институте не могла. Во-вторых, это он вчера разговаривал с профессором. А самое главное, вспомни, он вылез из озера сразу вслед за нами, за мной, Степой и Максом.

Людмила поджала губы, отвела глаза. Ее доброе детское лицо стало напряженным и угрюмым. Потом она резко вскинула голову и прямо и зло взглянула на Лизу.

– Этого! Не может! Быть! – громко отчеканила она, а потом сморщилась и зарыдала.

– Ты выдумала все! – выкрикивала она сквозь слезы. – Про змею эту выдумала! Про заявку! Про Павла Анатольевича! Никаких доказательств нет! Никто тебе не поверит!

– И про себя тоже выдумала, да? – ровным голосом проговорила Лиза. – Вовсе никто меня и не топил, да?

– Да! – запальчиво прокричала Людмила. – Все ты придумала, все! Тебе героиней надо быть… Чтобы все вокруг ахали и охали: «Ах, Лиза! Ох, Лиза!»

Это было уже слишком. Лиза оскорбилась.

Людмила продолжала рыдать. Лиза тяжело молчала, решая, уйти ли ей прямо сейчас куда глаза глядят, а завтра попросить коменданта переселить ее в другую комнату, или же просто перестать разговаривать с Людмилой. Но потом опомнилась. Ссориться и разбегаться по разным углам сейчас было нельзя. Им не выжить поодиночке. Бабские разборки следует отложить на другое время. Если, конечно, оно будет у них, это другое время…

Лиза решительно встала, взяла полотенце и из чайника намочила один его край. Потом подошла к Людмиле, силой отодрала от лица ее руки и вытерла зареванное лицо сначала мокрым, а потом сухим концом полотенца.

– Людка, – сказала она, – ну пойми же ты меня, пойми! Если бы вчера все сложилось чуть-чуть по-другому… самую-самую чуточку по-другому… меня бы уже не было, понимаешь? Совсем бы не было, никогда… А следом не стало бы и тебя. Потому что убийца наверняка уверен, что ты тоже все знаешь.

Поэтому, – продолжала она, – мы сейчас должны решить, как себя вести, чтобы не попасться, как я попалась вчера. Второй раз нам вряд ли повезет. Я сказала, что подозреваю Петракова. Я сделала тебе больно, прости. Но я же не просто так это сказала, у меня есть основания для подозрений. И я не могу, не имею права все это отбросить и считать Петракова ангелом небесным только потому, что ты в него влюблена. Да, любовь, я понимаю. Но жизнь больше, чем любовь. Я это вчера очень хорошо поняла… Люда, я тебя прошу, не устраивай истерик, как только услышишь про Петракова. Отключи эмоции хоть ненадолго, помоги мне разобраться. Ну пойми же ты… погибли двое людей, я едва не стала третьей, а Женик четвертым. Мы с тобой сейчас не имеем права кому-то безоговорочно доверять.

Все пережитое вчера – боль, страх, гнев – всколыхнулось в ее душе, когда она это говорила, в голосе зазвенели слезы, и Людмилу, видимо, проняло. Она перестала всхлипывать, глубоко вздохнула, отобрала у Лизы полотенце и крепко-накрепко вытерла лицо сухим концом.

– Ладно, прости, – хрипло сказала она. – Рассказывай дальше, я больше не буду.

Она последний раз шмыгнула носом, встала и пошла к холодильнику, по пути щелкнув кнопкой электрочайника.

– Мы полчаса назад обедали, – кротко напомнила Лиза.

– Ну и что? – Людмила яростно рылась в холодильнике, выставив наружу крепенькую попу, обтянутую красными шортами. – Я переволновалась, мне надо успокоиться. Кстати, при чем тут Женик, я не поняла.

– Женику стало плохо, когда он выпил воды из моего бокала, – пояснила Лиза, обращаясь к красным шортам. – Не пей из копытца, покойничком станешь… Такая вот страшная сказка.

– Что?! – Людмила резко распрямилась и застыла с куском сыра в руке, гневно полыхая зелеными глазами. – Уж не хочешь ли ты сказать?..

– Хочу, – утвердительно кивнула Лиза. – Я ненадолго отошла поговорить со Степой, и в это время в мой бокал что-то подсыпали. Женик это выпил и отравился.

– Женик – наркоман! – запальчиво выкрикнула Людмила. – Или просто водкой отравился, недоброкачественной!

– Ну да, ну да, – готовно согласилась Лиза. Она тоже встала, выставила на стол кружки, взяла у Людмилы из рук сыр и захлопнула холодильник. – Конечно же, Обуховичи разжились паленой водкой… Сэкономить хотели… Водочку эту, кстати, многие пили, а отравился почему-то один Женик.

Она в упор глянула на Людмилу и уже без иронии спросила:

– Ты сама-то в это веришь?

– А ты веришь, что Пашечка с собой носит яд, да? – язвительно выкрикнула Людмила.

– Я этого не исключаю, – не сдавалась Лиза. Она изо всех сил старалась говорить спокойно и убедительно. – Кстати, необязательно яд, это могло быть и лекарство. Не забывай, мы с тобой имеем дело с фармакологами. Они знают все возможности лекарств. Вот клофелин – тоже лекарство, а сколько народу им поубивали.

Людмила молчала. Они уселись за стол и некоторое время нервно пили кофе, не глядя друг на друга, неловко стуча кружками, звякая ложками, то и дело роняя куски сыра и сахара, перебрасываясь нарочито нейтральными фразами: «вкусный сыр…», «сахар кончается, надо купить…» Обе отчаянно старались удержаться на грани ссоры.

Лиза не знала, как вернуться к прерванному разговору, но Людмила начала первой.

– Все-таки я не могу понять, – сказала она, – почему ты прицепилась именно к Пашечке? Ивануткин и Зоя тоже могли…

Лиза с облегчением поняла, что истерики кончились. Начался конструктивный разговор.

– Зою я сразу отмела, – начала объяснять она, – на ней купальник был абсолютно сухой. Она вчера вообще не заходила в воду. И потом, ни у нее, ни у Ивануткина нет мотива в случае с Ленкой Кашеваровой. Ну зачем им ее убивать? А у Петракова мотив быть мог, потому что Ленка могла его шантажировать.

– Вот уж глупости! – опять вскипела Людмила. – Чем это Ленка могла шантажировать Пашечку?

Тут Лиза вспомнила, что так толком и не рассказала Людмиле о своем разговоре с Ивануткиным. Следовало срочно восполнить этот пробел, и Лиза начала:

– Слушай, помнишь, мы с тобой говорили про петраковских жен…

Людмила слушала молча, только глаза ее зловеще поблескивали. Когда Лиза закончила, она зашипела, как разъяренная тигрица:

– Ну и гад же этот Ивануткин, ну и гад!.. Теперь все понятно: Пашечка у него Ольгу отбил, вот он его и ненавидит, и нарочно подставляет, а ты ему веришь… А кольцо это с подвеской тут при чем?

– Не знаю, – призналась Лиза. – Не понимаю до конца… Но эта подвеска как-то связывает исчезновение Ольги и гибель Ленки Кашеваровой.

– Ольга жива, – упрямо сказала Людмила, – и скоро объявится. А эту подвеску Ивануткин, может быть, сам подбросил. Откуда мы знаем, что она Ольгина? От него. А это, может, и не так!.. Может, он и Ленку сам убил! Специально, чтоб Пашечку подставить… А может, Ленка не Пашечку, а его самого шантажировала?.. Гад, ну гад!

И мстительно пообещала:

– Я ему завтра в кофе фенолфталеина подсыплю!.. Пусть весь день с унитазом обнимается!..

Лиза поморщилась с досадой. Ну что вот с ней делать?

Остаток дня прошел в спонтанно возникающих сумбурных спорах. Никакого «мозгового штурма» не получалось. Лиза отупела от бессилия. Но к вечеру они обе устали быть в ссоре, утихли, опомнились, заговорили как прежде и поняли, что обе были неправы. Лиза поняла, что не стоило быть такой безжалостной к чувствам Людмилы, а Людмила наконец осознала, что Лизу вчера на самом деле хотели убить, и отмахнуться от этого факта никак нельзя.

Людмила уж в который раз за этот день включила чайник, разогрела на плитке остатки курицы и вытащила из холодильника почему-то до сих пор не тронутый торт. Они сели ужинать и за ужином наконец-то поговорили спокойно.

Вопрос «кто виноват?» они решили пока больше не поднимать и целиком сосредоточились на вопросе «что делать?».

Решено было держаться, насколько возможно, вместе, не выпускать друг друга из виду и наблюдать за всеми окружающими. На всякий случай. Раз уж им не удалось вычислить убийцу, надо держать в поле зрения всех. Рано или поздно убийца как-нибудь да проявит себя, и главное для них – не остаться с ним один на один. А уж с ними обеими, залихватски решили они, преступнику никогда не справиться.

Лизе удалось убедить Людмилу не покушаться на честь и достоинство Ивануткина, не подсыпать ему слабительное в кофе. И вообще никак не выражать своей неприязни к нему.

А еще Лиза взяла с Людмилы страшную клятву, что отныне и до полного выяснения всех обстоятельств она никогда и ничего не будет есть и пить в лаборатории, ни крошки, ни глотка. Легенда для всех окружающих: Людмила села на жесткую диету, а чтобы ей было не скучно и не одиноко, Лиза будет голодать с ней за компанию.

Людмила этому бешено сопротивлялась. Лизе пришлось не раз, не два и не три напомнить ей про несчастного Женика Бельчева, но Людмила сдалась только после того, как Лиза пообещала, что они каждый день будут ходить на обед в кафе «Санта-Клаус».

Это кафе было предметом вечных вожделений Людмилы. Там было очень разнообразное и обильное «сладкое меню». Тортики, пирожные, замысловатые разноцветные десерты, желе, муссы, суфле, мороженое – при одном взгляде на все это у Людмилы захватывало дух, и даже у Лизы начинали течь слюнки. Бывали они в «Санта-Клаусе» нечасто, им не по карману, но для того, чтобы обезопасить Людмилу и себя, Лиза была готова забыть про экономию. Она даже без сожаления решила потревожить «золотой запас» – деньги, которые они копили на компьютер. Ничего, если останутся живы, они еще накопят, а в противном случае деньги им не понадобятся…

Уже укладываясь спать, Людмила вдруг повернулась к Лизе и, уставив на нее палец, значительно проговорила:

– Вот увидишь, Лиза, что когда все это закончится, окажется, что Пашечка тут совершенно ни при чем. Вот что ты тогда будешь делать?

Та, слегка ошеломленная строгим «Лиза» вместо обычного «Лизочек», ответила устало и искренне:

– Ты даже не представляешь, как я буду счастлива.

Ночью Лизе не спалось. Что-то беспокоило ее после разговора с Людмилой, и она снова искала «болевую точку», перебирая в памяти слово за словом.

Так ли уж она права, категорически уверовав в виновность Петракова? Почему действительно она вцепилась в него одного, ведь на даче у профессора из их лаборатории было трое?..

Против Петракова, конечно, очень многое. Две жены, погибшие при неясных обстоятельствах, и еще одна, о которой ни слуху ни духу. Вполне допустимый мотив для убийства Ленки Кашеваровой, которая что-то такое знала про этих самых жен и могла шантажировать Петракова. И то, как он появился на берегу с кувшинками в руках – демонстративно с кувшинками! – после того как Степа и Максим выволокли ее на берег… Ну кто тогда топил ее, если не он?

Стоп, стоп… Вот тут, тут что-то не то… А ведь, пожалуй, она погорячилась, когда решила, что Петраков мог успеть сплавать за кувшинками и вернуться на берег почти сразу вслед за ними. Да, туда он, положим, плыл в ластах, но обратно-то должен был плыть уже без них, в открытую. Он не выглядел изможденным, когда стоял перед ними с кувшинками в руках. А должен бы. Пересечь озеро в двух направлениях, быстро, без отдыха, по пути еще притопив ее, Лизу… Нет, это уж слишком! Конечно, Павел Анатольевич в неплохой форме, но не чемпион же.

Так, а если Петраков сказал правду? Если он действительно переплыл на другой берег, погулял в лесочке, нарвал кувшинок и поплыл обратно? В это время она, Максим и Степа плыли к берегу… Отдохнувший Петраков должен был плыть быстрее, чем они, и постепенно нагонял их. И вскоре вышел на берег. Все сходится…

Неужели эти чертовы кувшинки, которые она считала уликой, на самом деле доказывают алиби Петракова? Неужели она ошиблась, и Петраков ни при чем? Тогда кто?..

Выбор невелик. Зоя или Ивануткин.

Зоя… Трудно представить, что она смогла бы убить Ленку, а потом пытаться потопить ее, Лизу. И выйти при этом сухой из воды, в буквальном смысле. Но даже если бы она смогла проделать все это, где мотив? Чем ее могла шантажировать Ленка? У Зои безупречная репутация, она свободная женщина… У нее роман с Петраковым, но он начался уже после побега Ольги. Так чем же? Нет, здесь ничего не сходится.

Ивануткин… Ивануткин, Ивануткин… Все-таки он вел себя странно. Чуть не кинулся с кулаками на Петракова. И он догадался, что она врет про судорогу. Догадался или… знал?

«Он подставляет Пашечку», – вспомнила она слова Людмилы. А что, если это правда?

Так. Петраков, судя по всему, увел у Ивануткина любимую женщину, Ольгу. Типичный любовный треугольник, из каких вырастает множество трагедий… Ольга, недолго пробыв замужем за Петраковым, бесследно исчезает. И тут может быть два варианта.

Первый. Ивануткин искренне верит, что Петраков виновен в смерти Ольги, как и первых двух жен, но доказать этого не может. Поэтому пытается предостеречь ее, Лизу, и через нее Людмилу… В разговоре с профессором он понял, что Лиза что-то знает… Когда он услышал, что она чуть не утонула, он сложил два и два, вспомнил несчастную утонувшую Верочку и понял, что судорога ни при чем. Здесь все ясно, и этот вариант опять приводит к Петракову как убийце.

Второй. Ивануткин сам убил Ольгу. Из ревности и мести. Типа «не доставайся ты никому». А что, таких примеров полно и в мировой литературе, и в криминалистике. Недаром он так уверен, что Ольга мертва.

В этом случае он рассказал Лизе о странных семейных обстоятельствах Петракова не для того, чтобы предостеречь их с Людмилой, а для того, чтобы навести подозрение на Петракова. Наверное, был уверен, что Лиза разнесет эту историю по институту, а там и до следственных органов дойдет.

Ну, здесь он здорово просчитался, она даже Людмиле все рассказала только сегодня…

Если так, то Ленку Кашеварову убил он же, Ивануткин. У него с ней были «отношения», она могла что-то узнать или догадаться про Ольгу и этим шантажировать его. Именно его, а не Петракова.

Услышав от профессора, что Лиза знает про музейную гадюку, Ивануткин понял, что ситуация вырвалась из-под контроля, и решил исправить ошибку…

Вот Ивануткин-то как раз и мог ее топить! Он-то не плавал за кувшинками. Его путь был гораздо короче: до середины озера, где она мечтала, лежа на спине и глядя в небо, и обратно, и все это в ластах и в маске… Кстати, ласты и маску ему было украсть гораздо легче, чем Петракову, ведь Людмила не следила за ним во все глаза.

Когда Ивануткин понял, что у него ничего не получилось, он решил «перевести стрелки» на Петракова, стал кидаться на него. Он этим как бы говорил ей, Лизе: вот он, вот виновник.

И недаром, недаром она все время ловила на себе его взгляд… Он за ней следил, он контролировал ее… Хотел сделать ее своим орудием, старался натравить ее на Петракова, и она шла у него на поводу. Ведь как она старалась убедить Людмилу, что Петраков – убийца!

И неспроста он приставал к ней: «Судорога, судорога?» Он добивался, чтобы она сказала правду. А он бы тогда обвинил во всем Петракова…

Все сходится, кроме разве что двух первых петраковских жен. Их-то кто убил? А может быть, Ивануткин все выдумал, может, их и вовсе не было? Да нет, были, ведь Ленка Кашеварова говорила Людмиле, что у Петракова жены «не ведутся»… Ну, они могли погибнуть случайно, а Ивануткин их умело приплел…

А ей ведь Ивануткин в последнее время даже нравился, она даже собиралась все ему рассказать, попросить совета…

Ну и что теперь?

От всех этих мыслей она разнервничалась, ей стало жарко. Не в силах лежать, Лиза выбралась из постели и подошла к открытому окну. За окном стояла душная летняя ночь, не темная, а белесо-серая. Где-то лаяли собаки, да со стороны никогда не засыпающего Университетского проспекта доносился шум машин.

Уверена ли она в своих выводах? Можно ли теперь исключить Петракова из числа подозреваемых? Ну уж нет, теперь она не упрется, как упрямый баран, в одну версию. Пока все не выяснится до конца, она будет подозревать всех!

Только когда же все, наконец, выяснится, и выяснится ли вообще? Сколько ей еще жить как дичи, за которой охотятся?

Может быть, все-таки пойти в полицию, все рассказать, попросить защиты?

Лиза представила, как она сидит перед следователем и лепечет про петраковских жен, про украденную из музея гадюку, про то, что кто-то тащил ее за ноги на дно озера… Да над ней просто посмеются.

Ну уж нет, не будет она посмешищем!

Лиза тихонько посмеялась над собой. Удивительно, страх показаться смешной сильнее страха смерти…

И все-таки, что ей делать?

Лиза все смотрела и смотрела в окно. Но ни у пепельно-серого неба, ни у темных молчаливых домов, ни у тощенькой, блеклой равнодушной луны не было ответа…

11

Началась странная, страшноватая жизнь.

Внешне ничего не изменилось. Лиза и Людмила ходили на работу, делали то, что делали всегда, со всеми общались, только кофе и чаи не распивали.

Они озвучили свою «диетическую» легенду и, конечно же, получили изрядную порцию насмешек. Особенно изгалялся Федька Макин, и особенно над Лизой. Узнав, что Лиза чуть не утонула в Песчаном озере, он тут же принялся твердить, что Мурашова сидит на диете и худеет, чтобы добиться «абсолютной непотопляемости».

– Не зна-а-ешь ты, Мурашова, закон Архимеда, – издевался Федька. – Тебе, наоборот, жиреть надо! Жир-то, он легче воды, он на плаву держит. А ты вот дохудеешь до голых костей и в следующий раз камушком ко дну пойдешь. Кости-то чижо-о-лые… Двойка тебе по физике, Мурашова.

– Макин, – злилась Лиза, – знаешь, как твоя настоящая фамилия?

– Как? – заинтересовался Федька.

– Трепакин!..

– Ошибае-с-си, Мурашова, – Федька благодушно ухмыльнулся и важно постучал себя по тощей груди. – Настоящая наша фамилия – Мак Кин. Андестендишь? Мак… Кин. Шотландская такая фамилия, клановая… Между прочим, мы, Мак Кины, очень гордые и оскорблениев не терпим. Мы, ежели чего, и по сопатке съездить могем. Андестендишь?

– Андестендю! Только как бы вам самим не схлопотать по вашей клановой сопатке, – огрызнулась Лиза.

– Нарываес-си, – снисходительно протянул Федька. – Лучше слушала бы дядю Федора. Психичка-диетичка! Худей-худей! И так страхолюда, глянуть не на что!

– Слушай, дядя Федор, пошел ты, знаешь куда?

– Куда? – живо спросил Федька. – Куда пойти?

– В Простоквашино! – рявкнула Лиза. – Отстань от меня! Чего ты ко мне прицепился?

– Эх, Мурашова, – помрачнел Федька. – Мне на тебя, если честно, наплевать. Друга жалко!

Он махнул рукой и ушел.

Друга ему жалко! Лиза понимала, какого друга имел в виду Федька. Саша Грачев…

Лиза не была бы женщиной, если бы не догадывалась об особом отношении к ней Саши Грачева. Саша ей нравился, но… просто нравился, по-дружески. Саша хороший парень, но слишком обыкновенный, среднестатистический. В нем не было ничего такого, что «зацепило» бы ее. Нет, сама она, конечно, тоже не принцесса, не сногсшибательная красавица, но это совсем не повод хватать то, что само плывет в руки. Должно же что-то такое возникнуть, зажечься, должна проскочить какая-то искра между двоими, а если не зажигается и не возникает, то и нечего дурить хорошему парню голову. И сейчас ей было совсем не до Саши.

Между тем в последние дни Саша зачастил в их лабораторию, смотрел на Лизу тревожными глазами. Понятно, Федька рассказал ему, что Лиза чуть не утонула, и он беспокоился. Но с разговорами не лез, не решался. И Лиза с ним не заговаривала. Не до него ей было, не до него…

Один раз, правда, у Лизы мелькнула мысль рассказать все Саше и попросить его помощи. Ему она могла бы довериться. Но Лиза эту мысль тут же прогнала. Нечестно было, пользуясь хорошим отношением к ней Саши, втягивать его в темную историю. И еще… вдруг он ей не поверит, посчитает дурой и паникершей? Почему-то упасть именно в Сашиных глазах ей особенно не хотелось…

С понедельника к работе приступила новая лаборантка. Та самая, которую рекомендовал Петраков. Она наконец устроила ребенка в детский сад. Приятная молодая женщина по имени Жанна понравилась всем. Особенно рада была Диночка. Ей не грозило теперь одинокое прозябание в лаборантской, где еще витал дух Ленки Кашеваровой.

Больше никаких перемен не было. Все шло как обычно. Те же люди, те же стены. Но для Лизы все изменилось. Как будто кто-то вручил ей «черную метку» и включил обратный отсчет. Она чувствовала, как утекает время, но по-прежнему не знала, что делать…

Видимо, деревенская травница баба Саша все-таки была права, все-таки имелась у Лизы некая особая чувствительность. Потому что она начала ощущать… взгляд.

Как только Лиза приходила на работу, возникало это тягостное чувство чужого враждебного присутствия за спиной. Как бывает в детстве, когда наслушаешься страшных историй и кажется, что сзади за волосы трогает «черная рука».

Ощущение было физически отчетливо. Она прямо чувствовала, как взгляд ползал по спине, как виденный в кино красный зайчик лазерного прицела.

Взгляд толкал ее в спину, когда она надевала «виварский» халат, чтобы идти в виварий. И, стоя у клеток, осматривая и взвешивая мышей, Лиза поминутно вздрагивала и оглядывалась.

Взгляд сторожил ее, когда она вынимала пробы из термостата, когда ставила пробирки в центрифугу, когда нажимала на кнопки приборов, когда сидела у компьютера.

Взгляд провожал ее, когда она уходила из института и шла с Людмилой по бульвару.

Даже когда она оказывалась в своей комнате в общаге, на ней как будто оставался след, как намалеванный несмываемой краской крест мишени.

Лиза просила Людмилу поприсматриваться, но та ничего необычного не заметила и стала поглядывать на Лизу с жалостью, как на больную. Лиза уж и сама думала: уж не больна ли она? Паранойей?

Несколько раз она пробовала резко оглянуться. Засечь ничего и никого не удалось ни разу. Зато странности ее поведения стали бросаться в глаза окружающим. Федька Макин спрашивал громким шепотом, округляя глаза в деланом испуге:

– У тебя че, Лизавета, родимчик?

И громко говорил в пространство:

– Психов развелось в институте, страсть! Мы ими скоро всю Пихтовку завалим…

Ну, псих она или не псих, это еще вопрос, но вот нервы сдавали капитально. Руки порой тряслись, как у старой бабки, а краешек правого века временами принимался мелко трепетать от тика. Лиза чувствовала, что вот-вот сорвется.

И она сорвалась… Когда выпустила из дрогнувших рук огромный штатив с пробирками и погубила результат недельной работы, с ней случилась натуральная истерика. Лиза сидела на корточках над лужей реактивов, в которой мокли осколки пробирок, и рыдала навзрыд. Впервые в жизни она ревела на людях и не могла остановиться.

Вокруг нее суетились сослуживцы. Зоя Евгеньевна капала в стакан вонючие капли из пузырька, Людмила вопила: «Лизочек! Лизочек!» и тыкала Лизе в нос вату с нашатырем. Федька Макин и Николашин силой подняли Лизу и усадили на стул. Даже Петраков прибежал на шум из кабинета и гудел: «Лиза, Лиза, ну что за ерунда!»

Лиза тряслась и не могла остановиться, хотя было очень стыдно. И только одна мысль помогла ей собраться. Мысль о том, что кто-то из стоящих вокруг людей наблюдает за ней сейчас с радостью…

Она закусила губу, мгновенно смолкла, встала и, ни на кого не глядя, направилась к раковине. Открыла холодную воду, сунула лицо прямо под струю, а потом вытерлась полотенцем и молча пошла помогать Людмиле убирать лужу и осколки.

Так прошла неделя, наступила другая, и Лиза начала… привыкать. Успокаиваться… Она уже не так напряженно приглядывалась и прислушивалась, не ждала каждую секунду удара из-за угла. Даже взгляд притаился, почти исчез, отпустил ее и только изредка легкой льдинкой скользил по позвоночнику. Словно невидимый некто, посмеиваясь, напоминал: «я зде-е-сь…» Лиза как будто слышала этот тихий смешок. Но и все…

Может быть, убийца успокоился, думала Лиза, понял, что она ничего про него не знает, и махнул на нее рукой? Может, напрасно она так боялась? Может быть, все кончилось? И только вспоминая кошмар Песчаного озера, она понимала: нет, не кончилось. И кончиться не может. Просто еще не пришло время. А когда оно придет, знает только он, ее враг.

Петраков торопил Лизу со статьей, и ей пришлось субботу и воскресенье, не разгибаясь, просидеть над рукописью. В понедельник она отдала шефу черновой вариант, во вторник он вернул его с поправками, и в среду она целый день горбилась за компьютером, доводя статью до ума.

А в четверг неожиданно заболела Людмила…

Еще утром она была обычной, веселой. Ежедневные походы в «Санта-Клаус» сильно поднимали ей настроение. Она с энтузиазмом уговаривала Лизу сбегать в субботу на дискотеку. Лиза была не против. Статья почти закончена, осталось только отпечатать чистовой вариант, оформить документы и отправить рукопись в редакцию журнала. До субботы она по-любому это успеет. И надо отметить окончание этого трудного дела, хоть немного отвлечься.

На работе Людмила тоже пребывала в отличном настроении, напевала, возясь с пробирками. Ближе к обеду пришел Петраков и увел ее к себе в кабинет, попросив, «не в службу, а в дружбу», понабирать на компьютере табличные данные в его диссертацию. Сам он должен был присутствовать на совещании у директора, а сроки поджимали.

Осчастливленная Людмила два часа корпела у компьютера. В обеденный перерыв Лиза с трудом оторвала ее от работы и утащила обедать. Однако сегодня обед Людмилу совершенно не интересовал. Она так спешила вернуться обратно, к компьютеру, к драгоценной «Пашечкиной» диссертации, что они даже не пошли в «Санта-Клаус», а зарулили в ближайшую «рыгаловку», столовую Политеха, где не были с самых студенческих времен. Сюда они обычно бегали обедать, когда занимались в биокорпусе, потому что оттуда было ближе до Политеха, чем до главного корпуса Универа, где располагалась их родная «тошниловка».

В «рыгаловке» ничего не изменилось с их студенческих времен. Те же маленькие зарешеченные окна под потолком, резкий люминесцентный свет, кафельные стены и пол, вызывающие неаппетитные ассоциации с туалетом. Неаппетитные запахи эти ассоциации подкрепляли. Даже «на первых блюдах» стояла та же самая раздатчица Тамара, из-за которой Лиза никогда не ела супов. Тамара всегда держала тарелку так, что ее большой палец с не очень чистым ногтем купался в супе. Словом, это было «не Рио-де-Жанейро»…

Лиза, брезгливо морщась, ковыряла вилкой жареную рыбу, Людмила с отсутствующим видом поглощала сомнительного вида серый шницель с белесой подливкой. Лиза поглядывала на нее с удивлением. Ну и ну! Она-то была уверена, что основной Людмилин инстинкт – пищевой. А вот и нет…

Вернувшись на работу, они разбежались по своим местам, и Лиза потеряла Людмилу из виду почти до вечера. Это беспокоило ее, они ведь решили держаться вместе и не выпускать друг друга из поля зрения. Но это у них никак не получалось. Все-таки они не сиамские близнецы и у каждой своя работа. Хотя, казалось бы, что могло случиться с Людмилой среди бела дня и практически на глазах у сотрудников? И все-таки Лизу томило беспокойство.

Бегая то в виварий, то в рабочую комнату мимо петраковского кабинета, Лиза на всякий случай старалась прислушиваться, что там, внутри? Там было спокойно, временами слышалось попискивание компьютера.

Лиза не видела, когда вернулся Петраков, но, пробегая в очередной раз мимо кабинета, услышала, как он переговаривается там с Людмилой.

Часа в четыре Лиза опять засела за статью и к пяти почти все закончила. А в половине шестого из петраковского кабинета наконец-то выползла Людмила, но это была уже совершенно другая Людмила.

Она как-то сникла и поскучнела, обычно тугие и румяные щеки побледнели и обвисли, в глазах было беспокойство. На Лизины встревоженные вопросы она вяло отвечала одно – устала, болит голова.

Ну, это неудивительно. Весь день пялиться в монитор…

По дороге домой Лиза поняла, что дело плохо. Людмила еле плелась, спотыкалась, лицо ее все более серело.

– Люд, ну что случилось? – приставала к ней Лиза. – Что с тобой?

Людмила отмалчивалась, почему-то смотрела на Лизу виновато, отводила глаза. Но, в конце концов, жалобно призналась:

– Не знаю, Лизочек, как-то не по себе…

Придя домой, Людмила наотрез отказалась от ужина и, не раздеваясь, легла на кровать. Лиза тоже не стала есть, она себе места не находила от беспокойства.

Полежав немного, Людмила резко вскочила и, пробормотав: «тошнит…», опрометью кинулась в туалет. Лиза побежала за ней…

Людмилу рвало так, что казалось, она вот-вот вывернется наизнанку. Обратно в комнату она добрела, повиснув на Лизе. Уложив ее, Лиза помчалась вниз, на вахту, вызывать «Скорую помощь». На бегу она нещадно ругала себя за так и не оплаченный мобильный телефон.

– Мурашка! Ты куда разлетелась? – Снизу, из прачечной поднималась Света Николашина, неся желтый пластмассовый тазик с настиранными детскими вещичками.

– «Скорую» вызывать! – запыхавшись, выкрикнула Лиза. – Людмила заболела!

– Ну-ну-ну, сразу и «Скорую»! – Света притормозила кинувшуюся было снова бежать Лизу. – Что с ней?

Выслушав перечень симптомов, она укоризненно покрутила пальцем у виска.

– Ты че, в уме? Да ее сразу в инфекционку запрут. Знаешь, какой у них там карантин? Сорок дней! Да за это время она там и вправду какую-нибудь холеру подхватит. Там знаешь, какие лежат? Бомжи да проститутки с вокзала, сплошной сиф-парад! Оно ей надо?

– Так а что делать? – Лиза нерешительно затопталась на ступеньке.

– Сами справимся. – Света решительной рукой повернула Лизу обратно. – Траванулась небось чем-то, бывает… Со мной сколько раз было! Сейчас полечим, только за аптечкой заскочу.

Через пять минут она возникла в их комнате с обувной коробкой, на которой фломастером был намалеван красный крест, и решительно подступила к Людмиле.

– Людаха! Давай, рассказывай, чего жрала?

Людмила только постанывала и слабо отмахивалась от энергичной соседки. Припоминать «чего жрала» пришлось Лизе.

– Утром кофе, бутерброд с сыром, – старательно перечисляла она. – В обед рыба жареная, компот…

– Мя-я-со… – едва слышно простонала Людмила.

– Ой, точно! – спохватилась Лиза. – Это я рыбу ела, а Людка – бифштекс!..

– Все понятно, – авторитетно заявила Света. – Мясо! Ботулизм – вряд ли, скорее, кишпалка!

– Что? – не поняла Лиза.

– Кишпалка… ну палочка кишечная, – пояснила Света. – Повариха в сортир сбегала, руки не помыла, бифштекс не дожарила…

Лиза перекосилась от отвращения, сразу вспомнился Тамарин палец в супе. Людмила судорожно сглотнула и быстро задышала. Ее снова тошнило.

– Ниче, – утешила ее Света, – денька три поблюешь, подрищешь – и пройдет! Мураха, давай воды кипяченой!..

Подавая Свете воду, Лиза поклялась себе, что ноги их больше не будет в проклятой «рыгаловке»!

Света развела в воде марганцовку и влила в Людмилу изрядное количество бледно-розовой жидкости. Потом растолкла еще с десяток таблеток активированного угля и тоже заставила проглотить. После этой экзекуции Людмила совсем позеленела, лежала пластом с закрытыми глазами и тяжело дышала. Света гордо любовалась делом своих рук.

– Вот, учись, пока я жива, – обратилась она к Лизе. – Если хочешь знать, любую многодетную мать можно запросто, без подготовки брать на работу в МЧС.

– Так у тебя всего двое. – Лиза с сомнением поглядывала на Людмилу. Не вызвать ли все-таки «Скорую»?

– Двое, зато каких!.. – Света плотно уселась за стол. – Оба в папочку своего малахольного. Чего-чего только не творили! И бились, и травились, и током шарахались. Прикинь, Витька – четыре ему было – гвоздь стал забивать в розетку… Мураха, ты давай, чайник поставь, посижу у вас, пока Людке не полегчает.

Около двух часов Света сидела у них, пила чай и развлекала их леденящими душу историями из жизни своего семейства. За это время Людмиле и впрямь полегчало. Она начала с интересом прислушиваться к Светиным рассказам и даже выпила полкружки чаю с лимоном. У Лизы немного отлегло от души.

…На следующий день утром Людмила проснулась в состоянии, как она выразилась, «средней хреновости». Тошнить ее больше не тошнило, но о еде она даже думать не могла. Лиза уговорила ее не ходить на работу.

– Я поговорю с Зоечкой, она поймет. А если уж будет недовольна, что ты прогуливаешь без больничного, то мы выйдем в выходной и отработаем.

О том, чтобы пойти в поликлинику за больничным листом, Людмила, запуганная вчерашними рассказами Светы об «инфекционке», даже слышать не хотела.

Что-то настораживало Лизу в поведении Людмилы. Как-то странно она все время юлила глазами, не верещала, как обычно, разговаривала деланым, осторожным, лисьим голоском, как будто заметала следы. Она и вчера была странная, и Лиза все списала на болезнь, но нет, было тут что-то еще…

Понаблюдав за Людмилой, Лиза спросила прямо:

– Люда, что случилось?

– Ничего, – ответила Людмила и поспешно увела глаза в сторону. Врать она совсем не умела.

– Людка, колись! – поднажала Лиза.

– Ничего не случилось, Лизочек, правда!

– Ну я же вижу, Людка, ну?!..

Но Людмила уперлась. Лиза заходила и так, и эдак, но она молчала, опустив голову, уставившись глазами в пол.

Вот партизанка!

Раз она так упорно молчит, значит, это касается «Пашечки». Что же еще она может скрывать от Лизы? Только то, что связано с ним. И еще она почему-то чувствует себя виноватой. Почему?

Лиза в упор смотрела на Людмилу. Смотрела, смотрела и вдруг… догадалась!

– Люда, тебя Петраков вчера чем-то… угощал? Да?..

Людмила подняла виноватые глаза, и Лиза поняла, что попала в точку.

Так и было.

Вчера «Пашечка», вернувшись в кабинет, похвалил Людмилу за ее самоотверженный труд и, в знак благодарности, самолично принес ей кофе и угостил шоколадкой, которую извлек из ящика своего стола. Разве Людмила могла отказаться?

– Ну не могла, не могла, Лизочек! – каялась клятвопреступница.

Лизе стало страшно.

– И после этого тебе стало плохо, да?

– Нет, нет, Лизочек, нет! Потом только… Но это не Пашечка, не Пашечка! Это… это… как ее… кишпалочка! Света же сказала вчера…

– Кишпалочка! – передразнила Лиза. – Говорила же тебе! Вот что теперь делать?

Ни в какую «кишпалочку» она теперь не верила.

– Это не Пашечка! – твердила Людмила. Но в голосе ее уже было сомнение, еле заметное, но было…

Не Пашечка так кто-нибудь другой, подумала Лиза. Подсыпать яд в кофе, который Петраков принес Людмиле, мог кто угодно. Где, например, в это время был Ивануткин?

– Петраков тебе кофе в колбе принес? – принялась уточнять она.

– Не-е-т, в кружке…

– Одну кружку? А для себя почему не принес?

– Не знаю, – потупилась Людмила. – Он, наверное, там попил, в общей комнате. Или ему не хотелось кофе…

Так. Интересно, где был яд, в кофе или в шоколадке? Если в шоколадке – виноват, однозначно, Петраков. Если в кофе, то Петраков или кто-то другой…

Надо было над всем этим срочно подумать, но времени совсем не было. Лиза решила, что все обдумает по пути на работу.

– Я пошла, – сказала она Людмиле. – Запрись и никому не открывай. И никуда не выходи.

– А в туалет? – пискнула Людмила.

– Ты все равно ничего не ешь. Ну… только в случае самой крайней нужды. И больше никуда! Если станет хуже, постучи в стенку Свете, она сегодня выходная, пусть вызывает «Скорую».

Почему, ну почему они так и не заплатили за телефоны?! Теперь вот Людмила остается одна и без связи. Опять несделанные дела мстят за себя! Почему она вспоминает об этом, когда уже поздно?

Лиза залезла в тумбочку и бестрепетной рукой вытащила пятьсот рублей из изрядно уже подтаявшего «золотого запаса». Прямо сейчас, по пути на работу, она забежит куда-нибудь, где есть банкомат.

– Лизочек!..

– Ну что? – уже от двери обернулась Лиза.

– Ты там поосторожнее…

Ага, проняло ее наконец…

– Постараюсь, – вздохнула Лиза, плотно притворила за собой дверь, услышала, как защелкнулся замок, но на всякий случай подергала дверь снаружи, проверяя, надежно ли она закрыта.

Впереди маячила знакомая унылая фигура. Валера Николашин. Лиза притормозила и задумчиво уставилась в скорбную, ссутуленную спину. Догонять или нет? Если догнать, придется плестись рядом и о чем-то разговаривать. А ей так надо было подумать!

Она решила свернуть в переулок и, обогнав Валеру, выйти на проспект другой дорогой, но тут Валера, видимо почувствовав ее взгляд, оглянулся и встретился с ней глазами. Пришлось подойти, поздороваться, пойти рядом…

Плестись рядом с Валерой было тягостно. Во-первых, Лиза любила ходить быстро, а во-вторых, от Валеры веяло тоской и безысходностью. И разговор не клеился.

Лиза исподтишка разглядывала своего спутника. Совсем какой-то захудалый стал мужик. Отощал, штаны отвисли на заду, из коротких рукавов летней рубашки торчат костлявые локти. Волосы неаккуратно отросли, и побрит снова с порезами. Видно, бритва «Браун» так и осталась залитой вареньем…

И куда девался синеглазый красавец? Семейная жизнь доконала, что ли?

Они перебросились парой вялых фраз о погоде. Погода, между прочим, была «со зловещинкой». После многодневного сухого зноя, похоже, собиралась гроза. Туч еще не было, но небо заволокло дымкой, сквозь которую нехорошим оранжевым глазом глядело маленькое злое солнце. Подвядшая трава, поникшие, пыльные деревья устало ждали дождя. Где-то далеко-далеко уже погромыхивал гром.

Лизу все раздражало. И потная жара, и нудная жалость, которую она испытывала к бредущему рядом Валере, и то, что нельзя плюнуть и уйти…

Наверное, от этого общего раздражения она и ляпнула, как будто черт ее дернул за язык:

– Валера, ты ведь обрадовался, когда Ленка умерла?

Валера резко развернулся и преградил ей дорогу. Лиза, никак не ожидавшая такой прыти, чуть не налетела на него. Дальше Валера повел себя еще более неожиданно. Обеими руками он грубо схватил Лизу за уши, больно защемив волосы, и сильно потянул вверх, так что она невольно привстала на цыпочки.

– Ты! Разнюхала?! Языком теперь трепать будешь? – Злое и несчастное лицо приблизилось вплотную. – Попробуй только, гадина!

Он все тянул ее за голову вверх и тряс из стороны в сторону. Лиза только и могла, что повизгивать от боли.

– Слышишь?.. Я тебя… своими руками… Я тебе шею сверну, поняла?..

Он резко оттолкнул ее и быстро пошел прочь. Едва устояв на ногах, Лиза ошеломленно смотрела ему вслед.

Ну и ну… Что это было? Вернее, кто. Неужели Валера Николашин, Большой Жизненный Парадокс и Пугливый Кобель в одном флаконе? Похоже, своим дурацким вопросом она угодила прямехонько в его больное место.

И что теперь со всем этим делать?

Если бы не было пикника на даче профессора Обуховича, Лиза записала бы Валеру в подозреваемые номер один. Но теперь она отмела его сразу же. Валера не мог ее топить. Не потому, что его не было на даче и на озере, добраться туда из города – не проблема. Но у Валеры было что-то вроде фобии, он боялся воды. Света жаловалась, что глубже, чем по колено, ее «малахольного» в воду не затащишь. В детстве чуть не утонул, вот и остался страх. Нет, Валера не мог ее топить, а значит, и Ленку он не убивал. Тут что-то другое…

Ладно, сейчас ей не до Валеры и его загадок, сейчас надо подумать о другом…

Лиза наконец сдвинулась с места и пошла к проспекту. Сейчас ей никто не мешал обдумать то, что вчера случилось с Людмилой.

Итак, убийца, похоже, сделал следующий ход, и она, несмотря на все ее старания, не смогла его предотвратить. Слабое звено было выбрано безошибочно и удар нанесен точно.

Ну, Людмилища!..

Но вот было ли это попыткой убийства?

Вариантов было два. Первый: да, это была попытка убийства, но неудачная. Например, неверно рассчитана доза препарата. Вероятно, убийца не хотел, чтобы Людмила умерла сразу, и старался подобрать дозу так, чтобы это случилось уже вне института, дома. Ну а доза оказалась маловата, да еще Людмилу сильно рвало, и яд не успел всосаться, да еще Света Николашина со своими процедурами…

Вариант второй: Людмилу не собирались убивать, просто временно вывели из строя. Зачем? Ответ напрашивается сам собой – чтобы их разделить. Как говорится, разделяй и властвуй, то есть разделяй и убивай…

Второй вариант правдоподобнее. Потому что, если бы Людмила умерла, Лиза не стала бы дальше молчать, Она бы всех на ноги подняла, она бы кинулась в полицию, она бы все рассказала! Убийца должен был это понимать.

А так их просто тихо разделили. Чтобы Людмила не путалась под ногами и не мешала… не мешала убивать ее, Лизу…

Лиза, до этого резво бегущая по бульвару, резко остановилась. Ее окатило холодным потом. Ноги отяжелели и не хотели идти дальше.

Да, нечего закрывать глаза на правду. Ее будут убивать, и это будет сегодня. А когда же еще? Именно сегодня, сегодня пятница, за выходные Людмила уже оклемается. Сегодня…

Что делать? На работу идти нельзя. Надо сейчас же вернуться домой, поломать планы убийцы! Нельзя было вообще выходить из дому, все может случиться по пути на работу. На нее может наехать машина… У Ивануткина есть машина… И у Петракова есть машина… Если не машина, то еще что-нибудь… кирпич упадет на голову…

Лизу вдруг охватила паника. А вдруг он где-то рядом? Прямо сейчас, вот здесь… или там, за кустами… или вон за тем толстым тополем?..

Не в силах совладать с собой, задыхаясь от ужаса, она стала оглядываться по сторонам. Сердце заколотилось так, будто собиралось выпрыгнуть наружу, и она прижала руки к груди, стараясь его удержать. Бежать, бежать!

И тут кто-то крепко взял ее за руку повыше локтя.

– Лиза! – произнес знакомый голос. – Что случилось? Ты почему в таком виде? И почему одна, где Людмила?

Лиза, вздрогнув, оглянулась. Зоя Евгеньевна…

Зоя Евгеньевна удивленно рассматривала ее. Потом порылась в сумочке и протянула Лизе круглое зеркальце.

– На, полюбуйся на себя.

Лиза перевела дух. Слава богу, при Зое Евгеньевне никто не наедет на нее машиной и не станет бросать кирпичи ей на голову. Она поздоровалась и послушно заглянула в подставленное зеркало.

Выглядела она, конечно, сногсшибательно: дикие, вытаращенные глаза и волосы дикобразом. Это, конечно, после схватки с Валерой. Она ведь и не подумала причесаться.

Лизе стало стыдно. Надо же так распуститься, до потери лица… Решительно достав из сумки расческу, она несколькими злыми движениями безжалостно разодрала волосы. Зоя Евгеньевна с интересом наблюдала за ней.

– Ну пойдем, а то опоздаем, – поторопила она Лизу и двинулась вперед. – Так где Людмила, что с ней?

Мгновение поколебавшись, Лиза пошла за ней. Теперь сбежать домой нельзя, Зоя Евгеньевна не поймет…

К болезни Людмилы Зоя отнеслась с горячим сочувствием. А Лизу отругала:

– Нет, ну надо же! Кого ты послушалась? Свету Николашину, пэтэушницу эту! Сказкам про «инфекционку» поверила. Дикость какая! Обязательно надо было «Скорую» вызвать, вдруг что-то серьезное.

Лиза, вяло оправдываясь, тащилась за Зоей Евгеньевной. Сейчас она самой себе напоминала Валеру Николашина. И ей казалось, что с каждым шагом она все ближе и ближе к ловушке, которая сегодня захлопнется.

На работе она успокоилась. Машины и кирпичи ей здесь не угрожали, все было буднично, знакомо и нестрашно. Ну в самом деле, что может случиться с ней средь бела дня и на глазах у всех? Надо только быть внимательной и осторожной, не оставаться один на один с подозреваемыми Ивануткиным и Петраковым. И она постарается. Если Ивануткин, например, позовет ее на «сепаратную» беседу, она ни за что не пойдет. А если Петраков вызовет ее в свой кабинет… Не ходить? Нельзя, он же начальник.

Нет, ну не будет же он убивать ее в своем кабинете… А от кофе, если он предложит, она откажется. Нет, нет, все ерунда, никто ее в лаборатории не тронет, и никуда она и ни с кем не пойдет. И есть-пить ничего не станет, а за Людмилой ей сегодня приглядывать не надо.

Подумав о Людмиле, она вспомнила, что опять не заплатила за телефоны. Про все забыла после стычки с Николашиным!..

Между прочим, Валера Николашин вел себя как ни в чем не бывало, только старательно не встречался с Лизой глазами. Ну и черт с ним! Не полезет она первой выяснять отношения, вообще разговаривать с ним не будет. Обиделась. Хватал ее, тряс, обзывал всяко… Посмотрим, дорогой Валерочка, с кем ты теперь будешь трепаться о загадочно-таинственном… Попросишь теперь принести тебе булочку из кафе, перевести на английский резюме к статье… Мы-то без тебя проживем, проживи ты без нас.

В лаборатории чувствовалась «пятничная» атмосфера – чуть легкомысленная и приподнятая, ведь впереди выходные. Из общего настроения выпадали только Макин и Петраков. Федька Макин был мрачен и раздражителен. Ему не повезло – именно сегодня, в пятницу, ему предстояло ночное дежурство в институте. В институте по-прежнему была «напряженка» с вахтерами, по-прежнему мужчины оставались дежурить по ночам. Сегодня по графику была Федькина очередь. Федька дулся на всех и в припадке раздражительности чуть не разгрохал остродефицитную, единственную в лаборатории ректификационную колонку.

Петраков же выглядел совсем иначе. Лизе показалось, что он или нездоров, или у него что-то случилось. У него был вид человека, которого что-то терзает. Про Людмилу он не спросил и даже как будто не заметил, что ее нет на работе, пока Зоя Евгеньевна ему не сказала. Он покивал, пробормотал «ну, ну, пусть выздоравливает…», и было видно, что мысли его очень далеки от Людмилы. Отравитель не мог бы так себя вести, решила Лиза, внимательно наблюдавшая за Петраковым. Если, конечно, он не гениальный актер. Да, очень похоже, что «это не Пашечка». На первый план все больше выдвигался Ивануткин…

День катился своим чередом. Все было спокойно, оба подозреваемых были у Лизы на глазах. Она вдруг поймала себя на том, что сегодня совсем не чувствует взгляда. То ли отвлеклась сегодняшними событиями, то ли он исчез. Она внимательно прислушалась к себе – ничего. Ее как будто отпустили на свободу. К добру это или к худу, она не понимала.

Ближе к обеду народ стал как-то рассасываться. Тихо поговорив с Зоей, куда-то уехал Петраков. Следом за ним исчез Ивануткин. Лиза вдруг ужасно забеспокоилась о Людмиле.

– Лизавета, пошли обедать, – неожиданно позвал ее Федька Макин. – Я угощаю. Пожрешь хоть в хорошей компании.

Понятно, что за «хорошая компания». Наверное, Саша Грачев уговорил Федьку пригласить ее, вряд ли сам Федька жаждет ее общества. В другой раз она, может, и пошла бы, специально, чтобы позлить Макина, но сегодня у нее были другие планы.

– Я на диете, ты не забыл? – ехидно сказала она. – А вам с Грачевым приятного аппетита!

– Ну и катись, – оскорбился Макин. – Было бы предложено…

– Давай, давай, – Лиза напутственно помахала рукой.

Федька скорчил презрительную гримасу и вышел. Лиза быстро скинула халат, схватила сумку и выскочила следом.

– Лиза, ты в столовую? – окликнула ее Зоя Евгеньевна, выходящая с грудой папок из петраковского кабинета. – Пару булочек мне не принесешь?

– Нет, я домой сбегаю, посмотрю, как там Людмила! – скороговоркой выпалила Лиза и помчалась по лестнице вниз.

Прыгая через две ступеньки, она слетела на первый этаж, обогнала лениво бредущих Федьку и Сашу Грачева и выскочила из института.

Ну и пекло! В институте было куда лучше. Старинные каменные стены хранили прохладу. Здесь же было нечем дышать. Гроза так еще и не собралась. Солнце все так же плавало в тусклом мареве, пахло пылью и горячим асфальтом.

Идти до общаги пешком не было времени, и Лиза заскочила в маршрутку. Через две остановки, мокрая как мышь, она выскочила около общежития и побежала к входу. Обогнув здание, она вдруг резко затормозила и отпрянула обратно за угол. От входа в общежитие удалялась знакомая фигура.

Ивануткин!!!

Что он тут делал? От недоброго предчувствия у Лизы заныло сердце. Тяжело дыша, она сверлила глазами знакомую, горделиво выпрямленную спину. Она была уверена, он приходил к Людмиле. А к кому еще-то?

Ивануткин тем временем завернул за угол и исчез из виду. Кенгуриными прыжками Лиза подскочила к входу и, не переводя дыхания, взлетела на свой этаж.

Дверь их комнаты была заперта. Подергав ручку, Лиза полезла за ключами. Руки у нее ходили ходуном. С трудом попав в замочную скважину, она отперла дверь.

В комнате стояла мертвая тишина. Все было на своих местах, никаких следов пребывания посторонних не наблюдалось. Людмила лежала, завернувшись в простыню, лицом к стене. Виднелся только ежик светлых волос. Лиза прислушалась. В ушах отдавался лишь стук ее собственного сердца. Больше ни звука, ни шелеста дыхания…

В одно мгновение в голове у Лизы промелькнуло множество мыслей. Неужели все ее расчеты оказались неверными? Неужели это не ее, а Людмилу наметили сегодня убить и… убили? Ивануткин, это все-таки он… Что теперь делать?.. Как она теперь будет жить? Что скажет Людмилиным родителям?

На ватных ногах Лиза подошла к кровати и тронула Людмилу за плечо.

– Люда, – зачем-то позвала она, – Люда!.. – И, теряя от отчаяния разум, заорала:

– Людка!!!

Вдруг Людмила зашевелилась и села. Была она живехонька, удивленно и сонно таращила на Лизу круглые зеленые глаза.

– Лизочек, ты чего? Уже вечер, что ли?

От облегчения Лиза едва не разрыдалась. Еле переводя дух, она с трудом выговорила:

– Нет, еще не вечер. Извини, что разбудила… Как ты тут, как себя чувствуешь?

Чувствовала себя Людмила неплохо, только вот аппетит еще не вернулся. Но это ее не удручало, даже радовало. Она прикидывала, на сколько килограммов сумеет похудеть на вынужденной диете.

Ивануткина она не видела. Вообще никого не видела, потому что из комнаты никуда не выходила, а решила отоспаться на несколько лет вперед. И не слышала, чтобы кто-то стучался или пытался открыть дверь.

В этом последнем Лиза и не сомневалась. Уж если Людмила дрыхнет, можно из пушек палить…

12

Иван Уткин влез в свою «Тойоту», припаркованную под оградой небольшого сквера недалеко от бывшего аспирантского общежития, и нетерпеливо закурил. Закуривая, он не отрывал глаз от Петракова. Тот шел к своей машине, которую оставил гораздо дальше, у выезда на проспект.

Что-то было не так… С того самого дня, когда погибла Елена, Иван неотступно следил за Петраковым. Вечером провожал его домой и подолгу, иногда до полуночи сидел в машине, не сводя глаз с его окон. Там то гас, то загорался свет. Враг мучился бессонницей. Нечистая совесть, думал Иван, не давала ему спать.

Иногда Петраков уходил с работы вместе с Зоей, и Иван следовал за ними обоими. Кафе, ресторанчики, иногда театр, филармония или кино, иногда прогулки за городом… Иван боялся за Зою. Опасно быть петраковской женой, как говорила Елена. Конечно, Зоя пока не жена, но к тому все шло…

Сегодня Петраков среди бела дня вдруг сорвался с работы. Иван по какому-то наитию рванул за ним. Вслед за Петраковым он приехал к бывшему аспирантскому общежитию, вошел внутрь и поднялся на второй этаж. Петраков подошел к двери комнаты, хорошо знакомой Ивану. Здесь жила Галка Лившиц, Ольгина закадычная подруга. Раньше Иван вместе с Ольгой много раз бывал у Галки в гостях.

Скрытно двигаясь за Петраковым, Иван увидел, как выскочившая на стук Галка втянула того в комнату и захлопнула дверь. Иван потоптался у Галкиной двери, убедился, что услышать ничего не сможет, и спустился в вестибюль. Сел в углу, за огромной китайской розой, растущей в деревянном бочонке, и решил ждать, сколько будет нужно. Здесь его никто не увидит. С грустью он подумал, что иногда маленький рост – это преимущество.

Но преимущество это ему не понадобилось. Когда минут через двадцать Петраков спустился в вестибюль, у него был странный отсутствующий вид. Он, наверное, не заметил бы Ивана, даже если бы тот стоял прямо у него на пути. Глядя себе под ноги, Петраков быстро прошагал к выходу, и тяжелая дверь гулко захлопнулась за ним.

…Петраков возвращался на работу, и Иван ехал за ним в отдалении. На проспекте, уже совсем недалеко от института, они попали в пробку и долго не могли свернуть. Иван курил и думал…

Зачем Петраков приезжал к Галке? Неужели… неужели Ольга жива? Неужели она жива, и Петраков общается с ней через Галку? Но если жива, то где она?

В то, что Ольга ушла к любовнику, Иван ни секунды не верил. Когда пошли такие слухи, он подумал, что Ольга просто сбежала от этого козла Петракова, уехала к матери. Опомнится, отдышится и вернется. Тогда, может быть, все пойдет по-прежнему. Историю с любовником Иван считал выдумкой Петракова. Он ждал, что Ольга вернется…

Когда про Ольгу заговаривала Елена, он, идиот, не слушал. Махал руками, обрывал разговор. Ему казалось недопустимым обсуждать Ольгу с кем бы то ни было, а уж с Ленкой Кашеваровой и подавно. Теперь он об этом жалел. У Ленки была информация, которая могла бы пригодиться. Теперь вот всплывают какие-то обрывки фраз, намеки, из которых ничего не склеишь…

Гибель Ленки была для него как гром с ясного неба. В несчастный случай он не поверил так же, как в мифического Ольгиного любовника. А когда Лиза нашла подвеску от Ольгиного кольца вблизи места Ленкиной гибели, он вдруг понял, что Ольги тоже нет в живых. Под этими событиями проступала канва чьей-то игры, так чудовищно жестокой, что хрупкая, маленькая Ольга просто не могла в ней выжить.

И он догадывался, кто этот игрок…

Он старался не выпускать Петракова из поля зрения, но это получалось не всегда. Например, он не уследил за ним на Песчаном озере. Он просто не мог подглядывать за ним и Зоей в тех кустах. Не хватало еще, чтобы его приняли за извращенца. Хватит с него насмешек из-за маленького роста.

Да, он не уследил за Петраковым, и в результате чуть не утонула Лиза Мурашова. И хотя все, включая Лизу, твердили про судорогу, он каким-то высшим чутьем ощутил, что это не так.

Он страшно разозлился тогда на себя, что упустил случай поймать Петракова на месте преступления. И на Лизу тоже, за то, что по непонятной причине та укрывала убийцу. Хотя мало ли как можно запугать девчонку. Ну ничего, рано или поздно он получит нужные доказательства…

Сегодня Петраков озадачил его. Зачем же он приезжал к Галине? Надо заехать к ней после работы и расспросить. Нет, не расспросить, а допросить, с пристрастием!.. Сейчас уже некогда, обеденный перерыв кончается, а вечером сразу к ней. Может быть, появится след, который приведет его к разгадке исчезновения Ольги.

А вдруг… вдруг случится чудо? Вдруг Ольга окажется жива?..

Вернувшись в институт, Лиза застала на рабочих местах всех, в том числе Петракова и Ивануткина. Это ее обрадовало. Ситуация, как ей казалось, была под контролем.

Лиза уже не сомневалась, что главным фигурантом в деле является Ивануткин. И только помятуя свои прежние ошибки, она заставляла себя не выпускать из поля зрения Петракова. Все-таки его жены сгинули при не совсем ясных обстоятельствах…

Но Ивануткин-то, Ивануткин! Вот гад!

Выходило, что это Ивануткин изловчился добавить какой-то фармакологической дряни в кофе, который Петраков принес Людмиле. Тем самым он добился, чтобы Людмила осталась дома одна. Сегодня он попытался проникнуть к ней с какими-то преступными намерениями – а зачем же еще? Но у него ничего не вышло, Людмила, на свое счастье, не проснулась и не открыла ему дверь.

Странно, конечно, что он решил сначала расправиться с Людмилой. По Лизиным расчетам, он должен был начать с нее. Но в любом случае замысел убийцы не сработал. Но это совсем не означало, что он сегодня уже ничего не предпримет. И Лиза приказала себе не расслабляться.

Статья была готова. Лиза еще раз внимательно прочитала ее и отправила на принтер. Принтер нежно застрекотал, а Лиза, чтобы не терять времени, пошла в лаборантскую за большим конвертом.

В лаборантской Диночка и новая лаборантка Жанна собирались пить чай. Беленький пластмассовый чайник, отмытый до блеска, уже закипал. На столе, на серебристой фольге лежала крупно наломанная шоколадка.

Пока Диночка искала конверт, Лиза разглядывала комнату. Здесь стало намного чище и аккуратнее. О Ленке Кашеваровой напоминала только ее кружка с несмытым помадным пятном, но и та была задвинута в самый угол высокого подоконника.

На полке стояла в рамочке фотография прелестного лысенького пацанчика в широких штанишках и футболке с мультяшным зайцем на животе.

– Это ваш малыш? – спросила Лиза у Жанны, кивая на фотографию.

– Мой, – подтвердила Жанна, и счастливая, нежная улыбка засияла на ее лице. – Вернее, моя. Моя Лидунька. Сегодня первый раз в садик на целый день сдала, а сама как на иголках. Как она там? Обещали позвонить, если уж совсем обревется…

Жанна налила кипяток в фарфоровый лабораторный стакан с заваркой. В комнате густо запахло хорошим чаем.

– Садитесь с нами, Лиза, – приветливо пригласила Жанна.

Лизе, которая от беготни и стрессов ни разу сегодня не поела нормально, нестерпимо захотелось крепкого чаю с шоколадкой. Но, уже садясь за стол, она вдруг испугалась, что чай ей сейчас нальют в Ленкину кружку. Однако Жанна достала из упаковки новый химический стакан, сполоснула его под краном и налила Лизе хорошо заваренного чаю и радушно подвинула поближе шоколад.

Чаевничали они недолго. Дверь резко распахнулась, в лаборантскую заглянула Зоя Евгеньевна.

– Приятного аппетита, девочки! Жанна, надо съездить в магазин «Химреактивы», кое-что купить. На первый раз я поеду с тобой, покажу, что и как, как счета оформлять, где что искать. Лиза, я, наверное, уже не вернусь, приглядывай тут за мужиками, – она заговорщицки подмигнула Лизе. – Ну, Жанночка, допивай скорее, я тебя жду. – И она вышла, прикрыв за собой дверь.

Жанна поднялась, торопливо стягивая халат. Диночка, напрягшаяся было при виде начальства, расслабилась. Явно обрадованная, что не ей предстоит в конце рабочего дня таскаться по жаре и по делам, она принялась с удовольствием хлебать чай. Лиза встала, поблагодарила за угощение, взяла конверт и пошла к себе.

Плохо, что Зоечка уехала. В ее присутствии Лизе было гораздо спокойнее. Теперь же она осталась одна в очень неуютной компании. Суперподозрительный Ивануткин, все еще подозрительный Петраков, Николашин, который утром пообещал свернуть ей шею… Наименьшим злом был Федька Макин, который, всего-то навсего, не симпатизировал ей. Диночка не в счет…

Лиза надписала конверт, засунула в него рукопись, старательно заклеила и положила рядом со своей сумкой, чтобы не забыть по пути домой зайти на почту и отправить статью в редакцию.

До шести осталось меньше часа. Слава богу, день кончался, и ничего не происходило…

– Лиза! – Николашин подошел так бесшумно, что Лиза резко вздрогнула. – Ой, прости, напугал. Я хотел с тобой поговорить.

– Только поговорить? – Лиза постаралась, чтобы в ее словах звучал максимум сарказма. Ей было досадно, что она так явно испугалась. – Я думала, что ты сразу шею начнешь мне сворачивать.

– Брось! Я тебе наговорил ерунды, прости… Ты мне под горячую руку попалась, понимаешь? Психанул, не знал, что несу.

Николашин выглядел еще хуже, чем утром, и Лизе вдруг стало его ужасно жалко.

– Валера, – тихо спросила она, – у тебя что-то случилось? Что-то плохое?

– Разве у меня может случиться хорошее? – Валера отвел глаза и, полуотвернувшись, стал смотреть куда-то вбок. Он вдруг удивительно напомнил Лизе грустного ослика Иа, обозревающего свою пятую точку, с которой куда-то подевался хвост. – Лиза, я вляпался…

Вляпался Валера, как выяснилось, в любовные отношения с Ленкой Кашеваровой. И хотя той давно уже не было в живых, не мог выбраться из этой трясины до сих пор.

Поначалу все казалось лишь пикантным приключением, временным бегством от семейной кабалы и рутины, но вскоре тонкая натура Валеры Николашина пресытилась. Грубая и ненасытная Ленкина сексуальность ему претила. Ленка, однако, не хотела отпускать «раба любви», она питала слабость к красивым мужчинам. А когда Валера все-таки решил порвать отношения, принялась его шантажировать.

Она потребовала гигантских, по Валериным возможностям, отступных, в противном случае грозилась рассказать все Валериной жене Свете, подкрепив свой рассказ вескими доказательствами.

Лиза хотела было спросить, какие в таких делах могут быть доказательства, но вовремя прикусила язык. Мало ли какие анатомические или физиологические особенности могла выявить Ленка в процессе интимного общения с Валерой Николашиным. Уж в этих-то делах Ленка наверняка могла дать фору любой Монике Левински. А реакцию Светы представить было нетрудно…

Чтобы купить себе свободу, Валера начал выплачивать Ленке отступные. Все премиальные, все случайные заработки уходили как в прорву, а Ленка требовала еще и еще. Наконец Ленка хапнула у него всю апрельскую зарплату, и эту финансовую дыру Валера не мог залатать до сих пор. Светке он соврал, что зарплату задержали на неопределенный срок, и так и тянул с тех пор эту бодягу.

Пытаясь хоть как-то подсобрать денег, он перестал обедать и стал сдавать кровь. Когда его уже стали прогонять со станции переливания крови, он пошел в донорский пункт при предприятии, где изготавливали вакцины и сыворотки, и там ему, прежде чем взять кровь, сделали коревую прививку, чтобы нарабатывал антитела против кори.

От недоедания и частых кровопусканий у него кружилась голова, таяли силы. Прививку он переносил тяжело, мучился ознобом, скачками температуры. Платили за кровь гроши, деньги собирались медленно. И конца-краю этому не было видно…

Один раз, еще когда Ленка была жива и они находились на самой острой стадии «порывания отношений», между ними вспыхнул громкий скандал. Валера даже крикнул тогда, глядя в бесстыжие Ленкины глаза: «Я тебя убью, ненасытная тварь!» А под конец ссоры еще сказал: «Чтоб ты сдохла!» Гибель Ленки была как… исполнение проклятья. Мистическая натура Валеры была потрясена. Да, в первый момент он испытал невольную радость и чувство освобождения, но потом его стали мучить раскаяние и страх. Во-первых, желать кому-то смерти – грех, за который можно поплатиться, а во-вторых, тот скандал происходил в лаборатории, и Валера боялся, что его неосторожные слова кто-то мог услышать и довести до сведения полиции. Он ждал, что полиция вот-вот отпустит Бахрама Магомедова и вцепится в него. Нервы были на пределе.

– А сегодня ты подходишь и спрашиваешь, почему обрадовался. А я все время об этом думаю. Вот я и решил, что ты тот скандал слышала или узнала от кого-то, или догадалась… А еще Светка все время к вам с Людмилой таскается, вдруг заговорит про зарплату, а вы ей и скажите, что деньги вовремя дали. Психанул я и сорвался на тебя. Ты прости…

Лизе стало смешно. Права Света – пугливый кобель… Теперь вот еще и напичканный антителами…

– Знаешь, Валера, – сказала она, – ты уникум! Тебя надо изучать как аномалию. С тобой рядом стоять страшно, вдруг на тебя метеорит упадет, вопреки теории вероятности. Одно радует – корь тебе больше не грозит.

– Смеешься… – грустно сказал Валера и опять скособочился, как ослик Иа.

– Нет, вот сейчас рыдать буду! – возмутилась Лиза. – Сам виноват! Вот что, денег я тебе сегодня одолжу. Мы с Людмилой на ноутбуки копим, но мы еще долго будем копить, ты сто раз успеешь отдать. Помаленьку.

– Ну да, – не поверил Валера. – Ты серьезно?

Он встрепенулся, глаза его заблестели, а на щеках даже пробился румянец.

– А давай, с работы вместе пойдем, – предложил он, преданно глядя на Лизу. – Сразу к тебе зайдем за деньгами.

– Пойдем, – согласилась Лиза. – Только я еще на почту зайду, мне статью отправить надо.

Счастливый Валера Николашин готов был идти за Лизой хоть на край света.

В комнату заглянул Павел Анатольевич Петраков, без халата, с портфелем в руке.

– Люди, я пошел. До понедельника… Лиза, хотел с вами поговорить, но уже не успеваю. В понедельник…

Лиза невольно бросила взгляд на часы. Без двадцати шесть…

Петраков перехватил ее взгляд и чуть усмехнулся.

– Начальству можно, – сказал он. – А вы извольте доработать до конца. Пока!

И он вышел, плотно притворив за собой дверь, словно пресекая этим преступное намерение Лизы и Николашина пораньше удрать с работы.

Торопливо стягивая халат, вошел Ивануткин.

– Начальство отбыло, – сообщил он. – Я тоже, пожалуй, пойду. Хорошо бы до дождя домой добраться.

Он двинулся было к выходу, но задержал взгляд на Лизе.

– Хотел с вами поговорить, Лиза, но теперь уж до понедельника…

Надо же! Все сегодня хотят поговорить с ней!

– Кстати, как там Людочка Пчелкина? Что-то скучно без нее.

– Жива. – Лиза постаралась, чтобы в голосе не слишком явно звучало злорадство. – К понедельнику, надеюсь, будет здорова.

Ивануткин, видно, все же что-то почувствовал, глянул на Лизу удивленно, но докапываться не стал, помахал рукой и вышел. Сейчас он Лизе был не страшен, домой она пойдет не одна, с Валерой. Валера, может, и не защитник, но свидетель, при нем Лизу убивать не станут.

Дверь с грохотом распахнулась, с размаху ударилась об косяк.

– Чики-чики-ча! Чики-чики-ча! – приплясывая и распевая во весь голос, влетел Федька Макин, с размаху швырнул на свой стол скомканный белый халат.

– Пир духа! – завопил он. – Все начальники смылись! Эх, жаль я уйти не могу, вахтерю сегодня. Эх, невезучий я! Валер, давай на посошок в шахматы партейку!..

– Нет, мы с Лизой уходим. – Валера весь лучился и смотрел на Лизу с обожанием.

Федьке это очень не понравилось.

– А чего это ты с Лизой? – вдруг возмутился он. – Чего это ты с Лизой?! А ты чего с ним? – Он повернулся к Лизе и, насупясь, стал сверлить ее маленькими из-за сильных очков глазами. – У него своя жена есть. И двое детей, между прочим!..

Лиза начала закипать.

Ну, Макин! Сейчас получишь!

Она сладко улыбнулась, вцепилась Валере в локоть, слегка прижалась к нему и подняла вверх влюбленные глаза.

– Валерик… – замурлыкала она таким мармеладным голосом, что самой стало противно. – Валерик…

Но продолжить спектакль не удалось.

Зазвонил телефон.

Федька, который ближе всех стоял к телефону, взял трубку.

– Да?.. – И, по-прежнему глядя зверем, протянул трубку Лизе. – Тебя…

– Лиза, Лиза! – закричал в трубке далекий голос. – Это Тоня… Тоня Обухович!..

– Тоня? – удивилась Лиза. – Что случилось?

Слышно было плохо. В трубке что-то шуршало и трещало.

– Лиза, меня папа просил дозвониться, он сам не смог. У него батарейка села, свою зарядку он в городе оставил, а наши ему не подходят. Он к вам едет, в институт… просил тебя его дождаться! Он поговорить с тобой хочет.

– А что случилось, Тонечка? – переспросила Лиза. Надо же! Все сегодня хотят с ней поговорить.

– Не знаю, но что-то важное… Я плохо поняла, он торопился очень. Про змею какую-то, что ли… Он отсюда, из Ягодного едет, будет где-то через час. Ты его дождешься?

– Ну… – замялась Лиза. – Дождусь… Дождусь! – уже решительно прокричала она. Отказать в просьбе Андрею Степановичу было невозможно, хотя очень хотелось домой. С другой стороны, было жутко любопытно, что он хочет сказать про змею. Может, он как-то узнал или догадался, кто ее украл, и тогда сразу появится имя убийцы…

– Лиза, еще скажи Людмиле, что Мурепа скоро окотится. Вы решили насчет котенка?

– Скажу! Спасибо, Тоня.

Лиза положила трубку и виновато глянула на Николашина.

– Валер, ты извини, мне придется остаться. Андрей Степанович должен приехать, просил его дождаться. Иди один. Зайди к Людмиле, скажи, что я просила – она тебе даст.

– Чего это она ему даст? – снова встрял подозрительный Федька Макин.

Валера, с лица которого так и не сходило блаженное выражение, похлопал Федьку по плечу.

– То, чего ты, Федя, мне дать не можешь.

И, лунатически улыбаясь, вышел. Федька, злобно ощерясь, рванул за ним.

Лиза осталась одна, и ее утренний страх вернулся. В институте стояла тишина. Вечер пятницы, всех как волной смыло. Домой или на дачи…

Она сидела за компьютером, раскладывала пасьянс, но мысли ее были далеки от игры. Она старалась убедить себя, что бояться нечего. Никого ведь нет. И о том, что она осталась в институте, никто не знает, кроме Валеры и Макина, но их можно не опасаться.

Эх, ей бы тоже сейчас домой! Там Людмила, там какой-никакой ужин, уютная кроватка. Они бы с Людкой поболтали, обсудили бы все, что произошло сегодня, может быть, снова устроили бы «мозговой штурм».

С дискотекой завтра ничего не выйдет, Людмила не в том состоянии. Может быть, съездить на пляж? Поваляться на солнышке, прогулять новый Людмилин купальник… Заодно надо будет проверить, не развилась ли у нее водобоязнь после приключения на Песчаном озере. Степа ведь предупреждал…

Лиза представила, как она входит в воду. По щиколотку, по колено, еще глубже… Под сердцем возник холодок страха. Отчетливо до жути вспомнилось ощущение жесткого кольца чужих рук вокруг лодыжек. Заколотилось сердце. Черт! Неужели она теперь будет бояться воды, как Валера Николашин?

Ну уж нет! Она преодолеет этот страх! Завтра же вытащит Людмилу на пляж, залезет в воду и поплывет. Если, конечно, погода не подведет.

Как там, кстати, с погодой? Лиза подошла к окну. Да, уже абсолютно ясно, что будет гроза. Небо заволакивало тучами, становилось темно. Домой придется идти по дождю. Впрочем, ведь профессор приедет на машине, он ее подвезет. Жаль, что у них дома нет ничего вкусненького, можно было бы пригласить профессора на чай. Он ведь едет издалека, наверняка проголодается…

Если Андрей Степанович на ночь глядя двинулся из Ягодного в город, чтобы поговорить с ней, – это что-то серьезное. Ну точно, он догадался, кто мог спереть ту змею, а скоро она тоже это узнает. И тогда конец всем страхам!

Интересно, кто он – Петраков или Ивануткин? Все равно, лишь бы наконец узнать, кто. Если это Петраков – что будет с Людмилой? Трудный вопрос, лучше сейчас об этом не думать…

Как трудно ждать… Тоня звонила около шести, сказала, через час… А сейчас уже почти восемь… Что же он не едет?

Может быть, что-то случилось? Там, за городом, уже вполне может бушевать гроза. Мокрое шоссе, потоки воды по лобовому стеклу… Вдруг авария? Господи, только не это…

– Не друг ты мне, Грачев, а недруг! – Федька Макин смел фигуры с шахматной доски. – Мог бы и поддаться. Ты вот сейчас домой пойдешь, а я тут останусь, на всю ночь. С каким настроением я останусь, ты подумал? В депрессию впавши…

Он только что продул Саше в шахматы.

– Ничего, – утешил его Саша, – тебе зато в любви везет.

Федька и Саша сидели за вахтерским столом. Федька уже заступил на дежурство, впереди у него была длинная тоскливая ночь, и поэтому он старался задержать Сашу подольше. Не без умысла он сообщил Саше, что Мурашова сегодня за каким-то чертом осталась ждать профессора Обуховича, и не прогадал. Саша приклеился к стулу и уходить не собирался. Мыслями он был далеко от Федьки, мечтал, наверное, о своей Мурашовой, но, несмотря на это, в шахматы выиграть у него не удалось. Ладно, все лучше, чем торчать тут одному.

Сашиного пристрастия к Мурашовой Федька не понимал. Девчонка должна быть покладистой и погладистой, а эту попробуй погладь. Мало того что никакого удовольствия не получишь – одни кости, – так она еще, пожалуй, и руку откусит. Словечка не скажет в простоте, все с подковыркой. И шашни какие-то у нее то с Ивануткиным, то с Валеркой Николашиным.

Давеча Федька догнал Николашина в коридоре и допытался, что Лиза всего лишь собиралась одолжить тому денег, но все равно решил бдительности не терять. Не доверял он Мурашовой. Ворковала-то она с Валеркой, конечно, из вредности, но вредности этой у Мурашовой столько, что она ее может далеко завести. Эх, Саня, Саня…

– Санек! – окликнул он задумчивого Сашу. – У меня наверху, в холодильнике пивко холодненькое. Я метнусь, а? Попьем с тобой…

– Пиво не буду, – отрезал Саша. – И тебе не советую. Вдруг начальство еще не разошлось?

– Ты че, Санек, – удивился Федька. – На доску глянь. Все ключи уже на месте. Никого нет, кроме нас. Чего пиво-то пропадать будет?

Но Саша уперся. Не будет он сегодня пить никакого пива.

Саша ждал Лизу. Он не понял, какие у нее дела с профессором Обуховичем, но ему это было неважно. Все равно когда-нибудь она выйдет и пойдет домой. И тогда он как-нибудь набьется к ней в провожатые. Они пойдут пешком до ее общежития и будут о чем-нибудь говорить.

Нет, не о «чем-нибудь», а о вполне определенных вещах.

У Саши были к Лизе вопросы. Наблюдательный, как все влюбленные, он давно заметил, что Лиза ходит сама не своя. Что-то мучило ее, и Саша хотел знать – что. И помочь… Он бы давно поговорил с Лизой, да мешала Пчелкина, которая всегда болталась рядом, таскалась за Лизой как тень. И вот сегодня, наконец, представился шанс, и Саша не собирался его упускать.

И не хватало только, чтобы от него при этом разило пивом. Он слышал однажды, как Лиза отзывалась о любителях пива. «Гиганты диуреза» – вот как она их называла. Не хватало еще предстать перед Лизой «гигантом диуреза». Так что пусть Федька не старается…

– Давай лучше еще сыграем, – предложил он Федьке. – Может, выиграешь и не впадешь в депрессию…

Лиза в тоске мыкалась по лаборатории. Она то присаживалась к столу, то вскакивала и подходила к окну. Уже настолько стемнело, что пришлось включить свет. Стрелки на часах приближались к девяти, а профессор Обухович все не ехал.

Лизе хотелось плакать. Она так надеялась, что сегодня наконец все кончится, все тайны растают, как дым, а теперь все срывалось…

Почему, ну почему он не едет? Может быть, он куда-то заехал, задержался, заговорился и забыл про нее?

Лиза уже обзвонила все места, куда мог заехать профессор – кафедру, деканат, зоомузей. Нигде никого. Пятница, вечер… А телефонов его друзей и знакомых она, конечно, не знает. Телефонов Тони и Степана у нее тоже нет. На даче у них есть стационарный телефон, но его номера она тоже не знает…

И почему ей-то никто не звонит? Если профессор намеревался приехать в семь и не приехал, почему он не предупредил, что задерживается? До сих пор не добрался до места, откуда можно позвонить? Наверное, действительно что-то случилось?..

За окном совсем стемнело, стало слышно, что поднимается ветер. Деревья закачались, тревожно зашумели. Сейчас хлынет…

На всякий случай Лиза прикрыла окно, но совсем закрывать не стала. Душно…

Все же придется идти по дождю или пережидать грозу в институте. А вдруг гроза затянется на всю ночь? Что ей, ночевать здесь вместе с Федькой? Ничего не скажешь, приятная компания…

Она еще послонялась по комнате и внезапно решила: нет, все, больше она ждать не может. Сейчас она напишет профессору записку с извинениями, оставит на вахте у Федьки и пойдет домой. На почту она уже опоздала, придется тащиться завтра…

Кстати, как она сразу не подумала? Ведь у Людмилы может быть дачный телефон профессора, а если и нет, то наверняка есть телефоны профессорских аспирантов – Юры и Вадима. А уж у них-то все телефоны их научного руководителя точно есть. Эх, если бы у нее сейчас была связь с Людмилой!

С тоской поглядев на свою сумку, где так и лежала не потраченная пятисотрублевка, Лиза стала собираться домой.

Повесив сумку на плечо, она двинулась к окну, чтобы закрыть его на защелку, но вдруг услышала в коридоре шаги и кинулась к двери. Наконец-то! Но поняла, что шаги не профессорские и вообще не мужские. Каблуки…

Кто это так поздно?

Дверь распахнулась, и в комнату, тяжело дыша, волоча большую клетчатую сумку, протиснулась Зоя Евгеньевна.

– Лиза? – удивилась она. – Ты еще не ушла? Почему?

Пока Лиза рассказывала про несостоявшуюся встречу с профессором Обуховичем, умолчав о причинах этой встречи, Зоя Евгеньевна, упав на стул, обмахивалась Лизиным конвертом со статьей. Слушала она рассеянно.

– Ладно, Лиза, что с них взять, с этих мужиков. Ненадежный народ…

Вскочив со стула, она быстро подошла к зеркалу, внимательно оглядела себя, пробормотала: «Кошма-а-ар!..» и извлекла из сумки косметичку и расческу.

– А вы почему вернулись, Зоя Евгеньевна? – спросила Лиза, глядя, как она расчесывает короткие рыжеватые волосы. – Вы же не хотели…

Зоя Евгеньевна махнула рукой с зажатой в ней расческой.

– А-а!.. Я тебе, Лиза, признаюсь: если бы не женская солидарность, никогда бы не брала на работу женщин с маленькими детьми. Вот что толку с этой Жанны? Канючила всю дорогу: «ребенка из садика надо забирать, ребенка забирать…». В конце концов я плюнула и отпустила ее. Ну и в результате сама по этим химреактивным складам… Пока все нашла, счета оформила, пока доехала по пробкам, да с пересадками, да с сумищей этой!.. Ты не представляешь, Лиза, какие сегодня в городе пробки… Устала, как ослица… по жаре по этой… во рту все пересохло…

Она убрала косметичку, еще раз придирчиво оглядела себя в зеркале и сказала сама себе:

– Все, домой, домой… Кофейку только глотну, а то ноги не идут. И повернулась к Лизе: – Будешь кофе?

– Буду, – обрадовалась Лиза.

Она хотела было сварить кофе, но Зоя Евгеньевна отодвинула ее, сказав, что у нее это получится лучше. И правда, Зоя все умела делать с блеском.

Присев к столу, подперев руками щеки, Лиза смотрела, как Зоя Евгеньевна насыпает в колбу кофе, наливает воду, ставит на плиту. Было немного неловко, что уставшая и, по ее понятиям, немолодая женщина варит для нее кофе, а она сидит как барыня…

– Вот интересно, – задумчиво проговорила она, – почему двое людей делают одно и то же, а результат получается разный?

Зоя Евгеньевна насмешливо глянула на нее.

– Причем иногда диаметрально противоположный, а? Интересная тема для исследования, Лиза. Займись на досуге…

Она выставила на стол сахарницу, вазочку с печеньем, свою и Лизину кружки. Сняв с плиты колбу, в которой уже пышно пузырилась кофейная пена, она стала разливать кофе по кружкам.

– Смотри-ка, Лиза, – вдруг сказала она, – что на улице творится.

Лиза повернулась к окну. Ничего особенного на улице она не увидела. Она вообще не увидела улицы. В глянцево-черном оконном стекле отражалась ярко освещенная комната и стол с кофейными кружками, и она сама, и Зоя Евгеньевна. И в этой отраженной комнате она внезапно увидела то, от чего у нее похолодело сердце…

Зоя Евгеньевна что-то лила в ее кружку из крошечного пузырька.

«Не оборачивайся!» – сказал ей внутренний голос. Но было поздно. Подчиняясь первому импульсу, она уже начала движение и не смогла остановиться. Она повернулась и со страхом и недоумением взглянула Зое Евгеньевне прямо в глаза.

И в этот момент она поняла все.

13

Иван Уткин сидел в машине напротив дома Петракова и непрерывно курил. Пепельница давно была забита, и теперь он складывал окурки в кулек, который скрутил из старой газеты, валявшейся на заднем сиденье.

На улице было темно, и почти везде в окнах домов горел свет, но петраковские окна были темны. Смутный силуэт врага маячил на балконе, там время от времени вспыхивал огонек зажигалки. Петраков тоже курил.

Так они и курили друг напротив друга, и Иван не знал, что ему делать и что думать.

Визит к Галке Лившиц ничего не прояснил. Он просидел у нее столько же, сколько Петраков – минут двадцать и понял, что никакой новой информации не получит.

Галка металась по крохотной общежитской комнатенке, нервно ломала пальцы, натыкалась на мебель и время от времени порывалась накормить Ивана своим коронным блюдом – томатным супом со специями. Но Иван за сегодняшний день так прокурил свой организм, что ни о какой еде и думать не мог.

Об Ольге Галка ничего не знала.

Еще в марте Галка, профессиональная переводчица, уехала по контракту «на севера», то есть на север области, на нефтепромыслы, где работали иностранные специалисты и рабочие, и где английский, которым свободно владела Галка, был языком международного общения.

Ольга не писала ей и не звонила, но Галка не беспокоилась, она была уверена, что у Ольги все хорошо, просто ей не до подруг.

Вернувшись «с северов», Галка буквально сразу же получила телеграмму от отца – заболела мама. Пришлось срочно лететь в районный городок Васино, где жили родители.

Окончательно Галка вернулась только вчера и как раз сегодня собиралась заскочить к Ольге, потрепаться, попить чайку… Но тут неожиданно позвонил Ольгин муж, сказал, что хочет зайти, поговорить… И оказалось, что Ольга давно сбежала от мужа… С любовником! Это было так невероятно. Павел спрашивал, не знает ли Галина, к кому и куда Ольга могла бы уехать.

– Вань, ну как так вдруг? – растерянно твердила Галка. – Я ничего не пойму. К кому она могла убежать? Никого у нее не было, кроме Павла. Уж я-то знала бы… Ну хоть ты мне объясни…

– Я думал, она у матери, – угрюмо буркнул Иван. – Ушла от него, да и все. А про любовника он сам выдумал.

– А вот и нет ее у матери. Павел от ее матери письмо вчера получил, он мне показывал. Она не знает ничего, мать-то! Она думает, что они с Павлом по-прежнему живут как голубки. Вот что это такое? Где она, Вань? Даже матери ничего не сообщила… Павел так беспокоится!

Иван не стал делиться с Галкой своими подозрениями. Он посидел еще немного, еще пару раз отказался от томатного супа и откланялся, пообещав позвонить, как только что-нибудь узнает. И вот теперь сидел в машине у петраковского дома и смотрел на его балкон.

Приход Петракова к Галке не укладывался в логику поступков убийцы.

В самом деле, зачем? Ну получил он письмо от тещи, из которого следовало, что та не в курсе событий, ну и что? Напиши, что ее дочь сбежала, объясни свое нежелание общаться оскорбленным самолюбием – и все! Правдоподобно, убедительно… Ну зачем тащиться к Галке, делать вид, что обеспокоен?

Игра? Перед кем? Ведь играют всегда для кого-то, не для самого же себя?.. Перед Галкой? Вряд ли, Галка – мелкая сошка, ничего от нее не зависит, никакой угрозы она не представляет. Мог бы спокойно дождаться, пока она сама спохватится, прибежит искать Ольгу, а тогда уж – смотри выше – оскорбленное самолюбие, обманутая невинность…

Для кого этот спектакль? А может быть, для него, Ивана? Может быть, Петраков заметил слежку и… Нет, все равно это лишнее действие, лишний выход из тени. Или… или это естественное поведение невиновного, искренне обеспокоенного человека.

Иван обозлился на себя – вот уже и сомнения в виновности Петракова возникли. Не этого ли он добивался?

Надо что-то придумать. Невозможно столько мучиться неизвестностью. Но что? Что?

Иван выудил из пачки очередную сигарету и злобно стиснул ее губами.

Надо пойти к Петракову и спросить прямо. Припереть к стенке. Пусть он ничего не сможет доказать, но хотя бы поймет. По выражению лица, по голосу, по жестам…

И если он поймет, что Петраков убил Ольгу, он его тоже убьет. Око за око…

Иван выплюнул так и не зажженную сигарету, вылез из машины, немного постоял, собираясь с силами, и решительно пошагал к дому, не спуская глаз со знакомого балкона, на котором по-прежнему мерцал огонек и виднелся смутный неподвижный силуэт.

Зоя Евгеньевна не успела убрать пузырек и, встретив испуганный Лизин взгляд, сказала:

– Вот блин!..

Ничего, кроме веселой досады, в ее голосе не было. И взгляд ее был по-прежнему дружелюбным и чуть насмешливым. У Лизы вдруг затеплилась надежда, что сейчас все как-нибудь разъяснится… как-нибудь безобидно. Что-нибудь типа розыгрыша. Конечно же, она все поняла неправильно и сейчас будет смеяться над своим испугом.

Но Зоя Евгеньевна поставила перед Лизой кружку и спокойно произнесла страшные слова:

– Жаль, конечно, что ты увидела, но тебе все равно придется это выпить. Чтобы умереть безболезненно и тихо. А иначе… иначе будет больно и страшно.

Лиза с ужасом посмотрела на кружку и перевела взгляд на Зою Евгеньевну.

– Так, значит, это вы?.. Это вы… их всех? – завороженно проговорила она.

– Я, я, – с досадливой гримаской подтвердила Зоя Евгеньевна. – Ты ведь и сама догадывалась, верно?

Ситуация показалась Лизе настолько нелепой, что у нее невольно вырвался смешок.

– Единственный человек, которого я не заподозрила, это вы, – сказала она с горечью.

– Да-а? – Зоя Евгеньевна удивленно вскинула брови. – Ну неважно. Не догадалась сегодня, догадалась бы завтра. Я не могу жить и ждать, что ты вот-вот догадаешься.

Она подвинула кружку поближе к Лизе и требовательно сказала:

– Ну!.. Надо, Лиза, надо! И не тяни, это действует не сразу, а у меня мало времени.

Лизу охватило странное чувство. Надо было уходить отсюда, бежать. Вон дверь, она открыта. Или надо кричать, звать на помощь… Но происходящее вдруг снова показалось ей таким абсурдным, невозможным… таким похожим на розыгрыш, пусть и жестокий, что она медлила. Опять она боялась показаться смешной…

Зоя Евгеньевна поймала Лизин взгляд, брошенный на дверь. Она встала, взяла с полочки ключ и, заперев дверь, вернулась к столу.

– Чтобы никто нам не помешал, – пояснила она с усмешкой. – Кстати, ты, может быть, ждешь, что придет Обухович? Не жди. Если ты еще не поняла, это я звонила тебе вместо Тоньки. Как я тебя купила, а? Сидела ведь как пришитая, ждала. Как же, профессор ее попросил! А как я ловко кошку с котятами приплела, а? Я слышала ваш разговор с Тонькой тогда, на даче… Как вы все легко ловитесь, дуры! Даже неинтересно… Я думала, хоть ты поумнее.

И правда, какая она дура, что купилась на этот звонок! Стал бы профессор для разговора о пропавшем экспонате специально ехать к ней из-за города. Он ведь не знает, что с этой музейной гадюкой связано убийство. Ну дура, дура! Ни о чем не подумала, ничего не проанализировала, купилась на дешевый трюк.

А теперь поздно. Поздно сожалеть о своей глупости, поздно бежать.

Опустив глаза, Лиза исподтишка огляделась, ища предмет, который можно было бы использовать вместо оружия, если дело дойдет до рукопашной. Господи, да неужели же это все происходит с ней, происходит на самом деле, а не во сне?.. Ничего подходящего поблизости не было. Разве что пестик от тяжелой медной ступки, которым в давние времена, еще на заре существования института, измельчали растительное сырье. Ступкой, конечно, давно не пользовались, она была чем-то вроде реликвии и стояла высоко на полке. Да, пожалуй, до нее просто так не допрыгнуть…

Когда Лиза подняла глаза, она увидела в руках у Зои Евгеньевны пистолет.

Лиза совсем не разбиралась в оружии, но у нее не возникло ни малейшего сомнения, что пистолет настоящий. Отверстие стального ствола смотрело прямо на Лизу, и из него явственно тянуло могильным холодом. Лиза оцепенела…

– Ну, ты все еще думаешь, что у тебя есть выход? – Голос Зои Евгеньевны звучал издевательски. – Так вот, выхода у тебя нет. У тебя есть только выбор. Я уже сказала какой. Умереть безболезненно или умереть мучительно.

Безжалостный зрачок пистолета неторопливо блуждал, отыскивая в Лизе местечко поуязвимее. Он то упирался ей в лоб, то переползал на грудь, то спускался ниже, к животу. И весь страх, который испытывала Лиза, сразу стекался в одну точку, туда, куда смотрела смерть. Она не могла отвести глаз, не могла пошевелиться, она ничего не могла. В голове билась только одна мысль: поздно, поздно, поздно…

Тоска обреченности затопила ее, захотелось, чтобы все кончилось поскорее. Все равно шансов нет. Она могла бы спастись, если бы побежала сразу, когда увидела то отражение в окне. И даже потом, если бы не медлила, не сидела бы как последняя кретинка и не размышляла бы, явь это или сон. И не боялась бы – подумать только! – показаться смешной.

Вот теперь она и вправду смешна.

Лиза даже засмеялась про себя. И, как ни странно, этот злой внутренний смех помог ей опомниться. Она заставила себя отвести взгляд от пистолета и вновь начала лихорадочно искать выход.

А что, если… Вон кружка, взять ее, сделать вид, что согласна выпить отраву, а вместо этого швырнуть Болдиной в лицо… Жаль, что кофе уже не горячий. И убежать, пока она не опомнилась… Рискованно, можно промахнуться, навыка метания кружек у нее нет. И даже если удастся попасть… дверь заперта, пока она будет ковыряться с ключом, Болдина опомнится и выстрелит. Броситься на нее, выхватить пистолет? Не факт, что получится, навыка рукопашного боя у нее тоже нет… Но на крайний случай, это шанс. На самый крайний.

Зоя Евгеньевна тем временем кончила играть пистолетом, уставила его Лизе в живот и заговорила:

– Хочешь узнать, как ты умрешь? Сценарий будет такой: взрыв с пожаром. Молодая, пытливая… ну очень пытливая девушка, задержавшись на работе, решила проделать какой-то эксперимент. Какой – не важно, никто в этом разбираться не будет… И неосторожно обошлась с взрывчатым реактивом. В них у нас, как ты знаешь, недостатка нет. Так вот… ты сейчас выпиваешь этот кофе и… просто засыпаешь. Уверяю тебя, это не больно. И ни взрыва, ни огня. А если нет… Ты хочешь знать, что будет в этом случае?

– Да, – выдавила из себя Лиза.

– В этом случае я стреляю. Я очень хорошо, очень метко стреляю. Ты ведь знаешь, я все делаю хорошо… Я медик, я знаю, куда надо стрелять, чтобы было очень больно и чтобы обездвижить. Убивать не буду, только обездвижу, и ты тогда сгоришь заживо… Это будет наказанием за твою несговорчивость. Выбирай.

«Вы сумасшедшая?» – хотелось спросить Лизе. Но она побоялась разозлить Болдину. Она может выстрелить, хотя стрелять ей невыгодно, ведь тогда никто не поверит в несчастный случай. Но если ее разозлить, она выстрелит. Надо отвлекать ее, тянуть время, и тогда, может быть, появится еще какой-нибудь шанс. Там внизу, на вахте, Федька Макин. Вдруг ему что-нибудь понадобится в лаборатории, и он придет… Кстати, почему Болдина не боится свидетеля? Ведь она знает, что Федька сегодня дежурит, она же шла мимо него, он ее видел!..

– Если вы будете стрелять, – сказала Лиза вслух, – пулю найдут, и тогда никто не поверит в несчастный случай.

– И что? – Зоя Евгеньевна в упор смотрела на Лизу. – Все равно никто не свяжет это со мной. Меня здесь нет и не было. Меня никто не видел, я пришла через черный ход.

Она довольно улыбнулась и пояснила:

– У меня есть ключ от черного хода, я сделала его еще в прошлый раз, когда разбиралась с Кашеваровой. На всякий случай… Там, в тамбуре, очень удобно прятаться и всегда можно незаметно уйти. Я этот ключик не выбросила, как знала, что может пригодиться. Так что никто не узнает, кто в тебя выстрелил и кто устроил взрыв и пожар.

Да, подумала Лиза, если она шла через черный ход, Федька ее не видел. Черный ход находится с другой стороны здания, и чтобы пройти к лестнице, ведущей на третий этаж, не нужно идти мимо вахты.

Зоя Евгеньевна спокойно взяла свою кружку с остывшим кофе, отпила, поморщилась и так же спокойно, не выпуская Лизу из виду и держа ее на прицеле, встала, подошла к раковине, сполоснула кружку и поставила ее в шкафчик для посуды. Лиза тупо смотрела на темно-синюю кружку с рисунком из серебряных звездочек, выстроенных в силуэт паука с длинным хвостом-жалом, и надписью «Скорпион». У них у всех были кружки со знаками Зодиака.

Зоя Евгеньевна захлопнула дверку шкафчика.

– Вот видишь, – сказала она, – меня здесь не было, никаких следов не осталось. И на твоей кружечке моих свежих отпечатков нет, я ее осторожно брала, за ребрышки ручки. Не было меня тут, не бы-ло.

Лиза молча следила за ней глазами.

– Кстати, – вновь заговорила Болдина, словно подслушав тайные Лизины мысли, – у нас сегодня на вахте Макин дежурит, ведь так? Уж не надеешься ли ты, что он нам помешает? – Она подчеркнула слово «нам», как будто они с Лизой затеяли общую проделку. – Не беспокойся, если он вдруг сюда заявится, мы сценарий поменяем. Ты застрелишь его, а потом застрелишься сама.

– Я? – поразилась Лиза.

– Ну ты глупее, чем я думала. – Зоя Евгеньевна досадливо сморщилась. – Или ты от страха поглупела? Якобы ты, я-ко-бы… На пистолете будут твои отпечатки, а о ваших сложных взаимоотношениях давно знает вся лаборатория.

– Ну уж в это никто не поверит! – воскликнула Лиза.

– Поверят как миленькие, – усмехнулась Зоя Евгеньевна. – Особенно менты. Перед ними будут два трупа. Застрелены из одного пистолета. Пистолет – у тебя в руке. Ну и что они подумают, угадай с трех раз?.. А я им помогу, расскажу, что ты влюблена была в Федьку, как кошка, ревновала ко всем. Распишу, как ты со мной делилась сокровенным, советов просила как у старшей подруги, плакала. От всех таилась, даже Пчелкиной своей ничего не говорила, одной мне призналась. Даже грозилась Федьку убить, а я, мол, тебе не поверила, думала, ты так, ля-ля, а ты вот и вправду взяла и убила, ужас, ужас!..

Зоя Евгеньевна изобразила лицом «ужас», даже руками слегка всплеснула. Пистолет, немножко поплясав, снова уставился в Лизин живот.

Блефует, вдруг поняла Лиза. Не так-то просто убить сразу двоих, да еще так, чтобы было похоже на убийство и самоубийство. Пока убиваешь одного, обязательно выпустишь из виду другого, и неизвестно, как этот другой себя поведет. Нет, она должна опасаться внезапного появления Федьки. А все эти разговоры – для устрашения, для того, чтобы она, Лиза, поверила, что выхода нет.

Пожалуй, и про «обездвиживание», и про «сжигание живьем» тоже блеф. Не будет она стрелять без крайней необходимости. Да и взрыв, пожалуй, тоже очень уж… экзотично, а потому – сомнительно. Она пугает, ей во что бы то ни стало нужно убедить Лизу выпить то, что она намешала ей в кофе.

Интересно, что она туда налила? Лекарство? А потом пустит слух, что Лиза жаловалась на сердце. Или на печень, почки, нервы… Вариантов много. И нужные таблетки, конечно, будут лежать у Лизы в сумке. Вот так, наверное, и погиб вахтер Михалыч.

А может быть, наркотик? И говорить будут о странностях Лизиного поведения, о ее неадекватности? А что, это правдоподобно. Тут уж и Федька Макин очень кстати припомнит Лизины «родимчики».

У нее почерк такой, подумала Лиза. Каждое убийство сходило за несчастный случай. А вокруг него создавалась «легенда». Скорее всего, и Бахрам Магомедов ни сном ни духом не ведал о своих любовных отношениях с Ленкой Кашеваровой, да кто ж ему поверит? И неведомый любовник Ольги, жены Петракова, наверное, из той же оперы. И про первых двух жен тоже, видимо, что-то сочинила. А теперь ее, Лизина, очередь. Ее объявят наркоманкой. Да, скорее всего, наркоманкой. Для сердечных и печеночно-селезеночных болезней она слишком молода. Да и вскрытие покажет, что она была здорова.

Додумавшись до «вскрытия», Лиза покрылась холодными мурашками и мысленно обругала себя. О чем она думает? Какая ей, в конце концов, разница, что намешано в этой проклятой кружке? Главное, она поняла замысел убийцы.

Так, значит, примем за исходное: стрелять она будет только в крайнем случае. И можно тянуть время, даже не можно, а нужно. Нужно говорить с ней, вызывать ее на разговор…

Словно в ответ на ее мысли, Зоя Евгеньевна выразительно постучала по злополучной кружке кончиком безупречного ногтя.

– Ну же, Лиза!.. Давай, пей. Не скрою, мне не хочется стрелять. Это все усложнит, хотя для меня – не намного. Но для тебя… Поверь, я предлагаю тебе это из чистого человеколюбия. Мне будет неприятно, если ты умрешь так страшно.

– Из человеколюбия? – не выдержала Лиза. – А сколько человек вы уже… залюбили насмерть?

Зоя Евгеньевна чуть нахмурилась.

– Молодец, Лиза, не теряешь чувства юмора. А я тебе даже отвечу. Пятерых… Ты будешь шестой, твоя подружка Людмила – седьмой. Говорят, семь – счастливое число.

– Людка ничего не знает! – воскликнула Лиза с отчаянием. – Это вы ее траванули, да? И зря, совершенно зря! Она ничего, ничего не знает, я вам клянусь! Я ей ничего не рассказывала!

– Ой ли? – усомнилась Зоя Евгеньевна. – Нет уж, береженого бог бережет. И потом, она меня достала. Липнет к Павлу, путается под ногами…

– Это вы из-за него, да? Из-за Петракова? – Лиза во все глаза смотрела на Болдину. Несмотря ни на что, она хотела понять все до конца. – И все его жены… их тоже вы?

Глаза Болдиной нехорошо блеснули.

– А вот сюда не лезь! – жестко сказала она. – Ты и так уже сунула свой поганый нос всюду, куда не следовало.

– Вам нужен Петраков, – не отставала Лиза, – и вы убиваете всех, кто стоит у вас на пути. А Ленку-то за что? А Михалыча?

Неожиданно Зоя Евгеньевна усмехнулась.

– Что, любопытно? А и правда – вынюхивала, выслеживала, старалась, а подохнешь и правды не узнаешь… Обидно, ага?

Лиза машинально кивнула.

– Вот и Кашеварова тоже все вынюхивала. Она видела, как я уводила Ольгу…

«Уводила Ольгу»… Лизе стало жутко. Как она буднично говорит об убийстве. Куда она ее увела и как убила?

– Я ее за город пригласила, на прогулку, – между тем продолжала Зоя Евгеньевна. – Как раз тогда теплые дни выдались. Она, видите ли, тосковала без Павла… Ну я и решила ее грусть-тоску развеять, как «друг семьи». И что ты думаешь, развеяла! Ей стало не до грусти. Как же она визжала, как уговаривала оставить ее в живых, как цеплялась за меня, в ногах валялась…

Лиза представила себе, как маленькая хрупкая Ольга пытается спастись от неминуемой гибели. Вот когда она, наверное, потеряла подвеску от кольца. Подвеска сломалась, когда бедняга цеплялась за убийцу. Острый край каким-то образом зацепился за одежду Болдиной, а может быть, та сама подобрала его зачем-то, а потом потеряла, когда тащила в подвал труп Ленки Кашеваровой. Роковая случайность, связавшая два преступления, безмолвный свидетель, Ивиковы журавли… Ивануткин сразу это почувствовал, сразу понял, что Ольги нет в живых. А она-то его подозревала… Его и Павла Анатольевича… Какая она дура! Людмила не верила ей и была права…

Молчать и предаваться самобичеванию нельзя. Надо говорить, отвлекать убийцу. Где-то она читала, что преступники любят поговорить о себе и своих преступлениях.

– Ленка видела, как вы убивали Ольгу? – спросила она.

– Ну нет, этого она не видела, – вполне мирно ответила Болдина. – Но эта жирная шлюха, оказывается, ехала в той же электричке. Понесла ее нелегкая проведать деревенскую родню.

– Ну и что? – Лиза сделала недоумевающее лицо.

– Алиби, ты что, не понимаешь? Я в это время должна была быть в другом месте. А она видела меня с Ольгой в электричке. И она посмела мне угрожать. Деньжат заработать хотела. Ну и заработала…

– А Михалыч?

– Вахтер знал, что я оставалась в институте вместе с Кашеваровой. Я ведь оформила заявку на ночные работы на себя и Кашеварову. Специально для вахтера, чтобы не возникало вопроса, почему кто-то остался в институте. Потом я эту заявку, естественно, уничтожила, а от старого пьянчуги избавилась. Это было несложно. Несколько таблеток в чай…

– Погодите, а Павел Анатольевич? Он подписывает заявки… Он что, знал, что вы остаетесь с Ленкой в институте?

– Нет, ну ты идиотка! – даже возмутилась Зоя Евгеньевна. – Да у меня полно чистых бланков, подписанных Павлом. Ты что, думаешь, я бегаю к нему с каждой бумажкой? Естественно, Павел ничего не знал. Ленка, кстати, тоже ничего не знала о заявке, ее я попросила просто задержаться ненадолго, сказала, что хочу отдать деньги без свидетелей. Она хотела денег? Она их получила!

– А потом вы ее убили… Сначала усыпили хлороформом, потом вкололи змеиный яд, замаскировали укол под змеиный укус с помощью змеиных зубов!..

– Ума не приложу, как ты догадалась, – нахмурилась Зоя Евгеньевна.

– Сама не знаю, – призналась Лиза. – Чисто умозрительно. Складывала-складывала головоломку – и сложила… А потом профессор Обухович подтвердил мою догадку. Ведь это вы украли у него экспонат?

– Конечно. Это было пустяковой задачей. Пришла к старику, заговорила зубы. Он обрадовался, бросился чаем угощать… Ну а его, конечно, то и дело отвлекали, звонили, отзывали, я ведь в разгар рабочего дня пришла, я и улучила момент! А потом, представляешь, детская экскурсия явилась! И я поняла, что все спишут на них, на деточек! Мне всегда везет. Впрочем, на меня и так никто бы не подумал.

– Да, правда, вам везет. Когда вы украли Степины ласты и маску с дыхательной трубкой, вас тоже никто не заметил, и никто на вас не подумал.

– Да, пока вы все там гомонили у воды, плескались-фоткались, я это сделала. Степка бросил свою сумку в очень удобном для меня месте, туда можно было незаметно подобраться за кустами. Ну а скрытно подобраться под водой к тебе для меня вообще пустяк.

– А если бы Степа не взял с собой эти ласты и маску с трубкой?

– Обошлась бы без них! Я мастер спорта по подводному плаванию. Но с ластами, маской, дыхалкой все-таки легче, грех было не воспользоваться…

– А Павел Анатольевич, – продолжала спрашивать Лиза. – Он ведь был с вами.

– Павел почти сразу уплыл на другой берег. В лесу, видите ли, погулять решил. Бросил меня… Впрочем, мне это было на руку.

– А записка? – не унималась Лиза.

– Какая записка? – нахмурилась Зоя Евгеньевна. Похоже, она начинала терять терпение.

– Которую Ольга написала мужу. – Лиза старательно изображала идиотку, которой во что бы то ни стало нужно удовлетворить собственное любопытство.

Зоя Евгеньевна усмехнулась.

– Ну, записку-то написала я сама. Постаралась, конечно, подделать почерк, но могла бы и не стараться. Павел ее сразу же порвал – сам мне рассказал. Оскорбленное мужское самолюбие, знаешь ли. Надо знать мужиков…

– А как вы сделали, чтобы записка попала к нему?

– Ну не строй из себя идиотку! Нетрудно догадаться. Когда закончила с Ольгой, взяла у нее ключи, подбросила записку в квартиру, вещи ее собрала… Ключи потом выбросила. Все просто.

– А… – начала было Лиза.

– Бэ! – резко оборвала ее Зоя Евгеньевна. – Вот что, девушка, ты давай мне зубы не заговаривай! Сейчас берешь кружку и пьешь все залпом и до дна! Или ловишь пулю… ну очень болезненным местом!

Пистолет в ее руке угрожающе качнулся.

Лиза потянулась за кружкой. Ничего не поделаешь, придется принимать бой. Сейчас, сейчас… Нужно сосредоточиться, собраться. Нужно попасть кружкой ей в лицо и сразу же кинуться, выхватить пистолет. Выстрелить из него она не сможет, не умеет она стрелять… да и как стрелять в живого человека… Лучше выкинуть пистолет в окно. А там посмотрим. Ну… господи, помоги!..

Но дотянуться до кружки Лиза не успела – внезапно и резко зазвонил телефон.

Они обе вздрогнули. Болдина заметно побледнела. На миг повисло молчание.

И в это короткое мгновение между первым и вторым звонком Лиза с нечеловеческой четкостью поняла, как надо действовать. Будто кто-то свыше вложил в ее голову совершенно четкий и ясный план.

Она воскликнула:

– Это Людмила!

Она изо всех сил постаралась сыграть лицом и голосом непроизвольный порыв. И тут же, как бы спохватившись, прихлопнула ладонью рот. Ни в коем случае нельзя было переиграть, но и недоиграть тоже. Это была ловушка, и Болдина должна была в нее попасться!

Телефон – это шанс! Нет, не спастись, но хотя бы разоблачить убийцу. Схватить трубку и прокричать: «Болдина – убийца!» Но для этого нужно, чтобы Болдина позволила ей подойти к телефону и взять трубку.

Сама она трубку брать не будет. Ей нельзя обнаруживать свое присутствие в лаборатории, ей нужно алиби. Только бы она заглотила наживку, только бы попалась… И поскорее, человек на том конце провода, не дождавшись ответа, мог бросить трубку.

И Болдина попалась!

– С чего ты взяла, что это Людмила? – Голос звучал резко и зло, но в нем чувствовалось беспокойство.

– Ну, может, и не она – как бы пошла на попятную Лиза.

Болдина подняла пистолет и нацелила его Лизе в лоб.

– Говори! – со злостью выкрикнула она. – Ну!..

Лиза постаралась сыграть испуг. Особо стараться не пришлось, ей и так было страшно. Она замерла под дулом пистолета, даже заставила задрожать губы.

– Я… я Николашина просила передать Людмиле, чтобы она позвонила сюда. У нас с ней мобильные не работают, деньги кончились.

– Зачем?

Причина должна быть самой безобидной, пустяковой, чтобы Болдина позволила ей поговорить с Людмилой.

– Я хотела про котенка Людке рассказать. Что Мурепа скоро окотится… Вы же сами… я же думала, это Тоня… – сбивчиво залепетала она.

Зоя Евгеньевна поверила. Это было видно по тому, как она расслабилась и слегка усмехнулась.

Сейчас она должна просчитать варианты и решить: позволить ли Лизе под дулом пистолета поговорить с Людмилой или не позволить. Она должна, должна подумать о том, что Людмила, не дождавшись ответа, может забеспокоиться, позвонить на вахту Федьке и попросить его подняться в лабораторию узнать, в чем дело. И уж во всяком случае, Людмила позвонит Федьке, чтобы узнать, ушла ли уже Лиза. А этого Болдина допустить не может. Ну должна, должна она об этом подумать!..

Лизе казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как зазвонил телефон. Ну что же она так долго думает!

Телефон продолжал звонить. Каждый звонок бил Лизу по нервам. Она боялась, что звонки вот-вот оборвутся, каждый мог стать последним. И надежда таяла и таяла…

– Ответь! – резко приказала Зоя Евгеньевна, и Лиза вздрогнула от неожиданности. – Ни слова лишнего! Ни слова обо мне! Если что, стреляю без предупреждения!

Наконец-то…

Лиза пошла к телефону. Ни в коем случае нельзя было показать свое нетерпение, и она заставляла себя не торопиться. Несколько шагов, тягучих, как в замедленном кино. Время пошло как-то по-другому. Сейчас, думала Лиза, сейчас все начнется. Звонит, конечно, не Людмила, зачем ей звонить? Валера предупредил ее, что Лиза задержится, так чего ей беспокоиться? Но кто бы ни звонил, значения не имеет. Сейчас она прокричит в трубку несколько слов, и Болдина начнет стрелять… Трубку сразу же нужно бросить, не положить на рычаги, а именно бросить на стол, пусть Болдина убивает ее «в прямом эфире». Человек на другом конце провода услышит выстрелы и поймет, что она не шутит…

Надо попытаться уйти с линии огня, хоть под стол нырнуть, что ли… Сколько, интересно, у нее патронов в пистолете? Даже если не удастся, лучше умереть так, чем быть отравленной, как крыса. Ну, скорее! Она схватила трубку, оборвав звонок. Успела…

– Да? – Стоя лицом к Болдиной, Лиза видела, как та поднялась, держа направленный на нее пистолет в вытянутых руках. Сильные, уверенные руки не дрожали.

– Лизочек! – заверещал в трубке родной голос. – Ну ты где? Почему не идешь домой? К нам Валерочка пришел, мы по телику такой фильм смотрим! Про пришельцев! Ты когда придешь?

Все-таки это была Людмила.

И вновь Лиза мгновенно поменяла план, словно кто-то ей подсказал. Ведь это была Людмила, единственный человек, который мог ее понять.

Она колебалась только одно мгновение, а потом решительно сказала:

– Да, Павел Анатольевич, добрый вечер. Это Лиза.

Людмила в трубке недоуменно смолкла. Зоя Евгеньевна резко дернулась, сделала шаг к Лизе. Если подойдет близко, ударю, подумала Лиза. Трубкой, ногой, чем попало… И сразу же схвачу пистолет…

Но Болдина остановилась, по-прежнему держа Лизу на прицеле.

– Лизочек, ты чего? – прорезалась в трубке Людмила. – Прикалываешься?

Голос Людмилы звучал неуверенно. «Прикалываться» было не в обычае у Лизы.

– Зоя Евгеньевна? – сказала в трубку Лиза и, увидев страх в глазах Болдиной, успела даже мгновенно позлорадствовать. Она изобразила лицом растерянность и колебание и чуть нерешительно сказала:

– Нет, Павел Анатольевич, Зои Евгеньевны здесь нет.

Напряжение в глазах Болдиной чуть-чуть ослабло.

Людмила молчала. В трубке слышалось только ее дыхание.

Если Людмила ничего не поймет, придется осуществлять прежний план – кричать, что Болдина – убийца, и нырять под стол. Но лучше бы она поняла.

«Ну догадайся, Людка, догадайся», – мысленно молила Лиза. Но Людмила молчала.

– Зоя Евгеньевна поехала в «Химреактивы», еще днем, – вновь заговорила Лиза, не дождавшись ответа. Долго молчать было нельзя, она видела, что Болдина нервничает. – Они с Жанной поехали…

Людмила вдруг заговорила. По изменившемуся тону Лиза поняла, что до нее что-то дошло.

– Лизочек, ты что, говорить не можешь? Там у тебя кто-то есть?

– Да, – Лиза чуть было не заплакала от облегчения.

– Это он, да? Убийца? – Дрожащий голос Людмилы теперь был еле слышен.

– Да.

Приходилось рассредоточивать внимание по нескольким направлениям. Нужно было подбирать такие слова, чтобы Людмила понимала ее, а Болдина нет. Нужно было следить за реакцией Болдиной. Нужно было следить за своим лицом.

Труднее всего было, глядя в лицо Болдиной, держать на своем лице испуганное и заискивающее выражение, готовность сделать все, чтобы заслужить ее одобрение.

– Лизочек, – голос Людмилы в трубке окреп. – Я поняла, что это не Пашечка. Тогда кто? Ивануткин?

– Нет, Павел Анатольевич, я даже представить себе не могу, где сейчас может быть Зоя Евгеньевна.

Чуть-чуть нажать на последние слова, едва заметное ударение…

– Это что, Зоя Евгеньевна? – недоверчиво переспросила Людмила.

– Да, правильно, Павел Анатольевич…

Но Людмила все еще не верила.

– Лизочек, я правильно поняла? Убийца – Зоя?

– Да…

– Лизочек! – заорала Людмила. – Я сейчас!..

И бросила трубку.

Лиза еще немного подержала трубку, приговаривая: «Да, Павел, Анатольевич, хорошо». Ей просто хотелось хоть чуть-чуть перевести дух. Она чувствовала, что от напряжения у нее дрожат колени, во рту пересохло, а спина мокрая от пота.

Сейчас она положит трубку и опять останется лицом к лицу с убийцей. Она сделала все, что могла, но для нее самой еще ничего не закончилось. Помощь придет не скоро. Успеет ли она – большой вопрос…

– Ничья, ничья. – Федька смешал фигуры и встал. – Давай, раз пива не хочешь, чай пить.

Он ушел в вахтерскую каморку, стал звякать там посудой и лить воду в чайник.

Саша не возражал, хотя над партией можно было бы еще подумать. Играть ему не хотелось.

Его томило какое-то беспокойство. Лиза не выходила, и в душе у Саши росла неприязнь к профессору Обуховичу. Сколько можно заставлять себя ждать! Уже почти три часа. Человек сидит после работы, голодный, усталый. Что этот профессор себе позволяет? И вообще, ну какое дело может быть у профессора к Лизе? Саша пробовал допытаться у Федьки, но, кроме невразумительного «Мурашова и Пчелкина типа дружат с профессором домами», ничего не добился. Какими «домами»? У Лизы с Пчелкиной и дома-то нет, живут в общаге. И ни по возрасту, ни по статусу не годятся профессору в подружки. Темное дело…

Может быть, позвать Лизу в кафе? Она ведь, наверное, и впрямь умирает с голоду…

Саша стал прикидывать, в какое бы кафе пригласить Лизу. Денег-то у него с собой не слишком много. И, наверное, придется взять такси – вот-вот разразится гроза и хлынет дождь.

Саша посмотрел в окно, за которым метались деревья. Ну и ветрище… Да, такси придется вызывать в любом случае.

На столике перед ним зазвякал телефон. Федька, высунувшись из вахтерки с чайником в руках, жестом показал Саше, чтобы он взял трубку.

– НИИ фармакологии, – сказал в трубку Саша. – Вахта.

– Ой, Сашечка, это ты! – заколотился ему в ухо голос Людмилы Пчелкиной. Саша сморщился от досады, он решил, что Людмила сейчас опять вмешается в его планы и порушит его надежды на свидание с Лизой. Но по мере того, как Людмила говорила, он менялся в лице и привставал со стула.

– Ты уверена? – быстро переспросил он. – Ты все правильно поняла?

Людмила заверещала так отчаянно, что Саша не дослушал, бросил трубку на рычаг и выпрямился. Несколько мгновений он стоял неподвижно и решал, как поступить.

То, что рассказала Людмила, было настолько невероятно, что поверить было нельзя. Саша и не поверил бы, если бы речь не шла о Лизе. А тут он поверил, поверил скорее не Людмилиному рассказу, а своему предчувствию. Лиза была в опасности, он давно об этом догадывался.

Из вахтерки высунулась вопросительная физиономия Федьки.

– Кто звонил?

Саша, мгновение поколебавшись, быстро пересказал разговор с Людмилой.

Федька не поверил. Он занудил было, что вредная Мурашова с помощью Пчелкиной разводит Сашу, как последнего лоха, стал с пеной у рта доказывать, что Болдина давным-давно ушла и никак не могла незаметно вернуться в лабораторию, но Саша показал ему внушительный кулак и велел быстро идти за собой.

– Или оставайся здесь, – добавил он, – не мешай мне.

Как же, хмыкнул про себя любопытный Федька, останется он!

В следующее мгновение Саша уже бесшумно мчался вверх по лестнице на третий этаж. Федька, хоть и скорчил на физиономии брюзгливо-недоверчивую гримасу, не отставал.

От лестничной площадки до двери лаборатории было всего несколько шагов. Они неслышно подошли к двери, и Саша осторожно тронул ручку, потом потянул смелее. Дверь была заперта.

Саша глянул вверх, туда, где над дверью был застекленный проем. В комнате ярко горел свет.

Оттащив Федьку обратно к лестнице, Саша объяснил ему, что надо делать. Они вернулись к двери, Федька встал к стене и подставил Саше руки. Саша ловко, как обезьяна, вскарабкался к нему на плечи и заглянул в стеклянный проем.

То, что он увидел, не оставило никаких надежд на розыгрыш. В ярко освещенной комнате Лиза стояла перед Болдиной, которая держала ее под дулом пистолета. Саша, отслуживший в армии, разбирался в оружии. Это была серьезная штука, не какая-то там дамская пукалка.

По Лизиному измученному лицу Саша понял, что надо спешить. Она держится из последних сил. Она что-то говорила, но слышно было едва-едва. Саша не мог разобрать ни слова, только невнятные звуки.

И вдруг, словно по какому-то наитию, Лиза подняла глаза и встретилась с Сашей взглядом. Мгновение, и она отвела глаза, а Саша отпрянул от стекла и замер, прижавшись к стене. Он испугался, что Болдина, поймав Лизин взгляд, посмотрит в его сторону, но этого, видимо, не произошло. Лизин голос по-прежнему невнятно звучал из-за двери.

Саша, как мог бесшумно, слез с Федькиных плеч и увлек того обратно на лестницу. Пока они неслись вниз, он коротко рассказал Федьке обо всем, что увидел, и они даже успели обсудить свои дальнейшие действия.

Лиза положила трубку и взглянула прямо в глаза Болдиной. Та больше не целилась ей в лоб, стояла, опустив пистолет. То ли уверилась в Лизиной покорности, то ли устала держать тяжелое оружие в вытянутых руках.

– Что он говорил? – бросила она нервно и резко.

– Ну… сказал, что не может вас найти. Телефоны ваши не отвечают…

Тут был риск. Если мобильник у Болдиной был включен, она могла усомниться в Лизиных словах. Но Лиза рассчитывала, что, тайно пробираясь в институт с черного хода, Болдина должна была отключить телефон. Ведь он мог неожиданно зазвонить, когда она кралась по первому этажу к лестнице. Там недалеко от вахты, и звонок могли услышать.

Видимо, она была права, потому что Болдина ничего не возразила.

– Еще что? – так же резко спросила она.

– Просил вам передать, если придете, чтобы позвонили ему. Какой-то деловой вопрос.

Звонить она не будет. Ей нужно алиби. Но она занервничала, сильно занервничала, это видно по ней.

– Какой конкретно вопрос? – отрывисто спросила Болдина.

– Не знаю, он не уточнял. Так и сказал: «Один деловой вопрос».

Повисло молчание. Болдина стояла, опустив пистолет и о чем-то напряженно думала. Видимо, перебирала в уме причины, по которым Петраков мог разыскивать ее в такое неурочное время. Она даже подошла к своему столу и начала судорожно перебирать бумаги, быстро опуская глаза, что-то цепко выискивая в них и снова вскидывая взгляд на Лизу.

Лиза стояла тихо, не шевелясь. Эх, если бы вот сейчас, когда Болдина хоть немного отвлеклась от нее, можно было убежать! Если бы дверь не была заперта! Но дверь заперта, ключ лежит на полочке, пока его схватишь, пока запихнешь в скважину… Нет, ничего не выйдет…

Болдина, видимо, ухватила быстрый взгляд, который Лиза бросила на дверь и полочку с ключом. Она снова вскинула пистолет и отошла от стола, направляясь к Лизе.

– Вы все это сделали зря, – вдруг заговорила Лиза. – Он все равно никогда не будет вашим. Все было напрасно.

Она инстинктивно чувствовала, что вести пустопорожние разговоры Болдина больше ей не позволит. Телефонный звонок сильно встревожил ее. Сейчас она будет торопиться покончить с ней, Лизой. Поэтому ее нужно было чем-то сильно зацепить, задеть за живое, спровоцировать эмоциональный всплеск. И Лиза намеренно и расчетливо ударила по больному.

– Что? – переспросила Зоя Евгеньевна. – Что ты сказала?

Лиза поняла, что попала в точку. Голос Болдиной звучал угрожающе, она изменилась в лице.

– Это не я сказала, – подлила масла в огонь Лиза. – Это все говорят. Над вами подсмеиваются, вас жалеют.

Болдина молчала, неподвижно, в упор глядела на Лизу.

– Почему вы за столько лет не поняли, что все зря? Почему не остановились, продолжаете убивать? Вы сумасшедшая? Столько жизней, и ради чего? Чтобы становиться все смешнее? Знаете, как вас за глаза зовут? Вечная невеста!

Лиза вдохновенно врала, выбирая грубые, хлесткие, хамские слова.

– Все говорят, что вы больше десяти лет бегаете за Павлом Анатольевичем и все зря, все зря! Он вас не любит и не полюбит никогда. И никогда он вашим не будет.

В этот момент что-то как будто заставило ее поднять глаза, и в застекленном проеме над дверью она увидела лицо Саши Грачева.

Сердце так сильно дернулось в груди, что перехватило дыхание. Она еле справилась, еле удержалась, чтобы не вздрогнуть, не вскрикнуть, не потерять нить разговора. Она мгновенно отвела глаза от двери и продолжала говорить.

– Если бы вы слышали, каким тоном он сейчас говорил о вас! – торопливо сочиняла она. – Небрежно, пренебрежительно! Вы ему по какому-то делу понадобились, а не потому, что он соскучился. Вот сейчас уже на улице темень, скоро гроза начнется, а ему все равно где вы. У вас ни один телефон не отвечает, а ему наплевать. Он о деле беспокоится, о деле, поняли? А не о вас!

Она почти кричала. Только бы Болдина не глянула вверх, только бы не догадалась.

Болдина вверх не посмотрела. Она резко шагнула вперед, одновременно вскидывая пистолет. Лиза замерла, оборвав себя на полуслове.

Федька сгоряча предложил взломать дверь, но когда Саша сказал, что пули спокойно пробьют не только дверь, но и его дурью голову, поостыл.

– Надо ментам звонить, Санек, – пропыхтел он.

Саша и сам понимал, что без полиции не обойтись. Но им, ментам этим, то бишь полицейским, пока объяснишь, пока они приедут… А времени-то нет! Он видел Лизины глаза…

Он даже представил себе, как приедут полицейские, окружат здание и будут орать в «матюгальники» что-нибудь вроде:

«Горбатый, выходи!»

А эта «горбатая»… Саша почему-то был уверен, что она скорее убьет себя, чем сдастся. Но сначала она убьет Лизу.

Он резко остановился, и Федька налетел на него.

– Вот что, Федя, ты давай, звони ментам.

– А ты?

– Я пойду погляжу, что можно сделать, может, через окно…

Тут Федька неожиданно повел себя как малолетний недоумок.

– А че я им скажу-то? – заныл он. – Нет уж, Санек, ты давай сам.

Саша махнул рукой и кинулся к выходу. Федька рванул за ним.

Когда они выскочили из института, небо разодрало ослепительной синей молнией, и ахнул такой оглушительный, раскатистый удар грома, что оба невольно присели и закрыли головы руками.

– Во же-е-сть! – выдохнул Федька.

Не слушая его, Саша побежал вдоль здания, глядя вверх.

Вот оно, единственное ярко освещенное окно на третьем этаже. Пожарная лестница… ох ты, метрах в десяти от него. Единственный путь к окну – узкий выступ, опоясывающий здание примерно на полметра ниже края окна. И таких выступов несколько на разной высоте. Такая архитектурная деталь… Самый подходящий – вот этот.

Всматриваясь в этот выступ, Саша поежился. Еле-еле уместится нога… А навернешься оттуда – костей не соберешь…

Вот если бы можно было подстраховаться… Веревкой, например, с крыши… Но где ее искать, ту веревку, да и одному в этом случае не обойтись, а тащить на крышу слепошарого очкарика Федьку – дохлый номер.

Он повернулся к Федьке.

– Вот что, – скомандовал он, – сейчас пойдешь, позвонишь ноль два. Скажешь так: вооруженный преступник захватил заложника. Кто да что – не объясняй, не поверят. Не знаю, мол, и все, дежурю тут на вахте, не моего ума дело. Прикинься пеньком. Потом будешь ждать где-нибудь поблизости от лаборатории, пока я не открою дверь… изнутри. Только не нарывайся, поймешь, что дело плохо – уходи. Да, еще… входную дверь оставь открытой.

Заартачится – по морде дам, подумал он, взглядом гипнотизируя Федьку.

Но Федька по его тону понял, что артачиться не стоит, и молча потрусил ко входу в институт.

Саша, прыгая по газону, подобрался к пожарной лестнице, примерился, подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину, подтянулся и полез наверх.

Иван Уткин и Павел Петраков сидели друг против друга за столом в квартире Петракова. Несмотря на то что балконная дверь была открыта настежь, в комнате стоял тяжкий табачный дух.

Они сидели уже давно. Сначала разговор шел туго, но все же шел, и Иван все больше убеждался, что Петраков ничего не знает об Ольге. До вчерашнего дня он старался вообще о ней не думать, не в силах простить ей измены и предательства. Но вчера он получил письмо от тещи, обращенное, как обычно, к «Оленьке и Паше». Теща по старинке писала им письма, экономя на телефонных счетах. Он понял, что с Ольгой произошло что-то неладное. Не могла же она совсем ничего не сообщить матери об их разрыве и о своем отъезде. Его охватило тягостное беспокойство, не отпускавшее ни днем, ни ночью. Оно-то и погнало его сегодня в общежитие к Галке Лившиц, в надежде узнать у нее, куда же могла подеваться Ольга.

Когда до Петракова дошло, в чем его подозревает Иван, он изумился так неподдельно, что Иван окончательно убедился – Петраков ни при чем.

После этого разговаривать стало легче, и разговор пошел совсем в другом русле. Они стали прикидывать, кто же мог стоять за всеми произошедшими событиями. Их «мозговой штурм» был менее эмоциональным, чем у Лизы и Людмилы, но гораздо более продуктивным. Оба были учеными, привыкшими сопоставлять факты, отслеживать коррелятивные связи и выявлять закономерности.

Имя Зои Болдиной всплыло, когда обсуждали возможное покушение на Лизу на Песчаном озере. Их там, кроме Лизы, было четверо. Людмила была вне подозрений, к тому же она и плавать-то не умела. Друг друга они теперь тоже не подозревали. Оставалась одна Зоя…

– Не может быть, – усомнился Иван. – Доплыть до середины озера, пытаться утопить человека, вернуться назад… И все это под водой, незаметно… Трудновато для женщины, не смогла бы она.

– Если кто и смог бы, то именно она, – мрачно возразил Павел. – Она в юности занималась как раз подводным плаванием, занималась серьезно и успешно. Была первым номером в сборной России, гордостью института.

– Постой, постой, – встрепенулся Иван. – Зоя Колычева, это она? Я фотографию видел в меде, на доске «Наши лучшие выпускники», еще подумал, что похожа…

– Да, она. Болдина – это по мужу. – Павел сжал кулаки, помотал головой. – Нет! Не могу поверить, не могу. Я столько лет ее знаю…

– Кто тогда? – спросил Иван, и вопрос повис в воздухе.

Тут-то и позвонила Людмила.

После первых же ее слов Петраков включил громкую связь, и они с Иваном, напряженно переглядываясь и боясь упустить хоть слово, слушали ее возбужденный рассказ.

Дальше они действовали как один человек, понимая друг друга с полуслова и полувзгляда.

– У тебя где машина, в гараже? – спрашивал Иван, сбегая вниз по лестнице. – Давай на моей.

– Надо следователю позвонить! – старался перекричать шум ветра и удары грома Петраков. – Тому, который ведет дело!

– Из машины позвонишь! У тебя телефон с собой?

– С собой! Давай сразу на Шевченко поворачивай, так ближе!

– Понял! Ну, вперед!

– Вперед!

Гром рокотал почти непрерывно, но Саша был этому рад. Старая ржавая лестница раскачивалась и громко скрипела под ним, и он боялся, как бы его не услышали там, наверху.

Добравшись до третьего этажа, Саша увидел, что выступ, по которому он намеревался добраться до окна лаборатории, шире, чем ему показалось снизу. Нога встанет свободно, даже еще останется пространство. Это его здорово приободрило.

Отсюда было ясно видно, что окно не закрыто, а только прикрыто. Ближняя к Саше рама слегка уходила внутрь. Это тоже было здорово, а то попробуй разбей стекло без всяких подручных средств, а главное, без надежной опоры.

Держась за лестницу, он примерился. Так, идти придется, распластавшись по стене, прижимаясь к ней всем телом. Главное – помнить правило физики: центр тяжести не должен выходить за площадь опоры. Центр тяжести у человека в районе пупка, значит, надо, чтобы пузо было как можно ближе к стене.

Эх, если бы этот выступ лежал на земле, он бы прошел его на счет «раз». Или невысоко над землей, пусть бы даже метрах в трех. А вот когда под ногами бездна…

Да ладно, бездна, одернул себя Саша. Всего-то третий этаж. Это не с самолета падать…

Держась за лестницу, Саша ступил на выступ.

– Тихо-тихо-тихо-тихо, – приговаривал он сам себе еле слышно, одним дыханием.

Шаг левой, подтянуть правую, смотреть вперед. Ну!..

Первые шаги Саша сделал, придерживаясь за лестницу, потом отпустил ее и отчаянно шагнул вперед. Все. Теперь точка невозврата была пройдена, вернуться уже нельзя. Даже посмотреть назад нельзя. Теперь только вперед. Шаг левой, подтянуть правую, смотреть вперед. Тихо-тихо-тихо-тихо…

Едва выехав на улицу Шевченко, Иван и Петраков намертво застряли. Дорогу перегородил трамвай. Рекламный щит, сорванный ветром, занесло на провода, что-то там замкнуло, и трамвайная сцепка из двух вагонов заклинила перекресток.

Сзади их тут же подперли ехавшие следом машины. Справа была плотная стена ровно подстриженного кустарника. Ни развернуться, ни сдать назад было нельзя. Оставалось сидеть и ждать, пока аварийные службы наведут порядок.

Иван злобно колотил кулаком руль и шепотом ругался нехорошими словами. Павел дозванивался следователю.

Людмила по телефону сказала им, что уже пыталась позвонить в полицию. Но ей ни на грош не поверили, приняли за хулиганящего ребенка и пригрозили крупным штрафом родителям. Павел с Иваном решили, что действовать через следователя будет вернее.

К счастью, несмотря на поздний час, следователь оказался на работе. Он долго расспрашивал Петракова, откровенно сомневался, недоверчиво хмыкал и в конце концов пообещал приехать сам и привезти опергруппу. Тут же, впрочем, оговорился, сказав, что вряд ли удастся приехать скоро – весь город из-за погодных условий стоял в пробках, было много аварий.

Спрятав телефон, Петраков взглянул на Ивануткина:

– Ну, что будем делать?

– …!…!…! – ответил Иван.

До окна оставалось метра два, когда с неба сплошной стеной рухнул дождь. Саша замер, прильнув к стене, ему показалось, что его сейчас смоет с уступа. Он сразу промок до нитки, ослеп и оглох. Вода сплошным потоком лилась по лицу, по стене, к которой он прижимался, водопадом хлестала с уступа.

Кое-как проморгавшись и выплюнув попавшую в рот воду, Саша двинулся было дальше, но тут правая нога заскользила и чуть не съехала с уступа. Каким-то чудом он удержался и с гулко забившимся сердцем влип в стену.

– Ти-хо! – беззвучно крикнул он сам себе.

Он постоял, переводя дух, и запоздало пожалел, что не скинул кроссовки там, на земле. Босиком было бы ловчее, в мокрой обуви ноги плохо чувствовали опору.

Но надо было идти, и он двинулся дальше, теперь уж совсем черепашьим шагом.

Внизу, на асфальте, задрав голову, стоял мокрый как мышь Федька Макин. Держа в руках бесполезные очки, сильно щурясь, он всматривался в ползущую по уступу фигуру. Он видел, как Саша соскользнул с уступа и чуть не упал. На несколько секунд он обмер, а потом многими недобрыми словами помянул стерву Мурашову, которая сама вляпалась невесть во что, а теперь доканывала его друга не так, так этак.

– Ты кто? – спрашивала Зоя Евгеньевна, тыча в лицо Лизе пистолетом. – Отвечай, кто ты?!

– Не поняла, – растерянно бормотала Лиза. – В каком смысле?

– В прямом!

– Ну… человек, – нерешительно ответила Лиза.

– Ответ неверный, – с веселой издевкой констатировала Зоя Евгеньевна. – Ты не человек, ты – труп. Причем не просто труп. Ты – труп дуры. Ду-ры! Не имеет значения, что ты еще дышишь и болтаешь своим поганым языком. Ты… уже… труп! И ты учишь меня жить? Ты тут стоишь и вякаешь, как я должна поступать? Кто из нас сумасшедший-то?

– Вы, – не уступила Лиза.

– Знаешь, поразительно, – весело удивилась Зоя Евгеньевна, – вы все ведете себя одинаково. Наверное, потому, что все – дуры. Та… первая Пашкина жена тоже все уверяла, что Пашка не для меня. Он, видите ли, для нее! Моль мерзкая… Я после нее руки мыла, мыла… Ощущение было, что моль раздавила. Как она удивилась, когда полетела из окна! Все смотрела на меня тупыми коровьими глазами, до самого конца смотрела, уже когда летела… Тупая мразь! И она посмела перейти мне дорогу!

– А потом вам перешла дорогу его вторая жена, – не утерпела Лиза. – И опять он выбрал не вас.

Опасно, сказала она себе, увидев, как переменилась в лице Зоя Евгеньевна. Но остановиться уже не могла.

– Вы ее утопили, – продолжала она. – Но потом появилась третья…

– Да, – перебила Болдина, – я ее утопила. Она сильно пожалела, что отняла у меня Павла. Там, под водой, я смотрела в ее лицо, я видела, как она захлебывается, подыхает… А третью мразь я застрелила вот из этого пистолета и закопала в лесу, и она тоже визжала и унижалась перед смертью! Они все сильно пожалели, что встали на моем пути, все три! А если появится четвертая, я убью и ее, не сомневайся!

Лиза не сомневалась.

– Ты говоришь, что он меня не полюбит? – продолжала Зоя Евгеньевна. – Никогда не полюбит, да? Пусть. Но и никого другого он не полюбит тоже. Я выработаю у него отрицательный условный рефлекс. Знаешь, как у крыс вырабатывают отрицательный условный рефлекс? Когда крыса делает то, что не нужно экспериментатору, ее бьют током! Раз за разом, раз за разом, пока не усвоит – этого делать нельзя! Так и я с Пашкой. Влюбился, женился – женушка подыхает. Опять влюбился-женился – опять подыхает. Влюбился – подыхает! Женился – подыхает! Подыхает! Подыхает!! Подыхает!!!

Она кричала все громче. Лиза, раскрыв рот, смотрела на Болдину. Перед ней был как будто совсем другой человек. Лицо Зои неузнаваемо исказилось, глаза побелели, рот кривился и брызгал слюной, пистолет прыгал в трясущихся руках.

Куда девалась «Зоечка Евгеньевна», классная тетка, красивая, умная, ироничная? Если бы Лиза раньше увидела ее такой, она бы сразу поняла, что перед ней сумасшедшая. Если у нее бывают такие припадки, чего ж удивляться, что она убивает направо и налево…

Вдруг Болдина смолкла. Было видно, что она огромным усилием воли старается взять себя в руки. И это ей удалось. Она задышала ровнее, лицо разгладилось, руки перестали трястись. Перед Лизой вновь стояла спокойная и холодная Зоя Евгеньевна. И она была гораздо страшнее, чем та, которую Лиза видела минуту назад.

– А теперь ты, – вдруг сказала она таким тоном, что Лиза поняла: началось, сейчас убийца примется за нее. – Ты тоже встала на моем пути. Ты понимаешь? Ну?!

– Да нигде я не вставала! – воскликнула Лиза. – Даже не заподозрила вас ни разу. Зря вы это затеяли. И топили тогда меня зря. Кстати, я так и не поняла, почему у вас купальник остался сухим?

Это была слабая попытка оттянуть неизбежное. Она не сомневалась, что Болдина сейчас оборвет ее. Но неожиданно вопрос о купальнике почему-то задел Болдину.

– Чего тут понимать? – окрысилась она. – Я плавала без купальника! Мне ведь было нужно алиби. Сухой купальник – это отличное алиби. Кто-нибудь да заметил бы, что он сухой, а если бы никто не заметил, я бы нашла способ обратить на это внимание. Но ты наблюдательная, ты купилась! Что, тебя шокирует, что я плавала голой? Конечно, это ведь так «неприли-и-и-чно» – плавать голой, ах, ах! Это же против правил, да? Запомни… на те несколько минут, что тебе остались, запомни – по правилам живут одни дураки!

– Люди веками вырабатывали правила, – упрямо возразила Лиза. – Правила – это цивилизация. Без правил живут одни изгои и преступники.

– Иш-ш-шь ты, как заговорила, – зловеще прошипела Болдина. – Ну, сейчас ты заговоришь по-другому…

Иван Уткин и Павел Петраков наконец-то выбрались из затора и ехали к институту, но совсем не так быстро, как им хотелось. Видимости не было никакой. Дворники не справлялись с потоками воды, хлещущими по стеклу. Иван то и дело жал на гудок, но это не помогало. Машины впереди тащились так же медленно, любителей экстрима в жутких погодных условиях не находилось.

Павел сидел, стиснув зубы. Он испытывал ощущения человека, отходящего от сильного удара, когда в первый момент ничего не чувствуешь, кроме тупого толчка, а потом до сознания начинает доходить боль.

События, о которых он еще вчера не подозревал, факты, которые толковал совсем по-другому, вдруг словно высветились безжалостным светом истины. Каждый факт, как кусочек мозаики, нашел свое единственное место, и из них сложилась чудовищная, дикая, уродливая картина. И в центре этого кошмара был он, Павел Петраков, тупой идиот.

Неужели это правда, спрашивал он себя. И понимал – да, правда.

Это было невыносимо, и он мычал сквозь стиснутые зубы от душевной муки. Хорошо, что из-за шума дождя и надрывного рева мотора его не было слышно.

Яркий свет окна за пеленой дождя приблизился почти вплотную, и Саша услышал крики, что-то вроде: «Эй!… Эй!…» Голос был не Лизин. Кричала та, другая.

Саша непроизвольно заспешил, последние несколько шагов он сделал, не глядя под ноги. Вцепившись левой рукой в деревянный короб окна, он подтянулся и осторожно заглянул внутрь.

Лиза и Болдина почти не сдвинулись с места, они по-прежнему стояли друг против друга, только теперь Саша видел их с другой стороны. Они стояли около стола, за которым в лаборатории обычно пили чай.

Саше теперь было видно лицо Болдиной, страшное лицо, искаженное, злобно ощеренное, с повисшими вдоль щек слипшимися волосами. Она орала что-то неразборчивое и трясла пистолетом перед Лизой.

Лица Лизы видно не было, она опустила голову и смотрела куда-то в пол. Вся она была понурая, с опущенными плечами и как будто не замечала оружия, пляшущего перед ней. Саша стал примериваться, как бы ловчее и по возможности неожиданно для Болдиной проникнуть в комнату.

Вдруг Лиза подняла голову и что-то сказала. Саша не расслышал ее слов, все заглушал шум дождя. Он только увидел, как Болдина вся перекосилась, еще больше ощерилась. По тому, как она перехватила пистолет, Саша понял – сейчас будет стрелять. Медлить было нельзя, и Саша, группируясь в прыжке, с силой оттолкнулся от уступа.

– Пей, пей! Гадина, сука, пей! – кричала Болдина.

Голос ее стал резким и визгливым. Она орала так уже довольно долго.

Лиза тупо смотрела на кружку с отравой, которая опять стояла перед ней. Кофе давно остыл и поменял цвет – из ярко-коричневого стал грязно-бурым.

Она устала настолько, что возникала пугающая мысль – выпить, и пусть все кончится!

С того момента, как Лиза увидела Сашу Грачева в стеклянном проеме двери, она исступленно ждала помощи. Она поняла, что Людмила поднимает на ноги всех, кого может, и была уверена – вместе они что-нибудь придумают, помощь придет непременно.

Но время шло, а ничего не происходило. Лизе казалось, что миновало уже много часов, а она все еще наедине с убийцей.

И правда, что они могут сделать, думала она. Любые их попытки что-либо предпринять окончатся тем, что Болдина ее застрелит. Она убьет ее и будет говорить, что это Лиза на нее напала. Она ведь не знает, что Лиза все рассказала Людмиле. А если узнает – убьет, чтобы отомстить. Даже если сюда будут ломиться омоновцы, она успеет это сделать, когда поймет, что ей нечего терять.

Надежда вдруг ушла, как вода в песок. Лиза почувствовала, что впадает в оцепенение. Все стало безразлично, даже страха она больше не испытывала. Ей хотелось только одного – чтобы все скорее кончилось.

Чем равнодушнее и отрешеннее становилась Лиза, тем агрессивнее вела себя Болдина. Она говорила все громче, распаляя себя, и наконец начала кричать, осыпая Лизу бранными словами и водя стволом пистолета, целясь то в голову, то в живот. Ее лицо вновь исказилось гримасой бешенства.

Равнодушие Лизы, видимо, бесило ее. Она ждала слез и унижений, она добивалась их. Лиза догадывалась об этом, помня то нескрываемое удовольствие, с которым Болдина рассказывала о последних минутах жизни своих жертв. Но Лиза оставалась бесстрастной. Она стояла, опустив голову, и как будто не видела пляшущего перед ее носом пистолета, не слышала угроз. В этом не было ни мужества, ни гордости – одна бесконечная, сковывающая усталость.

…Внезапно Лиза очнулась. Осознав, что уже несколько мгновений в комнате стоит тишина, она подняла голову.

Перед ней опять стояла совсем другая Болдина. Спокойная, холодная, только из глаз ее изливалась на Лизу такая ненависть, что было понятно: все… на этот раз все.

Встрепенувшийся вдруг инстинкт самосохранения заставил Лизу сжаться, собрать последние силы. Смерть смотрела на нее из глаз убийцы, из черного зрачка пистолета. И непонятно почему, наверное, просто от отчаяния или от того, что ей во что бы то ни стало нужно было сказать последнее слово, «слово перед казнью», она тихо произнесла:

– Вы все равно проиграли. Вам уже ничего не поможет. За вами уже идут.

Болдина сделала какое-то движение. На миг время замерло.

Резкий звук со стороны окна заставил их разом повернуть головы. Обе увидели, как распахнувшаяся рама ударилась об косяк, звонко треснуло стекло, в окно что-то влетело, кувыркнувшись в воздухе. Болдина резко дернулась, разворачиваясь в сторону окна и вскидывая пистолет. Ни о чем не думая, Лиза метнулась к ней и повисла на руке, держащей оружие. Федька Макин, стоявший под окном лаборатории, увидел, как Саша нырнул в окно, и опрометью кинулся к распахнутой двери института. Уже на бегу он услышал выстрелы…

Лиза понимала, что Болдина стреляет. Выстрелы грохотали у самого уха, рука, в которую она вцепилась мертвой хваткой, дергалась. Шибало какой-то гарью, дымом, падало и билось стекло. Они почему-то тоже упали и теперь ворочались на полу. Кто-то кричал, Лиза не понимала кто. То ли Болдина, то ли она сама, то ли кто-то третий, а может, все вместе.

Все силы Лизы уходили на то, чтобы не выпустить эту дергающуюся ненавистную руку с пистолетом. Пусть стреляет, пусть, должны же у нее когда-нибудь кончиться патроны.

Она услышала чей-то голос: «Лиза, отпусти, отпусти!». Откуда-то на нее упали капли воды и отрезвили ее. Она поняла, что выстрелов больше не слышно, и подняла голову.

Саша Грачев коленом прижимал Болдину к полу. Та билась, стараясь вырваться, тянулась растопыренными пальцами к пистолету, который валялся в полуметре от ее руки.

– Лиза, Лиза, открой дверь, там Федька, – настойчиво говорил Саша. Почему-то он был весь мокрый, с него текла вода. Лиза услышала глухие удары в дверь.

Вскочив, она хотела схватить пистолет, но Саша предостерегающе крикнул: «Не трожь!» и носком мокрой кроссовки отпихнул пистолет подальше. Лиза кинулась к двери, лихорадочно нащупала на полочке ключ и трясущимися руками стала всовывать его в замок. Она страшно боялась, что Саша не удержит взбесившуюся Болдину.

Наконец ей удалось попасть в замочную скважину, и она повернула ключ. Рывком распахнувшаяся дверь сильно ударила ее по лбу и отбросила на стеллаж с лабораторной посудой. В голове загудело. Схватившись за лоб, Лиза сползла по стеллажу вниз, и на нее со звоном посыпались колбы, пробирки, мерные цилиндры.

Сидя на корточках и держась за голову, вся осыпанная осколками стекла, Лиза, не отрываясь, смотрела, как ворвавшийся в лабораторию Федька рвет на полосы свой халат, как парни поднимают Болдину с пола, сажают на стул и прикручивают к нему лентами белой ткани.

Потом Саша подошел к Лизе, присел на корточки, оторвал ее руку ото лба, на котором, она чувствовала, вздувалась огромная шишка, и, обернувшись, сказал:

– Ну ты и придурок, Федя.

– Че придурок-то? – возмущенно зачастил Федька. – Я к вам на помощь спешил – и придурок? Да че б вы тут без меня делали! Да если бы не я!..

Он подскочил к ним, тоже поразглядывал Лизин лоб и уже чуть виновато добавил:

– Ладно, Лизавета, до свадьбы заживет. А пока запудришь какой-нибудь хренью. А хочешь, дядя Федор тебе бандану подарит?

– Почему вы мокрые оба? – невпопад удивилась Лиза.

Парни переглянулись, Федька жалостливо запричитал:

– Так ить дожж на улице, матушка Лизавета Батьковна! Уж такой дожжик, мочить и мочить! Вас тута чуть не замочили, а нас с Сашком тама мочило…

Лиза тупо уставилась в окно, где стояла сплошная стена дождя. Надо же, дождь, вяло подумала она.

– Ты в полицию звонил? – спросил Саша у Федьки.

Ответа Лиза не услышала. С этого момента она перестала четко воспринимать действительность. Впала в анабиоз, как замерзшая гадюка. Ее словно унесло куда-то, она заснула с открытыми глазами и даже как будто видела сны. Что-то вокруг нее происходило, кто-то двигался, чьи-то голоса звучали неразборчиво, как издалека.

Очнулась она оттого, что Людмила приложила ей мокрое полотенце к голове. Как она здесь очутилась, когда, Лиза не заметила. И Николашин, оказывается, тоже был здесь, сидел на подоконнике рядом с Федькой Макиным. И вообще в комнате было полно народу. Ходили незнакомые люди, переговаривались, что-то фотографировали. Один из них руками в резиновых перчатках укладывал в прозрачный пакет пистолет.

Сама Лиза уже сидела на стуле у стола. Как она здесь очутилась – не вспомнить. Напротив нее, у другого края стола сидела Болдина, прикрученная к стулу порванным белым халатом. Она ни на кого не смотрела, сидела, опустив голову, занавесившись спутанными, слипшимися прядями волос. От нее веяло чем-то таким, что смотреть на нее было страшно.

Незнакомый мужчина, наклонившись над Лизой, громко, как у глухой, спросил у нее:

– Вы как? Говорить можете?

Лиза смотрела на него непонимающе, и человек распрямился, махнул рукой.

– Шок, – услышала Лиза. – Медицину надо.

Лиза искала глазами Сашу Грачева, но его нигде не было. Она отвела Людмилину руку с холодным полотенцем, заворочала тяжелой головой и обнаружила Сашу за своей спиной. Он стоял за ее стулом и придерживал ее за плечи.

Увидев, что Лиза беспокоится, Саша наклонился над ней. Вода уже не текла с него, волосы высыхали и топорщились ежом.

– Лиза, ты как? – тоже спросил он. – Может, в больницу поедем, а?

Лиза помотала головой. Ну уж нет, ни в какую больницу она не поедет. Она досмотрит все до конца, чего бы это ей ни стоило.

Внезапно с улицы донесся резкий визг тормозов, а через несколько минут распахнулась дверь, и на пороге появились Петраков и Ивануткин. Ну вот, подумала Лиза, теперь все в сборе.

У Павла Анатольевича было такое лицо, что на него было больно смотреть. Он сразу нашел глазами Болдину, и та, как будто почувствовав его взгляд, подняла голову. Они встретились глазами.

Почему-то в комнате стало тихо, все примолкли и приостановились в движении, как по команде «замри».

– Зоя, – в полной тишине произнес Петраков, – Зоя, где Ольга?

Надежда, на миг мелькнувшая в глазах Болдиной, сменилась досадой, яростью, ненавистью. Она дернулась, но путы держали ее крепко. И тогда она засмеялась.

От этого нечеловеческого, жутковатого смеха у Лизы по коже побежали мурашки. И все вокруг стояли, как околдованные, никто не говорил ни слова.

– Зоя. – Голос Петракова стал умоляющим. – Бога ради, Зоя… Я прошу тебя… Скажи, где Ольга?..

Болдина грубо захохотала, запрокидывая голову, как будто боялась, что из глаз прольются слезы. Было непонятно, смех это или истерические рыдания.

– Зоя! – Голос Петракова вклинился в смех и оборвал его.

Болдина смолкла и несколько мгновений, прищурившись, смотрела на Петракова. Она что-то решала. Потом сказала:

– Пусть развяжут. Иначе ничего не скажу.

Петраков просительно посмотрел на человека, который недавно спрашивал у Лизы, может ли она говорить. И все остальные тоже повернулись к нему. Очевидно, этот человек был здесь начальником. Он немного поколебался, но разрешил:

– Ладно, развяжите, бежать ей некуда.

Обрывки халата с Болдиной пришлось срезать, так крепко Саша с Федькой затянули узлы. Когда ее освободили, она облегченно подвигала руками, растерла затекшие плечи и запястья.

– Зоя!.. – нетерпеливо напомнил Петраков.

Она подняла голову и взглянула на него.

– Что ж, Паша… Хочешь знать, где Ольга… Оленька любимая, да?..

Она улыбнулась ему лукавой безумной улыбкой, от которой он побледнел.

– Помнишь, Паша, – продолжала она, – мы с тобой ездили за город… Помнишь наше место, овражек и две березки над ним… Мы там целовались с тобой, у березок… Так вот, она там, в овражке, под теми березками… Мы с тобой как раз над ней целовались… Ты быстро найдешь, она не очень глубоко…

В комнате стояла мертвая тишина, никто не двигался, не говорил, только дождь шумел за окном.

В этой тишине Болдина спокойно протянула руку, спокойно взяла Лизину кружку, которая, оказывается, так и стояла у края стола – как Лиза могла забыть про нее, она даже и не видела ее, как будто кто-то отводил ей глаза, – и спокойно поднесла ко рту.

Лиза хотела закричать, броситься к Болдиной, вырвать кружку из ее рук, но ничего не получилось. Ни руки, ни ноги, ни язык не слушались ее. У нее еле-еле получилось захрипеть и вытянуть руку вперед.

– Что, Лизочек? – обеспокоенно наклонилась к ней Людмила.

– Там яд! – прохрипела Лиза. – В кружке!..

– Там яд! – звонко озвучила ее хрип Людмила. – В кружке!

Все как будто отмерли. Несколько человек бросились к Болдиной. Но она уже пила, торопливо, запрокидывая голову, громко глотая.

Столпившиеся вокруг Болдиной мужчины плотно заслонили ее от Лизы. Не было видно, что там происходит, слышались только реплики, в основном мат. Видимо, у Болдиной отнимали кружку, пытались вызвать рвоту. Кто-то громко кричал в телефон, вызывая «Скорую». Потом все расступились.

– Поздно, – услышала Лиза и увидела Болдину.

Она умирала, это было понятно сразу. Не тихой, безболезненной смертью, которую она обещала Лизе, нет. Она задыхалась, царапала руками горло, посиневшее лицо ее сводило судорогой. Не в силах смотреть на это, Лиза закрыла лицо руками.

14

Ночь кончалась. В лаборатории по-прежнему горел свет, но он был не нужен, просто никто не догадался выключить. За окнами стало совсем светло. Дождь кончился, небо было чистым и голубым. Занимался новый, ясный и солнечный день.

Их наконец-то оставили в покое. Уехала «Скорая», увезли труп, после бесконечных расспросов и протоколов уехали полицейские.

Хозяйственная Людмила, мобилизовав себе в помощь Николашина и Макина, как могла, навела порядок. Смела осколки стекла, протерла стол. Стул, на котором сидела Болдина, отнесла к ее столу. Туда все избегали смотреть – на аккуратный, как и всегда, Зоин стол с единственным украшением – хрустальным яблочком, райским запретным плодом.

Разойтись после этой ночи они не смогли – было как-то не по себе. Вместе было легче. Так и сидели все в одной комнате, только Петраков ушел в свой кабинет, и его никто не решался тревожить.

Время от времени названивал телефон – это Света Николашина, изнемогающая от любопытства, пыталась вернуть к родному очагу своего Пугливого Кобеля. Но Валера упрямо оставался на месте.

– Людочка, давайте кофейку сварим, покрепче, – предложил Ивануткин.

Пока Людмила возилась с кофе, он просто молниеносно сгонял на своей машине в ближайший круглосуточный магазин и привез «малый бутербродный набор» – хлеб, масло, колбасу и сыр.

Только при виде еды Лиза вспомнила, что за эти сутки она всего два раза пила чай – утром дома и в гостях у Жанны с Диночкой. Пришлось сильно втянуть в себя живот, который явно собирался громко заурчать.

Подтянув колени к подбородку, она сидела на подоконнике, куда ее загнала со своей уборкой Людмила. В голове крутились обрывки мыслей.

Сегодня впервые на ее глазах умер человек… Когда это забудется, перестанет стоять перед глазами? И забудется ли вообще?.. Как она будет с этим жить?

Павел Анатольевич… Ему-то каково? Ведь это все из-за него, ради него. Это у него вырабатывали «условный рефлекс»… Как у крысы…

Лиза решила, что про «условный рефлекс» она никогда и никому не расскажет, даже Людмиле.

Бедная Людка!.. Не скоро еще Петраков станет прежним. Тем нормальным симпатичным мужиком, с которым можно завести детей и персидского кота… Ему еще предстоит самое тяжелое – найти, опознать, похоронить Ольгу. Завтра он с оперативниками едет в тот лесок, к тому овражку… Как он это перенесет? Здесь никто не сможет ему помочь. И Людка не сможет…

Лицо у Людки стало совсем другое, взрослое. Она не суетится, как прежде, с жужжанием, вокруг Петракова. Неслышно возится с кофе, думает о чем-то…

Людка сегодня ее спасла. Она и Саша…

Саша… Если бы не сегодняшняя ночь, она никогда бы не узнала, какой он. Она думала, он просто хороший парень, а он… Он герой. Самый настоящий герой, который, вот удивительно, встретился ей на жизненном пути…

Сейчас про Сашу думать не надо. Не здесь, не среди людей… Она подумает о нем, когда останется одна, а то лицо ее выдаст. Вон Федька все поглядывает то на нее, то на Сашу, как любопытный таракан щупает усиками пространство, ловит информацию, ухмыляется ехидно. Ну, Макин…

Только бы Саша никуда не делся. А вдруг он сегодня разочаровался в ней? Она, наверное, выглядит, как чума, с этим фингалом на лбу. Фельдшерица со «Скорой» помазала ей шишку йодом «в сеточку». Сказала, так быстрее рассосется. Лиза, как могла, занавесила шишку челкой, но все равно вид у нее, наверное, как после пьяной драки.

Саша, как только понял, что она пришла в себя, отстранился от нее, отодвинулся. Держится в стороне и даже не смотрит в ее направлении. А ей вот нужно, чтобы смотрел, и самой нужно видеть его постоянно.

Не в силах сдержаться, Лиза нашла глазами Сашу и тут же поймала его взгляд. Он, оказывается, украдкой косился на нее. Встретившись с ней глазами, он начал неудержимо краснеть.

На Лизу снизошел великий покой. Нет, все будет хорошо… У нее вдруг возникло ощущение, что ее мир, пошатавшись, вновь крепко встал на ноги. Можно жить дальше. Та тень, которая так долго висела над нею, да и над всеми ними, исчезла, можно жить и не бояться удара из-за угла.

Да, все будет хорошо. И у нее, и у Саши, и у Петракова, и у Людки… Ведь если существует возмездие для убийц, значит, все справедливо. А значит, должна, ну должна вознаграждаться любовь и верность. И Бахрама Магомедова скоро выпустят из тюрьмы, следователь сказал, что совсем скоро…

Саша Грачев увидел, что Лиза улыбается ему своей чудесной улыбкой, как тогда, в подвале, в его комнатушке. Как тогда, у него захолонуло сердце от счастья. Чувствуя, что опять краснеет и скоро станет багровым, как помидор, он отвернулся и исподтишка погрозил кулаком Федьке Макину, который беззастенчиво пялился на них с Лизой. Федька невинно моргнул и скорчил постную мину – ничего, мол, не видел.

Людмила громко стукнула дверцей навесного посудного шкафчика. Все как по команде повернули головы на звук и вздрогнули, как обжегшись. На полке в шкафу стояли кружки для кофе. А впереди всех красовалась темно-синяя кружка с рисунком из серебристых звездочек, выстроенных в контур паука с длинным хвостом-жалом. Зоина кружка.

Все уперлись взглядами в эту кружку, и в полной тишине всем почудился тихий дьявольский смех.

«Вам еще долго не отделаться от меня», – как будто сказал беззвучный голос.

Среди общего молчания Людмила брезгливо, двумя пальцами, взяла кружку и бросила ее в урну. Кружка тяжело шлепнулась в кучу смятой бумаги и битого стекла. И этот глухой стук снял оцепенение. Все облегченно зашевелились.

– Ладно, – сказал Иван Иванович Уткин и глубоко вздохнул. – Так или иначе, но это все-таки кончилось. Время все лечит. Давайте жить дальше.

Content

Анна Акимова
Змеиная верность

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14