Соседи

Смешные и трагикомические истории

Сергей Новиков

© Сергей Новиков, 2018

ISBN 978-5-4485-7431-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассказы

Ночь в опере

Наталье Подберёзной ко дню рождения

— Я тут женюсь на днях, — сказал мне школьный приятель после литра на четверых. — Щас вот последний раз один в Твери, на госэкзамены в техникум приехал. Надо пользоваться моментом, в общем. Короче, свёл бы ты нас к бабам.

С приятелем мы не виделись лет семь — с тех пор, как вместе окончили школу в райцентре. А час назад он внезапно возник на пороге квартиры, которую я, дважды недоучившийся студент, неудавшийся коммерсант, в настоящий момент — безработный, снимал под честное слово в столице области. Одноклассник привёл какого-то паренька допризывного возраста, который оказался первокурсником техникума и нашим земляком.

Денег на выпивку не было. Вечер встречи, тянущийся под чай и хлеб, начал катастрофически провисать, когда внезапно появился Майоров с упомянутым выше литром. По жизни Майоров успел побывать участником боевых действий в составе ограниченного контингента советских войск, токарем, автослесарем, продавцом в первом открытом в городе коммерческом магазине и «лунатиком» (так называли электриков из троллейбусного парка). На нынешнем отрезке биографии он мелким оптом продавал привезённые из Турции китайские люстры, и дело шло. Услышав про баб, Майоров невозмутимо заметил, обращаясь ко мне:

— Мирон, если что, деньги есть.

Две подходящие барышни (обе торговали в ночном ларьке) жили буквально через дорогу. Подружки всегда были рады симпатичным кавалерам. Щедрость приветствовалась, но обязательным условием не была — возраст, внешность и доходы позволяли барышням проявлять разборчивость.

Приняли нас более чем радушно (повышенный энтузиазм был реакцией хозяек на взятый по пути представительский литр «Absolut Kurant» и предназначавшийся для кавалеров литр попроще).

Первые полчаса мы с Майоровым помнили, зачем мы здесь, и свято чтили законы гостеприимства. То есть молчали и не отвлекали внимание на себя.

Но и мои земляки как-то не торопились блеснуть обаянием. Их участие в вечеринке ограничивалось тем, что они очень серьёзно и обстоятельно выпивали рюмку за рюмкой.

Вскоре за столом утвердилось тягостное молчание. Пришлось вступать нам с Майоровым.

Через несколько минут у одной из подруг заблестели глаза. Барышня начала переодеваться. Её домашний халат (мужчины символически отвернулись) сменился на чёрную эластичную водолазку, которая, едва не взорвавшись на груди, жадно облизала стройную талию. Ниже талии взгляд гипнотизировали белые трусы, ослепительная яркость которых была слегка приглушена светлыми колготками — юбку барышня надела рюмки через три. Уловив намёк, мы с Майоровым переглянулись и задумались над текстом приглашения, но нас опередили.

— У вас есть стиральная машина? — неожиданно спросила барышня.

— Да, — обрадовался я, — есть, но…

(У меня на квартире действительно имелась машина «Малютка», правда, неисправная, однако закончить ответ и сообщить о поломке я не успел).

— Так мы… (вопросительный взгляд в сторону подруги) …так я у вас постираю?

— Базаров нет! — восторженно выдохнул Майоров.

Давно сломавшаяся «Малютка», которая по прибытии должна была доиграть роль приличного предлога и сойти со сцены, после включения в сеть несколько раз подпрыгнула и вдруг завелась. Гостья, не проявив ни малейшего интереса к прихваченным по дороге двум литрам, распотрошила принесённый узел с грязным бельем и натурально принялась стирать. Правда, между делом она всё-таки забегала в комнату выпить. Сначала забегала в юбке. Потом как-то незаметно на ней снова остались водолазка, колготки и трусы.

— Душно!.. — оправдывала стриптиз барышня, обмахиваясь только что выстиранной юбкой.

Сплясав с нами под «’39» и «Seaside Rendezvous», гостья избавилась от колготок и водолазки. Колготки изодрались об пол и полетели в форточку, а пропитавшаяся потом водолазка была отправлена в «Малютку». Под водолазкой обнаружилась белая майка с бретельками. Как и водолазка, майка изумительно обрисовывала талию. Однако выше талии майка растягивалась куда соблазнительней водолазки.

Зрелище произвело впечатление. Земляки плотоядными взглядами впились в тяжёлые, будто бы литые выпуклости. Или скажем иначе: уставились на выдающуюся грудь барышни. Явленный нам бюст был примечателен не только размером, но и тем, что положив на закон тяготения, задорно стремился вверх. Благодаря этой феноменальной физике, майка приподнималась и обнажала полоску живота над трусами. На ощупь, не отрывая глаз от не стеснённого лифчиком бюста, земляки с горкой налили себе по стограммовой рюмке и медленно, глотками выпили. Потом школьный приятель встал, и, в упор не замечая барышни, попрощался со мной и с Майоровым. Молодой земляк в точности повторил все его действия.

— Пойдём мы, наверное, — сказал приятель.

— Счастливого пути! — Майоров лучился обаянием и сердечно тряс руки гостям. — Заходите! Рад был познакомиться..!

…«Малютка» перегрелась и остановилась. Гостья набрала в ванну прохладной воды и занялась полосканием. Впрочем, к тому моменту мы с Майоровым уже воспринимали её не как сексуальный объект, а как часть пейзажа, и вопросами вроде кто это, как она сюда попала и зачем она здесь, не задавались — может, человек и правда постирать зашёл.

Мы продолжали выпивать, прибавляя звук магнитофона после каждой рюмки. Когда регулятор громкости дошёл до предела, а кассета с сорокатрёхминутной «A Night At The Opera[1]» поехала на реверсе то ли по третьему, то ли по пятому кругу, мы созрели для интеллектуальной беседы. Я ни к селу, ни к городу напел: «Один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане и этим сознанием горд». Майоров цитату не узнал, но Сартром заинтересовался крепко. Я принёс сборник. Напыжился и попытался вспомнить определение экзистенциализма, которое никогда не знал. Майоров моим экспромтом не удовлетворился и попросил почитать Сартра вслух. Слушал очень внимательно. Время от времени рассеянно улыбался. Иногда почтительно кивал. Выказав почтение Сартру, наполнял рюмки.

Мои завывания (я старался читать экзистенциально) под громкокипящую музыку «Queen» напомнили Майорову школьные годы — радиоточку, театр у микрофона и пьесу «Ревизор». Решили воссоздать. Я сходил за Гоголем, а когда вернулся, Майоров уже сидел за столом не один. Компанию ему составляла наша гостья, которая весьма вольно расположилась в кресле. (Вольно — это закинув ноги на подлокотники; правую ногу на правый подлокотник, а левую, соответственно, на левый). Из одежды на ней по-прежнему были только трусы и майка.

— Я спать хочу… Мне что, домой идти? — с вызовом произнесла она.

— Конечно нет, — с удивлением поднял брови Майоров. — Посиди с нами. Побеседуем. Вот Мирон Гоголя принес. Знаешь такого? Знает… — Майоров заметно огорчился и выпил. — А этого… Мирон, скажи.

— Сартра? — опознанного Гоголя я за ненадобностью положил в кресло. Туда, где должны были бы находиться колени красавицы, будь она чуточку скромнее.

— Да нет, ты хуже говорил.

— Художественную прозу французского философа-экзистенциалиста, лауреата нобелевской премии по литературе за 1964 год Жана-Поля Сартра?

— Его. — Майоров налил ещё. — Его знаешь?

— Нет.

— Так сиди и читай! — Майоров ткнул барышне в грудь раскрытую книгу и обратился ко мне с риторическим вопросом:

— По пятёре?

Гостья, которую пятёрой обнесли, насупилась. Сняв ноги с подлокотников, она сомкнула колени и приняла уютную девичью позу (про такую обычно пишут «забралась в кресло с ногами»). Потом налила себе стакан водки, чуточку отпила из него, положила Сартра на тугое гладкое бедро и начала читать «Слова».

Допив, мы с Майоровым отправились спать. Кажется, светало.

Мы удивились, когда не смогли улечься на диване. На нём, строго по центру, лежала гостья. Майки с бретельками на ней уже не было. Зато на животе, слегка прижатые резинкой трусов, располагались Сартр и Гоголь. Услышав нас, барышня, не открывая глаз, закинула руки за голову и потянулась, чуть выгнув спину в изящном мостике. Мелькнули плоский живот, загорелые рёбра, хорошо выбритые подмышки. Над Сартром и Гоголем упруго качнулся обнажённый бюст.

Майоров слегка оживился; я тоже. Бросили жребий. Жребием определяли не очерёдность, а спальное место — кому у стены, кому с краю. С краю оказался Майоров. Он спросил:

— Нет ли у тебя немецкого порно? — и, получив кассету, утешил:

— Ты спи, спи, я звук включать не буду. — После чего повернулся к нам с барышней спиной.

Внезапное самоустранение Майорова и старательность, с которой наша красавица изображала спящую, вызвали у меня паническое чувство непосильной ответственности. Говоря проще, я занервничал. Увидел сборник Сартра, выглядывающий из трусов барышни, и осторожно положил руку ей на живот. Под моими пальцами кожа ниже пупка резко вздрогнула, напряглась и покрылась мурашками. А я начал аккуратно вытаскивать книгу. Красавица старательно зевнула, перекатилась на бок и ловко обняла меня за шею. Прохладный бюст обжёг прикосновением мою грудь, в живот острым углом упёрся Сартр. Пришлось брать томик Гоголя, который выпал из её трусов сам — Гоголь был потолще Сартра, и при резком движении барышни резинка его не удержала. Поэтапно, будто бы ворочаясь во сне, я принялся выползать из кольца сомкнутых на моей шее рук. Манёвр удался. Эффектно всхрапнув, я резко развернулся лицом к стене и открыл книгу.

Сзади послышалась характерная возня — как если бы кто-то пытался проникнуть под уже потревоженное мной бельё красавицы. «Ну, наконец-то!» — подумал я и оглянулся. Зажмурившийся Майоров шарил руками по телу барышни, которая вновь замерла в томительной готовности. Со всей мыслимой деликатностью он пытался извлечь из трусов нашей прекрасной гостьи сборник Сартра. У него получилось.

Полчаса мы с Майоровым читали при скудном освещении, которое давали немецкий порнофильм и убогий февральский рассвет. Потом начала поскуливать моя истомившаяся от неопределённости собака: она привыкла спать со мной, но, когда по ночам случались посетительницы, забиралась на диван только после финала. Я щёлкнул пальцами. Собака облегчённо прыгнула на нашу троицу, потопталась по нам тридцатью килограммами живого веса и, в конце концов, устроилась в ногах. Все уснули.

Утром гостья засунула в узел с недосохшим бельём Сартра и Гоголя.

— Это чтоб к следующему разу подготовиться, — съязвила она и злобно хлопнула дверью.

— Это как же так получилось? — выдавил я. И, прежде чем перевести взгляд на Майорова, несколько секунд ошарашено смотрел на закрытую дверь. — Ты, кстати, хоть буквы-то вчера видел?

Майоров, который, судя по тревожным глазам, был удивлён не меньше моего, с достоинством англичанина-викторианца натянул на лицо ироническую полуулыбку и произнёс:

— Да уж, дама нарядная… Но, с другой стороны, время неплохо провели, в общем-то. Когда б я ещё Сартра почитал…

2001, 2006, 2009.

Буфетчик и француженка

Билет купить не удалось. Проводники под свою ответственность везти не решились и послали в штабной вагон.

Начальник поезда — мощная, властная женщина — попросила паспорт. Открыла страницу с пропиской и неожиданно поинтересовалась моей профессией.

— Пишу в газету про налоги.

— И про что только теперь в газету не пишут, — удовлетворённо сказала начальник. — Впрочем, вы нам подходите. Как тронемся, входите и садитесь в третье купе.

Поезд тронулся, я пошёл на место.

Вагон был переполнен. Однако в третьем купе находился всего один пассажир. На нижней полке манерно сидела длинноногая девица. Судя по причудливости позы, спина барышни обладала невероятной гибкостью. Белый окрас тонких брюк немного подтаивал там, где они плотно прилегали к загорелым ногам. Крохотная белоснежная майка на фоне вызывающе роскошного красного лифчика выглядела необязательным аксессуаром. Лицо барышни не желало подчиняться зрительной памяти. А память вербальная после мимолетного знакомства сохранила бы о лице не больше трёх слов: неправильное, привлекательное, ускользающее. Барышня смотрела на меня в упор.

«Шикарная француженка», — подумал я, но «добрый вечер» сказал по-русски. Ответа не последовало. Сопровождаемый пристальным взглядом, я присел на краешек противоположной от барышни полки и с интересом уставился в окно, наглухо закрытое пыльной дерматиновой шторой. Купе подавляло сумраком и духотой.

Прошло несколько минут. Поясницу лизнула струйка пота.

— Вы буфетчик? — вдруг произнесла девица на чистейшем русском. Интонация могла убить смесью снисходительности и презрения. Повеяло бывшими крепостными, Серебряным веком, сумасбродными декадентками дворянских кровей и накрахмаленной салфеткой через предплечье.

— Нет, — ответил я, и достал фляжку:

— Выпить хотите?

Барышня капризно помотала головой, продолжая меня гипнотизировать. Я выпил. Возникло желание пошутить.

— Раз уж вы приняли меня за буфетчика, позвольте предложить вам орехов.

(В рюкзаке очень кстати оказался кулёк со смесью кешью, фундука и миндаля).

— Хорошо. Пожалуйста, дайте жареных солёных фисташек, — она привстала с полки. Поворошила кулёк, поморщилась из-за отсутствия фисташек и выбрала миндаль. — А что это вы пьёте? — спросила она, принюхавшись.

— Дешёвый виски, — отвечаю.

Прошло минуты три. Барышня элегантно сгрызла миндаль и вновь обратилась ко мне.

— Значит, вы заяц?

— Как вам сказать. Вообще-то я домой еду.

Она начала грызть еще один миндальный орех. Взгляд девушки фокусировался на мне так долго, что я бы не рискнул назвать ее воспитанной. Проще сказать, она не сводила с меня глаз. Конечно, с одной стороны, ноги у нас в роду — весьма выразительная часть тела, а я в шортах. Но в лице, особенно в третьем подбородке, я в последние годы уверен не был, да и насчёт изящества талии сильно сомневался, хотя в сочетании с размахом плеч…. Я выпрямил спину, задрал подбородок, расправил грудь, втянул живот. Чуть подумав, слегка напряг обе голени — и изрядно приложился к фляжке.

— А зачем вы пьёте? Вы ведь сейчас выпили, нет?

— Да.

— А зачем?

— Потому что хочу выпить.

От светской беседы, напоминающей театр абсурда, я стал потеть интенсивнее.

— А вы знаете, что пить вредно? От этого люди умирают (она произнесла «умивают»), я знаю.

— Догадываюсь, что вредно.

— Поэтому пейте лучше морковный сок.

Совет пугал исключительной серьёзностью.

— Хорошо, — пообещал я. И — выпил.

Следующие минут десять глаза барышни сосредоточенно расстреливали меня то короткими, то длинными очередями. Я смотрел в угол купе, и время от времени пытался приветливо улыбнуться. Несмотря на ударные порции алкоголя, улыбка выходила кривоватой.

— О чём вы думаете? — вдруг кокетливо прощебетала она, после чего уселась на полке на корточки, прислонилась спиной к стене и чуть-чуть сползла вниз, расставив ступни для устойчивости.

Стало очевидно, что цвет трусов под белыми полупрозрачными брюками отличается от цвета лифчика — красное не просвечивало. Тёмное, впрочем, тоже. Брюки в том месте были идеально белыми. Скорее всего, и трусы на ней белые. А, может, дело вовсе не в белых трусах, а в ткани брюк, которая в районе шагового шва плотнее, чем на штанинах. Если же барышня не носит трусов (а почему бы и нет, собственно говоря, вон какая она странная), значит, она делает специальные стрижки, гм, в зоне бикини. Ну, а если она ни стрижек таких не делает, ни белых трусов не носит, то выходит что она — натуральная блондинка.

Переваривая то ли очаровательную естественность, то ли пренебрежительную бесстыдность, с которой мне было позволено устремиться к этим вроде как интимным открытиям, я расплывчато кивнул и выпил.

— А мне сказали, что это купе для работников ресторана, — барышня протянула ногу, положила ее на мою полку и стала непринуждённо помахивать ухоженной стопой. Стопа покачивалась в опасной близости от моей руки. Хотя будь барышня чуть более предсказуемой, я наверняка бы порадовался такому соседству.

— Раз вы не буфетчик, значит, вы заяц? Ведь правда? — а вот это уже прозвучало вкрадчиво.

— Ну, вы-то явно не буфетчица, — нашёлся я.

— Но обо мне договаривались. Насчёт меня замгубернатора по туризму звонил!

— Я сам о себе договаривался.

— А это можно?

В вопросе чувствовалась тревога.

— Я часто так делаю, — успокоил я барышню.

— Ага, — заметила она с не слишком уверенной улыбкой. — Ну что ж.

Несколько минут девушка стелила белье на верхнюю полку и хранила молчание. Я сидел под застилаемой полкой, старался не смотреть на её обнажённый живот и часто пользовался фляжкой.

— Вот вы опять выпили, — донеслось сверху. — А я пойду в ресторан. Съем что-нибудь.

— Только не ешьте мяса.

— Как? Оно же вкусное. Надо есть мясо. Я знаю людей, которые не едят мяса. Они очень странные.

— А я покурю. Сигареты вкусные. Знал я людей, которые не курят и они…

— Они странные, да? Скажите, правда, они ведь странные? Вот видите, можно же найти общую тему. Давайте я не пойду в ресторан. А вы не ходите курить. Я — генеральный директор туристической компании.

Руку она протянула так, что уместными оказались бы и галантный поцелуй, и деловитое рукопожатие.

— У вас ЗАО? Большой оборот? Или вы на упрощёнке? — я с энтузиазмом пожал её руку.

В ответ на мои предположения барышня кивнула.

— «Организации, перешедшие на упрощённую систему налогообложения, освобождаются от обязанности ведения бухгалтерского учёта». Как известно, эта норма содержится в пункте 3 статьи 4 федерального закона «О бухгалтерском учете» №129-ФЗ от 21 ноября 1996 года. При этом такие организации ведут бухучет в отношении основных средств и нематериальных активов по общим правилам. Вы знаете об этом?

— Да.

— А о том, что это прямо противоречит пункту 1 статьи 88 федерального закона «Об акционерных обществах»?

— Разве? Ну, может быть. И что же, по вашему, из этого следует?

— Ну, это не по-моему. Вчера Минфин в Высшем арбитражном суде требовал устранить это противоречие. В Минфине считают, что вы освобождаетесь от обязанности сдавать бухгалтерскую отчетность в налоговые органы на общих основаниях, но не освобождаетесь от обязанности вести бухучёт в полном объеме. Однако вам повезло: председатель Высшего арбитражного суда, кажется, не разделяет это мнение. А в случаях, когда из-за отсутствия данных бухучёта нарушаются права акционеров, он предлагает судам назначать экспертизу за счет компании.

Конец тирады застал девушку полулежащей на полке в позе одалиски. Она меня больше не разглядывала. Она на меня смотрела. Я перестал потеть, впервые за последние полчаса выпил с удовольствием, и развил успех:

— Каких писателей предпочитаете?

Всплыли, разумеется, Донцова и Робски. После некоторых размышлений нарисовался Коэльо. На этот раз кривоватую улыбку я изобразил нарочно: «Хотите, я вам прочту что-нибудь настоящее?» Прочёл из Бродского. Барышня вздохнула: «Целая история. Но как можно все это запомнить?» — (Пожимая плечами): «А разве можно не запомнить стихотворение, которое нравится?» — «А это было стихотворение?!»

Сдержаться я не успел.

— Могу рекомендовать регулярное прослушивание джазовых пьес. Это должно подготовить ухо — принципы ритмической организации стиха Бродского весьма схожи с законами, по которым строится ритмическая основа джазовой пьесы.

Она перестала на меня смотреть и начала разглядывать. Я снова почувствовал себя буфетчиком. Вспотел, неловко отсалютовал ей фляжкой, выпил и вышел из поезда, на ходу подумав: «Шикарная француженка».

2006.

В дурдом по собственному желанию

Я увидел её сразу. На этот раз ошибки быть не могло. Ничего похожего на предыдущие случаи. На ситуации, когда я пытался избежать очередного разочарования. Когда убеждал себя, что среди веселящихся на студенческой дискотеке девушек есть несколько очень достойных вариантов. Что я готов потерять голову и без памяти влюбиться в какую-то из них. Нет, чёрт возьми, сегодня всё случилось иначе! Сегодня взгляд мгновенно выхватил её из общей массы и не терял ни на секунду. Даже когда толпа заслоняла её от меня, я знал, где она сейчас находится и где вынырнет через минуту. Эта мгновенно возникшая между нами связь явно неспроста. Это знак. Может быть, это даже судьба.

Она почувствовала мой взгляд. Очень тепло улыбнулась в ответ. Легко согласилась потанцевать со мной. Я боялся в это поверить, но деваться от фактов (танец, улыбка) было некуда: она испытывает те же чувства!

Из-за столь явного обещания взаимности я готов взлететь к крутящемуся под потолком зеркальному шару. И, кажется, даже прилагаю некоторые усилия, чтобы этого не сделать — зачем смущать девушку раньше времени.

Танцуем, болтаем. Она явно увлечена разговором, очень живо на всё реагирует. У неё отличное чувство юмора — она всегда вовремя смеётся! Ну, один раз не в счёт — вряд ли стоило так хохотать, когда я сказал ей, что она очень похожа на Пат, на Патрицию Хольман, как я её себе представлял, когда читал «Трёх товарищей». Зато, отсмеявшись, она назвала мне своё имя. Её зовут Полина! Отличное имя, между прочим. Влюбиться в Полину куда интереснее, чем в Юлю или Лену.

Мне всё ясно про нас и наше ближайшее будущее — провожаю, идём вполоборота друг к другу, держимся за руки, глаза у обоих сияют, страстно целуемся в подъезде, ей пора домой, где ждут родители, не можем расстаться, договариваемся завтра увидеться с самого утра, и уж потом…

Исключительно для проформы озвучиваю предложение проводить её до дома. Я несколько озадачен отказом, но тут же понимаю, что иначе и быть не могло. Ясен пень, красивая девушка просто обязана иметь какого-нибудь незадачливого ухажёра-воздыхателя. А девушка порядочная никогда не сдаст старого верного ухажёра сразу, это тоже понятно. Короче, главное — не формальный отказ, главное между нами было сказано без слов. Теперь самое важное — шанс не упустить. То есть рук из-за какого-то левого поклонника не опускать, соплей не распускать, а добиваться своего умно, настойчиво и решительно, как Роберт Локамп или его друг Готфрид Ленц.

Следить за ней несложно. Она по дороге к остановке с подругами болтает, по сторонам и назад не смотрит совсем. Садится в первый вагон трамвая, я — во второй. Народу немного, и я отлично её вижу через незапертую кабину вагоновожатого во втором вагоне. Выходит одна, на Благоева, идёт в сторону ДК глухонемых. Тут следить сложнее — ночь, безлюдно, снег белый и фонари хорошо работают. Замечает, бежит. Трогательно так бежит, неловко, фигура хорошая, но спортом явно не занималась. Да ещё спотыкается постоянно, потому что теперь всё время назад смотрит, на меня то есть. Я, чтоб не пугать девушку, и не бегу даже, так, то трусцой, то быстрым шагом, держусь минимум в 30-ти метрах, дистанцию не сокращаю. Мне ведь главное дом и подъезд увидеть, а там уж дело техники.

На следующий день у соседей осторожно номер квартиры выведал. Купил букет, внутрь письмо с признанием в любви по всей форме и с адресом — главпочтамт, мне, до востребования. Минут за десять до её возвращения из Политеха (пока танцевали, она рассказала, где учится, ну, а расписание там у всех на виду висит) вставил в дверную ручку. Она букет в квартиру занесла, и письмо внутри нашла, я из дома напротив в бинокль видел.

Жду ответа, летаю, как на крыльях, всем вокруг рассказываю, что мне дико повезло, наконец-то я настоящую любовь встретил. Помню, соседи мои по общаге, двое первокурсников с нашего филфака, очень за меня радовались. Выспрашивали, как это у нас всё закрутилось, и что именно я ей в письме написал. Ну, мне не жалко, рассказал, пусть молодые красиво ухаживать поучатся.

Она прислала ровно тот ответ, который я ожидал. Как говорил один известный персонаж, о, как я угадал! О, как я всё угадал! Она действительно в тот вечер сразу почувствовала связь между нами; она, если называть вещи своими именами, тоже влюбилась в меня с первого взгляда. Мало того, она объяснила свою застенчивость и формальный отказ именно наличием какого-то дежурного ухажёра, которому она после моей записки немедленно дала отставку. Наконец, она даже извинилась за то, что рассмеялась, когда я сказал ей, будто она похожа на Пат, на Патрицию Хольман. Написала, что, получив записку, буквально залпом проглотила «Трёх товарищей», была потрясена такой лестной оценкой и теперь, в свою очередь, мечтает увидеть во мне Роберта Локампа.

Вооружившись ещё более шикарным букетом и прихватив с собой в качестве талисмана её восхитительное письмо, я отправился на свидание. Меня распирало от счастья, и я не то чтобы шёл. Я, скорее, плыл по воздуху. По пути мне встретились первокурсники с филфака. Узнав о письме Полины, они сначала как-то странно переглянулись, но потом справились с понятной и, в общем-то, простительной в такой ситуации завистью: нашли в себе силы от души за меня порадоваться и пожелать мне удачного свидания.

…

Подруга слушала Полину, приоткрыв рот от удивления.

— А самое главное, — сказала Полина, — что это ещё не всё. Через неделю этот придурок сам припёрся. Я его из дверей выталкиваю, а он улыбается как ненормальный и письмо мне суёт.

— Какое письмо? — спросила подруга. — Опять, что ли, написал, что любит? А почему он по почте тебе это письмо не отправил? Зачем сам-то его принёс?

— В том-то и дело, что нет! Не писал, что любит, в смысле. Представляешь, он сам себе как бы от меня письмо написал. Что теперь это типа я его люблю, жду и вообще с той самой дискотеки несчастной только о нём и мечтаю. Я знаешь как перепугалась, когда поняла, что за письмо он принёс! Чуть ли не сильнее, чем ночью, когда он за мной бежал. Хорошо, папа дома был. Поговорил с ним, письмо почитал. Увидел, что тот не особо буйный, хотя и очень настойчивый, на чай его пригласил. А сам, пока мы на кухне с придурком сидели, быстренько нашёл, куда в таких случаях звонить надо. У нас тут ведь это рядом совсем, на Фурманова.

…

Когда меня обследовали и разрешили пробные пятиминутные прогулки внутри периметра, первокурсники с филфака явились ко мне в психиатрическую лечебницу извиняться за весёлый розыгрыш.

2018.

Любовь и маркетинг

На мой девятнадцатый день рождения семнадцатилетняя Арина, с которой мы приятельствовали в спортлагере, пришла в каком-то странном белом платье. День рождения у меня летом, а платье закрытое и ткань плотная; приглашены только свои, лыжники с лыжницами (у Арины был первый взрослый по лыжам), да футболисты, свои все в майках-шортах-сарафанах, а платье какое-то слишком уж торжественное.

К слову, мне перед тем днём рождения тоже странная идея в голову пришла: пить водку не как обычно, то есть наливать из бутылки грамм по тридцать-сорок в рюмки, и потом из рюмок её этак по-гусарски в глотку закидывать. Решил я подать водку в старинном бабушкином графине (таком, знаете, с притёртой пробкой), а кроме графина поставить на стол хрустальные салатницы с кубиками льда. Употреблять же напиток следовало из высоких тонкостенных стаканов объёмом никак не меньше четверти литра, и не залпом пить, разумеется, а изысканно так, по-джеймсбондовски, из стакана прихлёбывать. (Дело в 91-м было, и видеосалоны на любопытных советских подростков, едва-едва из-за железного занавеса выглянувших, очень сильно тогда влияли).

Поляну я накрыл в полном соответствии с замыслом, и, встречая гостей, разъяснительную работу насчёт культуры потребления среди каждого из них провёл. Сели. Гости, значит, после моего ликбеза бросают в стаканы кубики льда, наливают граммов по пятьдесят, от силы — по семьдесят, как вдруг Арина в платье в этом своём торжественном встаёт и говорит:

— Прошу внимания.

Поскольку народ трезвый совсем ещё был, то просьбу Арины охотно уважили. Хотя лично мне от её интонации сразу не по себе стало, и не зря.

Лёд Арина проигнорировала, зато стакан на 0,25 налила доверху, с горкой практически. Народ от такого предисловия аж дышать перестал, чтоб не спугнуть.

— Хочу, — говорит Арина, — выпить за Мирона. (За меня, то есть — прозвище это моё в юности было).

Он, говорит, такой замечательный, хоть и женился год назад чёрт знает на ком — выбрал куклу какую-то заезжую, да ещё на несколько лет старше. (По счастью, жена моя на каникулы к маме своей уехала и на празднике не присутствовала). Я, говорит Арина, Мирона давно люблю, и пришла к нему сегодня в свадебном платье, которое я сшила своими руками, и теперь хочу, чтобы он на свой день рождения подарил мне поцелуй, после которого он, наконец, про настоящее своё счастье всё правильно поймёт.

Ни капли не расплескав, Арина стакан до губ донесла и степенно, с достоинством, небольшими глоточками, выпила. Так выпила, что и Джеймс Бонд бы позавидовал.

Народ от растерянности зааплодировал, и только футболист один, который у нас в сборной райцентра последнего защитника играл, возмутился. Чему, говорит он, вы хлопаете? Она же, говорит, будущая мать.

Ребята смутились (трезвые ведь ещё), попросили от греха подальше рюмки принести, а я после этого за свою затею со льдом и стаканами весь вечер сгорал от стыда и при каждом удобном случае пытался как-нибудь незаметно сквозь землю провалиться. В общем, праздник не задался. Хорошо ещё Арина тогда сразу опьянела и поцеловать меня не успела, так что объясняться с ней по поводу чувств её, глубоких и пылких, мне не пришлось. Над ней в тот вечер наш последний защитник шефство взял. Вывел Арину проветриться, а она на улице попросила до реки её проводить, но не в смысле топиться, как он мне потом рассказывал, а в смысле освежиться, и там, на реке, значит, выяснилось ещё, что намерения у неё насчёт меня и нашего с ней счастья совместного самые серьёзные были, поскольку под свадебным платьем на ней совсем ничего не было.

…

В следующий раз мы с Ариной увиделись через пять лет. Оба мы к тому времени перебрались из райцентра в столицу области. А вот в остальном наши пути не очень совпали. Я развёлся, она вышла замуж за известного в области писателя. Я перебивался случайными заработками, она сделала умопомрачительную для 90-х карьеру, став корреспондентом на областном телевидении.

Новости про телевидение и солидного мужа-писателя заставили меня взглянуть на старую знакомую другими глазами и сразу увеличили дистанцию между нами. Согласитесь, при таких обстоятельствах странно было бы сохранять чуть снисходительную и как бы слегка покровительственную интонацию старшего товарища.

Пока я переваривал новое впечатление, Арина пригласила меня в гости. Завтра, в семь вечера. Знали б вы, сколько пять лет назад было таких приглашений, и как я устал от них отшучиваться. А тут я вдруг поймал себя на том, что нынешнее приглашение мне, пожалуй, даже польстило. Сказал, что очень рад предстоящему знакомству с её мужем-писателем, причём, сказал искренне: подобный визит придавал мне значимости, в которой я тогда дико нуждался, и был уверен, будто самый верный способ стать значимым — познакомиться с теми, кого считают значимыми. С телезвездой и писателем, например.

Однако знакомству с настоящим советским писателем, членом Союза и даже каким-то комсомольским лауреатом, не суждено было состояться. Арина сообщила, что писателям сейчас платят совсем не так, как при социализме, поэтому муж вынужден работать в газете, и в данный момент находится в длительной командировке за пределами области. Сначала я расстроился, но потом в памяти всплыл чувственный тост, произнесённый Ариной на моём дне рождения, я сопоставил его с приглашением в отсутствие мужа, и снова воодушевился. Чем, в конце концов, интрижка с женой писателя хуже знакомства с самим писателем?

Уже с порога мне стало ясно: насчёт интрижки я не ошибся. В квартире, говоря по-писательски, царил волнующий полумрак, который подчёркивали живописно расставленные там и тут свечные огарки, а на кухонном столе стояли заиндевевшие после морозилки пол-литра «Сибирской», домашние соленья с маринадами, две рюмки и два прибора.

Одежда хозяйки подтверждала мою догадку. Яркие лосины обтягивали точёные икры, крутые бёдра и плоский живот сохранившей отличную форму лыжницы-перворазрядницы. А полупрозрачная белая рубашка позволяла во всех подробностях рассмотреть не стеснённую бельём грудь, которая для перехода на уровень КМС[2] стала, пожалуй, великовата, но вот для того, чего Арина хотела пять лет назад… С такими мыслями я взглянул, наконец, на лицо Арины, и мне стало неловко. В её взгляде не было ничего ни про секс с симпатичным любовником, который намного моложе мужа, ни про самоутверждение, ни про месть за несостоявшийся в юности роман. Глаза Арины повторяли одну очень простую фразу: «Дурак, я же до сих пор в тебя влюблена».

Странно как получается, подумал я, чтобы не задохнуться от нахлынувшего вдруг восторга. Почему в девятнадцать меня эта её влюблённость раздражала? И почему сейчас я уже готов не только в неё влюбиться, но и отбить у писателя? Не могла ли такая перемена случиться со мной из-за её нового статуса? Или всё по-настоящему, причина исключительно в том, что Арина похорошела и повзрослела?

За стол я сел с намерением не спеша насладиться внезапным подарком судьбы, которая вместо тешащего самолюбие секса с телезвездой (и по совместительству — женой писателя) решила порадовать меня самой настоящей влюблённостью, не случавшейся со мной страшно вспомнить сколько. Водка позволила притормозить события, и какое-то время мы провели в очень приятном режиме. Мы играли в невинный разговор давно не видевшихся старых знакомых, хотя прекрасно знали, о чём каждый из нас сейчас думает и что чувствует по отношению к собеседнику. Этот главный разговор мы сначала вели одними глазами, однако очень скоро Арина оказалась у меня на коленях, и принялась медленно, со вкусом, целовать меня в губы, попутно расстёгивая пуговицы на своей рубашке.

Я нёс полураздетую девушку в комнату, отмечая, какая горячая у неё спина и насколько прохладнее её восхитительная грудь с крупными мурашками вокруг затвердевших сосков. По дороге я с тревогой прислушивался к своему организму, чтоб понять, насколько он готов соответствовать. Ведь одно дело — снисходительный секс с навязчивой поклонницей, и совсем другое — секс при обоюдной и острой влюблённости. Мало ли какой фортель нервная система может выкинуть при таком-то стрессе, пусть и сугубо положительном… Организм ответил на мой запрос так, что я завибрировал от радостного предвкушения и ускорил шаг. В этот момент Арина вдруг соскользнула на пол и начала отдаляться от меня, с оправдательной интонацией бормоча что-то на ходу.

«Подожди, подожди секунду, это буквально пять минут, надо было сразу, сначала, как же я не вспомнила, ведь муж мне постоянно напоминает, что всегда надо это делать, что никогда не знаешь, как и где получится…», — расслышал я, и сначала подумал, что речь о презервативах, а потом меня оглушило упоминание о муже, который о них почему-то постоянно ей напоминает — это что же получается, он насчёт нас с Ариной и моей влюблённости в курсе, что ли? откуда? да я сам полчаса назад был не в курсе, блин! или я тут вообще не при чём, нафантазировал про любовь бог знает чего, а на самом деле она не только со мной так себя ведёт? — однако реальность превзошла самые неприятные версии и мрачные предчувствия.

Когда на кухне загорелся верхний свет, я увидел Арину застёгнутой на все пуговицы. На рубашке висел зелёный значок с белыми буквами «Loose weight now, ask me how»[3]. Девушка расставляла на столе баночки и коробочки с надписью «Herbalife». А я не мог поверить своим глазам и мечтал, как бы сейчас выразились, всё это развидеть: до того, как разориться и опуститься до случайных заработков, я год торговал зерном, а в этой среде, где люди ворочали сотнями тысяч тонн, к сетевому маркетингу относились с брезгливостью.

— Понимаешь, — заискивающе говорила Арина, — с деньгами сейчас очень плохо. Мужу платят не очень. На книжках ничего не заработать сейчас, если это не детективы, в газете у него тоже копейки… У нас на канале вообще зарплату задерживают, говорят, радуйтесь, что устроены официально, и что работа престижная, к нам, говорят, на государственное телевидение с журфака годами в очереди стоят… А тут такое дело выгодное, люди, которые не ленятся и в себя верят, за год долларовыми миллионерами становятся. Мы с мужем на бизнес-семинаре в Москве сами таких видели, разговаривали с ними даже… Я знаю, что тебе, скорей всего, это не надо, но у нас в организации правило есть — нельзя стесняться знакомых, иначе никогда ничего не заработаешь. Надо каждый шанс использовать, а мы с тобой всё ещё успеем сегодня, да и на завтра можешь остаться… Короче, сделал дело — гуляй смело, — смущённо улыбнулась Арина, сменила тональность на официальную и начала читать мне лекцию о вкусном и здоровом «Гербалайфе».

С трудом сдерживая рвущийся наружу хохот, я пил «Сибирскую» и прикидывал, как побыстрее отсюда свалить.

2018.

Sex, drugs и предусмотрительность

Обстоятельный и расчётливый Вадик пришёл в гости к Насте, за которой ухаживал несколько месяцев. Несмотря на вполне зрелый возраст, оба потенциальных любовника сильно нервничали. Проблему стресса Вадик решил старым дедовским способом — напоил Настю чуть ли не до беспамятства, ну, и себя не обидел.

Когда расслабленная алкоголем Настя повела Вадика из кухни в комнату, поближе к постели, тот вдруг попросил у неё мобильный телефон. Повертев аппарат в руках, кавалер отвлёк Настю каким-то вопросом, незаметно положил её мобильник на кухонный стол и позволил, наконец, увлечь себя в постель.

В 6 утра оглушённая похмельем Настя проснулась от трелей вибрировавшего на кухонном столе мобильника. Жутко хотелось пить, но сил, чтобы подняться и дойти до кухни, не было. Настя решила спать дальше, понадеявшись, что телефон уймётся сам собой и привалилась к уткнувшемуся в стену Вадику. Однако за первым звонком, который телефон перевёл на автоответчик, последовал второй, потом третий…

Приоткрыв один глаз, Настя поднялась и заковыляла на кухню. Стоило ей прикоснуться к телефону, как тот умолк. «Что за шутки», — раздражённо подумала она, пытаясь сквозь слипшиеся веки разобрать имя настойчивого абонента, и в этот момент из комнаты донёсся голос Вадика:

— Это я звонил. У нас водички нет?

2017.

Мастерство не пропьёшь

В юности я несколько лет был футбольным голкипером. В молодости полгода стоял на розливе пива в студенческом кафе. А в 1992 году посмотрел в видеосалоне фильм «Коктейль», где Том Круз играл бармена-жонглёра. И вот что из этого вышло.

Смешав перечисленные факты в произвольной пропорции, моя голова подарила мне весьма экзотичную застольную привычку. Граммов после двухсот я, прежде чем разлить водку по рюмкам на каком-нибудь людном празднике, подбрасывал бутылку под потолок и за долю секунды до падения эффектно ловил её над столом либо над полом. Вскоре за мной утвердилась слава настоящего, всамделишного и взаправдашнего бармена, который жонглирует бутылками не хуже Тома Круза. Меня стали просить исполнить смертельный номер на заказ.

Как-то раз, 31 декабря вечером, мы с друзьями сели выпивать. А ночью друзья привели меня в очень, очень приличный дом. Все гости при галстуках, хозяйка чуть ли не в вечернем платье, стол — в хрустале и фарфоре. В общем, на нас косились. Девушка из нашей компании решила установить контакт с другими гостями и крикнула:

— А вот посмотрите, что у нас Андрюшка умеет!

Я резко дёрнул бутылку «Хенесси» за горлышко и стал наблюдать за её заторможенным, будто бы в замедленной съёмке или в невесомости, полётом. С абсолютным хладнокровием я отметил, как бутылка пролетает мимо не замеченной мною перед броском грандиозной люстры и более чем своевременно теряет инерцию взлёта в считанных сантиметрах от высокого, с лепниной, потолка. Правая ладонь уже подёргивалась от нетерпения и предвкушала смачный, упругий шлепок, с которым в неё ляжет округлый бок сосуда с драгоценной жидкостью, как вдруг…

— Андрюха! — раздался из прихожей знакомый голос.

Бутылка падала так медленно, что я решил сходить в прихожую и обнять старого приятеля, с которым не виделся года три, и которого никак не ожидал встретить именно сегодня и именно здесь.

Приличные гости застыли. Уронив челюсти на стол и не особенно доверяя собственным глазам, они наблюдали, как некий мутный тип зачем-то швырнул к потолку бутылку дорогущего коньяка, а затем с полнейшим равнодушием к судьбе метательного снаряда отвернулся от стола и ушёл в прихожую обниматься с новым гостем.

За спиной взорвалась огромная салатница. Гостей забрызгало «Мимозой» и осколками хрусталя. Тёмное, пахучее пятно «Хенесси» медленно растекалось по белоснежной скатерти. Тишина звенела.

— Я надеюсь, — ледяным тоном осведомилась хозяйка, — больше Андрюшка ничего не умеет?

2017.

Где сидит покойник

В девяностые корреспондентов одной областной газеты начальство заставляло не только писать заметки, но и работать менеджерами по рекламе. Платили не тем, кто больше читал, много знает и лучше пишет, а тем, кто приносит больше денег. Иногда такой прагматизм приводил к интересным последствиям.

Самую крутую журналистку (то есть самого эффективного менеджера) послали на официальные торжества по случаю юбилея. Чествовали уроженца здешних мест, знаменитого архитектора Николая Львова. Задание это обрадовало журналистку чрезвычайно. Она рассуждала так. Если юбилей архитектора отмечают в администрации области; если туда приходят: губернатор со всеми замами, председатель законодательного, десяток-другой мэров и вся творческая элита региона, значит, подрядами архитектор, мягко говоря, не обделён. А раз подряды есть, то и денежки водятся. Стало быть, как только юбиляр подопьёт, надо разводить товарища на заказную статью про его архитектурное бюро и про него лично. Причём, по случаю юбилея заряжать следует минимум разворот (две полосы в середине газеты) плюс портрет на первой, которая по двойной цене идёт.

Годы жизни юбиляра (1753 — 1803) журналистку ничуть не смущали, поскольку относительно биографии знаменитости она пребывала в счастливом неведении.

На приёме журналистка долго пыталась вычислить виновника торжества и злилась на главреда, который почему-то не потрудился показать ей фотографию архитектора. Хищница решила действовать из засады — подождать, когда юбиляр засветится за столом. Должен же он, в конце концов, ответить хоть на один из бесчисленных тостов, провозглашаемых за его талант!

Зловредный покойник этой обязанностью манкировал, и часа через полтора журналистка от выжидательной тактики перешла к активным действиям. Она представилась сидевшей напротив породистой старухе с ниткой крупного жемчуга на морщинистой шее и спросила:

— Простите, а где же сам именинник?

Дама, которая представляла на юбилее потомков знаменитости, прокашлялась и на фоне моментально возникшей в зале почтительной тишины отчеканила:

— В фамильном склепе.

2017.

Поздно выпитая вторая

Празднуем в редакции 8-е марта. Во главе стола восседает главный редактор — умная, стильная женщина с хорошим чувством юмора. При этом она же — жёсткий, авторитарный руководитель, склонная к категоричности в высказываниях и поступках. Пить только начали, и после первой хозяйка редакции ещё не в духе. Обстановка крайне напряжённая. Народ смотрит в стол и боится слово сказать — идею 8-го марта главный редактор не любит, а если тост ей не понравится, то поди знай, как потом твоё выступление на зарплате отразится.

Главред с надеждой оглядывает проглотивших языки подчинённых, потом с тоской смотрит на стоящую перед ней полную рюмку, прокашливается и мрачно закуривает. Праздник оказывается под угрозой. Поскольку мне главред симпатизирует, я решаюсь рискнуть.

— Как говорил один мой знакомый охотник, поздно выпитая вторая — это напрасно выпитая первая!

Главный редактор едва заметно улыбается и с удовольствием выпивает вторую. Все с облегчением следуют её примеру.

Через несколько минут вновь повисает неловкая пауза, и главред спрашивает:

— Сергей, а насчёт третьей ваш охотник ничего не говорил?

2017.

«Верю, надеюсь, не пью…»

1997-й год. Главред областной газеты просматривает свёрстанную полосу перед тем, как подписать её в печать. На полосе — интервью со звездой, популярным эстрадным автором-исполнителем. Интервью появилось в газете так.

Местный телемагнат привёз столичную звезду выступить с концертом. Потом не лишённый журналистских амбиций магнат взял камеру и уединился со звездой не то в ресторане, не то в сауне. Телеверсию интервью он планировал выпустить у себя на канале, а газете заказал сокращённую печатную версию, чтоб дать анонс передачи. Кассета с исходником была, что называется, с пылу с жару — водитель магната привёз её в редакцию ранним утром. То есть часов через пять после записи.

Так вот, главред и спрашивает корреспондента:

— Валерий, поясните, пожалуйста. Почему вдруг интервью с эстрадным певцом у вас начинается с вопроса о выносе тела Ленина из мавзолея? Вроде седьмое ноября ещё не скоро. При чём тут вообще Ленин? Разве этот деятель про Ленина пел когда-нибудь? Ладно б Кобзона про Ленина спросить, но этого-то зачем?

Автор пытается объяснить. Сбивается, смущается, краснеет, и, наконец, решается:

— Понимаете, Марина Вячеславовна… Дело в том, что на тот вопрос, который на самом деле на кассете первым идёт, певец отвечает «Пидарасы!», ну, а дальше вообще матом.

Главред заинтересовалась и попросила показать ей исходники.

С первых кадров стало ясно: магнат с певцом пили давно, пили много и пили на равных. Люди явно были на одной волне. Оба светились от взаимной симпатии и понимали друг друга буквально с полуслова. Старательно выговаривая слова, магнат, лицо которого было неравномерно покрыто красными пятнами, оповестил установленную на штатив камеру о дате съёмки, своём имени, названии передачи, регалиях интервьюируемого и приступил. Первый вопрос был хоть и не про мавзолей, но назвать его банальным язык тоже бы не повернулся.

— Скажите, Юрий, как вы относитесь к творчеству Отара Иоселиани?

Впрочем, вопрос показался несуразным только нам. Певец будто всю жизнь ждал, когда ж его, наконец, спросят о фильмах Иоселиани. Реакция была мгновенной.

— Нет, ну а как я могу относиться к творчеству Иоселиани, если он — коммунист? А все коммунисты — пидарасы.

— Все? — деловито уточнил интервьюер, делая какие-то пометки в блокноте.

— Не все, — нам показалось, что певец как-то уж слишком легко сдал позиции, но он тут же посрамил скептиков. — Некоторые — гондоны.

— То есть вы за то, чтобы вынести тело Ленина из Мавзолея?

На этот вопрос артист ответил развёрнуто.

— Когда я был маленьким, все бегали в красных галстуках и дразнили попов: монах в синих штанах! А сейчас выросли, галстуки поснимали, рясы напялили. Недавно мне тут один такой пионер машину освящал. Моложе меня парень. Ну ведь всем же ясно, что в юности был он пионервожатым в лагере, у костра там сидел, песни мои под гитару пел, а второй рукой под шумок вожатую тискал… А теперь у этого пионера, которому без меня та вожатая в жизни бы не дала — прейскурант. Колёса освятить — одна цена, салон — другая, от угона — третья. А вода — из-под крана, хлоркой за километр несёт. И главное, сволочь, не признаётся, что меня узнал. А я-то вижу, что узнал, по цене вижу. Ломит втрое против обычного.

— Я вижу, вы верующий человек, — без тени сарказма и даже с некоторой завистью сказал магнат.

— Да, — ответил певец потупившись, — верующий. Я крещусь, пощусь и вообще всё делаю, как положено.

— То есть и не пьёте тоже?

— Не пью.

— Значит, вы тоже поддерживали Горбачёва и антиалкогольную кампанию 1985 года?

— Тоже. В 1985 году пошли первые комсомольские свадьбы, и я на них пел. То, что водку там наливали в чайники — враньё. Вся водка, прямо ящиками, стояла в туалетах. В мужских. А в женских — вино. В итоге гости не за столом сидели, а в сортирах. И нажирались там просто в говно, извиняюсь за рифму, вино — говно, в смысле, я имею в виду… А всё почему? Потому что закусить в туалете нечем, это я вам точно говорю. Я-то человек опытный, мне ж ещё на сцену, я-то сразу догадался закуску в карманы класть…

Глаза главреда сияют.

— Представить не могу, что автор с такой бомбой делать будет, когда проспится. А вот вы, Валерий, сделайте-ка копию с кассеты и передайте нашим юристам. Текст — расшифровка с самой минимальной обработкой. Брань — с отточиями. А заголовок — имя этого красавца и потом двоеточие: «…: верю, надеюсь, не пью».

1999, 2017.

Вино из-под ворот

Водители автобазы пили. А директор базы их ругал. Примерно так: «Совсем оборзели! Вино уже из-под дверей течёт!», ну, и дальше матом, разумеется. К фразе про «вино из-под дверей» директор питал особенную слабость: выражение это директор находил весьма остроумным и даже не лишённым некоторой литературной претензии.

Тут надо сказать, что водителям автобазы нередко случалось возить вино (гнилуху по-ихнему) в больших двенадцатитонных цистернах. Цистерны с гнилухой иногда оставляли на базе на ночь. И цистерны эти, конечно, всегда пломбировали. А вина водителям, естественно, хотелось. Взять вино незаметно — вот наша задача, решили водители и стали думать. Вскоре выяснилось, что задача решается на удивление просто. Не нужно договариваться с кладовщиками, не нужно искать пломбир и подделывать пломбы. А нужно в дне цистерны просверлить дырочку и нарезать в отверстии резьбу. После чего вкрутить в отверстие болтик. Когда в цистерне есть вино, болтик выкручивается, и из отверстия льётся вино. Льётся, конечно, медленно, зато верно.

В общем, всё стало у водителей хорошо, просто замечательно, но вот однажды сторож заинтересовался: чего это вдруг по пятницам водители не спешат в рюмочную, а подолгу курят возле цистерны с гнилухой. И эффект от курения выходит какой-то странный. Веселящий почему-то выходит эффект. Короче, нашел сторож тот болтик. И на радостях, разумеется, от души открытием попользовался. Настолько от души, что, набрав очередной чайник гнилухи, назад болтик уже не вкрутил.

…Ранним субботним утром в квартире директора автобазы зазвонил телефон. Трубка сообщила: «Срочно приезжайте. У вас там вино из-под ворот течёт». Директор сначала разозлился из-за внезапной побудки, но потом даже порадовался насчет выражений, в которых его проинформировали об очередной водительской пьянке («Вот ведь! Запомнили, сволочи, что им начальник говорит!»). По дороге он думал, как накажет безобразников. А потом приехал и увидел вино, которое медленно (зато верно) текло из-под ворот. Картина и впрямь не была лишена некоторой литературной претензии.

2000.

Пацаны не одобрят

В 90-е самым популярным российским бизнесом было бутлегерство. Это если выражаться сложно и использовать всякие культурные коды из высокохудожественных фильмов про американский сухой закон и Великую депрессию. А если сказать по-простому, то очень уж много водки у нас тогда подделывали. Причём, бодяжили не только водку. Подделывали и коньяк, и даже, вы не поверите, шампанское.

Помнится, встретил я в ту пору какого-то старого знакомого и задал ему дежурный вопрос: как, мол, сам? А он взял да и ответил на него развёрнуто: нормально, говорит, в полном шоколаде. Шампанское, говорит, делаю. Я слегка обалдел, представив сколько ж всего надо, чтоб шампанское делать. Бочки там, виноградники, брожение всякое, созревание, пузырьки и прочие высокотехнологичные линии по розливу. Где это, говорю, ты его делаешь? В Крыму, что ли? А он отвечает: так там же, говорит, и делаю — в подвале на вагонном. Помнишь, где у нас в 93-м склад был?

А я буквально на днях мимо того подвала проходил и никакого завода с брожением и созреванием там не видел. Как же, говорю, ты туда оборудование-то затащил? Там ведь как была на входе лестница в метр шириной, так она же и осталась.

Какое ещё, отвечает знакомый, оборудование? Кран с водой там всегда был, и дырка под унитаз тоже, а три старых ванны мне местные бомжи со свалки притащили. Теперь сидят и в ваннах притащенных этикетки с дешёвой шипучки отмачивают. А потом новые клеят, от советского шампанского. Шипучку, говорит, оптом по тыще взять можно, а советское тем же оптом по три идёт. Главное — знать, кому продавать, чтоб на предъяву потом не нарваться.

А вот водку подделывали люди посерьёзнее. И какое-никакое оборудование у них-таки имелось. Ванны, конечно, водочные бутлегеры тоже использовали — спирт с водой смешивать. Но были у них и штампы для вырубки пробок из алюминиевой фольги, да и этикетки вручную мало кто клеил.

Штампы, фольга и этикетки обычно в тех краях продавались, где настоящие ликёро-водочные работали. Умельцы, которые днём на работе для ликёро-водочных штампы делали, по вечерам в своих гаражах точно такие же на продажу клепали. А этикетки водочные с настоящего производства тырили. С этикетками, кстати, как-то раз забавная история приключилась.

Бандиты, с которыми товарищ мой знался, решили свой криминальный бизнес немножко диверсифицировать и тоже в бутлегеры податься. А меня через товарища попросили с умельцами их свести, которые нужные для бутлегерства штампы делают. Так уж получилось, что имел я в тех краях соответствующие знакомства, чего уж теперь скрывать, по истечении-то срока давности.

Приезжают, значит, бандиты оборудование закупать. Штампы там, фольга и прочая рутина. А как дело до этикеток дошло, бутлегеры вдруг разборчивость проявили. Тогда со времён СССР немного ещё времени прошло, и самой козырной водкой «Посольская» считалась: её в Союзе только в спецраспределители поставляли. А при рынке она как-то не пошла, ибо в производстве была дороже «Русской», ну, и в магазинах, знамо дело, тоже недёшево стоила, а народу тогда не до изысков было, ему бы, народу, что подешевле, лишь бы не травануться.

Короче, потребовали бутлегеры помимо двадцати тысяч этикеток от «Русской» продать им пятьсот этикеток от «Посольской». А нафига вам «Посольская», удивились умельцы, кто ж её у вас брать-то будет, из ванны-то разлитую? Тут уж пришла очередь бандитов удивляться: зачем же сразу брать? а нам? не можем же мы «Русскую» себе на стол ставить: другие пацаны такого лоховства не одобрят.

2017.

Василий Буслаевич и коньяк

Поступив летом на филфак, я впервые появился там ближе к концу осени. Начало учебного года пришлось пропустить из-за хлопот с работой.

Сокурсники сразу принялись давать ценные советы. Выяснилось, что через десять минут у нас УНТ, оно же устное народное творчество. Меня обязательно спросят, так как всю группу уже по три раза прокатали. Преподает милая такая старушка, которая левым ухом практически не слышит. Главное — не внушить старушке подозрение, что это её УНТ мне вообще не сдалось. За свой предмет старушка оскорбляется на раз, обидеть её можно хоть неосторожным жестом, хоть насмешливым взглядом, а в гневе она страшна. Так что необходимо заискивающе улыбаться, когда спросят — встать со стороны левого уха, но самое главное — надо за оставшиеся 10 минут выучить наизусть какой-нибудь кусок из «Былины о Василии Буслаевиче».

Тут же появилась книга с искомой былиной. Я открыл хрестоматию наугад, и сам удивился, до чего удачно. Дело в том, что пять дней перед этим пришлись на праздники. Сначала 7 ноября, потом пятница, которая поменялась местом с воскресеньем, затем совершенно законная выходная суббота, а за ней — день рождения приятеля в рабочее воскресенье… Ну и соответственно.

В общем, открытый наугад отрывок начинался знакомо.

«В та поры Василий Буслаевич отказываться-то не стал. (Sic!)

Подносили ему чару зелена вина в полтора ведра.

Принимал он ту чару единой рукой и выпивал чару единым духом.

И токмо купцы сидят и дивуются (тут почему-то хотелось вставить в текст эмоциональную ремарку от рассказчика: «Олени конченые!»)

— сами-то и по полуведра пить не могут».

Как известно, «зелено вино» — это водка. Факт поглощения водки в таких количествах вызывал уважение к персонажу и живой интерес к дальнейшей судьбе героя. Запоминался отрывок буквально единым духом.

Дальше все шло по обещанному. Милая старушка, её перемещения вокруг стола, мои манёвры с подсаживанием под левое ухо, копание в журнале, «…а кто это у нас такой… а почему это он ни разу… пожалуйста, прочтите нам…».

С нашим, как говорится, удовольствием.

«В та поры Василий Буслаевич отказываться-то не стал…»

Вдохновлённый питейными подвигами героя, читал я с чувством. Зависти, как минимум. И довольно быстро добрался до сцены подношения даров. Сейчас помню, что были там «Перва миса — бела серебра, втора миса — красна золота, а третья миса — червлена жемчуга». Вот это-та вот последовательность — белого, красного, то, сё — меня и сгубила. Если б, к примеру, сначала белого, затем червлена, и только уж потом — красного… А так я застрял на первой мисе, силясь вспомнить, чего же такого белого в ней подносили.

Увидев заминку, милая старушка улыбнулась и благосклонно кивнула. Экспрессии в моем исполнении было хоть отбавляй, и педагог радовался редкому студенту, который искренне увлёкся её непопулярным предметом.

Приободрившись, я выбрал самый очевидный в данном контексте вариант и продолжил:

— Перву мису — бела вина. Втору мису — красна вина. А третью мису — …

«Стоп», — подумал я, холодея. Это как же так? То Василий водку вёдрами хлещет, и тут вдруг под занавес перешёл на краснину, да ещё почему-то в каких-то мисочках… «Погоди… Какую краснину?! Это ж уже дары!!» — вихрем пронеслось в голове.

Заминка длилась не более двух-трёх секунд. Правило левого уха работало, и про вино старушка расслышала вряд ли. Дело ещё можно было поправить, вот только бы вспомнить, что там в третьей мисе… Однако народ в аудитории уже предвкушал финал. Все были уверены, что я нарочно. И сосед по парте решил помочь. После моего очередного захода на «а третью мису…», он громко выкрикнул:

— КОНЬЯЧКУ!

Чем напрочь похерил мою филологическую карьеру.

1998.

Папа устал

В нашей школе учился лыжник-вундеркинд Шура Иванов. Минимум половину каждого учебного года Шура проводил на сборах. С одной стороны, ему завидовали — кто бы отказался махнуть постылую школу на тренировки в какой-нибудь загадочной Ухте или на высокогорной базе в солнечном Бакуриани? Но была у этой медали и оборотная сторона. Обычные ученики сдавали экзамены два раза за всю свою школьную жизнь: после восьмого класса и после десятого. А Шура с третьего класса сдавал экзамены по всем предметам каждую четверть.

Как-то одноклассники спросили Шуру, ради чего он идёт на такие жертвы. Он минуту подумал и поведал, как на заре его отрочества, в пятницу, кажется, вечером, в дверь позвонили, и они с мамой обнаружили, что за дверью лежит мертвецки пьяный отец. Третьеклассник Шура помогал маме тащить отца до дивана, а мама говорила, что папа работал-работал всю неделю, чтоб им денежки заработать, и теперь вот сильно устал.

— И тогда, — сказал Шура, сидя перед одноклассниками с совершенно неподвижным лицом (он был похож на плохого русского из американского фильма времён холодной войны), — я решил: фиг я вам буду работать, когда вырасту. Буду спортсменом — я от спорта меньше, чем чем папа от работы, устаю.

2017.

Таланты и поклонники

В жилом корпусе спортлагеря не было туалетов. Днём спортсмены пользовались туалетами, расположенными на улице, однако по ночам отсутствие сортиров внутри здания становилось большой проблемой: на ночь администрация лагеря корпус запирала. Запирала не садизма ради, а безопасности для — чтобы подростки по ночам не шлялись по окрестностям и не искали приключений на свои, пардон, задницы. Само собой, окна на первом этаже были заколочены наглухо — иначе какой смысл запирать двери? Поэтому спортсменам помладше, которые жили на первом, в случае малой нужды приходилось пользоваться вёдрами.

А вот живущие на втором спортсмены постарше вёдрами брезговали. Они справляли малую нужду в открытые окна, и по ночам малыши с первого с благоговением прислушивались к шуршанию мощных струй и стуку тяжёлых капель по листьям подступающих к окнам деревьев.

Однажды Шура Иванов, самый заслуженный из всех старших спортсменов, во время вечернего кросса по лесу наелся каких-то неправильных ягод. Припёрло Шуру сразу после отбоя. Он уже был готов наплевать на неписаные правила и воспользоваться ведром, в которое делали салажата с первого, но понял, что добежать до ведра не успеет. Шура сел на подоконник спиной наружу, выдвинулся подальше и с наслаждением расслабился.

Утром на линейке один из живших под Шуриной комнатой салажат шёпотом спросил:

— Шура, ты вчера в окно ссал?

— Ссал, — соврал Шура и густо покраснел.

— Фига у тебя капли крупные, — прошептал салажонок, обмирая от восхищения.

2017.

Встреча с песней

До 25-ти лет я числил себя продвинутым меломаном («Чайф», «ЧиЖ» и всё такое), поэтому при звуках джаза морщился и просил выключить.

Так бы, наверное, и морщился до сих пор, если б 13 лет назад, в те самые двадцать пять, не случился со мной, как пел незабвенный Фредди, failed romance. Проще говоря, выяснилось, что одна умопомрачительная особа, в которую я полгода был влюблён последней юношеской любовью, влюблённости моей, мягко говоря, не разделяет, и никогда, собственно говоря, не разделяла.

Странно звучит, но моя нынешняя любовь к джазу — следствие той сердечной катастрофы. Нет, разумеется, сначала я отметил крушение чувств как положено; тяжёлым и продолжительным запоем, я имею в виду. Однако едва очнувшись, я почему-то решил сделать две неочевидные вещи: отрастить волосы и полюбить джаз.

Если волосы росли сами собой, то с джазом возникла проблема: что слушать? Или сформулируем чуть точнее: что слушать, чтоб, с одной стороны, как-нибудь полюбить, а с другой — чтобы не полюбить какую-нибудь стыдную пошлятину, маскирующуюся под, но к джазу отношения не имеющую. (Тут сразу оговоримся, что история относится к оффлайновой эре; впрочем, я и сейчас не верю, что интернет в таком деле хороший помощник; душевности необходимой в нём нет, но это отдельный разговор).

Магазинчик с джазом я нашёл довольно быстро. Казалось бы, чего проще — подходишь к продавцам и говоришь: хочу джаз научиться слушать, помогите, люди добрые. Только собрался с духом, а тут к продавцу одному, Сергей Иванычу, гусь какой-то солидный подходит. Сергей Иваныч, слова не говоря, с гусём ручкается, лезет под прилавок за отложенной пластинкой, ставит — а потом так красиво они музыку эту странную слушают, что, во-первых, разрушать подобную красоту я и думать не мог, а во-вторых, гордыня меня обуяла — уж больно захотелось самому таким же вот гусём подкатить и спросить чего-нибудь эдакого.

«Монк, — комментирует Сергей Иваныч с плохо скрываемой нежностью, — он, конечно, очень кривой! Но ведь и Колтрэйн не прямее!».

Решил я, короче, сперва имя какое позаковыристее выудить, и уж только потом с запросом этим козырным к ребятам из магазина подъехать.

Ну, и в результате едва не срезался, а всё потому, что советчиков надо хороших выбирать, вот что я вам скажу.

Тогда, если помните, по всем утюгам крутили песню ансамбля «Високосный год»; а в песне были строчки «Нам играют живые „Битлз“ и стареющий Эдрин Пол». Короче, решил я, если живые «Битлз», то стареющий Эдрин Пол по всему выходит уважаемый джазмен. Стареющий он вот почему, размышлял я. Живые «Битлз», как известно, играть не могут. С 8 декабря 1980 года как минимум. Значит, Эдрин Пол либо не мог стареть, либо, старея, не мог играть. Стало быть, этот джазмен прославился в молодости, а потом сразу со сцены сошёл или вообще рано крякнул, как выразился про кого-то во время моего визита в магазинчик Сергей Иваныч.

Пришёл в магазин, закинул Сергей Иванычу насчёт Эдрина Пола. Сергей Иваныч удивился, переспросил: он молодой, что ли? Я, ясен перец, понятия не имею, молодой или нет; стареющий — это да, а кто ж знает, когда он старел, о том в песне не поётся. Говорю наобум: да нет, не молодой, из тех самых он, ещё в сороковые начинал. Тут Валера, второй продавец подошёл, тоже знаток большой. Вроде всех, говорит, основных из сороковых знаю, но про такого не слышал, на чём хоть парень играл-то? Промямлил я что-то про мультиинструменталиста и ретировался. Захожу через день, вижу: сидят оба знатока с тремя толстенными книгами на английском, листают. Ну вот, говорят, как хотите — нету здесь вашего Эдрина Пола, а справочники, говорят, солидные, можно сказать, полная энциклопедия, больше десяти тысяч имен в каждой; но вы, если он музыкант стоящий, нам обязательно послушать принесите.

(Это хорошо, что ребята, как и я, телевизор редко смотрели: позже выяснилось, что Эдрин Пол — это актёр, который в сериале «Горец» горца бессмертного играл. Который, как у них, у горцев водится, не стареет никогда. И про то, что Эдрин Пол — стареющий, это действительно шутка была. Но, понятное дело, не совсем та, которую я дедуктивным путём вывел).

Выручила литература, Довлатов с Бродским. «Уж эти-то плохого не посоветуют», — думал я, открывая книгу, — «вроде мелькало там что-то про джаз».

Выяснилось, что у Бродского про джаз прямо в оглавлении написано: «Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона». («Играй, играй Диззи Гиллеспи, Джерри Маллиган и Ширинг, Ширинг, в белых платьях, все вы там в белых платьях и белых рубахах, на сорок второй и семьдесят второй улице»). Оттуда я почему-то выудил именно Ширинга (не иначе потому, что его имя там два раза подряд упоминается, вот так: «и Ширинг, Ширинг», а ещё потому, что у меня сомнений насчёт ударения в этом имени не было, в отличие от странного слова Гиллеспи, скажем).

Кстати, с высоты, так сказать, нынешнего, гм, стажа не откажу себе в удовольствии восхититься этим уместнейшим шипением, этим праздником фонетики, этим «и Ширинг, Ширинг». Оно ведь у Бродского фантастически звучит, это имя: как два удара джазового барабанщика, который в ложном финале своего соло бьёт не через равную долю, как ударил бы барабанщик не джазовый, а чуть раньше; а потом бьёт ещё раз, вдогонку, и получается не старательная туповатая точка; получается такое смазанное и шикарное не то тире, не то двоеточие, знак с продолжением, короче: «Джерри Маллиган, и Ширинг, Ширинг», …и раскалённый пятиминутным соло хай-хэт не послушно затыкается, а нервно шипит, то ли требуя от самого барабанщика продолжения банкета, то ли приглашая к столу нового импровизатора; шик, одним словом.

Впрочем, сначала-то с Ширингом этим чуть та же история не приключилась, что с Эдрином Полом. Не смогли Сергей Иваныч с Валерой Ширинга с лёту вспомнить. Но Бродскому я верил железно, и настаивал, а от вопросов об инструменте ловко уходил; в итоге один из справочников раскололся: да, был такой, Джордж Ширинг, пианист и композитор, слепой, родом из Англии, но часто выступал в Штатах. Написал, между прочим, «Lullaby of Birdland», а вообще боп играл. Ребята хоть пластинки Ширинга у поставщиков не нашли, но меня запомнили.

Требовалось развить успех, и я принялся перечитывать Довлатова. Отыскиваю в «Ремесле» таллинский концерт джазового пианиста Оскара Питерсона, который Довлатов посетил как корреспондент «Советской Эстонии», запоминаю подробности. «Ага, канадец, чёрный, суперзвезда», — и иду давно задуманным гоголем к Сергей Иванычу. Небрежно так спрашиваю: «Нету ли, — мол, — Питерсона чего послушать? Вот, к примеру, у вас там пластиночка стоит „Оскар Питерсон в СССР“. Не на таллинском ли концерте записано?» А Сергей Иваныч уважительно (ну, ещё бы, после таллинского-то концерта) возражает: «Нет, это вообще не с концерта. Если вы сам не играете, „Питерсона в СССР“ не берите, там мастер-класс, партии инструментов отдельно записаны; вы лучше вот возьмите Сару Во с Питерсоном. Здесь ещё Рэй наш старый Браун на басу, Джо Пасс на гитаре, Бэллсон за барабанами, ну, и сама Сара поёт дай бог — отличный состав».

Прилетел я с этой вожделенной пластинкой домой, поставил и… расстроился. Первые несколько пьес отличный состав как-то не впечатлял, мимо меня всё шло. Но тут дело дошло до «How long has this been going on?» и…

Это, как я теперь понимаю, она и была — ожидаемая встреча разума и чувств; чтоб полюбить и чтоб не стыдно, один на миллион шанс счастливого совпадения твоего варварского вкуса (эх рок, русский рок, фэндер-стракастер) с восхитительной, но пока чужой для твоего уха музыкой.

С тех пор я слышал «How long has this been going on?» в семнадцати примерно вариантах, и могу сказать, что тот, первый, о котором, собственно, здесь и речь, он не то, что бы лучший, он, как сказал Довлатов о Бродском, — единственный.

Питерсон с компанией умудрились сыграть просто какую-то встречу Онегина с Ленским — стихи, проза, лёд, пламень. До сих пор не понимаю, как это сделано. Вроде бы ничего особенного: ну, отказались ребята от привычной вещице балладной манеры, без лишних сантиментов ту вещицу пришпорив; ну, ещё крепенько так ритмом взнуздали. И что? Гнать бы и гнать той старательной лошадке в заданном темпоритме к финишу, как пятьдесят лет до Питерсона эта животина из гершвиновской конюшни бегала и ещё лет сто бегать будет. А только вот получилось у ребят так, что глядишь на ту кобылицу и не поймёшь: не то она у них летит, расслабленно летит, так летит, что под ней земля стелется и предметы вокруг всадника в радужном мареве размываются; не то застыла она в резком, ярком, контрастном, застыла в чёрно-белом фотоснимке, который царапает глаз сотнями шершавых подробностей. Прислушаешься — летит, и в толк не возьмёшь, отчего с такой скоростью, отчего так легко, отчего без малейшего напряжения летит; а через полсекунды — застыла, и каждый звук, каждый скрип пальца по лакированному контрабасу, каждый волосок на потной, блестящей, на бугрящейся мышцами и на расчерченной сухожилиями коже, каждый волосок на конской коже перед глазами, но ненадолго — моргнуть не успел, и снова полетела песня, и мелькнуло в голове: зря смеются над Матусовским, вот она речка, вот которая движется и она же — не движется. А уж когда Сара припев исполнила, и Питерсон с соло вступил, и как понесло Оскара во все стороны одновременно… Такие горизонты с измерениями тут показались, что я подумал: а ведь напрасно у Гашека посадили в психушку математика, доказывавшего, что внутри земного шара находится ещё один шар, но большего диаметра.

2005, 2009.

Святочный рассказ

На днях девушки из отдела продвижения попросили меня написать для праздничной странички какую-нибудь новогоднюю историю про чудеса, любовь и всё такое. Я долго ломал голову над этим заданием, перебирая подходящие и не слишком затасканные ходы, как вдруг меня осенило: к чему вымучивать придуманный сюжет, когда в моей жизни однажды случилось ровно то, что требуется? В общем, всё, что вы прочтёте ниже, чистая правда; все события, даты и действующие лица являются подлинными. Чудеса действительно случаются. Правда, реже, чем хотелось бы.

К тому декабрю мы с Крысой были вместе почти восемь лет. Крыса — это cукa американского стаффордширского терьера, которая попала ко мне в годовалом возрасте, и про которую я с первого взгляда понял, что это — моя собака. Умная, красивая, сильная, храбрая, обаятельная, добрая и с очень хорошим чувством стиля.

Так вот, в середине декабря я отметил, что с Крысой что-то не так. Почти не ест сухой корм, а брошенные ей куски хлеба больше не выхватывает из воздуха, а ловит так, будто делает очень большое одолжение. Списал это на возраст и настроение. Однако через несколько дней Крыса совсем отказалась от еды. Мы обзвонили с десяток ветеринаров (Крыса никогда не болела, и своего врача у нее не было). Все требовали привезти собаку им в кабинет. Везти в такси собаку, которую периодически тошнит, мы не рискнули. Только один ветеринар согласился выехать на дом. Его и вызвали.

Вообще-то это был знаменитый ветеринар. Лет тридцать назад он первым в городе начал специализироваться на лечении собак, и все эти годы фамилия его произносилась собачниками с почтительным придыханием. Однако когда он вошёл, я напрягся. Древний старик, заговаривается. Потом он уверенно вставил иглу Крысе в вену, и я успокоился.

Пока Крыса лежала под капельницей, старик объяснил, что в городе сейчас страшная эпидемия чумки: у него по 10—15 вызовов в день, и каждое животное, к которому он приезжает, болеет именно чумкой. Чумку можно лечить только старым добрым 44-м раствором; для выздоровления животное должно получать не менее литра этого замечательного раствора в день.

Неделю старик ежедневно капал Крысе 400 миллилитров внутривенно, а оставшиеся полтора флакона я вводил подкожно ей под холку.

Несмотря на старый добрый раствор, Крысе с каждым днем становилось всё хуже. Она перестала пить, и ослабела до того, что на улицу приходилось выносить её на руках. Ещё у неё сильно раздулся живот, и началось что-то явно нехорошее по сучьей части, хотя до течки было далеко. Старик, с которым я поделился наблюдением, сказал, что видит это, но сначала надо вылечить чумку, и только потом заниматься внутриполостными проблемами. Однако уходя, посоветовал сделать Крысе на ночь один укол, чтоб начать решать эти внутриполостные проблемы.

Сразу после укола Крыса стала истекать кровью. Огромный памперс, рассчитанный на взрослого человека, полностью наполнялся через 7—8 минут. Старик по телефону сонно заметил, что так бывает, но зато теперь мы знаем, что это не помогло, и больше такой укол делать не надо. Проклиная себя за то, что с ним связался, я бросился вызванивать нормального ветеринара, но шёл первый час ночи, и в лучшем случае я дозванивался до автоответчиков. В крайней степени отчаяния позвонил даже в обычную «Скорую», обещал любые деньги, но там ответили, что собак лечить не умеют даже за очень большие деньги.

К половине второго Крыса всё ещё была жива, что при количестве вытекшей из нее жидкости казалось чудом. Я уже ни на что не надеялся и продолжал набирать номера ветеринаров исключительно для очистки совести. Вдруг по одному из номеров ответил живой голос. Сначала врач наотрез отказалась ехать, сообщив, что только что вошла в дом после 15-ти часов работы. Не помню, как я её умолял, но постепенно она включилась в диалог и подтвердила мои предположения — мы точно имеем дело не с чумкой, и проблема, скорее всего, решается только хирургическим путем. Узнав, что собаку уже неделю лечат от чумы 44-м раствором, она вдруг спросила: кто лечит? Когда я назвал фамилию старика, ветеринар тяжело вздохнула, и сообщила, что выезжает.

Осматривая Крысу, врач рассказала, что старик год назад выжил из ума — игнорируя реальные симптомы, ставит всем животным один диагноз и вводит им лошадиные (причём, в буквальном смысле) дозы этого крайне тяжёлого для организма раствора. К нам она приехала только потому, что на предыдущем вызове у нее на руках погибла одна из жертв такого «лечения».

Вколов Крысе препарат, нейтрализующий действие стариковского укола, ветеринар сообщила следующее.

Пока ей нас с женой утешить нечем. Оперировать собаку сейчас или даже завтра нельзя. Она слишком слаба. У нее уже падает температура. Печень и почки из-за передозировки раствора функционируют очень плохо. Оперировать можно только послезавтра, 31 декабря, когда организм хоть немного очистится, если организм ещё на это способен. Мы должны постараться продержать собаку сутки до операции. То есть отпаивать ее тёплой водой с мёдом, тёплым бульоном, и класть грелки на лапы, но ни в коем случае не на живот. Ещё надо постоянно разговаривать с собакой и поддерживать в ней интерес к жизни.

Весь следующий день мы вливали в Крысу тёплое калорийное питьё, а ещё читали Крысе стихи, пели песни, изображали играющих собак, обезьян которые ищут блох под мышками, кувыркались, скакали и даже стояли на голове. Поднять температуру не удалось, но и опуститься мы ей не дали. С интересом к жизни тоже кое-что получилось. Несколько раз Крыса наклоняла голову набок, навостряла уши и смотрела на нас с выражением: да в своём ли вы уме, товарищи?

К 31 декабря температура снизилась до 36,8 (на два градуса ниже нормы), а дёсны стали бледно-синими. Врач и ее ассистент сократили обычную для собаки такого веса дозу наркоза в три раза: «Больше она не выдержит, постараемся работать очень быстро».

Подобная операция в стандартных условиях длится полтора часа. Наши врачи уложились в 50 минут. Когда мы узнали, что Крыса жива, мы вряд ли вели себя адекватно. Но врачи наших бурных восторгов не разделили и на все расспросы отвечали: «Собака, кажется, очень волевая, будем надеяться». Велели обложить её грелками, накрыть одеялами, колоть под холку физраствор и продолжать поить бульонами. «А чем-то ещё кормить можно? — Можно всем, но она вряд ли пока захочет. — А когда она захочет? Хоть приблизительно?» Тут ветеринар отвела глаза и как-то неуверенно произнесла: «Ну, думаю, дней через пять».

Врачи уехали. Мы упаковали Крысу в грелки и одеяла, оставив перед мордой дырку для воздуха. Вдруг вспомнили про новый год, до которого оставалось несколько часов, и я сбегал в магазин за праздничными закусками. Закуски резали на кухне, в комнату носили мимо лежбища Крысы, которая впервые за последние десять дней ровно дышала и крепко спала. Когда я внес в комнату тарелку с сыром «Дор блю», конструкция из грелок и одеял как-то очень знакомо заволновалась. Не веря своей догадке, я поставил тарелку с сыром перед дыркой для воздуха, и отошел в сторону. Через несколько секунд из дырки осторожно выполз принюхивающийся нос. Потом показалась часть морды. Морда (которая в прошлой жизни и надеяться не могла на такую оплошность хозяев, ну, или подарок судьбы) как бы невзначай упала в тарелку и, как бы позёвывая спросонья, одним хорошо рассчитанным движением челюстей сгребла с неё весь сыр.

А потом у нас был один из лучших новогодних праздников в жизни. Мы лежали на полу рядом с Крысой и кормили её высококалорийными вкусностями. А она сначала не верила своему счастью, и ела деликатно, а потом разошлась и стала поедать деликатесы с настроением «мы требуем, а не просим». А потом она снова уснула, и мы пили скотч и слушали, как она замечательно дышит, и не могли наслушаться, и тоже уснули.

Вечером первого января (за прошедшие сутки Крыса ожила настолько, что на вечерней прогулке все норовила пуститься в галоп) мы позвонили одной из наших спасительниц. Она очень сдержанно отреагировала на звонок, мы подумали, что не вовремя, поэтому старались поздравлять и благодарить покороче. Врач что-то торжественно сказала про долг и про не стоит благодарности, но тут мы упомянули эпизод с сыром, и врач переспросила: «Стойте-стойте, кто сыр ест? Она что — жива?!» — и на этот раз уже врач вела себя как мы вчера после операции, то есть не совсем адекватно. Когда мы исчерпали запас взаимных восторгов, врач призналась, что вчера у неё, как у профессионала, надежды практически не было. Это чудо, объяснить которое она может лишь датой проведения операции.

И началась у нас с Крысой после этого новогоднего чуда не жизнь, а, как выражались Ильф и Петров, бывшая масленица.

2010.

Отовсюду обо всём (юмористическая смесь)

Заявление

Молодому колхознику не выдавали сапоги. Он ходил за бригадиром и нудел.

— Михалыч, все, значит, в казённых, да, а я должен свои таскать, да?

— Отстань ты ещё на хер. Сто раз уже объяснял: просто так выдать ничего не имею права. Пиши заявление, выдадим.

— Да как его писать-то?

— Как, как. Каком кверху. В школе, что ли, не учился? На русском учили про заявления, точно помню. Где название документа писать, где подпись ставить. Пишешь, короче, что стряслось, что сделать надо, имя, фамилия, дата, подпись. Да, ещё про то, что это заявление, не забудь написать. Давай, пиши, в общем. Случай чего спросишь кого пограмотней.

Утром на столе у бригадира лежал документ следующего содержания.

«Всем выдали сапоги, мне не выдали сапоги. Прошу выдать мне сапоги. Заявление».

1999.

«Я его принципал»

В бухгалтерский журнал наняли литературного редактора — стиль, видишь ли, пожелали улучшить. Литредактор никогда ни с налогами, ни с юриспруденцией не пересекался, специализировался исключительно на музыке сфер.

И вот читает он статью, где автор пишет «принципал должен…». Редактор встаёт на котурны и гордо заявляет: «Слова «принципал» в русском языке нет и быть не может!».

Автор, преисполненный сознания собственной правоты, уже готов открыть Гражданский кодекс, и редактор, у которого фактически мир рушится, хватается за соломинку: «В самом крайнем случае это глагол».

2017.

Церковь, касса и взаимное одаривание

На днях потребовалось объяснить в двух словах, что такое злоупотребление правом, и вспомнилась мне в этой связи одна дивная история.

Как известно, церковь активно торгует в розницу всякими предметами культа (свечки, крестики и прочее). А вот кассовые аппараты церковь при такой торговле не использует, что неправильно, поскольку неприменение кассовой техники в такой ситуации является нарушением федерального закона.

Несколько лет назад питерское общество защиты прав потребителей обратилось с соответствующей жалобой в надзорный орган. На жалобу церковные юристы ответили, что никакой розницы у них, оказывается, нет, а есть у них договор взаимного одаривания. Что с позиций юриста, конечно, полная ерунда, ибо одаривание, согласно статье 572 Гражданского кодекса, не может быть взаимным: дарение исключает встречное предоставление.

Однако книголюб во мне оценил юмор и изящество имплицитной[4] цитаты. Ведь церковники явно читали Довлатова:

«Встретил я как-то поэта Шкляринского в импортной зимней куртке на меху. — Шикарная, — говорю, — куртка. Да, — говорит Шкляринский, — это мне Виктор Соснора подарил. А я ему — шестьдесят рублей.»

2016.

Конь-рыба

Один литературный персонаж говорил: «Все, что нужно знать о жизни, есть в романе Достоевского «Братья Карамазовы». Персонажу не повезло — он не читал «Перечня основных товаров (работ, услуг), освобождаемых от налога с продаж».

Недавно областные законодатели разродились законом «О порядке исчисления и уплаты налога с продаж». К закону прилагался тот самый «Перечень». Неизвестно, порадовал ли сей акт предпринимателей, но вот людям простым чтение перечня способно доставить немалое удовольствие.

Итак, раздел первый: «Хлеб и хлебобулочные изделия». Что вы знали о хлебе раньше, кроме «Хлеб — всему голова» и «Дайте половинку чёрного и батон»? В перечне же изыски такие, что мама не горюй: один «хлеб из смеси разных сортов ржаной и пшеничной муки подовой, простой, необогащенный» чего стоит. Впрочем, глава в целом очень познавательная и правильная: поди знай все секреты хлебопеков. Может, не освободи от налога с продаж «пироги, пирожки и пончики из пшеничной муки высшего сорта», так все хлебопекарные производства разом и встанут. Но, что характерно, хоть названия товаров в этой главе и длинные, я могу представить, как все перечисленные изделия выглядят, и даже допустить мысль, что мне приходилось или придется указанные товары употреблять в качестве основных продуктов питания.

Не ставит в тупик и вторая глава перечня, этой поэмы в прозе, этих «Мёртвых душ» российского законодательства. Глава называется «Молоко и молокопродукты». По ходу чтения главы возникают, правда, два вопроса: куда пропало из продажи «сырое молоко буйволиц» и «сырое молоко ячих», и зачем для «молока сырого прочего» выделена отдельная строка, если перед ним уже указаны «сырое молоко коровье, сырое молоко овец, сырое молоко коз, сырое молоко кобылиц», уже упомянутое «сырое молоко буйволиц» и сырое молоко загадочных ячих? (Пока писал, догадался: ячихи, видимо — самки яков. Но почему же тогда игнорируются, скажем, горные туры? Представляете: сырое молоко турих. Однако звучит).

Глава третья. «Масло растительное». Миленько, приятно. Познавательно с точки зрения ботаники. У пытливых юношей возникает вопрос: из чего делают, например, «масло ляллеманциевое»? Если подсолнечное — из подсолнечника, то ляллеманциевое — из чего? И с чем его, извините, едят, и почему в широкой продаже нет этого основного продукта питания?

Пропустим главы «Маргарин», «Крупы», «Сахар», «Сахарный песок», «Соль» и «Картофель». Здесь все почтенно, понятно. И радуешься, что есть в жизни какая-то геометрия и стройность. Ощущение гармонии крепчает при прочтении главы «Соль»: «1422130. Соль молотая. 1422131. Соль помола №0. 1422132. Соль помола №1» и так далее.

Глава «Мясо и мясопродукты (за исключением деликатесных)» уже порождает вопросы чисто практического свойства. Один из персонажей главы «колбасы сыровяленые». Впрочем, пусть: что за деликатес, всего-то рубликов девятьсот на ассигнации. Другой вопрос: а чем, собственно, «колбасы из конины» отличаются от следующих чуть ниже «изделий колбасных из конины»?

Глава «Яйцо». Ну, чего там, думаю — яйцо. Куриное, гусиное, перепелиное. Чёрта с два! Автор не так прост, и к концу главы появляются волнующие, непонятные слова. «Яйцо — отходы инкубации яиц», «яйцо — отходы кур яичных пород», «яйцо — отходы кур мясных и яичных пород», «яйцо — отходы уток», «яйцо — отходы гусей» (но почему же «гусей», а не «гусих»? ), «яйцо — отходы индюшек», «яйцо — отходы цесарок», «яйцо — отходы перепёлок», и, наконец, когда автор всё разложил по полочкам, и мы должны умиротворенно вздохнуть, вдруг с ужасом понимаешь, что и автору не всё ясно, что не тому доверились. Финал главы: «Яйцо — отходы прочие». Перед лицом этой бесконечности начинаешь думать о вечном.

Кульминация поэмы. Глава «Море- и рыбопродукты (за исключением деликатесных)». Рыбой и морепродуктами я торговал. Фирма гордилась ассортиментом — более пятидесяти наименований продукции. Дети! (Это я к руководству той фирмы). А семьсот три позиции вы видели? Без деликатесов, исключительно основные рыбопродукты? И кто вбил вам в голову, что угорь или таймень — это деликатес? И почему у вас в ассортименте не было акул десяти видов, при наличии отсутствия которых завмаги стонали и шли к конкурентам покупать столь популярную в народе акулу-быка? Помню, помню ещё, как горели глаза клиентов, в которых надеждой теплился вопрос: «А конь-рыбу сегодня не подвезли?» Помню и как до выхода «Перечня» ходили с другом покупать морепродукты на закуску, как бренчали в кармане мелочью и огорчались, узнав, что под пятипроцентный налог с продаж подпадает основной продукт, без которого невозможно представить застолье простого русского человека: «Пенисы морских котиков сушёные».

Всё. Апофеоз. Когда я дочитал до этого места и узнал, что наконец-то пенисы морских котиков перестали облагаться пятипроцентным налогом, я понял, что не зря живу жизнь. Что ждёт меня спокойная, уютная старость, в которой я буду носить не облагаемые пятипроцентным налогом «сапожки из поливинилхлоридной композиции мужские», а внученьки мои — бегать в «галошах девичьих для ношения на кожаную обувь высоких» и пользоваться «услугами таксомоторов». Потому что страна, где законодатели заботятся об отсутствии пятипроцентного налога с продаж даже на сушёные пенисы морских котиков, действительно думает о своих гражданах.

2000.

Бескорыстная любовь к рыбам

Признаться, в детстве отношения с рыбой у меня не складывались. Речная пугала костями и запахом, морская — неаппетитными витринными позами и тем, во что она превращалась стараниями поваров из школьной столовой. Вот, говорят, в рыбе фосфор, а в фосфоре — ум и всё такое. Еще говорят, если рыбу не есть, ума, дескать, не будет. И что? Лет до двадцати пяти я рыбу практически не ел и уроков не учил, а школу окончил без троек и три раза в вуз поступил. Рыба тем временем не менялась — и кости речной, и скрюченные позы морской, и повара в столовых оставались прежними. В общем, в то, что от рыбы умнеют, я не верил, а никакого гастрономического интереса к рыбам у меня не было.

А потом вдруг возник коммерческий интерес — как-то в самый разгар безработицы устроился я ту рыбу продавать. А продать кому-либо что-либо, не полюбив это что-либо всем сердцем, невозможно. Пришлось рыб полюбить, а заодно и научиться различать их по породам.

Первой любовью стала горбуша. Выгружая из вагонов горбушу-серебрянку (это такая, знаете, блестящая, с черной спинкой) я полюбил горбушу глазами. Кокетливо выгнувшись, она призывно лоснилась упитанными боками и нежно поблескивала серебром брюшка. Когда вагоны опустели, матёрые грузчики, которые по доброй традиции каждую сотую коробку бросали подельнику под вагон, выдали мне в качестве бонуса килограммов десять серебрянки и рассказали, что горбушу очень просто солить и жарить. Надо порезать, посолить и сутки подождать (получится малосольная горбуша), или не ждать, а положить на сковородку (получится жареная). Оказалось, что жареная посуше и хорошо идет сама по себе, соленая сочнее, и неплохо сочетается с варёным картофелем. Выяснилось также, что не потрошёная горбуша нередко содержит красную икру или молоки. И то, и другое солится в течение трёх-четырех часов и приятно разнообразит меню. Короче, переход от визуальных контактов к плотским отношениям и вступление с горбушей в более тесную связь отнюдь не разочаровали. Полюбив, я начал продавать очень много горбуши. Продавал до тех пор, пока не узнал, что вообще-то настоящие торговцы рыбой объём продаж обеспечивают за счет минтая, пикшы и трески.

Я прилежно все это перепробовал. Узнал, что все они принадлежат к тресковым, что минтай очень уважают японцы — он вроде как выводит из организма радионуклиды, а это с учётом количества атомных электростанций последствий печально известной бомбардировки для Японии особенно актуально, что пикша сероватая, а спинка трески с зеленоватым отливом и в крапинку. На мой вкус тресковые оказались как-то чересчур суховаты и пресноваты. Зато когда в городе вдруг не стало пикши и трески, я собрал с магазинов заявок столько, что мои комиссионные за день торговли должны были составить долларов триста. Соответственно, после этого идущей из Мурманска машины с треской и пикшей я ждал, как ждет любовник молодой. В смысле, с томленьем упованья. Примерно с таким же чувством я выносил на руках из вагона-рефрижератора дальневосточный минтай, который был на пятьдесят копеек дешевле, чем у конкурентов и потому сулил еще более солидные барыши, чем пикша с треской — минтая магазины брали втрое больше. Апофеозом же любви по расчету стала рыба под названием путассу.

Этой дешёвой, худосочной рыбой с треугольной головой и неумно выпученными глазами при социализме кормили пушных и всяких прочих зверей. Почему-то именно путассу после августовского дефолта 1998 года город стал потреблять в каких-то, не побоюсь этого слова, лошадиных дозах. Всего за один кризисный месяц я нажил на путассу автоматическую стиральную машину, большую деревянную кровать с двусторонним ортопедическим матрасом и импортный телевизор марки «Philips».

Искренне (и практически бескорыстно) я любил тушки кальмаров. Ах, как они были недороги в 97-м! О больших квотах на вылов (что определяет цену), об исключительной полезности и замечательном вкусе кальмара я рассказывал руководству магазинов. Руководство сопереживало и рассказывало мне про народ, который в недорогом кальмаре своим крестьянским нутром чует какой-то подвох, и потому брать отказывается. Теперь квоты сократили, кальмар вздорожал, а народ кусает локти, но кальмара, что характерно, берёт.

Красный и толстый исландский окунь тоже был вкусен, но, в отличие от кальмара, дорог. Российский окунь был подешевле, но зато вид имел довольно бледный (в смысле, россиянин натурально был не красным, а едва-едва розовым). Брать российского окуня разборчивые магазинные директрисы не хотели из-за бледности, красного исландского не покупали из-за цены. «Нам бы такого красного, но по цене белого», — привередничали торговки. Удовлетворить запросы дам помогли пакетики малинового «Юппи» (это, кто не помнит, такой растворимый напиток из 90-х). Я купал бледного окуня-россиянина в насыщенном растворе «Юппи» и замораживал. Выходило нарядно. Директрисы после дегустации скупали покрасневшего российского окуня на корню и долго рассказывали товаркам об изысканном («такой, знаете, крабами отдает»), чуть сладковатом вкусе.

Еще спервоначалу уважал воспетую Аверченко навагу без головы (ту самую, всего с одной косточкой, треугольной), но как-то в марте нам прислали шесть вагонов наваги. Вагоны были без холодильников, на улице было плюс шесть, и навагу мы выгружали лопатами. Навага пахла. С тех пор между нами все кончено.

Через год рыботорговли я заматерел и стал любить дорогих и холёных рыб. По пятницам обычно прогуливался домой с блестящей двухметровой семгой, не то брал да и приглашал в гости упитанную севрюгу весом с хорошего поросенка. Иногда, для разнообразия, позволял себе увлечься большой, жирной самкой палтуса.

После такой диеты я вдруг поумнел еще больше; то есть настолько, что стал писать заметки в газету, а рыботорговлю бросил. И единственное, что отравляет мне жизнь, так это тот факт, что теперь за рыбу, которая раньше отдавалась мне вроде как по любви, с меня требуют деньги. А я, после всего, что у меня с рыбой было, платить за неё не могу.

2000.

Контекст и анекдоты

Помнится, был такой анекдот. Поручик Ржевский перед балом просит сослуживцев придумать ему какой-нибудь острый, на грани фола, каламбур для дам. Ему предлагают загадать дамам загадку: «Темно как у негра где?» Ну, поручик, как водится, напивается и спрашивает у дам: «Темно как в жопе у кого?»

А сейчас в США, в свете всякой там политкорректности, за норму скорее проканает вариант пьяного Ржевского, а не шутка его сослуживцев.

Или вот ещё. У Довлатова в записных книжках есть такой сюжет.

«Грубин предложил мне отметить вместе ноябрьские торжества. Кажется, это было 60-летие Октябрьской революции.

Я сказал, что пить в этот день не буду. Слишком много чести.

А он и говорит:

— Не пить — это и будет слишком много чести. Почему же это именно сегодня вдруг не пить!»

Сейчас это могло бы звучать так.

Друг принёс из магазина бутылку «Путинки».

Я сказал, что пить «Путинку» не буду. Слишком много чести.

А он и говорит:

— Не пить «Путинку» — это и будет слишком много чести. Почему же это именно её вдруг не пить?

2017.

Почему капитализму трудно в России, или «Курочка Ряба» как пьеса абсурда

Ничто, как говорится, не предвещало, но тут на днях дочка попросила почитать ей «Курочку Рябу». Я прочёл и обалдел. Почему, спросите вы? А вы попробуйте сами внимательно проследить за сюжетом и найти хоть малейшую логику в действиях героев.

«Снесла курочка яичка, да не простое, а золотое».

Отличная новость. Налицо многократное увеличение фондов собственника. Что было у деда с бабой до золотого яйца? В лучшем случае — изба, немного живности и огород.

Что должны сделать герои, живущие в нормальном капиталистическом обществе? Ясен пень, попытаться реализовать резко увеличившиеся фонды и повысить капитализацию своего хозяйства. То есть продать яйцо или заложить его, а деньги пустить на расширение сельскохозяйственного производства. А теперь посмотрите, что они делают.

«Дед бил-бил — не разбил. Баба била-била — не разбила.»

У меня один вопрос — зачем? Зачем «бил-бил-била-била»? Что они из яйца выбить-то пытались? Понижение процентов по кредиту под залог изделия из золота?

Проблема даже не в том, что автор сказки не пытается такое поведение героев хоть как-то мотивировать или объяснить. Проблема в том, что десятки поколений русских читателей принимают это поведение как должное и вопросами «зачем?» или «почему?» не задаются. Не, а что? Это же и младенцу понятно: появилось в доме золотое яйцо, так первым делом надо попробовать его разбить. Иначе чем объяснить неизбывную популярность сказки? Если бы действия героев ставили читателей в тупик, вряд ли эта сказка стала бы, что называется, частью русского культурного кода.

Но ведь попытками испортить либо уничтожить золотое яйцо алогичность сказки не исчерпывается. Что же происходит дальше?

«Мышка пробежала, хвостиком махнула. Яичко упало и разбилось».

То есть силы природы (ну, или божественное провидение как у Жюля Верна) вмешались в ход событий, чтобы помочь героям. Ведь, как мы помним, герои пытались разбить яйцо, и пытались безуспешно.

Как же герои должны реагировать на помощь свыше? Мне всегда казалось, что радоваться.

Однако чёрта с два.

«Плачет дед, плачет баба». (В скобках замечу, что здесь, пожалуй, возможно психологическое объяснение. Дед и баба непременно хотели разбить яйцо сами, а мышь продемонстрировала им, чего все их усилия стоят. Одним словом, подчеркнула старческую немощь и прочую бренность с тщетой.)

Курочка пытается утешить героев. Как утешали бы героев в какой-нибудь протестантской сказке, наполненной (поверим Веберу) духом капитализма? Наверняка пообещали бы героям не только вернуть утраченные фонды, но и приумножить их.

А как утешают героев в русской сказке?

«Не плачь дед, не плачь, баба. Снесу я вам новое яичко, не золотое, а простое.»

Всё встает на свои места только в одном случае.

Если мораль этой сказки сводится к русской поговорке «Не жили богато — нех… й начинать».

2015.

Женские зубы

Иду раз в 2008-м, аккурат в прошлый кризис, значит, по Новослободской к Менделевской. Прямо по курсу из динамика над магазином гундосит зазывала. «Ого, — думаю, — жив еще маркетинг 90-х. Вот что кризис животворящий с людьми делает. Уже и в центре Москвы старыми методами не брезгуют».

Приближаюсь так, что начинаю слышать слова, слышу слова и удивляюсь.

— Женские з-у-у-бы…, — ноет зазывала.

«Странно, — думаю, — а почему надо подчеркивать, что зубы женские? Может, со стразами какими?»

Тут оферта меняется. В сторону расширения ассортимента.

— Женские з-у-у-бы, кожа…, — слышу я и вздрагиваю.

Зато теперь понятнее, почему на женское напирают. Видимо, целевая аудитория — не абы какие фетишисты-некрофилы, а исключительно гетеросексуальные фетишисты-некрофилы мужского пола.

Впрочем, смех смехом, а самому как-то тревожно стало — голос у зазывалы очень усталый, слышно, что ему самому от этой работы тошно, на розыгрыш, короче, вообще не похоже.

Зазывала тем временем заходит на третий круг:

— Женские з-у-у-бы, кожа, меха…

Я сначала похабно ржать начинаю, представляя себе известно какие женские меха в этом эротическом контексте, а потом совсем иначе хохочу, осенённый всё объясняющей догадкой: женские шубы, кожи и меха продает человек с сильным дефектом дикции.

2017.

Член депутата

Однажды моя, что называется, журналистская карьера повисла на волоске. Дело было так.

Работал я тогда корреспондентом в федеральной газете для бухгалтеров. Газету сдавали в пятницу. Нервотрепка была жуткая, скорость работы — запредельная.

На новостных страницах помимо развернутых новостей (от 2-х до 5-ти тысяч знаков) публиковались так называемые коротушки — информационные сообщения по 400—500 знаков, которые ставили в последнюю очередь и сокращали без участия корреспондентов прямо на полосе.

Тут для молодёжи надо пояснить, что бумажная газета — это нифига не сайт, где ошибку можно исправить за секунду. В газете уж если что напечатано, так того точно топором не вырубишь. Любая опечатка расходится большим тиражом по всей стране.

Получаю задание: срочно добыть коротушку. Мне везёт — дозваниваюсь до одной толковой дамы в Госдуме, и выясняется, что у неё есть информация, которая вполне тянет на коротушку.

Чтобы подчеркнуть солидность источника, я привожу регалии дамы полностью. Информация звучит так: «По словам члена комитета по бюджету и налогам, депутата Госдумы РФ Марии Ивановой…» (имя и фамилия изменены, чтобы не склонять приличного человека в анекдотическом контексте).

Бильд-редактор безжалостно режет регалии, чтобы втиснуть коротушку на полосу и отправляет номер в печать. К счастью, готовая полоса каким-то чудом попадается мне на глаза перед самым отъездом в типографию. Там написано:

«По словам члена депутата Госдумы РФ Марии Ивановой…»

В общем, источник и впрямь получился солиднее некуда.

2017.

Яйца в порошок

Как-то раз в газете союзного государства России и Беларуси мне попался интересный заголовок. Вот он: «Стирая яйца в порошок, можно получить золотую медаль».

Я, конечно слегка удивился столь свободному стилю, не слишком характерному для официального печатного органа. Однако насчёт содержания статьи не сомневался ни секунды. Ясно же: статья про велосипедиста (ну, или лыжника), который на старте карьеры терпел лишения, а потом выиграл, скажем, Олимпиаду. В восьмидесятые друзья-лыжники постоянно жаловались, что некачественная советская экипировка дико натирает кожу в названном месте, и даже две пары трусов не спасают.

Однако мои предположения о содержании статьи оказались, мягко говоря, ошибочными. Статья была посвящена производителю яичного порошка, который используется для изготовления майонеза.

2017.

Старая ККТ

Как известно, газетные заголовки бывают двух типов. Типа как в «Коммерсанте», когда главное — каламбур, игра слов, скрытая цитата; и типа как в «Ведомостях», когда заголовок чётко описывает суть материала.

Многие редакторы, с которыми мне доводилось работать, почему-то тяготели к стилю «Коммерсанта» и мучительно пытались поставить изящные каламбуры на поток. Отдельные попытки и впрямь удивляли, но отнюдь не изяществом.

Взять, к примеру, заголовок «Лучше бы ты, ёлочка, не зажглась».

Два вопроса на засыпку: в какой газете он появился и о чём рассказывал материал под таким заголовком?

На первый вопрос мне обычно отвечают, что заголовок этот взят из многотиражки пожарного депо, а на второй — что материал повествует о нарушении правил противопожарной безопасности и нелёгком труде огнеборцев в дни новогодних праздников.

А вот и нет.

Это заголовок из деловой газеты «Учёт. Налоги. Право», и посвящён он распоряжению московской мэрии, которая обязала владельцев столичных магазинов в декабре украсить свои витрины по-новогоднему.

Ну, а уж когда к креативу редактора добавляется пофигизм верстальщика, получается совсем хорошо.

Вот однажды Федеральная налоговая служба выпустила разъяснения, в которых разрешала магазинам использовать исключённые из госреестра модели контрольно-кассовой техники (на профессиональном жаргоне — ККТ) до истечения срока годности такой техники. Об этих разъяснениях газета «Учёт. Налоги. Право» написала первополосную новость. А ещё на той же неделе горячую линию с читателями газеты провела представитель налоговой службы — вредная, необязательная и жадная пожилая женщина с очень некрасивым лицом. Настолько угрюмым и отталкивающим, что это бросалось в глаза даже на фотографии.

Анонс выступления сопровождался портретом и тоже был помещён на первой полосе, в уровень с заголовком новости про ККТ. То есть визуально портрет неприятной пожилой женщины воспринимался как иллюстрация к новости. И всё, в общем-то, было бы ничего, никто, кроме профессионалов-газетчиков ляп верстальщика и не заметил бы, если б не называлась та новость «Старая ККТ борозды не испортит».

Не знаю, как в Федеральной налоговой службе, а вот в газете вредную даму после того номера иначе чем «старая ККТ» не называли.

Не отставали от федеральных СМИ и в провинции. Так, районная газета «Торопецкий вестник» разместила материал, рекламирующий услугу по установке стационарных телефонов. Крошечная, в три столбца по две строки, заметка называлась «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной? Снял трубку — и мои друзья со мной».

2017.

Слесарь с экскаваторного

В 1997 году администрация Тверской области выпустила книгу-путеводитель, призванную улучшить имидж региона. Книга была написана от лица впервые посетившего Тверь московского писателя и начиналась примерно так.

«Я вышел из здания областной администрации, куда прибыл по приглашению тверского губернатора Владимира Игнатьевича Платова, и оказался на широкой, чистой улице. Навстречу мне шёл хорошо одетый молодой человек с пластиковой сумкой, из которой выглядывали знаменитый своим качеством нарезной батон местного хлебозавода и палка сыровяленой колбасы.

— Простите, как называется эта улица? — спросил я.

— Сейчас именуется Советская, а прежде Миллионной прозывалась. По ней цари из Петербурга в Москву езживали, Пушкина в ссылку везли, — охотно отозвался молодой человек.

— Вы историк? — удивился я столь обширным познаниям.

— Нет, — ответил мой собеседник, — слесарь с экскаваторного.»

Текст, конечно, прекрасен, но, скажем так, не слишком правдоподобен. Забавно, что сделать его более жизненным можно с помощью одного слова и двух знаков препинания:

« — Вы историк? — удивился я столь обширным познаниям.

— Нет, бл… дь, — ответил мой собеседник, — слесарь с экскаваторного!»

2017.

Гримасы царизма

Порадовать нечаянным шедевром могли и советские пиарщики, то бишь пропагандисты. Пример тому — изданная в 1981 году книга «Ленин и Тверской край», куда советские бойцы идеологического фронта протащили (уж не знаю, нарочно или случайно) махровую антисоветчину.

В книге среди прочего опубликованы воспоминания учительницы из Ржевского уезда Веры Степановны Курбатовой. Вот что пишет Вера Степановна, которую соратник Ленина пригласил в Швейцарию на летние каникулы:

«После долгих размышлений, скопив немного денег из своего мизерного жалованья и получив аванс за летние месяцы, я решилась одна отправиться в Швейцарию».

Видимо, прочитав про учительский вояж в Швейцарию, советские учителя, дальше областного центра не выезжавшие, должны были ужаснуться: в какой страшной нищете и неволе пришлось бы им жить при проклятом царизме!

2017.

Оголтелая и звероподобная

Губернатор области враждовал с мэром областной столицы. На очередных мэрских выборах губернатор сделал всё, чтобы действующий градоначальник проиграл. Однако мэр бился, как лев, и выиграл. И теперь губернатору нужно было идти к врагу на инаугурацию.

Тут надо сказать, что губернатор сильно пил. Поэтому явившаяся на инаугурацию местная элита заключала разнообразные пари: придёт или не придёт; сам выйдет или выведут; начнёт крыть мэра прямо со сцены или удержится в рамках приличий.

Губернатор на инаугурацию пришёл, на сцену вышел сам (правда, выглядел при этом как победитель конкурса «Краше в гроб кладут — 1999»). А вот по последнему пункту — удержится или нет в рамках приличий — мнения спорщиков разошлись.

Губернатор долго сопел перед микрофоном, собираясь с мыслями. Вице-губернатор уже собрался было спасать положение и полез на первый план, но тут губернатор заговорил.

— Александр ПетрОвич, — начал он, окая сильнее обычного. — Хочу, значит, тебе пожелать… — губернатор снова напряжённо засопел, и вдруг его серое лицо полыхнуло приступом вдохновения.

— Желаю, чтоб работа не была для тебя оголтелой… такой, знаешь… э-э-э… звероподобной… самоцелью!

2017.

Как Горбачёв на неудобный вопрос ответил

В 1999 году Михаил Сергеевич Горбачёв баллотировался в Госдуму с какой-то карликовой партией и ездил по регионам. На пресс-конференции в Твери местный журналист, взлёт карьеры которого совпал с агонией СССР, задал последнему президенту Союза вопрос с подковыркой: «Как вы теперь относитесь к экономической программе академика Шаталина?»

Для молодых и/или аполитичных нужно сделать небольшое пояснение. Шаталин был автором программы «500 дней», посвящённой переходу СССР к рынку. Горбачёв эту программу отклонил. А через год Советский Союз рухнул под тяжестью экономических проблем и прекратил существование «как геополитическая реальность».

Горбачёв уже открыл было рот для ответа, как вдруг сидевший рядом с ним тверской соратник среагировал на знакомую фамилию и, захлёбываясь от восторга, затараторил.

— Михаил Сергеич, так Стас Шаталин — он же наш, калининский, я же с ним, мы же в школе… Знаете, какая это голова, а уж как он в футбол играл, Михал Сергеич, и головой, кстати, играл, ах, какая это была голова, вы не поверите!

Внимательно кивая, Горбачёв выслушал этот поток сознания. Обернулся к задавшему вопрос журналисту. Развёл руками и со своей фирменной — то ли примиряющей, то ли укоряющей — интонацией произнёс:

— Ну вот видите!

Это была самая смешная и самая виртуозная реакция ньюсмейкера на неудобный вопрос, которую я когда-либо видел.

2017.

Простое русское слово

В ранние нулевые я в качестве журналиста частенько присутствовал на мероприятиях, связанных с реформированием налоговой системы РФ. Из огромного множества заседаний и обсуждений, из пафосных торжеств и полезных дебатов, из ставших законами и с ходу отвергнутых законопроектов — в общем, из всего массива информации в памяти осел лишь забавный терминологический диспут между Кудриным (тогда министр финансов) и Грефом (тогда министр экономического развития).

Спорили по поводу какого-то законопроекта с поправками в Налоговый кодекс. Кажется, речь шла о ценных бумагах и налоге на доходы физических лиц (НДФЛ). Грефу не понравились километровые формулировки, и он с искренним недоумением, без тени иронии сказал: «Алексей Леонидович, ну зачем же так усложнять? Есть же простое русское слово — бенефициар!»

2018.

Челом бьёт

Курю как-то на пятом этаже Дома печати. Через окно парадной лестницы смотрю на тротуар перед зданием. На тротуаре стоит небольшой переносной щит с наглядной агитацией — выборы же, и агитации этой в городе, как говаривал один из героев Гашека, полна задница.

По тротуару движется прохожий. Бросает беглый взгляд на щит, притормаживает, вчитывается, подходит ближе. И вдруг кланяется щиту чуть ли не в пояс. Потом второй прохожий идёт. И в точности действия первого повторяет. «Вот ведь шайтан», — думаю я и продолжаю наблюдать. А дальше каждый, кто взглядом за щит хоть на секунду цепляется, непременно идёт к щиту кланяться. На пятом челобитчике я уж и удивляться перестал. Уверовал в магические свойства щита окончательно, сбегал за коллегами и даже пачку сигарет на спор выиграл — ну не верили ребята, что случайный прохожий какому-то левому кандидату кланяться станет.

Проспорившие коллеги немедля свой гешефт на волшебном щите сделали. То есть позвали журналистов из конкурирующего издания и на бутылку водки пари заключили. А потом мы все вместе пошли смотреть, как же тот ларчик открывается.

В нижней части щита, практически на уровне земли, располагался карман с листовками. А выше, над портретом кандидата, было крупно написано:

«Вы любите своих детей? Возьмите листовку».

2017.

Навстречу выборам

В 2003 году в Тверской области выбирали губернатора. Одним из кандидатов был серьёзный чиновник — главный федеральный инспектор Юрий Цеберганов. Сначала во всех газетах появилось программное интервью кандидата под феерическим заголовком «Дом — полная цеберга!» (лишь в середине интервью выяснялось, что цеберга — это, по версии авторов интервью, древнерусский синоним слова «чаша»). А потом пиарщики главного федерального инспектора украсили половину городских щитов для наружной рекламы бронебойным слоганом: «Потому что Цеберганов!».

За месяц до выборов появился очередной кандидат в губернаторы — некто Фокин. На кого он работал неизвестно, но то, что пиарщики Фокина были людьми остроумными — это факт. Они сделали слоганом кандидата вопрос «Почему Фокин?» и выкупили все оставшиеся щиты наружной рекламы в городе.

В итоге жители Твери целый месяц радовались, читая на улицах города перекличку в духе Хармса: «Почему Фокин? — Потому что Цеберганов!»

2016.

Соседи

Записки квартиранта

Дары природы

Хозяйка комнаты предупредила: завтра в коммуналку въезжают новые соседи. Утром я встал пораньше и ушёл. Вернулся поздним вечером.

Около входа в квартиру (расположенную, к слову сказать, в двенадцатиэтажном доме со всеми удобствами) пошатывался какой-то алкаш в растянутой майке, потёртых брюках-галифе цвета хаки и домашних тапочках. Старше среднего возраста, ниже среднего роста, весом килограммов около семидесяти. В руках он держал пустое эмалированное ведро. Когда я приблизился к двери, субъект приосанился и, явно заигрывая, спросил:

— Девушка, вы не подскажете, где тут у вас воды можно набрать?

— В квартире, — злобно ответил я и потуже затянул хвост, в который были забраны волосы.

Ключом входная дверь не открылась — она была заперта изнутри на шпингалет. Плейбой с ведром, всё ещё принимая меня за девушку, любезно пояснил, что ключ они потеряли «прямо с утра», и что пока он ходил на колодец, «бабы, видать, заперлись от греха и уснули», и что дозвониться до них дверным звонком он пока не может. Сначала я несколько минут с тем же успехом подменял субъекта на звонке, пытаясь не обидеть нового соседа — как говаривал один мой товарищ, кто ж знает, что у пьяного на уме. Когда осторожность уже готова была уступить раздражению, я вышел на улицу и раз десять позвонил в квартиру из телефона-автомата. Послушал короткие гудки, вскипел и, прыгая через две ступеньки, взбежал к квартире.

За выбитой плечом дверью меня ждал еще один сюрприз. Вход в мою комнату перегораживал какой-то сервант.

Вслед за мной в квартиру с криком «бл… ди!» ворвался тип с ведром. На шум из соседской комнаты медленно выползла пьяная трясущаяся баба.

— Ваня, ты воды принес? — спросила она.

— Надя, б…ь, ты чо снутри заперлась? Нам дверь сломали! А воды нету ни хера, всё кругом облазил, ни одного колодца.

Мой новый сосед Ваня плюнул на пол.

— Как же это так — нету? — стоящая на четвереньках соседка попыталась всплеснуть руками и упала лицом в порог.

— Мама, кто там ещё пришёл? — раздалось из комнаты. Голос был моложе, но вряд ли приятнее. Судя по необычной акустике, обладательница голоса, как и мама Надя, лежала на полу.

Услышав вопрос, сосед насупился. Лицо его сделалось подозрительным и мрачным.

— А вы это девушка кто здесь? — сказал он и с угрожающим видом направился ко мне.

Адреналин, гулявший в крови после выноса входной двери, решил всё за меня. Подпрыгнув, я ударил ногой по дверце серванта. Дверца провалилась внутрь.

Демонстрация силы сработала. Ваня, вместо того, чтоб броситься на меня, на удивление ловко подхватил сервант снизу и перевернул его. Посыпались стекла. Сервант встал на попа и перегородил вход к соседям. Ожесточённо матерясь, Ваня начал крушить его ведром. Я отпер свою комнату и, стараясь быть незаметным, вошёл внутрь. Сосед тем временем принялся заталкивать разбитый сервант к себе.

Из-за стенки послышалась перепалка. Надя визгливо недоумевала: зачем они перевозили такой плохой сервант? Вместо ответа Ваня агрессивно интересовался у Нади, почему они вообще сюда переехали, раз вокруг ни колодцев, ни колонок, а пить хочется до смерти.

Я осторожно проскользнул мимо открытой соседской двери на кухню и набрал в чайник воды из-под крана. Пока она закипала, я, стоя на лоджии, слушал диалоги соседей о колодцах и с недоверием разглядывал хорошо освещённый центр города и переливы рекламной иллюминации на здании цирка, стоявшего в сотне метров от нашего дома.

Утром Ваня сидел на кухне и зачаровано смотрел на зажжённые газовые конфорки. Растянутая майка обнажала мускулатуру. Жир отсутствовал, и мышцы Вани можно было бы назвать рельефными, если бы рельеф не портила дряблая кожа алкоголика. Я поздоровался.

Сосед неторопливо прикурил от плиты, выпустил через ноздри дым и сказал:

— Ну вот. А служил я тогда, значит, на дизельной подводной лодке…

В интонации этого зачина было что-то гипнотическое. Возникло ощущение, что сидим мы здесь с Ваней уж не первый час. Зачарованный, я опустился на табуретку и начал разминать сигарету. Помолчав две минуты, Ваня со щемящей задушевностью произнес:

— Служил я тогда, значит, на дизельной подводной лодке…

— Кем служил? — спрашиваю.

— Мотористом, — очнулся Ваня и вздрогнул, обнаружив меня на кухне. — А мы грибы жарим. Будешь?

Я вышел в прихожую и проверил, не в моих ли ботинках Ваня ходил в лес по грибы. Сам он, как я вчера успел приметить, из обуви имел только байковые тапочки на тонкой резиновой подошве. Ботинки стояли нетронутые. Переставив их в комнату, я вернулся на кухню и попытался выяснить, откуда грибы.

— Почём брали?

Сосед удивился:

— Это как — почём?

— Ну стоят они сколько? За сколько покупали?

— О ты даёшь — покупали. Грибы — покупали?! Надьк, слышь, грибы — покупали!

От смеха Ваня закашлялся.

— Так вы с утра за грибами что ли ездили? В лесу набрали грибов-то?

Я миролюбиво кричал, надеясь, что так до него быстрее дойдет.

Подействовало.

— Да сходил я за грибами, — снисходительно ответил Ваня. — Вот у нас в деревне — я сам-то из деревни буду — встанешь с утречка, с корзинкой пройдёшься до подлеска, грибов нарвёшь… Это до армии еще было, деревня-то. Здесь-то я на заводе одно время работал… А служил я тогда на дизельной подводной лодке…

— Ага, мотористом, — перебил я. — В лесу, говорю, грибов-то набрали? Куда ездили?

Впрочем, меня гораздо больше интересовало не «куда», а «в чём». Неужели в тапках?

Ваня посмотрел на меня с сочувствием.

— Зачем — ездили? Вышел тут вокруг. Вот на сковородку нарвал. Заодно речку с утра нашёл. Мы раньше в двухкомнатной жили, там вот речки не было, колонка, правда, была. Будешь грибы-то?

От жареных на воде грибов я с благодарностью отказался. А Ваня с Надей и с дочкой Нади от первого брака уселись запивать грибы самогоном, купленным на доплату за переезд из двушки в комнату. Самогон, кажется, был единственным товаром, платить за который Ваня считал возможным.

Через неделю грибы пошли на убыль — холодало. Зато на кухонном столе воцарилась огромная коровья нога, увенчанная грязным стоптанным копытом. Холодильника у соседей не было, но нога, несмотря на комнатную температуру, не гнила, а как-то постепенно мумифицировалась. Каждое утро соседи отрезали от неё куски и бросали их на раскалённую сковородку. Масла не добавляли, отчего бифштексы получались с кровью внутри и толстой чёрной коркой снаружи. Зная отношение Вани к покупке продуктов, спрашивать про происхождение мяса я побаивался. Ваня завёл разговор сам.

Начав, по своему обыкновению, со службы на дизельной подводной лодке, Ваня плавно съехал к отсутствию грибов, но заметил, что вообще-то жаловаться грех:

— Зато вот мясо теперь пошло. Я с утречка вышел, ружья-то нет, конечно, другое дело в деревне — сам-то я из деревни ещё до армии… С ножом вышел случай чего, хотя с таким ножом какая охота… Ну а оно и лежит, нарублено уже. Будешь мясо-то?

Я с нервным смешком подумал: хорошо бы посадить Ваню с удочкой около унитаза и заключить с кем-нибудь крупное пари, поставив на результативную рыбалку. Надо только было подождать, пока кончится мясо — не исключено, что вслед за грибами и мясом к Ване пошла бы рыба.

Потом я увидел с лоджии цирк и афишу, гласившую, что этой осенью в цирке выступают львы. А ещё разглядел фуру-холодильник, стоящую на заднем дворе и незапертые ворота, ведущие на этот двор, обычно всегда полный цирковыми и всякой опасной живностью, выгуливаемой на ненадёжных поводках. Покров, наброшенный на бездну, снова очутился на своём месте. То есть происхождение мяса прояснилось и картина мира обрела привычные очертания. Конечно, оставался вопрос, как Ваню на том дворе никто не заметил и не загрыз, но это по сравнению с рыбой, выловленной в унитазе, была такая мелочь, что и удивляться стыдно.

Прошло ещё несколько дней. У Вани благодаря никак не кончавшейся доплате за переезд (я ни разу не видел у него денег, и вскоре догадался, что доплату он получал самогоном) случилось нарушение сна.

— Надька! И дочка твоя тоже! Х… ли разлеглись, жрать давайте! — этот текст Ваня уже третьи сутки начинал выкрикивать ровно в два ночи.

— Ваня, какое жрать, ночь на дворе! — умоляющим голосом отвечала Надя.

— Не п… зди! Если ночь, почему светло? — срезывал Ваня Надю.

— Это лампочка, выключатель сломался. Ты же, кстати, сам его сломал, падла! — взбрыкивала соседка, и тут же переходила на скулёж: — Ну хочешь, я выкручу? Стемнеет…

— Я щас выкручу! Ну-ка жрать мне давайте, пока светло!

На четвёртую ночь традиционную репризу, служившую прелюдией к поеданию коровьей ноги, неожиданно прервала дочка.

— Мама, а с какого это ты сегодня спишь с папой? На этой неделе моя очередь!

— А ты, сука, почему вчера до коридора не дошла? Я тебе говорила не ср… ть в комнате?

И вместо дружного поедания коровьей ноги у соседей случилась визгливая женская драка.

…Утром Ваня сидел на кухне спиной к двери и вдумчиво смотрел в окно. Когда я показался в дверном проёме, он, не поворачивая головы, с элегической интонацией произнёс:

— Ну вот. А служил я тогда на дизельной подводной лодке…

«Но вообще-то люди не самые плохие. Например, у меня не воруют», — подумал я, подарил Ване старые футбольные бутсы, чтоб сподручнее ему было ходить за грибами с мясом, и переехал в Москву, сняв комнату в доме под капремонт на Китай-городе. Комнату мне сдал Федя.

Исход

У Феди были худые, жилистые ноги, плотный торс, сломанный нос и обросший крепким салом ровный живот бывшего спортсмена. Находясь дома, он, как и Ваня, носил белую майку и советские байковые тапки, но брюкам-галифе цвета хаки предпочитал длинные трусы в крупные сиреневые розы. А вот выходной дресс-код зависел от дальности вылазки. Если Федя курил во дворе, то ограничивался описанным выше домашним костюмом. Когда шёл на Солянку в магазин или выгуливал собаку возле памятника героям Плевны, надевал брюки, а тапки менял на сандалии. Ну, а собираясь ехать на метро, самоотверженно влезал в рубашку.

Квартира моего арендодателя, расположенная на третьем этаже, оказалась единственной по-настоящему жилой во всём подъезде. Первый этаж, судя по вывескам, когда-то занимали частный медкабинет и офис страховой компании, стальные двери которых в настоящий момент были небрежно приварены к дверным коробкам. За пустующие апартаменты на втором вели войну разномастные гастарбайтеры. Азиатов (при них я въезжал) вытеснили кавказцы, потом на этаже окопались люди славянской внешности, которые немного погодя были выбиты с плацдарма интернациональной группой немых.

В квартире напротив Фединой местный ЖЭК приютил провинциалок, без взаимности влюблённых в деньги — девушек, весьма неприятных во всех отношениях. Эти молодые уборщицы с дворничихами имели самомнение и не имели воспитания, образования, профессии, а также тяги к тому, другому или третьему.

Новое жильё завораживало сочетанием бывшего размаха с нынешним упадком. Коридорные просторы наводили на мысль о конных прогулках. Размеры ванной позволяли вальсировать двум парам одновременно. А в туалете не слишком привередливый гость столицы мог бы запросто организовать себе ночёвку на раскладушке. Правда, ручаться за уют такого ночлега было сложно — стену, отделяющую туалет от подъезда, рассекала изрядной ширины трещина, стыдливо прикрытая обложкой «Огонька» за апрель 1956-го года. Сквозняки ежеминутно задирали листок вверх, и это позволяло посетителю туалета видеть всё, что делается перед парадной дверью, ну, а тем, кто что-то делал перед парадной дверью — рассматривать посетителя туалета. Упомянутая выше с целью художественного изображения трещины парадная дверь тоже была чистой воды фикцией. Она давно пошла щелями и усохла едва ли не до полной невесомости. От малейшего колебания воздуха дверь подолгу вибрировала, выстукивая судорожные сливающиеся дроби всей своей металлической оснасткой: петлями, крючком, ручками, шпингалетом, язычками трёх замков и жестяным почтовым ящиком. Конечно, парадную дверь можно было закрыть (а уж запереть её было можно столько раз, что будьте любезны), но, даже закрытая, она не мешала лампочке, включённой ночью в прихожей, сквозь свои многочисленные щели вполне сносно освещать лестничную площадку. А вот пристроившаяся при жирной, влажной и находящейся вне зоны влияния сквозняков кухне дверь чёрного хода к старости лишь нагуляла неподъёмной солидности. Она выглядела вросшим в стену монолитом и всем своим видом заверяла, что уж через неё-то никакие злоумышленники в квартиру не проникнут.

Полезная площадь была нарезана фанерой на пять комнат. Одну занимало Федино семейство (с Федей жили жена Галя, пожилая овчарка Грета и толстый кот), а четыре сдавались жильцам в аренду. Мне досталась комната, смежная с хозяйской. За другой стеной жил незаметный бухгалтер. Отдельные детали его внешности — то, что на милицейском языке называется «приметы» — нельзя было запомнить даже нарочно. Во время таких попыток вместо цвета глаз, длины волос, формы носа или ушей в голову в произвольном порядке лезли: деревянные счёты, лозунг «экономика должна быть экономной», нарукавники и тусклая лысина, прикрытая неопрятным зачёсом. Причём, лысины у соседа, кажется, не было.

Бухгалтер рано ложился спать. Рано вставал. И то, и другое он умудрялся делать практически бесшумно. А это при фанерных стенах было колоссальным достоинством. Что же до временно (что любил подчёркивать Федя) не работающих хозяев, то им доход от сдачи комнат позволял покупать не только водку, но и еду. Поэтому употребляли они со вкусом и, в общем-то, в меру. Я тоже не шумел, и арендованная комнатка мне нравилась чрезвычайно. Тем более что с арендодателями у меня наладилась полная задушевность. По вселении Федина жена Галя вручила мне два небольших пластиковых ведёрка — с солёными грибами и кислой капустой. Я, было, попробовал сказать, что неудобно, дескать, объедать хозяев, но меня тут же отвели к двум аккуратным, килограммов на сорок каждая, бочкам. Их, как с плохо скрываемой гордостью сообщила Галя, третьего дня привезли из Ярославля очень давнишние (чуть ли не горбачёвских времён), но до сих пор страшно благодарные съёмщики. Причём, привезли не на автомобиле, а на электричке. Последняя деталь меня потрясла, и я из вежливости начал есть капусту руками. Капуста оказалась белой, сочной, хрустящей и очень вкусной. Видимо, ел я с аппетитом; наверное, Галя умилилась. В общем, эмоциональный контакт состоялся.

Федя же первое время повода для беседы найти никак не мог. Потом не без удивления обнаружил, что я каждый день пользуюсь душем. И повод нашёлся.

— Нормально помылся? Ну и хорошо, — приветствовал меня Федя, когда утром я выходил из ванной.

— Как помылся? Вода не горячая? Там нагреватель, регулировать можно, — советовал Федя, отпирая мне закрытую кем-то на крючок входную дверь и пытаясь принять у меня пальто.

— Как дела? Помылся хорошо? — слышал я в третьем часу ночи возле туалета.

Сначала я пытался быть честным и говорил с Федей, как говорил бы с собой. То есть в случае, когда сакраментальный вопрос звучал у сортира или в прихожей, отвечал, что на улице или в туалете мыться как-то не с руки. После такого ответа Федя зависал, будто перегруженный информацией компьютер. Извилины под черепной коробкой не меньше минуты (я всё это время светски улыбался, демонстрируя готовность к продолжению разговора) потрескивали от напряжения, прежде чем выдавали спасительный для Фединого мозга алгоритм — повторить попытку. Повтор заводил беседу в такие дебри, что очень скоро за интерес, проявленный к моим гигиеническим процедурам, я стал Федю просто благодарить. Вне зависимости от того, где меня заставал вопрос о помывке. Спасибо, дескать, помылся так, что лучше и не бывает, говорил я, к примеру, стряхивая с шапки мокрый ноябрьский снег.

— И ладно, — кивал умиротворённый Федя. — Вот как хочешь — обижайся на меня или нет, да только нравишься ты мне. Нравишься — и всё тут.

Одним словом, всё шло хорошо, но тут ЖЭК вдруг уплотнил хозяев. В комнату бухгалтера внезапно въехали две провинциалки упомянутой выше породы — без воспитания и образования. Перед отъездом попёртый бухгалтер заметил:

— Это повезло тебе, что ты так гладко въехал. Сейчас у них тихо, не пьют. Не, я вижу — пьют-то они каждый день, не слепой. Но в запой пока не впадают. При запоях-то тут ого-го, — бывший съёмщик хвастливо завёл глаза к потолку, гордясь сопричастностью к чему-то грандиозному, — при запоях тут совсем не тихо. Так что я даже и рад, — вздохнул бухгалтер.

А далее он с ехидной мстительностью сообщил, что хозяева сами уж полгода как должны выехать. Дом официально под ремонтом, всех жильцов и арендаторов давно выгнали, и Федя с семьёй держится здесь на незаурядных артистических способностях и исключительной наглости.

От переживаний по поводу грядущих запоев и выселения меня отвлекли подселённые за фанерную стену жилички. С первого же вечера они повадились зазывать к себе на огонёк командированных в столицу прапорщиков. Прапорщики гоготали, жилички повизгивали. И те, и другие сально матерились, рыгали и подпевали «Русскому радио», а ближе к утру громко шептались и шумно сопели, после чего неровно храпели каким-то душераздирающим храпом. Спать стало невозможно.

В начале очередной соседской вечеринки я вышел на кухню покурить. На кухне заседали хозяева.

— Ну как помылся? А мы вот тоже сегодня с Галиной Фёдоровной банный день устроили, — поздоровался распаренный до красных пятен Федя. По случаю помывки он вычел из домашнего костюма майку. Говоря иначе, сократил костюм до тапок и серых трусов в мелкую ёлочку. Я чинно ответил, что помылся-то хорошо, но вот спать после такого хорошего мытья что-то никак не получается. Галя, моментально вникнув, набросилась на Федю:

— Чего ты здесь-то расселся? Я тебе давно говорю… Давай п… здуй к ним! Мы на квартире пятьдесят лет живём, мама моя ещё, царствие ей небесное… А эти твари… Развели тут…

Прикурив, Галя повернулась ко мне.

— Сейчас Фёдор Евгеньевич с ними побеседует.

Выпивший и всего секунду назад благодушный Федя стартовал на удивление сноровисто. Он кометой пролетел десять метров, отделявших кухню от гоготавшей комнаты, и с удовольствием принялся ломиться к жиличкам. За дверью притихли, но Федя не унимался.

— Ничего-ничего, сейчас, — успокаивала меня хозяйка. — Ты присядь пока.

Она докуривала, когда дверь, наконец, приоткрылась, и в коридор просочился щуплый мужчина, одетый в запущенную униформу. В руках он вертел фуражку пограничника.

— Я, между прочим, из ФСБ. Какие проблемы?

Федя тупо смотрел на него.

— Проблемы какие!.. Тут… Я интересуюсь… — пограничник отвёл глаза и надел фуражку.

— Федя, бл… дь, скажи им, что людям отдыхать надо! Скажи, хули они там развели! Человеку спать не дают! Скажи, культурно надо себя вести! Мы здесь хозяева, а они не одни, бл… дь, живут! — орала Галя с кухни. Мощь ора была такой, что парадная дверь, отделённая от Гали одним поворотом и пятнадцатью метрами двух коридоров, нервно задрожала. Когда дверь успокоилась, Федя нехорошо смерил пограничника сощуренными глазами, набрал воздуху и с пафосом выдохнул ему в лицо:

— Хули!!!

Возражать пограничник не стал.

— Ну вот, видишь, Фёдор Евгеньевич молодцом, разобрался. Иди, отдыхай спокойно, — напутствовала меня растроганная восстановлением порядка и исторической справедливости Галя. Одним скомканным движением она махнула рюмку. И от избытка чувств прослезилась.

После воспитательной беседы жилички, конечно, попритихли, но тут в квартиру вселился тридцатилетний хозяйский сын с домашним кинотеатром. Сам по себе сын был вроде как вполне приличный. Только вот то ли он сначала запил и через это от него ушла жена; то ли жена от него ушла, и он с расстройства запил. Так или эдак, а только въехал он, находясь в глубоком запое. Очень скоро в эту антрацитовую алкогольную бездну сверзился и папаша.

Теперь каждую ночь за фанерной стенкой в режиме «звук вокруг» крутились музыкальные комедии с советскими звездами Орловой и Ладыниной. Под фильмы запойные беседовали.

— Ты не обижайся, пап, но ты — говно, — резюмировал сын время от времени.

— Ты сам говно! — моментально вспыхивал Федя.

— Да, я говно, — с достоинством соглашался сын. — Но это не отменяет того, что говно и ты. Вся разница между нами заключается в том, что я осознаю, что мы с тобой оба — говно, а вот ты осознать это до сих пор не в состоянии.

Однажды Федя не сдержался, и философы сцепились. Потом бурные кратковременные драки вспыхивали каждую ночь. В эти моменты на бравурно-задушевные песни из сталинских комедий накладывалось агрессивное кряхтение — собутыльники боролись и даже били друга молча. Через стенку шум от их возни напоминал молнии без грома.

До поры эти ночные зарницы гасила Галя. Она выпивала понемногу и исключительно днём, из последних сил балансируя на краю уютного запойного беспамятства.

С каждой ночью диспуты о метафизике личности и говна становились короче, драки — продолжительнее. После очередной схватки Галя украдкой (из коридора) позвонила Фединой маме. Умоляла приехать, чтоб повлиять, а то сама совладать никак не в силах. Свекрови Галя явно побаивалась. По отдельным репликам во время скандалов было понятно: Федина мама в семье — святое. Которое беспокоить нельзя ни при каких.

Тут в коридор почти беззвучно выплыл Федя и встал за спиной у хлюпавшей в трубку Гали. Вероятно, Галя обернулась. Наверное, её лицо перекосило от страха. С моего дивана было слышно, как мгновенно воцарившаяся за дверью тишина стала потрескивать от наэлектризованности. Ещё более заискивающе, чем Галя, Федя сказал: «Мама, я сам скоро приеду, не переживай, всё нормально». Повесил трубку и вдрызг расколотил о капитальную стену увесистый эбонитовый телефон. В эту секунду к неделю вертящейся у меня в голове картине — ночное небо с беззвучными молниями — добавился надрывистый раскат грома. Оглушённая Галя села на пол (о стену прошуршала спина и легонько стукнулся затылок), немного повыла и выбросила белый флаг. В смысле — решительно присоединилась к запойным.

Через неделю у них кончились деньги. Сын почему-то был уверен в существовании некой заначки. Не без садизма вымогал её у родителей. То есть очень спокойно обещал убить, если заначку не достанут. Родители увещевали и взывали, бессильно грозили милицией, безуспешно дрались. Потом побитый Федя и зарёванная Галя рвали бельё на груди: «Убивай, скотина! Ну нету, гад, денег, нету!».

Как-то в три ночи и впрямь вызвали милицию. Старший наряда предложил:

— Пишите заявление. Привлечём по статье. Например, за угрозу. Убийством или причинением тяжкого вреда.

После истеричного экспресс-совещания («Куда заявление, я ведь мать!..» — «Сам убью падлу!») Федя с Галей писать отказались.

Тогда милиционер сказал:

— Ну, значит, сейчас мы с ним ничего сделать не можем. Мы-то преступления не видели, а вы нам о нём официально сообщать отказываетесь. Короче, если вдруг и впрямь убьёт, приедем и оформим в лучшем виде, это я вам лично обещаю.

Подумал. И с этакой задушевностью, желая, видимо, перед уходом подбодрить будущих потерпевших, добавил:

— Вот лет двадцать бы пораньше мы б его живо в ЛТП[5] определили.

Вздохнул. И вдруг заорал.

— А теперь где они, ЛТП, я вас спрашиваю? Прикрыли дерьмократы ваши! Идите теперь, бл… дь, просите денег у них от алкоголизма на платное лечение! У нас, бл… дь, теперь капитализм! Дерьмократы!!!

Галя с Федей, которых жизнь, кажется, впервые заставляла серьёзно задуматься о своих политических предпочтениях, обалдело молчали.

Не встретив сопротивления, милиционер быстро остыл. Понял, что перебрал и вместо прощания суховато обронил:

— В общем, как убьёт — звоните.

Парадная дверь захлопнулась. Лёжа на диване в своей комнате и пытаясь заснуть хотя бы на тот час, что остался до будильника, я размышлял об этимологии слова «дерьмократы» и происхождении фразы «если убьёт — звоните». Было любопытно: это действительно народно-милицейский фольклор, попавший в телевизор, или это таки бездарная выдумка телевизора, которая понравилась невзыскательному телезрителю-милиционеру? Наступало утро пятницы. Я встал, умылся, сходил на работу, и на выходные уехал из столицы.

В понедельник трепетная парадная дверь долго играла под ключом своё нервное скерцо — я никак не мог выловить в недрах разболтанного замка необходимую для отпирания упругость. Наконец понял, что не заперто и вошёл. В центре плохо освещённой прихожей громоздилось большое и некрасивое Галино тело. Из темноты остальной квартиры ощутимо несло пустотой.

«Сбежали. Убили и сбежали», — догадался я и на цыпочках обошёл труп, пробираясь в свою комнату. По инерции переоделся в домашнее и взял полотенце, хотя собирался не в душ, а в прихожую. Прежде чем выполнить ритуал со щупаньем пульса и позвонить 02—03, я решил досыта накуриться — вдруг задержат в качестве подозреваемого. Выкурив три сигареты подряд, я решительно шагнул из комнаты.

— Ну как помылся? — жизнерадостно раздалось с кухни. Одновременно с Фединым приветствием из хозяйской комнаты грянуло «Нас утро встречает прохладой», а из туалета, сладко позёвывая, вышла пожилая собака Грета.

— Спасибо, помылся хорошо.

Ответил, войдя на кухню. Путь туда лежал через прихожую, в центре которой было пусто.

— А мы вот ужинать собрались. Давай с нами, — услышал я за спиной Галин голос.

Обернулся. Галя поставила в раковину и с преувеличенной энергичностью начала скоблить принесённую из комнаты сковородку. Лицо хозяйки украшали два огромных симметричных синяка вокруг глаз (такие случаются от удара в переносицу и в народе называются «очками»). Синяки были как негр у Олеши — чёрные, лиловые, коричневые, блестящие.

— Спит? — спросил весёлый Федя энергичную Галю.

— Кино ему включила и сразу уснул. Спит. — нежным полушёпотом ответила та.

«Как про младенца». Эта нервная шутка вертелась на языке, но вслух я её не произнёс.

Неделю спустя Федя как-то внезапно и в крайне грубой форме потребовал у меня квартплату. Утром он со всей галантностью, на которую был способен, справился, как я помылся, а днём почему-то позвонил на мобильный и начал быковать. Реально так, конкретно, бычить.

— Ты деньги за квартиру когда платил? Думаешь платить, нет?

— Ну так если платить, как договаривались, то это через два дня. Плачу вперёд; въехал второго, но договорились мы, что платить буду в день зарплаты, пятого. Втроём и договаривались, с Галиной Фёдоровной.

— Ты хули крутишь? Давай мне не крути нах. Галина Фёдоровна сказала, что второго должен платить вперёд. А сёдня третье. Ноябрь уже, кстати, что ли? — неожиданно отвлёкся Федя. — Короче, я час жду.

Сошлись на том, что с меня — деньги, с него — их забрать. При этом Федя выговорил, что подниматься со станции он не будет. Потратиться на лишний вход в метро пришлось мне.

Федя опоздал на полчаса. К моему удивлению, он приехал в приподнятом настроении. С детским буквально восторгом рассказал, как по ошибке доехал до конечной, не пересчитывая сунул деньги в карман верхней одежды — надетой по случаю спуска в метро (но не застёгнутой) рубашки, — а на прощание помахал из дверей вагона, ни к селу, ни к городу прокричав:

— Вечером ждём, не опаздывай!

Будто я случайно встретился с дорогим другом, которого давно не видел, и сей радушный товарищ пригласил меня приятно провести вечер в их с супругой очаровательном обществе.

Однако несусветное Федино замечание насчёт гостей оказалось вроде как пророческим.

Вечером, проходя под ведущей во двор аркой, я увидел большую группу пьяных немых гастарбайтеров со второго этажа. Они активно общались. Амплитуда движений позволяла догадаться о том, что пьяные гастарбайтеры орут. Похабные жесты — о том, что они немилосердно сквернословят. Кроме того было ощущение, что у них сильно заплетается язык. «Случилось что ли что», — подумал я, но подумал без тревожности и даже с какой-то ленцой.

На площадке между вторым и третьим из темноты вышел милиционер и вежливо осведомился, куда я направляюсь. Я растерялся и приветливо молчал, ожидая требования предъявить и проследовать.

— Так куда вы направляетесь? — повторил милиционер.

— К нам это, к нам, товарищ лейтенант, — вдруг залебезили пьяные голоса с освещённой открытой дверью площадки третьего. Там в картинной позе (изображая, надо думать, импозантных владельцев апартаментов) опирались на перила Галя в ночной рубашке и Федя в трусах.

«Придурки, заткнитесь, он же старший лейтенант», — мелькнуло в голове.

Но Галя плотно вошла в роль.

— А мы-то тебя с пяти часов ждём, думаем, что ж ты не идёшь! Товарищ лейтенант, в гости он к нам, три недели уж не заходил, родственник-то наш, э-э… как его, племянник, всё звали-звали…

— Я сегодня к нему на метро ездил, приглашал, — вдруг добавил Федя.

Вышло так, что Галин бред про три недели и гостей Федя разбавил чистейшей правдой. Ведь действительно — и ездил, и, что самое интересное, — приглашал.

Я кивнул и уже собрался хоть что-нибудь сказать представителю власти, но милиционер меня опередил:

— Предупреждаю вас. Эти люди проживают здесь незаконно. Они не имеют права не только сдавать жилплощадь, они даже сами на ней находиться не могут. Год назад всем жильцам дома была предоставлена равноценная жилплощадь в другом районе города. А они до сих пор не съехали. Имейте в виду, их будут выселять принудительно.

Во время этой речи Галя с Федей согласно улыбались и кивали после каждого слова. При этом на милиционера они смотрели с жалостью и сочувствием — так, как обычно смотрят на слабоумных.

— В общем, я вас предупредил, — старший лейтенант развернулся и пошёл опечатывать двери на втором. А Галя с Федей, мимо родственных объятий которых я едва проскочил, быстренько мне всё разъяснили. Оказалось, что этот милиционер был ненастоящий. Он здесь вообще из-за гастарбайтеров со второго (оказывается, в выходные состоялось очередная битва за жилплощадь; по версии Гали на немых напали бандиты, нанятые жэком, которому негде селить дворничих-лимитчиц, но немые отбились, зато милиция теперь вот в подъезде прописалась, и свет гаснет по пять раз за вечер). А настоящий милиционер насчёт их безусловного права проживать в квартире в курсе.

— Мы живём где, я тебя спрашиваю, нет? — заканчивавший Галино разъяснение Федя произнёс эту угрожающую синтаксическую конструкцию с абсолютно доброжелательной интонацией. После чего охотно ответил сам себе.

— В центре! Историческом столицы нашей родины городе-герое Москве. А нам где дали? В ебенях! Я их даже выговорить не могу. Вот они пусть и едут в ебеня, менты эти всякие умные. Мы пока равноценный переезд не выберем, никто нас отсюда не погонит без нашего согласия. А мы ещё не выбрали.

Проходя под аркой следующим вечером, я почуял, что около подъезда как-то нехорошо. При этом никаких гастарбайтеров и милиционеров во дворе не наблюдалось. Подошёл к железной двери подъезда двери, дёрнул. Дёргал осторожно: дверь была опечатана. И, как выяснилось после безрезультатного дёрганья, накрепко приварена к косяку.

За спиной защёлкали дверцы припаркованного у подъезда автомобиля. Оттуда вышли водитель автомобиля (тоже снимавший комнатку у моих арендодателей), Федя с сыном и пожилая собака Грета.

— Вот так вот… — сказал Федя закуривая. — Я-то с собакой пошёл погулять, главное. Сын работу искать уехал. А Галина Фёдоровна не знает ещё. Спит там наверно — свет-то не горит.

Сначала я подавил приступ хохота — постмодернистское сознание мгновенно подсунуло очень уместную цитату: «А мужики-то и не знают!» Точнее, баба, конечно, не знает, но какая ж разница.

Потом я представил, как пьяная Галя проснётся.

Как станет шарахаться по пустой, тёмной квартире. Будет пялиться на часы, пытаясь сообразить, что сейчас — раннее осеннее утро или поздний вечер. Включит телевизор, потом попробует вспомнить, куда все подевались и давно ли они отсутствуют. Начнёт ждать, поглядывая на молчащий телефон. А минут через тридцать после Галиного пробуждения в квартиру вползёт запойный ужас, он же — беспричинный страх перед существованием. Минут через десять этот змеящийся монстр, не дождавшийся, чтоб его задобрили водкой, транквилизаторами или попыткой суицида, внезапно раздуется, как клобук громадной кобры, и в квартире станет нечем дышать. Галя, неловко трясясь, выбежит из квартиры, споткнётся и на четвереньках устремится вниз, спасаясь от жирной ядовитой гадины, которая ненадолго застрянет в слишком узкой для ней парадной двери. А внизу Галя, которой покажется, что она уже спаслась, попытается открыть дверь подъезда.

Галю стало жалко, смеяться расхотелось. Однако через секунду жалость сменили другие эмоции. Во-первых, меня внезапно заполнила острая и горячая радость за трезвого себя, а во-вторых, воображение быстро нарисовало вторую серию.

Галя дёрнет дверь и поймёт, что та не откроется. Хозяйка, конечно, почти сойдёт с ума и начнёт исступлённо колотиться в гулкий холодный металл. Но тут к двери подойдёт Федя и станет ей всё объяснять. Что он-то с собакой пошёл погулять, главное.

Похрюкивая, я придушил несколько раздирающих лицо улыбок. Простился с хозяевами и в прекрасном настроении отправился на ночлег к товарищу.

— Завтра приходи, мы к утру дверь-то разварим наверно! А то и сегодня ночуй с нами, в машине. Деньги-то у тебя вперёд заплачены, — крикнул Федя вдогонку.

За вещами я смог приехать только поздно вечером. Правда, чуть было не передумал их забирать. Сворачивать с улицы во двор не хотелось — под аркой явственно ощущалась угроза физического насилия. Хотя, в отличие от предыдущих вечеров, ни одной фигуры поблизости не маячило. Победило любопытство.

В подъезде сильно несло дерьмом. Двери всех квартир стояли распахнутыми. Внутри горели тусклые лампы накаливания, подвешенные на ломкие, старые провода. Лампочки освещали кучки свежих человеческих фекалий, непонятно зачем наваленные на пол в таком количестве, и разбросанный по паркетному полу одноразовый современный мусор. Мысль о том, что ещё позавчера это был дом, и я в нём ночевал, казалось дикой.

Мои арендодатели собирали вещи. Точнее, Галя пыталась это делать, а Федя с закодированным[6] на днях сыном бродили пьяные и иногда перетаскивали один и тот же гигантский пуховый тюфяк метров на пять то в одну, то в другую сторону. На полу валялись разнокалиберные чугунные утюги, чёрные, тяжёлые сковородки того же почтенного племени, кованая спинка от старинной кровати, рассохшаяся прялка и потрескавшийся кожаный хомут, штук пять непарных валенок, чемоданчик-футляр с фотоувеличителем УПА-2, слегка помятое крыло от автомобиля то ли «ГАЗ», то ли «Победа», огромные банки с притёртыми стеклянными крышками, в которых искрилось кристаллами засахарившееся варенье двадцатилетней давности, вытертые до белизны джинсы «Rifle», дюжина грязных бутылок из-под спирта «Рояль» и видеокассета с надписанным шариковой ручкой названием фильма, в которое вкралась забавная ошибка: «Греческая смаковница». При этом все современные, то есть каждодневно используемые хозяевами вещи находились на позавчерашних местах.

— Как? Как это всё? Куда? Мама моя ещё, царствие ей небесное, нажила, а вы… а-а-а-а-а! бл… дь, нажрались, суки, а вы всё просрёте, просрали уже… Пятьдесят лет тут, каждая вещичка на родном месте, приросла… Не брошу, ничего не брошу, везти отсюда не дам!

Галя рухнула на пол, подгребла под себя часть столь дорого ей хлама (он действительно внушал почтение к когда-то прожитым здесь основательным жизням) и завыла. Федя с сыном перенесли тюфяк из прихожей в свою комнату, после чего закурили с сознанием выполненного долга. Меня никто не замечал.

Из своих вещей я забрал только бритвенный станок «Жилетт», чудом не потерявшийся за двенадцать лет переездов, а всё немногочисленное остальное добавил к инсталляции, которую Галя поливала слезами.

Приличные

Новые соседи-хозяева оказались непьющими.

К ним я попал после того, как в найме жилья мне отказали две подряд прелестные старушки. Одна объяснила маклеру, что прописка у меня тверская; там, как известно, везде зоны, а это значит, что я наверняка в них сидел. Вторая, желавшая получать оплату исключительно в USD, грозно задала вопрос о вероисповедании, после ответа «гностик» обвинила в сектантстве, накричала на маклера за привод неправославного клиента и долго крестилась нам в спину, сплёвывая на пол подъезда.

Третья старушка (она сдавала в советской трёшке с видом на МКАД так называемый зал со стеклянными дверями), долго не могла принять решение («какой-то он взрослый» с претензией говорила она маклеру), но я разыграл сценку «мальчик из Уржума», и мы всё-таки подписали договор, по которому комната мне сдавалась за двести долларов в месяц.

Перед подписанием я уточнил, все ли предметы, находящиеся сейчас в комнате, останутся в моём распоряжении. К найму «зала» меня не в последнюю очередь склонил стоявший в красном углу телевизор «Sony Trinitron». Ответила Клавдия Олеговна вроде как утвердительно. «Вроде как» — это потому, что при ответе на простой, но неудобный для неё вопрос старушка долго шарила глазами по столу, теребила в руках какой-то воображаемый мелкий мусор типа обрывка нитки и мычала что-то неопределённое с интонацией, которая обычно сопутствует фразе «я поняла, что ты сказал».

Вечером следующего дня в прихожей меня встретил хозяин — суховатый, лысоватый и нудноватый Степан Макарович. С отсутствующим лицом он изложил мне условия проживания.

Ключей квартирантам не дают. Поэтому следует установить время, в которое квартирант будет по утрам покидать квартиру — к этому времени хозяин будет вставать, чтобы отпереть и запереть двери. Кроме того, каждый вечер надо узнавать, не собираются ли завтра хозяева покинуть квартиру раньше срока, установленного для ухода квартиранта. Если собираются, надо уйти раньше них. Также каждый вечер следует звонить по телефону и сообщать время своего прибытия с точностью плюс-минус пятнадцать минут. Приходить после полуночи нельзя ни при каких обстоятельствах, всё равно не откроют; приходить после одиннадцати вечера можно лишь в экстренных случаях, о которых следует предупреждать заранее. Обувь необходимо снимать в тамбуре и вносить её в квартиру в руках — у соседей собака, и она таскает в тамбур много грязи. Курить можно на лоджии, выход на которую с кухни, но не чаще, чем один раз утром и один раз вечером. Причина ограничений: дым не должен проникнуть в квартиру, следовательно, надо запирать дверь лоджии, а запереть её можно только со стороны кухни; поэтому, чтоб покурить, надо звать на кухню Степана Макаровича. Он запрёт дверь и посидит на кухне, пока квартирант курит, а потом надо постучать в дверь лоджии, и он откроет. Часто выполнять эту процедуру Степану Макаровичу не с руки. Однако если на кухне по своим делам хлопочет Клавдия Олеговна, квартиранту в этот момент не возбраняется покурить дополнительно. Отдельное условие для курения: звать Степана Макаровича позже одиннадцати вечера и раньше семи утра нельзя. Выходить для курения на лестничную площадку нельзя, потому что в этом случае Степану Макаровичу придётся открывать и закрывать входные двери, а это доставит ему ещё большее беспокойство, чем закрывание дверей на лоджию. Кроме того, как уже говорилось, у соседей собака, а она таскает много грязи, и лишний раз ходить через тамбур не надо.

Закончив теоретическую часть, Степан Макарович продолжил обучение молодого квартиранта в полевых условиях. Привёл меня в ванную и стал объяснять, как пользоваться душем.

— Отодвигаешь занавеску, встаёшь туда, — он показал рукой на ванну. — Кран у нас (у них стоял старый смеситель с длинным, поворачивающимся краном) всегда над раковиной стоит, но когда моешься, двигаешь его из раковины в ванну. Иначе занавеска плотно не закрывается, и вода может натечь. Закрываешь занавеску. Потом открываешь по часовой стрелке кран с холодной водой, потом с горячей водой (он для наглядности начал крутить тот и другой, но против часовой стрелки), потом включаешь душ, но чтоб напор был не сильный, а то набрызгать можешь. Моешься, но долго не надо. Смахиваешь воду с себя рукой, чтоб не накапало, когда за полотенцем высунешься. Закрываешь краны против часовой стрелки, но не туго, а то сорвёшь. Стряхиваешь воду с занавески, отодвигаешь её, берёшь отсюда своё полотенце, вытираешься. Кран сдвигаешь так, чтоб встал над раковиной. Вылезаешь из ванны, одеваешься. Берёшь вот здесь вот эту тряпку, протираешь насухо ванну и стены. Потом кладёшь тряпку на батарею, потом мы её сухую на место положим.

Сказав это, мой инструктор повесил сухую тряпку на батарею, постоял перед батареей секунд десять, затем снял тряпку, аккуратно её сложил и засунул под ванну.

— Ну как, всё понятно? — спросил он. Судя по неприятной полуулыбке, вопрос являлся риторическим и должен был непринуждённо завершить сложный урок.

— Нет, — серьёзно ответил я, — не всё. Можно кое-что повторить?

— Что?

— С места, где я открываю краны. Отодвинул занавеску, встал туда, — я показал рукой в ванну. — Задёрнул занавеску. А дальше?

Хозяин взялся за кран с холодной водой:

— А дальше открываешь по часовой стрелке кран с холодной водой…

— Против часовой.

— Что?

— Этот кран открывается против часовой стрелки. По часовой он закрывается.

Степан Макарович изумлённо посмотрел на меня, после чего напряжённо уставился на кран, шевеля губами и пришёптывая. Секунд через десять он с облегчением отмахнулся:

— Ага, понимаю, шутка… Да нет же, открываешь его по часовой стрелке…

— А вы часы принесите, проверьте, — перебил я. — А то вдруг я что перепутаю? Вода натечь может.

Хозяин вышел и вернулся с наручными часами. Приложил их к стене над краном, провёл по стене пальцем по ходу стрелки, потом мылом нарисовал аккуратную полукруглую стрелочку. Во время откручивания крана хозяин постепенно бледнел.

— Против часовой… Но как же все остальные? Почему не сорвали кран? Я же им говорил — по часовой…

— Давайте продолжим повторять, — сказал я. — Открываю кран с холодной водой против часовой стрелки…

Степан Макарович подхватил и почти слово в слово (слова «ЗАКРЫВАЕМ по часовой» дались ему нелегко), повторил лекцию. Когда он стоял перед сухой тряпкой, повешенной на батарею для имитации просушки, я его поблагодарил:

— Спасибо большое, теперь всё понятно.

Выждав перед батареей ещё какое-то время, хозяин положил тряпку под ванну и вдруг хвастливо произнёс:

— Ну что, понял теперь, как мы тут в Москве живём?

Я кивнул и прошёл в комнату. Там, на месте вчерашнего «Sony Trinitron» с диагональю 21 дюйм, я обнаружил советский ТВ-приёмник с крохотным экраном. Для переключения каналов на этом чуде техники надо было крутить колёсико.

— А где телевизор? — спросил я.

— Вот, — бесцветно ответил хозяин, сделал отсутствующее лицо и отвернул его в сторону.

— Я имею в виду «Sony». Клавдия Олеговна сказала, что комната сдаётся с мебелью и тем телевизором, который стоял здесь вчера. Вчера здесь стоял «Sony».

— Чёрный — это наш телевизор, он в нашей комнате стоит, откуда ты его вообще видел? Тебе вот этот телевизор пользоваться. Ты скажи лучше, во сколько по утрам на работу ходить будешь, мне будильник ставить надо.

Перед сном я решил почитать. Читать я привык лёжа. Хозяева, видимо, читали иначе. Поэтому весь вечер они проходя мимо стеклянной двери в мою комнату, замедляли шаг и пялились на меня. Готов поклясться, что пялились с осуждением.

Утром я сказал хозяйке, которая ко времени моего вывода из квартиры тоже вышла на кухню:

— Насчёт телевизора нехорошо получилось, правда?

— Какого телевизора?

— Мы же договаривались. Я спрашивал, останется ли в комнате телевизор, который там стоял. Вы сказали, что останется.

— Ох… Не знаю, что я сказала, кому сказала…. Комната у нас хорошая, сдаётся с телевизором, это правда. Так у тебя же есть в комнате телевизор. Он работает, я проверяла.

— Но ведь там стоял другой телевизор, и вы обещали, что он останется.

Клавдия Олеговна замолчала. На её лице появилось выражение какой-то идиотической кротости. С этим выражением она посмотрела сквозь меня, вздохнула и отвернулась к плите. Я видел, что моё поведение ужасно её раздражает или даже злит. Как же так — брали послушного забитого мальчика, пусть и староватого на вид, а теперь этот мальчик себе позволяет. Думаю, будь на моём месте их ребёнок, она бы наверняка уже придумала для него наказание и сообщила бы о нём ребёнку в самой неприятной форме: тихо, спокойно, скорбно опустив уголки рта и залив в глаза фальшивое сочувствие. А ещё — с непрошибаемой уверенностью в собственной доброте, правоте, справедливости и в том, что она действует во благо ребёнка. Но с незнакомым оборотнем, который за сутки вырос из заглядывающего ей в рот мальчика в какого-то наглого монстра, приходилось сдерживаться.

Я тоже на неё злился. Точнее, не так. Меня от неё тошнило. Понимая практическую бесперспективность переговоров, я мстительно произнёс:

— Хорошо, насчёт телевизора я понял. Вы меня обманули. Ещё вопрос. Давайте я наклею на дверь скотчем какие-нибудь плакаты или просто белую бумагу.

Хозяйка с тем же тошнотворным выражением кротости на лице посмотрела на лоджию, где курил хозяин и промолчала. Я повторил предложение ещё раз, но ответа не дождался. Вместо этого Клавдия Олеговна пробормотала «что ж за мука-то такая, господи», после чего истерически постучала в закрытую балконную дверь — там курил Степан Макарович. Тот быстро вышел с балкона, и неприветливо взглянул на меня, а на хозяйку уставился вопросительно.

— Он дверь испортить хочет, — сказала старушка. — Бумагу собирается на стекло клеить.

Хозяин молча вышел из кухни. Отсутствовал минуты три. Вернулся и, глядя куда-то в пол, сказал:

— Нам завтра в поликлинику с утра. Тебе в семь выходить. И сейчас тоже идти пора.

Через неделю я вполне привык к жизни за стеклом. Ощущения походили на чудесный, с дзенским оттенком, знаменитый диалог про суслика: «Видишь суслика? — Нет. — И я не вижу. А он есть». Только в моём случае рассказ про ощущения звучал бы немного иначе. «Видишь хозяев? — Вижу. Но их нет».

В Северной Америке тем временем стартовал Кубок мира по хоккею. Трансляции начинались в три ночи. Во время одной из них за моей спиной (я смотрел телевизор лёжа на животе, почти прижимаясь лицом к экрану — чтоб слышать максимально приглушённый звук) дверь в комнату неожиданно распахнулась. Пищевод похолодел от страха, но, по счастью, мышцы среагировали на опасность самостоятельно, и с кровати я вскочил весьма резво. В меня неприятно ткнулся голый локоть, я отпрянул, и тут в темноте раздался ровный скрипучий голос:

— Надо выключать уже, мы по ночам телевизор не смотрим.

Степан Макарович попытался обойти меня и выключить телевизор. Я заорал шёпотом:

— Чёрт возьми, да что вам мешает? Звука почти нет! Дверь в вашу комнату закрыта, значит, и света нет!

— По ночам спать надо. Ложись давай, я выключаю.

Взбешённый, я несколько раз медленно выдохнул и сказал:

— Нет.

Минуту старичок стоял, без всякого выражения шаря глазами по моей груди. Потом в три приёма, приставляя одну ногу к другой, развернулся и, скользя на полусогнутых (плохие суставы) ногах по полу, двинулся к двери.

Странно, но утром они меня не выгнали. Они просто перестали общаться со мной. Раньше на кухне хозяйка чуть ли не каждый вечер после тяжёлых, продолжительных и многозначительных вздохов заговаривала со мной на тему «вот опять они (правительство, дума, Лужков, террористы) придумали… как жить-то дальше будем?»; да и хозяин иногда принимал жалкий в его исполнении тон тёртого жизнью москвича, поучающего юного провинциала (от меня при таком общении требовалось натянуть лицо посмущённее и вставлять в паузах почтительное «да… и не говорите… да уж…»). Теперь эти разговоры прекратились, и всё общение сводилось к конвоированию меня за дверь и пропуску в помещение. Сказать, что прекращение глубокомысленных бесед со старичками меня сильно огорчило, я, пожалуй, не могу. Отсутствие эмоционального контакта весьма облегчало (по крайней мере, мне) наше диковинное сосуществование.

Иногда, впрочем, я пытался представить себе жизнь, прожитую этими людьми. Пробовал вообразить их страстно целующимися (ведь дочь-то у них есть!), матерящимися, вкусно пьющими, с аппетитом закусывающими, горячо о чём-то спорящими или радостно чем-то восторгающимися, скандалящими с соседями, ругающимися с начальством, ну, или хотя бы кроющими тех же соседей с начальством за глаза.

Не вышло ни разу. В воображении портреты получались точно такие же, как в жизни. Характерная для пожилых пластика несовершенных роботов, кроткие или обиженные выражения на лицах. Сделанная из легированной стали уверенность в том, что они живут единственно верным образом, а также в том, что все нормальные люди должны относиться к ним с полным и безоговорочным уважением и почтением.

«Но ведь чем-то они интересуются? Как-то заполняют вакуум? Есть же что-то у них в жизни, кроме механистичного, упорядоченного быта? Кроме идиотских хитростей вроде замены телевизора, которые хитростями кажутся только им? Над чем-то они ведь наверняка смеются, чему-то ведь точно умиляются, но чему?», — загорался я после очередного конвоирования за дверь, но обычно сразу же пресекал этот исследовательско-этнографический порыв. «Да какая, собственно, разница? Всё равно другую комнату быстро не снять, а такие деньги снова дарить маклеру глупо».

Однажды дверь в их комнату оказалась открыта; моего приближения к ванной, от которой просматривалась комната, они не заметили.

Клавдия Олеговна и Степан Макарович сидели на диване перед моим Сони Тринитроном и смотрели телепередачу. Там ведущий, знаменитый актёр из «Современника», обращался к крепкой старушке, чья манера общаться обладала какой-то кричащей, вызывающей пошлостью.

— Вам надо найти человека, с которым вы отдыхали в санатории. Так?

— Так, — ответила старушка, но не сразу. После вопроса она долго мерила всех присутствующих в студии заносчивым, победительным взглядом. Судя по виду, старушка была убеждена, что по звёздности она теперь минимум на одной доске с ведущим, причём, стоит она на этой доске совершенно заслуженно.

— Но всё, что вы нам написали о нём, это то, что он не высокий и не слепой. Как же нам его искать по таким приметам?

Клавдия Олеговна, явно симпатизировавшая переживающей свой звёздный час старушке, напряглась и подалась к экрану. Но старушка смерила ведущего взглядом из серии «какой же вы тупой», а потом снизошла до разъяснений.

— Я в санатории сидела за столиком с тремя, между прочим, мужчинами. Слева от меня сидел высокий, справа — слепой. А прямо — не высокий и не слепой. Вот его мне и нужно.

Бросив на срезанного ведущего полный сочувствия взгляд, старушка высокомерно принялась жечь подмалёванным глазом чернь в студии.

Клавдия Олеговна тихо просияла.

— Действительно, — полушёпотом сказала она, — слева — высокий, справа — слепой, а нужен — прямо. Чего ж тут непонятного?

Муж, смотревший в экран с лёгкой долей скепсиса, великодушно поддержал супругу и заодно продолжил культурный разговор:

— Конечно… Невысокий и не слепой, ясно всё с ними… Или вот ещё я что думаю: сейчас всё на евреев валят. А чем они виноваты? Они мучаются, бедные, сочиняют. Алла Пугачёва поёт, еврейка. Киркоров тоже поёт, не еврей. Высоцкий, еврей, умер. А вот Баскова, еврея, не люблю.

Эпилог

Выслушав мой рассказ, сидевшая напротив хозяйка воскликнула: «Жуть какая! Какие-то ненормальные вам всю дорогу попадались! Видите, как вам с нами повезло».

Ночью я проснулся от приступа паники. Сердце бешено колотилось, однако понять причину испуга я не мог — сон снился нормальный, в квартире было тихо и спокойно. Потом увидел лежащее рядом с моей головой стекло размером 20x30 сантиметров и догадался.

Накануне хозяйка повесила над изголовьем моей кровати дешёвый церковный артефакт — помещённую под стекло картинку на тонкой бумаге. Увесистое стекло было вставлено в хлипкую раму китайского производства. Рама держалась на нескольких крошечных каплях клея. Мои робкие попытки возразить против этой гильотины над головой действия не возымели.

Падение стекла привело меня в ярость. «Чёрт, просил же не вешать! Чем она вообще думала! Какого дьявола! Несколько сантиметров в сторону — и торчало бы это стёклышко у меня в виске или в шейной артерии», — негодовал я.

Утром я, как можно спокойнее рассказал хозяйке о ночном происшествии и потребовал не размещать впредь никаких предметов над моим спальным местом.

Хозяйка ужаснулась:

— Ах, моя вина!

«Ну, слава богу, хоть это дошло», — подумал я с облегчением, а зря — хозяйка продолжила.

— Это ведь святой Георгий. У него на днях день памяти был, а я свечку не поставила. Вот он мне знак и подал.

2008—2009.

Дегустатор

История одной жизни в нескольких анекдотах

Но венцом всего является рассказ о дедушке.…

Про дедушек всегда рассказывают что-нибудь интересное и героическое.

И. Ильф, Е. Петров, «Собачий холод»

Сватовство

Две подруги, обе Лиды, нашли ухажёров. Что интересно, оба оказались Николаями.

— Какой-то мне телёнок попался, — возмущалась та Лида, которая была бойчее. — Ходит за мной как хвост, всё молчит и курит. Встретит, проводит, здрасьте-досвидания. Второй месяц видимся, а других слов я от него не слышала. Не говоря чего поинтереснее.

— А я матери пожаловалась, — поделилась вторая Лида, скромная. — Мой три раза всего проводил, а уж руки распускает.

Бойкая заинтересовалась и предложила махнуть женихов не глядя. Застенчивая улыбнулась удачной шутке.

— Ой, Коля, здравствуй. А где Коля? — удивилась скромная Лида: встречать ее с работы пришел кавалер подруги. Ростом полученный по обмену Коля уступал предыдущему, но сложён был лучше. «Складнее», — отметила про себя Лида. Что подумал ухажёр, неизвестно. Внешность Лиды позволяла ему прийти к такому же заключению.

— Не знаю, — ответил Коля. — Мне Лида сказала к тебе идти.

Из города до Лидиной деревни дошли молча. Коля сказал «до свидания», Лида бросила «Коля, пока!», и взбежала на крыльцо. Затягиваясь папиросой, Коля смотрел ей вслед.

Внезапно входная дверь распахнулась. В проёме стояла мать Лиды с полным ведром помоев.

— Ах ты…! — непечатно заорала она на дочкиного ухажёра и окатила его содержимым ведра. Папироса, дымившая в зубах у Коли, потухла.

— Мама, это ж не он!..

В глазах Лиды появились слёзы — то ли от смеха, то ли от обиды за незадачливого Колю, расплатившегося за чужие грехи.

Месяц спустя бойкая Лида вышла замуж за распускавшего руки Колю. Скромной пришлось ждать дольше. Однажды она спросила своего немногословного кавалера:

— Коля, а что это у вас Настя, сестра твоя, в Москву поехала?

Коля долго закуривал. Потом нехотя стал выговаривать слова.

— За продуктами. Свадьба же у нас скоро. Ещё материю надо купить мне на костюм. Ботинки нужны. Подарок невесте, туфли ей, бельё, материю на платье. Ну и всё вроде.

Лида будто почувствовала удар в солнечное сплетение — кроме самого Коли женихов в Колиной семье не было. Когда дыхание восстановилось, она сказала:

— Ну, дело это хорошее.

(Сказано было с той степенностью, с которой зажиточные селяне реагируют на новость об отёле незнакомой коровы из далёкой деревни).

Коля согласно промолчал, выбросил докуренную до гильзы папиросу и поджёг новую. Молодые прошли ещё с километр. Лида, искусавшая в темноте губы, отвернулась, несколько раз мокро сморгнула и решилась.

— А что у вас, женится кто?

— Я, — ответил Коля, честно глядя Лиде в глаза.

— А на ком это ты женишься? — Лида постаралась сделать вопрос как можно беспечнее, но вышло у нее не очень.

— На тебе…

Пока Лида рыдала, Коля выкурил три папиросы. Одну терпеливо, вторую смущённо, третью — с нежностью.

Находка

Как-то раз, когда единственный сын уже женился, а первый внук ещё не родился, сорокапятилетние Коля с Лидой снова остались наедине друг с другом.

Переносить свободу от детей оказалось нелегко. Коля любил выпить, Лида была убеждённой трезвенницей. Он мог при случае, что называется, сходить налево, она была верной женой. Энергичная Лида с удовольствием отрабатывала на телеграфе полторы ставки, попутно взваливая на себя неоплачиваемую общественную нагрузку, и после ночной смены шла в огород полоть грядки либо делала дома то, что в старых книжках называлось «хлопотать по хозяйству». Железнодорожник Коля над энтузиастами посмеивался и просто тянул лямку, руководствуясь принципом «работа дураков любит», а своим презрением к хозяйственным хлопотам он и вовсе бравировал.

В общем, причин для каждодневных конфликтов у них было хоть отбавляй. Коля с Лидой и раньше жили как на вулкане, а теперь вдобавок ко всему лишились спасительной возможности отвлечься на ребёнка или объединиться ради общих забот, с ним связанных.

Долго ли, как говорится, коротко ли, а только решили они развеяться. Приглушить конфликты неспешным железнодорожным путешествием в далёкий Ташкент, где жил Колин брат. Благо Коле, как работнику министерства путей сообщения, раз в год полагался бесплатный проезд на поезде в любой конец Союза и обратно.

Тут самое время заметить, что финансовые отношения в семье Коли и Лиды строились по классической советской модели, базовыми понятиями которой были «получка» и «заначка». Получкой, как известно, называлась зарплата мужа, а заначкой именовалась та часть получки, которую мужу удалось утаить от жены. На советских свадьбах свежеиспечённый муж клялся отдавать жене, на которую возлагалась обязанность вести совместное хозяйство, всю получку до копеечки, а новобрачная в ответ обещала не слишком усердно рыскать в поисках мужниных заначек. Однако с жизнью все эти клятвы никак не пересекались. В день получки большинство жён пытались перехватить мужей у кассы или проходной, чтобы конфисковать полученную мужьями зарплату до того, как те понесут её в винный магазин. Ну, а мужья, соответственно, старались не дать жёнам такой возможности.

Увы, но рабочий график Лиды не позволял ей изымать Колину получку описанным выше способом, и ей приходилось довольствоваться теми суммами, которые Коля считал возможным выдать жене добровольно. Ну, а поскольку клятвой отдавать всю получку жене Коля пренебрегал слишком уж явно, то и Лида насчёт его простодушных, рассованных по карманам заначек не особенно стеснялась.

Впрочем, как любой доморощенный кодекс, советский финансовый матриархат содержал множество противоречивых оговорок и исключений. Так, в семьях свято соблюдалось правило: «на людях (произносится в одно слово, ударение на первый слог, «на́людях» то есть) мужчина всегда должен быть с деньгами (ударение тоже на первый слог, вот так вот: «с де́ньгами»). Поэтому Коле перед каждым выходом в люди выдавалась свеженькая, хрусткая и пахучая десятирублёвка, которую он помещал в нагрудный карман форменной рубашки. Десятка была неразменной и функционировала следующим образом. Когда нужно было расплатиться в каком-нибудь буфете или ресторане, Коля с небрежным шиком выхватывал из кармана новенький червонец, а Лида артистично косилась на кассира и озабоченно спрашивала мужа, нет ли у него денег помельче, «а то ведь со сдачей-то знаешь сейчас как, мелкие-то деньги в кассе найти всегда проблема». Коля высокомерно сообщал, что мельче нету, Лида вытаскивала свой кошелёк, и, улыбаясь кассирше, растрогавшейся от такой заботы, рассчитывалась рублями и металлической мелочью.

И вот, значит, прибывают Коля с Лидой в Ташкент и садятся в маршрутное такси РАФ-2203 производства рижской автобусной фабрики. Старожилы наверняка припомнят, что дверь в «Рафике» была очень низкая, и при входе в салон пассажирам приходилось кланяться чуть ли не в пояс и брести к посадочному месту, согнувшись в три погибели. Ну, а остальным читателям мы только что об этой технической детали сообщили.

Сразу после посадки в ташкентскую маршрутку Коля ни с того, ни с сего вдруг сиять начинает. Улыбается во весь рот и сияет прямо как начищенный пятак. Лида, которой сияющего по трезвянке мужа видеть, мягко говоря, непривычно, недоумевает и принюхивается. Да нет, не пахнет, трезвый сияет. Она его осторожно спрашивает, в чём дело, случилось что ли чего, а Коля на её вопросы огрызается злобным шёпотом, отстать требует, но сиять не перестаёт.

Лида, конечно, отстала, а вечером, когда Коля в честь встречи с родственниками от души выпил и пуще прежнего сиять начал, снова его спросила о причинах внезапной радости. Расслабленный Коля сменил гнев на милость и раскололся.

— Десятку я нашёл в маршрутке, поняла, нет? — он достал из кармана брюк купюру и издали показал её жене. — Тебе не отдам, и не думай даже. Не получка небось. Моя десятка, законная.

Коля расплылся в улыбке. Он наслаждался предвкушением — перебирал варианты и во всех подробностях представлял, как будет пропивать найденный в маршрутке клад.

Лида не хотела огорчать мужа, но присущий ей рационализм требовал отработать все версии, прежде чем радоваться находке.

— Ты, Коля проверь в рубашке-то карман, посмотри, не твоя ли это десятка, — сказала Лида как можно беспечнее.

Продолжая улыбаться, Коля сунул руку в нагрудный карман, где хранилась неразменная купюра, и лицо его вновь обрело привычное Лиде выражение.

Урок монгольского

Дедушка Коля сидел в прихожей на тумбочке, курил и, в общем-то, был счастлив. Счастью немало способствовали стоявшие под вешалкой валенки. Точнее, один из них, а именно — тот, в который была спрятана начатая пол-литра. Бабушка Лида, собаку съевшая на карманах пальто и других дедушкиных тайниках, о новой роли валенок пока не догадалась, что сильно повышало шансы конспиратора допить бутылку до конца. А тут ещё обожаемый дедушкой внук-третьеклассник был рядом… Нет, жизнь сегодня однозначно удавалась.

Дедушка пригубил из валенка, задрав его к лампочке под потолком. Со стороны, наверное, должно было казаться, что он высматривает, нету ли дырок на голенище. Например, от моли. Потом дедушка поставил валенок на пол, вытер рот и улыбнулся внуку.

— Погоди, щас я у тебя уроки проверю. Политинформацию.

Он достал из тумбочки позапрошлогоднюю газету, и, отворачиваясь от внука, пробежал страницу глазами.

— А ты знаешь, что Леонид Ильич Брежнев принял в Кремле дружественную делегацию из какой страны? А? А ещё тоже мне, грамотный!… — заранее торжествовал дедушка.

— Де, — (внук называл его именно так). — Де, так Брежнев умер. Ещё до Андропова.

— Как это — умер?

Дедушка наморщил лоб и несколько секунд отсутствующе смотрел на вешалку что-то припоминая.

— Ну хорошо, Брежнев, к примеру, умер. И кто же у нас теперь?

Трудно было сказать, что преобладало в интонации экзаменатора — сарказм, неуверенность или любопытство.

— Теперь Черненко. Константин Устинович.

— Молодец, Сежа, — (а так дедушка называл внука). Не купился. Константин Устинович, надо же… Придумают, тоже мне — Устинович!… — ядовито пробормотал он и вернулся к делу. — Это я тебя проверял, а ты небось подумал — дед у тебя дурак. А язык-то ты какой сейчас учишь?

— Мы ещё не учим. Буду, наверное, английский.

— Английский! — Дедушка презрительно фыркнул, снова прицелился валенком в потолок и куда тщательнее, чем в предыдущий раз, осмотрел голенище. — А дед у тебя монгольский знает, — отдышавшись, сказал он.

После войны дедушка действительно прожил в Монголии несколько лет — строил там железную дорогу.

— Вот, к примеру, — начал он. — В Монголии наших домов нету. Юрты одни в основном, конечно. И родился, к примеру, в юрте мальчик. Родители думают: как назвать? Полог у юрты откинули. А на улице — ветер. И мальчика они называют…

Дедушка, который вообще-то был большой любитель выразиться по-русски, но при внуке обычно сдерживался, с предвкушением затянулся папиросой, и, на совершенно легальных основаниях, выразился по-монгольски:

— Называют они его Хуй-Талкын!! Что в переводе означает — золотой ветер!..

Дедушка сиял, будто он сам изобрел это волшебное имя. А впрочем, так оно и было.

— Или вот продолжим. Родился у них, значит, снова мальчик. Они глянули на улицу, а там… — дедушка на секунду задумался — …а там …вихрь! И называют они мальчика как?

— Как? — спросил заслушавшийся внук.

— А называют они его… — по лицу дедушки судорожно металось вдохновение — …Тамыр-Хуяк!!! Что в переводе означает — золотой вихрь.

На восторженные дедушкины выкрики из комнаты вышла бабушка и увидела, что дедушка зачем-то засунул лицо внутрь валенка и поднял валенок к потолку. «Чего он там ищет», — подумала бабушка, но тут обратила внимание, что у дедушки подозрительно дёргается кадык. В общем, бабушке не показалось, что дедушка ищет на голенище дырки от моли. Прятать спиртное в доме стало негде…

Провал

…и дедушка устроил тайник в сарае. Водка тем временем подорожала в два раза, что заставило дедушку перейти на денатурат — спиртосодержащую жидкость ярко-голубого цвета. (Лет через десять внук с ностальгическим удивлением обнаружил, что этот не встречающийся в природе оттенок идеально воспроизводят польские бутлегеры, разливающие поддельный ликёр «Блю Кюрассо»). Дедушкин работодатель — контора с богатым названием «Дистанция пути» — выдавала денатурат зимой. Предполагалось, что жидкость будет употребляться обходчиками-дефектоскопистами для обработки различных приборов и инструментов, примерзающих то друг к другу, то к рельсам.

Судя по литражу хранившегося в сарае денатурата, в количестве вверенных приборов и инструментов рядовой обходчик мог соперничать с начальником какого-нибудь машиностроительного производства. Однако любимая дедушкина присказка «никого не было, а мне дали», позволяла объяснить денатуратное изобилие иначе.

Тайник в сарае бабушка вычислила через неделю. Дело было вовсе не в том, что в сарай уходил дедушка трезвый, а возвращался из сарая дедушка пьяный. Слегка дунувши, как это там тогда называлось, дедушка был постоянно, а дедушка после первого полстакана ничем не отличался от дедушки после пятого полстакана. Владельца тайника подвело хозяйственное рвение. Точнее, отсутствие рвения, которым он часто бравировал, сообщая, к примеру, перед окучиванием картошки:

— На меня где сядешь, там и слезешь.

И с вызовом усаживался курить на тумбочку в прихожей.

Так что дедушка, зачастивший в сарай, наводил на размышления. Придумывать правдивую легенду для похода он ленился. Просто брал ключи, а на бабушкин вопрос «Коля, ты зачем?», раздражённо отмахивался: «Не знаю. Надо мне. По делу. Ну, заодно в уборную, что ли, схожу». Уборная очень кстати располагалась на дворе, но двор очень некстати просматривался из окон квартиры. После сарая дедушка если и заворачивал в уборную, то не для конспирации, а по прямой надобности. Надобность возникала не всегда, и бабушка, заподозрив подвох, завела свой тайник — для ключей от сарая.

Требовать ключи или рыскать в их поисках дедушка побрезговал. Он пошёл к денатурату без ключей. Но попасть в сарай через дверь не смог. Тогда он, не задумываясь — зачем, зашёл в никогда не запиравшийся соседский сарай и сразу увидел то, чего не замечал лет двадцать. Стенка, общая с дедушкиным сараем, не доходила до потолка полметра. В соседском сарае была приставная лестница, а в дедушкином сарае у нужной стенки стояла высокая бочка с солёными огурцами.

… — Лидка, пошли скорее, твари эти к тебе в сарай залезли, гондоны штопаные! — так в тот зимний вечер позвала бабушку в сарай соседка из квартиры напротив.

Соседка — крепкая, темпераментная женщина, которую дедушка почему-то прозвал Чехуя — имела в виду малолетних преступников. В ту зиму малолетки повадились воровать из сараев мелкий домашний скот вроде поросят и кроликов. Скотину бабушка не держала, но за взломанный сарай было обидно. Она пожалела, что дедушка еще не вернулся с работы, оделась и поспешила во двор.

Из сарая доносился весьма умеренный шум. Внутри кто-то ворочался и тихо матерился.

— Вот я ж говорю — иду мимо и слышу — залезли, бл..ди. Стой здесь, а я пошла в дистанцию милицию вызывать. Или нет, я покараулю, а ты беги, быстрее будет, — приказала соседка, после чего шум в сарае прекратился.

— Коля, ты, что ли? — осторожно прислушалась бабушка, не обращая внимания на соседку. В сарае замолчали ещё красноречивее.

— Погоди ты, Нина, с милицией, — вздохнула бабушка.

Через полчаса дедушка (перелезая через стену, он уронил лестницу в соседский сарай, а мысль о прыжке со стены ему не понравилась), был разоблачен окончательно. Появление женщин заставило дедушку затаиться, но не заставило отказаться от употребления напитка, к которому он стремился и который он обрёл. Да и то сказать: вот вы могли бы найти другое занятие в тёмном запертом сарае при двадцати градусах мороза?

Денатурата в сарае было много, и действие свое он постепенно оказывал. В общем, дедушка расслабился. Забылся. И — запел.

— Коля, вылезай, пойдем домой, — терпеливо повторила бабушка.

— Лида, отопри, устал я, — вдруг трезвым и тоскливым голосом ответил дед.

…Несколько дней вид дедушка имел сконфуженный и при бабушке вёл себя тихо. Потом конфузливость отступила. Однако складировать денатурат в сарае дедушка перестал. Он изобрёл для его хранения другой способ. Подъезжая вечером на мотодрезине к конторе своего работодателя с богатым названием «Дистанция пути», дедушка каждый раз щедро разбрасывал бутылки с денатуратом по окрестным сугробам. Утром, направляясь на работу, он шёл вдоль полотна и подбирал одну из посеянных вечером бутылок. Казённого алкоголя у дедушки было много, и успешно ходить по денатурат в полосу отчуждения можно было до поздней весны.

Припасы

В тот новый год явиться в гости без водки было невозможно даже к самым распрекрасным друзьям. В государственных магазинах водка давно исчезла, а спекулянты драли по три шкуры. По случаю праздника шкур, конечно, можно было отдать и четыре, но в новогоднюю ночь спекулянты не работали. Что, собственно, и делало визит без водки верхом неприличия: достать спиртное нельзя в принципе, а тут является лишний рот, бригаде горе…

Дедушка подрёмывал за новогодним столом, накрытым в квартире сына. Праздник уже начал угасать, когда к застолью присоединились друзья двадцатилетнего внука. Помня о приличиях, они сначала выставили на стол водку из расчёта бутылка на троих прибывших и только потом разделись. От стука бутылок дедушка пробудился и с ходу в карьер вызвался банковать.

Он работал на результат, молодёжь — на процесс. В первую очередь дедушка наливал себе и немедленно выпивал. Затем отоваривал остальных и, перед тем, как поставить бутылку на стол, наливал себе ещё раз. Так что пока юноши с девушками многократно чокались и пропускали по отпущенной на розливе половинке, дедушка выпивал две полных рюмки. Надо заметить, что с розливом он не редил, и весёлый, хорошо темперированный процесс выпивания прервался всего через полчаса. Проще говоря, водка очень быстро кончилась.

Молодёжь, оглушённая отсутствием праздничных перспектив, приуныла. По счастью, дедушка тоже был разочарован. Но не досрочным завершением праздника, а достигнутым результатом. Дедушка, разумеется, знал про дефицит. Однако верить в то, что водки нет и не будет, он не хотел. Обращаясь к хлопотавшим на кухне бабушке и снохе, дедушка закричал:

— Лида! Валя! Подавайте вино, у ребят тут всё кончилось…

В интонациях дедушки, всю жизнь проработавшего путевым обходчиком, слышался барин со стажем.

Сноха принесла бутылку водки, уточнив:

— Это последняя. Есть ещё одна, но она к завтрашнему столу…

Из последней дедушка налил по половинке молодёжи и полную себе. Но вместо того, чтобы немедленно выпить, он привстал и наклонился над столом, будто высматривая закуску поинтереснее. Полы пиджака при этом частично прикрыли бутылку. А дедушкины руки, действуя как бы отдельно от дедушки, который продолжал делать смотр закускам, стянули с телевизора газету с программой телепередач, соорудили из газеты пробку, заткнули пробкой бутылку и сунули едва початую беленькую во внутренний карман пиджака. Всё это не заняло и пяти секунд. Дедушка с облегчением отвлёкся от закусок, и начал пробираться сквозь гостей к выходу, на ходу глотая из своей рюмки. Гости, однако, лезли чокаться. Из вежливости дедушка раз-другой напряжённо оскалил зубы, попытавшись изобразить улыбку, но тут его взяла под руку одна из девушек.

— А давайте выпьем за здоровье и долголетие Николая Ивановича! — обратилась она к гостям. Дедушка понял, что незаметно выйти не получается, прокашлялся и громко сказал:

— В уборную мне надо.

В тёмной прихожей он ненадолго замешкался около своего пальто. Заначка перекочевала туда.

Вернувшись из туалета, дедушка начал беспокойно оглядывать стол. Отсутствие бутылки, из которой — и это он помнил твёрдо — выпили всего по одной, его сильно удивило.

— Валя! Лида! — крикнул дедушка, — Несите завтрашнюю бутылку, тут ребята без меня выпили всё. Я завтра схожу за вином-то.

Когда кончилась завтрашняя, дедушка приуныл и стал с грустью посматривать в сторону прихожей.

— Коля, домой что ли спать пойдём? — бабушка Лида истолковала тоску мужа по-своему.

— Да иди ты ещё, — раздражённо отмахнулся дедушка. Он явно нервничал. Привставал, садился, презрительно цедил «э-э-э ба… а… на…» и мотал головой, ведя какой-то напряжённый внутренний диалог.

Вдруг дедушка решительно замычал и устремился в прихожую, к своему пальто. Молодёжь проводила его взглядами. Дедушка вернулся, и, прижимая к груди правую руку, замер перед столом. Стало тихо.

— А-а-а, — простонал он с большим чувством и вдруг умолк. Гости уже забеспокоились насчёт аптечки, но дедушка заговорил. — Вот вы молодые… Жизни не знаете… Сидите тут без вина. А дедушка… Так и сидели бы тут без вина, если б не дедушка!! А дедушка… А дедушка-то вам припас!!!

Дедушка оторвал руки от груди и грохнул о стол донышком бутылки. Из горлышка торчал газетный лист со смазанными буквами. Молодёжь была сражена дедушкиной щедростью и приветствовала широкий жест искренними аплодисментами. Прослезившийся от чувств дедушка тоже вполне был собой доволен.

Внук

Похороны и Новый год пахнут одинаково. Срезанные ветки елей, разбросанные по деревянной лестнице подъезда, вбивали эту мысль в мозг.

Выносили дедушку. Внук шёл следом — выяснилось, что ближайшим родственникам не полагается нести гроб. Вспоминал слова, которые последние несколько лет дедушка произносил при прощании: «На похороны не опаздывай, Сеженька…»

В детстве внук переболел всем — краснуха, ветрянка, свинка… Слышал, что дедушка сильно за него переживал. Слышал семейную легенду о том, как дедушка устранил с пути нескольких санитаров и вытащил грудного внука из инфекционного барака: «Раз уж должен умереть, то пусть лучше дома…»

Первые запахи, которые запомнил внук, были запахами ёлки и шоколада. На Новый год у бабушки с дедушкой он всегда получал шоколадного зайца с хрупким полым корпусом и твёрдыми, неразгрызаемыми ушами. Ещё была огромная, не пролезающая в дверь ёлка с примёрзшими к веткам кусками снега. Её ствол приходилось сильно укорачивать, хотя потолки в дедушкиной квартире едва ли были ниже трёх метров. Благодаря профессии путевого обходчика дедушка мог выбирать самые лучшие ёлки в окружающих железную дорогу лесах и лучшие новогодние подарки — он часто захаживал по путям в зону московского снабжения[7].

Окончив второй класс, внук снова попал в больницу — застудился в реке. Дедушка навещал его реже, чем другие родственники. Он неизменно приносил с собой любимый бутерброд внука: чёрный хлеб, политый подсолнечным маслом и обильно посыпанный крупной солью.

Внук, избалованный остальными посетителями, не всегда доедал дедушкин бутерброд. Горбушка оставалась лежать на заднем крыльце больницы… Через день внук видел на ступеньке крыльца остов горбушки, подпорченный огромными кавернами, которые выгрызали крупные рыжие муравьи…

Когда внуку было лет четырнадцать, и он уже весьма успешно защищал футбольные ворота, внук спросил деда:

— Дед, а зачем ты так пьёшь?

То были времена антиалкогольной кампании, и бутылка водки стоила столько же, сколько советские вратарские перчатки — кирзовые, с резиновыми накладками. О том, что с приходом Горбачёва дедушка стал пить водку только по праздникам, внук ещё не догадывался.

Выпивший дед подвел внука к окну, попросил достать альбом с фотографиями, взглянул на какой-то снимок и ответил.

— Говоришь, перчатки твои столько денег стоят, сколько моя бутылка? Может быть, ладно… — криво усмехнулся дед. Помолчал, и, глядя в сторону, добавил:

— Я вот давно думаю: родился я в двадцать пятом. Помру, к примеру, в девяносто пятом. Значит, щас сколько мне осталось? Десять, вроде того? Я из девяносто пятого часто вычитаю…. И в окно это гляжу… Иди-ка сюда, вон, глянь, в окно… Ага…. А теперь на карточку…. Видишь? Уже сорок лет в это окно гляжу, прикидываю… И ничего… Ничего нового…

На снимке, сделанном из того же окна, не было десятка новостроек, появившихся за последние тридцать лет. Были сараи, поленницы, заснеженный огород, солнце и развесёлая компания победителей в расстёгнутых кителях и гимнастерках с наградами Великой отечественной. Обнявшись, они, пьяные и счастливые, позировали молодому дедушке, упав на спины в роскошь январских сугробов. В тех победителях внук узнал соседей дедушки по двору. Тому самому двору, тех самых соседей, которые умрут лет через пятнадцать, умрут чуть раньше, чем дедушка…

Звёздный час внука пришёлся на игру с финнами. Мандраж был страшный — на международный матч явились чуть ли не все жители их городка.

Дедушка сидел за воротами, которые защищал внук и держал в зубах судейский свисток, а во внутреннем кармане пиджака — бутылку белого[8]. Он хитро подмигнул внуку и показал на свисток. Дед, никогда не интересовавшийся футболом, свистнул в самый нужный момент — когда три финна по всем правилам выходили на ворота внука. Иностранец, который вёл мяч, смешался и оглянулся на судью. Этих долей секунды внуку хватило. Он прыгнул в ноги нападающему, забрал мяч и с благодарностью посмотрел на деда.

Тот матч внук отстоял на ноль. Как лучший игрок он получил от финнов не советские кирзовые, а профессиональные импортные перчатки. К ним, невесомым и мягким, прилипали даже тяжёлые мокрые мячи. Не исключено, что при натуральном обмене за эти перчатки тогда можно было выручить не меньше десяти бутылок…

…Дедушка умирал долго. После приговора «рак» он тянул ещё пять лет. Каждый год внук мучился с выбором подарка ко дню его рождения, соотнося подарок со сроком, отпущенным дедушке. Часы, например, выбрал без секундной стрелки… И каждый год, прощаясь после застолья, слышал: «На похороны не опаздывай…»

Врачи ошиблись, поставив диагноз «рак горла». Каверны и метастазы разрушали единственное ухо, которым дед слышал — оказывается, он был наполовину глухим с рождения, и лет шестьдесят проходил все медкомиссии, неплотно затыкая здоровое ухо… В последний раз дед обнял внука, прижавшись глухим, но не больным ухом — где-то услышал, что рак передается при прикосновении, и пытался не навредить. Снова сказал: «На похороны не опоздай», впервые употребив глагол совершенной формы. Посмеялся над появившимся грассированием, которое ещё мог расслышать: «Хм, дед у тебя на старости лет как еврей говорит»…

Внук ехал на дедушкины похороны. Первые похороны в сознательной жизни. После телефонного сообщения о смерти крайность сменяла крайность. От «давно ждали» до «и всё-таки не может быть». И только когда автобус миновал стадион, где дедов свисток спас внука от финского гола, внук поверил в то, что произошло, и заплакал…

А потом были еловые ветки в подъезде, запах нового года, похорон и несгрызаемых ушей шоколадного зайца.

Поминки

…Говорил молодой коллега дедушки, обходчик лет сорока пяти. Он очень старался быть торжественным.

— Николай Иванович являлся наставником молодёжи… Руководство нашей дистанции пути ценило Николая Ивановича как ценного работника и передовика производства… Земля пухом, царствие небесное, Николай Ивановичу…

Обходчик смахнул слезу, размашисто выпил и внезапно оживился:

— Вот ещё был у нас работник один непьющий, тётя Лида его помнить должна, Толя, Зайцев, что ли, вроде да, точно — Зайцев Толя был. Он непьющий совсем, зашёл как-то летом к стрелочнику в будку, там на полу ведро, а на табуретке рядом ковшик лежит, жарко. Ну, Толя взял ковшик и выпил, а в ведре соляная кислота зачем-то стояла… Сжёг себе все, лет десять по больницам мучился, вчера вот хоронили… А дядя Коля, царствие ему небесное, такой ведь был рисковый мужик… Весёлый… Уж чего только не пил. Звали его все «Дед» или ещё «Дегустатор» тоже звали. Придет цистерна какая, вроде как спирт, а вроде и х..й знает. Дед, бывает, с нами у цистерны посидит, посмотрит на неё, помучается, да потом как начнут мужики жребий тянуть, кому первому пробовать, а он не утерпит, махнёт рукой, скажет чего с матерком — и на цистерну. Выпьет стакан, сидит, ждёт. Ничего не боялся. Ребята его уважали сильно, никто больше без жребия дегустировать не решался, земля ему пухом…

На этот раз обходчик не выдержал и разрыдался.

— Да, в коллективе его уважали, это правда, — медленно ответила бабушка. — Всякое бывало, конечно… И с работы его за пьянку выгнать хотели, и в аварию он на дрезине попал, когда стрелку ковшом срезал, и гулять он от меня гулял, и дверь топором рубил, когда ключи потерял… Был случай и голый по двору на день железнодорожника бегал…

Тут соседка Чехуя (та, которая когда-то накрыла дедушку в сарае, и которую теперь с нескольких рюмок слегка повело) жизнерадостно вставила:

— А мы-то, дуры, тогда за колбасой в дистанцию на праздник пошли[9]. А у нас там своя колбаса по двору моталась. «Отдельная»[10]!

Бабушка вздохнула.

— Да, уж Нина, было… Всё было… А только мы с ним прожили ровно пятьдесят один год. Я считаю, очень хорошо прожили.

2007, 2018.

Примечания

1

«Вечер в опере», альбом группы «Queen». В СССР это название переводили как «Ночь в опере».

2

Кандидат в мастера спорта.

3

«Хочешь похудеть — спроси меня как» (рекламный слоган «Гербалайфа», производителя биодобавок).

4

Подразумеваемая, скрытая.

5

Лечебно-трудовой профилакторий. Система таких учреждений существовала в СССР и использовалась для принудительного лечения от алкоголизма.

6

Так называют людей, которые прошли психотерапевтический курс лечения от алкоголизма.

7

В СССР товары распределялись неравномерно. На большей части территории был сильный дефицит, качественные продукты в магазинах отсутствовали. А вот Москва снабжалась гораздо лучше.

8

В тех краях «белым» называли водку, а «красным» или «красниной» — весь остальной алкоголь, от сухого вина до коньяка.

9

Колбасу по госцене (то есть недорого) можно было купить либо в столицах, либо в буфете на праздничном мероприятии.

10

Популярный в СССР сорт колбасы.

Content

Соседи
Смешные и трагикомические истории
Сергей Новиков

Рассказы

Ночь в опере

Буфетчик и француженка

В дурдом по собственному желанию

Любовь и маркетинг

Sex, drugs и предусмотрительность

Мастерство не пропьёшь

Где сидит покойник

Поздно выпитая вторая

«Верю, надеюсь, не пью…»

Вино из-под ворот

Пацаны не одобрят

Василий Буслаевич и коньяк

Папа устал

Таланты и поклонники

Встреча с песней

Святочный рассказ

Отовсюду обо всём (юмористическая смесь)

Заявление

«Я его принципал»

Церковь, касса и взаимное одаривание

Конь-рыба

Бескорыстная любовь к рыбам

Контекст и анекдоты

Почему капитализму трудно в России, или «Курочка Ряба» как пьеса абсурда

Женские зубы

Член депутата

Яйца в порошок

Старая ККТ

Слесарь с экскаваторного

Гримасы царизма

Оголтелая и звероподобная

Как Горбачёв на неудобный вопрос ответил

Простое русское слово

Челом бьёт

Навстречу выборам

Соседи Записки квартиранта

Дары природы

Исход

Приличные

Эпилог

Дегустатор История одной жизни в нескольких анекдотах

Сватовство

Находка

Урок монгольского

Провал

Припасы

Внук

Поминки

Примечания