Бентли Литтл

КОЛЛЕКЦИЯ

Святилище

Религиозные фанатики всегда меня пугали, и когда я слышу, как они поддерживают какие-то дурацкие эсхатологические теории (теории о конце мира и человека, — прим. перев.), или предлагают своё извращённое толкование Библии, мне становится интересно: как же они живут у себя дома? Какая у них мебель? Какую еду они едят? Как относятся к соседям и домашним животным?

«Святилище» — это моя версия той жизни, которую мог бы вести ребёнок, растущий в такой семье.

* * *

Шторы были полностью закрыты. Кэл заметил это, когда после школы подошёл к дому, и ещё до того как подняться на крыльцо, понял: произошло нечто ужасное. Шторы днём не закрывались с тех пор… с тех пор, как пришлось заплатить Отцу.

Перед тем как открыть дверь, облизнув пересохшие губы, он переложил учебники в подмышки. Внутри, в гостиной, было темно, тяжёлые коричневые шторы не пропускали практически ничего, кроме самого тусклого света. Он едва заметил мать, которая свернулась калачиком в углу дивана.

— Мама? — нервно произнёс он.

Она не ответила и, положив книжки на кофейный столик, он подошёл к ней. Приблизившись, разглядел слёзы на её щеках.

— Мама?

Она бросилась к нему, схватила за плечи и, прижавшись всем телом, обняла. От её домашнего платья шёл незнакомый запах, который ему не понравился.

— Ах, Кэл, — зарыдала она. — Я не хотела этого делать! Не хотела!

Кэл вдруг заметил, какая стояла тишина. Из глубины дома не доносилось ни звука, и у него заныло под ложечкой.

— Где Крисси? — спросил он.

Её руки, обнимая, сильнее стиснули его.

— Я не могла с собой справиться, — причитала она. Слёзы градом катились по её пухлым щекам. — Мне пришлось убить его.

— Убить кого? — спросил Кэл, еле сдерживая страх. — Кого ты убила?

— Я шла домой из магазина и увидела мужчину, гулявшего с собакой, и тут Гнев охватил меня. Я не смогла с собой совладать.

— Что случилось?

— Я сказала ему, что у меня не заводится машина, и мы пошли в гараж, чтобы посмотреть, что с ней не так. Затем я закрыла дверь и схватила топор. Мне… мне было не справиться с собой. Я не понимала что происходит, и делала это снова. Не хотела делать это опять, но Гнев переполнял меня.

Она провела рукой по волосам Кэла, и голос её вдруг стал бесстрастным.

— Я согрешила, — сказала она. — Но моей вины в этом нет.

— Где Крисси? — задал вопрос Кэл.

— Крисси пришлось умереть за мои грехи.

Кэл вырвался от матери и побежал по коридору, через дальнюю спальню, в Святилище. Там, рядом с крестом Отца, он нашёл распятую фигуру своей сестры. Она была обнажена, её руки и ноги были распростёрты и прибиты гвоздями к дереву, голова бессильно поникла вниз.

— Крисси? — позвал он.

Она не шевельнулась и не ответила, но когда он нерешительно дотронулся до её ноги, кожа была ещё тёплой.

Позади него закрылась дверь Святилища. В комнате не было окон, и Крисси освещали только свечи, мерцавшие перед алтарём. Кэл уставился на неподвижное тело сестры, на маленькие ручейки крови, стекавшие из её пронзённых рук и ног. Сильные руки матери схватили его за плечи.

— Она воскреснет, — сказала она, и, обернувшись, Кэл увидел слёзы на её глазах. — Её воскресят, и она взойдёт на престол Господа, и мы будет молиться ей и почитать, как и твоего отца.

Она упала на колени и жестом показала, чтобы он присоединился к ней. Он увидел бледные красные узоры, которые перекрещивались на её ладонях. Линия жизни, заметил он, была полностью заполнена тонкими следами крови.

— Молись, — попросила она и сложила руки вместе.

Кэл преклонил колени перед отцовским крестом и воздел руки в молитве.

— Дорогой Джим, — начала мать. — Да святится имя твоё. Мы благодарим тебя за защиту и поддержку ближних твоих. Не введи нас во искушение, и избавь нас от лукавого. Мы молим тебя, Джим, огради нас от зла. Ты велик, ты добр, и мы благодарим тебя за еду нашу. Аминь.

Кэл понимал, что молитвы матери были не вполне правильными. Он помнил кое-что из того, что учил в воскресной школе, когда они ходили в церковь, и мог сказать, что текст молитвы был немного не тот. Но промолчал. Если бы он что-то сказал по этому поводу, она била бы его до тех пор, пока он не раскается в своём богохульстве, а затем бы надолго поставила на колени молиться отцу, поэтому он держал рот на замке.

Рядом с ним мать бормотала свою молитву, и хотя он знал, что это ожидается и от него, вместо этого он украдкой разглядывал Святилище. Под руками и ногами Крисси находились священные чаши, в которые собиралась кровь мученицы. Позже им придётся испить из них для Причастия. От этой мысли Кэл содрогнулся. Он тут же представил себе тошнотворно-солёный, отдающий травой, вкус крови, и его чуть не вырвало. В тёмном углу комнаты, куда не проникал свет свечей, он разглядел очертания окровавленного топора, прислонённого к стене. На полу, перед топором, лежал молоток, которым она распинала Крисси, рядом были рассыпаны гвозди.

Мать поднялась.

— Можешь идти, — сказала она. — Сейчас я хочу побыть одна.

Он молча кивнул и покинул Святилище. Хотелось кричать, но он не мог. Вместо этого он сел за кухонный стол и тупо уставился в пустоту перед собой.

Боцефус стал царапаться в дверь, и Кэл пустил пса в дом, положив еду ему на пол. Солнце садилось, тени удлинялись, а мать всё не выходила. Он сделал сэндвич, выпил молока, а затем, досмотрев по телевизору комедийный сериал, ушёл в свою комнату. Он чувствовал усталость, но был не в состоянии уснуть. Кэл включил маленький чёрно-белый телевизор, стоявший на тумбочке. Он не хотел быть один.

Через какое-то время послышались шаги матери и шелест её одежд — она вышла из Святилища и направилась прямо к себе в спальню. Сквозь тонкую стенку ему было слышно, как она молится, как её хриплый голос поднимается, и опадает в размеренном ритме.

Боцефус вошёл к нему в комнату и запрыгнул на кровать, виляя хвостом и радостно высунув язык. Кэл прижал собаку к себе и зарылся лицом в чистую золотистую шерсть, крепко обняв своего любимца. Из глаз полились горячие слезы, и он вытер их об мягкую собачью шкурку.

— Крисси, — произнёс он. — Крисси.

В доме стояла тишина. Спустя некоторое время, когда он провалился в сон, зашла мать и выключила телевизор. Теперь царило такое безмолвие, что из соседней комнаты было слышно дыхание матери, перемежаемое редкими всхрапами. Он лежал, уставившись в темноту, думая о матери, о Гневе, о Крисси, о том, что же со всем этим делать. Он лежал, уставившись в темноту, и услышал тихий шёпот Крисси:

— Кэл.

Его как будто окатили ледяной водой, по коже пробежали мурашки. Он закрыл глаза, закутался в одеяло с головой. Сердце молотом стучало в груди. Ему это показалось. Нужно придти в себя.

— Кэл.

Чуть громче дыхания спящей матери, шёпот, тем не менее, был отчётливо слышен.

— Кэл.

Ему хотелось кричать, но во рту вдруг пересохло. Он заткнул пальцами уши и с силой зажмурил глаза, и хотя больше не мог слышать шёпот Крисси, звук этот наполнял его голову, и он знал, что если уберёт пальцы от ушей, то снова услышит голос.

— Кэл.

Что она хотела? Он представил себе распятое тело Крисси, гвозди, пронзавшие её руки и ноги, голову, бессильно поникшую вниз, ужас, застывший на её лице, и вдруг перестал бояться. Или, точнее, теперь боялся не так сильно. Он всё ещё был немного напуган, но место страха заняли печаль и сострадание. Она — его сестра. Её убили за то, чтобы искупить грехи матери, а сейчас она одна, совсем одна в Святилище, вместе с Отцом.

Ей всегда было страшно в Святилище.

Она всегда боялась Отца.

Он убрал руки от ушей и стянул одеяло с головы.

— Кэл.

Казалось, что в шёпоте, его манившем, не было зла. Это было больше похоже на просьбу, мольбу о помощи. Осторожно, стараясь не шуметь, он выскользнул из кровати. Миновав комнату матери, он потихоньку пошёл по коридору, чтобы через заднюю спальню попасть в Святилище.

Во тьме комнаты он огляделся. Лишь одна свеча ещё мерцала, другие, похоже, практически догорели. Тем не менее, у подножия креста он различил и то, что оловянные чаши были снова заполнены, и убитого Матерью мужчину, который теперь стал грудой черневших неузнаваемых останков.

— Кэл, — прошептала Крисси.

Он посмотрел наверх.

— Убей её, — сказала она. — Убей эту суку.

На следующий день, как ни в чем не бывало, он пошёл в школу, только и на чтении и на правописании у него всё влетало в одно ухо, и вылетало через другое. Не мог он сосредоточиться и на истории с математикой. Его мысли занимала мать. Одна часть его знала, что он должен рассказать кому-нибудь что случилось, другая — не хотела этого. Кроме того, кому он мог бы об этом рассказать? Мисс Прайс ему крайне не нравилась, и он бы не чувствовал себя комфортно, заговорив с ней о произошедшем. Ещё более неловко он бы себя чувствовал, разговаривая с директором, которого видел всего несколько раз, вышагивающего поперёк игровой площадки по направлению к канцелярии. Ясно, что нужно идти в полицию. Им бы, действительно, нужно об этом знать. Но тогда они заберут мать, заберут Отца и Крисси, и он останется совсем один.

К тому же он боялся того, что может сделать Отец. Отцовский гнев был силён, на его стороне была мощь Господа. Что мог сделать полицейский против силы Бога?

Во время ланча Кэл остался один на игровой площадке. Ему то хотелось рассказать кому-нибудь про мать, то нет.

Что выбрать, он пока не решил.

Со школы домой он не спешил, пользуясь временем все обдумать. Мать, скорее всего, молилась в Святилище. Так было в прошлый раз, когда к ней приходил Гнев, и Отцу пришлось за это заплатить. Сейчас ему не хотелось к ней. Он не был пока уверен в том, чего на самом деле хочет. Мышцы его были скованы, болела голова, и он чувствовал себя в ловушке.

Он шагал по улице к дому и вдруг остановился в изумлении. Мать была не в Святилище. Вместо этого она стояла перед газоном со шлангом в руке, и поливала зелёную траву и клумбы с цветами, росшими под окном кухни. На улице шумели дети, игравшие после школы у себя во дворах и гонявшие туда-сюда по тротуарам на двух- и трёхколёсных велосипедах. Выше по улице мистер Джонсон подстригал газон, бензиновая газонокосилка мерно жужжала. Доносившийся из-под неё звук накладывался на хаотичный шум, который издавали дети.

Кэл медленно двинулся вперёд, наблюдая за матерью. Она бросила взгляд поверх его головы и улыбнулась, затем на её лице произошла перемена. Глаза расширились, как от страха, а углы рта сжались в прямую линию. Всё её тело напряглось, а поза сделалась неестественной, как у робота.

— Гнев, — догадался он в панике.

Затем она бросила шланг и побежала по тротуару. Он кинулся за ней, но та уже разговаривала с каким-то незнакомым мальчиком с другой улицы. Мальчик кивнул, потом прислонил к стенке велосипед, и они отправились обратно, вверх по тротуару. Кэл, споткнувшись, в растерянности встал перед ними.

Мать прошла мимо, бросив на него непонятный взгляд, в котором одновременно читались и терзавшая её мука, и злорадство.

— Мама, — крикнул он, побежав следом за ней.

Она обернулась, улыбаясь, и с силой ударила его по лицу.

Когда он упал на землю, то увидел, что мать заводит ребёнка в гараж.

Он вскочил на ноги, и подбежал к небольшой двери гаража. Мальчик стоял в центре помещения, растерянно озираясь вокруг.

— Что это за место? — спросил он.

Тут мать захлопнула за Кэлом дверь, и он услышал, как ребёнок ударился о бетон.

— Нет! — завопил Кэл.

Мальчик был слишком ошеломлён, чтобы плакать, и в полной растерянности просто смотрел вверх, на лопату, которая обрушилась ему на спину. Он забился на бетонном полу, как рыба, кровь хлестала из длинного разреза на спине, в том месте, куда вонзилось лезвие лопаты.

Кэл нетвердой походкой вышел из гаража, но всё равно слышал тошнотворный хлюпающий звук лопаты, рубившей плоть быстрыми короткими ударами.

Позже мать вышла наружу, руки её были окровавлены, во взгляде читался страх, смешанный с унижением.

Кэл съёжился, но она отшвырнула его в сторону, бросившись вдоль стены гаража. Он увидел, что она вытащила из бокового дворика два длинных бруска сечением восемь на четыре дюйма. Она с усилием втащила их внутрь дома, и он услышал медленный размеренный звук распиливаемого дерева. Он застыл на месте. Спустя несколько минут пила остановилась, и послышались беспорядочные удары бьющего по гвоздям молотка.

Она делала крест.

Ему хотелось скрыться, убежать, но что-то удерживало его на месте. Он стоял, затем сел перед домом, слушая звук молотка, в то время как вокруг, у соседей, шла обычная нормальная жизнь. Он неподвижно сидел там, пока не услышал, как где-то в доме хлопнула дверь, и через окно увидел мать, которая тащила крест по коридору, к Святилищу.

Его осенило: теперь его очередь, и он быстро вскочил на ноги. Он не собирался уступать. Если надо будет, он убежит, а если будет надо — будет драться.

Боцефус гавкнул один раз, громко. Затем коротко и неприятно взвизгнул, и тут же замолк.

Потом наступила тишина.

— Боцефус! — закричал Кэл. Он вбежал в дом, затем помчался дальше, по коридору.

Собака уже была распластана на кресте, все четыре лапы были растянуты в позе распятия, из них торчали длинные гвозди.

Мать выронила молоток и опустилась на колени. Слёзы катились по её щекам, но это были не рыдания. Она начала молиться:

— Благослови наш дом, благослови наши ноги. Добрая еда, доброе мясо. Боже, отведай его. Блаженны кроткие, блаженны умирятели. Во имя Отца, Дочери и Святой Собаки. Аминь.

Она преклонила колени сперва перед Отцом, затем перед Крисси, а потом перед псом.

Кэл оставался стоять. Она была помешанной, сумасшедшей, и он понял сейчас, что у него только один выбор: обратиться к властям и выдать её. Внутри него всё задеревенело, и сильно разболелась голова. Отец, скорее всего, счёл бы его решение кощунственным, а вот Крисси, вероятно, нет, пусть она тоже всегда была на стороне Господа.

Мать вышла из Святилища, затем через несколько минут вернулась, волоча изувеченное тело мальчика. Она швырнула его в яму и подожгла. Несмотря на включенный вентилятор, Святилище заполнил чёрный зловонный дым, и Кэл, пошатываясь, пошёл в спальню, хватая ртом свежий воздух. В голове его раздавался сводивший с ума звук крови, стекающей в чаши на алтаре: кап-кап-кап.

Наверное, ему следует убить её.

— Кэл.

Голос Крисси. По-прежнему чуть громче шёпота, пробиваясь сквозь шум и дым, он прозвучал мягко и совершенно отчётливо. Ему захотелось вернуться в Святилище и поговорить с ней, но не смог заставить себя это сделать.

— Нет, — прошептала Крисси и повторила это слово опять. — Нееееееет.

«Нет»? Что это значило?

Тем не менее, он понял, что она имела в виду. Крисси передумала. Может быть, она поговорила с Отцом, может, с самим Господом, но она больше не хотела, чтобы он убивал мать. Несомненно, она не хотела, и чтобы он её выдавал.

Что же ему делать?

— Нет, — шепнула Крисси.

Он выбежал из дома и рухнул на траву газона, выходившего на улицу. Горячей щекой он чувствовал прохладу свежей влажной травы.

Тодд МакВикар поднимался вверх по улице на своём трёхколёсном велосипеде.

— Что с тобой такое? — спросил он.

Голос у него был противным.

И тут Кэл почувствовал, как к нему пришёл Гнев. Он понял, что произошло, и не хотел, чтобы так получилось, однако неистовая ненависть к Тодду заполнила его изнутри, и он понял, что ничто не сможет успокоить его ярость и злобу, кроме смерти мальчика. Мысли о том, как он прямо на тротуаре разбивает в кровь голову Тодда, придали его голосу необходимое спокойствие.

— Иди сюда, — сказал он. — Я хочу показать тебе кое-что в гараже.

Он надеялся, что мать ещё не избавилась от лопаты.

Кэл стоял посередине Святилища. Он плакал, терзаемый тоской и раскаянием, и не представлял, что его сейчас ожидает. Позади него, в яме, горело тело Тодда МакВикара, и запах дыма, казалось ему, был свежим и очищающим.

Он взглянул на мать.

— У тебя нет выбора, — задыхаясь от рыданий, проговорила она. — Я должна заплатить за твои грехи. Она протянула трясущуюся руку к перекладине креста и погладила. Пальцы её нервно подёргивались.

Кэл прижал остриё гвоздя к линии жизни на её ладони и отвёл молоток назад.

Голоса в голове выражали ему своё ободрение:

— У тебя нет выбора, — отец.

— Ты должен, — Крисси.

Он с силой ударил молотком и вздрогнул, когда мать закричала. Сквозь её ладонь гвоздь вошёл в дерево. Тёплая красная кровь ручьём заструилась вниз.

Это сумасшествие, думал он. Это неправильно. Так нельзя. Но как только он посмотрел наверх, ему показалось, что он видит одобрение и в закрытых глазах Крисси, и в пустых глазницах отца.

Он взмахнул молотком снова.

И снова.

К тому моменту, когда он закончил с последней ногой и закрепил крест рядом с Боцефусом, он уже чувствовал себя лучше — очищенным, как будто бы родился заново — невинным и свободным от всех грехов.

Он с благодарностью опустился на колени.

— Матерь наша, — сказал он. — Иже еси на небесах…

Перевод Аввакума Захова

В лесу будет темно

«В лесу будет темно» я написал в середине 80-ых для курсов писательского творчества. В то время я вдохновлялся работами Уильяма Фолкнера и выпустил множество связанных между собой готических рассказов, события которых происходят на юге в сельской местности. Я жил в Калифорнии и никогда не ездил на юг, у меня даже ни одного знакомого южанина не было. Но того самоуверенного и чванливого сопляка, каким я был, это не остановило.

* * *

Мама не стала, как обычно, мыть тарелки после ужина, а вместе с нами вышла на крыльцо. Она прогнала Юниора из кресла-качалки, села вместо него и стала смотреть на траулер старого Крофорда, плывущего по озеру. Это была одна из тех влажных июльских ночей, когда вокруг летали стрекозы и комары, ища куда бы им приземлиться. Рядом бегал Пити, убивая журналом насекомых.

Мама вышла на крыльцо вместе с нами, потому что Роберт не вернулся домой засветло, как обещал. Она притворялась, что не произошло ничего особенного. Она сидела рядом с нами, смеялась, шутила и рассказывала интересные истории из своего детства, но по выражению ее лица я понимал, что она не прекращает думать о папе.

Я стояла возле перил недалеко от двери и пыталась освободить платье, которым зацепилась за гвоздь. Мама рассказывала историю о том, как у нее отказали тормоза на велосипеде, и она была вынуждена свалиться в реку, чтобы не врезаться в дерево, когда я услышала низкий шелестящий звук, исходящий со стороны дорожки возле дома. Я подбежала к маме.

— Что случилось, Бет? — спросила она.

Я ничего не сказала. Звук раздался снова, но на этот раз его услышали все. Мама встала. Ее лицо побелело. Она подошла к перилам, возле которых я стояла раньше, и посмотрела на тропинку. Мы стояли возле мамы, держась за ее юбку.

Пити увидел это первым.

— Это Роберт! — закричал он. Пити указал туда, где тропинка выходила из леса.

Из леса, как и сказал Пити, уверенной походкой выходил Роберт. Я услышала, что дыхание мамы, когда она увидела его, начало успокаиваться, но потом прервалось, как будто ее что-то сильно удивило. Роберт шел, сильно покачиваясь, как будто был пьян или еще по какой причине.

Но мы знали, что он не брал в рот ни капли.

— Принесите дробовик, — спокойным голосом сказала мама.

Я побежала домой и достала оружие из папиного шкафа, потом побежала обратно и отдала его маме. Та зарядила дробовик и без малейшего сомнения на лице навела на Роберта.

Теперь мы ясно видели его. Он был на полпути к ограде, и огни дома освещали его лицо. Он нес веревку с нанизанной на нее рыбой и по-прежнему шатался. Его лицо выглядело таким же белым, как у папы, и, казалось, он даже не замечал, что мы стоим на крыльце. Пити кричал Роберту и хотел бежать ему навстречу, но он был еще мал, чтобы знать, что происходит, и поэтому Джуниор сдерживал его.

Роберт остановился, не дойдя до дома примерно ярдов десять, и помахал рукой. Движение получилось вялым и каким-то странным.

— Эй, мама! — его голос тоже был необычным, — посмотри, что я принес!

Мама держала дробовик, направленным на него.

— Не вздумай подойти ближе!

Роберт тряхнул головой:

— Мама…

— Если я по-прежнему твоя мать, то ты дождешься рассвета и придешь домой только утром, а пока не рассчитывай, что я позволю тебе войти в дом. Оставайся, где стоишь.

Роберт сделал шаг вперед:

— Но, мама…

Грянул выстрел, и его голова исчезла. Во все стороны брызнула кровь и осколки костей. Пити начал кричать, а остальные наблюдали, как Роберт упал на траву. Его рука все еще сжимала веревку с рыбой. Мама перезарядила оружие и на всякий случай нацелила его на лежащее тело, но оно больше не шевелилось, а из того, что осталось от головы, на траву текла кровь.

Мы оставались на крыльце всю ночь. Пити, Джуниор и Сиси заснули почти сразу, я ближе к середине ночи. Мама спать не ложилась совсем.

После восхода солнца мы пошли на луг.

Там ничего не было. Тело Роберта ушло.

Мама все утро объясняла Пити, что произошло.

В этот вечер мы поужинали очень рано и вышли на крыльцо, когда еще не стемнело. Роберт появился в то же время, что и вчера. Он вновь уверенно шел по тропинке. На этот раз мы просто стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели, как он идет к дому.

— Роберт Пол вернулся домой, — произнес он. Его голос звучал так, как будто Роберт был сильно чему-то рад. — Роберт Пол снова вернулся домой.

Даже с крыльца мы видели усмешку на его лице.

Когда Роберт дошел до того места, где мама застрелила его, он остановился.

А потом взорвалась его голова.

Он упал на траву, а утром вновь ушел.

Мы подошли к тому месту. Трава была примятой, коричневого цвета и выглядела, как будто ее подожгли.

— Теперь все, — сказала мама, пнув землю, — теперь все закончено.

Но я знала, что это не так. Я чувствовала это. Я знала, что мы должны были сделать тоже, что и для папы. И я боялась.

Сильно боялась.

Это был один из тех дней, когда все становилось неправильным. Дом оказался повернут на юг, тогда как всегда смотрел на запад. Когда мама заходила на минутку к нам в гостиную, а потом возвращалась на кухню, то оказывалось, что все столовое серебро валялось на полу, или находила свою любимую тарелку разбитой, или случалось что-то еще. Мама пыталась на происходящее не обращать внимания, но один раз я видела, как она молится, когда никто этого не видел.

После ужина мы просто сидели без дела и ждали прихода ночи, чтобы лечь спать. На крыльцо в этот раз мы не вышли. Мы остались внутри. Сиси закрыла все окна и шторы, а Джуниор выключил во всех комнатах свет.

Я уже почти уснула, как что-то громыхнуло возле северной стены дома. Я сразу же проснулась. Это было похоже на выстрел. Все остальные тоже проснулись, а маленький Пити заплакал. Мама собрала нас всех возле себя.

— Оставайтесь здесь, — сказала она. — Не подходите к окнам.

После этого она больше ничего не говорила, я посмотрела не нее. Ее глаза были закрыты и, похоже, что она молилась про себя.

Что-то снова громыхнуло возле дома, да так, что тот даже затрясся.

Я услышала голоса снаружи. Казалось, что их, по крайней мере, шесть или семь. Голоса накладывались друг на друга, и понять, о чем они говорили, было невозможно. Я заткнула уши ватой и закрыла глаза, но голоса по-прежнему звучали в моей голове.

Я почувствовала, как громыхнуло опять.

Я так и уснула с ватой в ушах.

Мне приснился папа.

На следующий день мы пошли к миссис Каффрей. Все вместе. Мы вошли в ее небольшой трейлер на краю озера и ждали в крошечной комнатке. Наконец, она вышла. Мама рассказала ей, что произошло. Миссис Каффрей помолилась и бросила на стол горстку палочек. Потом обхватила свою голову руками, закрыла глаза и начала что-то напевать про себя. Когда я взглянула на нее, миссис Каффрей пристально посмотрела на меня.

Я попыталась, но не могла отвести взгляд.

Миссис Каффрей схватила меня за руку, и я почувствовала, как ее ногти врезались в мою кожу.

— Ты должна пойти в Плохое Место, — сказала она. — Ты должна провести обряд. Но будь осторожна. Есть много опасностей. В лесу будет темно.

Она отпустила меня, и я выбежала из трейлера. Я плакала. Я знала, что это случится, но не знала, смогу ли совершить обряд.

Через несколько минут миссис Каффрей подошла ко мне. Она открыла свою Библию, закрыла глаза, ткнула наугад пальцем в страницу и попросила меня прочитать.

— Идите пока светло, — читала я, — чтобы темнота не настигла вас.

Она закрыла Библию, улыбнулась и погладила меня по голове.

— Все будет в порядке, малыш, — сказала она и вернулась в трейлер, чтобы поговорить с мамой.

По пути домой никто не произнес ни слова.

Когда мы вернулись, был уже полдень. Мама сказала, что мне не хватит времени сделать то, что я должна, и лучше подождать до завтра.

Я была рада.

ОНИ вернулись ночью, вновь была слышна канонада выстрелов возле стен, а их голоса звучали в наших головах. Мы все сидели на кушетке, крепко обнявшись и держась друг за друга. Мама притворилась, что ничего не слышит и собирала мне сумку для завтрашнего похода.

Я заснула, слушая выстрелы и голоса.

Мама разбудила меня еще до восхода солнца и сказала, чтобы я перед тем, как пойти, должна принять ванну.

— Ты должна очистить себя, — так она сказала.

Когда я искупалась, было уже светло. Мама отдала мне сумку и сказала быть осторожной, а я на всякий случай со всеми попрощалась. Я не тратила много времени на прощание, потому что должна была вернуться засветло.

На улице снова было пасмурно, небо затянуто серыми тучами, и поэтому солнца совсем не было видно. Я пошла по тропинке в лес, мимо того места, где мама застрелила Роберта. Мама положила мне в сумку фонарик, и мне пришлось достать его, потому что в лесу было темно, по-настоящему темно, намного темнее, чем когда я заходила в него из-за случившегося с папой. И стояла абсолютная тишина. Обычно, сюда доносятся звуки озера или проезжающего автомобиля, но сегодня я ничего не слышала. Даже птиц. Мои шаги казались ужасно громкими, и я боялась, что кто-нибудь услышит, как стучит мое сердце.

Я боялась.

Мне потребовалось полчаса, чтобы добраться до хижины. Я почувствовала ее прежде, чем увидела, а когда бежала мимо, старалась не смотреть в ее сторону. Я не хотела видеть ее открытые окна и черный дверной проем. И тем более я не хотела знать, что там внутри. Последний раз я сделала эту ошибку и не прошла дальше этого места, поэтому сейчас я смотрела в другую сторону и бежала.

Но внутри хижины все же что-то было.

Я чувствовала это.

И мне показалось, что я услышала то, что внутри.

На порядочном расстоянии от хижины я запыхалась и остановилась. Хижина была на полпути к плохому месту, но вторая половина пути была намного более трудной и занимала больше времени. Скоро тропинка закончилась, дальше дорогу я должна была найти самостоятельно.

Потому что к Плохому Месту не идет ни одна тропинка.

Здесь была настоящая темень и, чем дальше я шла, тем темнее становилось. Краем глаза я видела странные тени, мелькавшие между деревьев, но притворялась будто их нет.

Я не ведала, куда шла, но точно знала, что двигалась в правильном направлении. Тонны мха свисали с вершин деревьев и касались моего лица и кофты, когда я проходила мимо. Я пробиралась через старые поваленные деревья и сквозь заросли кустарников. Потом я проголодалась, но останавливаться не стала. На ходу съела один из маминых бутербродов, которые она дала мне в дорогу.

Наконец, я подошла к руинам, до цели было уже близко.

Я помню, что когда мы были поменьше, мама часто пугала нас руинами, когда мы не слушались. Она говорила, что отведет нас сюда и оставит, но в действительности их видела только я. Во время войны они были частью каменного форта. Здесь была размещена группа солдат, а потом с ними что-то случилось. Сюда приезжали разные люди из правительства, но так и не выяснили, что же произошло.

Местные же все прекрасно знали.

Солдаты построили форт слишком близко к Плохому Месту.

Теперь форт стал всего лишь грудой каменных блоков и остатков стен, увитых плющом. Несколько зданий все еще стояли, и возле них я испытала тоже чувство, что и у хижины, и поэтому побежала.

После руин деревья стали жуткими, и я вновь потеряла направление. Я шла на юг, а потом оказалось, что на запад, хотя я никуда не сворачивала. Деревья становились шишковатыми и искривленными, а мох начал образовывать странные формы.

Стало еще темнее.

А потом я пришла.

Плохое место не изменилось. Листья на деревьях были черными и коричневыми, ветви переплетались между собой, образовывая крышу, которая заслоняла небо. Здесь всегда царствовала ночь. По бокам росли деревья, из которых получились непроходимые стены. В этих стенах был только единственный проход, через который я и вошла. Середина была покрыта костями, черепами и зубами крыс, которые лежали небольшими рядами, словно пшеница на поле. На потертых старых веревках с веток свешивались скелеты опоссумов, они раскачивались, несмотря на то, что не было даже легкого ветерка.

В центре ничего не росло, растения боялись там появляться.

В центре была раскрытая могила.

Я с трудом сглотнула и достала из пакета мамину Библию. Я боялась даже больше, чем в случае с папой, мне внезапно захотелось убежать, убежать домой к маме. Теперь выстрелы и голоса по ночам не казались такими плохими. Им далеко до этого. Я смогу жить с ними.

Но я не могла убежать. Я должна была провести ритуал.

Я медленно прошла в середину участка к открытой могиле, крепко сжимая в руках Библию. Небольшой белый деревянный крест в голове могилы сильно наклонился и почти упал. Я остановила свой взгляд на нем и не смотрела на дыру в земле. Мое сердце бешено колотилось, и я едва могла дышать.

Я простояла так несколько минут, глядя на крест и набираясь храбрости. А потом заглянула в могилу.

Там лежал Роберт. Его кожа была белоснежной, а лицо изящным и прекрасным, и я не могла сказать, что мама в него стреляла. Он держал свои руки поднятыми и медленно двигал ими по кругу.

Внезапно он открыл глаза и улыбнулся. Глаз Роберта были красными и злыми. Я вздрогнула.

— Роберт Пол пришел домой, — сказал он. — Роберт Пол снова пришел домой.

Это все, что он говорил. Это все, что он мог сказать.

И только шепотом.

Я снова взяла свой пакет и вынула из него листок со Словами. Могила была глубокой, глубже, чем в прошлый раз, глубиной примерно десять футов. Я положила Слова на Библию.

— Господи, помоги мне в этом обряде, — читала я. — Огради меня от вреда. Суди мои помыслы, не действия. Огради меня от вреда. Дай покой этой измученной душе. Огради меня от вреда. Проведи меня сквозь это и защити. Огради меня от вреда.

Я положила листок в Библию.

Роберт стал двигаться быстрее. Его голова каталась от стенки к стенке, руки все еще вращались, а ухмыляться он стал еще страшнее. Я могла видеть все его зубы. Они сверкали.

Я глубоко вздохнула, помолилась и, прижав Библию груди, прыгнула в могилу.

С тихим глухим стуком я упала на тело Роберта. Его усмешка стала еще больше, глаза покраснели еще сильнее, и я могла видеть их возле своего лица.

Он начал смеяться и голос его сильно изменился.

Он больше не был Робертом.

И он схватил меня.

Я очнулась в руинах. Пакет с Библией исчезли, одежда на мне была разорвана и висела лохмотьями. Я все еще чувствовала себя одурманенной, но независимо от этого, должна была выйти из леса засветло. Я не знала, сколько прошло времени, и поэтому побежала как можно быстрее. Я пробежала руины и каким-то образом нашла тропинку, ведущую к дому.

Когда пробегала мимо хижины, в дверном проеме кто-то стоял, но я не обратила на него внимания. Я бежала.

Когда я вышла из леса, было светло. Облака разошлись, и на небе сияло солнце. Все было хорошо. Мама ждала меня, она подбежала ко мне и обняла. Я видела, что она плакала.

— Ты выполнила обряд? — спросила она.

Я ответила, что все сделала.

Она провела меня в дом, где я проспала целых два дня.

Две недели спустя мой живот начал расти.

Сначала это было едва заметно, но через месяц не заметить этого было нельзя.

Люди не волновались по этому поводу. Здешние прекрасно знали Плохое Место, и многие женщины в моем возрасте забеременели так же, как я. Об этом никто не говорил со мной.

Два месяца спустя я была готова рожать.

Мама отвела меня к миссис Каффрей. Она не сказала об этом никому из других детей, наказав Джуниору присмотреть за малышами.

Все было точно так же, как в прошлый раз. Вещь была склизкой, розовой и похожей на червя, она все время пыталась схватить миссис Каффрей, поскольку именно она держала это существо.

У него было лицо Роберта.

— Ты хочешь сначала на него посмотреть? — спросила миссис Каффрей.

Я отказалась. Я видела достаточно, и мне больше не хотелось смотреть на что-нибудь подобное. Я точно не хотела дотрагиваться до него.

— Тогда я вынесу его на улицу.

— Нет, — сказала я, — подождите минутку. Я сделаю это сама.

Мама покачала головой:

— Ты еще слишком слаба.

— Все в порядке, — успокоила ее миссис Каффрей.

Мама помогла мне встать с кровати, а госпожа Каффрей вынесла ребенка наружу. Она положила его на землю перед трейлером, он начал орать и махать руками.

Я подняла с земли камень, подняла его как можно выше.

Я разбила ему голову.

Он дергался еще целую минуту.

Я смотрела, как миссис Каффрей понесла эту мертвую вещь в трейлер. Затем она разрезала его и сожгла, а пеплом посыпала тушеное мясо. Я съела кусочек и помолилась.

Мама отвела меня домой.

Этой ночью мама была дома и мыла посуду, а дети играли на крыльце. Пити опять гонялся с журналом за комарами и стрекозами, а Джуниор и Сиси боролись на полу. Я же просто стояла возле перил. Внезапно со стороны луга раздался шелестящий звук, но, кроме меня, его никто не услышал. Я задержала дыхание и произнесла про себя молитву. Но это был всего лишь небольшой испуганный заяц. Он остановился, посмотрел на меня, а потом скрылся в кустах и траве, росших возле дома.

Переводчик неизвестен.

Человек с телефонными книгами

В течение некоторого времени я работал разносчиком телефонных справочников. Эта работа позволяла мне заходить в городе куда угодно: от адвокатских контор до магазинов, торгующих алкоголем, и от стрип-клубов до моргов. Как-то раз, шагая по улице с кучей телефонных книг под мышкой, я начал размышлять о том, чем могло бы заниматься на такой работе сверхъестественное существо, если бы оно каким-то абсурдным образом было страстно увлечено делом доставки телефонных книг. Из этих размышлений и родился «Человек с телефонными книгами».

* * *

Нина читала утреннюю газету и медленно потягивала кофе, когда услышала стук в дверь. Она только что проснулась, даже глаза до конца не открылись, ничто ее не тревожило, и сначала она решила, что ей показалось. Джим уже ушел на работу, а Эрин давным-давно уехала в школу с миссис Блуминштейн, вернуться никто из них еще не мог, так что она не знала, кто бы мог прийти в такую рань. Тут стук раздался снова, она быстро вскочила, едва не опрокинув кофе, и пошла открывать дверь.

Она собралась отпереть засов, когда внезапно придумала кое-что получше. В конце концов, кто знает, что за псих там может быть, в наши-то дни? Поэтому вместо этого она встала на цыпочки и попыталась заглянуть через окошко, расположенное почти на самом верху массивной дубовой двери. Она смогла разглядеть только макушку головы какого-то шатена.

— Кто там? — спросила она.

— Разносчик телефонных книг.

Разносчик телефонных книг? Она отодвинула засов и слегка приоткрыла дверь. На ступеньках крыльца сгорбился ничем не примечательный молодой человек лет двадцати с кипами телефонных справочников под мышками. Когда она открыла дверь, он улыбнулся.

— Доброе утро, мэм. Я разношу в вашем районе телефонные книги. Сколько штук вам угодно?

Нина запахнула плотнее халат на груди, чтобы удостовериться в том, что ничего лишнего не видно, и протянула другую руку.

— Одной будет достаточно.

— Одной.

Молодой человек вытащил книгу из-под мышки и, театрально взмахнув, протянул ей.

— Спасибо.

— Пожалуйста, мэм.

Он повернулся и собрался уходить, когда вдруг замер, будто что-то вспомнил.

— Мэм? — спросил он.

Нина стояла в дверях, по-прежнему одной рукой запахивая халат.

— Да?

— Простите, что беспокою вас, — он застенчиво глядел на нее. — Можно мне воспользоваться вашей уборной?

Она четко осознавала, что находится в доме одна, что Джим и Эрин уехали, и на секунду замялась. Он заметил ее замешательство и начал пятиться назад.

— Всё в порядке, — сказал он. — Извините, что беспокою вас. Я понимаю.

Нина внутренне пнула себя. Что она за человек такой?

— Конечно, заходите, — она полностью зашла в дом и придержала открытую дверь. — Это по коридору. Последняя дверь справа.

Разносчик прошел мимо нее, не выпуская книги, и заторопился вглубь коридора. Нина закрыла дверь и вернулась к газете и к кофе. Для фона она включила телевизор — шла программа «Сегодня».

Прочитав три статьи, она спохватилась, что разносчик еще не ушел. Ее сердце екнуло от страха. Надо было лучше соображать. Ей не следовало пускать в дом незнакомца. Она положила газету и встала, двигаясь в сторону коридора. Заглянула за угол. Дверь ванной комнаты была закрыта. Он до сих пор был там.

И принимал душ.

За шумом телевизора ей были слышны хорошо знакомые звуки бегущей по трубам воды и работающего душа. Ее первой реакцией была ярость — как он посмел? — но ее тотчас сменил страх, и она прокралась обратно на кухню и схватила телефон, набирая 911.

Телефон не работал.

Она услышала, как выключился душ.

Она заторопилась в спальню, схватила джинсы с блузкой и побежала обратно. На кухне она оделась так быстро, как только смогла.

Он вошел, как только она застегнула на блузке верхнюю пуговицу.

Волосы его стали черными. Появилась бородка. По меньшей мере фунтов шестьдесят он прибавил в весе.

Нина потрясенно ахнула:

— Кто вы такой?

Тот выставил напоказ кипу телефонных справочников у себя под мышками и улыбнулся:

— Разносчик телефонных книг.

Он с восхищением осмотрел кухню.

— Прекрасная кухня. А что на завтрак?

— Н-не делайте мне больно, — она поняла, что голос ее явственно дрожит от страха, но ничего не могла с этим поделать. Ноги ее ослабели, словно больше не хотели ее держать. — Я сделаю всё, что вы хотите.

Курьер оторопело смотрел на нее:

— О чем вы говорите?

Она уставилась на него, пытаясь сохранить спокойствие в голосе:

— Вы повредили телефонную линию. Я не могла позвонить.

Он хмыкнул:

— Вы с ума сошли.

— Я разрешила вам пройти в ванную комнату, а вы воспользовались этим, чтобы принять душ, и сейчас у вас другие волосы и борода появилась, и теперь вы… вы… — она отрицательно замотала головой. — Вы уже не тот человек.

Он недоуменно смотрел на нее:

— Я разносчик телефонных книг.

Его глаза прошлись по ее телу, словно оценивая выбранную ей одежду, и он улыбнулся:

— Отличная одежда.

— Что вы хотите от меня?

Он выглядел удивленным, застигнутый врасплох этой вспышкой, и продемонстрировал справочники в своих руках.

— Я здесь, чтобы разносить в вашей округе телефонные книги.

— Вы их доставили! Теперь убирайтесь отсюда к дьяволу!

Он закивал.

— Хорошо-хорошо, леди. Простите меня, — он начал выходить из кухни, как вдруг обернулся. — Нельзя ли получить хотя бы кусочек тоста? Этим утром я ничего не ел.

Нина проскочила мимо него и оказалась за дверью, оставив позади себя раскачивающуюся занавесь. Она больше не могла это выдерживать. Не могла справиться с этим, не могла совладать. Она поняла, что всё время кричала, пока не добежала до соседского дома МакФарлендов, и заставила себя успокоиться. Тяжело дыша, она заколотила в дверь и позвонила.

Прошла минута. Никто не отвечал.

Она сообразила, что МакФарленды уже ушли на работу, и в страхе оглянулась на свой дом. С крыльца МакФарлендов ей было видно, что происходит за окном ее собственной кухни.

Курьер готовил себе яйца.

Она побежала по тротуару в другую сторону, к дому Адамсов. Она стучала в дверь, нажимала звонок, но снова никто не ответил. Адамсы, наверное, куда-то уехали.

Нина оглянулась вокруг. Они переехали сюда всего пару месяцев назад и еще не знали многих соседей. Ей было неудобно ходить к дверям каких-то незнакомцев. Но только не в этом диком случае.

Это была чрезвычайная ситуация…

Машина!

Машина. Странно, что она не вспомнила о ней раньше. Запасной комплект ключей находился в небольшой магнитной коробочке, прикрепленной к колесу. Ей нужно добраться до ключей и убраться отсюда. Двигаясь медленно и бесшумно, она протиснулась через стену кустарников, отделявших дом Адамсов от ее собственного. Низко нагнувшись, она побежала вдоль стены дома к гаражу.

Разносчик телефонных книг сидел на водительском месте ее машины.

Когда она подбежала, он улыбнулся.

— Мы должны ехать в магазин, — сказал он.

Ей было видно, что справочники были свалены на сиденье рядом.

Ярость прорвалась сквозь страх и шок.

— Это моя машина! Убирайся оттуда!

Он в замешательстве смотрел на нее.

— Если вы не хотите, чтобы машину вел я, то ничего страшного. Можете вести ее сами.

Нина села прямо на пол гаража, ее ягодицы жестко опустились на бетон. Слезы — слезы гнева, обиды, отчаяния, страха текли вниз по её лицу. Из носа обильно хлынули сопли. Она разрыдалась.

Смутно, сквозь слёзы, сквозь плач, она услышала, как захлопнулась дверь автомобиля, и раздались звуки шагов по цементу. Она почувствовала лёгкое прикосновение руки к своему плечу:

— Не хотите ли телефонную книгу?

Она посмотрела вверх. Курьер склонился над ней, касаясь лицом. Подавив крик, она замотала головой и вытерла слёзы на щеках.

— Просто уходи отсюда, — сказала она. — Пожалуйста.

Он кивнул.

— Вам точно не нужна ещё одна телефонная книга?

Она мотнула головой.

— Просто уйди.

Он поправил кипу книг у себя под мышками, посмотрел на нее и начал что-то говорить, потом передумал, и молча пошел по дорожке к тротуару. На улице он направился к МакФарлендам.

Снова хлынули слезы — на этот раз облегчения — и Нина всем телом почувствовала облегчение, напряжение покидало ее мускулы. Когда плач прекратился, и отзвучал последний всхлип, она поднялась и через боковую дверь пошла на кухню. Там царил кавардак. Он разлил по всему столу молоко и кофе, оставил яйца и скорлупу от них на сковородке, которая была на плите. Повсюду были соль и сахар.

Она принялась за уборку.

Когда она мыла дно раковины, раздался телефонный звонок. Поразившись, она вскочила. Она помнила, что телефон не работал, и приблизилась к нему с некоторой опаской, боясь поднять телефонную трубку. Звонки продолжались — пятый, шестой, седьмой раз — и медленно, с неохотой, она подняла трубку.

— Разносчик телефонных книг.

Голос был низким и вкрадчивым.

Закричав, она бросила трубку.

В этот момент она заметила записку. Та была прикреплена липкой лентой к двери кладовки рядом с холодильником. Она находилась в самом низу двери, ниже линии зрения, и, словно детской рукой, была написана каракулями:

Уехал забрать Эрин. Вернусь к обеду.

Подписи не было, но она поняла от кого это. Она побежала в спальню, схватила ключи, и понеслась к машине. При выезде на улицу автомобиль врезался в бордюр, но Нина не обратила на это внимания. Она врубила режим «драйв» в коробке передач и полетела к школе.

Надо было лучше соображать. Следовало бы понять, что он не оставит ее в покое. Машина проскочила перекресток на желтый свет. Она собиралась забрать Эрин и ехать прямиком в полицию. Он был где-то поблизости, в районе между домом и школой, и они, вероятно, могли бы его поймать.

Но откуда же он звонил?

Наверное, из другого дома, мучал теперь другого беднягу.

Она свернула машину на школьную стоянку, как раз когда выпускали начальные классы. Толпы малышей вываливались из школьных дверей. Она оставила ключи в машине и наперерез бросилась по асфальту к детям. Она всматривалась в поток лиц, разыскивая Эрин (во что она сегодня одета? в красное?), и, наконец, увидела её, весело болтавшую с подругой.

Она подбежала и восторженно, с облегчением схватила дочь на руки.

Эрин выронила телефонный справочник, который держала в руках.

Нина уставилась на нее, не веря своим глазам.

— Где ты это взяла?

— Мне дал его разносчик телефонных книг. Эрин невинно смотрела на нее.

— Где он сейчас?

Эрин указала на улицу, где дети начинали расходиться по домам. Нина ничего не видела, кроме моря голов и цветных рубашек: подпрыгивающих, скачущих, бегущих, шагающих.

— Он сказал, что ты выпрашивала у него телефонные книги. А он мог дать только две, — Эрин показала на валявшуюся на земле книгу. — Это второй экземпляр. Он сказал, что больше не придет. Вот так.

Вот так.

Нина крепко держала дочь и внимательно осматривала улицу. Ей показалось, что она увидела поверх детских голов каштановую копну волос над чисто выбритым неприметным лицом. Однако видение сразу исчезло, и больше у нее не получилось его отыскать.

Дети волной двигались вперед, разбившись на группки по двое, трое или больше, разговаривая, смеясь и хихикая.

А где-то впереди, в одиночестве, шел разносчик телефонных книг.

Перевод Аввакума Захова

Эстоппель

«Эстоппель» — это юридический термин, который означает «то что сказано, так оно и есть». Это относится в первую очередь к порнографии, позволяя прокурорам легче доказать в суде, что журнал является «непристойным» или «порнографическим», если он специально рекламируется как таковой. Я узнал об эстоппеле на курсах по коммуникационному праву, и так как в тот день мне было скучно на занятиях, я придумал эту историю вместо того, чтобы слушать лекцию.

* * *

Большинство людей считают, что я немой, не спрашивая. Я их никогда не переубеждаю. Если кто-нибудь спросит, я просто вручаю им одну из «немых карточек», которые я распечатал именно по этой причине и которые я всегда ношу с собой. «Мир!» говорят карты. «Улыбочка. Я глухонемой».

Также большинство людей считают меня бродягой. Я одеваюсь в старую, грязную, рваную одежду, редко умываюсь и никогда не подстригаю волосы и бороду. Я заметил за многие годы, что люди обычно не разговаривают с бродягами, и поэтому я стал одним из них.

Я сделал все возможное, чтобы свести к минимуму мои контакты с людьми, удержать людей от разговора со мной или обращения ко мне каким-либо образом.

С 1960 года я не произнес ни одного вразумительного слова.

Я знаю, что, во всех смыслах, я немой, но я никогда не мог и не хотел заявить об этом официально. Я воздержался от высказывания этих слов. Я должен был возвестить «Я немой» много лет назад. Но это будет навсегда. Это было бы необратимо.

Наверное, мне было страшно.

Честно говоря, есть очень мало того, чего я не боюсь. Я провел половину своей жизни в страхе. Почти десять лет я боялся что-либо записывать. Я не хотел ни говорить, ни писать. Что, если, подумал я, это произошло как с речью, так и с письмом?

Но эти годы, эти десять долгих лет почти полной изоляции были сущим адом. Я не понимал, насколько важно для меня общение, пока не отказался от него. И после десятилетия такой изоляции, я буквально не мог больше этого выносить. Это сводило меня с ума. И вот однажды ночью, когда моя кровь кипела адреналином и наполняла меня храбростью, я решил рискнуть. Я запер дверь своего номера в мотеле, закрыл шторы, сел перед столом и написал на чистом листе бумаги: «Я негр».

Моя рука не изменила цвет, когда я закончил писать последнюю букву р. Как и моя другая рука. Я бросился к зеркалу: как и мое лицо. Боже, это простое предложение наполнило меня радостью, чистым изящным восторг! Я танцевал по комнате, как сумасшедший. Я писал всю ночь напролет.

Я и по сей день активно и много пишу, у меня есть несколько художественных произведений, опубликованных в различных литературных журналах под разными псевдонимами. У меня в ящике стола лежат шесть неопубликованных романов.

Но я не сноб. Я пишу что угодно и кому угодно. Один раз в день я считаю своим долгом написать торговым компаниям и пожаловаться на один из их продуктов. Вы удивитесь ответам, которые я получаю. Бесплатные билеты в кино, бесплатные купоны на гамбургеры, несколько чеков на скидки и огромное количество писем с извинениями.

И конечно, у меня есть несколько друзей по переписке. Самые близкие друзья, что у меня есть. Мой лучший друг, Фил — заключенный в Сан-Квентине. Он убил своего шурина и был приговорен к пожизненному заключению. Я бы никогда не захотел встретиться с этим человеком на улице, но я узнал из его писем, что он может быть очень чувствительным человеком. Из всех моих друзей по переписке он лучше всех понимает, что значит быть изолированным, отчужденным, одиноким. Я также пишу женщине средних лет по имени Джоан во Францию, молодой незамужней девушке по имени Николь в Бельгию и маленькому мальчику по имени Руфус в Вашингтон, округ Колумбия.

Я не написал ни одному из них правду.

Но как я могу? Я действительно не знаю, что такое «правда».

Первый опыт произошел, когда мне было двенадцать. По крайней мере, это первый случай, который я помню. Мы с моим кузеном Джобом играли на не паханном заброшенном поле позади бабушкиной фермы. Мы только что закончили яростную игру в «замораживающий шар» и бежали, как сумасшедшие, мчась к сараю, через акры травы. Трава была высокая, почти выше моей головы, и мне приходилось напрягать шею и подпрыгивать, чтобы увидеть, куда я бегу.

Я не видел камня, о который споткнулся.

Видимо, я потерял сознание на несколько секунд, потому что оказался лежащим на земле, глядя на бесконечный лес травяных стеблей. Я встал, ошеломленный и обиженный, и пошел к сараю, где, как я знал, меня ждал Джоб, с самодовольной улыбкой победителя на лице.

Должно быть, я ударился головой сильнее, чем думал, потому что все шел и шел и не выходил на чистое место у сарая. Вместо этого трава становилась все гуще и выше, и вскоре я потерялся в ней. Я даже не знал, в каком направлении иду.

С все еще пульсирующей шишкой на голове и с сердцем, начинающим колотиться от перспективы потеряться в траве, я решил позвать на помощь:

— Джоб! — Я громко закричал, сложив руки рупором, чтобы усилить звук. — Я заблудился!

Я услышал издевательский смех Джоба в неопределенном направлении.

— Я серьезно! — Закричал я. — Помогите!

Джоб захихикал снова.

— Да, — отозвался он, — сарай найти непросто.

Я уже был готов расплакаться.

— Мама!

— Она тебя не слышит, — сказал Джоб. Он сделал паузу. — Я приду и заберу тебя, но тебе придется заплатить цену.

— Я заплачу! — Я заплакал.

— Ладно. Скажи: — я трусишка,[1] и я сдаюсь как девчонка.

Через минуту я услышал, как Джоб продирается сквозь сорняки. Он прошел сквозь стену травы справа от меня.

— Пошли, — сказал он, смеясь.

Я последовал за ним к сараю.

В ту ночь, когда я разделся перед принятием ванны, я обнаружил, что кожа на моем животе вместо обычного бледно-розового цвета, каким-то образом стала темной и довольно насыщенно желтой. Я был сбит с толку; я не понимал, что произошло. Возможно, подумал я, случайно прикоснулся к какому-то химическому красителю. Но желтый цвет не сошел даже после жесткой чистки в течение десяти минут.

Однако я не сказал об этом родителям, и через несколько дней цвет просто исчез.

У меня не было другого опыта почти десять лет.

В колледже я изучал историю. Промежуточные экзамены закончились, и после почти полных двух недель непрерывного обучения, я решил сопровождать новых друзей и новых знакомых в клуб в Лонг-Бич, чтобы послушать среди толпы студентов колледжа квинтет Чико Гамильтона,[2] на тот момент музыкальную сенсацию. Я сидел в полумраке, в галстуке, курил свою тонкую трубку и внимательно слушал модные тенденции дня.

После выступления один из сидевших за нашим столом, студент по имени Глен, которого я едва знал, сделал длинную затяжку сигареты и посмотрел на уходящих музыкантов:

— Дерьмо, — произнес он.

Я не мог поверить в то, что только что услышал.

— Ты шутишь, — сказал я.

Он отрицательно покачал головой.

— Очень переоценено. Банальная музыка и это в лучшем случае.

Я был возмущен! Я не мог поверить, что мы слушали одну и ту же группу.

— Ты ничего не знаешь о музыке, — сказал я ему. — Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

Глен слегка улыбнулся:

— А ты, наверное, музыкальный эксперт? — спросил он, обращаясь к сигарете.

— Я специализируюсь на музыке, — соврал я.

И я специализировался на музыке.

Все так просто.

Вся моя жизнь изменилась, когда я произнес эти слова. Я вспомнил мириады музыкальных курсов, которые я прослушал и прошел; я вспомнил имена, лица и даже особые выражения учителей фортепиано, которые меня учили. Я знал подробности о людях, которых не знал несколько минут назад. Я знал, что, как и почему только что играла группа.

Я оглянулся на своих товарищей. Даг, Дон и Джастин, три человека за столом, которых я знал лучше всего, смотрели на Глена.

— Верно, — согласились они. — Он специализируется на музыке.

Они были серьезны.

Я не понимал, что происходит. Я сохранил полную память о своей «прошлой жизни», но все же я знал, что это уже не так. Возможно, никогда и не было. И я знал, что если несколько минут назад я мог бы декламировать названия всех сражений Войны за Независимость и результаты каждого из них, но не мог бы играть на пианино, даже если от этого зависела моя жизнь, то теперь все было наоборот.

В ту ночь я спал беспокойно. Проснулся я все еще музыкальным специалистом.

Я решил проверить свои школьные табели, чтобы выяснить, что именно происходит.

Я пошел в приемную комиссию, взял документы у секретаря и отнес их в кабинку для изучения. Я открыл папку и посмотрел на первую страницу. Слова, напечатанные там, ошеломили меня. Я был официально зачислен на музыкальную специальность по классу фортепиано. Но кроме вводного курса по истории я никогда ничего не проходил.

Этого не может быть, подумал я. Но я знал, что это так, и что-то в глубине моего сознания заставило меня двигаться дальше. Я поднял глаза; регистратор на мгновение повернул голову. «Я изучаю историю», сказал я документам передо мной.

Занятия музыкой закончились.

И тогда я понял.

Конечно, первым чувством была сила. Невероятная, неконтролируемая, неограниченная сила. Я могу быть кем угодно. Любым. И я могу измениться по своему желанию.

Но это чувство почти сразу и исчезло, оно сменилось более пронизывающим ощущением страха. Могу ли я контролировать эту силу? Если да, то как? Если нет, то почему? Исчезнет ли она в конечном итоге? Или она станет сильнее? Изменила ли эта сила, или проклятие, или чудо только меня; а мое ближайшее окружение, а весь мир, в котором я живу? Могу ли я изменить историю? Каковы будут осложнения, последствия и все остальное? Миллион мыслей одновременно зазвучал в моей голове.

Испытание, подумал я. Мне нужно все проверить. Мне нужно убедиться, что со мной не играют, что это не какой-то сложный обман или психологическая игра разума.

Сначала я попытался думать определенную команду. Я жираф, сказал я себе.

Ничего не произошло.

Что ж, это кое-что доказало. Чтобы измениться, заявление надо произнести вслух. Я уже собирался произнести эту фразу, когда остановился. Если бы я сказал: «Я жираф», — и действительно стал жирафом, вполне возможно, что я навсегда остался бы таким. Жираф не может говорить. Я бы не смог сказать: «я человек» и изменить себя.

Страх обрушился снова; сильный, более мощный. Я вспотел. Мне нужно быть очень осторожным. Надо думать, прежде чем говорить. Если я не буду рассматривать все возможности и потенциальные побочные эффекты каждого заявления, которое я сделаю с этого момента, я могу навсегда изменить свою жизнь. И не только к лучшему.

Так что вместо того, чтобы проверить мою новообретенную способность, я вернул свои документы секретарю, пробормотал простое «Спасибо» и поспешно вернулся в свою комнату. Оказавшись внутри, я закрыл и запер дверь и затянул на окнах все занавески. Свет остался включенным. Я хотел на это посмотреть.

У меня было зеркало в полный рост на обратной стороне дверцы шкафа. Я всегда считал себя модным человеком и не мог без него. Оно действительно мне было необходимо. Я открыл дверцу шкафа, снял всю одежду и встал перед зеркалом. «Я Толстый», сказал я.

Изменений не было видно. То есть, это не произошло во времени. Я был тощим, потом стал толстым. Я не раздувался и не набирал стремительно вес, ничего подобного. На самом деле я не изменился физически. Я совсем не изменился. Скорее, реальность изменилась. В одну секунду я весил свои обычные 145 фунтов и это факт. В следующую секунду факты изменились. Я весил почти 300 фунтов и это тоже факт.

И это изменило мир.

Я сохранил все воспоминания о моей «реальной жизни», но у меня также была новая и совершенно другая жизнь — моя жирная жизнь. И мир ей соответствовал. Я знал, что у меня всегда были проблемы с весом, и что после того, как моя девушка умерла от лейкемии, еда стала навязчивой идеей, неврозом, серьезной проблемой. Я попробовал несколько диет, но ничего не получалось. Еда была моей потребностью. И я любил фисташковое мороженое.

Я посмотрел в зеркало на свои тройные подбородки и переполненный живот. Я выглядел, как большой шарик белого теста. «Я худой», сказал я.

Мир снова изменился. Я не был толстым. У меня никогда не было девушки с лейкемией. Я ненавидел фисташковое мороженое.

Это была другая реальность.

На этом мои «испытания» или «эксперименты» закончились. Прямо тогда я все и прекратил. Я не понимал этой силы, не знал, как ею пользоваться, не хотел с ней справляться. И я был полон решимости не использовать ее ни по какой причине. Я поклялся никогда больше не произносить ни одного предложения и сдержал слово.

Удивительно, как люди умеют приспосабливаться ко всему, у человека есть врожденная способность адаптироваться к изменениям, какими бы радикальными они ни были. Люди, живущие рядом с химическими свалками, вскоре перестают замечать вонь; люди, живущие на пляже, вскоре перестают слышать бесконечный грохот волн.

Все это есть совершенствование. Ибо я довольно быстро привык к моей силе и сдержал обещание, воздержался от ее применения. Сила стала частью меня. Я почувствовал себя спокойно.

Но это случилось снова.

Однажды, с треском провалив экзамен на одном из самых важных курсов, сидя в своей комнате, чувствуя себя подавленным и жалея себя, я подумал: Почему бы и нет? Почему бы не использовать силу? Почему бы не использовать ее, чтобы получить то, что я хочу от жизни?

Я тщательно продумал свою речь. Не хотелось все испортить. В конце концов, я придумал то, что казалось идеальным для моей цели, и был готов это сказать. Я снова стоял перед зеркалом. «Я окончил Гарвард с докторской степенью в области политических наук, и теперь я президентский консультант», сказал я.

И все это было правдой. Знания о моей предыдущей жизни сохранились, финансовые проблемы, трудности при изучении истории в Университете Южной Калифорнии во время администрации Эйзенхауэра, но это были воспоминания о прошлом. Теперь я стал другим человеком — одним из самых блестящих умов в популярном Белом доме у популярного Стивенсона.

Переходного периода не было. Я знал свою работу и был хорош в этом. Все знали и приняли меня. Превращение прошло идеально.

Однако сила раздражала меня в повседневной жизни. Я приветствовал людей обычным «я рад тебя видеть» и вдруг обнаруживал, что очень рад, что они зашли. Или я мог сказать: «Я сожалею, что вы должны уйти», и, когда они, наконец, уходили, я был в слезах. В особенно тяжелые дни я бормотал себе под нос: «меня тошнит от этой работы», а потом, сразу же почувствовав эффект, мне пришлось выпалить: «Я люблю эту работу, мне от нее хорошо!»

Но я мог так жить. Сила не доставляла мне больших проблем.

До 5 Июня.

Особенно серьезный и запутанный кризис возник с участием Германии и Советского Союза. Мы были на чрезвычайном заседании кабинета министров в канцелярии президента, обсуждали план наших действий. Министр обороны предложил нам «блефовать», чтобы выйти из возможной конфронтации, угрожая первым ударом.

— Черт возьми, они и так уже боятся нас, — сказал он. — Они знают, что мы однажды сбросили бомбу, и пусть они знают, что мы не побоимся сделать это снова.

Неожиданное число членов кабинета согласилось с ним.

— Нет, — возразил я. — В данном случае необходимо дипломатическое решение. Военные угрозы лишь усугубят ситуацию.

Министр снисходительно улыбнулся:

— Послушай, — сказал он, — твои теории могут быть хороши на занятиях в колледже, они могут работать в учебниках, но они не работают в реальной жизни. Я занимаюсь этими вопросами последние двадцать шесть лет, большую часть своей жизни, и мне кажется, я кое-что о них знаю. Ты здесь чуть больше года. Я не думаю, что ты в состоянии решать такие вещи.

Я был в ярости:

— Может, я и не был здесь так долго, как вы, но у меня есть кое-что, чего вам, кажется, не хватает — здравый смысл. Вы действительно думаете, что угроза ядерной войны положит конец этому кризису? Конечно, они этого не сделают. Я знаю это, и ты это знаешь. Кроме того, я считаю, что такие действия приведут к полномасштабной военной конфронтации. И никто из нас этого не хочет. Мы должны все решить мирно.

Аргументы вскоре закончились, и президент, выглядя усталым и немного напряженным, поблагодарил нас за наше участие и отправился принимать решение.

Я был у себя в кабинете, когда пришло известие, что советские войска начали полномасштабную ядерную атаку. «Пожалуйста, пройдите в бомбоубежище», раздался голос из динамика над моей дверью. «Без паники. Пожалуйста, пройдите в бомбоубежище. Это не учение».

Результат поразил меня.

— Я верю, сказал я. — Я знаю.

Судьба плана министра, страны и, возможно, всего мира была в моих руках, и я этого не знал. Я ужасно все испортил. Нападение было прямым результатом моих заявлений.

Я запаниковал. Я не был уверен, что смогу думать достаточно быстро, чтобы остановить надвигающуюся смерть и разрушения, и предотвратить Холокост. Но я знал, что должен спасти себя. Это было инстинктивно.

— Я изучаю историю в USC, пытаюсь получить финансовую помощь от администрации Эйзенхауэра, — закричал я.

И я сидел на диване в офисе финансовой помощи. Женщина смотрела на меня, словно ожидая ответа на вопрос. Я вспотел, как свинья, и дрожал, как паралитик. Я даже не уверен в последовательности действий, когда выбежал за дверь и вернулся в свою комнату.

Но это была не моя комната. Те же экспрессионистские гравюры на стенах, та же мебель расставлена тем же образом, но комната была другой. Я был в номере 212 вместо номера 215.

Это была не совсем та реальность, с которой я начинал.

Таким образом, я узнал, что мои заявления могут иметь несвоевременные действия и непредвиденные последствия. Если бы я не изучал подробно все возможные значения всех моих слов и/или не формулировал свои предложения тщательно, все могло бы меняться без всяких причин. И снова мне стало страшно. Только на этот раз страх был глубже. На этот раз он не уходил.

Я принял решение. Я больше не хотел говорить. Я не мог позволить себе рисковать жизнями других людей и не мог нести ответственность за изменение реальности или даже конкретных обстоятельств. Даже самые невинные комментарии, лишенные злого умысла или смысла, могли, как я понял, нанести ущерб, который я не мог себе представить. Я не мог позволить себе снова заговорить.

Мне пришлось бросить учебное заведение. Это был мой первый шаг. Невозможно было учиться в колледже, не произнося ни слова, и я знал, что искушение будет слишком велико для меня. Друзья говорили со мной, учителя задавали вопросы, знакомые останавливались и заводили непринужденную беседу. Мне пришлось уехать.

Я быстро собрал и упаковал все свои самые необходимые вещи. Я забрал все свои деньги. Я ушел.

Однако, оказавшись на улице, я понял, что понятия не имею, что делать дальше. Я даже не знал, с чего начать. Время, подумал я. Мне нужно время подумать, время разобраться, время сформулировать хоть какое-то подобие плана. Я пощупал в карманах и посчитал все деньги. Сто долларов. Это даст мне немного времени.

Я делал все, не говоря ни слова. Удивительно, правда, как хорошо можно функционировать без малейшей формы вербального общения. Я арендовал на неделю небольшую хижину на пляже и купил достаточно продуктов, чтобы продержаться в течение некоторого времени, не говоря никому ни «да», ни «нет». Я смирился с уклончивым ворчанием, насмешливыми взглядами, кивками и различными жестами.

И тогда я был готов.

Я уже решил больше никогда не произносить ни слова. Теперь я знал, что должен исполнить эту клятву. Мне пришлось отвыкнуть от мира людей. Мне пришлось прервать все связи с человечеством. Я должен был изолировать себя от всего — резко завязать, так сказать. И мне пришлось сделать это за неделю. За семь дней мне пришлось отклонить и забыть целую жизнь, образ мышления, привычки, поведение, снизить мой культурный уровень.

Сначала было трудно. Из-за отсутствия контакта с людьми мне хотелось думать вслух. Я чувствовал себя, как герои радиопостановок, вынужденным говорить сам с собой.

Но я преодолел эту тягу. Вскоре это стремление и вовсе исчезло. Я проводил дни, гуляя по пустому пляжу, иногда купаясь и читая хорошие книги. Я привык к своему одиночеству.

Ночи, однако, были совсем другими.

В первую ночь я решил пораньше лечь спать. Выпил чашку эспрессо, отметил свое место в книге, которую читал, и устроился на двуспальной кровати.

Я проснулся в здании, которое когда-то было торговым центром, теперь заброшенном и населенном бедняками. Большинство из них блуждало по некогда покрытым коврами проходам магазина, пытаясь продать найденный в мусоре металлолом. Ко мне подошла женщина и протянула ржавый механизм.

— Хочешь купить? — она жалобно заскулила. — Всего один доллар.

Я был совершенно сбит с толку, заперт в этом безумном и мутном аду между сном и бодрствованием. Я не понимал, что происходит. Я посмотрел вниз на свое тело и испытал еще один шок. Я был женщиной.

Потом до меня дошло. Я вспомнил свою теплую удобную кровать в арендованной пляжной хижине.

— Я вернулся в свою комнату на пляже, — выпалил я. — Я тот же человек, которым был, когда заснул прошлой ночью.

Так и было.

Должно быть, я разговаривал во сне. Это было единственное правдоподобное объяснение. Никто никогда не говорил мне об этом, ни мои родители, ни мой брат, ни кто-либо из моих друзей или соседей по комнате. Возможно, этого никто даже не слышал, но, по-видимому, я был сноговоруном. В этом была проблема. Я мог контролировать свои действия и мысли наяву, но когда я сплю, сны и мое подсознание были вне моей досягаемости.

Сноговорение продолжалось, и я никогда не был уверен, проснусь ли я в своей постели, проснусь на какой-нибудь чужой планете или вообще проснусь. Иногда я просыпался посреди ночи и оказывался в каком-нибудь сюрреалистическом кошмаре, в мире без узнаваемых черт и с причудливым слиянием несвязанных между собой объектов, столь характерных для сновидений. Помню, однажды я проснулся в форте на Диком Западе на огромном ложе из страусиных перьев высотой почти в двадцать футов. Я был окружен солдатами. Справа от меня над бесплодной равниной назревала буря. Слева от меня, ярко сияя, стоял ультрасовременный супермаркет.

В течение дня я никогда не нарушал обет молчания, но постоянно говоря во сне, просыпаясь, мне приходилось говорить, чтобы вернуться в «реальный мир».

В конце концов, эта проблема исчезла. То ли я сам прекратил говорить во сне, то ли оно исчезло само по себе, я не знаю. Все, что я знаю, это то, что потребовалось долгое, долгое время.

Мне не хочется думать, к чему могли привести мои ночные бормотания.

Когда неделя закончилась, я покинул арендованный домик. Я путешествовал. Хотел уехать как можно дальше от людей и цивилизации. Отправился на север, в дебри Канады, а затем на Аляску, выполнял кое — какую работу за ночлег и пропитание, притворяясь немым. Но я городской человек, скучаю по толпам людей и суете городской жизни. Я хотел быть рядом с толпой, даже если не мог быть ее частью. И, по правде говоря, так же легко оставаться изолированным и одиноким в переполненных городах, как и в пустынных деревнях. Города настолько безличны и холодны, и люди в них настолько отчуждены друг от друга, что я прекрасно вписался туда. Конечно, не забывайте об отсутствии общения, но я должен жить с этим, это бесконечная постоянная в моей жизни, и это пытка для меня. Хотя для всех остальных, я просто другой человек. Никто не замечает, что я не говорю.

Но это все не относится к делу. Это все дополнительная информация, предисловие к тому, что я хочу сказать.

Я много думал об этом. Более двадцати лет размышлений. И я решил использовать силу в последний раз. Я делаю это не из эгоизма или жадности. Я делаю это вовсе не для себя. И я не ввязываюсь в это безрассудно или без причины. Я делаю это после тщательного рассмотрения и обдумывания и с определенной целью. Я делаю это целенаправленно и с чистой совестью.

За последние десятилетия я осознал все последствия этой способности. Я понял, что обладаю в своем подверженном ошибкам и смертном теле огромной, почти высшей и абсолютной силой. Это ужасная вещь — жить изо дня в день, неся это ужасное бремя и ответственность. Я не могу и не должен быть наделен такими возможностями. И никто не должен.

Я не знаю, есть ли другие с такой силой. Возможно, даже сейчас, когда я пишу, целые реальности приходят и уходят, перемещаются и меняются вокруг меня. Однако так больше не будет. Я намерен положить этому конец. Я намерен сделать так, чтобы ни одному человеку не пришлось пережить ад, который я испытал.

Сегодня вечером я буду говорить. И сила перестанет существовать.

Я обдумывал это, как я уже сказал, в течение многих лет, и я считаю, что я отточил, оговорил и уточнил свое заявление до такой степени, что оно не будет иметь никакого эффекта, кроме того, который я намереваюсь достичь. Я даже записал его, чтобы удостовериться, что я не делаю ошибок.

Конечно, невозможно точно знать, какими могут быть все последствия моих слов. Законы природы и науки могут ломаться и разрушаться; сам мир может совершенно измениться. Но я готов рискнуть. Я должен пойти на этот риск.

В процессе этого, я, со своей силой, вместе с любыми другими людьми, обладающими этой же способностью, перестану существовать. Это и к лучшему. Мои старческие бредни, когда я состарюсь, теперь никогда не смогут повлиять на кого-либо; крики моей смерти не вызовут хаоса. Вместо этого я просто исчезну из жизни. Я, вероятно, никогда не существовал вообще. Люди, которых я когда-то знал, не сохранят даже слабого воспоминания обо мне.

Эти записи являются моим доказательством. Я записал события, как они произошли, и попытался объяснить, в некоторой степени, все последствия моей силы. Если я добьюсь успеха в своих намерениях, сила исчезнет, навсегда и никогда не будет больше беспокоить человечество. Если я не добьюсь успеха… кто знает? Я могу только попытаться. И я готов рискнуть.

Пожелайте мне удачи.

Перевод Игоря Шестака

Вашингтонцы

Во время войны в персидском заливе меня поразило, как быстро народ принял сторону правительства. Убили сто двадцать тысяч иракцев, наверняка не все они были солдатами или потенциальными Саддамами Хусейнами, среди них было немало женщин и детей, которым не повезло проживать там, где сбрасывали бомбы. Но службы новостей тщательно контролировались, информацию на пресс-конференциях фильтровали. Мы не видели на экранах телевизоров ни трупов, ни крови. Люди верили каждому слову СМИ. Я задумался, а что если вся наша история построена на лжи? Что если все, что мы учили в школе политически ангажировано? Из этих сомнений и выросла идея «Вашингтонцев».

* * *

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.

А потом сделаю из их косточек утварь.

− Это подлинник, − сказал Дэвис. — Это написал Джордж Вашингтон.

Он выключил свет, надел перчатки и вытащил манускрипт из-под лупы. Дэвис покачал головой.

− Где вы это нашли? Я давно в этом бизнесе и никогда не сталкивался ни с чем подобным.

Майк покачал головой.

− Я вам уже говорил. Это валялось в сундуке моей прапрабабки среди прочего хлама, мы его нашли в сарае.

− Могу я поинтересоваться, что вы собираетесь с этим делать?

− Что ж, если это подлинник, я думаю, мы могли бы пожертвовать его Смитсоновскому институту. Или продать письмо ему же, если получится. Сколько он может стоить?

Дэвис развел руками.

− Он бесценен.

− Хотя бы примерно.

Дэвис наклонился поближе к собеседнику.

− Мне кажется, вы не понимаете, что у вас в руках, мистер Фрэнкс. С помощью этого клочка бумаги, вы можете переписать всю историю нашей страны.

Он демонстративно выдержал паузу, желая подчеркнуть важность своих слов.

− История это миф, мистер Фрэнкс. Это не просто набор имен, дат и фактов. Она похожа на религию, она больше повествует о взглядах тех, кто ее формировал, чем о реальных участниках тех событий. Что мы знаем из школьных уроков о Джордже Вашингтоне? А Аврааме Линкольне? Впечатление, которое они произвели на очевидцев. Вашингтон был отцом страны. Линкольн освободил рабов. Мы сформировались как нация, благодаря вере в этих исторических личностей. Это письмо разрушит эту веру и навсегда изменит образ Вашингтона, а, возможно, и всех отцов основателей. Это большая ответственность, вам следует подумать об этом.

− Подумать об этом?

− Решить, что будете делать с полученными знаниями.

Майк пристально смотрел на Дэвиса.

− Скрывать это? Зачем? Если это правда, люди должны знать.

− Людям не нужна правда. Им нужен образ.

− Верно. Сколько я вам должен?

− Около пятидесяти долларов.

Дэвис начал выписывать чек. Но вдруг поднял глаза на Майка.

− Я знаю одного коллекционера, − сказал он. — Он уже очень давно собирает такие диковинки. Может мне позвонить ему? Он очень осторожный, очень влиятельный и, я уверен, очень щедрый.

− Нет, спасибо.

− Я сообщу ему о вас и все организую…

− Меня это не интересует, − сказал Майк.

− Хорошо.

Дэвис вернулся к чеку. Он закончил писать, оторвал краешек бумаги и вручил Майку копию.

− На вашем месте, мистер Фрэнкс, я бы что-нибудь предпринял.

− Что именно? — спросил Майк, взяв чек.

− Отложим до утра.

Всю дорогу домой Майк думал о письме Вашингтона. Оно лежало на пассажирском сидении рядом с ним в пластиковом конверте, который дал ему Дэвис. Каждый раз, поворачивая на север, Майк видел в конверте отражение медленно заходящего солнца. В его машине еще ни разу не было столь ценной вещи. Он нервничал. Ему следует все обдумать, прежде чем брать письмо с собой. Что если он разобьется на машине? Что если письмо сгорит? Майк сжимал руль вспотевшими ладонями.

Но не от осознания ответственности у него вспотели руки. Не это его нервировало. Нет. Причина была в самом письме.

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.

То, что эти слова написал реальный человек, а не персонаж какой-нибудь новеллы, уже пугало Майка. Джордж Вашингтон написал такое… Трудно принять столь ужасную мысль. В этом было что-то жуткое. Каждый раз, когда Майк смотрел на пластиковый пакет, его затылок покрывался гусиной кожей. Казалось бы, он должен восхищаться, гордиться своей находкой, но вместо этого он чувствовал себя испачканным, оскверненным. Майк вдруг подумал, что лучше бы ему никогда не видеть этого письма.

Впереди, над винным магазином Майк увидел рекламный щит, карикатура на Джорджа Вашингтона. Отец основатель, точно такой же, как на долларовой банкноте, подмигивал Майку, казалось, одним своим видом он повышал курс казначейского векселя в Федеральном Резервном Банке Нью-Йорка.

Майк отвернулся от рекламного щита и свернул на Линкольн авеню, которая вела прямо к дому.

Майк расхаживал по кухне взад-вперед.

− Он намекнул, что нам нужно не отдать его в Смитсоновский институт или еще куда, а продать коллекционеру, который сохранит все в тайне.

Пэм оторвалась от мытья посуды и покачала головой.

− Это безумие какое-то.

− Именно это я и сказал.

− Что ж, не стоит так беспокоиться об этом…

− Я и не беспокоюсь.

− Ты дашь мне договорить? Я только хотела сказать, что есть немало и других ценителей подобных вещей, директора музеев, профессора из университетов. Есть много людей, которые знают, что с этим делать.

Майк кивнул, затем нежно коснулся ее руки.

− Ты права, извини. Я только… я не знаю. Все это меня немного вымотало.

− Меня тоже. Сегодня помогала Эми с домашней работой. Они проходят Джонни Эпплсида, Джорджа Вашингтона и сказ о вишневом дереве.

− Два мифа.

− В ее учебнике есть портрет Вашингтона…

Она вздрогнула и окунула руки в мыльный раствор.

− Ты должен на него взглянуть. Он заставит тебя трястись от страха.

Майк улыбнулся.

− Я тебя тоже могу немного потрясти.

− Попозже.

− Действительно жуткий, да?

− Сам убедись.

− Обязательно. Я тебе еще нужен здесь?

− Нет.

Майк шлепнул Пэм по ягодицам и поцеловал в щеку.

− Если что, я у входа.

− Хорошо. Я через минуту подойду. Проверь у Эми домашнее задание по математике. Хорошо проверь.

− Ладно.

Он пошел в гостиную. Эми лежала на полу и смотрела повтор «Все любят Рэймонда». Ее учебники и домашнее задание лежали на кофейном столике. Майк уже собирался взять книгу, как вдруг его внимание привлекла обложка: облака, горы, клипер, Статуя Свободы и Колокол Свободы. Сам рисунок был простеньким, как раз для начальной школы, но что-то в улыбке Статуи Свободы насторожило его, Майк понял, что ему не хочется открывать книгу и смотреть на портрет Джорджа Вашингтона.

На экране замелькала реклама. Эми повернулась лицом к Майку.

− Ты хочешь проверить домашку? — спросила она.

Он кивнул.

− Да, − сказал Майк.

− Тогда давай быстрее. Я телевизор смотрю.

Он улыбнулся дочери.

− Слушаюсь, босс.

Их разбудил глухой удар.

Наверное, ударили уже не один раз, Эми стояла в дверях их спальни, прижав к себе плюшевого мишку. Хотя она перестала играть с ним еще два года назад.

Пэм посмотрела на Майка, он сразу понял, как она напугана. Один ее взгляд сказал ему, что делать: пойти в гостиную и выяснить, какого черта кто-то стучит в дверь глубокой ночью. Пэм была уже не Женой, а Матерью, она встала с постели, подошла к дочке и принялась успокаивать ее рассудительным взрослым голосом, пыталась убедить ее вернуться в кроватку, потому что ничего серьезного не случилось.

Майк быстро нащупал джинсы, которые бросил на пол возле кровати, и надел их. Глухие удары все не стихали, он понял, что не на шутку испугался. Но он был Мужем и Отцом, а это как раз та проблема, которую Мужья и Отцы должны решать. Майк направился в гостиную, его решительная походка хорошо скрывала внутренний страх.

Он осторожно прошел гостиную и добрался до входной двери. Здесь удары казались громче и… страшнее. В них чувствовались сила и воля, которые не слышались в дальних комнатах дома. Майку пришла в голову абсурдная мысль, что в дверь стучится не человек. Глупая, иррациональная мысль, но, тем не менее, она остановила его около двери. Дверь была сплошной, ни окон, ни глазка. Майку не хотелось открывать ее, не зная, кто — или, вернее, что находится с другой стороны.

Майк юркнул к окошку. Он не собирался открывать занавески и привлекать к себе внимание, но он хотел посмотреть на того, кто стучит в его дом. Майк нагнулся и посмотрел в маленькую прорезь между занавесками.

На веранде, лицом к двери, стояли четверо мужчин в белых напудренных париках и атласных костюмах в стиле колониальной эпохи.

На секунду Майк подумал, что спит. Происходящее казалось нереальным, и это пугало даже больше, чем возможная настоящая опасность. Майк увидел, что один из них громко стучит в дверь кулаком. Позади он услышал приглушенный голос Пэм, она успокаивала Эми. Майк осознавал, что все это происходит на самом деле.

Он понимал, ему следует открыть дверь и встретиться с этими людьми лицом к лицу. Но что-то в этом сжатом кулаке и злом выражении лица колотящего в дверь мужчины остановило его. Майк понял, что очень боится. Он испугался даже больше, чем тогда, когда смотрел через занавески и думал, что к нему стучится монстр.

Я сдеру кожу с ваших детей и съем их.

Майк интуитивно понял, эти странные типы каким-то образом связаны с письмом Вашингтона. Вот что пугало его.

Майк услышал, как к нему бежит Пэм, непрекращающиеся удары в дверь встревожили ее. Она встала рядом с ним.

− Кто там? — прошептала она.

Майк покачал головой.

− Я не знаю.

Он снова посмотрел в прорезь между занавесками, тщательно изучая незнакомцев. Пэм прижалась щекой к его лицу. Майк почувствовал, как она шумно задышала и отпрянула.

− Господи Иисусе, − прошептала Пэм. — Ты посмотри на их зубы.

В ее голосе чувствовался страх.

Зубы? Он посмотрел на рты незнакомцев. Пэм оказалась права. У них были странные зубы. Майк прищурился, желая разглядеть их лучше. Зубы незнакомцев представляли собой ровные желтые ряды. Они были искусственными. Джордж Вашингтон тоже носил искусственные зубы.

Майк отошел от окна.

− Звони в полицию, − сказал он Пэм. — Сейчас же.

− Нам нужно письмо!

Голос незнакомца прогремел в ночи, в нем слышались ненависть и гнев, Майк не ожидал такого.

− Мы знаем, оно у тебя, Фрэнкс! Отдай его, и мы не причиним тебе вреда!

Майк снова посмотрел сквозь занавески. Все четверо незнакомцев смотрели через окно прямо на него. В свете настенного фонаря их лица казались бледными, почти как у мертвецов, их глаза горели от нетерпения. Тот, кто стучал в дверь, показал на Майка пальцем. Лицо незнакомца перекосило от ярости.

− Отдай нам письмо!

Майку захотелось убежать, спрятаться, но он заставил себя не отступить. Он не был уверен, видят ли его безумцы сквозь занавески, хотя вполне допускал, что видят.

− Я вызову полицию! — грозно сказал он. — Они будут здесь через минуту!

Тот, кто стучал, собирался еще что-то сказать, но судьба благоволила Майку, с востока, вдалеке послышался звук сирен. Незнакомцы удивленно посмотрели друг на друга, принялись шептаться, а затем быстро покинули веранду. Майк разглядел на их руках круглые шелковые нашивки с эмблемами.

Топор и вишневое дерево.

− Мы вернемся за тобой! — сказал один из них. — Тебе не скрыться!

− Мама! — послышался крик Эми из детской спальни.

− Иди, займись ею, − сказал Майк.

− Тогда ты позвони в полицию.

Майк кивнул, Пэм ушла в детскую. Он направился к телефону, но даже сейчас его не покидала странная уверенность в том, что полиция не сможет выследить этих людей. И когда они вернутся, а они наверняка вернутся, полиция не сможет защитить его семью.

Майк услышал, как взревел мотор автомобиля, как заскрипели по асфальту шины. Он взял телефон и набрал девять-один-один.

На следующее утро Майк оставил Пэм и Эми дома, он велел им не отвечать ни на стук в дверь, ни на телефонные звонки и вызывать в полицию, если увидят незнакомцев, ошивающихся рядом с домом. Майк разработал этот план во время бессонной ночи, проведенной в полицейском участке. Он отправился в Нью-Йоркский университет. Майк спросил молодого клерка, где находится исторический факультет. Следуя указаниям парня, Майк миновал кампус, затем, следуя указателям, нашел нужный корпус.

Секретарша исторического факультета сообщила Майку, что профессор Харткинсон принимает с восьми до десяти тридцати и может поговорить с ним. Майк проследовал за ней по коридору к офису профессора.

Харткинсон встал и пожал ему руку. Этому старику было далеко за шестьдесят. Небольшого роста, в очках и с большими усами, словно профессор, сошедший с экрана мультфильмов Диснея.

− Садитесь, − сказал старик, убирая со стула кучу папок.

Харткинсон поблагодарил уходящую секретаршу, затем обошел свой огромный стол и сел.

− Чем я могу вам помочь?

Майк прочистил горло.

− Я даже не знаю, как вам объяснить это. Вам может показаться это глупой небылицей, но прошлой ночью мы с женой… в общем, мы спали, а потом проснулись оттого, что кто-то стучался в мою дверь. Я вышел, чтобы проверить, на моей веранде стояли четверо мужчин, одетых в одежды времен Войны за Независимость.

Глаза старика сузились.

− Вашингтонцы!

− Вашингтонцы?

− Ш-ш-ш!

Профессор резко встал и закрыл дверь офиса. Его манеры больше не были расслабленными и спокойными. Теперь движения старика стали напряженными, а походка нервозной. Харткинсон отключил телефон, занавесил единственное окно и сел обратно за стол, заговорщически наклонившись к собеседнику.

− Вам повезло, что вы пришли ко мне, − сказал он. — У них повсюду шпионы.

− Что?

− Доктор Глак и доктор Кэннон на нашем историческом факультете Вашингтонцы. Большинство других профессоров им симпатизируют. Это настоящая удача, то, что вы сначала пришли ко мне. Что у вас есть?

− Что?

− Давайте же. Они не пришли бы к вам, если бы у вас не было того, что им нужно. Что же это? Письмо?

Майк молча кивнул.

− Я так и думал. И что же в этом письме?

Майк засунул руку в карман и достал оттуда кусок пергамента.

Профессор извлек письмо из пластикового пакета. Он прочитал письмо и кивнул головой.

− Это правда. То, что в этом письме.

Майк кивнул.

− Джордж Вашингтон был каннибалом. Он был извергом, убийцей и пожирателем детей. Но его избрали отцом нашей страны, людям важнее образ, нежели правда.

− Еще один человек сказал мне то же самое.

− Он был прав.

Профессор заерзал в кресле.

− Позвольте мне кое-что рассказать об историках. Историки по большей части не заинтересованы в правде. Они не заинтересованы в реальных фактах, они не хотят рассказывать людям, как все происходило на самом деле. Им хочется увековечить ложь, которую они поклялись защищать. Это закрытый клуб людей, которые знают настоящие причины войн, которые мы вели, знают, что происходило за закрытыми дверьми исторических личностей, большинство историков хотят сохранить все, как есть. Но среди нас есть альтруисты, такие люди как я, которые хорошо изучили историю и хотят поделиться своими знаниями с другими. Но большинство историков просто пиарщики прошлого.

Профессор на секунду задумался.

− Бенджамин Франклин никогда не существовал. Вы об этом знали? Это вообще собирательный образ, предназначенный для народных масс. Историки понимали, нужен персонаж, который сможет воплотить любопытство, смелость и дальновидность, человек, олицетворяющий величие и мудрость нации. Так историки создали Франклина, дядюшку Американского Ренессанса. Американцы хотели верить во Франклина, олицетворяли себя с ним, они сами формировали этот образ и полюбили этого вымышленного человека.

То же и с Вашингтоном. Американцы хотели видеть его отцом страны, им нужен был отец страны. Они были охвачены радостью и вряд ли бы стали слушать историков.

Майк посмотрел в глаза Харткинсону, затем взглянул на ряды исторических книг на полках в кабинете профессора. Он осознал, что именно эти люди определяли курс, каким двигалась Америка. Историки. Они играли прошлым и тем самым формировали будущее. Не великие люди формировали этот мир, были еще те, кто говорил им, как формировать его.

− Вы наткнулись на нечто очень важное, − сказал Харткинсон. — Поэтому они вас преследуют. Это письмо для них, как утечка информации из Белого дома во времена Никсона, и теперь президент сделает все, чтобы информация дальше вас не пошла. Как я и сказал, история совсем не то, чем кажется на первый взгляд. Это жуткий мир, жуткий и скрытный. А вашингтонцы…

Профессор покачал головой.

− Они фанатики из фанатиков. Это действительно очень опасная группа.

− У всех, кто тогда пришел ко мне, были деревянные зубы, − сказал Майк.

− Это кость, а не дерево. Небольшая мелочь, которую они стараются скрыть. Самая первая группа вашингтонцев попалась именно на этих зубах, последующие поколения решили, что с подобной атрибутикой они похожи на балаганных шутов. Долго им пришлось искоренять этот образ «деревянных зубов».

− Их так можно вычислить? По их зубам?

− Нет. Когда они не в своих костюмах, то носят современные зубные протезы. Этим они похожи на Ку-клукс-клан.

− Только этим?

Профессор пристально смотрел ему в глаза.

− Нет.

− Что… − Майк прочистил горло. — Что они попытаются сделать?

− Убить вас. И съесть.

Майк встал.

− Господи, мать его, Иисусе. Я пойду в полицию. Я не позволю им причинить вред моей семье.

− Попридержите коней. Они попытаются сделать это. Если вы выслушаете меня и сделаете, как я скажу, у них ничего не получится.

Профессор посмотрел на Майка и даже попытался выдать что-то похожее на улыбку.

− Я хочу помочь вам. Но вам нужно рассказать мне кое-что. У вас есть дети? Дочери?

− Да. Дочка Эми.

− Это плохо. Она… девственница?

− Да, ей всего десять!

Профессор нахмурился.

− Это очень плохо.

− Почему плохо?

− Вы видели эмблемы, которые они носят на руках?

− Топор и вишневое дерево?

− Да.

− А что это такое?

− Это было в статье профессора Сьюммерлина. Вашингтонцы всегда интерпретировали сказ о вишневом дереве,[3] как каннибальную аллегорию, образный пересказ того, как Вашингтон пристрастился убивать людей и есть их мясо. Дальше больше, увлечение вашингтонцев мясом девственниц хорошо задокументировано, это и заставило профессора Сьюммерлина задуматься об их эмблеме. Он просто по-современному истолковал символ «вишня».[4]

Майк понимал, о чем говорил Харткинсон, от слов профессора у него закололо в животе.

− Они любят мясо девственниц, − сказал профессор.

− Я пойду в полицию. Спасибо вам за помощь, но не думаю, что вы можете…

Вдруг дверь офиса резко распахнулась, за ней стояли они: четверо мужчин и одна женщина, все одетые в костюмы времен Американской революции. Майк разглядел желтые зубы на их ухмыляющихся лицах.

− Тебе следовало быть осторожнее, Джулиус, − сказал самый высокий из них, быстро войдя внутрь.

− Беги! — крикнул Харткинсон.

Майк попытался резко прорваться прямо через дверь, но неподвижные вашингтонцы остановили его. Он думал, что сможет сбить их и вырваться в коридор, но они ждали этого и хорошо подготовились.

Двое мужчин схватили его.

− Моя жена позвонит в полицию, если я не вернусь вовремя.

− Кого это волнует? — сказал высокий мужчина.

− Они его опубликуют! — в отчаянии крикнул Майк. — Я велел им опубликовать письмо Вашингтона, если со мной что-нибудь случится! Даже если будет поздно.

Женщина хладнокровно смотрела на него.

− Ты ничего такого не велел.

− Нет велел. Моя жена…

− Твоя жена у нас, − сказала вашингтонка.

Ужас охватил Майка.

Женщина кивнула ему головой, улыбаясь.

− И твоя дочь тоже.

Он не знал, куда они везут его, но, судя по всему, далеко. Майк тщетно пытался вырваться, когда они выталкивали его из здания, а потом затаскивали в фургон. Никто даже не попытался помочь ему или остановить их. Несколько очевидцев снисходительно улыбнулись, словно лицезрели репетицию, спектакль или вовсе постановку рекламного ролика. Никакого впечатления действия вашингтонцев не произвели.

Если только очевидцы тоже не носили эти чертовы костюмы.

Майк задумался. Наверняка его похищение не выглядело бы столь комично, одень они форму террористов.

Его бросили в самый дальний угол фургона и захлопнули дверь. Через несколько секунд заревел мотор, и они тронулись в путь.

Они долго ехали. Окна в фургоне отсутствовали, потому Майк не мог даже примерно определить, куда его везут. Но после нескольких поворотов и остановок, дорога стала более ровной, а скорость постоянной. Майк решил, что они ехали по шоссе.

Когда фургон, наконец, остановился, задние двери отворились и Майка вытащили наружу. Он оказался в незнакомой сельской местности, заросшей лесом. Сквозь деревья Майк разглядел белое здание с колониальной архитектурой и постриженную лужайку. Он уже видел этот дом, но не мог вспомнить где. Вашингтонцы повели его к маленькому сараю. Дверь была открыта, Майк увидел за ней уходящий вниз туннель со ступенями. Двое вашингтонцев шли впереди него, остальные трое позади, вместе они спускались вниз по лестнице.

Майка вдруг осенило, Маунт Вернон. Это здание называлось Маунт Вернон, дом Джорджа Вашингтона.

Когда закончились ступени, начался туннель, который делал крюк в противоположном направлении и вел прямо к дому. Туннель привел их в большой подвал, он выглядел так, словно его переоборудовали в музей святой инквизиции. Майк решил, что они пришли в тайное логово Джорджа Вашингтона в подвале Маунт Вернона.

− Где Пэм? — спросил он. — Где Эми?

− Ты их увидишь, − сказала женщина.

Высокий мужчина подошел шкафу и указал пальцем на белые предметы, что лежали внутри.

− Эти ложки вырезали из бедренных костей членов Первого Континентального Конгресса.

Он указал на огромную картину в рамке, которая висела над шкафом. Судя по всему, ее рисовал один из лучших художников на заре становления Америки. Там был изображен перепачканный кровью Джордж Вашингтон, по бокам его стояли две женщины, тоже измазанные кровью, вместе они пожирали кричащего мужчину.

− Вашингтон делал это, когда был президентом.

Похоже, вашингтонцу нравилось показывать ему комнату, Майк думал, можно ли будет сыграть на этом. Его все еще крепко держали двое вашингтонцев, он уже не пытался вырываться, понимал, что не справится с ними.

Высокий мужчина продолжил свою речь, смотря на картину с благоговейным трепетом.

− Он вкусил человеческое мясо во время зимы, тогда он и его люди голодали без подкрепления и продовольствия. Солдаты начали есть погибших, Джордж Вашингтон понял, что ему нравится вкус человеческого мяса. Долгое время он вырезал вилки, ложки и амулеты из костей, съеденных людей. Даже после того, как привезли продовольствие, он продолжал убивать по человеку в день.

− Он понял, что, контролируя армию, он контролирует всю страну, − сказала стоящая за спиной женщина. — Он мог создать страну каннибалов. Нацию, которая славит и посвящает себя пожиранию человеческой плоти!

Майк повернул голову и посмотрел на нее через плечо.

− Но ему это не удалось, не так ли? − он покачал головой. — В людях полно дерьма.

− Посмотрим, как ты будешь рассуждать, когда мы съедим почки твоей дочери.

Майк задохнулся от гнева и попытался вырваться. Вашингтонцы схватили его еще крепче, вскоре он обмяк и сдался.

В центре комнаты стояло странное сооружение, напоминавшее стол. Высокий мужчина нежно провел рукой по его верхушке.

− Здесь заживо освежевали Джона Хэнкока, − сказал он. — Его кровь пролилась сюда. Его крики до сих пор слышны в этих комнатах.

− Вы все дерьмо!

− Я тоже?

Высокий вашингтонец мечтательно оглядел комнату.

− Джефферсон отдал за нас жизнь, ты знал? Он принес себя в жертву прямо здесь, позволил нам, вашингтонцам разорвать себя зубами. Франклин тоже отдал нам свое тело.

− Не было никакого Бенджамина Франклина.

Вашингтонец улыбнулся, обнажив белые зубы.

− Значит, это ты знаешь.

− А почему вы не надели свои деревянные зубы?

Вашингтонец ударил его в живот, Майк согнулся пополам.

− Ты здесь не гость, − сказал он. — А пленник. Наш пленник. Теперь.

Он ухмыльнулся.

− А потом, можешь стать ужином.

Майк закрыл глаза, он отчаянно старался сдержать рвоту. Когда ему удалось восстановить дыхание, он посмотрел на вашингтонца.

− К чему все это джеймсобондовское дерьмо? Вы хотите преподать мне курс вашей истории, прежде чем убить? Хотите рассказать про свои игрушки? Надеетесь, что я буду восхищаться всем этим? Да пошли вы! Жрите меня, больные ублюдки!

Женщина улыбнулась.

− Не волнуйся, съедим.

В противоположном конце комнаты распахнулась дверь. Там стояли Пэм и Эми в окружении еще трех вашингтонцев. Жена и дочь побледнели от страха. Эми плакала, она зарыдала еще сильнее, когда увидела отца.

− Папа! — кричала девочка.

− Время ланча, − объявил высокий вашингтонец. — Приступим к барбекю.

Вашингтонцы захохотали.

Женщина повернулась лицом к Майку.

− Отдай нам письмо, − сказала она.

− А вы меня отпустите? Да? Хорошо.

Но где же письмо? Майк задумался. В последний раз его держал в руках Харткинсон. Он его уничтожил? Или смыл в туалете, как наркоманы до прибытия полиции делают? Где вообще Харткинсон? Почему они его не похитили?

Майк уже собирался задать этот вопрос, как вдруг из-за двери раздались шум и звуки отчаянной борьбы. Вашингтонцы посмотрели туда.

В дверях стоял Харткинсон.

Он был одет в костюм британских войск, времен войны за независимость. За ним стояла группа солдат со штыками в руках. Из-за них выглядывал испуганный юнец, напоминавший экскурсовода.

− Отпустите этих гражданских! — потребовал Харткинсон, теперь он говорил с сильным британским акцентом.

Профессор и его друзья выглядели довольно комично в этих потертых британских костюмах, но вместе с тем в них чувствовался героизм. У Майка кровь закипела от адреналина, когда они ворвались. Их было много, пятнадцать или двадцать, они превосходили вашингтонцев по численности как минимум вдвое.

Два вашингтонца достали ножи и побежали к Пэм и Эми.

− Нет! — крикнул Майк.

Мушкетные пули остановили злодеев.

Майк снова попытался вырваться. То ли держащие его вашингтонцы растерялись, то ли хватка у них ослабла, но он без труда выскользнул из их рук, развернулся и врезал одному из них в пах. Другой вашингтонец отскочил прочь с его дороги, но Майк не обратил на него внимания, он побежал на другой конец комнаты, мимо пыточных устройств прямо к Пэм и Эми.

− В атаку! — крикнул кто-то.

Завязался бой.

К счастью он длился не долго. Майк слышал выстрелы, рикошеты, крики, видел резкие движения, но он пригнул голову и ничего не знал о том, что там творилось. Главное, что он, Пэм и Эми на свободе. Вскоре Майк выпрямился и оглядел комнату. Он увидел, что большинство вашингтонцев мертвы. Высокий мужчина лежал на полу с темным кровавым пятном на своей напудренной синей форме, это придало Майку сил. Подонок получил по заслугам.

Пэм и Эми обнимались и плакали, Майк обнял их, тут он понял, что тоже плачет. Он почувствовал, как кто-то тихонько хлопнул его по плечу. Майк инстинктивно развернулся со сжатыми кулаками, но это оказался Харткинсон.

Секунду Майк смотрел на него, затем мигнул.

− Спасибо, − сказал он и снова заплакал. — Спасибо.

Профессор кивнул с улыбкой на лице. Его седая диснеевская борода была испачкана кровью.

− Уходите, − сказал он. Вам не захочется видеть то, что будет дальше.

− Но…

− Вашингтонцы не единственные… люди с жуткими традициями, − сказал профессор спокойным голосом.

− Вы ведь не каннибалы, да?

− Нет, но… − он покачал головой. — Вам лучше уйти.

Майк взглянул на Пэм и Эми. Затем кивнул.

Из-под красной военной формы Харткинсон извлек пергамент в пластиковом пакете.

Письмо.

− Отправьте его в Смитсоновский институт. Поведайте миру правду. Это история, − сказал он тихим, благоговейным голосом.

− У вас тут все будет в порядке?

− Сначала мы закончим начатое.

Профессор указал рукой на «гида», который стоял в углу.

− Он знает дорогу.

Профессор покачал головой и горестно улыбнулся.

− История не такая, как кажется на первый взгляд.

− Наверное, нет.

Майк приобнял Пэм и повел их с Эми к двери. «Гид» с бледным лицом тихо пошел вверх по лестнице.

− Лучше не оглядывайтесь, − посоветовал Харткинсон.

Майк махнул рукой в знак согласия и пошел по лестнице, сжимая в руке письмо Вашингтона.

За спиной он слышал крики ужаса и боли. Майк не хотел этого, но все равно невольно улыбнулся, он вел семью из подвала в дом Вашингтона.

Перевод Евгения Аликина

Жизнь с отцом

Я написал «Жизнь с отцом» и «Пруд» для экологического сборника ужасов «Земля наносит ответный удар». Обе работы были отклонены. Судя по названию книги, я предположил, что большинство, если не все содержащиеся в ней рассказы, будут относиться к негативному эффекту загрязнения, перенаселения, уничтожения лесных массивов и пр.

Поэтому, я решил написать нечто другое.

Моя жена — убежденный приверженец вторичной переработки сырья. Консервные банки, бутылки, газеты, пакеты — она сохраняет все. Даже во время путешествий она привозит с собой пластиковые сумки, заполненные емкостями от газировки.

Для этого рассказа я преувеличил ее одержимость.

Все можно довести до крайности.

* * *

Шари никогда не видела рабочий унитаз. Ситуация изменится — в следующем году она должна пойти в детский сад, и я уверена, что у них есть нормальные уборные. Но пока она знакома только с нашими туалетами. Или емкостями, которые были ими, пока Отец не превратил их в стационарные контейнеры для хранения соевых кур.

Я не знаю, почему подумала об этом. Наверно, потому что сейчас Шари присела над емкостью для биологических отходов, в которые Отец заставляет нас мочиться. Для нас предусмотрены две емкости. Голубая — для мочи, красная — для экскрементов.

Я не знаю, как Шари справится в школе. Как по мне, она несколько медлительная. Отец никогда ничего не говорил, но я знаю, что он тоже это заметил. Шари не воспринимает действительность так, как должна, или так, как это делала я. Ей исполнилось три года, когда она смогла понять разницу между красной и голубой емкостью. В четыре года она сказала свое первое слово.

Иногда мне хочется сказать отцу, что, возможно, его семя не стоит использовать повторно, в нем может иметься дефект. Взгляни на Шари, хочу сказать я, взгляни на Зверюшек. Но, я люблю Шари и их тоже. Я не хочу ранить чувства ни одного из них.

Я также не хочу злить Отца.

Поэтому я и молчу.

Месячные у меня закончились несколько дней назад, и я должна постирать прокладки в недельной воде после мытья, а потом полить ей растительность во дворе. Но мысли о собственной крови вызывают у меня тошноту, так что я не могу заставить себя сделать это.

Прокладки хранились под матрасом, и завтра я планирую набить ими белье и принести в школу. Здесь я выброшу их в женском туалете, как делают все.

Чувствую злость и отвращение.

Надеюсь, Отец не узнает о моем плане.

Но он все выяснит во время Инвентаризации.

Я пыталась предложить Отцу отдавать мою старую одежду на благотворительность или в Армию Спасения. Так мы могли бы вторично использовать ее, предлагая другим людям. Я подсказала, что можно покупать мне ношенные брюки и рубашки в тех же организациях. Так у меня бы появлялась новая одежда, и при этом мы бы не прерывали цикл вторичной переработки. Но он не слышал. «Одежда, которая у нас есть, будет у нас всегда», — говорил он, — «и только после нашей смерти она перейдет другим».

И он отрезал ткань, распарывал старые швы и перешивал наши вещи, делая новые рубашки и штаны.

В школу я ходила как клоун, регулярно подвергаясь насмешкам одноклассников.

Возвращаясь домой, я кормила Зверюшек. Они располагаются в загоне, в центре заднего двора. Их место обитания огораживает невысокий забор из переделанных консервных банок и картона. Я кормлю питомцев остатками вчерашней трапезы, смешанными с компостом из наших собственных экскрементов. Мне это кажется неправильным, но Отец говорит, что наши тела не настолько эффективны, как могли бы быть. И наши жидкие и твердые отходы содержат неиспользованные питательные вещества, которые и будут полностью переработаны Зверюшками.

Я стою за пределами их загона, наблюдая, как они кормятся и играют. Если отца точно нет рядом, я беру на руки одного из питомцев. Их тела холодные, кожа склизкая, а крылья — жесткие. Один раз я дала им имена и иногда даже пытаюсь звать по ним, но, к своему стыду, не всегда могу понять, кто откликнулся. Как и остальные, я не могу различить Зверюшек по виду.

Не знаю, почему Отец держит и заставляет меня кормить их. Он никогда не делает ничего без причины.

Иногда, давая им пищу, я отчетливо понимаю, что их место обитания напоминает загон.

Периодически я пытаюсь рассказать одноклассникам об ужасах переработки отходов. Но, похоже, мне никогда не удается подобрать правильные слова, чтобы описать ситуацию. Они говорят, как им нравится вместе с родителями посещать пункт приема вторсырья по субботам, распределяя по отдельным контейнерам консервные банки, бутылки и газеты.

Ха.

Однажды, во время экологической недели, я сказала учителю, что любая идея может зайти слишком далеко, даже переработка вторсырья. Она попыталась объяснить мне важность этого процесса, что он помогает сохранить планету для будущих поколений. Я ответила, что, возможно, вместо вторичной переработки, мы могли бы использовать вещи, которым она не требуется. Учительница сказала, что я не поняла концепцию движения в защиту окружающей среды, но, после того, как я сдала задание и пересмотрела все видео, она изменила мнение.

В этот вечер я пришла домой, помочилась в голубое ведро и покакала в красное.

Сегодня четверг, и я знаю, что это значит.

Я тихо сижу на диване, разрывая на части сегодняшнюю газету, которую мы потом помоем и высушим, чтобы сделать бумагу для моих домашних заданий. Я ничего не сказала, когда Отец вошел в комнату, хотя и заметила, что его темный силуэт заслонил свет из кухни.

Он пошел прямо ко мне.

— Я чувствую Потребность, — сказал он.

Желудок скрутило и было трудно дышать, но я заставила себя улыбнуться, потому что понимала, что, не получив меня, он возьмется за Шари. Его семя в действительности нельзя было использовать для вторичной переработки. Хотя Отец пытался замораживать его и греть в микроволновке, используя как лосьон и зубную пасту. Но, несмотря на провал, он не хочет выбрасывать семя и, чувствуя Потребность, старается быть уверенным, что нашел подходящий сосуд. По его мнению, оплодотворить меня лучше, чем оставить семя неиспользованным.

Именно так появились Зверюшки.

Я сняла штаны, трусики и согнулась на диване, стараясь не плакать, когда Отец пристроился сзади.

— О, Боже, — сказала я, перерабатывая слова, которым он научил. — Ты так хорош!

Он застонал.

Прошло четыре дня с того момента, как Шари в последний раз говорила. Я волнуюсь. Отцу все равно, но он не счастлив из-за меня. Вчера он чувствовал Потребность, и я дала поиметь себя, но не смогла притвориться, что мне это нравиться, как делала это обычно. Он рассердился, так как это значило, что его эмоции не были переработаны. Он не хочет, чтобы что-то оставалось вне этого цикла. Отец считает, что, удовольствие, которое он испытывает во время секса, должно передаваться мне. Я должна радоваться тому, что он меня поимел как минимум день (хотя на самом деле обычно я чувствую себя несчастной, больной и грязной) и передавать эти эмоции Шари. Она же переработает их, поделившись со Зверюшками.

Но я не чувствую себя счастливой и в этот раз не смогла притвориться.

Я сказала Шари, чтобы она заперла дверь, когда пойдет спать.

Придя со школы, я увидела, что Шари плачет, привязанная к детскому стульчику возле обеденного стола, а Отец готовит еду на кухне. Я знала, что что-то не так, но ничего не сказала. Я просто помыла руки в воде из-под посуды недельной давности и села к столу возле сестры. Уже чувствовался запах пищи. Это было какое-то мясо, и я надеялась, что Отец не решил переработать умершую собаку или кошку.

Независимо от типа подаваемого животного, потом мне придется чистить и разделывать кости, чтобы сделать из них вилки, ножи и зубочистки.

Я пыталась не смотреть на Шари, но заметила, что ее плач за это время не прекратился и не ослабился, что меня обеспокоило.

Отец вышел с едой, размещенной на одной большой тарелке, которую мы делили, чтобы не тратить лишнюю воду на мытье посуды. Он принес нечто вроде запеканки. Отец улыбался, и я узнала это выражение — он гордился собой. Я внимательнее взглянула на мясо в запеканке. Кусочек, оказавшийся на вилке, был странно белым и эластичным. Взглянув на обратную сторону, я заметила более темный участок кожи.

Склизкой шкуры рептилии.

Я отбросила вилку и уставилась на него, а Шари заплакала еще сильнее.

— Ты убил одну из Зверюшек, — закричала я.

Он с энтузиазмом кивнул.

— В будущем мы сможем стать полностью самодостаточными. Нам не нужно будет выходить за пределы семьи за пропитанием. Мы сможем создавать собственное мясо, выращивая его на своих же отходах. Мы станем прототипом семьи будущего. — Он ухмыльнулся, указывая на запеканку. — Попробуй ее. — Отец взял вилку с куском мяса и отправил ее в рот, прожевал, проглотил и улыбнулся. — Вкусно и питательно.

Я уставилась на еду, понимая, что она вышла из моего тела, отправится обратно и покинет его снова. Неожиданно пришла тошнота. Я стала кашлять и выбежала из комнаты.

— Желтый контейнер! — закричал Отец, — желтый контейнер для блевотины!

Я могла слышать, что Шари начала плакать сильнее, а ее стул заскрипел, так как она начала раскачиваться, пытаясь высвободиться.

Проблевавшись в желтое ведро, я подумала, а была ли Зверюшка, ставшая нашим обедом из тех, которым я успела дать имена.

Отец стал грубее. Он ведет себя более жестоко и я думаю, мог ли он измениться из-за моего неподчинения.

Я бы убежала, если бы не Шари.

В школе нас учат нести ответственность за собственные поступки и убирать собственный беспорядок без напоминания родителей.

Мне сложно не смеяться.

Отец говорит, что я принесла ему много боли и моральных страданий, так что он побил меня, пока готовился поиметь сзади. Мои штаны и трусики спущены, а я сама стою согнутой над диваном, пока он вырывает мне волосы и хлещет рукой по спине и ягодицам. Отец заставляет Шари смотреть, и она начинает плакать, как только начинается половой акт.

Я кричу, чтобы он остановился, что мне больно, даже не пытаясь претворяться довольной в этот раз, но кажется, что такая ситуация удовлетворяет Отца. Мне кажется, он думает, что таким образом перерабатывает свои отрицательные эмоции, передавая их мне.

Закончив, он бьет меня по лицу, пока не появляется кровь, после чего выходит из комнаты.

Шари подбирается ко мне, когда он уходит. Она смотрит на меня с расширенными глазами и бледным лицом, напуганная произошедшим, а я пытаюсь улыбнуться и сказать, что мне не так уж и больно.

— Отец ударил тебя, — говорит Шари. Задумавшись, она хмурится и садиться рядом со мной на корточки. — Он вампир? — шепчет она.

— Да, — отвечаю я. — Он вампир.

Я не знаю, посему так сказала. Даже не знаю, почему Шари об этом подумала, но, как по мне, звучит это хорошо.

Ее глаза расширяются еще больше.

— Тогда, лучше нам убить его, — говорит Шари.

Убить его.

Я улыбаюсь и заставляю себя сесть.

— Да, — киваю я, вытирая кровь со рта и носа, — нам лучше убить его.

Я сделала кол из повторно используемого куска сломанной рукоятки метлы, найденной в ящике с инструментами возле ведра для мытья. Отец хранил его для каких-то целей, зная, что он пригодится. Теперь я точно представляла, как использовать эту вещь. Я затачивала рукоятку, стоя возле загона со Зверюшками.

Мы убили его, пока он спал. Шари спросила, почему он спит ночью, если он вампир, но я объяснила, что это для того, чтобы обмануть нас. Она поверила.

Так как я сильнее, именно я держала подушку на лице Отца, пока Шари вбивала кол в сердце. Крови было больше, чем ожидалось. Намного больше. Она разбрызгивалась повсюду, пока он кричал и брыкался руками и ногами. Я и Шари были покрыты кровью, но мы сталкивались с ней раньше и я думаю, что это лучше, чем видеть собственную кровь.

Я продолжала держать подушку, пока он не успокоился, а кровь не перестала течь.

После смерти Отец стал выглядеть меньше и безобиднее. Я вспомнила все хорошее, что он делал для нас и совместное веселое времяпрепровождение. Я подумала, что, возможно, мы совершили ошибку.

Шари медленно моргнула, глядя на кол.

— Он действительно был вампиром, правда?

Я кивнула.

— Что будем делать теперь?

Я сказала ей взять нашу одежду, простыни и наволочки и помыть их в воде для растений. Мы разделись и скатали белье. Голой я оттащила тело Отца в часть гаража, предназначенную для обработки.

Я расположила биоразлагаемые пакеты возле разделочного стола, достала из ящика нож и начала планировать, где делать разрезы, как поступить с кожей, кровью и волосами. Попыталась решить, как лучше утилизировать кости.

От старых привычек сложно избавиться.

Перевод Iren615

Боб

Кажется, теперь разъездных торговцев уже не так много. Продавцы косметики «Avon» и бытовой химии «Fuller Brush» принадлежат другому времени, более старшему поколению. Но, как ни странно, пару лет назад в мою дверь постучал коммивояжер. Вот только я не знал, что это продавец. Он вез покупку заказчику на соседней улице и случайно перепутал дом. Я подумал, что он предлагает мне бесплатный товар. Выяснение неразберихи заняло несколько минут, и к тому времени, когда я наконец-то закрыл дверь, у меня появился замысел «Боба».

* * *

— Я так рада, что застала вас дома!

Стоявшая на пороге вызывающе полная женщина перехватила маленькую черную сумочку из правой руки в левую и жизнерадостно улыбнулась Брендону. Тот все еще придерживал полуоткрытую дверь, но она схватила и встряхнула его свободную руку.

— Меня зовут Ида Кимболл.

— Извините, но… — начал он говорить.

— А это подруги Либби. — Ида показала на группу женщин позади себя. Те ободряюще ему улыбались.

Поправив на голове небольшую шляпку, подобающую замужней женщине, Ида наклонилась вперед и понизила голос:

— Можно я воспользуюсь вашим туалетом?

Он был готов отправить женщину на шелловскую автозаправку на Линкольн, но увидел почти отчаянную мольбу в ее глазах.

— Э… конечно.

Неуклюже шагнув в сторону, Брэндон открыл дверь пошире.

Протолкнувшись мимо, Ида подарила ему еще одну ослепительную улыбку:

— Я вам так благодарна.

— Девочки, чувствуйте себя как дома! — обратилась она к женщинам позади. — Я уверена, Боб не будет против. Вернусь через минутку!

Боб?

— Меня зовут Брендон, — сказал он, но Ида уже шагала через гостиную в коридор. — Первая дверь налево! — сказал он ей. Она махнула рукой, дав понять что услышала его.

— Это какая-то ошибка, — говорил Брендон другим женщинам, проходящим мимо него.

Худая пожилая леди, улыбаясь, кивнула:

— Конечно.

— Понятия не имею, что вы обо мне возомнили…

— Все в порядке. Мы все лучшие подруги Либби.

— Я не знаю Либби.

— Конечно же, нет, — сказала старая леди.

Он сосчитал их, пока они проходили мимо него в гостиную. Всего их было шесть; семь — вместе с Идой. Брендон тупо стоял, чувствуя странную непричастность к происходящему. Он будто видел все со стороны, словно смотрел фильм или наблюдал за событием, случившимся с кем-то другим.

Брендон не хотел закрывать дверь, чтобы было ясно, что имеет место какая-то ошибка, и после того как Ида закончит свои дела в туалете, им придется уйти, но снаружи было жарко и влажно, запускать внутрь мух не хотелось, поэтому он прикрыл дверь и прошел в гостиную.

Две женщины, старая леди с которой он уже разговаривал и похожая на мышку дама в розовых очках «кошачий глаз», рыскали возле книжного шкафа, пытаясь прочитать названия на корешках. Остальные тихо, вежливо и терпеливо ждали, рассевшись на кушетке и на диванчике.

Когда в туалете сработал слив, снизу раздался шум воды и дребезжание труб; через несколько секунд, в гостиной появилась Ида.

Она не помыла руки, подумал он, и почему-то это еще больше усилило его намерение выдворить их из дома.

— Что ж, Боб… — начала Ида.

— Меня зовут не Боб, — перебил он ее, — а Брендон.

— Пожалуй, так и есть. Но причина, по которой мы сегодня зашли — Либби…

— Я не знаю никакой Либби.

— Конечно, нет. Но у Либби нынче тяжелые времена, если можно так выразиться. Как вы можете представить, она сама не своя, и мы, эээ… просто хотели увидеть вас первыми. Вы знаете, как это бывает. Мы просто хотим убедиться, что она поступает правильно и не делает большой ошибки. — Она глядела комнату, моргнула и просияла: — Простите, я забыла всех представить! Где мои манеры?

— Все в порядке. Я думаю…

— Девочки! — сказала Ида. — Все смотрим сюда!

Женщины повернулись к нему, выпрямились и заулыбались, действуя синхронно, словно были какой-то гражданской версией военного отряда, а Ида была их командиром.

— Это Ширли, — сказала Ида, указывая на женщину-мышку в очках, все еще стоящую возле книжного шкафа.

— Приятно познакомиться, — Ширли сделала неловкий реверанс.

— Рядом с ней — Франсина.

Пожилая леди улыбнулась, кивнула и положила книгу, которую изучала обратно.

— Алисия и Барбара, — сказала Ида, кивнув в сторону двух неприметных женщин, сидящих на диванчике. — Элейн и Натали. — Неулыбчивые женщины на кушетке пристально на него посмотрели.

— Полагаю, это все.

Видимо, ожидая, что он заговорит, дамы продолжали смотреть на его, и Брендон быстро перебрал в уме варианты ответов: Спасибо, что зашли, но я думаю, что вам пора уходить. Было приятно с вами познакомиться, но сегодня я ужасно занят. Мне нужно на прием к зубному и мне пора уходить. Вы кто такие? Валите нахер из моего дома.

Но, естественно, первой заговорила Ида. Она положила на его руку свою, сухую и припудренную.

— Так вот, Боб, мы не хотим быть назойливыми. Я понимаю, что ты наверняка очень занятой человек и тебе нужно многое подготовить, поэтому мы отнимем лишь пару секунд твоего времени.

Он перевел взгляд с Иды на других женщин. Они чем-то напомнили ему мать и ее подруг, хотя он не знал точно чем. Что-то в происходящем казалось знакомым, несмотря на то, что внешнего сходства не было, и его мать, определенно, не была такой нахальной, как Ида.

Та улыбалась.

— Как я уже говорила, мы — подруги Либби, поэтому, вполне естественно, что мы за нее переживаем.

— …не знаю Либби, — закончила она за него. — Я знаю, как эти дела делаются.

— Какие дела?

— Либби нам все объяснила. — Ида мимикой показала, как запирает рот и выбрасывает ключ. — Не волнуйтесь. Ни одна живая душа не узнает.

Брендон уже был не только раздражен, но и начал злиться. Вторжение было достаточно неприятным, но эти постоянные упоминания об отношениях, которые предполагались между ним и Либби начинали действительно доставать его.

Ида доверительно склонилась к нему:

— Вы знаете, так было не всегда. Либби и Эдвард были самой счастливой парочкой в мире, когда поженились. Она его обожала. Эдвард и в самом деле был мужем ее мечты. Либби, наверно, вам говорила: медовый месяц они провели в Париже. Потом, после возвращения, они все еще были бесконечно счастливы и только со временем начали… ну вы понимаете.

— Что?

— Отдаляться друг от друга, играть на нервах, называйте, как хотите. Именно тогда он и начал дурно с ней обращаться.

Ширли покачала головой.

— Я тысячу раз говорила, что ей нужно развестись; уйти от него. Детей же у них нет. — Она оглядела комнату. — Думаю, мы все ей говорили. — Согласные кивки. — Но она просто не понимала этого. Всегда его оправдывала, притворялась, что виновата сама, говорила, что, если бы она не облажалась и не приготовила на воскресный обед курицу вместо индейки или если бы она не забыла правильно сложить его белье, ничего бы не случилось.

Брендон не удержался:

— Что он с ней сделал? Избил ее?

— Хотите сказать, что она вам не рассказывала? — неодобрительно хмыкнула Ида. — Ей следовало хотя бы намекнуть, из-за чего вы ей понадобились.

Ширли подалась вперед.

— Мне кажется, вам просто не захотелось слишком много знать об этом, верно?

Элейн казалась разгневанной:

— Вы хотите сказать, что даже не спрашивали? Просто сделаете это за деньги? Для вас не имеет значения, почему кому-то… — она с отвращением скривила лицо… — понадобились ваши услуги?

Ида их утихомирила.

— Мы здесь не для того чтобы осуждать вас, — сказала она Брендону. — Мы здесь, чтобы поддержать Либби.

— Я еще раз говорю вам…

— Да, мы знаем. Это все уже начинает утомлять.

— Тогда, может вам лучше уйти?

— Поймите меня правильно, — быстро сказала Ида. — Я, мы все, испытываем к вам только глубочайшее уважение. И я не думаю, что кто-либо из нас дал повод предполагать обратное.

Элейн промолчала.

— Вы нужны ей. Либби. Действительно нужны.

Остальные женщины закивали.

— И мы целиком и полностью на вашей стороне. Мы всё понимаем. Просто мы волнуемся, вот и всё.

— Эдвард — чудовище, — сказала Барбара.

Сидящая рядом Алиса кивала.

— Вы не поверите, что он делал с этой бедной женщиной, сколько ей пришлось вынести и как долго она терпела.

— О, он ужасно относился к ней, — согласилась с ней Ида. — Он поступал с ней… грязно… грубо. — Она взмахнула рукой как платочком. — Вы понимаете, о чем я.

Брендон не был уверен, что понял, но в сознании у него были образы, которые эти дамочки наверняка не одобрили бы.

— Лучше бы он умер, — как ни в чем не бывало заявила Ида.

У него пересохло во рту, когда он вдруг понял, чего они добиваются, что, по их мнению, он сделает. Брендон оглядел комнату и каждую женщину поочередно. Взгляды — плоские, непроницаемые — сфокусировались на нем.

Брендон стоял, качая головой.

— Нет, — сказал он. — И, не зная, что сказать, повторил еще раз. — Нет.

— Нет, что? — спросила Ширли.

Он посмотрел на пожилую леди и увидел на ее лице лишь любопытство.

— Это я виновата, — быстро сказала Ида. — Это я захотела прийти и… посмотреть на вас. Не то чтобы я не доверяла мнению Либби, имейте это в виду, но… ну, такая уж я есть.

— Он чудовище, — повторила Барбара. — Однажды, когда она была в блузке с открытыми рукавами, я увидела ожоги у нее на руках. Либби думала, что я не замечу, но я видела.

— Я видела их у нее на ногах, — призналась шёпотом Натали. — В примерочной «Мервинс».

Элейн глубоко вздохнула:

— Прошлым летом мы водили детей в бассейн, и сзади у нее на купальнике я увидела кровавое пятно. Она кровоточила там. Либби была в фиолетовом и, кажется, думала, что купальник достаточно темный, но я видела пятно. Кровь просочилась наружу.

— Он настоящее чудовище, — сказала Ида.

— Может ей стоит просто развестись с ним, — предложил Брендон.

— Нет, она этого не сделает, — покачала головой Ширли.

— И все зашло слишком далеко, — сказала Элейн.

Ида кивнула.

— Либби знает, что нужно сделать. Знает, с некоторых пор, но просто не хочет признаться в этом самой себе.

— Помните кровь у нее на кухне, в тот раз, когда мы пришли? — Барбара оглядела подруг. — Как она стекала у нее по ногам, а мы притворялись, что ничего не видим. Либби продолжала вытирать кровавые следы, но каждый раз, когда она подходила к раковине, чтобы выжать тряпку, их становилось еще больше.

— Мы помним, — тихо сказала Элейн.

Ида закрыла глаза, кивнула, затем снова открыла.

— Как я уже говорила, с некоторых пор Либби знает что делать. Она просто не знает, как это сделать. Естественно, она понимает, что не сможет сделать это сама. Прежде всего, она не знает как. И, конечно, она сразу же попадет под подозрение. Поэтому, это должен быть кто-то другой: кто-то неизвестный; кто-то никак с ней не связанный; кого нельзя будет отследить и на чье молчание можно рассчитывать. — Она улыбнулась. — Не знаю, как Либби вышла на вас, Боб, но, должна признать, я думаю, что она сделала правильный выбор.

Брендон сел, не зная, что сказать.

— Я слышала, как она говорила, что в следующий раз он вырежет это из нее. — Голос Ширли был приглушённым.

— В следующий раз он ее убьет, — сказала Барбара.

— Будет пытать, а потом убьет, — поправила Элейн.

Все закивали.

— Там, на кухне было очень много крови. — Натали закрыла глаза. — Слишком много.

— Так вот, а настоящая причина, по которой мы сегодня пришли, — сказала Ида, снова перехватив контроль, — это то, что мы не можем позволить Либби платить за это самой. Ей понадобится все деньги, что у нее есть, особенно впоследствии, и раз уж мы ее подруги… ну, мы не думаем что это справедливо. Поэтому, Боб, мы пришли заплатить за ваши услуги. — Она глянула на остальных. — Вы не могли бы ненадолго оставить нас с Бобом наедине? Увидимся в фургоне.

Остальные женщины встали, попрощались, помахали, Брендон кивал, пока они, проходя мимо него, выходили из гостиной и из дома.

— Я не хотела ничего говорить при девочках, потому что они не знают, сколько стоят услуги подобного рода, а некоторые из них и так едва сводят концы с концами. Поэтому я взяла с каждой по пятьдесят долларов и позволила им думать, что этого будет достаточно. Остальное я добавила сама.

Ида вытащила из сумочки сложенный чек. Брендон развернул его и посмотрел на сумму.

Пятьдесят тысяч долларов.

Он попытался вложить чек обратно ей в руку.

— В чем дело? Этого недостаточно? — Ида посмотрела на него. — Шестьдесят? Семьдесят пять? Сто? Скажите, сколько. — Она полезла в сумочку.

— Нет, — сказал он. — Это… этого слишком много.

— Оно того стоит. — Ида положила на его руку свою, холодную.

— Я не могу…

— Она никогда не вылечится, после того что он натворил, То есть, в прошлый раз он уложил ее в больницу. Два дня она была в реанимации. Боюсь, в следующий раз он зайдет еще дальше.

— Ида…

— Боб…

Брендон посмотрел ей в глаза и почувствовал, что она с самого начала знала, что он не тот, кем они упорно его считали. Снова посмотрел на чек.

— Я… я, кажется, потерял ее адрес, — сказал он.

— Ничего страшного. — Ида залезла в сумочку, достала сложенный клочок бумаги, на котором уже были записаны имя и адрес Либби.

Брендон прочистил горло.

— И когда она хочет, чтобы я… сделал это? Кажется, это я тоже забыл.

— Завтра ночью. После одиннадцати.

Он кивнул, нашел ручку и записал это ниже на бумажке.

Ида застегнула сумочку, и он молча проследовал за ней из гостиной. В дверях она повернулась к нему. Многозначительно посмотрела.

— Спасибо тебе, Боб.

Брендон кивнул и ответил:

— Пожалуйста.

Ида улыбнулась ему, затем повернулась и помахала подругам, направляясь по дорожке к припаркованному на улице синему минивэну.

Брендон закрыл за ней дверь.

Перевод Шамиля Галиева

Шмель

Это была моя первая попытка написать антологию, связанную единой сюжетной линией. Вообще, мне трудно писать рассказы, где нужно следовать особой сюжетной линии, обычно они получаются неестественными и довольно слабыми. Тем не менее, «Шмеля» я написал быстро, и вышел он совсем не плохим.

Кстати, Шмель существует на самом деле, это город-призрак, расположенный на Шоссе Черного Каньона, между Фениксом и Прескоттом. Когда я был маленьким, в домах еще была мебель, но со временем ее всю растащили, а город превратили в некое подобие туристического места. На шоссе даже есть указатель на него. Я решил восстановить его славу города-призрака и перенес его в юго-западную часть штата для нужд рассказа.

* * *

Тринидад был еще жив, когда я его нашел. Едва-едва. Хулио сказал мне, что видел пикап реднека, который ехал по пустыне на север Кейв Крика. Машина мчалась во весь опор по старой грязной дороге, ведущей в Блади Бейсин. Хулио не относился к числу самых надежных певчих птичек, но на этот раз я ему поверил и решил разобраться.

Я нашел Тринидада в дренажной канаве, он лежал ничком. Его было нетрудно заметить. Канава тянулась параллельно дороге. Красная фланелевая рубашка койота на фоне бледного песка напоминала сигнальный огонь. Я выпрыгнул из «Джипа» не заглушив мотор, и спустился вниз по стенке канавы. Реднек даже не пытался скрыть следы преступления и спрятать тело. Это навело меня на мысль, что он не собирался убивать койота, а только припугнуть, но Тринидад сильно пострадал. Его покрытое синяками лицо распухло, из носа, рта и ушей текла кровь. Судя по тому, что его руки и ноги торчали под неестественными углами, Тринидаду явно сломали много костей.

Я присел рядом с койотом. Его глаза были закрыты, он не открыл их, даже когда я назвал его по имени. Я коснулся рукой его окровавленной щеки, он застонал и попытался отстраниться.

− Ты в порядке? — спросил я.

− Шмель, − прошептал он с закрытыми глазами.

Он явно находился где-то далеко и нес бред, я проклял себя за то, что у меня не было «Си-би» рации в «Джипе». Кейв Крик находился в десяти минутах езды отсюда, а до ближайшей больницы в Скоттсдейле ехать около часа. В мемориальной больнице Феникса был вертолет, теоретически они могли бы прилететь и забрать его, но я не мог с ними связаться.

Я боялся двигать Тринидада, но оставить его так пугало даже больше. Так что я быстро взбежал по стенке канавы, открыл дверь багажника «Джипа», развернул там одеяло, и спустился обратно к телу койота. Тринидад оказался тяжелее, чем я думал, вообще в жизни люди гораздо тяжелее, чем в кино. Но адреналин придал мне сил, я смог тащить его в слегка согнутом положении. Я осторожно положил его на одеяла, у меня руки намокли от его горячей крови. Я закрыл дверь багажника.

− Не волнуйся, − сказал я. — Я тебя домой довезу.

Тринидад стонал в агонии.

− Шмель, − повторил он.

Когда мы приехали в Кейв Крик, бедняга уже умер.

Солнце взошло ровно в пять сорок пять. В шесть тридцать температура уже перевалила за девяносто. Пока я пил свой кофе, телеведущий в утренних новостях сказал, что грядет «еще один великолепный день». Но тем, у кого не было кондиционеров в машинах и тем, кому придется работать не в прохладных офисах, это звучало как еще один срок в аду.

Я допил кофе и бегло просмотрел газету, не попала ли смерть Тринидада на последнюю страницу или в некролог. Ничего. Совсем. Полный ноль. Я не удивился. Место в аризонской газете всегда было занято людьми английского происхождения. Даже латиносы, добившиеся успеха, получали лишь пару строк. А смерть такого человека, как Тринидад, известного только в иммигрантском подполье, вообще не удостаивалась внимания.

Иногда я даже стыдился своей белой кожи.

Прошлой ночью я рассказал полиции все, что знал. Они все тщательно запротоколировали, но дело против реднека будет в лучшем случае слабым, ведь свидетельства основаны только на слухах людей, пользующихся дурной славой. Я знал, расследование смерти Тринидада попадет в папку «Особое расследование Феникса», с которой копы поработают два дня, особо никуда не выезжая, и поставят на ней штамп «нераскрыто». Все было бы совсем по-другому, будь Тринидад уважаемым белым, но это не так. Жара у многих отбивала охоту работать, особенно у полицейских.

Шмель.

Я ломал голову над этим словом всю ночь. Значило ли оно что-нибудь или умирающий мозг Тринидада просто вытащил его из своих глубин, пытаясь что-то сообщить мне. Я все же был ему должен. Кроме того, люди при смерти часто бормочут, значит оно что-нибудь или нет.

Я допил кофе и закончил возню с бумагами.

После восьми утра я позвонил Хогу Сантуччи, моему другу, который работал с документами в деловой части города и назвал ему это слово. Звон поднять не удалось, но получился хотя бы выстрел во тьме. Даже если Тринидад хотел мне чего-то сказать, я понятия не имел, «Шмель» это кликуха, кодовое слово, жаргонное наименование процесса или предмета, о котором знал только он сам.

Я решил навестить Хулио, посмотреть, знает ли он значение этого слова, или сталкивался ли Тринидад с реднеком.

Реднек.

Этот сукин сын начинал меня уже раздражать. Обычно, когда я брал новое дело или включался в расследование, то легко держал дистанцию и сохранял профессионализм. Я никогда не давал моральных оценок, а просто делал то, для чего меня наняли, брался за работу, если она укладывалась в рамки закона. Весь этот мусор Реймонда Чандлера, где много лишних сюжетных линий, или киношки Богарта и Митчема, где детектив постоянно влюбляется в юную милашку и потом сражается за ее честь, просто чушь. Чистый вымысел. Но реднеки часто бывали злодеями в кино, и я ненавидел этих сукиных сынов. Особенно теперь, когда я не мог нарыть на него улик.

Еще сильно раздражало, что реднек, казалось, стал почти народным героем для тощих дурней, которые походили на людей из офисов службы миграции, расположенных в деловой части города. В определенных кругах знали, что это он приложил руку к пожару, который уничтожил одно из больших конспиративных убежищ нелегалов в Каса Гранде. Еще он разобрался с четырнадцатью нелегалами, что поджарились на смерть в заброшенном многоквартирном доме неподалеку от Таксона. Федералы и местные устраивали здесь большое шоу, чтобы завершить борьбу за попадание этих мест под государственную юрисдикцию, обе службы предпринимали лишь формальные попытки добыть улики. С их точки зрения, реднек просто делал за них всю работу, только по-своему, грубо и жестоко. На него не накладывались такие ограничения, как на обычного преступника, в какой-то мере они скрыто и извращенно восхищались его расистской изобретательностью.

Довольно странно, чтобы разобраться в проблеме, меня нанял отец Лопез, священник, состоявший в подпольном движении. Он устал иметь дело с упертыми людьми в синей форме, серых костюмах, и с красной полосой. Отец Лопез боялся за судьбу дюжин беженцев из Сальвадора, которых он прятал в подвале церкви. Он попросил меня посмотреть, могу ли я нарыть на реднека улики, которые помогут упрятать его в тюрьму навсегда. Отцу Лопезу угрожали не один раз, и он знал, это лишь вопрос времени, до того, как угрозы приведут в исполнение.

Пока мои поиски ни к чему не привели, но я подбирался к нему, и реднек об этом знал. Именно поэтому он и забил до смерти Тринидада. Потому что дело и вышло из-под контроля. Я не думаю, что он собирался убивать койота, но убил. Он запаниковал, зашел слишком далеко, и теперь петля начала затягиваться. Это лишь вопрос времени, когда он проколется, совершит ошибку, и я затяну веревку. Законно сажать реднека может и не захотят, но они не смогут отвертеться от улик, да и не станут выгораживать его, если попадется. Главное дело в синей толстой папке будет закрыто.

Я остановился возле дома Хулио, его не было дома. Старая жена мексиканца, казалось, знала, куда он ушел. Но явно не хотела сообщать гринго в ковбойских ботинках где муж, так что я решил зайти повидать отца Лопеза.

В церкви царил ад. Отец Лопез допустил ошибку, рассказав прихожанам, что Тринидад отправился к богу. Он надеялся, что они помогут ему помолиться за койота, но в результате только посеял панику среди иммигрантов. Почти всех их привез сюда Тринидад, он был их символом силы и стабильности в этой стране, его убийство сильно их напугало. Они и правда подумали, что его убийство совершил «эскадрон смерти», который направили против них. Когда я приехал, отец Лопез пытался объяснить, что койота убил американец, который действовал сам по себе, его не нанимало правительство. Но даже мне было ясно, что многие этому не поверят. Казалось, они собирались уже уйти из церкви, идти своей дорогой, и рискнуть жить на улице.

− Отец, − сказал я. — Мне нужно поговорить с тобой минутку.

− Подожди.

Он быстро поговорил на испанском с взволнованными людьми в подвале, пытаясь развеять их страхи.

Мой испанский был далек от идеального, но я подошел к священнику, жестом приказал ему затихнуть, и выложил иммигрантам свою версию происшедшего. Поскольку я был белым американцем, мои слова имели больший вес, чем у священника. Хотя прихожане и говорили запинаясь. Думаю, я имел в их глазах немного авторитетности.

Отец Лопез посмотрел на меня с благодарностью, затем подробнее объяснил все сказанное мной. Он говорил быстро и уверенно. Вроде бы сработало. Я поднялся наверх и стал ждать.

После того, как все улеглось, отец Лопез вышел из подвала, теперь я мог поговорить со священником наедине. Мы находились у него в офисе, который располагался рядом с прихожей. Я сидел в низком удобном кресле, наклонившись вперед.

− Слово «Шмель» тебе о чем-нибудь говорит? — спросил я.

Вдруг отец Лопез резко наклонился вперед, и снова сел прямо. Его лицо побледнело.

− Кто рассказал тебе о «Шмеле»?

− Тринидад, − сказал я. — Но не прямо. Это было последнее слово, которое он сказал перед смертью.

Священник перекрестился.

− Нет, − сказал он.

− Да.

Я встал. Я сунул руки в задние карманы и начал расхаживать по комнате.

− Слушай, − сказал я. — Если есть нечто, что мне следует знать, лучше скажи. Когда я работаю на клиента, то рассчитываю на его честность, что он сразу выложит все карты на стол. Мне наплевать, священник ты или нет, расскажи все. Я на твоей стороне. И я не смогу отстаивать твои интересы, если не буду знать все факты.

Отец Лопез, казалось, успокоился. Он медленно кивнул.

− Хорошо, − сказал священник. — Хорошо.

Я снова сел.

− Так что такое «Шмель»?

− Это город. Старый город-призрак в пустыне Сонора, за Таксоном. Удивлен, что ты о нем не слышал. Там была великая битва в конце девятнадцатого века между солдатами Соединенных Штатов и маленькой группой мексиканских ренегатов. Ренегаты не присоединились к Мексиканскому правительству, но сражались против американцев в той битве. Жители Шмеля не проиграли свою битву, хотя мексиканцы, в конце концов, проиграли войну. Семнадцать необученных бойцов успешно держали оборону, и убили свыше ста американских солдат. Американцы продолжали атаковать, а их убивали. Наконец, они сдались, решили обойти город и сражаться в другом месте. Думаю, они вычеркнули это поражение из своей истории. Но когда сражения закончились, границы передвинули, Шмель стал частью Аризоны. Политики уничтожили то, что не смогла уничтожить война.

− Интересная история, − сказал я. — Но какое отношение это имеет к Тринидаду?

− Не знаю, − сказал священник, посмотрев мне в глаза.

Он лгал. Я знал, что он врет, и он знал, что я об этом знал. Я сидел неподвижно. Отец Лопез не был ни глупцом, ни трусом. Он не стал бы разыгрывать из себя лейкопата и креститься, если бы что-то не тяготило его рассудок. «Шмель», чтобы ни было с этим связано, пугало его до святых усрачек, но я знал, если начну давить дальше, он перестанет мне доверять. Так что я решил сбавить обороты. Я чувствовал, что работы мне хватит.

Настало время прокатиться.

В пустыне, неподалеку от Тонопы, жил переплетчик Бейкер. Его жилище окружали останки машин, которые он покупал и ремонтировал уже сорок лет. Проданные «Торино», брошенные «Ауди» и разбитые «Рамблеры» лежали очищенные и проржавевшие. Они утопали в песке, окружающем его трехкомнатную лачугу. Его территория представляла собой около двадцати акров самой отвратительной местности, известной человечеству. И сам Тонопа лишь формально назывался городом: круглосуточная заправка и закусочная с гамбургерами, расположенная между Фениксом и границей Калифорнии. Там обслуживали в основном дальнобойщиков, а лачуга Бейкера располагалась в пятнадцати милях вниз по грязной дороге в другую сторону, прямо посередине заросших полынью земель. Но ему здесь нравилось. Всегда.

Когда я приехал, Бейкера нигде не было. Он не ответил, ни когда я просигналил, ни когда позвал его, но я знал, рано или поздно, он вернется. Я зашел в его лачугу, как к себе домой. Парадная дверь была, как всегда, открыта, а сетчатая не заперта. Я просто вошел в гостиную и сел на продавленный диван. За время с нашей последней встречи, Бейкер положил еще несколько дисков от колес на стену. Я внимательно осмотрел их, пока ждал его. Было время, когда Бейкер был своего рода учителем, историком. Он по-прежнему знал об истории юго-запада больше, чем все, кого я когда-либо встречал. Одна стена его спальни была заставлена книгами и журналами на различные исторические темы. Его работа стала хобби. Вместо того чтобы работать учителем, который копается в автомобиле по выходным, он завладел целым автопарком и в свободное время изучал историю. Я так и не смог выяснить, где он находил клиентов для своих утилизированных автомобилей.

Я услышал фырчанье мотора Бейкера спустя пять минут. Я вышел встретить его. К входу в хижину подъехал пустой эвакуатор.

− Эй! — крикнул он. — Давненько не виделись!

Я показал Бейкеру средний палец, он засмеялся. Мы обменялись любезностями, он открыл пиво, и мы, наконец, заговорили о деле. Я спросил, слышал ли он когда-нибудь о городке Шмель. И рассказал ему историю отца Лопеза.

Бейкер хихикнул.

− Черт, да, помню, Шмель. Но это не настоящее название. Это мы, американцы его так назвали, нас там здорово ужалили. Испанское название длиннее. Оно переводится «волшебные пески», или что-то вроде того.

Он глотнул пива.

− Да, бывал там много раз, фотографировал, исследовал. Он похож на наш Аламо, знаешь? Только никогда не был столь известным, потому как там никто из знаменитостей не умирал. Что ж, я думаю, техасцы лучше нас умеют хвастаться.

− Но почему тогда священник так испугался?

− Что ж, Шмель, это что-то вроде, я не знаю, священной земли, не совсем так, но что-то вроде того. Хотел бы я иметь какое-то документальное подтверждение, я бы поискал, но никто ничего такого не писал. Я просто знаю, что эта территория важна для мексиканцев, там обитают какие-то магические силы. Как ты знаешь, по первоначальному договору границы штата были другими. Мексика хотела сохранить Шмеля и отдать нам Ногалес. Но мы хотели получить миловидную квадратную границу и конечно, спорить с нами они не могли.

Бейкер хихикнул.

− Согласно легенде, сдерживать американских солдат мексиканцам помогла магия, даже когда в них стреляли, они не умирали.

Я посмотрел на него, у меня вдруг все похолодело внутри.

Они не умирали?

− Как я уже говорил, я бывал там, − сказал Бейкер. — И я не верю во всякие фокусы-покусы. Но, черт возьми, и не могу полностью исключить зловещие слухи.

Когда я вернулся в Феникс, уже почти стемнело, я решил направиться прямиком домой.

Меня поджидала полиция.

Лейтенант Армстронг стоял, склонившись над капотом автомобиля. Когда я подъехал, он выпрямился. Лейтенант что-то жевал, я пошел к нему, он плюнул на землю у моих ног.

− И сколько ты уже здесь? — спросил я.

− Не долго. Пять-десять минут.

Армстронг улыбнулся во весь рот, но его поросячьи глазки остались напряженными.

− Чего тебе от меня надо?

− Хочу, чтобы ты прокатился со мной.

Лейтенант кивнул головой, офицер в штатском открыл дверь машины. Армстронг снова сплюнул.

Я перешагнул коричневое пятно на тротуаре и забрался на заднее сидение.

Вскоре я стоял у края местного кладбища и смотрел, куда указывает Армстронг. Десять или пятнадцать могил были раскопаны, гробы и все прочая утварь исчезли, остались только залитые грязью дыры в земле. В одной из могил, как сказали мне в машине, похоронили Тринидада.

В Аризоне не тратили время, когда хоронили «нищих».

− Ты что-нибудь об этом знаешь? — спросил лейтенант.

Я покачал головой.

− Да ну, это же твои люди.

− Мои люди?

Он сплюнул.

− Ты ведь понимаешь, о чем я. Пожиратели чили. Месикенс. Гонзалес. Все эти парни. Я же знаю, ты в курсе, что происходит.

− Не в курсе, − сказал я. — Правда, не в курсе.

Армстронг посмотрел на меня. Я видел в его глазах ненависть.

− Знаешь кто ты? Ты предатель. Ты…

Он замолчал, посмотрел на меня, не мог подобрать слово.

− Снаружи белый, а внутри смуглый? Внешняя сторона кокосового ореха?

− Я не знаю, − сказал я ему. — Но я знаю, что ты снаружи круглый, и говно внутри.

− Что?

− Ты ублюдок.

Он ударил меня, я свалился с ног. Удар был не слишком сильным, но я оказался не готов. Он попал мне прямо в живот. Я постарался вдохнуть, судорожно глотал воздух, но у меня словно легкие атрофировались.

Армстронг пристально смотрел на меня, смотрел, как я лежу на земле, схватившись за живот. Его лицо было бесстрастным, но я знал, что внутри он улыбался.

− Можешь идти домой, − сказал он, и отвернулся.

Потом я встал, восстановил дыхание, назвал его горбатым мешком протухшего расистского дерьма, и пошел домой.

Лейтенант плюнул в мою сторону еще раз. Когда я прошел уже полквартала, он промчался мимо меня на машине.

На следующее утро я проснулся вспотевшим. Почему-то ночью иногда барахлил вентилятор, тем самым лишая мою спальню и слабого дуновения воздуха. Тогда оделяло, которым я накрывался, прилипало к моей липкой коже. Я чувствовал себя уставшим, но не настолько, чтобы оставаться в постели и терпеть жару. Я встал и пошел в ванную принять прохладный душ.

Заглавной утренней новостью было убийство отца Лопеза.

Я стоял на кухне, все еще мокрый после душа, с пустой чашкой кофе в руке. И тупо смотрел телевизор, стоявший в гостиной. Съемка велась прямо с места происшествия. Блондинка-репортер стояла посреди группы людей перед церковью, оператор хорошо подчеркнул фон. На парадной лестнице лежало лицом вниз тело отца Лопеза. Даже по телевизору я разглядел темную кровь, что текла по лестнице маленькими водопадами.

Я слышал имя Лопез, слова «убит» и «подпольное движение», но я не слушал журналистку. Я уже оделся, бросил металлическую чашку в раковину, на ходу схватил ключи, и побежал к двери.

Когда я приехал, санитары коронера грузили тело, закутанное в мешок священника, в автомобиль скорой помощи. Армстронг и еще один офицер тихо беседовали с полицейским фотографом. Команда из теленовостей упаковывала вещи и готовилась к отъезду.

Я не настолько близко знал отца Лопеза, чтобы сильно горевать о его смерти. Обычно такие сильные чувства, мы оставляем для людей, потеря которых отразится на всей нашей жизни. Но я испытывал боль, отвращение и сильную злобу. Я подошел к Армстронгу.

− Что случилось? — спросил я.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Лейтенант отвернулся и продолжил беседовать с фотографом.

− Кто это сделал? — спросил я.

Лейтенант даже не посмотрел в мою сторону.

− Пристрелили из проезжавшей мимо машины, − сказал он.

Я пошел по церковной лестнице. Я знал, что иммигранты давно ушли, наверняка убежали как только послышались выстрелы, но мне хотелось осмотреть место преступления самому.

− Убирайся отсюда! — сказал Армстронг.

Теперь он смотрел на меня. Громкость его голоса не уступала злобности, написанной на лице. Он тыкал в меня пальцем, произнося каждое слово:

− Это место преступления и тебе не положено тут находиться. Не хочу, чтобы ты испортил улики.

Я мог бы с ним сцепиться, имел на то право — я детектив, у меня есть лицензия, моего клиента только что убили — но у меня не было настроения. Кроме того, я знал, что наверняка не найду, чего не запротоколировала бы полиция. Я осматривал толпу, искал знакомые лица. Увидел Хулио и пошел к нему.

Певчая пташка выглядел нездорово, но когда я подошел ближе, то увидел, что у него просто лицо перекосило от злости. Злости с легким налетом страха. Я подошел к Хулио.

− Что случилось? — спросил я.

Он на секунду уставился на меня, словно не понял, кто я, но потом сосредоточился и узнал.

− Это был реднек, − сказал Хулио.

Я кивнул. Тоже подумал на него.

Хулио огляделся, желая убедиться, что никто в толпе нас не подслушивает.

− Мы его схватили, − сказал он.

− Что?

Хулио подошел ко мне, и начал шептать на ухо. Я чувствовал жуткий запах у него изо рта.

− Он в потаенном месте.

− О чем ты говоришь? Реднек?

Хулио кивнул.

− Они вооружились и поймали его у светофора, окликнули и окружили.

− И ты не…

− Никаких копов, − ответил он, не дав договорить вопрос.

− Знаешь, я не могу…

− Мы отвезем его в Шмель.

Я стоял и смотрел на Хулио, следующая фраза застряла у меня в горле. Шмель. Я не знал, почему певчая птица говорил мне это, как он вообще узнал о том, что мне известно о Шмеле. Мне вдруг стало холодно, очень холодно, хотя утреннее солнце палило нещадно.

− Я подберу тебя, − сказал Хулио. — Ночью.

Я не был уверен, что хотел с ним поехать. Я не был уверен, что хочу скрывать это от полиции. Я вообще ни в чем не был уверен.

Но затем я подумал о Тринидаде, об отце Лопезе, о нелегалах в той лачуге, о других иммигрантах.

− Хорошо, − согласился я.

Хулио кивнул и затерялся в толпе.

Я увидел, как на меня смотрит Армстронг и отвернулся.

Певчая птица подъехал к моему дому после восьми часов, когда уже стемнело. Он подъехал к обочине и просигналил. Я вышел к открытому пассажирскому окну.

− Выходи один, − сказал он, кивнув головой в сторону заднего сидения. — Захватили с собой багаж.

Я внимательно посмотрел в заднее окно.

На подушке на заднем сидении лежало тело отца Лопеза, завернутое в мешок.

− Время идет, − сказал Хулио, хихикнув. — Следуй за мной.

Не знаю, почему я не возразил, почему ничего не сказал, почему ничего не спросил, но я поступил именно так. Я просто тупо кивнул, отправился к навесу, где стояла машина, сел в «Джип» и поехал за автомобилем Хулио по улице, мы ехали в направлении шоссе. Я вообще не помню, что чувствовал и думал.

Ехали мы долго. Сначала на шоссе было много машин, но чем дальше от долины, тем меньше движения становилось на дороге. Вскоре на дороге остались только задние огни «Шевроле» Хулио.

Уже близилась полночь, мы уже проехали Таксон, я увидел, как Хулио свернул с шоссе на неотмеченную на карте грязную дорогу. В первый раз за всю поездку, я подумал о теле отца Лопеза, лежавшем на заднем сидении. Подумал о реднеке.

Мы его поймали.

Эти слова казались мне мрачнее темной залитой лунным светом пустыни. Я понял, что понятия не имею, что происходит, что задумали Хулио и его дружки, кто они вообще такие. Тогда я еще мог повернуть назад. Я думал об том, но не сделал. Я уже зашел слишком далеко. Я должен увидеть все.

Дорога извивалась и кружилась, она заползала в невидимые овраги, пересекала высохшие русла рек и ущелья, у меня окончательно сбилось чувство ориентировки.

И вот мы приехали.

Шмель оказался не таким большим, как я думал, он даже близко не был похож на крепость. После рассказа Бейкера я представлял себе нечто вроде Аламо, но вид, что открылся мне, был совсем другим. Два одинаковых ряда домов тянулись с обеих сторон грязной дороги, которая заканчивалась в дальнем конце города, там стояло нечто похожее на церковь. Здания были старые, заброшенные, как и в любом городе-призраке, но почти все они были сделаны из самана. Однако среди них мне попались: парочка разваливающихся деревянных домов, однокомнатная парикмахерская, перед которой стоял разукрашенный столб, салун с длинной верандой и разрушенной крышей. Большинство зданий выцвели, и истерлись под смертоносными песчаными бурями.

Тут я заметил, что город вовсе не безлюдный. В дальнем конце дороги, перед церковью собралась большая толпа людей, около шестидесяти или семидесяти человек. Осмотревшись, я увидел тени их автомобилей, смешивающихся с тенью сагуаро и тополя.

Хулио вышел из машины.

Открылась задняя дверь, и вышел отец Лопез.

Не могу сказать, что удивился. Я представил себе подобное еще тогда, когда Хулио сказал мне этим утром, что они отвезут реднека в Шмель. Но я испугался. И куда сильнее, чем ожидал. Мне доводилось сталкиваться со смертью, я видел много трупов. Ни реки крови, ни расчлененка меня не пугали. Я видел, как тело священника, сгорбившись, слезло с заднего сидения машины, выбралось из пластикового мешка, все это напугало меня. Мне казалось это неправильным, нечестивым.

Я вышел из машины. Городок окутала тьма, нигде не горел свет, но луна светила достаточно ярко. Отец Лопез шел медленно и неуклюже, как Франкенштейн, но постепенно его шаги становились все быстрее, сильнее, увереннее. Он шел следом за Хулио по пустой грязной дороге. Певчая птица казалось, забыл обо мне, или у него на уме были более важные дела, чем гостеприимство. Поэтому я сам последовал за ними, интуиция поборола страх.

Мы шли по грязной улице. Боковым зрением я видел дома слева и справа, они напоминали огромных диковинных зверей. Но я сосредоточился на звере, идущем передо мной, ожившем трупе отца Лопеза. Магия.

Бейкер сказал, что он испытывал здесь странные чувства, присутствие чего-то сверхъестевенного. Может, все это было игрой моего воображения, но я, казалось, тоже ощущал эту силу. Нечто похожее на гул в воздухе, вибрацию. Она шла вверх через подошвы моих туфлей. По мере того, как я приближался к толпе у церкви, гул нарастал. Я подошел ближе и теперь увидел, что большинство собравшихся были женщины. Мексиканки, одетые в традиционные похоронные крестьянские одежды: черные платья и кружевные мантильи.

С ними были мертвецы, каждого из которых держали две или три женщины. Эти люди, явно умерли насильственной смертью. Их глаза моргали, конечности двигались, рты открывались и закрывались. Я разглядел обескровленные дыры от пуль, чистые ножевые раны на их бледной плоти.

Мы подошли, вся толпа повернулась к нам. Я увидел, что у мертвых и живых были схожие черты лица. Они были родственниками.

Теперь Хулио обратил на меня внимание. Отец Лопез шел дальше, две старых женщины вышли вперед и взяли мертвого священника за руки. Певчая птица обернулся и сказал мне: − Не говори ничего, − предупредил он. — Чтобы ни случилось, просто смотри.

− Но…

− Это все женщины, − сказал он. — Это их вера. Они устанавливают правила.

Я может и не самый смышленый парень на свете, но знаю, когда надо заткнуться и просто плыть по течению. И когда стоишь в полночь посреди пустыни в городе-призраке, в окружении мертвецов, а также их жен и матерей, думаю, это как раз тот самый момент.

Возглавляемая женщинами толпа пошла в церковь без дверей.

Я последовал за ними.

Внутри здание освещалось двумя рядами свечей, что стояли на зубчатых полках обеих стен. Католическая атрибутика, которую я ожидал увидеть, отсутствовала. Напротив, кроме свечей, в церкви не было никаких украшений или религиозных декораций. Грязные крошащиеся стены были совершенно голыми. Никаких церковных скамей. Я посмотрел на фасад помещения. На высоком пьедестале, где обычно расположена кафедра, стоял голый реднек, привязанный к столбу.

Хотел бы я сказать, что испытал чувство свершившейся справедливости. Пусть это произойдет мистическим первобытным способом, но все получат по заслугам. Но боже помоги мне, я пожалел реднека. Он рыдал, слезы ужаса катились по его распухшему лицу, на ляжках высыхала моча. Я понимал, что оплакивал он только себя, извинялся за свои действия только потому, что обстоятельства сложились таким образом. Его схватили. Но мне вдруг захотелось, чтобы все получилось так, как я сказал жирному ублюдку Армстронгу, а реднек сидел в безопасности в камере в Южном Фениксе. Он заслужил наказание, но не заслужил такого.

Никто такого не заслужил.

Но сколько ни кричи «халва» во рту слаще не станет. Реднек был не в тюрьме Южного Феникса. Он был привязан к столбу в пустой церкви.

И мертвецы с женщинами приближались к нему.

Реднек кричал, жалкий женоподобный крик, который должен был бы доставлять удовольствие, но почему-то не доставлял. Перед входом в комнату живые и мертвые разделились, женщины отошли влево, мертвые мужчины вправо. Я смотрел, как женщины опустились на колени и начали молиться. Их бормотание наполнило комнату. У меня мороз бежал по коже, но при этом я еще и потел. Я неподвижно стоял рядом с Хулио.

Женщины пели церковный гимн, в минорной тональности, я не понял этот диалект испанского, он был мне не знаком.

Они вышли из церкви через боковую дверь, расположенную за пьедесталом. Они снова выстроились в одну колонну, словно это было частью какого-то ритуала. Остался только один мертвец.

Церковь затихла, осталось только жалкое хныканье привязанного убийцы и гулкий стук моего перепуганного сердца. Один из мертвецов отделился от толпы, он вышел из строя и пошел вперед. Я узнал знакомый профиль Тринидада. Кровь с головы койота смыли, но его кожа осталась серой, тело стало худым, как у больного анорексией. Он двигался легко, абсолютно нормально, как живой. Тринидад подошел к реднеку.

Он развязал веревки, привязывающие руки и ступни убийцы к столбу.

Еще один мертвец пошел вперед и дал Тринидаду пистолет, койот вложил ствол в руку реднека.

И секунды не прошло.

− Сдохните мрази!

Реднек принялся стрелять, стоило его пальцам коснуться курка. Его руки с ужасом сжимали пистолет, он истерично смеялся. Пули прострелили мертвецов, и попали в стены. Но воскресшие мертвецы не упали. Пули в пистолете закончились почти сразу, и реднек спрыгнул с пьедестала. Он попытался прорваться, используя пистолет как дубинку. Реднек бил по головам людей, которых убил до этого. Теперь они не умерли, однако, и убийца понял, что не может прорваться сквозь защитный строй.

Я услышал его крик, звук ломающейся кости, напоминающий свист кнута. А потом мокрый хлюпающий звук разрываемого мяса.

Мертвецы разрывали своего убийцу пополам.

Я вышел из церкви. Для меня это было слишком. Я не мог смотреть. Хулио и двое других, кого я не знаю, стояли в дальнем углу церкви и смотрели. Они даже не дрогнули.

Выйдя наружу, я восстановил дыхание. Я все еще слышал крики, но другие более отвратительные и мерзкие звуки смерти к счастью стихли. Теплый ночной воздух обдувал плоть, так здорово после промозглой духоты церкви.

Женщины стояли перед церковью вместе со мной и ждали. Мы молчали. Сказать было нечего.

Хулио и двое других мужчин появились через десять минут. Спустя еще десять минут, из церкви единой колонной молча вышли мертвецы. Я не хотел заглядывать в церковь и смотреть, что осталось от реднека.

Хулио подошел ко мне. Певчая птица выглядел счастливее, чем раньше, менее напряженным, более уверенным.

− Все кончилось, − сказал он. — Мы можем идти.

Я посмотрел на него.

− Кончилось?

Он улыбнулся.

− А чего тебе еще надо?

Я посмотрел на мертвецов, теперь держащихся вместе со своими возлюбленными. Женщины обнимали своих покойных мужей, целовали своих потерянных возлюбленных, держали мертвецов на руках. Священник посмотрел на меня и кивнул головой. Молодая женщина, которую я не знал, крепко держала его за руку.

Я отвернулся.

Что будет теперь? Думал я. Куда они пойдут? Что будут делать? Жертвы реднека были живы после смерти своего убийцы. Им не нужно будет даже воскресать для мести. Они будут бродить по пустыне, пока, наконец, не умрут? Или будут жить здесь, вернее нет, существовать здесь, в городке с названием Шмель. Что-то вроде сообщества мертвецов. Будут притворяться, что ничего не случилось, словно они никогда не давали дуба, и до сих пор живы?

Я собирался спросить Хулио, проверить, ответит ли он мне, но вдруг понял, что не хочу ничего знать.

− Идем, − сказал певчая птица. Двое других мужчин уже направились к машинам. — Теперь время женщин.

Я не знал, что он имел в виду, но и не спрашивал. Я последовал за Хулио вниз по пустой грязной улице. Я хотел поговорить об этом с Бейкером. Представил, как мы сядем возле его лачуги, выпьем немного пива, и я расскажу ему, что произошло. Мы напьемся, он объяснит мне, что все это значит, почему женщины устроили это шоу, какие тут параллели с прошлым. Мы бы обсудили эту тему досконально, и все бы уже не выглядело бы таким пугающим, злым и чертовски ужасным, как сейчас. Дистанция смягчила бы ощущения. Время бы превратило это в историю. Я наделся. Молил об этом бога.

Я сел в машину и завел мотор, затем выглянул в окно. Я увидел женщин, держащих за руки мужей, любимых, сыновей и вели их по улице к церкви. Они шли через прогалину между двумя домами из самана. Мне показалось, что я разглядел большую кучу высохшей толокнянки и полыни.

Я тронулся в путь. Я проехал мимо Хулио и не помахал ему рукой. Я поехал обратно той же дорогой.

Я включил радио. И не смог поймать ничего кроме мексиканских голосов. Я вдавил педаль газа в пол.

Через полчаса я выехал на шоссе. Я один раз посмотрел в зеркало заднего вида и посреди огромного моря тьмы, я примерно разглядел, где расположен Шмель. Мне показалось, я увидел тихий свет далеких огней.

Я свернул на обочину. Мне не хотелось об этом думать. Я выключил радио.

Еще один свет, который я увидел, были огни Феникса, когда подъезжал к нему. Я ехал лицом к рассвету.

Перевод Евгения Аликина.

Сны Леты

«Сны Леты» был моей первой значительной продажей. Моя проза публиковалась в журналах «маленькой прессы» (в основном, в новаторском «The Horror Show», который напечатал ранние работы очень многих писателей), но никогда не попадала в большие журналы вроде «The Twilight Zone». Но, несмотря ни на что, я продолжал попытки, и, наконец-то, в 1987-м, «Сны Леты» был принят в «Night Cry», журнал-компаньон «The Twilight Zone». Это был поворотный момент моей карьеры.

Согласно греческой мифологии, Лета — река забвения в подземном мире. Сначала я придумал название для этого рассказа, а затем выстроил вокруг него сюжет.

* * *

— Детям необходимо спать, — сказала Синди. — Где это видано — позволять ребёнку ложиться в то же время, что и родители?

— Но это значит, что она проснётся и заплачет уже через два часа после того, как они улягутся сами, — возразил Марк. — Это значит, что нужно будет встать, покормить её, уложить, а затем опять попытаться заснуть, прежде чем проснуться снова для утреннего кормления. Почему мы не укладываем её в то же время, когда ложимся сами? — спросил он. — Так она не проснётся до четырёх или пяти часов утра. Гораздо проще проснуться в пять утра, а не в час ночи.

— Она ребёнок, — покачивая головой, медленно сказала Синди, словно Марк был слишком тупой или ограниченный, чтобы понять её точку зрения. — Детям нужен их сон.

— Так же как и взрослым. Тебе не надоело вставать среди ночи, чтобы покормить её? Каждую ночь?

— Это одна из родительских обязанностей, — ответила она, поджав губы. — Попробуй хоть раз думать не только о себе.

— Послушай, она в любом случае всё время спит. Днём она спит или ночью — какая разница? Как может ей повредить смещение режима на несколько часов?

Синди отвернулась от него.

— Я даже обсуждать это больше не хочу.

Синди ушла на кухню, и он услышал, как она гремит шкафами, громко давая ему понять, что готовит смесь для ребёнка.

Марк откинулся в кресло, осторожно помассировал виски большим и указательным пальцами правой руки. Головная боль вернулась, становясь просто невыносимой. Действие тайленола, который он принял менее получаса назад, уже прошло. Либо таблетки стали слабее, а его головная боль усилилась, либо он начал становиться невосприимчивым к их действию.

— Твоя очередь, но сегодня об Энни позабочусь я, — крикнула Синди из кухни. — Как ты на это смотришь?

Он даже не ответил. Боже, голова…

Он был уверен, что головная боль как-то связана с неестественным времяпровождением в течение последних двух месяцев. Организм Марка просто не привык к тому, что его сон прерывается каждую ночь. Его разуму тоже было трудно приспособиться. Последнюю неделю детский плач вырывал его из глубокого сна, оставляя в просыпающемся сознании остаточные образы причудливо искривлённой реальности. Они искажали его восприятие в полусонных промежутках кормления, хотя поутру он никогда эти сны не помнил. Прищурившись, в тщетной надежде, что это облегчит боль, он встал и медленно пошёл на кухню. Незаметно прошёл мимо Синди, помешивающей «Симилак» в кастрюльке на плите, и взял бутылек «Тайленола» с его места в круглом держателе специй на полке с пряностями. Без труда снял красную крышечку с защитой от детей, сунул две кислые таблетки в рот и проглотил их, не запивая водой.

— У тебя снова мигрень? — Все следы ругани из голоса Синди пропали, он был нежным и обеспокоенным.

Несмотря на мучительно пульсирующую в висках кровь, он отмахнулся, словно волноваться было не о чем.

— Со мной всё в порядке.

Синди перестала помешивать «Симилак», выключила горелку и переставила кастрюльку со смесью на холодную часть плиты. Взяла его за руку:

— Пойдём. Давай, ложись в кровать.

— Давай?

— Ты знаешь, о чём я. — Она решительно вела его по коридору в спальню. — Тебе нужно записаться на приём. Это слишком далеко зашло. Ты за неделю выпиваешь полпузырька аспирина.

— Тайленола, — поправил он.

— Неважно. — Синди выпустила его руку и указала на покрытую одеялом кованую кровать. — Ложись.

Марк ухмыльнулся.

— Отличная идея.

Выражение её лица оставалось серьёзным.

— Я не шучу. Тебе нужно сходить к врачу и выяснить в чём дело.

— Я знаю в чём дело.

Синди закачала головой, прежде чем он закончил фразу:

— Я устала это слушать. Просто сходи к врачу. Хотя бы раз, сделай это.

Марк уступил. Синди ещё некоторое время хлопотала в комнате, бездумно повторяя лечебные советы своей матери, затем ушла на кухню доваривать смесь. После её ухода он сел, оперевшись на спинку кровати. Головная боль уже немного утихла. Тайленол действовал быстро.

Он разглядывал стену напротив кровати, подборку репродукций импрессионистов, которую Синди, в приступе украшательского безумия, сделала и развесила прошлой зимой. Также она (или они под её руководством) перекрасила гостиную, сменив стерильно белый цвет на белый с тёплым оттенком, и насверлила дырок в потолке каждой комнаты, чтобы разместить её новую menagerie[5] ампельных растений. Всего лишь за выходные почти весь дом был преобразован.

Он услышал звук быстрых шагов Синди по деревянному полу коридора, от кухни к детской, где Энни энергично ползала по манежу в ожидании ужина. Первого ужина, если быть более точным. Ещё два только предстояли.

Марк улыбнулся. Дети это сущее наказание. Они крадут время сна и время отдыха. Но они того стоят. Он на секунду закрыл глаза… и открыл их в темноте. Рядом крепко спала Синди, её обнажённая спина прижималась к его груди. На спинке кресла в стиле ретро была аккуратно сложена одежда, которую Синди каким-то образом сняла с него, пока он спал. Боль прошла, но в голове ещё не прояснилось. В глазах стояли демонические призраки невероятно ярких ночных кошмаров. Даже осознав незыблемую суть реальности, Марк видел, как они бесконтрольно кружат по комнате. Там была женщина неотличимая от Синди, но с оскаленной, кривой ухмылкой и всклокоченными волосами, которая, вроде бы, каким-то образом пыталась убить сбегающего от неё невысокого уродца.

Видения пугали Марка — он боялся вылезти из кровати, он хотел снова лечь спать, но не мог этого сделать. Марк видел их или чувствовал, как они крадутся по краям комнаты, прячутся в тенях вне досягаемости его бокового зрения. Он хотел разбудить Синди, чтобы она развеяла ночные кошмары, как это делала его сестра, но что-то его сдерживало. Вместо этого, Марк потянулся и пробежал пальцами по её шелковистым каштановым волосам, там где, даже растрепавшись во сне, они оставались идеально прямыми и нетронутыми. От его прикосновений Синди зашевелилась, ещё ближе прижалась к нему спиной, и он провёл рукой по мягкой плоти её тонкого предплечья. Дежавю.

Он убрал руку так быстро, что Синди повернулась с бока на живот и невнятно что-то пробурчала, прежде чем вновь погрузиться в глубокий сон. Марк лежал, рассматривая её. Чувство было столь сильным, таким мощным и спонтанным, что он испытал приступ паники, интуитивного страха. Он уже делал это раньше. Точно также лежал здесь ночью, в этой же позе, и точно также поглаживал её обнажённую руку. Марк понимал, что определённое количество дежавю в браке неизбежно. Количество вещей, которые два человека могут проделать в кровати, ограничено. Но это было другим. Это было… пугающим. Но почему? Что было?.. Ответ пришёл немедленно и неопровержимо: это всё ему приснилось. Марк почувствовал, как в задней части головы пробудилась мигрень. Он бездумно закрыл глаза, размышляя о тьме, размышляя о пустоте. Попытался заснуть.

Он знал, что утром ничего из произошедшего не вспомнит.

Марка разбудил будильник. Но часы показывали не половину седьмого; на них было восемь часов. Над ним, улыбаясь, стояла Синди со стаканом апельсинового сока в одной руке и наполовину съеденным тостом в другой.

— Я решила дать тебе поспать, — сказала она. — Как голова?

Он покачал ей, проверяя, нет ли боли. Её не было.

— Нормально, — ответил он.

Синди села на кровать рядом с ним.

— Она так хорошо себя вела этой ночью, ты бы никогда не поверил, что это она. Даже не плакала. Я дала ей смесь, и она сразу же заснула. Прямо как маленький ангел.

— Представляю, — Марк улыбнулся. — Теперь, когда настанет моя очередь, она наверняка будет плакать всю ночь.

Синди засмеялась:

— Наверное. — Она наклонилась, чтобы поцеловать его, у её губ был едва заметный привкус апельсинового сока и арахисового масла. — Ты пойдёшь сегодня на работу?

— Ни за что. — Потягиваясь, Марк откинулся на подушку. — Сегодня ещё одно занятие по повышению квалификации. Последнее, что мне нужно — ввязываться в это дерьмо.

— Отлично. Тогда пойдём на пикник. Ты, я и Энни. Наш первый семейный выход.

— Мы были у врача. Мы ходили в магазин.

— Это не семейные прогулки.

— А что же это?

Она игриво шлёпнула его по руке:

— Просто одевайся.

День они провели в зоопарке, и хотя к полудню его головная боль возвратилась, Марк ничего не сказал. Он продолжал улыбаться, игнорируя её, и в течение часа мигрень почти полностью прошла. Был один неудачный момент в павильоне рептилий — кратковременное воспоминание несуществующего дремотного сновидения, поднявшее пушок волос на его шее дыбом, но оно прошло, когда они перешли к следующей выставке.

Они вернулись ко времени дневного кормления Энни. Малышка проспала все три-четыре часа хождения по зоопарку, проспала в машине дорогу туда и обратно и снова заснула почти сразу же после бутылочки. Синди уложила Энни в колыбельку в их спальне и в гостиной на полу занялась с Марком любовью, не закрывая занавесок, как они привыкли.

После обеда Марк заявил, что идёт спать. Синди спросила: не заболел ли он или не вернулась ли головная боль; но он улыбнулся и сказал нет, он просто хочет как следует выспаться перед работой. Марк не стал говорить, что хочет поспать хотя бы четыре или пять часов, прежде чем встать и позаботиться о ребёнке. Он не стал напоминать о режиме сна Энни. Марк не хотел подвергать угрозе возникший между ними мир.

Синди сказала, что пока не будет ложиться — она хотела посмотреть старый бондовский фильм, один из тех в котором Бонда играет Шон Коннери. Она разбудит Марка, когда нужно будет покормить ребёнка.

Он прошёл по коридору в спальню, кучей бросил одежду на пол и залез в кровать. Он слышал лёгкое дыхание Энни в колыбели в футе от кровати, низкий свист под ритмичной болтовнёй телевизора Синди. Марк выключил лампу орехового дерева на тумбочке у изголовья и закрыл глаза, позволяя детскому дыханию и бормотанию телевизора убаюкать его.

Сон был странным. Что-то происходило в маленькой, тёмной, запертой комнате и на широком просторе нетронутой равнины. Комнату заполняли таинственные тени, темноту которых время от времени нарушали красные и синие огни. Песчаная поверхность безжизненной равнины была поочерёдно то жёлтой, то белой. Каким-то образом, всё соединялось, было связано с телодвижениями и поступками внушающего ужас злобного клоуна.

Синди разбудила его ко времени кормления ребёнка, как и обещала. Почувствовав её руки, грубо трясущие его, Марк перекатился на бок и посмотрел на неё полузакрытыми глазами.

— Ты уже встала, — сказал он. — Покорми её.

— Я не вставала, — её голос был таким же сонным, как и его. — И сейчас твоя очередь.

— Но ты меня разбудила.

— А меня разбудил будильник. Всё по-честному.

Его полусонный мозг не уловил логики, но всё-таки Марк поднялся с кровати, накинул халат и, пошатываясь, побрёл по коридору на кухню. Оказавшись там, он взял бутылочку из стерилизатора, соску из сушилки и разогрел на плите смесь. Простые движения, само нахождение на ногах в течение тех минут, что он помешивал «Симилак» на плите, заставили его немного проснуться. Направляясь обратно в спальню, он был если не полностью проснувшийся, то, по крайней мере, в сознании.

Естественно, ко времени его возвращения Синди крепко спала и Марк не стал включать свет в спальне, чтобы не побеспокоить её. Она сдвинула колыбель от изножья кровати, поставив ее рядом с собой, и Марк прошёл на сторону Синди, крепко сжимая тёплую бутылочку. Поставив смесь на тумбочку, он потянулся к колыбельке за Энни. Взял дочь на руки.

Подающие сквозь приоткрытые занавески вертикальные полосы лунного света, осветили лицо ребёнка, и Марк увидел красный рот, аляповато нарисованный на марле её головы. Один глаз потерялся, но другой — пришитая чёрная пуговица — осознанно уставился на него. Набитые тряпьём ручки ребёнка безвольно свисали по бокам, кукольные ноги свободно покачивались в воздухе.

Марк с любовью держал ребёнка на руках. Он взял с тумбочки бутылочку и прижал её к нарисованным губам. Смесь стекала ей на лицо, частично проливаясь на пол, но по большей части впитываясь в материал тела. Отложив опустевшую бутылочку в сторону, напевая, он медленно укачивал ребёнка на руках.

— Милый?

Он посмотрел на кровать. Синди сидела улыбаясь и протягивая ему руки.

— Дай мне её подержать, — с нежностью сказала она.

Марк протянул ребёнка жене. Она умело приложила маленькую тряпичную куклу к плечу. Единственная полоска лунного света, достигшая кровати, легла поперёк тряпичного лица ребёнка, и Марк увидел, как уголки её красного похожего на рану рта медленно поползли вверх.

— Смотри, — сказал он. — Энни улыбается.

— Она счастлива, — кивнула Синди.

И ножки малышки потихоньку начали пинаться.

Перевод Шамиля Галиева

Бумажная волокита

Мне всегда казалось, что в небольших городах, на так называемых «синих автострадах», в вымирающих поселениях, расположенных на старых государственных дорогах, которыми после постройки федеральных магистралей стали пренебрегать, больше гонимого ветром мусора, чем должно быть. Даже в практически безлюдных городах всегда есть газеты, листки блокнотов, фантики и чеки, пойманные колючей проволокой изгородей, сбившиеся кучей у бордюров, облепившие снизу заброшенные дома.

Откуда берётся весь этот бумажный мусор?

И что, если его существование не столь безобидно, как думают путешественники?

* * *

Невидимый в неподвижных ветвях пустынных растений ветер сотрясал машину на протяжении всего их пути через пустыню. Джош чувствовал это, когда крепко сжимал руль. Других машин на шоссе не было, и Джош не мог определиться: стоит ли съехать на обочину и переждать ветер или попытаться продолжить путь. Он не очень разбирался во всех этих автомобильных делах и, чтобы определять своё поведение в похожих ситуациях, полагался обычно на окружающих. Когда особенно настырный порыв ветра толкнул «Блейзер» и автомобиль слегка вильнул влево, Джош стиснул руль сильнее. Он не хотел оказаться на обочине перевёрнутым, тем более на этом заброшенном отрезке шоссе, но и останавливаться тоже не собирался. Они и так уже опаздывали: не успевали в Тусон ко времени заезда в отель.

Словно прочитав его мысли, Лидия выключила кассетный плейер и повернулась.

— Может нам стоит притормозить? — спросила она. — Ветер снаружи довольно сильный.

Джош покачал головой:

— Всё не так плохо.

Некоторое время они ехали молча. В этой поездке было довольно много молчания, но было оно не расслабляющим и комфортным, а неловким и напряжённым. Чтобы восстановить былую близость в общении, Джош много раз хотел поговорить с Лидией, откровенно поговорить, но не знал, как это сделать, не знал, что сказать. Сейчас он снова ощущал прежнюю необходимость пообщаться, но, как всегда, хотел он одно, а говорил — другое.

— В следующем городе нужно подзаправиться, — смущённо сказал Джош. — Бензин почти кончился.

Лидия промолчала, но снова включила плеер, словно это и был ответ; отвернулась и уставилась в окно.

Через четверть часа они достигли города. Небольшой бело-зелёный знак гласил: Кларк, население 1298 человек. Основан в 1943 году.

Как и большинство городков в пустыне, которые они миновали с тех пор как покинули Калифорнию, грязный и захудалый Кларк был чуть больше скопища растянувшихся вдоль шоссе заправок, кафешек и магазинов; позади них — несколько ветхих домов и трейлеров, которые придавали городу объём.

Джордж притормозил у «Тексако», первой же заправки, которую увидел. Станция выглядела заброшенной. Там, где краска со здания не облезла, чернели большие пятна сажи или гнили. В окна конторы, тоже покрытые пылью и въевшейся грязью, заглянуть было невозможно; с наветренной стороны старых насосов скопились холмики бумажного мусора, но заправка всё ещё работала: на это указывали актуальные цены на покачивающемся металлическом знаке и открытая дверь гаража.

Здесь не было зон обслуживания или самообслуживания — лишь две одинокие колонки, и, проехав по резиновому кабелю, который активировал звонок на станции, Джош притормозил перед колонкой с неэтилированным бензином.

Дул сильный ветер. Джош посмотрел на здание. Человек, который появился из офиса сначала огляделся сквозь непрозрачное окно и лишь потом боязливо вышел наружу. На карманах его старой униформы Тексако были нашивки с устаревшими слоганами, он машинально вытирал руки замасленной красной тряпкой. Седой ёжик волос венчал угрюмое и худое лицо, и хотя издали его выражение не читалось, когда мужчина подошёл Джош понял, что заправщик до смерти перепуган.

Такой неприкрытый страх вызвал в Джоше что-то вроде ответной реакции, и первым его побуждением было взять и свалить отсюда к чёртовой матери. Мужчина был испуган не без причины: возможно преступник держал в конторе заложников, или возле бензоколонок была заложена бомба. Но, осознав нелепость этого побуждения, Джош вышел из машины и размялся после долгой поездки: потянулся, поднял верх руки и посгибал колени, прежде чем двинуться вперёд. Вежливо кивнул оператору:

— Привет.

Мужчина ничего не ответил, но постоянно следил за шоссе, бегая туда-сюда взглядом. Он схватил раздаточный кран прежде, чем Джош смог до него дотянуться и поднял захват дрожащими руками.

— Я займусь этим, — сказал Джош.

— Нет, я сам, — старый и надтреснутый, хриплый от возраста голос мужчины дрожал.

Джош открутил крышку бензобака, в который заправщик вставил наконечник крана.

— Уезжайте отсюда побыстрее, — прошептал старик. — Пока можете. Пока они вам позволяют.

Джон нахмурился. Инстинктивно оглянулся на Лидию, сидящую на переднем сиденье.

— Что?

Заправщик глянул поверх плеча Джоша, его глаза расширились.

— Одна уже появилась.

Джош оглянулся, но увидел лишь пустынную улицу, пыль и обёртки от жевательной резинки, гонимые ветром вдоль тротуара. Повернулся обратно. На ногу заправщику надуло шальной обрывок салфетки Клинекс: смятый кусок белой бумаги прильнул к носку, и неожиданно мужчина с криком отпрыгнул, уронив на бетон кран, выплюнувший перед остановкой струйку бензина.

Когда мужчина подскочил, салфетка отлепилась от ноги и покатилась по земле в сторону открытой двери гаража, но заправщик не перестал кричать. В паническом танце он продолжал прыгать вверх-вниз, дико размахивая руками и сильно топая по земле поношенными ботинками.

Джош медленно попятился, пока не оказался возле дверцы автомобиля, быстро в него забрался и заперся.

— Давай сваливать отсюда, — сказала Лидия. Побледневшая, она разглядывала заправщика через окно.

Джош кивнул, вставляя ключ в замок зажигания. Заправщик стучал в окно.

— Я вышлю деньги, которые мы должны, — прокричал Джош сквозь закрытое стекло.

— Бумажки! — кричал мужчина.

Джош повернул ключ в замке, нажал педаль газа и мотор завёлся. Заправщик всё ещё бешено стучал по окну, и Джош медленно сдал назад, опасаясь проехать по ногам старика. Как бы там ни было, вопреки его ожиданиям, заправщик не последовал за ними к дороге. Вместо этого, он тут же вернулся в контору и захлопнул дверь.

— Что это было, чёрт возьми? — Джош посмотрел на Лидию.

— Давай просто уедем отсюда.

Он кивнул:

— Это заправка «Тексако». Я напишу им, расскажу, что случилось и вышлю деньги. Там всего лишь доллар, или около того. Найдём другую заправку.

По хайвею они медленно поехали через город: миновали закрытый кинотеатр, проехали мимо пустого магазина. Постоянно дующий ветер неожиданно усилился, и сопровождающие его тяжёлые облака пыли скрыли дорогу как коричневый туман. Было слышно, как негромко шуршат крупинки грязи на лобовом стекле. Джош включил фары и сбросил скорость с тридцати до двадцати, а потом до десяти миль в час.

— Надеюсь, краску нам не поцарапает, — сказал он.

Они двигались против ветра, и Джош чувствовал, как «Блейзер» преодолевает давление. Здания были тёмными силуэтами на фоне потускневшего солнца. По мере приближения к окраине, несмотря на продолжающийся сильный ветер, облака пыли немного рассеялись. Газетный лист вспорхнул на лобовое стекло и распластался напротив лица Джоша. Не видя ничего, он притормозил, надеясь, что бумагу сдует, но она продолжала липнуть к стеклу. Джош открыл дверь, вышел наружу, снял листок, скомкал и пустил лететь.

Именно тогда он заметил тела на земле. Их было четыре, и они лежали на тротуаре лицами вниз, словно просто упали там, когда шли по улице. Три ближайшие к нему тела были неподвижны: по бокам и возле обуви ветер нагромоздил наносы мусора и обрывков, но дальнее тело — принадлежащее девушке — вроде бы пыталось подняться. Джош быстро шагнул вперёд.

— Нет! — крикнула ему из машины Лидия.

Он оглянулся на жену. Её побледневшее лицо было испуганным, в глазах дикий страх.

— Давай вызовем полицию!

Джош покачал головой:

— Она жива!

— Давай уедем отсюда!

Он отмахнулся от её протестов и поспешил к попавшей в беду женщине. Но она не попала в беду. Она вообще не двигалась. Голова, которая, как ему показалось, пытается подняться, оказалась всего лишь трепыхающимся бумажным пакетом, застрявшим у девушки в волосах. Руки, которые пытались приподнять тело, были кружившейся на ветру обёрточной бумагой, которую прибило к бокам туловища.

Джош остановился. В какой-то странный момент он увидел всю ситуацию со стороны — заброшенный городок, безумец на автозаправке, трупы на тротуаре — и внезапно испугался до чёртиков. Он медленно попятился, затем спешно обернулся.

Хлопая по ногам, Лидия с криком выскочила из «Блейзера». Сердце Джоша заколотилось в груди, когда он рванулся вперёд.

— В чём дело? — спросил он. — Что случилось?

Но Джош уже заметил прильнувшие к её ногам обрывки испачканной в губной помаде салфетки. Через открытую дверцу он заглянул в машину. Тихо шурша, на полу двигались и извивались пустые макдональдсовские пакеты. Сквозь мусор, наверх вкрадчиво проталкивалась согнутая соломинка для коктейля.

Джош захлопнул дверцу.

— Нам нужно убираться отсюда. — Он убрал с ног Лидии салфетку, чувствуя, как тошнотворно извивается в руках тонкая бумага. Бросил обрывки по ветру, который унёс их прочь; затем скривившись, вытер руки о штаны. — Пойдём.

Он схватил жену за руку и повёл по улице. Лидия всё ещё плакала, и Джош ощущал, как дрожат её мышцы под его пальцами. Они перешли дорогу. Остановились.

Двигаясь против ветра, к ним медленно приближался вал бумажного мусора: обёртки от зубочисток, оседлавшие мешки из-под обедов, смятые конверты и выброшенные ксерокопии, ползущие друг за другом по земле. Джош развернулся. Позади него ветер перекатывал журнальные страницы, использованные чайные пакетики, окурки, ценники и хозяйственные мешки. В небе над ними порхали гигиенические салфетки и бумажные полотенца, которые пролетали низко над головами, а затем делали петлю вверх, чтобы совершить ещё один нырок. Пульс Джоша участился.

— Сюда! — он перевёл Лидию на другую сторону улицы и, перейдя тротуар, завёл в магазин. Или в то, что от него осталось. Все полки и стеллажи были перевёрнуты, опрокинуты в узкие проходы. На полу — гниющая пища, раздавленные банки консервов и разлитая газировка, высохшая на белой плитке до состояния клея. Было темно — свет проникал только через витрину магазина, но безумный вой ветра снаружи не доносился, и за эту тишину они оба были благодарны.

Джош посмотрел на жену. Она уже не плакала. Её лицо выражало решительность, в глазах появилась целеустремлённость, и он почувствовал, что они близки как никогда раньше. Спонтанно двинувшись навстречу друг другу, они обнялись. Джош поцеловал её волосы, не обращая внимания на привкус пыли и лака для волос. Лидия уткнулась ему в плечо.

Затем они молча разомкнули объятия, Джош схватил и придвинул ближайший прилавок к двери. Затем подтащил и плотно прижал к стеклу ещё одну небольшую подставку. Импровизированная баррикада долго не продержится, но даст им немного времени, позволит подумать. В окружающее безумие сложно поверить, но, как следует поразмыслив, они смогут отсюда выбраться.

— Думай! — сказал он. — Нам нужно подумать! Что мы можем…

Огонь.

— Огонь, — воскликнул Джош. — Мы можем сжечь их! Это всего лишь бумага.

— Должно сработать, — воодушевлённо закивала Лидия. — Мы сможем их уничтожить. Я поищу спички. Ты поищи на витрине зажигалки.

— Постарайся найти уголь или жидкость для розжига.

Пробираясь по мусору и через мусор, Лидия двинулась в заднюю часть магазина. Перепрыгнув через прилавок, Джош тщательно обыскивал кучу сброшенных на пол предметов. Он обратил внимание, что бумажного мусора позади прилавка нет.

Джош рылся в куче сваленных брелков, когда на задах магазина закричала Лидия. Пронзительный истеричный крик, был так непохож на всё, что он раньше от неё слышал, что его озабоченному мозгу пришлось напрячься, чтобы понять, в чём дело. Затем Джош очнулся и побежал: перепрыгнул через стойку и бросился по ближайшему проходу в заднюю часть здания.

Открыв рот, но не издавая ни звука, Лидия стояла перед рядом холодильников выстроившихся вдоль дальней стены магазина. Джош проследил за взглядом жены. За стеклянными дверцами холодильников, там, где раньше хранились пиво, молоко и безалкогольные напитки, находилось восемь или девять мёртвых обнажённых тел, втиснутых как сардины. Их лица смотрели наружу, широко раскрыв глаза. Рты, запястья и щиколотки каждого трупа были туго обмотаны туалетной бумагой, что делало их похожими на заложников.

Джош тут же взял Лидию за талию и развернул, чтобы избавить от этого зрелища. Глядя сквозь заиндевевшее стекло на трупы, Джош сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и концентрируясь на боли, чтобы очистить разум от страха. В глазах каждого смотрящего на него мертвеца был ужас, ужас и обречённость, которая пугала ещё больше, словно в последний момент каждая жертва осознала неизбежность смерти.

Джош пригляделся и лишь тогда разглядел порезы. Порезы от бумаги — некоторые длинные и прямые, некоторые короткие и изогнутые, пересекающие грудь, ноги и лица обнажённых мужчин и женщин. Крови не было и порезы были видны лишь под определённым углом, но узор, который они образовывали, выглядел слишком упорядоченным, чтобы быть случайным, слишком аккуратным, чтобы быть неосознанным.

Порезы выглядели как письмена.

Джош уверенно положил руки на податливые плечи Лидии и повёл её по проходу, прочь от холодильников, в переднюю часть магазина, всё время оглядываясь и опасаясь заметить краем глаза случайное движение. Но трупы продолжали лежать, а обмотавшая их туалетная бумага оставалась неподвижной.

— Побудь здесь, — сказал Джош, оставив Лидию у витрины магазина. Он торопливо пробежался по хаосу проходов, отыскав, в итоге, коробок спичек и банку с жидкостью для розжига, погребённую под пакетами с углём. Бегом вернулся обратно. Увидел, как скопившийся у двери и возле окна бумажный мусор колышется на ветру.

И колышется против ветра.

Джош снял с жидкости для розжига красную пластиковую крышку с защитой от детей. Он не знал точно, что делать, но будь он проклят, если позволит бумагам добраться до него или до Лидии. Джош окинул её взглядом. Кажется, она немного пришла в себя и, вопреки опасениям, не была в ступоре от шока. Она, вроде бы, осознавала происходящее, и Джош подумал, что Лидия намного сильнее, чем он предполагал.

Джош убрал прилавки, которыми заблокировал дверь.

— Мы уходим отсюда, — сказал он. — Ты справишься?

Лидия резко кивнула.

Джош отошёл от полок. Как раз вовремя, подметил он. Под дверью в магазин пробралась вереница грязных, использованных ватных палочек, которые одна за другой потихоньку скользили по полу, подобно гигантскому червю.

Это была возможность опробовать оружие. Джош вытащил спичку, зажёг её, затем брызнул на палочки горючкой и бросил спичку. Маленькие тампончики занялись огнём, скручиваясь в чёрные угольки. Агония их предсмертных движений была беззвучной и от этого противоестественного зрелища у Джоша мурашки побежали по рукам. Он сделал глубокий вдох.

— Пойдём.

Джош открыл дверь и отпрянул, ожидая залетающий в магазин поток бумажного мусора, но там ничего не было, лишь ветер и пыль и он понял, что должно быть, бумаги увидели огненное представление. Посмотрел на Лидию:

— Подержишь горючку?

— Да, — ответила она.

Джош подал ей ёмкость, достал спичку и взял Лидию за руку. Они вышли наружу. Пока они шли через улицу к машине, на сильном ветру летал и порхал бумажный мусор, оставляя вокруг них и над ними пустой круг, сохраняющий свой размер. Когда они приблизились к «Блейзеру», накрывшие газеты его разлетелись, Джош и Лидия забрались через сторону водителя и быстро захлопнули дверь. Макдональдсовский мусор исчез с пола.

Джош потянулся к замку зажигания за ключами, но их там не оказалось. Он поискал на полу, похлопал себя по карманам, глянул на Лидию:

— Ключи у тебя?

Она покачала головой:

— Разве ты не забирал их с собой?

— Я оставлял их здесь. Чёрт! — Он хлопнул ладонями по рулевому колесу, отчего громко прогудел клаксон. Они оба подпрыгнули.

Мусор снаружи кружился всё ближе — по земле к ним медленно подкрадывались обёртки от фастфуда, рядом ползли рваные постеры.

— Давай вернёмся на заправку, — сказала Лидия.

Джош кивнул:

— Я думаю, им всё-таки нужна ещё одна демонстрация, чтобы они наверняка оставили нас в покое. Вылезай.

Они выбрались из машины, и Джош облил переднее сиденье жидкостью для розжига.

— Что ты делаешь? — возмутилась Лидия. — Это же наша машина. Она нам нужна! Без неё мы никогда отсюда не выберемся.

— Выберемся! — Джош зажёг спичку и бросил её на переднее сиденье. Вспыхнув, ткань чехлов занялась огнём, и бумаги на улице явно заволновались, закружились в бессвязном неистовстве, расширяя круг вокруг них.

Джош снова схватил жену за руку, и они направились обратно, в сторону заправки. Пыль задувала и жалила им глаза. На полпути, они увидели на шоссе машину, едущую в их направлении.

— Машина! — взволнованно крикнул Джош.

Он быстро вышел на разделительную полосу и замахал руками вверх-вниз в классическом сигнале бедствия.

Автомобиль приближался.

— Помогите! — завопил Джош. — Помогите!

Просигналив, машина проехала мимо.

— Говнюк! — раздосадованно прокричал Джош, выставив средний палец. — Грёбаный сукин сын…

— Давай дойдём до заправки, — успокаивая, Лидия положила руку ему на плечо. — Может, тот старик нам поможет.

— Он даже себе помочь не может. Если бы мог, его бы там не было.

— Будут и другие машины. Это же магистральное шоссе. Кто-нибудь непременно остановится.

— Если мы устроим аварию, — кивнул Джош и угрюмо улыбнулся. — Пойдём.

Заправка была пустынной. Они обыскали контору, гараж, мужской и женский туалеты, но никаких признаков заправщика не нашли. Уже было около пяти, и, хотя никто из них не произнёс ни слова, оба понимали, что скоро стемнеет. Несмотря на то, что за исключением нескольких обрывков блуждающих на ветру шоссе было чистым, пустыню окружающую заправку покрывал бумажный мусор, количество которого росло с каждой минутой.

— Что будем делать? — спросила Лидия.

— Будем жечь. — Джош снял с крюка один из заправочных шлангов.

— А вдруг?..

— Не волнуйся, — сказал он.

Нажав ручку пистолета, Джош начал заливать бензином землю и бетон вокруг бензоколонок. Остановился, подал Лидии спички, оставив несколько штук себе.

— Выйди на дорогу, когда будет проезжать машина — скажешь мне. Если что-нибудь двинется в твоем направлении, воспользуйся горючкой и подпали это.

Лидия начала что-то говорить, но увидев почти фанатичную решимость на его лице, решила не возражать. Через тротуар она медленно пошла к шоссе.

Увлажняя территорию вокруг колонок, Джош продолжал заливать землю бензином. Шланг был коротковат, но Джош подошёл к зданию как можно ближе и полил бетон перед ним. Окружающий бензозаправку бумажный мусор безумно и лихорадочно кружился.

— Машина! — крикнула Лидия. — Машина!

Джош бросил шланг, подбежал к краю бензиновой лужи и чиркнул спичкой об тротуар. Та загорелась и погасла на ветру.

— Машина! — кричала Лидия.

Он зажёг другую спичку, бросил её, и земля взорвалась вспышкой огня, опалив ему лицо. Чувствуя за спиной жар, Джош побежал к Лидии и когда он достигнул обочины шоссе, заправочные колонки с оглушительным грохотом взорвались. Землю тряхнуло, а чуть позже с неба посыпались куски металла. Небольшой раскалённый обломок приземлился рядом с ногой Джоша, другой упал рядом с Лидией, но ни один из фрагментов их не задел.

— Давай! — Джош выбежал на шоссе.

Машина ехала с юга, а не с севера, и он стоял посреди полосы северного направления, размахивая руками, отчаянно кивая в сторону горящей бензозаправки.

Примерно в ярде перед ним машина остановилась. Усатый мужчина средних лет с чёрными с проседью волосами высунул голову в окно:

— Что случилось?

— Взрыв! — сказал Джош, пока он и Лидия бежали вперёд. — Нам нужна помощь.

— Запрыгивайте быстрее, — распорядился мужчина. — Моя жена рожает, и мы не можем терять время.

Они забрались на заднее сиденье автомобиля. Глядя в окно отъезжающей машины, Джош увидел, как над местом где они стояли кишит разъяренный бумажный мусор. Остальной летал вокруг поднимавшейся от огня спирали дыма.

Джош надеялся, что весь этот чёртов город сгорит. Он взял Лидию за руку, сжал её и улыбнулся. Но она, нахмурившись, смотрела вперёд. На передних сиденьях молчали водитель и его жена. Мужчина сосредоточился на дороге. Жена рядом с ним была укутана в плотное покрывало, хотя в машине, не оборудованной кондиционером, было очень жарко, почти душно.

— У вас будет ребёнок? — спросила Лидия.

— Да.

— А где больница?

— В Финиксе.

— Разве Тусон не ближе?

Мужчина не ответил.

Лидия сдвинулась вперёд.

— Миссис… — начала она.

— Она спит. — Голос мужчины был резким, слишком резким, и пристыженная Лидия отодвинулась.

Сердце Джоша сделало предупреждающий скачок в груди. Сидя возле окна, прямо за пассажирским сиденьем и прекрасно видя пространство между женой и дверью, он вытянул шею вперед, чтобы приглядеться получше. Напрягся, когда увидел под одеялом рукав, свисающий с края сиденья; увидел упаковки от жвачки на пальцах; обернутую в туалетную бумагу ладонь.

Но он ничего не сказал, лишь сильнее сжал руку жены.

— Надеюсь, мы успеем вовремя, — сказал водитель.

— Да уж, — согласился Джош.

С пересохшим ртом он посмотрел на Лидию. Машина мчалась через пустыню к Финиксу.

Перевод Шамиля Галиева

Идол

Будучи подростками, каждый раз, когда мы смотрели «Бунтарь без причины», мой брат неизменно предлагал нам найти баллонный ключ Джеймса Дина. Мы жили в Южной Калифорнии, поэтому мы знали, что сцена, в которой Дин отправляется на экскурсию, ссорится с одним из своих одноклассников и бросает этот ключ через стену в кусты, была снята в обсерватории Гриффит-парка. «Он все еще должен быть там», каждый раз убеждал мой брат. «После съемок этой сцены, люди, которые сняли фильм не спускались с холма и не копались в кустах. Сколько тогда стоили баллонные ключи ключи? Доллар?»

Он не мог быть единственным, кто до этого додумался, подумал я. Наверняка, за прошедшие годы многие люди думали о том же.

Но что это были за люди?

* * *

— Там! Ты видел?

Мэтт остановил видеомагнитофон и перемотал кассету на секунду назад.

— Смотри внимательно.

Джеймс Дин, круче крутого в своей красной куртке, отошел от группы юнцов. «Я не хочу никаких проблем», сказал он. Понимая, что баллонный ключ в его руке может быть воспринят как оружие, он поднял его и швырнул за скалу.

Мэтт нажал кнопку «Пауза» на пульте, и видео остановилось. Дин и банда неподвижно смотрели на баллонный ключ, застывший в ясном голубом небе. Мэтт нажал кнопку «Покадровый просмотр», и баллонный ключ очень медленно начал падать. Он остановил изображение как раз перед тем, как камера переключилась на другой ракурс.

— Видишь. Вон туда. Прямо в те кусты.

Я покачал головой:

— Это глупо.

— А вот и нет. Черт, мы разбогатеем, если сможем его найти. Ты представляешь, сколько такая хрень может стоить?

Вчера вечером Мэтт записал на кассету «Бунтаря без причины», а теперь пытался убедить меня шариться в кустах у подножья холма обсерватории Гриффит-парка, в поисках баллонного ключа, который Дин бросил в фильме.

— Хорошо — сказал Мэтт. — Давай размышлять логически. Сколько людей знают, что эта сцена была снята в Гриффит-парке? Лишь жители Южной Калифорнии, верно?

— Какие-то два-три миллиона.

— Да, но как ты думаешь, сколько из них когда-либо пробовали найти его?

— Много кто пытался.

— Да ты спятил.

— Слушай, после смерти Дина фанаты обыскивали страну, пытаясь найти хоть что-нибудь из памятных вещей. Они даже продавали салфетки, к которым он прикасался.

— Ты действительно думаешь, что люди шарились по кустам, пытаясь найти этот кусок металла?

— Да.

— Ну, а я так не думаю. Мне кажется, что он все еще там, ржавеет в земле.

— Отлично. Иди ищи. Тебя никто не держит.

— Ты же знаешь, мне не нравиться ездить в Голливуд одному. — Мэтт выключил видеомагнитофон. — Все что от тебя требуется, это оказать мне моральную поддержку. Просто поехали со мной. Я все сделаю сам. А если найду баллонник, поделим все пополам.

— Ни за что.

— Да ладно тебе.

— Ты глухой, или просто тупой? Я сказал нет!

Придумав кое-что, Мэтт неожиданно заулыбался:

— Мы можем пригласить девчонок. Проведем день вместе: посмотрим на обсерваторию, устроим небольшой пикник…

Стоит признать, звучало неплохо. Стеф уже на протяжении нескольких недель пилила меня, чтобы я куда-нибудь ее сводил, придумал что-нибудь новое и захватывающее, взамен надоевшему «ужин-и-киношка» времяпровождению, так что эта идея была как нельзя кстати.

— Хорошо — согласился я. — Но я не собираюсь помогать тебе копать. А если тебя арестуют за вандализм или что-нибудь подобное, то я тебя не знаю.

Мэтт улыбнулся:

— Вот это друг так друг.

Он вышел из комнаты, чтобы позвонить Джули, а я взял пульт и переключил канал на MTV.

Мэтт вернулся через несколько минут.

— Она не сможет пойти. В эти выходные приезжает ее дедушка из Сент-Луиса, и она должна быть дома.

— Ну… — начал я.

— Ты обещал. — Мэтт встал перед диваном на колени в позе пародирующей мольбу. — Я не буду мешать. Вы меня даже не заметите. Я просто осмотрю кусты, а вы двое сможете делать все, что пожелают ваши маленькие сердца. Все, что вам нужно сделать, это отвезти меня туда и обратно.

— А ты ведь действительно серьезно настроен? — засмеялся я.

— Это великолепная идея. Даже если кто-то додумался до этого раньше, в чем я лично сильно сомневаюсь, он вряд ли шарился в кустах целый день, пытаясь найти эту штуковину.

— Возможно ты прав.

От Мэтта я позвонил Стефани, но она тоже отказалась. Приближались экзамены, и ей нужно было серьезно подготовиться. Она и так многое пропустила из-за меня.

— Хорошо, — сказал Мэтт. — Значит, только мы двое.

— Я только за рулем. Не собираюсь тратить свое время пытаясь найти что-то в этих кустах.

— Я в курсе.

Мы стояли на маленькой парковке, прямо возле обсерватории, на том же самом месте, где около сорока лет тому назад стоял Джеймс Дин, и разглядывали низкую каменную стену. Мэтт внимательно изучал собственноручно нарисованную карту, пытаясь выяснить, куда именно упал тот баллонный ключ. Мэтт отошел от стены на три шага и сделал вид, будто что-то бросил через нее. Его взгляд последовал за дугой и, в итоге, нацелился на заросли высоких кустов на полпути к подножью холма.

— Вот оно где, — указал Мэтт. — Это находится вон там.

Я кивнул.

— Запомни это место. Приметь, где находятся эти кусты. Нам нужно будет распознать их снизу.

Я кивнул еще раз:

— Конечно.

Мэтт засмеялся, пытаясь изобразить смех скупердяя:

— Мы разбогатеем.

— Ага. Конечно.

Он сделал пометку на своей карте.

— Давай. Пошли.

Мы вернулись на стоянку перед обсерваторией и по извилистой дороге поехали к парку внизу. Скинулись на долларовый взнос и припарковались возле игровой площадки.

Мэтт посмотрел вверх по склону холма, затем на свою карту.

— Как я понимаю, мы идем прямо отсюда, поворачиваем налево, может быть, в тридцати ярдах, и продолжаем идти вверх, пока не натолкнемся на большую пальму.

— Верно.

Мы вышли из машины, взяли лопаты из багажника, осмотрелись, чтобы убедиться, что никто на нас не смотрит, и поспешили в кусты.

Я действительно не собирался помогать ему, но все-таки передумал. Что бы я делал? Сидел весь день в машине, пока он шастает по лесу? Кроме того, это может быть забавно. И мы на самом деле можем что-нибудь найти. Пока мы поднимались, Мэтт продолжал говорить, и, стоит признать, его азарт был заразительным. Он был настолько уверен в себе, так доверял своим расчетам, что я начал думать, что, да, может мы действительно первые, кто пытается найти эту вещицу.

— Уверен, что киношники его потом не забирали, — сказал Мэтт, перепрыгивая через небольшой куст репейника. — Думаешь, они будут тратить время, обыскивая акры зарослей в поисках стремного, дешевого куска металла?

А в этом был смысл.

Мы взбирались больше часа. На машине мы бы добрались до вершины холма за пять или десять минут. Но пешком… это другая история. Я где-то читал, что Гриффит-Парк покрывает несколько квадратных миль, и теперь в это верилось легко.

Ужасно уставшие, мы добрались до пальмы Мэтта, остановились и немного посидели под деревом.

— Черт возьми, почему мы не взяли с собой попить? — спросил я. — Как можно быть настолько тупыми?

Мэтт сверялся с картой.

— Тут недалеко. Еще пятнадцать, может двадцать минут ходьбы. Полчаса — максимум.

— Полчаса? — застонал я.

Мэтт встал, смахивая со штанов палые листья.

— Пошли. Чем скорее доберемся, тем скорее закончим.

— Что если это даже не то место?

— Это то место. Я просмотрел эту видеозапись двадцать раз.

Я заставил себя встать.

— Хорошо. Пошли.

Как оказалось, участок где, по мнению Мэтта, лежал баллонный ключ, был окружен густыми, почти непроходимыми кустами, многие из которых были усеяны шипами. Через одни мы перепрыгивали, под другими проползали, и через некоторые — просто продирались. Мои рубашка и брюки теперь были в рваных дырах.

— Ты мой должник, — сказал я, когда мы пересекли особенно сложное место. Я перешагнул через чудовищного жука, который словно вылез со страниц какого-нибудь писателя-фантаста. — Ты у меня в огромном долгу.

Мэтт засмеялся:

— Я тебя услышал.

Он схватился за низко висящую ветвь дерева и перемахнул через несколько спутавшихся кустов манзаниты. Я последовал примеру.

— Черт!

Крик Мэтта я услышал раньше, чем приземлился. Промахнувшись, я упал на бок, затем встал, отряхивая грязь.

Мы оказались на небольшой поляне, окруженной со всех сторон стеной зарослей. Посреди прогала стоял самодельный деревянный сарай.

А на стене сарая, белыми печатными буквами было аккуратно выведено слово:

ГИГАНТ[6]

— Они нашли его. Какие-то долбоебы уже нашли его. — Мэтт кинул лопату. Он выглядел так, словно его только что ударили в живот. — Я был абсолютно уверен, что мы будем здесь первыми.

Не хотелось лишний раз напоминать, но я должен был сказать:

— Я тебя предупреждал.

Мэтт неподвижно стоял в тишине.

Я посмотрел на сарай, на белые буквы слова — ГИГАНТ — и хотя от жары я вспотел как слон, мне вдруг стало холодно. В этой маленькой корявой постройке, в самом факте ее существования, было нечто жуткое; нечто, отчего хотелось перепрыгнуть через стену кустов и направиться вниз по склону прямиком к машине. Фанатичный интерес и посмертное поклонение, которые окружали людей вроде Джеймса Дина, Мэрилин Монро и Элвиса, всегда беспокоили меня, всегда заставляли чувствовать себя немного неловко, и сарай передо мной усиливал это чувство в десять раз. Это не было частью музея или коллекции, это был какой-то… храм.

И тот факт, что он явно было самодельным и находился в глуши, спрятанный в труднодоступном месте, лишь усиливал мое беспокойство.

Я не хотел встречаться с фанатиками, которые его создали.

Мэтт все еще молча стоял, и пялился на сарай.

— Давай проверим что там, — я изобразил храбрость, которой не чувствовал. — Давай посмотрим.

— Хорошо. — Мэтт устало кивнул. — Почему бы и нет.

Пройдя по поляне покрытой короткой травой, мы шагнули в открытые двери. Нам потребовалось время, чтобы после дневного света снаружи приспособиться к темноте внутри.

Глаза Мэтта привыкли быстрее.

— О Боже… — вздохнул он.

Стены сарая были обклеены сотнями, или даже тысячами фотографий. На снимках были женщины: некоторые молодые, некоторые среднего возраста, некоторые старые.

Все они были голыми.

Женщины располагались в разных позах, и внизу на каждой фотографии была подпись.

Но это еще не все.

В центре комнаты, из большого квадратной глыбы камня, торчал баллонный ключ. Тот самый баллонный ключ, который бросил Джеймс Дин. Нижняя половина с изогнутым долотом застряла в скале. Верхняя половина с закругленным торцом баллонного ключа прямо вверх. Металл был безупречно отполирован, на нем не было и намека на ржавчину.

Было очевидно, что об этом инструменте кто-то заботился.

Озноб, который я почувствовал снаружи домика, вернулся, и стал еще больше.

— Боже, — снова прошептал Мэтт. Он прошел в центр комнаты и осторожно потрогал железный баллонный ключ. — Что это, черт подери, такое?

Я старался, чтобы мой голос звучал не слишком серьезно:

— Это то, что ты искал все утро.

— Я в курсе, мудила. Я имею в виду, вот это что? — Мэтт обвел рукой комнату.

Я покачал головой. Ответа у меня не было.

Мэтт взобрался на каменную плиту и расставил ноги над баллонным ключом. Ухватился обеими руками и попытался его вытащить. От усилий лицо Мэтта покраснело, вены на шее и руках взбухли, но инструмент не сдвинулся.

— Знаешь, что это мне напоминает? — спросил я.

— Что?

— Меч в камне. Помнишь, как те рыцари годами пытались вытащить меч из камня, но так никто и не смог? А потом Артур вытащил его и стал королем Англии?

— Ага.

— Может ты станешь следующим Джеймсом Дином, если вытащишь этот ключ.

— Мы оба станем богатыми, если я его вытащу.

Мэтт снова напрягся, пытаясь вытащить этот неподвижный кусок металла. Дотянулся до лопаты и начал вырубать железку у основания.

Я глянул на нее, а затем мой взгляд вернулся к фотографиям на стене.

Обнаженным фото.

Я повернулся. Передо мной, на уровне глаз, была фотография великолепной рыжеволосой девушки лежавшей на кровати с раздвинутыми ногами. Ее груди были маленькими, но с огромными сосками. Волосы на лобке доказывали, что рыжий цвет волос — ее натуральный. Поперек нижней части фотографии нацарапано имя — какая-то Ким.

На фото рядом был вид сзади. Огромная лысая вагина и маленький, розовый анус отчетливо видневшийся между раздвинутых ягодиц женщины. Но не так отчетливо, как ее лицо на заднем плане, заглядывающее между ног. Ее звали Дебби.

Дальше была фотография Джули.

На какое-то мгновение, я уставился на фото, не в силах поверить в то, что вижу. Джули, девушка Мэта, стояла держа руки на боках, расставив ноги и улыбаясь в камеру.

Я отвел взгляд. Не скажу что поза была интимной или многое показывала. Все, что я мог видеть это ее чрезмерно пышные груди и треугольник темно-коричневых лобковых волос между ног. Но мне не нравилось видеть девушку моего друга обнаженной. Лицезрение этого фото, каким-то образом казалось непристойным вторжением в их личную жизнь.

Мэтт все еще пытался достать баллонный ключ.

А я все размышлял, стоит ли ему говорить об этом. С одной стороны, он был моим другом, лучшим другом, и я не хотел делать ему больно. С другой стороны, Мэтту стоило об этом знать, и он хотел бы это знать, неважно насколько неприятно это будет; и если я действительно его друг, я ему расскажу. Я откашлялся.

— Мэтт?

— Что?

Он даже не удосужился поднять взгляд.

— Тебе надо бы глянуть на кое-что.

— На что именно?

Я сделал глубокий вздох.

— Джули.

Он перестал дергать баллонный ключ и спрыгнул с камня. Его хорошее настроение как рукой сняло:

— О чем ты…? Ты ведь не серьезно.

Я указал на фото.

Мэтт уставился на фото, затем осмотрел снимки вокруг. Он сделал глубокий вздох, затем сорвал фотографию со стены. За ней была другая — фото голой женщины с прической «улей» в стиле 60-х.

— Пиздец — сказал тихо Мэтт. Он начал рвать фотографию Джули на маленькие кусочки, роняя их в грязь. На глазах у него выступили слезы. — Пиздец — повторил он.

Я прекрасно понимал что Мэтт сейчас чувствует, и хотел как-то сгладить ситуацию.

— Может она…

Он повернулся ко мне.

— Может она, что?! Как ты это можешь объяснить, а? Какие рациональные объяснения могут быть вот этому?

Я покачал головой. Я ничего не мог сказать на это. По щеке Мэтта скатилась слеза.

— Просто пиздец, — слова застряли у него в горле.

Теперь я чувствовал себя еще хуже. Я никогда раньше не видел как Мэтт плачет, и каким-то образом это беспокоило и задевало больше, чем вид его голой девушки. Мне казалось, что я должен как-то поддержать Мэтта: коснуться плеча, похлопать по спине… сделать хоть что-нибудь. Но раньше я никогда этого не делал и понятия не имел, как сделать это правильно, поэтому просто вышел из сарая, оставив Мэтта один на один со своей болью. Если я не могу утешить его, то хотя бы дам возможность побыть одному.

Я подумал о Стефани, о первой встрече на которой мы познакомились. Я был рад, что она истинная христианка. Раньше меня очень злили и раздражали ее пуританские взгляды на жизнь, и мы много раз были на грани расставания из-за того, что она стойко хранила девственность, но на этот раз я был рад что Стефани не представляет секса до замужества. Может я и не получал ничего, и снимал сексуальное напряжение мастурбацией, но, по крайней мере, я знал, что обнаженного фото Стеф на этой стене не было.

А как же Джули?

Понятия не имею. Может, фото на стену прикрепил ее бывший. А может…

— Это прямо здесь!

Я повернул голову в сторону кустов.

— Боже! Я с десяти лет ждала этого момента!

Два голоса, женские, приближались в нашу сторону.

У меня засосало под ложечкой. Я поспешил назад в постройку.

— Мэтт! — прошипел я. — Кто-то идет!

— Что?

— Две женщины идут сюда!

Он взял лопаты лежавшие посреди комнаты и улыбнулся. Что-то в этой улыбке привело меня в ярость.

— Ты хочешь сказать, что мы поймаем их с поличным?

Я жестом велел ему замолчать и прошептал:

— Нам надо спрятаться!

— Зачем?

Я понятия не имел зачем, но чувствовал что так нужно, был уверен в этом. Я быстро осмотрел комнату. В дальнем углу стояла небольшая стопка коробок и упаковочных ящиков.

— Пошли! — прошептал я.

Подойдя к коробкам я залез в одну из них, и порадовался, что Мэтт последовал моему примеру. Голоса уже звучали очень близко, прямо за дверями.

— Ты принесла свою фотографию?

— Конечно.

Мы пригнулись. Я услышал как они вошли в сарай. Голосов слышно не было, но шарканье шагов было громким. По звукам казалось, что женщин было гораздо больше, чем две.

Меня одолело любопытство, и я выглянул за край коробки. Их было больше, чем две, скорее пятнадцать, или двадцать. Там были две шестнадцати-, или семнадцатилетние девушки, разговор которых я слышал; и кучка других девчонок-подростков. Компанию им составляли четыре или пять женщин, которым было за тридцать.

Я быстро спрятался, пока меня не заметили.

Слышались шепот и шарканье, кто-то прочистил горло, кто-то нервно покашливал. Одна из женщин среднего возраста заговорила:

— Ты знаешь что делать?

— Мне мама все объяснила — ответила одна из девочек.

— Ты девственница?

— Да.

— Хорошо. Когда закончишь, можешь разместить своё фото, рядом с фотографией матери.

Матери?

Господи.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Я слышал, глубокое дышит Мэтт в коробке рядом, и мое собственное дыхание казалось невероятно громким. Я был в ужасе, что нас могут найти, хоть и не мог сказать, почему перспектива раскрытия так пугала меня.

Стало слышно как расстегивается ремень, звук молнии. Что-то упало на грязь, что-то мягкое, и за этим последовал тихий шорох. Кто-то прошел в центр сарая.

Затем снова наступила тишина.

Внезапно я услышал резкий вздох. Небольшой болезненный стон и выдох. Еще один вздох.

Хотелось узнать что там происходит. Я еще раз рискнул выглянуть из коробки.

И сразу же присел.

Одна из девушек помоложе, самая красивая, насаживалась на железку. Она сидела над камнем на корточках, совершенно голая, закругленный конец баллонного ключа уже был внутри нее. Лицо девушки исказилось, казалось, что она испытывает физическую боль вперемешку с божественным экстазом.

Остальные девушки и женщины сидели перед ней в таком же положении, на корточках, и пристально наблюли за каждым ее движением.

Что, черт возьми, здесь происходит? Глубоко дыша я уставился на выцветший коричневый картон своей коробки. Эти женщины одержимые фанатки клуба Джеймса Дина, или это какой-то странный культ?

А как насчет Джули?

Девушка громко ахнула, затем застонала.

Это был не стон боли.

Стоны усилились, громкие и безудержные, дыхание девушки звучало как короткие и страстные вздохи.

Я подумал о тех фото на стенах, о тысячах фотографий. Неужели все те женщины это делали? Видимо, да.

По словам девочки, мать рассказала ей что и как надо делать. А насчет остальных, как они об этом узнали? Тоже мама рассказала?

Сколько женщин знали об этой лачуге?

Все женщины Южной Калифонии?

У меня выступили мурашки на руках и на шее. Это было неправильно, это было неестественно, и я испугался вместо того, чтобы возбудиться. Я не понимал, что происходит, и не хотел понимать.

Джули

Я поймал себя на мысли, что думаю о загадочных тайных сообществах, о фильмах ужасов и о романах про извечные тайны женщин и про их секреты, которыми они никогда не смогут поделиться с мужчинами. Вспомнил…

Стефани

… что мужчин, пытавшихся вторгнуться в эти тайны, всегда убивали.

Если Джули знает, значит и Стефани знает. Они же лучшие подруги.

Мои мысли пронзило понимание. Я был уверен, что Стефани во всем этом не участвует, но, может, я ошибаюсь. Может, она уже сделала это. Может, ее фотография тоже где-то здесь. Или, возможно, здесь была ее мать. Ведь Стефани и ее мать родились в Лос-Анджелесе.

Но Стефани была религиозной. Она была христианка. И девственница.

Хотя девушка на камне тоже была девственницей. Видимо, это необходимое условие.

Наверное Джули тоже была девственницей, до того как пришла сюда.

Я засел в коробку еще глубже.

Девушка на камне простонала в последний раз. Я услышал, как она спрыгнула на землю, а затем сарай наполнился смехом и разговорами, когда девушку начали поздравлять.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я никогда не забуду, как это происходило. Величайший момент в моей жизни.

— Разве это не было чудесно?

— Ты почувствовала Его присутствие?

Девушка торжественно подписала свое фото и повесила где-то на одной из стен.

В итоге, примерно через треть часа все ушли.

Я просидел в коробке еще минут пять, чтобы увериться в безопасности, затем медленно и с трудом поднялся. Дотянулся до коробки Мэтта и стукнул:

— Вылазь, — сказал я. — Давай валить нахрен отсюда.

Я глянул на баллонный ключ. Даже в тусклом свете сарая, он влажно и поблескивал.

Мне было интересно, куда девушка прикрепила свое фото. Мэтт молча вылез из коробки. Взяв лопаты, он вышел за дверь. Я недолго постоял в одиночестве, оглядывая стены со слоями перекрывающих друг друга фотографий. Интересно, Стефани тоже где-то здесь?

Она трахнула себя баллонным ключом Джеймса Дина? По спине пробежал холодок; я вдруг понял, что остался в маленькой постройке совсем один и поспешил на улицу.

К машине мы шли молча. Когда мы добрались до парковки, я открыл багажник и Мэтт бросил лопаты внутрь. По дороге домой мы не разговаривали.

Увидев Стефани на следующий день, я размышлял: стоит ли спрашивать ее о сарае. Знает ли Стеф о нем, или нет: этот вопрос мучил, заставляя разум рисовать всевозможные сцены ужасов и извращений. Но в итоге я ничего не спросил. Я решил, что не хочу этого знать. Неделю спустя я обнаружил у нее в комоде обнаженное фото.

Стефани была в ванной, готовилась к нашему свиданию; ну, а я, как обычно, лазил в ее вещах. Фото лежало прямо на трусиках. Я осторожно взял его. До сих пор я ни разу не видел Стеф обнаженной; хотя несколько дней назад, на заднем сиденье машины, мне удалось оголить её грудь. Я тщательно изучал фотографию. Стефани сидела вытянув ноги и согнув их в коленях: розовые губки ее влагалища были отлично видны.

Она была побрита.

Я услышал, как дверь в ванную открылась и на мгновение задумался: стоит ли показать ей фото. Кто ее фотографировал? Она сделала это сама, с помощью таймера на камере? Это сделал какой-то парень? Или девушка? Но я почти инстинктивно бросил фото поверх ее трусиков, поспешил обратно на кровать и быстро схватил журнал, притворяясь будто читаю.

Дверь открылась, я поднял взгляд.

Комод все еще был открыт.

Я забыл закрыть его.

Стеф сразу же это заметила. Она посмотрела на комод, затем на меня, я улыбнулся ей, изображая абсолютную невинность, делая вид, что ничего не видел. Она улыбнулась мне в ответ и невзначай закрыла комод.

Стефани прошла по комнате и присела ко мне на кровать.

— Я забыла тебе сказать, — начала она. — Свидание в следующую субботу отменяется.

— Почему?

— Кое-кто приедет.

Я отбросил журнал в сторону:

— Но мы же давно собирались поехать в Диснейленд.

Она приобняла меня.

— Я знаю, но моя мама и несколько ее подруг хотят устроить нечто вроде пикника, и я должна пойти с ними.

У меня во рту внезапно пересохло. Я попытался облизнуть мои губы.

— Куда?

— В Гриффит-Парк.

— Можно я тоже поеду?

Она покачала головой.

— Боюсь, что нет. Это только для нас, для девочек.

— Я не буду…

— Нет. — она улыбнулась и ущипнула меня за нос. — Ревнуешь?

Я посмотрел на нее, посмотрел на закрытый комод, задумался на секунду и покачал головой.

— Нет. — медленно сказал я. — Думаю, нет.

— На следующей неделе мы с тобой совершим нечто особенное. Только ты и я.

— Это что же?

— Увидишь.

— Ты уже что-то задумала?

Стефани кивнула.

— Хорошо. — сказал я.

Мы поцеловались.

Перевод Сергея Фатеева

Кожа

Я очень любил придорожные аттракционы, вышедшие в обилии из Южной пустыни в шестидесятые. В детстве родители иногда возили меня в такие места имеющие историческую ценность, но только в самые крупные, минуя захудалые.

Я же запасался брошюрами и проспектами всех-всех туристических точек в проезжих отелях. Планировал, что когда вырасту, обязательно посещу их самостоятельно.

Но по прошествии лет, многие из них просто исчезли. «Кожа» — это моя дань уважения тем несбывшимся поездкам. И все же, я не сержусь на родителей. Дом в «Коже» тоже имеет очень важное историческое значение. И семье из рассказа не следовало в него заходить.

* * *

Бежево-белый указатель на краю дороги казался крошечным и хоть Эд и был в контактных линзах, ничего разобрать так и не смог. Поэтому он притормозил, поравнявшись с указателем.

— Что там? — обратился к Бобетт.

— Пишут: «Историко-архитектурный памятник. Дом Чапмэнов. Одна миля.»

Эд обернулся к детям.

— Остановимся?

— Ага — сказала Пэм.

Эда неопределенно пожала плечами.

— Значит сделаем остановку.

Эд ехал медленно, позволяя другим легковушкам и грузовикам идти на обгон, пока не заметил следующий бежево-белый указатель. Шоссе свернуло на неприметную узкую дорогу, идущую по прямой через луг к лесу на другой стороне.

— Вот мы и приехали! — воскликнула Пэм. Она отстегнула свой ремень безопасности и начала подпрыгивать на сидении. Бобетт, услышав щелчок ремня, строго взглянула на дочь поверх подголовника.

— Юная леди, верни все как было.

— Я лишь…

— Быстро.

Пэм снова пристегнулась.

Дорога вошла в лес и вскорости вывела на поляну, где расположилась приземистая коричневатая хижина. Она не была сложена из бревен, но походила на деревянную, крышу покрывал дерн. Спереди были распахнутые окно и дверь.

— Ладно, — произнес Эд, — выгружаемся. Приехали.

Прошло уже несколько часов после обеда в «Бургер Кинге» в Шайенне и их ноги затекли от неподвижности. Пэм и Эда выпрыгнули, затопав по гравию своими теннисными туфлями, пока Эд со стоном выбирался наружу. Бобетт вышла и потянулась. В машине работал кондиционер, и они не чувствовали, как жарко снаружи. Было явно больше тридцати по Цельсию и безветренно. На голубом небе — ни облачка, а из кустарников слышалось монотонное гудение цикад.

— Надеюсь тут есть где освежиться, — сказала Бобетт.

Эд улыбнулся.

— Ага, вон там, в кустах.

— Очень смешно.

— Та чего? У нас остались бумажные стаканчики из под колы.

Бобетт покачала головой.

— Фантазер.

Они обогнули небольшую засохшую лужу и приблизились к хижине, остановившись рядом с табличкой, вмонтированной в цементное основание.

— Дом Чапмэнов, — громко прочитал он. — Построен в 1896. Дом Чапмэнов является самым старым из сохранившихся домов из кожи в Вайоминге.

Он нахмурился.

— Дом из кожи?

Подойдя ближе к хижине, Эд рассмотрел, что она не деревянная, как показалось сначала, а сделана из потемневших коричневатых кож животных. Кожу натянули на деревянные рамы, причем в некоторых местах так сильно, что солнечный свет вырисовывал паутину вен внутри.

Бобетт передернуло.

— Мерзость.

Эд пожал плечами.

— Думаю ресурсы на строительство в те времена были весьма скудные. Кто знает? Может у них не хватало нужных инструментов чтоб использовать традиционные материалы.

— Тут деревянные рамы, — язвительно произнесла она. — И я не вижу вокруг недостатка в древесине и камнях.

— Ладно, заходим.

— Я, пожалуй, останусь тут.

— Да идем.

— Нет.

— Как знаешь.

Он обернулся к девочкам.

— Ну а вы?

— Идем! — воскликнула Пэм взволновано. Они с Эдой последовали за ним сквозь низкий дверной проем в хижину. Внутри было темно. Вероятно, дверь и окно с востока давали достаточно света утром, но сейчас освещения недоставало. Вдоль стены шла низкая скамья, тоже из кожи, а в центре находилась яма для разведения костра. Пол был в грязи.

Наверно, они должны были прийти в восхищение, восторг или хоть как-то проявить интерес, но все эмоции будто остались снаружи. Оживленные разговоры Пэм и Эды смокли, к удивлению любопытство переросло в страх. Что-то неопределимое и болезненное внутри хижины заставляло чувствовать себя неуютно. Его внимание привлекла небольшая круглая заплатка из кусочка светлой кожи на стене у окна.

— Эд! — позвала Боббетт снаружи. Ее голос звучал слишком громко с явным намеком на панику.

Это стало хорошим предлогом чтобы покинуть хижину, и они ретировались на свет. Бобетт все еще стояла возле таблички.

— Что такое?

— Хижина сделана из кожи людей, — сказала она. — А не из кожи животных. Читай.

Он снова принялся читать. Согласно табличке, дом Чапмэнов был одним из нескольких домов, сделанных из человеческой кожи в Вайоминге в конце девятнадцатого века. Кто их построил так и осталось загадкой.

Он взглянул на Бобетт. Ее трясло.

— Уезжаем прочь, — сказала она.

Он кивнул и указал девочкам садиться в машину. Перед тем как самому захлопнуть дверь сделал фотографию хижины. Не слишком и хотел этого, но ведь обычно они всегда фотографировали на память посещенные места.

По шоссе ехали в тишине. Эд пытался сфокусировать на дороге, но в мыслях снова и снова возвращался к небольшому круглому кусочку кожи у окна хижины. Не мог выбросить из головы, что кусочек кожи мог быть с головы ребенка. Это угнетало и заставляло гнать по шоссе, чтобы как можно скорее увеличить расстояние от хижины.

Спустя какое-то время он увидел еще один бежевый указатель.

— Костяной дом, одна миля, — прочитала Пэм.

— Остановимся? — поинтересовалась Эда.

— Не сегодня, — ответила Бобетт. — Найдите себе с сестрой какое-нибудь занятие.

Костяной дом, подумал Эд. Не трудно догадаться, что за материалы использовались для постройки. По шее поползли мурашки.

Их универсал мчался вперед. Полдень давно миновал и по подсчетам в Синглтон они должны были прибыть к пяти часам. Они забронировали номер в «Бэст Вестерн» и надеялись, что его придержат, несмотря на небольшую задержку.

А от Синглтона было уже где-то часов пять до Йеллоустона, где на четыре ночи был заказан номер в «Олд Фейтфул Инне».

Он чувствовал себя выжатым и разбитым и не мог дождаться, когда сможет завалиться на гостиничную кровать. Мечтал лишь о сне. И чтобы этот день наконец закончился. Около пяти въехали в предместье Синглтона. Город был крошечным, пара домов, немного деревьев, заправка Экссон, заправка Шелл, ресторан, их отель, несколько магазинчиков. Один из тех колоритных городков, где они мечтали остановиться, когда составляли маршрут, штудируя дорожные гиды.

Но было тут что не то со зданиями, Эд ощутил это когда въезжал на стоянку. Что-то неправильное. Взглянув на стену отеля он понял что именно.

Дома были сделаны из кожи и костей, постройки имели кровавый оттенок.

Он повернул в ту же секунду, выруливая обратно к шоссе.

— Что ты творишь? — воскликнула Бобетт, ухватившись за сиденье и пытаясь сохранить равновесие. — Ты же угробишь нас.

— Мы уезжаем.

— Но у нас же бронь!

Он бросил взгляд на девочек на заднем сидении.

— Глянь на здания, — прошептал он жене. — Взгляни из чего они.

Всмотревшись в окно Бобетт стала бледной.

— Это не возможно.

Им помахал идущий по тротуару мужчина, одетый в рабочие фермерские штаны и клетчатую рубашку.

— Мы убираемся отсюда. — Произнес Эд. — Мне плевать, даже если потребуется ехать всю ночь.

Их отпуск завершился раньше запланированного. Гейзеры, медведи и природные красоты Йеллоустона не особо их воодушевили и через пару дней они вернулись домой, сократив каникулы вдвое.

Дорогу обратно специально выбрали в объезд Синглтона.

Ранее возвращаться домой было не в радость. Дом после поездок выглядел крошечным, а соседи скучными. Но сейчас вернуться было неплохо и даже соседи казались по-своему приветливыми. Путешествие рядом друг с другом в комфортабельной машине соединяло их воедино, но возвращение заставило разойтись по своим углам. Эд и Бобетт подались в гостиную и на кухню, а Пэм и Эда в свои спальни.

Обычно они без умолку делились впечатлениями о минувшем отпуске, Пэм особенно, но сейчас никто о поездке и не заикался, что только радовало Эд. Он по традиции сдал пленки в печать и спустя несколько дней сидя в машине перебирал проявленные снимки. И там было оно.

Он уставился на фото. Дом Чапмэнов притаился в темноте окружающих его деревьев, коричневая кожа на снимке казалась обычным деревом. Можно было различить небольшую дверь и окно, а разум дополнял картину крошечным кусочком детской кожи. Он порвал и выкинул фото на аптечной парковке, перед тем как ехать домой.

Девочки были необычно пассивными после возвращения, Эда больше чем Пэм. Бобетт пыталась разговорить их за едой, но в ответ получила лишь скупые односложные ответы. После обеда те снова спрятались по комнатам.

— Я не знаю, что с ними происходит, — сказала Бобетт моя посуду. — Без тебя я пыталась разговорить их, но они игнорировали меня. Я подумала, может ты попробуешь. В смысле, я понимаю, это был не самый удачный отпуск. И в дороге приключились странные и пугающие вещи, но ведь по-настоящему то ничего плохого не произошло. Это же не конец света.

Эд медленно кивнул поднявшись на ноги.

— Я попробую.

Оторвавшись от мытья посуды, она оглянулась.

— Спасибо, я…

Но он уже вышел из кухни.

Приблизившись к закрытой двери Эды, прислушался, но не различил ни музыки, ни звуков ТВ, ни разговоров, ничего. Переместился по коридору к двери Пэм, из-за нее доносился шепот.

Шепот и непонятный скребущий звук.

Он открыл дверь.

Обе девочки сидели на кровати Пэм. Каждая держала по столовому ножу, которые очевидно позаимствовали на кухне. Листы газеты, раскрытые на разделе личных объявлений, были расстелены между ними на кровати, а сверху лежал частично освежеванный кот. Эд вытаращился на него. Большая часть черно-белого меха животного была счищена, оголив светло-розовую кожу. Он опознал Джейка, любимца миссис Миллер.

Пойманные за своим занятием девочки взирали на него, их руки были перепачканы в кошачьей крови.

Хотелось заорать на них, задать им трепку, сказать, что завтра всей семьей они идут на прием к психиатру, но его голос прозвучал на удивление тихо и спокойно.

— Девочки, а что вы делаете?

— Строим кукольный домик, — сказала Эда.

Он кивнул.

— Приберитесь только тут перед сном.

Притворив за собой дверь, он услышал, как сестры закрылись на щеколду, и направился на кухню заверить Бобетт, что опасаться нечего.

Спустя два дня, он застал в гараже Пэм с собакой Джансеков. Животное было огромным и у дочки были проблемы с ножом. У нее за спиной стоял кукольный домик, взятый сестрами за основу, поверх его пластиковых рам они натянули еще до не конца высохшую кожу кота миссис Миллер.

— Как движется? — спросил он.

Пэм испугано дернулась. И то ли ужас, то ли отвращение промелькнуло на ее лице, но потом она вернулась к своему занятию.

— Мы еще учимся, — сказала она.

— А где Эда?

Пэм хихикнула.

— Пошла за дополнительным строительным материалом. Она такая копуша.

— Вы, девочки, будьте осмотрительны.

— Будем, пап, — сказала она.

Эд вышел из гаража и прикрыл за собой дверь. Его терзало чувство, что что-то было неправильным. Он ощущал это, но не мог вникнуть в суть.

Вернувшись домой он застал в гостиной Бобетт, она занималась на велотренажере и смотрела Опру. Это выглядело так обыденно, что даже ввело его в ступор. На мгновение у него в голове почти прояснилось, и он почти смог докопаться до истины, что ускользала от него в гараже. Еще чуть-чуть и все стало бы на свои места, но все снова затянулось пеленой. Тут он с досадой осознал, что все еще таращится на тренировку жены.

Та обернулась и слегка нахмурилась.

— Что-то не так?

Внезапно его наполнило яростью, что она так быстро смогла вернуться к нормальной жизни после поездки, будто ничего и не произошло. Как же она легкомысленна и невыносима тупа. Ведь, определенно, что-то шло не так. Он просто не мог понять что.

— Я схожу в магазин, — сказал он.

— Отлично. — Она продолжила крутить педали. — Захвати по дороге молока.

Он рассеянно кивнул и вышел за порог, сунув в карман ключи.

Вернулся спустя несколько часов, когда уже стемнело и время ужина прошло. Он бродил по магазинам торгового центра с трудом пытаясь вспомнить что ему надо купить. Когда глаза выхватили это на прилавке, все сомнения пропали.

Теперь в руках он сжимал пакет и шел по подъездной дороге к дому. Ему навстречу из мрака вышли Пэм и Эда, что особо не стало сюрпризом. Каждой он вручил по свертку.

— Это вам, — сказал он.

Достал сверток и себе, бросив пакет наземь.

Они вскрыли упаковку.

Бобетт мыла посуду, когда они вошли. Ее лицо изображало недовольство из-за того, что остывший ужин так и остался нетронутым на столе. Она развернулась на шум за спиной, но нравоучения так и не сорвались с губ, потому что заметила ножи для разделки мяса у них в руках. Ее взгляд скользил от мужа к дочкам.

— Что вы делаете? — спросила она тихо и испугано.

— Дом нуждается в смене внутреннего оформления, — ответил он ей.

Бобетт попятилась, но бежать было некуда. Слишком потрясенная она вжалась в раковину и даже не пыталась закричать, когда они втроем двинулись на нее.

Эд ухмыльнулся.

— Пора поменять обои в гостиной.

Он первым использовал свой нож по назначению, а девочки присоединились.

Перевод IW-GDK

Человек на пассажирском сиденье

Была у меня работа, которую я ненавидел. Однажды утром, по пути на работу, я остановился, чтобы снять немного денег в банкомате моего банка. Сняв деньги, я пошёл обратно к машине и обнаружил, что забыл закрыть двери. На задворках парковки рыскал бомж, и я начал размышлять — что бы я делал, если бы этот мужик открыл пассажирскую дверь, сел и пристегнулся? Как бы я выдворял его из машины? А что, если бы он похитил меня, заставил отвезти его куда-нибудь?

Проблем бы не было, подумал я, до тех пор, пока он не собрался бы причинить мне вред, или убить меня.

По крайней мере, я бы на день избавился от работы.

* * *

Брайан уже опаздывал на работу, но знал, что если этим утром не положит зарплату на счёт, то уйдёт в овердрафт. Его кредитная история и так уже была не выше ободка унитаза, и ещё один отклонённый чек он себе позволить не мог.

Бросив взгляд на часы на приборной панели, он въехал на парковочную стоянку Первой Федеральной трассы. Взяв с соседнего сиденья ручку, чек и депозитную карточку, Брайан рванул по асфальту к банкомату. Он услышал за спиной звук хлопнувшей дверцы автомобиля и, доставая банковскую карточку, оглянулся на свой «Блейзер».

На пассажирском сиденье машины кто-то сидел.

Сердце в груди ёкнуло. Долю секунды Брайан подумывал положить деньги на счёт, а затем вернуться, чтобы разобраться с чужаком — Кендрикс в любом случае взгреет его задницу за опоздание, — но тут же поняв, что тот, кто влез в автомобиль может попытаться угнать его, засунул карточку в карман и поспешил в «Блейзеру».

Какого чёрта он не закрыл машину?

Брайан открыл дверь со стороны водителя. Напротив него, на пассажирском сиденье, положив руки на колени, расположился чудовищно толстый мужик в запачканных полиэстеровых штанах и в маленькой женской блузке. На его плечи ниспадали сальные колтуны длинных чёрных волос. Машину наполняла отвратительная, тошнотворная вонь тухлятины.

Брайан посмотрел на мужика:

— Это моя машина, — сказал он, нагнетая крутости, которой не чувствовал.

Мужик ухмыльнулся, обнажая гнилые пеньки зубов:

— Отсоси мой член с брюссельской капустой.

Брайана окатило холодной волной. Это нереально. Это не взаправду. Это похоже на сон, или на плохой фильм. Он разглядывал человека, не зная, что сказать, или как отреагировать. Брайан обратил внимание, что часы приборной панели показывают пять минут девятого. Он уже опоздал, и с каждой секундой опаздывал всё больше.

— Вылезай из моей машины сейчас же! — приказал Брайан. — Проваливай, иначе я вызову полицию!

— Садись, — сказал мужик. — И поехали.

Брайан знал, что должен убежать. Он должен уносить ноги, свалить к чертям подальше, позволить мужику украсть машину, и дать заняться этим полиции и страховой компании. В «Блейзере» не было ничего, что стоило бы его жизни.

Но у мужика может быть пистолет и он может выстрелить ему в спину, когда он попытается сбежать.

Брайн сел в автомобиль.

Зловоние внутри было почти невыносимым. От мужика несло несвежим дыханьем и брокколи, старой грязью и засохшим потом. Садясь в кресло, Брайан осторожно оглядел мужика. Никаких признаков оружия не было.

— Поехали, — сказал мужик.

Брайан кивнул. Да, чёрт возьми, он поедет. Он поедет прямо в гребаный полицейский участок и пусть копы возьмут этого чокнутого ублюдка за жопу.

Он выехал на Евклид и начал перестраиваться в левую полосу, но мужик сказал:

— Поверни направо.

Брайан не знал: стоит ли выполнять его приказы, или нет. До полиции было всего три квартала, и никаких признаков какого-либо оружия у странного мужика не наблюдалось, но было нечто в его голосе: нотка опасности, аура власти, которая заставляла бояться неподчинения.

Он вывернул направо, на Джексон.

— Автострада, — сказал мужик.

Брайан почувствовал, как пульс участился, биение в грудной полости ускорилось. Он понял, что уже слишком поздно. Брайан сделал огромную ошибку. Нужно было сбежать, когда у него был шанс. Нужно было гнать в полицейский участок, когда у него был шанс. Нужно было…

Он выехал на автостраду.

За последние два года Брайан, по пути на работу, несколько раз мечтал сделать это: представлял, что вместо того, чтобы продолжать ехать прямо в офис, свернёт налево, на шоссе; что вырулит на автостраду и просто поедет в сторону Аризоны, Нью-Мексико и тех штатов, что за ними. Но даже в самых диких мечтах Брайан не мог представить, что в действительности сделает это будучи похищенным, в угнанной машине и по воле явно ненормального человека.

И всё же, даже сейчас, даже в этих обстоятельствах, он не мог не почувствовать небольшое подсознательное воодушевление, когда автомобиль выехал на съезд и влился в стремительный поток машин. Не ощущение свободы — как это было возможно в таких обстоятельствах? — но, скорее, запретное удовольствие школьника-прогульщика, услышавшего звонок на урок. Брайан столько раз хотел забить на работу и увильнуть от ответственности, и теперь, наконец-то, сделал это. Он посмотрел на человека, сидевшего на пассажирском сиденье.

Тот улыбнулся, покручивая прядь волос между пальцами:

— Раз, два, поешь моего говна. Три, четыре, открывай рот шире.

Брайан стиснул руль, уставился прямо вперёд и поехал.

Машин не было, либо они попадались редко. Они ехали на восток, в направлении противоположном большинству, и город постепенно превратился в пригород, пригород — в открытую местность. Примерно через час, Брайан достаточно осмелел для беседы и несколько раз попытался заговорить с мужиком и спросить куда они направляются, и почему всё это произошло, но тот либо не отвечал, либо нёс ахинею и бессмысленную пошлятину.

Прошёл ещё час.

И ещё один.

Сейчас они ехали сквозь пустыню, плоскую землю с щетиной кустарников, и Брайан посмотрел на часы приборной панели. Обычно в это время он брал перерыв и в комнате отдыха встречался за кофе с Джо и Дэвидом. Сейчас он думал о них. Брайан знал, что на самом деле, никто из них не будет по нему скучать. Они, как обычно, пройдут в комнату отдыха, нальют кофе из кофе-машины, усядутся за стол, за которым сидят всегда, и когда увидят, что его там нет, то просто пожмут плечами и начнут свои обычные разговоры.

Если задуматься, никто в компании скучать по нему не будет. По-настоящему. Отсутствие Брайана создаст для них временные неудобства, его проклянут за то, что он не здесь, чтобы выполнит свою повседневную работу, но скучать по нему не будут.

Никто не обеспокоится настолько, чтобы позвонить и узнать всё ли с ним в порядке.

Именно это Брайана действительно волновало. Факт того, что никто даже не узнает о его похищении. Кто-нибудь из персонала может позвонить ему домой — бюрократии машина автоматически придёт в движение и будет предпринята формальная попытка узнать, почему его нет на работе — но никаких причин подозревать, что с ним случилось нечто плохое, не будет. Никто не заподозрит нечестную игру. И Брайан недостаточно близок с кем либо из коллег, чтобы кто-то из них предпринял достаточные усилия для выяснения того, что же с ним случилось. Он просто исчезнет и будет позабыт. Брайан глянул на мужика на пассажирском сиденье. Тот ухмыльнулся, схватился за пах:

— Вот твой обед. Я зову его Ральфом.

В пустыне показались очертания. Знаки. А за знаками — здания. Рекламный щит зазывал: «Макдональдс в двух милях отсюда, съезд на Стейт-стрит». Другой, с названием отеля на нём, демонстрировал фотографию грудастой женщины в бикини, отдыхающей возле бассейна.

Зелёный знак оповестил, что они въехали в Хейес, население 15 000, высота над уровнем моря 3 000.

Брайан посмотрел на пассажира. Из глубин живота мужика раздалось бурчание; он указал на высокий знакомый знак фастфуд-кафе прямо возле шоссе и сказал:

— Жрать.

Брайан съехал с автострады и вырулил на узкую стоянку возле кафешки. Он начал парковать машину в одну из ячеек, но мужик яростно покачал головой и Брайан подъехал к микрофонному меню у автокафе.

— Что будем брать? — спросил он.

Мужик не ответил.

Диамика хрипло проскрипел:

— Могу я принять ваш заказ?

Брайан прочистил горло:

— Двойной чизбургер, большую картошку фри, яблочный пирог и гигантскую Коку.

Он вопросительно посмотрел на человека на пассажирском сиденье, но тот ничего не сказал.

— С вас четыре-пятнадцать в окно.

Брайан проехал вперёд, остановился, когда его окно приблизилось к ресторанному.

Подросток-продавец начал говорить:

— Четыре…

— Яйца! — выкрикнул мужик. — Яйца большие и маленькие!

Он потянулся через Брайана и схватил с прилавка пакет с едой. Прежде чем продавец смог возразить, мужик упал на пол и свободной рукой надавил на педаль газа. Машина рыскнула вперёд, а Брайан лихорадочно пытался рулить, пока они выезжали со стоянки и дальше, на улицу.

Мужик сел, вывалил содержимое пакета Брайану на колени. Машина замедлилась и, когда грузовичок-пикап за ними попытался избежать столкновения, раздался скрип тормозов.

— Говнюк! — крикнул водитель пикапа проезжая мимо них, и высунул средний палец.

Мужик схватил с коленей Брайана пригоршню картошки фри и сказал.

— Поехали.

— Слушай… — начал Брайан.

— Поехали.

Они выехали обратно на автостраду. Получасом позже они догнали пикап. Брайан, возможно, не заметил бы его и проехал мимо без происшествий, но мужик на пассажирском сиденье без предупреждения опустил окно, выхватил их руки Брайана полупустой стакан Коки, и выбросил его наружу. Прицелился идеально — стакан пролетел через дорогу точно в открытое окно пикапа и ударил водителя прямо в лицо. Водитель закричал от боли и удивления и потерял контроль. Пикап выехал на обочину, скатился по насыпи и врезался в деревце паловерде.

— Говнюк, — сказал мужик.

Он хихикнул, его смешок был высоким и женственным. Брайан оглядел мужчину. Несмотря на метательные способности, пассажир был отвратительно толстым и в ужасной физической форме, в отличие от Брайана. Он снова вернул внимание к дороге. Скоро, в следующем городке, если не свернут раньше, им нужно будет остановиться для дозаправки, и он понимал, что тогда у него появится возможность сбежать. Он сможет либо свалить, либо выбить дерьмо из этого жирного ублюдка.

Но хотя Брайан отчаянно хотел надрать зад этому чокнутому кретину, он не был уверен, что действительно хочет сбежать. Сейчас, по крайней мере. Никакая физическая опасность ему вроде бы не угрожала и, если быть предельно честным, ему было, в каком-то смысле, почти прикольно. Брайан каким-то странным, почти извращённым способом наслаждался происходящим, и знал, что если позволить ситуации оставаться как есть, он не вернётся работу, пока их не поймают и его даже не накажут: он сможет всё свалить на похищение.

Но это было безумием. Он мыслил неправильно. Пока он ездил с мужиком ему промыли мозги, или вроде того. Как Патти Хёрст.

Лишь за несколько часов?

— Срань господня! — сказал мужик и рассмеялся сам себе пронзительно-высоким голосом.

Брайан не отреагировал.

Мужик достал из кармана штанов маленький, округлый, странно неровный коричневый камень.

— Я купил это у чувака в Сиэттле. Это окаменевшая какашка Христа. Срань господня. — Мужик хихикнул. — Они нашли её в Ливане.

Сосредоточившись на дороге, Брайан его проигнорировал. Если поразмыслить, прикольно не было. Это было слишком, мать его, безумным, чтобы быть забавным.

Но мужик наконец-то разговаривал с ним, произнося связные предложения.

— Нам нужен бензин, — сказал он. — Давай заправимся в следующем городе.

На заправке Брайан не сбежал, хотя возможностей было достаточно. Он мог выскочить из машины и убежать. Он мог сказать что-нибудь заправщику. Он мог уйти в туалет и не вернуться.

Но Брайан остался в машине и карточкой расплатился за бензин.

Они отъехали.

На протяжении следующего часа, или около того, они оба молчали; тем не менее, Брайан был в раздумьях, пытаясь угадать, что с ним случится, пытаясь предсказать будущую концовку этой ситуации. Поэтому он частенько поглядывал на своего пассажира. Он заметил что здесь, на шоссе, этот человек уже не казался таким странным. При открытом окне, он даже пах не так плохо. То, что на парковке банка, в городском мире деловых костюмов казалось таким аномальными и пугающим здесь, на шоссе, выглядело лишь немного странным. Они проезжали мимо здоровяков-байкеров, взъерошенных водителей пикапов, туристов в гавайках, и Брайан понял — здесь не было стандартов в одежде и не было норм, которые измеряли бы отклонения. Манеры и мораль не действовали. Были лишь правила дорожного движения и водительский этикет, предусмотренный дорожной разметкой.

В закрытом мирке каждой отдельной машины, происходило всё что угодно.

Рядом с эти мужиком Брайан чувствовал дискомфорт. Пока ещё. Но он начал к нему привыкать и, возможно, доверие к мужику станет лишь вопросом времени. Это ужасало по-настоящему.

Брайан прищурился. Впереди, на обочине была припаркована машина — «Мерседес» с поднятым капотом. Рядом с ней, прислонившись к багажнику, стояла привлекательная блондинка с короткой стрижкой, очевидно успешная деловая женщина, в голубом костюме-тройке, который говорил о профессии.

— Притормози, — сказал мужик.

Брайан замедлился и притормозил рядом с «Мерседесом».

— Всё в порядке, — начала женщина. — Мой друг уже ушёл, чтобы найти телефон и дозвониться в Три-А…

— Садись в машину! — Голос мужика уже не был высоким и женственным, а низким и грубым, наполненным властью подкреплённой скрытой угрозой насилия.

Брайан увидел, как взгляд женщины метнулся из стороны в сторону, оценивая возможности. В открытой пустыне некуда было бежать, но она, очевидно, пыталась решить: сможет ли забраться в Мерседес и успеть закрыть окна и двери. И поможет ли это.

Он хотел сказать ей «Беги», чтобы она свалила подальше от дороги, потому что они не съедут с дороги, чтобы её искать, а мужик никогда не выйдет из машины. Брайан хотел газануть и уехать, оставив её целой и невредимой.

Но он остался на месте и не сделал ничего.

— Садись в машину, сучка! — Насилие в голосе мужика уже не было столь скрытым.

Словно в поисках помощи, женщина встретилась взглядом с Брайаном, но он пристыжённо отвёл глаза.

— Садись… — начал говорить мужик.

Она открыла дверь и села на заднее сиденье «Блейзера».

— Поехали, — сказал мужик.

Брайан поехал.

Долгое время никто из них не произнёс ни слова. Пейзаж менялся, становясь менее песчаным и более каменистым, перекатывающие дюны сменились на холмистые ущелья. Брайан посмотрел на часы приборной панели. Сейчас он только вышел бы с обеденного перерыва, и шёл бы по коридору из комнаты отдыха к рабочему столу.

— Трусики, — сказал мужик на пассажирском сиденье.

Брайан повернул голову.

Напуганная женщина перевела взгляд с него на мужика, который уже ухмылялся.

— Что?

— Трусики.

Женщина облизнула губы.

— Хорошо, — дрожащим голосом сказала она. — Хорошо. Я их сниму. Только не делайте мне больно.

Он потянулась под юбку, выгнула спину и сняла бельё. В зеркале заднего вида Брайан уловил мелькнувшее загорелое бедро и чёрные лобковые волосы. А затем трусики протянули вперёд, чистые, шёлковые, белые.

— Останови, — сказал мужик.

Брайан притормозил и остановил машину. Мужик достал чёрный маркер из кармана своей блузки. Он распластал трусики на колене и начал рисовать на них, пряча свою работу засаленной рукой. Закончив, он опустил окно, потянулся вперёд, схватил радиоантенну, отогнул её.

Быстро и умело протолкнул металлическую антенну сквозь белый шёлк и позволил ей отпрыгнуть.

Трусики на макушке антенны развевались как флаг.

На них мужик коряво нарисовал череп и скрещённые кости.

— Теперь мы банда. — Он ухмыльнулся. — Поехали.

Проигрывая борьбу вторгающейся ночи, день медленно умирал, заливая небо оранжевым. Мышцы Брайана устали, утомлённые от напряжения и от целого дня за рулём. Он потянулся, зевнул, покрутился на сиденье, пытаясь взбодриться, и сказал:

— Мне нужен кофе.

— Тормози.

Брайан вырулил на песчаную обочину.

Мужик повернулся к женщине:

— Твоя очередь.

Та в ужасе кивнула:

— Ладно. Только не причиняйте мне вреда.

Они поменялись местами, женщина села за руль, а Брайан пересел на заднее сиденье.

— Поехали.

Брайан заснул. Ему снилась автострада ведущая сквозь ничто, чёрная полоса асфальта, которая бесконечно тянулась сквозь безлюдную и безликую пустоту. Пустота была безлюдной, но он не чувствовал себя одиноким. Брайан был один, но он вёл машину и чувствовал себя хорошо.

Когда он проснулся, женщина была голой.

Водительское окно было открыто, и женщину трясло, она стучала зубами. Ничего из её одежды в машине не было, кроме лифчика, который был растянут над ногами мужика, между дверной ручкой и отделением для перчаток, и удержал две крышки термоса, наполненные кофе. С этого угла, Брайан мог видеть эрегированные соски женщины и он нашёл это странно возбуждающим.

С тех пор, как он видел голую женщину, прошло много времени.

Слишком много.

Брайан посмотрел на неё. Наверняка, женщина думала, что он и мужик на пассажирском сиденье оба преступники, оба сообщники, приятели-похитители. С тех пор как она здесь оказалась, Брайан не вёл себя как пленник, или заложник, и к нему так не относились. Не зная толком почему, Брайан также не пытался дать женщине понять, что он на её стороне, что они в равном положении. Возможно, Брайан, в каком-то смысле, наслаждался ложным восприятием; в извращённом смысле, гордился тем, что его ассоциировали с мужиком на пассажирском сиденье.

Но этого не могло быть.

Или могло?

Его взгляд задержался на сосках женщины. Могло. Странным образом, Брайан был рад, что его похитили. И не только потому, что ему выдался шанс увидеть голую женщину, но и потому, что переживание этого экстрима меняло точку зрения на всё остальное. Теперь он знал, что до того случая на банковской парковке, он не жил. Просто существовал. Ходил на работу, ел, ложился спать, снова шёл на работу. Плыть по течению было удобно, но всё это было ненастоящим, это была не жизнь, а её имитация.

Вот сейчас была жизнь.

Она была ужасной, она была пугающей, она была опасной, она была безумной, и Брайан не знал, что может случиться в следующий момент но, впервые на своей памяти, он чувствовал себя по-настоящему живым. Ему не было удобно, и он не просто лишь существовал. В компании безумца он путешествовал сквозь тьму в неизвестном направлении; он опасался за свою безопасность, боялся за своё здоровье.

Но он был живой.

— Сначала мы убьём Отца, — сказал мужик на пассажирском сиденье. Его голос был тихим, серьёзным, почти неслышным, и звучал так, будто он либо говорил сам собой, либо не хотел, чтобы его услышал кто-то ещё. — Мы ампутируем его конечности ножовкой из костей Матери, и продадим для замены. Затем мы убьём Сестру: распотрошим её на колоде как трепыхающуюся рыбину…

Эти слова, их ритм убаюкали Брайана. Он снова заснул.

Когда он проснулся, мужик и женщина стояли перед машиной. Был день, и они были на окраине большого города. Возможно, Хьюстона, или Альбукерка. Женщина всё ещё была голой и от мужчин из проезжающих мимо машин слышались гудки и возбуждённые возгласы.

Брайан смотрел через лобовое стекло. Мужик держал в одной руке половину разорванного бюстгальтера, и когда женщина встала на колени, он обмакнул палец во вставленную термокружку. Влажный от кофе палец он приложил ко лбу женщины, словно благословляя.

К машине он вернулся один.

Брайан смотрел как голая женщина, не оглядываясь, бежит на другую сторону шоссе и вниз по небольшой насыпи.

Мужик сел на пассажирское сиденье и закрыл дверь.

— Куда мы едем? — спросил Брайан. Говоря это, он понял, что задаёт вопрос не как пленник, не как похищенный, а как приятель-попутчик… как компаньон. Он не боялся ответа, ему было просто любопытно.

Кажется, мужик это почувствовал, потому что он улыбался, и в его улыбке была насмешка:

— Это имеет значение?

Брайан на секунду задумался и, наконец, ответил:

— Нет.

— Тогда поехали.

Брайан посмотрел на часы и понял, что не знает, чем он обычно занимался в это время.

Мужик широко и понимающе улыбнулся:

— Поехали.

— Хорошо, — Брайан улыбнулся в ответ. — Хорошо.

Он завёл «Блейзер».

Они поехали на восток.

Перевод Шамиля Галиева

Грядут плохие времена

Рассказ «Грядут плохие времена» был вдохновлён очертаниями, которые, как мне кажется, я разглядел в ломтике томата. Это было не лицо, как в рассказе. Они больше походили на предмет. На вазу, может быть. Я был уверен, что видел эти очертания раньше, хотя не помнил где и когда, и на протяжении нескольких следующих дней я обнаруживал, что не только смотрю на сам предмет, но и выискиваю везде его форму и силуэт. Из этого и вырос рассказ.

Никогда раньше этого не замечал, но если задуматься, похоже, что некоторые мои рассказы связаны с боязнью овощей. Понятия не имею почему.

* * *

Я понял, что это началось снова, когда разрезал томат и увидел лицо Елены. Дженни была в саду, подкармливала свои посадки, и я быстро покрошил томат на мелкие кусочки, сложил их в пакетик и выкинул всё в мешок с мусором. Очень скоро она узнает, но я хотел как можно дальше отсрочить неизбежное.

В порыве, я открыл холодильник и достал из него два оставшихся томата. Разрезал первый пополам и он оказался нормальным. Я оттолкнул куски в сторону.

Каждая половинка второго образовывала пугающе точную пародию на лицо Елены.

Внутри меня нарастал страх. Я смотрел на половинки томата и видел неестественное взаимопроникновение красных перегородок, прозрачного желе и семян. В ответ на меня смотрели черты удвоенного лица Елены, вплоть до её кривой улыбки. Порезав половинки на мелкие кусочки, я смял их ладонью и тоже выкинул в пакет для мусора. Кусочки мякоти прилипшие к зазубренному лезвию напоминали губы Елены.

Вытерев нож, я выбросил бумажное полотенце как раз в ту минуту, когда в дверь вошла Дженни. Она была разгорячённой, вспотевшей, но довольной. В руках у неё был маленький зелёный цуккини.

— Смотри, — сказала она. — Наш первый урожай в этом году.

Я попытался улыбнуться, но гримаса на моём лице казалась вымученной и неестественной. С ужасом я смотрел, как Дженни берёт нож со столешницы.

— Подожди, — сказал я, пытаясь звучать естественно. — Ты же не будешь есть его сырым.

— Я просто хочу посмотреть, как он выглядит.

Дженни разрезала кабачок и закричала.

* * *

Когда Елена подошла к нашим дверям и спросила, может ли она переночевать в сарае, мы были не против. Времена тогда были другие, люди более открытые и мы немедленно признали её, как одну из нас. Волосы у неё были длинными, светлыми и свалявшимися, а «тай-дай» платье — грязным. Елена была одна, без денег и босоногая. Похоже, что она шла уже несколько дней.

Я посмотрел на Дженни, она посмотрела на меня, и между нами пролегло безмолвное взаимопонимание. Мы хотели помочь этой девушке.

Мой взгляд вернулся к Елене. Она казалась нервной и испуганной, и я подумал, что возможно она от чего-то бежит. От родителей, может быть. От родственников. Сложно было сказать. В те дни многие люди убегали.

Опасаясь встретиться с нами взглядом, она стояла на пороге и оглядывала ферму. Елена сказала, что ищет лишь место для ночёвки. Ей не нужно было ни еды, ни особой заботы. Лишь место прилечь и поспать. Естественно, мы сказали, что она может остаться. Что вместо сарая она может расположиться на кушетке в гостиной и, кажется, Елена была благодарна за это.

Она улыбнулась своей кривой улыбкой, и я ощутил удовлетворение. Ужин тем вечером был приятным, но обычным. Елена не была блестящей собеседницей, и все вопросы пришлось задавать нам. Она односложно отвечала. Возможно, отчасти дело было в том, что Елене было всего лишь семнадцать, хотя выглядела она старше.

Мы видели что она устала, поэтому после ужина застелили диван и удалились в спальню. Уже через несколько минут из гостиной не доносилось ни звука, и мы предположили, что она легла и тут же уснула.

Несколько часов спустя, я проснулся от крика. Тут же уселся и почувствовал, что Дженни возле меня сделала то же самое. Крики — громкие, высокие и пронзительные — взрывались короткими очередями стаккато. Надевая халат, я побежал в гостиную, следом — Дженни.

На полу в конвульсиях билась Елена. Падая с дивана, она опрокинула кофейный столик и всё что на нём лежало. Её тело безумно дёргалось на полу, спазматично подёргивающиеся руки сновали по осколкам вазы, и из образовавшихся порезов струилась кровь. При каждой судороге Елена кричала от боли — короткие, грубые вопли невыносимого страдания, а на её лице было выражение какого-то безумного помешательства.

Я не знал что делать. Стоял неподвижно, в то время как Дженни рванулась вперёд и положила под голову конвульсирующей девушки подушку.

— Вызывай скорую! — отчаянно вопила Дженни. — Быстрее!

Я побежал к телефону и взял трубку. Не зная номера скорой или полиции, набрал оператора.

— Постой! — крикнула Дженни.

Я обернулся. Поднимаясь вверх, тело Елены парило в воздухе. Конвульсии всё ещё продолжались, и вид её парящего над полом, судорожно дёргающегося тела и льющейся из израненных рук крови, сильно меня испугал.

Не уверенная в том, что нужно делать, Дженни отшагнула назад, прочь от Елены. Я обхватил Дженни и крепко обнимал её, пока тело девушки не приземлилось в очередной раз и судороги не прекратились. Её выпученные глаза закрылись, затем открылись вновь, уже нормальные. Елена облизнула губы и вздрогнула, когда вернувшийся в сознание разум ощутил боль в руках.

— Я в порядке, — сказала она слабым и надломленным голосом. — Со мной всё хорошо.

— Ты не в порядке, — твёрдо сказала Дженни. — Я вызову врача. И ты не уйдёшь из этого дома пока не полностью выздоровеешь.

Елена пробыла с нами месяц.

Пока не умерла.

* * *

Пока Дженни сидела в гостиной, я порубил цуккини и выбросил. Когда я подошёл взглянуть на неё она, выпрямив спину и положив руки на колени, сидела на диване боясь пошевелиться.

— Она снова здесь, — сказала Дженни.

Я кивнул.

— Что ей от нас нужно? Какого чёрта она от нас хочет? — Дженни внезапно расплакалась, её стиснутые в кулаки руки на коленях дрожали от отчаяния. Я поспешил обнять её и утешить. Она положила голову мне на плечо.

— Может, на этом всё, — сказал я. — Может этим всё закончится.

— Ты знаешь, что на этом не закончится! — Дженни посмотрела на меня с яростью.

Удерживая её в объятьях я ничего не ответил, и так мы просидели очень долго.

В доме вокруг нас, мы слышали шум.

* * *

Она умерла внезапно. Елена уверенно выздоравливала и повторных эпизодов не было. Она помогала Дженни по дому: мыла посуду, убиралась, работала в саду. Она немного раскрылась, хоть и не была особо разговорчивой, и мы узнали её. Елена была доброй, честной, умной девушкой, с большим потенциалом. Нам обоим, Дженни и мне, она очень нравилась.

Вот почему её смерть была таким потрясением. Мы ездили в город за продуктами, и Елена поехала с нами. Мы купили всё что нужно и почти доехали до дома, когда я услышал с заднего сиденья тихое рычание. Посмотрев в зеркало заднего вида, я ничего не увидел. Краем глаза заметил, что Дженни обернулась.

— Елена? — спросила она.

— Всё нормально, — ответила девушка. — Ничего не случилось. — Её голос казался слабым и неестественным, и я подумал о ночи, когда у неё были судороги.

И когда она парила в воздухе.

Врачу об этом мы так и не сказали. Не знаю точно почему. Мы даже между собой это не обсуждали, и я думаю, что возможно Дженни пыталась притвориться самой себе, что на самом деле этого не было. Я понимал больше и внезапно почувствовал, как во мне нарастает страх.

Свернув на длинную, грязную, подъездную дорогу ведущую к нашей ферме, я услышал, что задняя дверь открылась.

— Останови машину! — крикнула Дженни.

Я нажал на тормоз, резко припарковал автомобиль и выскочил наружу. Елена лежала на земле. Дженни и я побежали туда, где она лежала.

— Елена! — сказал я, и склонился над ней.

Её глаза безумно расширились, и черты лица исказило то самое выражение бессмысленного помешательства.

— Я достану тебя, ублюдок, — сказала она, и голос её мало отличался от шипения. — Я всех вас достану, засранцы.

Её напряжённое тело было неподвижным. Дженни потянулась проверить пульс. Она схватила Елену за руку и покачала мне головой. Её лицо было белым от потрясения.

Я был озадачен и сбит с толку, но сказал Дженни подогнать машину к дому и вызвать полицию, пока я побуду с Еленой. Она запрыгнула в машину и уехала, скользя шинами в облаке пыли. Я разглядывал девушку. Отчасти, я ожидал, что она взлетит и распадётся перед моими глазами, сделает что-нибудь странное и ужасающее, но её безжизненное тело неподвижно лежало на земле.

Приехала полиция и коронёр, тело Елены кремировали. Ни её семью, ни друзей, мы найти не смогли, полиция — тоже; и мы развеяли прах Елены позади фермы, на холме, где она любила лежать и разглядывать облака.

* * *

Я знал, Дженни права. На овощах это не прекратится. Это не прекратится никогда. Меня тоже переполняли чувства страха и ужаса, но Дженни нуждалась в поддержке, и я изо всех сил старался их скрывать.

В первый раз это случилось через несколько лет после смерти Елены. В тот день мы могли видеть ветер. Он был прозрачным, но видимым и закручивался в небе, следуя извилистыми путями в никуда. Мы, с изумлением наблюдая за ним, сидели на улице.

Движимые видимым ветром, над нами быстро двигались несколько облаков, вращаясь и сближаясь.

Они приобрели очертания. Лицо. Лицо Елены.

Я увидел это, но не прокомментировал; мой разум отметил этот факт, но не осознал его. Ветер рассеялся, прекратился, облака разлетелись. Мы посидели там ещё немного, а затем пошли в дом. Вместе приготовили ужин, поели, почитали наши книги и отправились в спальню.

Простыни и одеяло были скручены и скомканы, образуя фигуру девушки в муках судорожного припадка.

Мы оба увидели это проявление, и оба закричали. Дженни в панике выбежала из комнаты, а я схватил угол одеяла и потянул. Матерчатая скульптура мгновенно упала в беспорядке.

С тех пор всё и началось.

* * *

Какое-то время плохие времена наступали каждый год. Однажды мы хотели сбежать от них: оставить ферму, уехать в отпуск. Мы надеялись быть в отъезде, когда явления начнут нарастать, и вернуться после того, как всё успокоится. Когда Дженни увидела лицо Елены в узоре осенних листьев, что опали с одного из наших деревьев — довольно безобидное проявление — мы собрали наши пожитки и уехали, прежде чем начался настоящий кошмар. Нас не было две недели, но, по возвращению, явления продолжались, словно мы и не уезжали.

На следующий год мы задумались о переезде, дошло то того, что мы подыскивали другое место. В северной части штата мы нашли ферму поменьше, но когда риэлтор показывал нам домохозяйство, в переплетении кустов на холме над домом, мы увидели силуэт Елены. И поняли, что никуда нам не убежать.

После этого, плохие времена не наступали несколько лет. Но затем они случились дважды за осень. В удачные года они наступали эпизодически, но никогда не прекращались совсем. В последний раз, когда они настали, Дженни чуть не убило и, глядя на неё сейчас, могу сказать что она была в ужасе. Я чувствовал себя беспомощным и напуганным. Я не знал, что мы можем сделать.

Тем вечером мы ели пиццу быстрого приготовления, не осмеливаясь опускать взгляд на нашу еду, опасаясь увидеть неестественные контуры в расположении пепперони. Шумы вокруг нас нарастали и мы ели с включённым телевизором. За голосом Дэна Разера я слышал царапанье по крыше и аритмичные постукивания из подвала. Мне показалось, что однажды я услышал высокое стаккато крика из сарая. Я глянул на Дженни, но она вроде бы этого не заметила, и я ничего не сказал.

После того, что случилось в последний раз, никто из нас не принимал душ.

— Что ей от нас нужно? — испуганно прошептала Дженни после того, как мы забрались в кровать. — Что мы ей сделали? Мы лишь пытались помочь?

— Не знаю, — произнёс я свой обычный ответ.

— Кем она была? — Дженни прижалась теснее. — Что она такое?

Я смотрел на Джея Лено по телевизору, находившемуся в футе от кровати. Обычно я выключал телевизор после новостей, но этим вечером лежать в тишине не хотелось. Я не хотел слышать звуки. Лено спросил аудиторию, как много людей предприняло тур по студии НБС, прежде чем встать в очередь на шоу и там была россыпь рук. Неожиданно, лихорадочно дёргаясь, Лено упал на пол, его глаза безумно закатились. Его изгибающееся и размахивающее конечностями и тело начало взлетать, а оператор взял лицо крупным планом. «Я достану тебя, ты, ублюдок», произнёс Лено, и его голос был шипением умирающей Дженни. «Я всех вас достану, говнюки!»

— Выключи его! — крикнула Дженни. — Выключи эту чёртову хрень!

Я наклонился через кровать, и потянулся к телевизору, чтобы выключить. Экран погас, но на нём остался размытый, белый послеобраз ухмыляющейся Елены: казалось её кривая улыбка проецировалась из телевизора наружу. Я прижал Елену поближе и мы закрыли глаза, чтобы прекратить этот ужас. О чём она думала — не знаю. Я — молился.

Следующим утром я проснулся от шума машины заехавшей на подъездную дорожку. Я потянулся через фигуру всё ещё спящей Дженни и распахнул занавески. На стоянку рядом с сараем заезжал серебристый БМВ. Быстро выбравшись из кровати, я натянул джинсы и направился к двери. Открыл её как раз в тот момент, когда мужчина начал стучать.

— Да? — сказал я.

Он был довольно молодым человеком, около тридцати, или чуть старше, одетый модно и аккуратно. Его причёска было короткой и стильной, в руках он держал портфель.

— Мне думаю, что возможно вы сможете мне помочь, — сказал он и улыбнулся.

Я не произнёс не слова, лишь смотрел, в висках пульсировала кровь бегущая по венам.

Его улыбка была улыбкой Елены.

Я забил его бейсбольной битой, которую держал на всякий случай возле двери. Я размозжил его голову в кровавое месиво, и багровая гуща забрызгала всю его стильную и модную одежду. Удовлетворённый, я отошёл, ожидая увидеть, как его фигура растворится в земле, так же, как это случалось с остальными, но инертное тело лежало там целое, мёртвое и неподвижное.

Я с трудом сглотнул, на меня снизошло осознание. Это был реальный человек, а не явление. Меня бросило в жар, затем в холод, я посмотрел на его окровавленное тело ещё раз и меня стошнило.

Из спальни вышла Дженни, испуганная и с широко раскрытыми глазами.

— Что случилось? — спросила она.

Увидев тело Дженни закричала.

Полицию я не вызывал, но подавив тошноту оттащил мертвеца в мусорную печь возле сарая, облил его керосином и поджёг. Дым поднимавшийся из трубы печки был чёрным и ужасно пах.

Я вернулся в дом, где Дженни уже просматривала портфель. Испуганная она посмотрела на меня, подняв несколько фотографий Елены. Я сел рядом с ней, разбирая стопку фотографий. Там были фотографии мужчины и женщины, которых я никогда прежде не видел. Все они имели сильное сходство с Еленой и молодым человеком, которого я только что убил.

Затем раздался грохот на кухне.

— Господи, — заплакала Дженни. — О, Господи, я больше не могу это выносить.

Через окно, снаружи я увидел две фигуры машущие нам из БМВ. Мужчину и женщину. Моя кожа покрылась мурашками, и я посмотрел на Дженни. Её губы были сухими и бледными, на щеках дорожки слёз.

Я задался вопросом: кем были эти люди?

Ковёр возле дивана задвигался в воздухе, пока не оказался в вертикальном положении. Углы сами по себе загнулись, и из-под ворса наружу выдвинулось лицо Елены. Губы безмолвно зашевелились, затем начали дёргаться в ужасных судорогах.

Стоящий рядом с креслом торшер упал на пол, и белый свет окрасился красным, принимая очертания молодого человека которого я убил.

И лампа и ковёр улыбались кривыми улыбками.

— Чего они хотят? — закричала Дженни вскакивая на ноги. — Какого чёрта им от нас нужно?

Машина на улице завелась, из сарая раздавались крики.

— Я не знаю, — сказал я, обнимая Дженни. — Я не знаю.

С тех пор всё и началось.

Перевод Шамиля Галиева

На фоне белого песка

Один из моих любимых фильмов всех времен «Голова-ластик». Это странная, медленно развивающаяся и, по сути, бессюжетная картина. «На фоне белого песка» — история, написанная в такой же прекрасной традиции.

* * *

Она сидела на грязном фарфоровом унитазе и смотрела на смятое платье и трусики, спущенные по самые щиколотки. Она видела поношенную заплатку в промежности запятнанных трусиков и подол в лохмотьях когда-то ярко-зеленого платья. Ветер задувал откуда-то снаружи в ванную, из-за чего по ее голой коже бегали «мурашки». Она подняла глаза от пола и сосредоточилась на ветхих досках, из которых состояла противоположная стена. В местах сучков зияли дыры, по краям некоторые доски были изгрызены термитами. Многие из досок использовались раньше, в других местах, в других домах, в другие времена, и остатки прежних покрасочных работ, следы прежних жизней, можно было увидеть в густо завитых узорах дерева. Очень немногие панели плотно прилегали друг к другу, поэтому между отдельными досками, между крышей и стеной, между стеной и полом виднелись щели. Рядом с унитазом громко булькнуло в ванной и несколько толстых капель черной вязкой жидкости брызнули из стока на уже грязный металл.

Этого не случится, подумала она. Этого не произойдет. Затем она почувствовала знакомое стремительное движение холода из унитаза, долгожданную тягу нежного арктического воздуха. Мокрый скользкий палец потянулся вверх из стоячей воды на дне унитаза и погладил ее чувствительную кожу. Затем вылезли другие пальцы, и она почувствовала, как липкая рука слегка прошлась по полушариям ее ягодиц и медленно соскользнула в трещинку между ними. Она уже была возбуждена и закрыла глаза, расслабляя мышцы, когда сначала один холодный палец, затем другой вошел в нее. Она немного раздвинула ноги и попыталась опуститься ниже. Открыв глаза, она посмотрела на свое отражение в единственном осколке зеркала, оставшемся на стене над разбитой раковиной. Рот ее был открыт, язык непроизвольно зажат между щекой и деснами. Она вспотела, хотя холодный ветер продолжал задувать в щели между досками.

Из ванны послышалось еще одно грязное бульканье.

Несколько минут спустя рука, работающая все это время над ней, убралась, хотя она еще не кончила. Она услышала, как рука плюхнулась обратно в неподвижную воду на дне унитаза. Она встала, подтянув трусики, а затем натянув платье. Она была мокрой и чувствовала раздражающе неудовлетворенное покалывание между ног, когда хлопковый материал плотно прижался к ее промежности.

Ей хотелось прикоснуться к себе там, как в детстве, но она не осмелилась.

Она открыла дверь ванной и вышла в холл. Через отверстия в крыше в пыльных столбах струилось жалкое подобие солнечного света, пятнами освещая пол, где между плитками поднимались сорняки. Она прошла через холл и поднялась по двойным кирпичным ступенькам в то, что раньше было гостиной. Проигнорировала кокон и коротко кивнула беззубому старику, сидящему в высоком кресле рядом с разрушенным камином, пускающему слюни и бормочущему себе что-то под нос. Войдя на кухню, она налила себе чашку ржавой воды из бачка над раковиной и уставилась через не застекленное окно на задний двор. «Эй! Есть кто дома?»

Бесплотный голос четко прозвучал в неподвижном ноябрьском воздухе со стороны заросшего высокими сорняками сарайчика, где скрывался его владелец. В голосе слышался намек на панику, след безысходности.

— Здесь есть кто-нибудь?

Из сорняков вышел мужчина, безукоризненно одетый в дорогой серый деловой костюм, держа коричневый кожаный портфель перед собой как щит и раздвигая им кустарник. Он выглядел потерянным, хилым и испуганным. По тропинке, которую он проложил, было видно, что он шел через лес. Он остановился на краю поляны, осматривая дом, затем заметил ее, тупо уставившись в кухонное окно.

— Боже, как я рад хоть кого-то увидеть, — сказал он.

Она вылила остатки воды обратно в бачок и направилась к двери, прикрытой противомоскитной сеткой. Открыла ее и взглянула на него. Она попыталась заговорить, но получилось какое-то карканье. Она прочистила горло, откашлялась и попыталась снова:

— Привет, — сказала она, складывая слово по памяти. Ее голос звучал медленно и неловко даже для нее самой.

Мужчина поставил портфель на край крыльца и посмотрел на нее, вытирая пот со лба рукавом пиджака.

— Моя машина остановилась на Олд Пайнвуд Роуд, — сказал он, указывая на лес. — Я хотел спросить, не разрешите ли вы мне воспользоваться вашим телефоном.

Она снова прочистила горло и откашлялась.

— Телефона нет, — сказала она.

Его губы образовали контур грубого слова, но он его не сказал, а только топнул ногой по земле, подняв небольшое облако холодной пыли.

— Ты знаешь, где есть телефон, которым я мог бы воспользоваться?

Она покачала головой и начала отступать обратно на кухню.

Мужчина сделал шаг вперед.

— Как ты думаешь, я могу просто выпить воды или еще чего-нибудь? Он расслабил галстук и расстегнул воротник. — Мое горло действительно пересохло, а путь назад к дороге очень долог.

Она на мгновение задумалась, затем прочистила горло.

— Входите, — сказала она.

Он поднялся по перекосившимся деревянным ступенькам на крыльцо, открыл противомоскитную сетку и вошел на кухню. Он остановился в дверях и осмотрелся. В центре комнаты стоял трехногий стол, заваленный черствыми хлебными корками и крошечными костями. У дальней стены стоял ржавый холодильник без дверей, в котором на задних наклонных полках виднелись гниющие овощи. Через другой дверной проем он мог видеть остальную часть дома. Внутри все выглядело опустошенным, заброшенным, как будто там никто не жил многие годы. Женщина опустила жестяную кружку в грязный бачок над раковиной, но он поднял руку.

— Свежая вода, сказал он. — Мне нужна свежая вода.

Она, казалось, не понимала, и он не стал повторять, принимая предложенную кружку. Он хотел пить.

Она наблюдала за ним, когда он пил, ее глаза следили за размеренным покачиванием его адамова яблока. Из комнаты, что раньше была гостиной, она услышала, что лепет беззубого старика усилился, став пронзительным хныканьем. Наступало время ужина, и он проголодался. Она подошла к холодильнику и достала старую сморщенную картофелину, положила ее в жестяную миску и размяла вилкой. Потом отнесла миску беззубому старику, поставив на подлокотник его высокого стула. Он сунул руки в миску, захихикал, пуская слюни, и начал слизывать гнилую картошку с пальцев.

Она обернулась в сторону кухни и увидела мужчину, стоявшего в дверях с пустой кружкой в руке.

— Вы здесь живете? — спросил он, потрясенный. Она кивнула.

Он посмотрел на разрушенный камин, на беззубого бессвязно бубнившего старика, с засунутыми руками во рту. Он вошел в комнату, не веря и пытаясь все это осознать. Все окна были грубо заколочены, но свет все еще проникал сквозь щели. Диван опрокинулся назад, его сиденья были разорваны, оттуда вылезала белая шерстяная набивка. Несколько разбитых стульев лежали в куче в центре комнаты.

— Это кто? — спросил он, указывая на старика. У нее на лице появилось озадаченное выражение. — Кто этот человек на высоком стуле?

Она пожала плечами, прочистила горло:

— Не знаю.

Его глаза скользнули по остальной части комнаты. Он пошел к дивану, оглядываясь по сторонам, и заметил кокон.

— Что это за фигня? — Он с любопытством подошел к нему.

— Номер Первый, — закричала женщина, пробегая мимо него. Она стала перед коконом и подняла руки, чтобы преградить ему путь.

Он остановился, внезапно испугавшись. Во-первых, а что он вообще здесь делает? Его машина сломалась, и он искал телефон. Ближайший город, не более чем магазин и заправка, находился в добрых тридцати милях отсюда. Он зашел сюда, чтобы выпить воды. Теперь, когда он получил свою выпивку, ему пора было возвращаться на шоссе, чтобы попробовать словить попутку. У него не было причин осматривать этот дом.

Но это место было чертовски странным…

Он попытался посмотреть мимо женщины на кокон, но она изменила свое положение, блокируя его взгляд. Он только мог видеть небольшое синеватое свечение, исходящее от объекта позади нее.

— Я просто хочу посмотреть, — сказал он. — Я не буду трогать.

— Нет, — сказала она, уставившись на него, сверкая глазами.

Откуда-то из задней части дома, из глубины полуразрушенного строения, послышалось странное механическое жужжание. Оно медленно нарастало, пока не появился дискомфорт в ушах. Он вздрогнул, посмотрел на голую деревянную стену, со стороны которой доносился звук, но ничего увидеть не смог.

— Что это такое? — спросил он.

Она непонимающе посмотрела на него, и он разочарованно покачал головой. Он прошел через ближайший к нему дверной проем и оказался в коридоре. Коричневые сорняки пробивались сквозь крошащуюся черепицу на полу. Лунный свет струился через большие дыры в крыше.

Лунный свет!

Он посмотрел вверх. Сквозь дыры он видел тьму и тусклые отпечатки звезд.

Но ведь это было невозможно. Он пришел в дом всего несколько секунд назад, в полдень. Он оглянулся через дверь, но и женщина, и кокон исчезли. Старик все еще сидел в своем высоком стуле у камина и беззубо смеялся.

Жужжание, увеличившись до почти неразборчивого звука, начало по нисходящей спирали понижаться в тональности, пока не исчезло. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, к источнику звука, и заглянул направо в открытую дверь. Что-то черное и бесформенное быстро прыгнуло из центра комнаты к ее затененному краю.

Он повернулся, потрясенный и напуганный, и побежал назад тем же путем, каким пришел. Женщина теперь лежала на разорванном и безногом диване, спустив трусики по щиколотки. Обе руки были засунуты под ее задранное платье и яростно мастурбировали. Она улыбалась со слезами на глазах и стонала что-то на чужом языке.

Когда он быстро осмотрел комнату, то увидел в углу голубоватое свечение теперь незащищенного кокона. Забыв про черную фигуру в комнате рядом с холлом, он пошел к нему, с любопытством вытянув шею. Кокон лежал в самодельной песочнице, его грубая полупрозрачная кожа распростерлась на фоне белого песка. Он странно светился, синий свет пульсировал, и пока мужчина наблюдал, кокон медленно треснул. Синий свет и желтая жидкость яростно полились из трещины, и он почувствовал, как часть жидкости ударила его по руке. Она была липкая и живая. Пока он стоял, не двигаясь, жидкость формировалась в некое подобие формы, нечто вроде искривленной ветки дерева, и потянула его за собой. Он попытался оторвать высохшее вещество, но оно только больше распространилось по руке. Жидкость продолжала выливаться из кокона. Часть ее попала на его ботинки, высохла и тоже начала тянуть за собой.

Жужжащий шум, на этот раз не такой механический, начался снова.

— Нет! — воскликнул он.

Струя жидкости попала на его лицо, потянув за кожу.

— Нет!

Женщина обратила внимание на крик. Она убрала руки из-под платья, села на диван, натягивая трусики, и тупо уставилась на кокон. Она увидела человека, кричащего и размахивающего руками, покрытого желтоватой высыхающей жидкостью. Внезапно вспыхнул сине-белый свет, и мужчина, казалось, сжался, сдуваясь под желтой коркой, как воздушный шар.

Она встала и пошла к кокону. Две половины закрылись, заперев все внутри. Сквозь грубую полупрозрачную кожу кокона она увидела сгорбленную и искривленную форму, изо всех сил пытающуюся вырваться на свободу. Она знала, что к завтрашнему дню форма исчезнет, и с коконом все будет в порядке.

Старик в своем высоком кресле захихикал.

Она медленно покачала головой и вышла в коридор, где заполненные пылью столбы солнечного света падали сквозь дыры в крыше, освещая сорняки, росшие между черепицей. Она потащилась в ванную и сняла платье, соски сразу же затвердели, когда через трещины и дыры в древних досках подул ветер. Она опустила трусики по щиколотки, и села на грязный фарфоровый унитаз.

Она ждала, надеясь, что он придет.

Перевод Игоря Шестака

Пруд

Это история о потерянных идеалах и проданных моральных убеждениях, которые не ограничиваются изображенным здесь поколением бумеров.

Кстати, тогда действительно была группа под названием P.O.P. (народ против загрязнения окружающей среды). Они собирались каждую субботу на сбор и обработку вторсырья. Еще в начале 1970-х годов мы с моим другом Стивеном Хилленбургом входили в организацию под названием «Молодежный Научный Центр», которая проводила теоретические и практические научные занятия по выходным. Мы должны были фотографировать эффект Кирлиана, посещать грибные фермы, на прогулках на природе узнавать о съедобных растениях, посещать лазерные лаборатории, и однажды в субботу, мы работали с группой P.O.P, разбивая алюминиевые банки кувалдами.

Стивен вырос, чтобы создать блестящий и дико популярный мультфильм «Губка Боб Квадратные Штаны».

* * *

— Эй, дорогой, что это?

Алекс поднял глаза от чемодана, который он упаковывал. Эйприл, стоя на коленях перед коробкой, которую она нашла в шкафу на верхней полке в холле, подняла что-то похожее на значок какой-то «зеленой» кампании.

— Папаша?[9] — спросила она.

— Дай мне посмотреть. — Он прошел через комнату и взял у нее из рук значок. Мощное чувство возвращения в прошлое, чего-то близко знакомого, приятного воспоминания пробежало по нему, когда он посмотрел на значок.

POP.

Народ Против Загрязнения Окружающей Среды.

Прошло много времени с тех пор, когда он вспоминал об этой аббревиатуре. Очень много времени.

Он опустился на колени рядом с Эйприл и заглянул в коробку, увидел наклейки на бампер, плакаты, другие значки, брошюры с зелеными логотипами экологических знаков.

— Что все это значит? — спросила Эйприл.

— Народ против загрязнения окружающей среды. Это была группа, к которой я принадлежал, когда учился в колледже. Мы собирали бутылки, банки и газеты для последующей переработки. Мы пикетировали мыльные компании, пока они не придумали биоразлагаемое моющее средство. Мы призывали людей бойкотировать экологически вредные продукты.

Эйприл улыбнулась и ущипнула его за нос.

— Так ты у нас радикал, создающий проблемы.

Он проигнорировал ее и начал копаться в коробке, перебирая перемешанные предметы.

Он обнаружил фотографию в рамке, погребенную под наклейками и значками: изумрудно-зеленый луг, окруженный огромными темно-зелеными соснами пондерозами, в центре небольшое озеро, со спокойной и совершенно чистой водой, отражающей белоснежные облака и глубокое синее небо над головой.

Важное воспоминание.

Он уставился на фотографию, почтительно коснулся пыльного стекла. Он совсем забыл про картинку. Как такое могло случиться? В подростковом возрасте он вырезал ее из журнала Автомагистрали Аризоны и вставил в рамку, потому что сразу понял, что это то место, где он хочет жить. Фотография затронула глубокие эмоциональные струны, этим сильно поразив его. Аккорд, который никогда в нем раньше не звучал. В те времена он не бывал в Аризоне, но по совершенству, представленному в сцене на картинке, он знал, что именно там он и хотел бы обосноваться. Он бы жил на лугу в бревенчатой хижине, только он и его жена, и каждое утро они бы просыпались под пение птиц с первыми лучами восходящего солнца.

В подростковом возрасте девочки, с которыми он собирался жить в этом раю, менялись — от Джоан до Пэм и Рэйчел, — но место всегда оставалось неизменным.

Как он мог забыть о фотографии? За прошедшие годы он был в Аризоне бесчисленное количество раз, выбирал места для курортных комплексов в Тусоне и в Седоне, но воспоминания о его давней мечте никогда даже не всплывали в памяти. Странно.

Эйприл наклонилась, положив голову ему на плечо. Она равнодушно взглянула на фотографию. — Что это такое?

Он покачал головой, печально улыбаясь, и положил картинку обратно в коробку:

— Ничего.

В ту ночь ему приснился пруд.

Он не мог вспомнить, видел ли этот сон раньше, но он был как-то ему знаком, в прошлом он сталкивался с чем-то подобным.

Он шел по узкой тропинке через лес, и по мере того, как он углублялся все дальше и дальше, небо затягивалось тучами, растительность становилась гуще, и вскоре казалось, что он идет по туннелю. Он боялся, и чем дальше шел, тем больше боялся. Он хотел повернуть назад, развернуться, но не мог. Его ноги сами несли его вперед.

А потом он оказался у пруда.

Он стоял в конце тропы, с трепетом и с замирающим сердцем, глядя на грязную массу воды перед собой, на рябь голубовато-белой пены, которая плыла по застоявшейся черной жидкости.

Деревья, трава, кустарник — здесь все было коричневым и умирающим. Вокруг не было ни людей, ни животных, ни даже насекомых над водой. Воздух был неподвижным и странно тяжелым. Над этим местом темные облака заслоняли солнечный свет.

В дальнем конце пруда стоял старый водяной насос.

Сердце Алекса забилось быстрее. Он не сводил глаз с ржавого механизма, видел коррозию на старом металле, покрытую водорослями трубу, змеящуюся под воду.

Насос пугал его больше всего на свете, больше, чем темная и извилистая тропинка, больше, чем ужасный пруд или окружающая его зловещая земля, само его присутствие заставляло мурашки бегать по коже. Его приводили в ужас застывшая давящая неподвижность во главе пруда, неестественно биологические очертания его формы и вызывающе механическая природа его функций. Он посмотрел на небо, на деревья вокруг, потом заставил себя посмотреть на водяной насос.

Ручка насоса начала медленно двигаться, скрипучий звук ее движения эхом отдавался в неподвижном воздухе.

И он с криком проснулся.

Корпорация поселила его в отель «Литтл Америка» во Флагстаффе. Отличные номера, чистые и хорошо обставленные, красивый вид из окон. Это было в конце мая, еще не лето и не достаточно тепло, чтобы плавать, но температура была нормальная, небо ясным и безоблачным. Он и Эйприл провели большую часть того первого дня у бассейна, она читала роман, он просматривал спецификации.

Вскоре после полудня тишину нарушил громкий и смеющийся разговор мужчины и женщины. Алекс поднял глаза от своих бумаг и увидел бородатого молодого человека с конским хвостом, открывающего железные ворота в бассейн. Молодой человек был одет в рваные обрезанные джинсы, а белокурая хихикающая девушка с ним была в скудном бикини. Молодой человек увидел, что он смотрит, и помахал ему рукой.

— Эй, приятель! Как там вода?

Девушка, смеясь, похлопала его по плечу.

Алекс вернулся к своим бумагам.

— Засранец, — сказал он.

Эйприл нахмурилась.

— Шшшш. Они тебя услышат.

— Мне все равно.

Вместе крича, парочка прыгнула в бассейн.

— Оставь их в покое. Они просто молоды. Ты тоже когда-то был молодым, не так ли?

Это заставило его замолчать. Когда-то он был молод. И теперь, когда он подумал об этом, в шестидесятых он выглядел очень похожим на парня, который сейчас резвился в бассейне.

Когда он маршировал на Параде в честь Дня Земли, у него тоже были борода и конский хвост.

Какого черта с ним случилось с тех пор?

Он продался.

Он положил документы на маленький столик рядом с шезлонгом, снял очки и бросил их поверх бумаг. Он наблюдал, как молодой человек схватил сзади свою девушку за грудь, как она визжала и уплыла от него к глубокому краю бассейна.

Алекс откинулась назад, глядя в синее безбрежное небо. Продался? Он был успешным скаутом сети крупных курортов. Он не продался. Просто воспользовался удачным стечением обстоятельств для карьерного роста. Он уговаривал себя, что находится там, где хочет быть, где должен быть, что у него хорошая жизнь, хорошая работа и что он счастлив. Но ему было не по себе от того, что в результате серии счастливых случаев и везения он нашел работу, создал свой образ жизни, который в его молодые, более идеалистические дни посчитал бы верхом лицемерия.

Он уже не тот человек, который был раньше.

Ему стало интересно, поддержал бы он Вьетнамскую войну, будь он на то время в теперешнем возрасте, как войну в Персидском заливе.

Он выбросил эти мысли из головы. Это было просто глупо. Жизнь не была простой, только черное и белое, как он верил в студенческие годы. Теперь все уже сделано, он вырос, стал взрослым и больше не мог себе позволить высокомерный идеализм молодежи.

Он наблюдал, как пара в бассейне целуется, нижние половины их тел колеблются в преломленном отражении хлорированной воды; с их точки зрения, он, вероятно, был одним ходячим клише. Предатель шестидесятых. Еще один аморальный бэби-бумер с безвозвратно искаженными приоритетами.

Он почувствовал теплую руку на плече, повернул голову и увидел, что Эйприл тревожно смотрит на него со своего соседнего шезлонга:

— Ты в порядке?

— Конечно, — сказал он, кивая.

— Это из-за того, что я сказала?

— Всё нормально. — Раздраженный, он отвернулся от нее, надел очки, взял листы спецификаций и начал читать.

На следующий день, рано утром, он встретился с риэлторами не по одному, а собрав их всех одновременно в одном из конференц-залов отеля. Из прошлого опыта он выяснил, что работа с продавцами недвижимости в массовом порядке давала ему явное преимущество, прочно утвердив его в качестве доминирующего партнера в отношениях. Продавцы начинали конкурировать друг с другом, не применяя методов продаж под высоким давлением, которые риэлторы обычно использовали для потенциальных клиентов. Каждый раз это срабатывало.

После проведенной беседы и просмотра слайд-шоу он задал несколько быстрых вопросов, а затем назначил время в течение следующих трех дней, когда он мог пообщаться с риэлторами по отдельности, а потом посмотреть на недвижимость. На этот раз корпорация искала землю за пределами города. Во Флагстаффе уже было много отелей и мотелей, да и сама Литтл Америка предлагала качественное жилье курортного типа. Чтобы конкурировать на этом рынке, они должны были предложить что-то другое, и было решено, что только современный комплекс в густом лесном массиве за пределами города обеспечит то преимущество, которое им необходимо.

Им также будет предоставлена большая свобода в проектировании и строительстве в соответствии с окружными, а не городскими строительными нормами.

Из-за недавнего обмена землей между Лесной службой и консорциумом лесозаготовительных и горнодобывающих компаний появилось больше мест для разведки, больше собственности, доступной в районе Флагстаффа, чем он думал раньше. Поэтому, вероятно, на этот раз ему и Эйприл придется пропустить свою запланированную поездку в каньон Оук Крик.

Как он полагал, возможно, это и к лучшему. Когда они в последний раз ездили туда, Седона и Каньон были ужасно переполнены туристами.

Белый джип подпрыгивал над двумя колеями, которые представляли собой дорогу через этот участок леса. Алекс держался за свой портфель одной рукой, а приборную панель — другой. В машине не было ремней безопасности или плечевых ремней, а проклятый агент по недвижимости ехал как маньяк.

Риэлтор что-то кричал ему, но из-за ветра и рева двигателя он мог разобрать только каждое третье слово или около того: «мы… южный… почти…» Он предположил, что они приближаются к участку.

У него уже сложилось хорошее впечатление об этом месте. В отличие от некоторых других, которые были либо слишком отдаленными с непомерно высокой стоимостью воды, канализации и электричества, либо слишком близко к городу, это место было уединенным и легко доступным. Проложенное асфальтовое покрытие на этой грунтовой дороге обеспечит красивую живописную поездку для туристов и гостей.

Они свернули с дороги и оказались на месте.

На лугу.

Алекс тупо моргнул, когда джип остановился, не уверенный, видит ли он это все наяву. Они находились на одном конце огромного луга, окаймленного гигантскими пондерозами. На противоположном конце было маленькое озеро, такое голубое, что небо бледнело в сравнении с ним.

Это был луг, как на фотографии, которую он вырезал из журнала Автомагистрали Аризоны.

Нет, это было невозможно.

Так ведь?

Он огляделся. Это место определенно было похоже на тот же луг. Ему показалось, что он даже узнал старое пораженное молнией дерево на возвышении у берега озера.

Но вероятность такого совпадения была… астрономической. Тридцать лет назад фотограф из Автомагистрали Аризоны случайно наткнулся на это место, сделал фотографию, которая была опубликована в журнале. Алекс увидел фотографию, вырезал ее и сохранил. И вот теперь он имел возможность купить этот участок для сети курортов? Это было слишком странно, слишком случайно… Сумеречная Зона. Должно быть, он ошибся.

— Прекрасно, не правда ли? — Риэлтор вышел из джипа, потянулся. — Вся территория восемьдесят акров, здесь, на открытом пространстве, на поляне, около тридцати акров, остальная область там, за этими деревьями. — Он указал на линию пондероз к югу от воды. — Там есть небольшой хребет, с отличным видом на Национальный лес и на гору Мормон.

Алекс кивнул. Пока агент по недвижимости бормотал что-то, он притворялся, что слушает, продолжая кивать. Мужчина повел его по высокой траве к воде.

Должен ли он рекомендовать корпорации купить луг? Его луг? Технически, это была лишь предварительная рекомендация, решение, которое не было ни обязательным, ни окончательным. Затем его выбор будет тщательно изучен советом. Эксперты корпорации, эксперты по землепользованию и специалисты по проектированию тщательно все проверят.

Технически.

Но на самом деле все работало по-другому, он разведывал места, совет давал добро, и юридические орлы корпорации устремлялись вниз, на место, чтобы посмотреть, каким образом они могут придраться к сделкам, намеченным местными риэлторами.

Судьба луга лежала в его руках.

Он смотрел на отражение деревьев и облаков, зеленое и белое прекрасно смотрелось на неподвижной зеркальной поверхности голубой воды.

Он вспомнил свои годы с POP и понял, возможно, впервые, что он был эгоистичным защитником окружающей среды даже в самые экологически активные дни. Не было никакого противоречия между его работой сейчас и его убеждениями тогда. Он всегда хотел, чтобы красота природы оставалась нетронутой не ради нее самой, а чтобы он мог ею наслаждаться.

Он никогда не был одним из тех, кто отправляется в далекие районы дикой природы и наслаждается нетронутой красотой. Он был любителем природы, ездил по национальным паркам и красивым районам страны и любовался пейзажем из окна своей машины. Он возражал против строительства домов на лесной территории, которая была видна с шоссе, но не возражал против наличия самого шоссе.

Он не видел ничего плохого в том, чтобы построить дом на лугу своей мечты. Но в тоже время готов бороться до смерти с любым, кто попытается это сделать вместо него.

Теперь он был на другой стороне медали.

Он попытался взглянуть на ситуацию объективно. Он говорил себе, что, по крайней мере, корпорация защитит озеро и луг, сохранит красоту этого места. Кто-то другой мог бы просто все здесь заасфальтировать. Возможно, он не сможет построить дом и жить в этой глуши с Эйприл, но он мог бы снимать комнату на курорте, и они бы вдвоем отдыхали здесь.

Вместе с сотнями других людей.

Он взглянул на агента по недвижимости.

— Было ли это место когда-либо в журнале Автомагистрали Аризоны? — спросил он.

Риэлтор засмеялся.

— Если это даже не так, то так и должно было быть. Это великолепное место. Черт, если бы у меня было достаточно денег, я бы купил землю и построил здесь свой дом.

Алекс рассеянно кивнул. Они достигли берега озера, и он присел на корточки, погрузив пальцы в воду. Жидкость была не комфортной, теплой и скользкой на ощупь. Как расплавленное желе. Он быстро отдернул руку.

Он встал, стряхивая воду с пальцев. В ушах послышался слабый звон. Он оглядел луг, и обнаружил, что вся перспектива изменилась. Деревья больше не казались такими красивыми. Вместо удивительного примера чудес природы, лес был похож на искусственную рощу, которую неумело посадили. Озеро выглядело маленьким и плохо сформированным, особенно по сравнению с некоторыми водоемами, созданными для новых курортов. Луг, как он теперь увидел, идеально подходил в качестве поля для гольфа или для внутрикорпоративного парка. Освещенные пешеходные дорожки или конные тропы можно было проложить через траву и деревья, а ландшафтный дизайн может подчеркнуть естественную красоту луга.

Подчеркнуть естественную красоту?

Что-то в этом было не так, но он не мог понять, что именно.

— Это похоже на то, что вы ищете, — сказал риэлтор.

Алекс уклончиво кивнул. Его взгляд скользнул по короткой береговой линии озера. И остановился. В сорняках на противоположном берегу стоял ржавый водяной насос.

Холод прошел сквозь него, когда он посмотрел на насос. Он был почти идентичен тому, что был во сне, его разум правильно нарисовал даже округлые органические контуры его формы. Сердце бешено колотилось в ритме рэпа, а не обычной баллады. Он повернулся к риэлтору. Агент смотрел на него и улыбался. Что за выражение на лице мужчины? Было ли веселье в его глазах? Был ли в этой улыбке намек на ехидство?

Господи, что, черт возьми, с ним происходит? В выражении лица агента по недвижимости не было ничего необычного. У него паранойя.

— Мне подготовить все бумаги? — спросил шутя риелтор.

Алекс заставил себя сохранять спокойствие, одарил мужчину прохладной улыбкой и не стал раскрывать свои планы.

— Какую еще недвижимость вы можете показать мне?

Пока Эйприл была в душе, он смотрел на себя в большое зеркало, висящее сзади на двери. Впервые он понял, что он среднего возраста. Действительно понял это. Его взгляд переместился с редеющих волос на расширяющуюся талию и все более усиливающиеся жесткие черты лица. Он помнил о своем возрасте — каждый день рождения был ритуальным напоминанием о его утраченной молодости, каждая встреча Нового Года — отметкой течения времени. Прежде он это воспринимал только как интеллектуальную концепцию, а теперь чувствовал на эмоциональном уровне.

Лучшие годы остались позади.

Он втянул живот, встал боком перед зеркалом, но это требовало больших усилий, и с сожалением он расслабил пресс. Этот животик уже никогда не исчезнет. У него никогда больше не будет такого тела, на которое женщины смотрели бы с восхищением. Женщины, которые ему нравились, больше не считали его привлекательным.

Он мог умереть от сердечного приступа.

Вот что привело к этому. После того, как он увидел водяной насос, его сердце колотилось так сильно и так долго, что он испугался, что оно лопнет. Казалось невозможным, чтобы его нетренированная и заполненная холестерином мышца могла так долго поддерживать этот темп без последствий.

Однако ему повезло.

Он прошел по ковровому покрытию гостиничного номера и уставился в окно на черный силуэт Пиков Сан-Франциско. Горы возвышались над огнями Флагстаффа, но на фоне ночного неба Аризоны выглядели карликами. У него было еще два дня на разведку, еще два дня встреч и коммерческих предложений, но он знал, что уже принял решение.

Он собирался рекомендовать корпорации купить луг. Он не чувствовал себя так плохо из-за решения, как думал, и это его немного беспокоило. Он глядел в окно на звезды, пытался представить, каково было бы, если бы он действительно следовал своей мечте, не сдерживая себя практичностью. Был бы он с Эйприл или с кем-то другим? Все еще жил бы на лугу, у озера, или уже давно сдался и присоединился к основному обществу, как и большинство тех, кто участвовал в движении «назад к природе?» Был бы он там, где он сейчас?

Он не знал, он не был уверен, но он чувствовал печаль и не удовлетворенность, когда смотрел в ночь.

— Дорогой? — Эйприл окликнула его из ванной. — Не мог бы ты принести мне мои трусики из чемодана?

— Конечно, — ответил он.

Он отвернулся от окна и подошёл к чемодану, стоявшему на полу возле кровати.

Ему приснился пруд.

Он шел по сужающейся, темнеющей тропинке, пока не добрался до зловещей поляны, где грязная вода плескалась в отвратительном бассейне. Он посмотрел на пруд и испугался. Здесь не было ни монстров, ни злых духов. Это не была священная индейская земля, которую немыслимо осквернили. Не было никаких странных существ, плавающих под поверхностью солоноватой жидкости.

Был только сам пруд. И насос.

Страшные вещи. Он почувствовал, что против своей воли движется по мертвой земле к краю воды. Посмотрел на насос, на шланг, торчащий из его бока, который непристойно покачивался, поднимаясь в воздух, подзывая его. Он проснулся весь в поту.

Два дня спустя он отправил свой предварительный отчет вместе с соответствующими документами и сметой по факсу в штаб-квартиру корпорации. Затем решил снова осмотреть место, взяв с собой Эйприл. На этот раз он ехал сам, на арендованной машине, так что добираться пришлось намного медленнее.

Он припарковал машину в конце дороги и ничего не сказал, когда Эйприл вышла из машины и огляделась. Она одобрительно кивнула, окинув взглядом деревья, луг, озеро. — Здесь очень красиво, — сказала она.

Он ожидал чего-то большего, что-то вроде его собственной первоначальной реакции, когда он впервые увидел фотографию много лет назад. Но она никогда не проявляла такого же энтузиазма ни к чему.

— Здесь очень красиво, — сказал он, но, произнося эти слова, понял, что они больше не соответствуют действительности. Он знал, объективно, интеллектуально, что это было красивое место, отличное место для курорта, но он больше не чувствовал этого. Он вспомнил скользкое и склизкое ощущение воды на пальцах, и хотя его руки были сухими, он вытер их о штаны.

Они вдвоем прошли по высокой тонкой траве к краю озера. Как и прежде, безмятежная поверхность идеально отражала небо над головой и пейзаж вокруг. Он небрежно окинул взглядом противоположный берег, делая вид, что у него нет ни объекта, ни цели в этом осмотре, но когда он заметил водяной насос, движение его глаз остановилось.

Он быстро взглянул на Эйприл, не заметила ли она этого. Она ничего не заметила.

Он снова посмотрел на насос. Его металл был темным, угрожающим посреди желто-коричневых стеблей сорняков, его шланг, вызывающе свисал над небольшой отмелью в воду. Он понял, что не хотел, чтобы Эйприл видела насос. Он хотел защитить ее от этого, оградить ее глаза от вида этого нелепого рукотворного предмета посреди этой дикой природы. Он был создан человеком? Что это была за мысль?

Он многозначительно посмотрел на часы.

— Нам лучше вернуться, — сказал он. Уже становится поздно. У нас много дел, а завтра у меня длинный день. Есть много незавершенных дел.

Она понимающе кивнула. Они повернулись и пошли, взявшись за руки.

— Очень мило, — сказала она, когда они вернулись к машине. — Ты нашел хорошее место.

Он кивнул.

Во сне он привел Эйприл к пруду. Он ничего не сказал, только указал, как современная версия Духа Наступающего Рождества. Она нахмурилась.

— Да? Это старый загрязненный пруд. Что из этого?

Теперь он заговорил:

— Но почему он загрязнен? Как это могло случиться? Здесь нет заводов, нет дорог к этому месту.

— Кто знает? Какая разница?

Очевидно, она ничего не чувствовала. Для нее это был всего лишь маленький грязный водоем, в котором не было ничего зловещего, ничего злого. Но, взглянув на черноту мертвого неба, он понял, что это не так, что она заблуждается.

Он повернулся, и она исчезла, на ее месте появился соляной столб.

Он снова проснулся в поту, хотя кондиционер в комнате обдувал его прохладным воздухом. Встал с кровати, не потревожив Эйприл, и пошел в ванную. Ему не нужно было отлить, не нужно было пить воду, не нужно было ничего делать. Он просто стоял перед зеркалом, глядя на себя. Его глаза были налиты кровью, губы бледные. Он выглядел больным. Он смотрел в свои незнакомые глаза, и не знал, о чем думал разум за этими глазами. Он наклонился вперед, пока не коснулся носа за стеклом и глаза не оказались в дюйме от их зеркальных аналогов. Внезапно он понял, о чем думал его разум.

Он отскочил от зеркала и чуть не упал на унитаз. Глубоко вздохнул и облизнул губы, постоял немного, закрыв глаза. Он сказал себе, что не собирается этого делать, что возвращается в постель.

Но, не разбудив Эйприл, молча вышел из гостиничного номера и поехал на участок.

На этот раз он припарковался дальше, пройдя последние несколько ярдов к лугу через лес.

Луг.

В лунном свете трава казалась мертвой, деревья старыми, хрупкими и увядшими. Но озеро, как всегда, казалось наполненным и красивым, его блестящая поверхность восхитительно отражала великолепное ночное небо.

Не теряя времени, погрузив ноги в грязь, он обошел вокруг озера. Противоположный берег был грубее, чем знакомая ему сторона, высокие сорняки скрывали камни и бугры, небольшие овраги и острые мертвые ветви. Он остановился на мгновение, присел, дотронулся до воды кончиками пальцев, жидкость показалась слизистой, отвратительной.

Он продолжал идти.

И нашел насос.

Он уставился на странной формы предмет. Насос — это было зло. Зло не за то, что он сделал, делает, может сделать, а за то, что оно есть. Он медленно двинулся вперед, положил руку на проржавевший металл и почувствовал там силу, низкое дрожание, вибрацию, передающуюся через его ладони на все тело. Металл был холоден на ощупь, но под холодом было тепло, под теплом — жар. Часть его хотела убежать, отвернуться и убираться от озера и насоса, но другая часть, более сильная, упивалась гулом, который вибрировал у него под рукой, ей нравилась эта связь с силой.

Он медленно наклонился и потянул рычаг вверх. Металл под его пальцами громко заскрипел в знак протеста после многих лет бездействия. Желтая солоноватая жидкость начала сочиться из трубы, перерастая в ручей. Жидкость брызнула на прозрачную воду озера, и отражение неба потемнело, исчезло. Вода возле насоса начала пениться, сначала синяя, затем коричневая в темноте.

Он подождал немного, затем снова нажал на рычаг, затем опустился на колени и коснулся пальцами воды. Теперь он чувствовал себя нормально, теперь ему было хорошо.

Он поднялся на ноги. Ему показалось, что он смутно услышал, как с другой стороны поляны Эйприл зовет его по имени, но ее голос был слабым и нечетким, и он проигнорировал его. Он начал раздеваться, снял ботинки, носки, рубашку, штаны, трусы.

Он посмотрел на другую сторону озера, но там не было никаких признаков Эйприл.

Там никого не было.

В последний раз, когда я купался нагишом, подумал он, у меня была борода и хвостик.

— POP, — сказал он шепотом.

Голый, он нырнул в воду. Его рот и ноздри мгновенно наполнились вкусом и запахом серы, химических веществ. Он открыл глаза под водой, но ничего не увидел, только черноту. Он высунул голову и глотнул воздуха. Наверху небо было темным, луна исчезла, звезды потускнели.

Вода приятно охлаждала кожу.

Он глубоко вдохнул и поплыл через озеро в сторону темного противоположного берега, делая длинные быстрые взмахи.

Перевод Игоря Шестака

Квартиранты

Я знал людей, которые снимали квартиру с незнакомцами «по финансовым причинам», но для меня сама мысль жить под одной крышей с тем, кого я не знаю, звучит как пропуск в ад. Я никогда не размещал объявления о поиске квартиранта, но мне кажется, могло получиться нечто похожее на это.

* * *

«Мне следовало бы взять у Айры залог за чистоту», — подумал Рей.

Он оглядел пустую спальню. На заляпанном грязном ковре толстый сукин сын оставил окурки, старые банки из-под кока-колы, мятые газеты и прочий мусор. По углам комнаты выросли пушистые комочки пыли. Прилегающая маленькая ванна оказалась еще хуже. Раковина и сливное отверстие ванной были забиты использованной туалетной бумагой. В унитазе колыхалась черная вода, занавеска в душе заросла плесенью. Ванная пахла гнилью, разложением, высохшей мочой, дерьмом и застоявшейся рвотой. Рэй всего лишь заглянул через приоткрытую дверь, его чуть не вырвало.

«Мне следовало взять у него большой залог».

Рэй вздохнул. Черт, если бы он только знал, что Айра такой свин, он бы выгнал его еще много месяцев назад.

В конце концов, это была его квартира, записанная на его имя. Он отвечал тут за все.

Но Рэй был хорошим парнем. Он не лез в дела Айры, никогда не заходил в его комнату. Он даже простил этой толстой корове арендную плату за два месяца, после того, как Айра потерял работу. И как этот ублюдок отплатил ему? Смотался с неоплаченной рентой, задолжав Рэю тысячу долларов наличными, да еще оставил за собой этот вонючий свинарник, который придется убирать.

Рэй подошел к ванной комнате Айры и закрыл дверь, он еле сдерживал рвоту от ужасного запаха. Ему придется привести в порядок спальню и найти нового квартиранта в течении двух недель или его выгонят из квартиры. Плату необходимо предоставить в первых числах месяца, он не справится в одиночку.

Но он собирался установить здесь свои правила.

И потребовать немалый залог.

Он еще раз осмотрел загаженную спальню и отправился на кухню за мешком для мусора, метлой, шваброй и пылесосом.

Нужен «Лайсол».

ИЩУ КВАРТИРАНТА

Мужчина/Женщина, некурящий(ая), недорого

Тел. 555-5715

Рэй пришел домой с работы, бросил галстук на диван, и сразу пошел в другой конец комнаты проверить автоответчик.

Ничего.

Рэй сел на диван. Он начинал беспокоиться.

Уже три дня, как объявление разместили в газете, а никто еще не клюнул. Даже не заинтересовался. Вчера после работы, Рэй остановился возле университета и повесил свой клочок бумаги на доске объявлений о поиске жилья. Он рассчитывал, что в начале семестра ему удастся найти респектабельного, заслуживающего доверие студента, которого можно поселить у себя в комнате. Но из колледжа никто не позвонил.

Рэй был уже близок к панике. После погрома, который устроил Айра, он сел и написал длинный список основных правил, «Закон», как он их назвал. Рэй намеревался зачитывать «Закон» всем будущим квартирантам и заставлять их подписываться под этим документом, будто это могли бы признать в суде. Но последующие два дня Рэй поймал себя на том, что постепенно вычеркивает многие правила, приводит их в порядок, смягчает собственные стандарты и требования.

Сейчас он перебирал почту. Там оказался конверт, адресованный Айре, Рэй сразу же его открыл. Он понятия не имел, куда пропал этот свин и где его искать, но он бы не стал пересылать письмо дальше, даже если бы знал. В конверте оказалось письмо Айре из банка, предупреждающее, что если не поступят деньги за машину, то ее изымут за неуплату.

Рэй улыбнулся и выбросил письмо в мусорную корзину. Он надеялся, что они прихватят этого ублюдка за задницу.

Рэй включил телевизор и уже собирался обедать макаронами с сыром, но тут зазвонил телефон. Он бросился к телефону и схватил трубку.

− Да?

− Здравствуйте. Вы сдаете квартиру?

Это был женский голос, неуверенный и запинающийся, словно она не знала, как на ее слова отреагируют.

Рэй постарался, чтобы его голос звучал как можно более непринужденно, а не пугающе. Он понимал, что женщину, возможно, отнюдь не радует перспектива жить в одной квартире с незнакомым мужчиной.

− Комната еще свободна.

− Комната?

− Комната с ванной. У вас будет самая большая спальня, даже если будете выплачивать арендную плату частями.

Женщина замолчала.

− Если вас пугает жить в одной квартире с мужчиной…

− Нет, меня беспокоит не это, − заверила она.

− Хорошо, вы хотели бы прийти и посмотреть квартиру?

− Конечно. Вы будете дома сегодня вечером? Примерно в восемь?

− Меня это устроит, − сказал Рэй.

Мысленно он уже просчитал свои дальнейшие действия. Если он пропустит обед, у него будет достаточно времени, чтобы пропылесосить комнату, выбросить мусор, и привести в порядок гостиную. Еду можно купить в «Макдональдсе», после того, как она уйдет.

− Хорошо, − сказала она. — Тогда до встречи.

− Как вас зовут?

− Лилли.

− Хорошо, Лилли. Увидимся в восемь.

Звонок раздался в семь пятьдесят пять. Рэй пригладил рукой волосы, расправил рубашку на спине и пошел открывать дверь.

− Здравствуйте, − сказал он, улыбаясь.

Улыбка так и застыла на его лице.

По телефону голос Лилли был тихим, чувственным. В жизни она оказалась исхудавшей женщиной с угловатой фигурой и чертами лица. Она напоминала привидение. Одета она была в обтягивающий белый костюм, который еще больше подчеркивал угловатость ее костистой фигуры. Ее светло-синие глаза и тонкий рот буквально излучали суровость.

В руках она держала маленькую некрасивую обезьянку, зверька с коричневой шерстью и неестественно большим количеством зубов.

− Мне следовало сказать по телефону, что ищу пристанище для себя и моего дитя, − сказала она.

Дитя? Рэй нахмурился. Это всего лишь ласковое прозвище обезьяны или…?

− Дитя? — спросил он вслух.

Лилли подняла обезьянку.

− Моя дочь.

Ее голос, который по телефону был довольно тихим, теперь звучал твердо и холодно, под стать ее внешности.

− Извините, − начал Рэй, собираясь закрыть дверь.

Но женщина проигнорировала его и вошла в столовую.

− Я думаю, мы сможем расположить здесь алтарь.

− Алтарь?

− Для моего дитя. Верующим нужно место, чтобы служить ей.

− Послушайте…

Она посмотрела на него.

− Вы не знаете кто это?

Мерзкая обезьяна строила Рэю рожи.

− Она дитя Христа, это второе пришествие. Она родилась у меня непорочным зачатием и…

− Простите, − сказал Рэй. — Вам придется уйти.

Он оттеснил женщину к двери. Обезьяна злобно забормотала.

− Ты отправишься в ад, − сказала женщина, теперь в ее голосе не осталось ничего мягкого. — Ты такой же, как все они, ты будешь вечно гореть в Геенне огненной, твоя кожа расплавится, а твои кости…

− Убирайтесь отсюда сейчас же!

− Мое дитя проклянет тебя навеки! — кричала Лилли, пятясь к двери.

− Твои зубы искрошатся, член сгниет, а…

Рэй захлопнул дверь.

Лилли продолжала выкрикивать проклятия, Рэй дрожащими руками запер дверь и отступил назад.

На следующий день сломался автоответчик, даже если кто-то оставлял сообщения, Рэй не мог их услышать. Записывающий механизм вышел из строя и выдавал только шум помех. На всякий случай, если кто-нибудь все же заинтересуется квартирой, Рэй помыл и убрал посуду и выбросил газету, что лежала развернутой на столе в столовой.

Рэй приводил в порядок журналы, которые лежали на кофейном столике в гостиной, когда раздался стук в дверь. Рэй быстро провел рукой по волосам, протер пальцем зубы, прочистил горло и открыл дверь.

За дверью стоял человек не более трех футов ростом. На нем был темно-зеленый плавательный костюм. Мужчина оказался абсолютно лысым, он сбрил даже брови, а его безволосая кожа была полностью белой.

− Мистер Фелдман? — спросил он скрипучим голосом.

Рэй кивнул. Незнакомец вошел и осмотрел квартиру.

− Телевизор! — завизжал он. Мужчина быстро побежал в гостиную и плюхнулся на пол перед телевизором.

Рэй немного подождал, но коротышка сидел неподвижно. Идущая по телевизору реклама заворожила его.

− У вас есть кабельное? — спросил он.

− Комната уже сдана, − сказал Рэй, стараясь, чтобы звучало как можно более уверенно. Он не любил лгать, но все это становилось чертовски странным.

Коротышка встал и посмотрел на Рэя. Его нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами. Его маленькие ручонки сжимались и разжимались.

− Извините, − сказал Рэй. — Но я нашел квартиранта еще вчера.

С громким визгом незнакомец пронесся мимо Рэя и выбежал через дверь. Когда Рэй обернулся, коротышка исчез, коридор был пуст.

− Извините, − крикнул Рэй, но никто не ответил. Никаких звуков снаружи не последовало, Рэй закрыл дверь.

Он вернулся в гостиную и сел на диван. Что, черт возьми, ему делать? Месяц походил к концу, и если все будет идти также, как идет, он не найдет квартиранта. Рэй не мог позволить себе еще один месяц.

Входная дверь распахнулась.

Рэй вскочил на ноги. Человек, который стоял в дверях, должно быть, весил фунтов четыреста. Это оказался бородатый мужчина в очках, одет он был в выцветшую футболку «Звездные войны», которая свернулась гармошкой у его живота. Рядом с незнакомцем на крыльце стояли два чемодана и огромный лист металла.

− Вы спасли мне жизнь, − сказал бородач. Он взял чемоданы за ручки и зажал под мышкой кусок металла. Незнакомец вошел в квартиру и огляделся.

− Милое местечко.

− Ч-что…

− Я увидел ваше приглашение в университете.

− Это не приглашение, а объявление. Я приглашаю квартирантов на собеседование.

− Что ж, можете перестать приглашать. Я здесь.

Бородач положил чемоданы на пол. Он прислонил лист металла к стене рядом со столом и открыл один из чемоданов. Он достал оттуда молоток и гвозди.

− Какого черта. Вы вообще думаете, что вы делаете?

− Это для моей военной игры.

Рэй побежал к нему.

− Вы не прибьете это к моей стене.

Лицо мужчины помрачнело, улыбка потускнела.

Он грубо оттолкнул Рэя и проследовал на кухню. Бородач принялся открывать ящики кухонного стола, пока не нашел то, что хотел. Он взял два ножа по одному в каждую руку и пошел к Рэю, на его лице читалась безумная ярость.

− Речь идет о но-жах, не так ли, парень?

Он растянул слово «ножи» на пару слогов.

− Я…, − начал Рэй.

Незнакомец бросил один из ножей, тот просвистел мимо головы Рэя.

− Речь идет о ножах?

Рэй пригнулся.

− Я не понимаю о чем вы…

Еще один нож пролетел мимо его головы и вонзился в стену над диваном.

− Я вызову полицию!

Рэй рванулся к телефону.

Толстяк какой-то момент стоял на месте, нахмурился, моргнул глазами, затем улыбнулся. Он подобрал молоток и начал прибивать лист металла к стене.

− Здесь я расположу части игры, − объяснил он. — Они крепятся на магниты.

Рэй тяжело дышал, адреналин наполнил его вены. Он повернулся к мужчине и бросил телефон.

− Убирайся! — заорал он.

Рэй вытащил один из ножей из стены и направился к толстяку.

− Что я такого сделал?

− Убирайся!

Рэй побежал прямо на него, бородач в панике уронил молоток и выбежал за дверь. Рэй поднял сначала один чемодан, затем другой и выбросил их за дверь. Из них посыпались комиксы и оловянные фигурки сказочных персонажей. Затем куски игры.

− Моя доска! — закричал мужчина.

Рэй схватил лист металла и вышвырнул его за дверь.

Огромное лицо мужчины снова захлестнула ярость.

− Ножи! — крикнул он.

Незнакомец уже собрался броситься в атаку, но Рэй закрыл дверь. Он повернул замок и опустил засов. Раздался громкий рев и чудовищный удар. Бородач налетел на дверь, но она чудесным образом выдержала.

− Я вызываю полицию! — снова крикнул Рэй.

Но никто не ответил, он понял, что толстяк ушел.

− Здравствуйте. Меня зовут Тиффани, я звоню по объявлению, вы ищете квартиранта.

Голос женщины был мелодичный, почти музыкальный, с сильным южным акцентом.

Рэй ничего не сказал, только устало вздохнул.

− Я в отчаянии. Мне действительно нужно найти место, − сказала женщина.

Он снял галстук и бросил его на диван. Зажав трубку между шеей и плечом, Рэй начал снимать туфли.

− Послушайте, мисс…

− Тиффани. Тиффани Скарлетт. Я медсестра в приюте имени святого Джуда.

Она ненадолго замолчала.

− Послушайте, если вы еще не нашли квартиранта, я могла бы придти и взглянуть на квартиру. Я не знаю, кого вы ищете, но я очень тихая. Правда, график работы у меня необычный, работаю во вторую смену, но я уверяю, что не побеспокою вас. Вы даже не заметите моего присутствия.

Рэй молчал. Звучало хорошо. Даже слишком хорошо. Именно это он и хотел бы услышать. Рэй старался прочитать между строк, чтобы вовремя обнаружить подвох.

− Просто позвольте мне прийти и взглянуть. Сейчас еще полшестого. Вы ведь еще не нашли квартиранта, не так ли?

− Нет, − подтвердил он.

− Хорошо, тогда…

− О-кей, − сказал он. — Приходите в семь.

−Хорошо, в семь.

− Вы знаете, как сюда добраться?

− У меня есть карта.

− Увидимся в семь тогда.

− Хорошо. Пока.

− Пока.

Он положил трубку и закрыл глаза. «Пожалуйста, боже», − подумал он. «Пусть она будет нормальной».

Стук раздался ровно в семь. Рэй неподвижно встал у двери, потом открыл ее. И тут же отпрянул, к горлу подступил рвотный позыв. Хорошо знакомый запах, эта отчетливая смесь гниющей грязи и немытого тела, которым была пропитана комната Айры. Рэй смотрел на стоящую перед ним молодую женщину. Если бы она помылась, то стала бы настоящей красоткой. Худое изящное тело модели или танцовщицы, и безупречно красивое лицо. Но одета она была в мужской рабочий костюм, заляпанный едой, грязью и еще бог знает чем. Лицо и руки женщины почернели от грязи. Ее волосы торчали в разные стороны засаленными клочками.

В руках Тиффани держала два железных ведра, наполненные жижей.

− Это будет мило, − сказала она, у нее был сильный южный акцент. — Это будет просто здорово.

Она вошла в квартиру и сразу же вывалила оба ведра с грязью на половик.

− И что же вы делаете? — спросил Рэй.

− Все остальное там, в грузовике, − сказала она.

Она отправилась прямо на кухню и начала наполнять водой одно из ведер.

− Убирайтесь из моего дома, − решительно сказал Рэй.

Тиффани рассмеялась.

− Не глупите.

Она вернулась в гостиную и вылила воду на кучку грязи. Тиффани рухнула на колени и принялась смешивать грязь с водой, размазывая это по всему ковру.

−Ах так! — взревел Рэй.

Он схватил Тиффани за запястье и потащил ее к двери.

− Но, − прошипела она.

− Хватит!

Рэй вышвырнул женщину за дверь. Она упала на задницу, но прежде чем Тиффани успела встать, он бросил следом ее ведра. Они покатились по бетону.

Рэй захлопнул дверь и запер ее.

Он рухнул на диван, открыл газету и начал искать объявления.

Рэй посмотрел на объявление в маленьком квадрате:

СДАМ КОМНАТУ: Мужчине. Некурящему, не употребляющему наркотики, не устраивающему вечеринки, соблюдающему чистоту. 350 долларов. Майк 1443 ШЕРВУД #7

Рэй нашел адрес на стене дома. Тот самый, 1443 Шервуд. Рэй улыбнулся. Все оказалось лучше, чем он ожидал. Он знал, что квартира расположена в одной из самых благополучных частей города. Рэй думал, что здесь везде царит чистота и порядок, но не ожидал, насколько тут все хорошо. Он прошел через железные ворота и посмотрел на стоящую у входа карту комплекса. Рэй быстро отыскал номер семь.

Он поднялся по лестнице с широкими перилами, свернул за угол и нашел нужную дверь. Рэй немного постоял, любуясь на постриженный кустарник возле синего бассейна.

Он постучал в дверь.

Его ноздри сразу наполнил запах, чистый запах муки и сахара. В вестибюле стоял человек, он улыбался, Рэй осмотрел квартиру. Пол и стены были покрыты мокрым тестом. В центре комнаты стоял небольшой загон для скота, покрытый колючей проволокой. Там фыркало и нюхало воздух существо, очень похожее на свинью.

Очень похожее, но явно не свинья.

− Как видите, − сказал человек, жестом указывая на загон. — Здесь только я и моя сестра.

− Заселяюсь, − сказал Рэй.

Перевод Евгения Аликина

Лама

По сути, рассказ «Лама» был моим ответом на астрологию, нумерологию и прочие псевдонауки подобного рода. Я хотел показать, что совпадения бывают, могут повторяться в природе и в обществе, но не обязательно имеют значение. В рассказе, жена и нерождённый ребёнок главного героя умирают во время родов, и этот человек везде и во всём видит совпадения, подсказывающие ему как за эти смерти отомстить. Совпадения случаются, но большая их часть — стечение обстоятельств, и имеют смысл лишь в воображении героя. На самом деле, они не значат ничего. Вот что я думаю о предсказаниях будущего.

Когда я писал этот рассказ, напротив книжного магазина моего друга Дэна Кэннона действительно жила лама.

* * *

Измерения:

Нога мёртвой ламы оказалась длиной три фута, два дюйма.

И всё встало на свои места.

Три фута, два дюйма были точным расстоянием от стопы правой ноги моего повесившегося отца до земли.

Схватки у моей жены длились три минуты и две секунды, за это время она раскрылась лишь на 3.2 сантиметра и было принято решение делать кесарево сечение.

Мою жену признали мёртвой в три часа двадцать минут.

На календаре было 20-е марта.

Я нашёл ламу в переулке за книжным магазином. Она уже была мертва, помутневшие глаза облюбовали мухи, а рядом, на выщербленном асфальте, стоял на коленях умственно отсталый мальчик и массировал её вздувшееся брюхо. Присутствие слабоумного мальчишки подсказало мне, что в измерениях мёртвого животного содержатся тайные сведения, возможно ответы на мои вопросы, и я бегом вернулся назад в магазин, чтобы найти рулетку.

* * *

В 1932-м Франклин Рузвельт купил новый Форд-купе. Номерной знак машины, за рулём которой Рузвельт никогда не был, — 3FT2.

Мой отец голосовал за Франклина Рузвельта.

Мне показалось, что пятно в мужском туалете на заправке Эксон похоже на мою жену. Чёрно-зелёное, оно располагалось на правой стороне унитаза.

Я дохнул на зеркало над испачканной раковиной и убедился, что кто-то написал её имя на стекле. Буквы появились — островки чистого в пятне конденсата, — а затем исчезли.

В полузаполненной туалетной бумагой мусорной корзине я увидел нечто похожее на окровавленный зародыш.

Я оставил ламу в переулке нетронутой, не стал звонить в полицию или городским властям и предупредил владельцев остальных магазинов в квартале не говорить никому о животном ни слова.

Ту ночь я провёл в магазине: спал в подсобке за книжными стеллажами. Несколько раз за ночь я вставал и сквозь пыльное окно смотрел туда, где на асфальте неподвижно лежала туша. В тенях созданных светом луны и уличных фонарей она выглядела иначе, и в выпуклом силуэте я видел очертания, которые были почти знакомы мне, отголоски форм, которые — я знал это — раньше что-то значили для меня, но теперь упорно оставались погребёнными в подсознании.

Я знал, что мёртвому животному есть, о чём поведать.

Взвешивание:

Задняя часть ламы, голова и верхняя часть, которой всё ещё покоились на земле, весила одну сотню и шестьдесят девять фунтов.

Племянница моей покойной жены говорила, что ей шестнадцать, но мне кажется, что она была моложе.

У меня есть её фотография, снятая в будке парка развлечений; я её держу на комоде, ровно в 3.2 дюйма от такой же фотографии моей жены.

Фото обошлось мне в доллар и девяносто шесть центов. Я положил в автомат восемь четвертаков, а когда случайно проверил возврат монет, нашёл четыре пенни.

После смерти мой отец весил сто девяносто шесть фунтов. Он умер ровно через сто девяносто шесть лет после того, как его прапрадед впервые ступил на землю Америки. Прапрадед моего отца повесился.

Сто девяносто шесть — это количество моих лет, умноженное на четыре, — количество ног у ламы.

Автозаправка «Эксон», в мужском туалете которой я увидел пятно, похожее на мою жену, находится на 196-Ист 32-й улице.

Я не помню, чьей идеей было попробовать булавки. Мне кажется — её, потому что она говорила мне, что недавно в новостях видела заинтересовавший её репортаж об иглоукалывании.

Я показал ей кое-какие книги из своего магазина: статью с фотографиями об африканских мальчиках, изуродованных обрядами взросления; иллюстрированное исследование орудий пыток инквизиции, книгу об уродливых стриптизёршах из передвижных аттракционов Аппалачей.

Она сказала мне, что если акупунктурные иглы, размещённые на определённых нервах, могут смягчить боль, не будет ли логичным предположить, что иглы, размещённые на других нервах, смогут усилить удовольствие?

Она позволила мне связать её, распластав на кровати, и я начал втыкать булавки в её груди. Поначалу она кричала, визжала, чтобы я остановился, затем просто рыдала в тупой животной агонии. Медленно, крест-накрест, протыкая кожу и жировые ткани её грудей, я вдавливал их в плоть до самого конца, пока не оставались видны лишь круглые блестящие головки, сконцентрировав затем булавки вокруг затвердевших сосков.

К тому времени, когда я переместился к промежности, она отключилась и всё её тело было покрыто тонкой, поблёскивающей плёнкой крови.

Закончив массировать раздутое брюхо ламы, слабоумный мальчик отшагнул от животного и молча там стоял. Он посмотрел на меня и показал на землю перед собой. Я измерил расстояние между отсталым мальчиком и ламой. Пять футов, шесть дюймов.

Когда мой отец повесился, ему было шестьдесят пять лет.

Мой мертворождённый сын весил пять фунтов шесть унций.

Пять умножить на шесть равно тридцать.

Моей жене было тридцать лет, когда она умерла.

Согласно книге «Питательная ценность экзотических блюд», одна унция приготовленного мяса ламы содержит 196 калорий.

Эта информация находится на 32 странице.

Юноша не возражал, когда я взял его в мужском туалете на автозаправке.

Когда я вошёл, он стоял возле писсуара, и я встал сзади и прижал нож к его горлу. Я использовал свободную руку, чтобы стянуть с него штаны, а затем прижался к нему. «Ты этого хочешь, не так ли?» — спросил я.

«Да», — сказал он.

Я заставил его наклонится к стенке кабинки, и, несмотря на то, что задница у него была волосатой и внушала отвращение, заставил его принять меня, как принимала моя жена. Всего целиком. Он напрягся, застыл, охнул от боли, и я пощупал его спереди, чтобы убедиться, что он не возбуждён. Если бы он возбудился, мне пришлось бы его убить.

Пятьдесят шесть раз я до конца вошёл и почти полностью вышел, прежде чем моё горячее семя выстрелило в него и, с помощью ножа прижатого к горлу, я заставил его прокричать «О, Боже! О Боже!», как это делала моя жена.

Оставив его лишь с небольшим порезом над адамовым яблоком, в верхней части горла, я забрал его одежду и положил в багажник моего автомобиля, а позже набил газетами и сделал из неё чучело для умирающего сада моей мёртвой жены.

Я надеялся, что юноша был врачом.

Ещё ребёнком я осознал важность измерений. Когда моя сестра упала с дерева на нашем дворе, я измерил длину её ног и её полный рост. Её ноги были двадцать дюймов длиной. Рост — четыре фута, пять дюймов.

Моей матери было двадцать лет, когда он родила мою сестру.

Моя сестра умерла, когда отцу было сорок пять.

Обязательства:

Я был обязан расплатиться за знания, полученные от измерений моей сестры.

У моей сестры было две руки и две ноги.

Я убил двух собак и двух кошек.

Моя жена была еврейкой. До переезда в Соединённые штаты, её родители жили в 196 милях от ближайшего концлагеря и в 32 милях от города, в котором Адольф Гитлер провёл юность.

Моя жена родилась в 1956-м.

Я показал Надин книгу про самоистязания, предложил ей взглянуть на фотографии мужчин, которые был настолько пресыщены, который так жаждали уникального опыта, что изуродовали свои гениталии. Она была заинтригована этой темой, и, кажется, её особенно заинтересовало фото мужского члена, который был хирургически разделён, и сквозь который было вставлено металлическое кольцо.

Она сказала мне, что идея самоистязания притягивает её. Она сказала, что начала уставать от секса, что во все три её отверстия проникали так часто, так много раз и столь разнообразными способами, что ощущений, которые были бы для неё в новинку, не осталось. Всё, что она испытывала, было повторением или вариацией.

Сказав, что могу сделать новое отверстие, я отвёз её в лес, привязал к развилке дерева и воспользовался ножом, чтобы проткнуть и вырезать в её животе щель, достаточно большую, чтобы принять меня.

Когда я вошёл в неё, она всё ещё была жива и кричала не только от боли. «Боже», — продолжала выкрикивать она.

Моё белое семя стало розовым, перемешавшись с её кровью.

Я хотел убить врача, убившего мою жену, но после её смерти видел его лишь однажды, в многолюдной толпе, а другой возможности не представилось.

Поэтому снял небольшую квартиру, заставил полки медицинскими книгами и расставил мебель так, как, по моему мнению, это сделал бы врач.

Квартира была под номером 56.

Я подружился с молодым человеком весьма похожим, за исключением бороды, на врача моей жены. Я, улыбаясь, пригласил молодого человека в свою квартиру, а затем показал ему пистолет и приказал раздеться. Он сделал это, и я заставил его надеть купленную мной белую одежду врача. Я затолкал его в ванную, заставил побриться и надеть хирургическую маску.

Накануне вечером, в зоомагазине, я купил щенка и убил его, перерезав глотку, и слил кровь в стеклянный кувшин. Кровь я выплеснул на молодого человека, и теперь иллюзия была полной. Он выглядел почти также, как врач, который убил мою жену. Я выписал слова, которые должен был произнести ненастоящий доктор, пока я его убиваю, затем распечатал их и закатал в пластик.

Я взвёл пистолет, подал страницы молодому человеку и приказал говорить.

Окончание разговора:

ВРАЧ: Я убил твою жену.

Я: Ты хотел её смерти!

ВРАЧ: Она была стервой и шлюхой! Она её заслужила!

Я: Ты убил моего сына!

ВРАЧ: И я рад, что сделал это! Он был сыном стервы и сыном шлюхи, и я знал, что не могу позволить ему родиться!

Я: Поэтому ты заслуживаешь смерти.

ВРАЧ: Да. Я убил твоих жену и сына. Ты имеешь право убить меня. Это будет честно.

Я выстрелил ему в пах, выстрелил ему в рот, прострелил ему руки, прострелил ему ноги и оставил там умирать.

В газетной статье писали, что он умер от потери крови, через четыре часа после того, как пули пронзили его тело.

Молодой человек был биржевым брокером.

С тех пор, как моя жена умерла, я подрезаю ногти на руках и ногах раз в неделю. Обрезки я собираю и храню под кроватью, в пластиковом мешке из-под мусора.

На десятую годовщину её смерти, которая стала бы десятым днём рождения нашего сына, я взвешу пакет с обрезками ногтей, а затем положу мешок в огонь.

Я проглочу десять чайных ложек пепла.

Остальное похороню с телом моей жены.

Информацию, полученную от взвешивания, я использую, чтобы определить дату и способ моей смерти.

Джон Ф. Кеннеди был убит в день моего рождения.

Мои инициалы Дж. Ф.К.

Инвентаризация:

В моём магазине шестнадцать научно-популярных книг, содержащих информацию о ламах. Пять прозаических книг, в которых лама играет важную роль. Все эти книги детские, и три из них это рассказы Хью Лофтинга о докторе Дулиттле.

С тех пор как умерла моя жена, я убил шестнадцать взрослых. И пятерых детей.

Трое из детей были родственниками.

Лама изменила мои планы. Лама и слабоумный мальчик.

Из окна моего магазина я смотрел на мёртвое животное, на слабоумного мальчика рядом с ним, на случайных прохожих, которые проходили мимо, останавливались и шушукали. Я знаю, что кто-то из них, кто-то, кого я не смогу проконтролировать, со временем уведомит власти, и они уберут тушу прочь.

Я не могу позволить этому случиться.

Или, возможно, могу.

Присутствие ламы на моей аллее указывает на то, что я поступал неправильно, и это требует жертвоприношения.

Но кто будет жертвой, слабоумный мальчик, или я сам? Никто из нас этого не знал, и мы смотрели друг на друга. Он, снаружи, рядом с животным, я, изнутри, среди своих книг. Сквозь грязное окно мальчик казался размытым, поблекшим, хотя лама всё ещё была отчётливо видна. Это знак? Я не знаю. Но я знаю, что должен срочно принять решение. Должен действовать сегодня днём. Или вечером.

Я измерил тело ламы, и оно оказалось четыре фута и десять дюймов длинной.

Завтра 10 апреля.

Перевод Шамиля Галиева

Полная Луна на Дэт-Роу

Несколько лет назад британский редактор решил составить антологию, для которой авторы будут писать рассказы на основе названий, предоставленных им самим. Все его названия были клише-образами ужасов, и мне досталось «Полнолуние в камере смертников».[10]

Я знал, что не хочу изображать буквальное полнолуние или буквальную камеру смертников. Это было бы слишком просто. И слишком банально. К счастью, по телевизору показывали «Танцы с волками», и я подумал: «Ага! Я сделаю „Full Moon“ именем индейца». А идея сделать «Death Row» названием улицы принадлежит песне «Sonora's Death Row», которая входит в альбом великого Роберта Эрла Кина-младшего «West Textures».

К сожалению, антология так и не состоялась, редактор исчез, и я отложил рассказ. Это его первое появление.

* * *

Он увидел мужчину в казино.

Полная Луна сначала подумал, что он ошибается, обычный мужчина в ковбойской шляпе и с грязными светлыми усами, похожий на человека с Дэт-Роу. Но затем мужчина повернулся к нему лицом и, глядя через переполненный игровой зал, улыбнулся.

Внутри пробежал холодок. Это невозможно, этого не может быть.

Но он был здесь.

Прошло тридцать пять лет, он вырос из испуганного мальчика в пожилого управляющего игорным бизнесом племени, но человек с усами не постарел ни на день и выглядел точно так же, несмотря на все эти годы. Его глаза смотрели из шумной дымной комнаты, те же глаза, которые преследовали его в кошмарах в течение последних трех десятилетий.

И мужчина узнал его.

Это была страшная деталь. Ковбой знал, кто он такой. Среди суматохи в комнате, людей, идущих от игрового автомата к колесу рулетки и к карточному столу, мужчина стоял неподвижно, не сводя с него глаз.

Смотрел и улыбался.

Полная Луна отвернулся. Он вспотел, ноги ослабели. Он точно знал, так же как свое имя, что этот человек пришел сюда не играть, не пить, не встречаться с друзьями, не смотреть достопримечательности и не тусоваться.

Он пришел за ним.

Полная Луна поднял глаза, посмотрел на то место, где стоял мужчина.

Он исчез.

Он увидел двух других, играющих в бинго.

Как и их товарищ, они не постарели ни на день. И мужчина с повязкой на глазу, и толстяк с бородой выглядели точно так же, как и тридцать лет назад.

Когда они убили его отца.

Полная Луна огляделся, ища помощи, и поймал взгляд Тома Два Пера. Пока он шел в сторону досок для бинго, где стоял Том, тяжело дыша, с колотящимся сердцем, он заставлял себя улыбаться клиентам и вел себя так, будто ничего не случилось.

— Что такое? — спросил Том, нахмурившись.

Полная Луна указал на левую сторону третьего стола для бинго.

— Видишь…? — начал он.

Но их там больше не было.

В тот вечер он встретился с членами совета, созвав их на специальное заседание в своем доме. Розали сделала бутерброды, Джон принес пиво. Атмосфера должна была быть неформальной, непринужденной. Но Полная Луна чувствовал все, кроме расслабления. Он никому не рассказывал о том, что видел. Большую часть дня он размышлял о том, как ему поступить — игнорировать, забыть, никому не говорить или объявить об этом всем, и, в конце концов, решил, что лучше всего будет изложить это совету и позволить им решить, что следует делать.

К тому времени, когда члены совета подъехали к его дому на двух машинах и пикапе, он уже начал сомневаться, принял ли он правильное решение. Может, ему стоило держать это при себе. Может, ему стоило сначала обсудить это с Одиноким Облаком. Но было слишком поздно менять свое решение. Он попросил Джона открыть дверь, а Розали велел либо идти в спальню, либо остаться на кухне.

— Что? — Она посмотрела на него так, словно он только что попросил ее раздеться на публике.

— Мне нужно обсудить с Советом кое-что личное.

— Личное? Что значит «личное»? Есть что-то, что ты можешь сказать им, но не можешь сказать мне?

— Я расскажу тебе об этом позже, — пообещал он.

— Ты мне все расскажешь сейчас.

Он взял ее за плечи, обнял.

— Я не хочу ссориться с ними. Ты же знаешь, какие они. И ты знаешь, что они не любят, когда женщины…

— Ты мог бы сказать мне раньше. — Она отстранилась от него. — Что с тобой сегодня? Почему ты такой скрытный? Что происходит?

— Я расскажу тебе позже.

— Так что, я должна просто улыбнуться, принести бутерброды, держать рот на замке и уйти.

— Вот именно, — сказал он.

— Я говорила с сарказмом.

Входная дверь открылась. Он услышал, как Джон приветствует членов Совета.

— Я знаю, — сказал он, понизив голос. — Но пожалуйста? Только один раз? Для меня?

Она посмотрела ему в глаза, облизнув губы.

— Это плохо, не правда ли? Что бы это ни было, это плохо.

Он кивнул.

Она сделала глубокий вдох.

— Пожалуйста? — попросил он.

Она вздохнула, не глядя на него.

— Хорошо.

Он улыбнулся ей и быстро поцеловал в лоб.

— Я знаю, что ты будешь подслушивать, — сказал он. — Но, по крайней мере, не показывайся им на глаза. Держи кухонную дверь закрытой.

Она кивнула и поцеловала его в губы. — Не беспокойся.

Он вышел из кухни и пожал руку Грэму, Ронни и Маленькому Ворону, а затем кивнул Черному Ястребу и предложил лидеру совета сесть в кресло. Старик садился медленно и неуклюже, а остальные члены Совета ждали, пока он устроится, прежде чем самим сесть на диван.

Полная Луна молчал, пока Джон не вышел из комнаты, а затем сразу перешел к делу.

— Я видел людей, которые убили моего отца, — сказал он. — Люди с Дэт-Роу. — Его сообщение встретила тишина. — Они были в казино.

Черный Ястреб заерзал на стуле.

— Усы, борода и глазная повязка?

— Да.

Черный Ястреб и остальные кивнули, и Полная Луна сразу заметил, что никто из них не был шокирован или удивлен этой новостью. Никто из них в его словах не засомневался.

— Они выглядели точно также, — сказал он им. — Они не постарели.

Члены Совета снова кивнули, как будто убийцы, которые никогда не старели, были обычным явлением. Он перевел взгляд с Грэма на Ронни, с Маленького Ворона на Черного Ястреба. Что-то здесь происходило. Что-то, чего он не понимал. Он чувствовал это в воздухе, какой-то скрытый смысл в этом молчании. Он взглянул на закрытую дверь кухни, где, как он надеялся, их подслушивала Розали.

Он откашлялся.

— Кто-нибудь еще их видел?

Остальные посмотрели друг на друга, покачали головами.

— Только ты, — сказал Черный Ястреб. — Ты единственный.

— Там же был убит отец Одинокого Облака…

— Ты говорил с Одиноким Облаком?

— Нет, — признался Полная Луна.

— И не надо.

— Почему?

— Это будет решать совет. Ты правильно сделал, что доложил нам. Черный Ястреб наклонился вперед. — Ты точно больше никому не говорил?

— Нет. Но я собираюсь рассказать об этом Одинокому Облаку.

— Ты не можешь. Совет…

— Они убили его отца. Он имеет право знать.

— Чего ты хочешь добиться, рассказав ему? — спросил Ронни. — Как ты думаешь, что он может сделать?

— Это принесет только боль, — сказал Грэм.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросил Полная Луна.

— Что совет собирается делать по этому поводу?

Голос Маленького Ворона, когда он говорил, был испуганным.

— Ты не собираешься туда идти?

До этого момента он и не задумывался, но именно это и собирался сделать.

— Я должен, — сказал он.

Черный Ястреб кивнул.

— Это правильно, — сказал он. — Если он их видел, то видел не просто так.

— Но… — начал Ронни.

Черный Ястреб заставил его замолчать.

— Не нам об этом говорить.

— Я скажу Одинокому Облаку, — сказал Полная Луна.

Черный Ястреб кивнул.

— Тебе решать.

После ухода совета Розали вышла из кухни. Она была напугана, но поддерживала его. Он обнял ее и крепко прижал к себе, и они вдвоем сели в гостиной с Джоном и рассказали ему о Дэт-Роу. Было уже за полночь, когда они закончили разговор. Розали устала и хотела пойти спать. Полная Луна сказал ей идти одной, он еще не собирался ложиться около часа.

Он вышел на улицу, посмотрел на ночное небо сквозь тополя. Сегодня дул теплый ветерок пустыни, и за много миль он нес с собой успокаивающие звуки реки Хила.

За много миль.

Он думал о Дэт-Роу. С тех пор, как убили его отца, он не возвращался ни на улицу, ни в Рохо Куэльо. Насколько ему было известно, и никто из его племени тоже. Вероятно, теперь это был обычный город, как Тусон, Темпе или Каса-Гранде, с торговыми центрами, подразделениями и кабельным телевидением. Но для него самого и для большинства членов племени, это было плохое место, злое место, навсегда испорченное его историей, его прошлым.

Он узнал о Дэт-Роу от своего отца. Ему было девять, может быть, десять лет, когда отец привел его на холм с видом на город и указал ему на улицу.

— Она называется Дэт-Роу, — объяснил отец, потому что там погибло очень много людей. Там и его убили.

Он сказал, что его отца убили в этом Ряду, также как и деда, и прадеда.

— Их убили на улице, как собак. Избили и закололи. А в это время другие люди, белые люди, стояли и смеялись.

— Но это противозаконно.

— В этом Ряду это не имеет никакого значения. Закон там не властен, его никогда не было и никогда не будет.

— Сколько лет этому Ряду? — спросил Полная Луна.

— Тень прошла по лицу отца. — Старый.

— Насколько старый?

— Это место было здесь еще до основания города. Рохо Куэльо вырос вокруг него.

— Оно старше, чем…?

— Оно старше племени, — сказал отец и замолчал.

Полная Луна посмотрела вниз на улицу. Раньше он ничего не чувствовал, но теперь казалось что-то зловещее в фальшивых фасадах старых зданий, в деревянных тротуарах и столбах. Это было похоже на улицу из вестерна, тип фильма, который он любил больше всего, но в то же время это выглядело иначе, отличаясь от гламурного мира за экраном чем то, что он не мог определить.

Старше племени.

Это испугало его. Он был удивлен, зачем отец привел его туда.

— Я тоже умру на Дэт-Роу, — тихо сказал отец.

Полная Луна все еще помнил ужасающее и пугающее чувство, которое появилось в его животе, когда отец произнес эти слова.

— Пошли отсюда, — сказал он.

— Сейчас этого не случится.

— Если мы не вернемся, этого вообще не произойдет.

— Это не имеет значения.

— Почему? — Полная Луна был близок к панике. Расстроен безропотным фатализмом отца. — Мы могли бы переехать. Нам не обязательно оставаться в резервации. Мы можем переехать в Калифорнию.

— Куда бы я ни переехал, что бы ни делал, мне придется вернуться.

— Если ты знаешь, что произойдет, то ты знаешь, как это изменить, — сказал Полная Луна.

Отец покачал головой:

— Если ты знаешь, что произойдет, — мягко сказал он, — это произойдет.

Он был совершенно прав.

Он был убит на Ряду менее двух лет спустя.

И Полная Луна видел, как он умирал.

На следующий день он остановился у дома Одинокого Облака.

— Ты слышал? — спросил он, когда его друг открыл дверь, пригласил его войти, и они сели на диван.

Одинокое Облако отвел взгляд и кивнул.

— Я слышал.

— И что ты думаешь?

— Я ничего не видел.

— Я знаю это. Но что ты об этом думаешь?

— Я думаю, они убили наших отцов. Я думаю, мы должны застрелить ублюдков.

Да. Полная Луна обнаружил, что кивает. Он знал, что должен вернуться на Дэт-Роу, но не знал, зачем ему нужно возвращаться и что он будет делать, когда доберется туда. Это звучало правильно. Нет, это казалось правильным.

— А что, если они… — Его голос затих.

— Призраки? — Одинокое Облако закончил за него.

Полная Луна кивнул.

— Живым или мертвым, мы надерем им задницы.

Полная Луна улыбнулся. Улыбка стала расти, а потом он начал смеяться. До этого он не понимал, не готов был признать, как напряжен, как сильно нервничает, как все это напугало его.

Было очень приятно снова смеяться.

Одинокое Облако улыбнулся ему в ответ, но веселья в этом не было.

Полная Луна вспомнил, как усатый улыбнулся ему с другого конца казино.

Его собственная улыбка исчезла, смех угас.

— Мы убьем этих сукиных детей, — сказал Одинокое Облако.

Полная Луна кивнул.

— Да, — ответил он.

Но действительно ли это то, что они должны делать? Этого бы хотели их отцы? Месть?

Он этого не знал.

Он снова почувствовал себя неуверенным и нерешительным подростком. Его отец не был с ним в течение его школьных лет, но Полная Луна всегда вела себя так, как будто он был, вел себя так, как он думал, что его отец хотел бы, чтобы он вел себя. Он делал вещи, которые, как он думал, заставят его отца гордиться им.

Так или иначе, но он считал, что не оправдал ожиданий. Дело было не в том, что он не справился, просто у него было чувство, что отец ожидал от него большего.

Что бы его отец ожидал от него сейчас?

— Я думаю, мы должны поговорить с Советом, — сказал он. — Расскажи им о наших планах.

Одинокое Облако фыркнул.

— А зачем? Это свободная страна. Нам не нужно их разрешение.

— Они знают больше нас, — сказал Полная Луна. — Может быть, они смогут нам помочь.

Одинокое Облако на мгновение задумался. Он кивнул.

— Хорошо. Мы им скажем. Не будем спрашивать, просто скажем.

— Договорились.

Когда они встретились с собравшимся советом во второй половине дня, он позволил Одинокому Облаку вести беседу. Его друг, как правило, занимал выжидательную позицию и при необходимости мог быть очень убедительным.

— Нет, — яростно ответил Черный ястреб, когда Одинокое Облако закончил. — Никакого оружия. Вы не можете взять с собой оружие.

— Почему нет?

— Это не выход.

— Это наш выход, — сказал Одинокое Облако.

Черный ястреб с трудом стоял, его рука дрожала, а палец указывал на молодого человека.

— Нет!

— Мы не спрашиваем вас, мы сообщаем вам, — сказал Одинокое Облако.

Другие члены Совета нервно переглянулись.

— Ты умрешь! — прошептал разъяренным голосом Черный ястреб.

— Тогда что же нам делать? — спросил его Полная Луна.

— Это ты видел этих людей. Ты и иди туда…

— Они убили и моего отца тоже.

Черный Ястреб свирепо посмотрел на Одинокое Облако.

— Ты их не видел.

— Что мне делать, когда я доберусь туда? — спросил Полная Луна.

— Я не знаю. Возможно, это откроется тебе.

— Что думаешь? — спросила своего друга Полная Луна через несколько минут, как они покинули собрание.

— Мы возьмем с собой пушки, — сказал ему Одинокое Облако.

В ту ночь ему приснился салун. Тот тип салуна, который можно увидеть в старых вестернах.

Или на Дэт-Роу.

За стойкой бара не было спиртного, только банки, наполненные органами, плавающими в разбавленной крови. Скелеты, изображавшие из себя обычных игроков, сидели за круглыми дубовыми столами.

Полная Луна стоял один посреди салуна. Снаружи слышались звуки перестрелки: крики, потом стрельба и потом наступила тишина. Мгновение спустя снаружи он услышал стук сапог по деревянному тротуару. На фоне солнечного света показался силуэт высокого человека. Он прошел через распахнутые двери в салун, и когда он вошел в комнату, Полная Луна увидел, что этот человек — его отец.

Отец приподнял шляпу, верхняя часть его головы была оторвана. Кровь ровными ручьями полилась по его лицу.

— Ты убил меня, сынок, — сказал он. — Ты убил меня.

Они отправились в путь утром, выехав сразу после рассвета на пикапе Одинокого Облака.

Полная Луна принес с собой 22 калибр, а Одинокое Облако 45 калибр и дробовик. Они не разговаривали, пока ехали по пустыне. Одинокое Облако сидел за рулем, а Полная Луна смотрел через пассажирское окно на пустые заросшие автостоянки и заброшенные здания с разбитыми окнами, периодически выходившие на шоссе.

Он подумал о мужчинах, которых видел в казино. Что, если они не призраки? Он задумался. Что, если они были обычные мужчины, люди, над которыми каким-то образом годы не властны?

Они не были.

Но имело ли это какое-то значение? Он не знал. Эти люди убили его отца и отца Одинокого Облака, и он полагал, что они заслужили то, что должны получить. Но все равно, вся эта ситуация была грязным делом, и он чувствовал себя очень некомфортно.

Полная Луна откашлялся, отвернулся от окна.

— Я никогда раньше никого не убивал.

Одинокое Облако не сводил глаз с шоссе.

— Я тоже. Но мы должны.

— Кем мы станем, если убьем их?

— Они не живые, — сказал Одинокое Облако. — А если и так, то они не люди.

— Тогда как нам их убить?

— Что значит как? Мы взяли оружие.

— А что, если оружие на них не действует?

— Об этом мы будем беспокоиться, когда придет время.

Некоторое время они ехали молча.

Только ты. Ты избранный.

— Зачем они пришли в казино? — Размышлял вслух Полная Луна. — И почему я единственный, кто их видел?

— Это неважно.

— Может и так.

— Черный ястреб знает об этом не больше нас.

Полная Луна не поверил, но кивнул.

— Надеюсь, ты прав, — сказал он.

Дэт-Роу.

Полная Луна вышел из пикапа и встал на холме над Рохо Куэльо, глядя вниз. Улица выглядела точно так же, как он ее помнил. Вокруг улицы город преобразился, пустая земля между зданиями вымощена парковками, застроена кондоминиумами, сами здания снесены или переделаны.

Но Дэт-Роу осталась неизменной.

Он знал, что так и будет, и это пугало его. Он взглянул на Одинокое Облако, на побледневшее лицо его друга, отражавшее его собственные эмоции.

Несмотря на всю его браваду, Одинокое Облако был так же напуган, как и он.

Он осмотрел улицу внизу в поисках места, где был убит его отец, и нашел его почти сразу.

Прошлое вернулось, и нахлынули воспоминания.

Отец разбудил его посреди ночи. Проснувшись и открыв глаза, он увидел отца, сидящего на краю кровати.

— Одевайся, — сказал отец. — Пора ехать.

— Куда ехать?

— Рохо Куэльо. Дэт-Роу.

Он плакал почти всю дорогу, умоляя отца повернуть назад, но отец ехал в темноте, угрюмо повторяя, что у него нет выбора.

Полная Луна должен был отвезти пикап домой.

Его отец готов отдать жизнь на Дэт-Роу, но не грузовик.

По правде говоря, наполненный страхом и ужасом, чудовищной уверенностью в том, что он тоже будет убит, Полная Луна больше боялся за себя, чем за своего отца. Отец припарковал пикап на холме над городом, дал ему ключи и сказал, чтобы он убирался. Потом пошел вниз по тропинке, которая вела сквозь заросли травы и кустов на склоне холма. Полная Луна поехал вместо шоссе в Рохо Куэльо. Когда он мчался вниз по извилистой дороге к Дэт-Роу, сердце колотилось так сильно, что ему казалось, будто оно прорвется сквозь грудную клетку.

Они с отцом добрались до улицы одновременно. И он видел, как люди убили его отца. Когда он мчался по извилистой дороге, в его голове была одна ужасная пустота. Он приехал на улицу без всякого плана, с одной лишь смутной мыслью, что спасет своего отца, спасет ему жизнь. Он затормозил и остановился в начале Дэт-Роу, и хотя позже он часто думал, что, если бы он нажал на педаль газа и понесся по улице, он мог бы переехать убийц.

Его отец появился из-за двух зданий, шел медленно и прямо, высоко подняв голову, как будто никого не боялся. Мужчина с усами вышел из задержавшихся предрассветных теней и всадил нож глубоко в его живот.

Полная Луна закричал. Мужчина посмотрел на него, стоявшего чуть дальше по улице, и усмехнулся.

Его отец упал, схватившись за живот, и покатился по земле. Двое других появились из ниоткуда: человек с повязкой смеялся, когда он спустил штаны моего отца и отрезал его пенис, человек с бородой кричал, когда он топором отрубил ему верхушку головы.

На долю секунды, Полная Луна подумал о том, чтобы рвануть вниз по улице и переехать всех троих, но он знал, что также столкнется с телом отца. Затем трое мужчин склонились над отцом, в их руках появилось еще больше ножей, многочисленные лезвия которых сверкали оранжевым на рассвете. Он понимал, что если не выберется оттуда, то мужчины придут и за ним.

Он развернул грузовик и сорвался с места, едва видя сквозь слезы, глядя больше в зеркало заднего вида, чем через лобовое стекло, видя, как мужчины радостно вырезают то, что осталось от его отца. А затем он врезался в куст, почти слетев с дороги, быстро выровнял автомобиль и помчался назад по холму, теперь не сводя глаз с асфальта.

Он остановился на вершине холма и посмотрел вниз, Дэт-Роу была пуста. Быстро включив передачу, Полная Луна уехал.

— Я никого там не вижу.

Он взглянул на Одинокое Облако, задавшись вопросом, а как был убит отец его друга. Они никогда не обсуждали детали.

Полная Луна подошла к пикапу.

— Уже поздно, — сказал он. — Пошли отсюда.

Они припарковались посреди улицы, перед старой конюшней в восточном конце Ряда. Несколько ярдов позади тротуар превратился в грязь. Перед ними сужалась пыльная дорога, проходя между деревянными зданиями. Было что-то угрожающее в спокойствии улицы, в тишине и полном отсутствии жизни. В одном квартале отсюда, мимо офисных зданий и ресторанов быстрого питания проезжали машины и грузовики, но здесь, на Дэт-Роу, казалось, что современного мира не существует.

Кроме них.

Одинокое Облако вылез из пикапа, засунув 45 калибр за ремень, с ружьем в руках. Полная Луна последовал за своим другом, держа в руках 22 калибр, готовый стрелять во все, что двигалось.

Одинокое Облако откашлялся. Звук был громким, дребезжащим.

— Как ты думаешь, они прячутся? — спросил он.

Полная Луна пожал плечами.

— Думаешь, мы должны их искать? Или будем ждать, пока они найдут нас?

Полная Луна не знал, и он собирался снова пожать плечами, когда заметил одноэтажное здание на полпути вниз по улице с левой стороны, расположенное между небольшим отелем и тем, что выглядело как офис шерифа. Здание торчало, выступало на улицу, его архитектурный стиль радикально отличался от стиля окружающих сооружений.

Он осторожно двинулся вперед, тяжело дыша.

Когда он посмотрел на здание, волна холода захлестнула его. Это был их дом, их старый дом, который построил его отец. Тот, который сгорел после смерти отца.

Убийства его отца.

Почему сгорел дом? Это был поджог? Неисправность камина? Утечка газа? Он не мог вспомнить.

Знал ли он это когда-нибудь?

Его взгляд был прикован к темноте в открытом дверном проеме. Он не мог вспомнить, когда в последний раз думал об их старом доме. Теперь, когда он вспомнил, все в этой ситуации казалось подозрительным. Его беспокоил тот факт, что он не помнил никаких подробностей, что его разум замалчивал специфику тех времен, сохранив лишь смазанную картину событий.

Он пошел к дому, к открытой двери, сжимая ружье так крепко, что у него болели ладони и пальцы. Он слышал, как Одинокое Облако следует за ним.

Только ты. Ты избранный.

До сих пор он и не задумывался, но что-то в словах Черного Ястреба его не устраивало, заставляло его беспокоиться. Избранный? Что это значит? Был ли он выбран, чтобы убить этих существ? Или он был выбран в качестве жертвы для них?

Его отец был принесен в жертву?

Полная луна остановился. Он никогда не думал об этом раньше, никогда даже не предполагал, что племя может быть причастно к убийствам, которые произошли в этом Ряду. Но в этом был смысл. Раньше он задавался вопросом, почему закон никогда не привлекался к расследованию, почему никогда не было ни полиции, ни ФБР, ни БДИ,[11] ни каких-либо чиновников, расследующих убийство его отца, но когда он спросил об этом свою мать, она сказала ему заткнуться, ничего не говорить, что ничего нельзя сделать с Дэт-Роу.

Он посмотрел на дом и вспомнил, что после того, как он сгорел, им дали новый, побольше, построенный специально для них двумя подрядчиками племени.

Дали?

С каких это пор племя раздает дома?

Он повернулся к Одинокому Облаку.

— После… — Он откашлялся. — После того, что случилось с твоим отцом, ты ведь переехал?

Одинокое облако кивнул.

— Они снесли наш старый дом, чтобы построить заправку.

— И они дали тебе дом побольше?

Одинокое облако озадаченно кивнул.

— Да.

— Выплата, — сказал Полная Луна. — Они пожертвовали нашими отцами и заплатили нам.

Одинокое облако покачал головой.

— Что за херню ты несешь?

— Разве ты этого не видишь?

— Вижу что?

— Почему они позволили нашим отцам прийти сюда одним? Почему не собрали отряд? Они знали, что такое Ряд, что там происходит. Почему они не пошли с нашими отцами или не попытались их остановить?

— Что они могли сделать?

— Почему они позволили нам прийти сюда? Почему они не хотели, чтобы мы принесли оружие?

Одинокое облако моргнул. Он посмотрел вниз по улице.

— Черный ястреб, — медленно сказал он.

Полная Луна кивнул.

— Он был лидером совета, когда убили наших отцов.

И он уже тогда был стар. Полная Луна облизнула губы.

— Как ты думаешь, как долго он возглавляет совет?

— Ты знаешь историю племени.

— Нет, не знаю. Ты мне скажи.

Одинокое Облако на мгновение задумался.

— Я тоже, — признался он.

— Как ты думаешь, сколько ему лет? — спросил Полная Луна. Одинокое облако не отвечал, и единственным звуком на тихой улице было их громкое дыхание. Ты избранный.

Чертовски верно, подумал Полная Луна. Он сделал глубокий вдох.

— Давай сделаем это, — сказал он.

Они шагнули вперед. Страх все еще оставался, но гнев отогнал его в сторону. Полная Луна был благодарен за это. Он вошел в черный дверной проем дома, построенного его отцом. Одинокое Облако шел на шаг позади его.

Только это был не тот дом, который построил его отец.

Снаружи все было точно так же, вплоть до отслоившейся белой краски на правом верхнем краю дверной рамы, но внутри по другому, не было прихожей, ведущей в гостиную. Там был только длинный узкий коридор с черным полом, черными стенами и потолком, который тянулся вперед, к кроваво-красной комнате.

Где кто-то кричал.

Его отец.

Полная Луна, не заботясь о себе, побежал по коридору, не обращая внимания, что Одинокое Облако следует за ним. Он слышал только крики. Хотя он и не вспоминал до сих пор, но отчетливо помнил, как кричал его отец, когда они убили его, как долго продолжались эти крики, хотя он должен был уже умереть, как он слышал их ясно, даже когда уезжал на грузовике.

Он подошел к двери в конце коридора.

Его отец стоял один в центре комнаты без окон и кричал. Не было никаких пауз для дыхания, только один непрерывный крик. Он слышал этот крик раньше, в саундтреке к его кошмарам, адская вариация на настоящие крики смерти, услышанные им на Ряду.

Его отец был ободран и скальпирован, и хотя это произошло много лет назад, кровь все еще текла, все еще свежая. Она сочилась из обнаженной мускулатуры, капельки превращались в капли, капли в ручейки, ручьи стекали вниз по голой плоти, образуя лужицы на полу, темно-малиновые на светло-розовом фоне.

— Отец! — Полная Луна плакал.

Его голос затерялся среди криков. Когда Полная Луна закричал, застывшие мышцы лица его отца даже не дрогнули, белые выпученные глаза даже не сдвинулись с места.

Инстинктивно, не задумываясь о своем решении действовать, он поднял винтовку к плечу и выстрелил отцу в лицо.

Крики мгновенно прекратились. Голова отца взорвалась, а его ободранное тело свалилось в кучу. Начались судорожные подергивания, затем перераспределение и сокращение создания на полу. Оно сжалось в позу эмбриона и начало таять. Сжиженная субстанция его отца впитывалась в пол.

Стены и потолок комнаты почти незаметно потемнели, комната опустела, пол высох, и казалось, что отца там никогда и не было.

Полная Луна дрожал, тяжело дыша, воздух раздражал горло и легкие. Он повернулся, но Одинокого Облака не было позади него, и поспешил обратно по коридору к передней части здания, перезаряжая оружие. Он увидел еще одну красную комнату справа от себя и остановился, схватившись за дверную раму.

Он смотрел, как Одинокое Облако стреляет в лицо своему кричащему отцу.

Он смотрел, как отец Одинокого Облака тает на полу.

— Пошли! — закричал Полная Луна.

Вдвоем они выбежали на улицу.

На Дэт-Роу больше не было тишины. Дул горячий ветер, несший с собой крики. Крики мужчин, женщин и детей, беспрерывно звучавшие, распадающиеся на разные тональности и уровни громкости. Улица по-прежнему казалась пустой, но казалось, что это не так, и они вдвоем смотрели сквозь кружащийся песок в поисках признаков движения.

Черная фигура в ковбойской шляпе направилась к ним сквозь пыль с дальнего конца улицы.

Полная Луна поднял ружье. Одинокое Облако достал из-за пояса 45 калибр и прицелился.

— Что произойдет, если мы их убьем? — спросил Одинокое Облако.

Полная Луна покачал головой.

— Я не знаю.

— Думаешь, кто-нибудь пробовал это раньше?

— Я не знаю.

Фигура, идущая к ним, несла топор. Когда она подошла ближе, Полная Луна увидел, что это был человек с бородой. Тот, который отрубил макушку отцу.

Полная Луна поднял 22 калибр, прицелился в человека и выстрелил ему в грудь. Грудная клетка взорвалась, сзади хлынула темная жидкость. Одновременно голова человека дернулась назад. Одинокое Облако тоже стрелял в человека, хотя Полная Луна и не слышал звука выстрела.

— Сзади тебя! — закричал Одинокое Облако.

Полная Луна развернулся, когда услышал оглушительный звук пистолета Одинокого Облака. На секунду он увидел человека с усами, с поднятой рукой с ножом, зажатым в кулаке, а затем он исчез, мгновенно появившись через несколько секунд далеко слева. Одинокое Облако выстрелило снова, на этот раз попав человеку в руку. Мужчина уронил нож. Одинокое облако выстрелил еще раз, попав человеку в живот. Усы сложился пополам и, больше не двигаясь, упал на землю.

К этому времени ветер утих, температура снизилась. Полная Луна попытался перезарядить ружье дрожащими руками, и уронил патрон. Он достал из кармана еще один и вставил его в патронник.

— Двое убиты, — сказал Одинокое Облако. — Остался один.

— Я сдаюсь!

Они посмотрели налево на звук голоса. Глазная Повязка вышел из кабинета Шерифа с поднятыми руками. Он направился к ним. Полную Луну беспокоило отсутствие нерешительности в его движениях, очевидное отсутствие страха.

Полная Луна поднял ружье.

— Стоять! — приказал он.

Мужчина продолжал идти.

Одинокое Облако крепче сжал свой 45 калибр и прицелился.

— Подожди, — сказал Полная Луна. — Не стреляй в него. Давай послушаем, что он скажет.

— Стой! — закричал Одинокое Облако.

Глазная Повязка приблизился к ним, все еще подняв руки. Так близко, что Полная Луна мог видеть, что его кожа была не только кожей. Большая часть была такой старой, что треснула и раскололась, и трещины были заполнены чем-то похожим на окрашенные волосы. Как будто фигура, на которую они смотрели, была маской, наспех отремонтированным костюмом, в котором скрывалось настоящее существо.

— Не думаю, что он человек, — сказал Полная Луна.

— Мы убили двух других, мы можем убить и его. Кем бы он ни был, он может умереть.

Одинокое Облако даже не закончил фразу, когда нож разрезал его предплечье. Он закричал, уронив пистолет.

Глазная Повязка стоял неподвижно, руки все еще подняты.

Полная Луна отпрянул, вздрогнув. Он крепче схватился за ружье и быстро посмотрел налево и направо. Кто бросил нож? Борода и усы все еще лежали на земле. И Глазная Повязка все это время держал руки поднятыми.

Или нет?

Пока он говорил, Полная Луна смотрел на Одинокое Облако. Мог ли Глазная Повязка двигаться так быстро, бросить нож, а затем сразу же поднять руки в воздух?

— Почему ты пытаешься нас убить? — спросил Полная Луна.

Глазная Повязка смотрел на него, улыбаясь.

— Зачем вы пришли меня искать?

— Вы убили моего отца.

— А вы убили моих друзей.

— Вы убили отца моего отца. И его отца. Полная Луна взмахнул ружьем. — А теперь я собираюсь убить тебя.

— Это уже не часть сделки, — сказал Глазная Повязка.

— Какой сделки?

— Этого не было в договоре.

Прежде чем Полная Луна успела задать еще один вопрос, лицо мужчины взорвалось красными брызгами.

Одинокое Облако уронил дробовик и упал на колени. Он перевернулся на левый бок, сжимая раненую правую руку, и закрыл глаза.

— Получил ублюдок, — сказал он.

Ветер теперь совсем стих. Полная Луна переводила взгляд с одного тела на другое, потом посмотрел вниз по улице. За окнами зданий он увидел лица. Лица мертвых. Некоторые лица он знал, другие были знакомы, но не сразу узнаваемы, связанные с теми лицами, которые он знал.

Один за другим они исчезали, переставая существовать, подобно огням, которые постепенно выключали. Лица по-прежнему были встревожены, они смотрели на него, все еще испуганные или страдающие, как будто их владельцы не понимали, что произошло, но за мгновение до того, как они переставали существовать, у каждого из них мелькало выражение благодарности.

Полная Луна наклонился к Одинокому Облаку и помог своему другу встать. Он понял, что плачет, когда увидел, как земля Дэт-Роу расплывается и смещается в его глазах.

Он оставил Одинокое Облако в больнице Рохо Куэльо.

Он планировал остаться, подождать, пока рука его друга не будет зашита, но это займет несколько часов, и поскольку это была ножевая рана, больница должна сообщить в полицию, и, вероятно, будет еще несколько часов допроса.

Одинокое Облако велел ему уезжать, высадить его и уехать.

Вернуться и противостоять Черному Ястребу.

Когда он вернулся в резервацию, перед казино стояла машина скорой помощи. Внутри огромная толпа собралась вокруг одного из столов для блэкджека. Полная Луна протолкался сквозь зевак, пока не достиг передних рядов.

— Господи, — выдохнул он.

Джон и Том Два Пера двигались рядом с ним, и он повернулся к ним. «Что случилось?» спросил он.

Джон облизнул губы.

— Черный ястреб, — сказал он.

Полная Луна снова посмотрел вниз на пол. Все, что осталось от лидера совета, было коричневым паукообразным существом, которое неуклюже ходило по замкнутому кругу, шипя и плюясь на тех, кто смотрел на него. Два санитара, которые, очевидно, прибыли немного раньше, стояли с носилками, не зная, что делать.

Этого не было в договоре.

Полная Луна взобрался на стол для блэкджека, подняв руки, призывая к тишине. Он оглядел казино, убедившись, что все его видят, и рассказал им, что произошло. Он сказал им, что смерть его отца и отца его отца и всех остальных членов племени, кто был убит на Дэт-Роу в течение многих лет, списали на бандитов и ковбоев, белых или мексиканцев. Он рассказал им, что видел, что слышал, что узнал, и в казино воцарилась тишина.

Существо, которое было Черным Ястребом, закричало высоким, пронзительным, почти птичьим звуком. Полная Луна спрыгнул со стола.

— Это тебе за моего отца, — сказал он.

Он поднял ногу и с силой ударил ботинком по телу существа. Раздался громкий треск и более низкий хлюпающий звук. Волосатые коричневые ноги, торчащие из-под ботинка, дернулись один раз, а затем замерли. Красная кровь растеклась неровными ручейками, медленно проталкивая обертку от жвачки и окурок по цементному полу.

— Что же он такое? — кто-то спросил. Все оглянулись, ища лица пожилых людей, которые смущенно покачали головами.

— Предатель! — Белый Пес закричал и плюнул на мертвое тело Черного Ястреба.

Остальные члены Совета, собравшиеся за парамедиками, отступали, испуганные настроением зала.

— Убить их тоже! — кто-то закричал. Женщина.

Джимми Большие Руки и Белый Пес схватили Ронни, ближайшего члена совета.

— Отпустите его, — тихо сказал Полная Луна.

— Что?

— Отпустите его. Отпустите их всех.

— Но они знали! — кричал Белая Собака.

— Они знали, но они все еще здесь. Они не похожи на него. Они похожи на нас.

Ему не нравилось использовать такие слова, как мы и они. Ему было неловко, и он подумал о белых на Ряду, которые стояли, смотрели и смеялись, когда его дедушку убили на улице. Но, нравится вам это или нет, это было правдой, и он снова поднял руки.

— Все кончено! — объявил он. — Дэт-Роу мертва. Все кончено.

Он оглядел комнату, посмотрел на членов племени, на глаза, старые и молодые, которые были прикованы к нему, и ему захотелось плакать. Другие люди уже плакали. В основном пожилые люди, которые помнили. Он видел лица мужчин и женщин, с которыми вырос, своих друзей и семью. Он оглядел толпу в поисках Розали, но не увидел ее.

— Она дома, — сказал Джон, коснувшись его локтя.

Он кивнул и пошел, толпа расступилась перед ним. Люди молчали, когда он направился к двери и вышел из казино на улицу, на солнечный свет.

Глубоко дыша, он посмотрел на небо, на солнце, на облака, и слезы потекли рекой.

Он знал, что отец гордился бы им.

Перевод Игоря Шестака

Представление

Когда я был старшеклассником, со мной учился парень, который уверял, что видел снафф-фильм. Никто из нас не верил, что это было на самом деле, но он упорно рассказывал эту историю весь выпускной год. Я тоже ему не верил, но мне пришла в голову одна мысль, и когда я стал учиться в колледже, то решил написать историю о подростке, видевшем такой фильм. Я как раз посмотрел по телевизору мюзикл «Суини Тодд» Стивена Сондхейма, и мне представилось что, может, убийства в снафф-фильмах предназначались не только для съёмки, а подобно «Суини Тодду» их показывали живой аудитории, а камера лишь фиксировала происходящее. Мне понравилась мысль о парне, пришедшем на снафф-шоу, и я написал этот рассказ.

* * *

Перед домом опять ругались родители. Отец назвал мать «тупой надоедливой сукой», а она его — «дешёвым бесчувственным ублюдком». Я закрыл дверь в свою комнату и сделал громче звук стереосистемы, надеясь, что он сможет заглушить крики, но их слова хоть и звучали неразборчиво, однако смысл их был понятен, и они придавали отчётливый гневный оттенок моей музыке. Чтобы сосредоточиться на чём-нибудь другом, я улёгся на кровать, заставив себя читать «Роллинг Стоун».

Когда зазвонил телефон, я сразу же ответил. Я надеялся, что звонили кому-нибудь из родителей, и это бы поспособствовало быстрому прекращению ссоры, но это был всего лишь Джимми.

— Привет, — сказал я. — Как жизнь?

— Родители опять ругаются?

— Что же ещё?

Он прочистил горло.

— Как смотришь на то, чтобы сегодня вечером заняться кое-чем необычным? Я имею в виду действительно необычным?

— Чем именно?

— Не могу сказать.

— Кончай трёп.

— Ты будешь весь вечер сидеть один и слушать их ругань, или, всё-таки, хочешь чем-нибудь заняться?

Он сделал паузу.

— Хорошо, — сказал я. — Какой план?

— Через пятнадцать минут ты уже должен быть возле моего дома. Поедем на моей машине. К восьми нам нужно быть на месте, — он засмеялся. — Тебе понравится. Будешь сражён наповал.

Моё любопытство разгорелось, и он это знал.

— Чем именно?

— Увидишь. И возьми с собой несколько баксов. Вчера вечером это стоило двадцатку, но парень сказал мне, что иногда это бывает дороже, — он снова засмеялся. — До встречи.

Я повесил трубку и натянул ботинки. Вытащил рубашку из стопки рядом с кроватью, схватил с комода ключи от пикапа и осторожно открыл дверь спальни. Родители спорили до сих пор, их крики стали более яростными, а речь ещё более взвинченной. Они были в гостиной, я прокрался из комнаты на кухню, и тайком вышел через чёрный ход.

На улице до сих пор было жарко. Сухой зной пустыни с сумерками не рассеялся, ветерок Феникс тоже не осчастливил. Небо надо мной было чистым, с миллиардами звёзд на нём. Луны не было.

Через пять минут я остановился перед домом Джимми. Он уже был на улице и сидел в кабине своего «Джипа», ожидая меня. Когда я выпрыгнул из пикапа, он пошёл ко мне. Его ботинки громко цокали по асфальту дороги, и что-то в выражении его лица мне не понравилось.

— Ладно, — сказал я. — Что дальше?

— Мы едем на снафф-шоу, — сказал он.

Я вытаращился на него, не уверенный, что правильно его расслышал.

— Что ты сказал?

— Не хотел говорить, пока мы туда не приедем, но потом решил, что лучше тебя к этому подготовить.

— На снафф-фильм? На один из тех фильмов, в которых убивают по-настоящему?

— Не на фильм, — сказал Джимми. — Я не говорил: «фильм». Я сказал: «снафф-шоу». Это живое представление.

У меня внезапно пересохло во рту.

— Гонишь!

— Серьёзно. Я его видел. Прошлой ночью я был там.

— Должно быть, какая-то подделка, — сказал я. — Не может такого быть по-настоящему.

— Это по-настоящему.

— Я знаком с парнем, который видел один такой фильм, и он сказал, что на самом деле это дилетантская дешёвка. Он говорил, ты, возможно, сам слышал, что выглядело это фальшиво. Я хочу сказать, что если уж в фильмах, которые снимаются киностудиями, трудно показать смерть так, чтобы она выглядела реалистично, то у ребят без денег всё будет смотреться действительно плохо.

— Это не фильм, — сказал Джимми. — И не подделка.

Я смотрел на выражение его лица, на нём не было ни ужаса, ни отвращения. Был лишь неприкрытый интерес и то, что выглядело как возбуждённое предвкушение. Джимми был неглуп, и я осознал, что если ему казалось, что шоу было настоящим, то, возможно, оно и было настоящим. Неожиданно я понял, как мало знаю своего лучшего друга.

— Ну, — сказал он, кивнув на «Джип». — Можем не успеть. Давай.

Я покачал головой.

— Не думаю, что хочу туда ехать.

— Давай, — сказал он. — Ну же.

И я пошёл за ним к «Джипу».

Мы ехали молча. Я глазел в окно на безлюдные улицы Феникса, по которым мы неслись, направляясь к окраине города. На самом деле мне вовсе не хотелось на них смотреть. Я вспомнил, что когда нам с Джимми было по восемь лет, мы видели, как мальчика, который был ещё младше нас, сбил «Бьюик», у которого отказали тормоза. Машину швырнуло на трёхколёсный велосипед малыша, ребёнка выбросило на середину дороги и потащило дальше по улице. Его голова разбилась вдребезги о решётку радиатора. Меня, как и Джимми, тут же вырвало, а затем месяцами я мучился кошмарами. В школе я множество раз рисовал на листках бумаги это событие, и знал, что оно отразилось на нас и не оставило нас обоих равнодушными.

Несмотря на такие рассуждения, я чувствовал извращённый интерес к просмотру этого снафф-шоу.

Я был поражён, когда понял это, но мне действительно хотелось его посмотреть.

Городские постройки отдалились от дороги и стали более редкими. Закусочные сменились неоновым светом баров и массажных салонов. Мы двигались по участку дороги, который по-прежнему был безлюден, хотя формально находился в черте города.

Джимми подъехал к битком набитой стоянке перед низким розовым зданием. Цепочка белых ёлочных гирлянд украшала арку над перекошенной деревянной дверью, а поблёкший рисунок на стене здания изображал бильярдный кий и шар с цифрой 8. По обеим сторонам здания располагались пустыри, с находившимися там в изобилии перекати-поле и множеством кактусов. Джимми взглянул на меня.

— Взял бумажник?

— В переднем кармане, — сказал я. — Я ведь не растяпа какой-нибудь.

Мы вылезли из машины и по гравию стоянки пошли ко входу в здание. Джимми потянул дверь на себя и вошёл внутрь.

Рядом со входом, справа, стоял стол. На нём был металлический ящик для денег и две кипы бумажек, придавленных крупными камнями. Толстый бородатый мужик, похожий на Чарли Дэниелса (американский кантри-музыкант — прим. перев.) кивнул нам с другой стороны стола.

— Тридцать пять, — произнёс он.

Джимми вытащил из кармана две двадцатки, и мужик отдал ему пятёрку.

— Подпиши расписку, — сказал он.

Я тоже заплатил за себя, а потом стал изучать бланк, который дал мне мужик. Это был якобы официальный документ, который гласил, что я в полной мере осознаю, что сегодня вечером здесь происходит, и что я являюсь непосредственным участником. Я не понял, как такой документ можно было бы использовать в суде, но сообразил, что руководство клуба пытается запугать зрителей на случай, если они будут болтать о том, что видели. Я подписался на строчке в самом низу.

Мужик мельком взглянул на бланк.

— Адрес и номер водительских прав, — сказал он, отдавая мне его обратно.

Вдруг меня охватил страх, и я потерял уверенность в себе, но всё же вписал нужную информацию. За Джимми я проследовал в короткий тёмный коридор.

Мы вошли в большую, заполненную до отказа комнату. В центре помещения к стулу была привязана обнажённая женщина. Рот у неё был заткнут кляпом, а глаза дико озирались вокруг, будто искали как убежать. На белой коже были рубцы и большие кровоподтёки. Вокруг женщины, образовав неровный полукруг, тихо шаркая ногами, стояло тридцать или сорок человек, в основном мужчины, но были и женщины. Рядом со стулом на столе лежали пистолет, два ножа, отвёртка, молоток, ножовка и кусок провода.

Джимми и я молча встали рядом с остальными зрителями. Внезапно я почувствовал тошноту. По отчаявшимся глазам связанной женщины было видно, что она напугана до смерти. Её собирались убить. А все спокойно стоящие вокруг неё люди заплатили, чтобы наблюдать за тем, как она умирает.

Я уставился на свои ботинки, потом разглядывал необставленную комнату, считал трещины на потолке — лишь бы не смотреть в испуганные глаза обречённой женщины. Лишь раз я мельком взглянул в её сторону и увидел, как она дико извивается, пытаясь освободиться от оков, но верёвки были завязаны туго, а кляп прочно сидел на месте. Я быстро отвёл взгляд.

Наконец, вошёл человек и стал устанавливать видеокамеру. Он принёс с собой два прожектора, которые установил под прямым углом к женщине. В комнате, в которой и так было жарко, стало ещё жарче от источников света, и в неподвижном воздухе повис тяжёлый запах пота. Я не был уверен в том, что смогу тут оставаться.

Когда человек с камерой вытащил у женщины кляп, она начала кричать. Голос её был резким, высоким, наполненным абсолютным ужасом, а крики звучали коротко и отрывисто. Оператор начал снимать. Я заткнул уши руками. Люди рядом со мной с бесстрастными лицами отрешённо наблюдали за происходящим.

Мужчина с надетым на голову женским чулком зашёл в комнату и приблизился к женщине. Он стал лапать голое тело, трогая её повсюду. Она отбивалась от него с такой силой, что опрокинула стул. Он хладнокровно поднял его и продолжил трогать её тело.

Всё продлилось немногим более получаса. Человек с чулком применял ножовку, чтобы отрезать большие пальцы ног и пальцы на руках. Проводом он перетянул её груди. В закрытой комнате запах пота вскоре сменился более сильным запахом крови и смерти.

Мужчина работал обоими ножами.

Когда на её голову обрушился удар молотка, она была уже без сознания.

Я смотрел на всё это, не отворачиваясь, и меня не тошнило. Однако, несмотря на то, что брызги крови на меня не попали, я чувствовал себя грязным и запачканным кровью. В документе, который я подписал, было чётко сказано — я являюсь участником убийства, и я несу за него ответственность. Я испытывал вину, как будто сам орудовал ножами.

Я ни о чём не разговаривал с Джимми на обратном пути, и сел в свой пикап, не попрощавшись.

Дома родители уже закончили ругаться. Мама рыдала у себя в спальне, а отец прихлёбывал из бутылки и смотрел телевизор. Он осуждающе взглянул на меня, когда я направился к себе.

— Где, к дьяволу, ты был всю ночь?

— У Джимми, — ответил я.

Он снова повернулся к телевизору, и я пошёл дальше, в свою комнату.

Мне снилась обнажённая женщина, которая кричала и умоляла сохранить ей жизнь. А я бил ей в лицо молотком, обрушивая его на неё снова и снова.

Я не звонил Джимми две недели. Он тоже мне не звонил.

Когда Джимми наконец позвонил, голос у него был взволнованным и испуганным.

— Ты ничего не получал по почте в последнее время? — спросил он напрямик.

— Что именно?

— Можешь приехать? — сказал он. — Сейчас?

На самом деле я не хотел ехать к Джимми, но что-то в его голосе сказало мне, что надо.

— Сейчас буду, — сказал я.

Родители опять спорили. Точнее, спорил отец. Мать бессвязно орала, очевидно, спьяну. Она часто напивалась на последней неделе, и меньше обычного вступала в перепалку с отцом. Я не знал, хорошо это было или плохо.

К Джимми я ехал, опустив окна. Вечером стало прохладней, и уже не нужно было включать кондиционер.

Он снова сидел в кабине своего «Джипа», как сидел в ту ночь, когда мы ездили на снафф-шоу. Только глядеть на него в этот раз было неприятно, ко мне вернулась ужасная мерзость той ночи, и желудок замутило. Я вспомнил, как он говорил о том, что ходил туда ранее, и спросил себя, а не был ли он там снова. Я не представлял себе, чтобы кто-нибудь мог захотеть выдержать эту бойню больше одного раза.

Он подошёл ко мне, и я увидел, что в руке он держит лист бумаги.

— Ты получал что-нибудь подобное? — спросил он.

Я взял у него листок. Это была дёшево отпечатанная афиша снафф-шоу. «Думаешь о самоубийстве?» — гласил заголовок. — «Если твоя жизнь не стоит того, чтобы её продолжать, не заканчивай её в одиночку. Позвони нам, и мы поможем положить конец твоим страданиям». Внизу находился телефонный номер.

— Иисусе, — сказал я. — Мы же у них в списке адресатов.

— У меня сестра её чуть не нашла, — сказал Джимми. — Надеюсь, что если её увидят, то она не вызовет подозрений или чего-то ещё, но…

Его голос замер.

На мгновение между нами повисла тишина.

— Ты был там с тех пор? — спросил я.

Он покачал головой.

— А ты?

— Нет, — я посмотрел на него. — Почему ты пошёл туда во второй раз?

Он пожал плечами.

— Думал, что это может быть забавно.

— Забавно.

Я вернулся к своему пикапу и уехал, не взглянув в сторону Джимми. Мне было интересно, как он спит по ночам. Я сомневался, чтобы его мучили кошмары.

По дороге к дому и улицы, и здания — всё казалось грязным и тусклым.

Большую часть следующего дня я провёл в Метро-Центре (крупный торговый комплекс — прим. перев.), спасаясь от жары в кондиционированной прохладе торгового комплекса. Я не встретил никого из знакомых, но это было только к лучшему. Я заходил в магазины, продававшие книги, музыкальные записи, одежду, пытаясь привести в порядок мысли в своей голове.

Было уже больше шести, когда я, наконец, вернулся домой, но там никого не было. Я пошёл на кухню сделать сэндвич и увидел на столе афишу.

«Думаешь о самоубийстве?».

На полу возле стола валялись три мятых листа бумаги. Я подобрал один и разгладил его. «Дорогой Дэн» было написано на нём рукой моей матери. Я подобрал ещё один бумажный комок. «Дорогой Дэн» гласил он. Ничего другого не было и на последней записке. Лишь опять моё имя: «Дорогой Дэн».

— Нет! — закричал я во весь голос.

Я выбежал к пикапу и погнал к Джимми. Он был на улице, когда я наполовину влетел к нему на газон.

— Ты что делаешь? — оторопело спросил он.

— Садись в машину! — заорал я. — Нам нужно на шоу!

Не задавая вопросов, он немедленно запрыгнул в кабину. Я рванул с места, следуя его указаниям, надеясь, что из-за короткого крюка до его дома мы не приедем слишком поздно.

Через двадцать минут мы добрались до розового здания. Я выскочил из пикапа и бросился к двери.

— Пятнадцать долларов, — сказал Чарли Дэниелс. — И подпиши расписку.

Я швырнул ему деньги, быстро нацарапал подпись и помчался по коридору.

— Адрес и номер водительских прав, — крикнул он мне вслед.

Когда я ворвался в помещение, камера уже снимала. Мать, связанная и обнажённая, сидела на стуле. Кляпа у неё во рту не было, однако она не кричала. Глаза её выглядели мёртвыми. Люди, смотревшие на неё, молчали, и было похоже, будто им не по себе.

— Мама! — закричал я.

И в этот момент мужчина завёл бензопилу.

Перевод Аввакума Захова

Почтальон

Когда я был маленьким, мама и папа каждое лето брали меня на окружную ярмарку. Однажды, когда мне было около пяти или шести лет, я шел где-то позади моих родителей и ко мне обратился какой-то карлик:

— Дай четвертак!

Он был настойчивым, бесцеремонным и пугал меня до чертиков; лишь побежав догонять родителей, я оглянулся, и увидел, что карлик уже пристал с тем же агрессивным требованием к другому прохожему. Только тогда я понял, что он просто пытался привлечь клиентов для игры в «Кольцеброс».

Это происшествие я использовал как отправную точку для «Почтальона».

* * *

Если бы Джек знал, что почтальон был карликом, то никогда бы не переехал в этот дом. Это было ясно как день. Да, район был хорош. И он заключил фантастическую сделку — дом продавался в большой спешке, поскольку предыдущего владельца компания-работодатель переводила в Нью-Йорк. Но все это было неважно.

Почтальон был карликом.

При одной мысли об этом у Джека выступал холодный пот на спине. В утро переезда он беззаботно распаковывал газонную мебель, устанавливая под сосной пикниковый стол из красного дерева, когда увидел голубую почтовую кепку, подпрыгивающую прямо над небольшой изгородью перед домом. Ребенок, подумал он. Просто ребенок играет.

Почтальон прошел через ворота, и Джек увидел мужчину с маленьким телом и огромной головой, сжимающего толстыми маленькими пальцами стопку писем. Быстро, как только мог, Джек побежал от карлика прочь, понимая, что на него уставились грузчики и соседи, и абсолютно не обращая на это внимания. Почтальон бросил письма в почтовую щель двери и пошел к следующему дому, в то время, как Джек стоял в дальнем конце двора, глядя в противоположную сторону и пытаясь подавить нахлынувшую панику.

* * *

Откуда-то выскочил карлик и схватил Джека за руку.

— У тебя есть четвертак? Дай четвертак!

Он протянул толстую крошечную ладонь размером не больше ладони Джека. Мальчик смущенно огляделся в поисках своего отца, Бейкера, или хоть кого-нибудь. На мгновение его взгляд встретился со взглядом карлика и, на высоте своего детского лица, Джек увидел лицо взрослого: старые глаза лилипута безжалостно вглядывались в его, молодые; дневную щетину пересекала натянутая прямая линия жесткого, искушенного рта. Джек тут же отвел взгляд.

— Дай четвертак! — по опилкам карлик повел его к стенду, и указал на пирамиду из разноцветных стеклянных пепельниц. — Выиграешь приз! Давай четвертак!

Джек открыл рот, чтобы позвать на помощь, но открыл его не до конца и не смог издать ни звука. Теперь его растерянный, отчаявшийся взгляд метался повсюду, тщетно выискивая в карнавальной толпе знакомое лицо. Джек засунул вспотевшую руку в правый карман штанишек и крепко сжал два четвертака, которые ему дал отец.

— Я знаю, у тебя есть четвертак! Дай его мне! — начал злиться карлик.

Почувствовав, как крепкая сильная рука обхватила его шею, Джек повернул голову.

— Давай, Джек. Пойдем, — улыбнулся ему отец — в этой улыбке чувствовались безопасность, уверенность и спокойствие. Джек ослабил хватку на монетках в кармане и благодарно посмотрел на отца. Схватил его за руку, и они вдвоем пошли по парку развлечений к комнате смеха, где их ждал Бейкер. Уходя, Джек обернулся и посмотрел на карлика. Лилипут сердито проводил его взглядом:

— Я достану тебя, сучонок маленький. — Его голос был низким и грубым, будто рычание.

Джек испуганно поднял голову. Но его отец не расслышал. Будучи выше, он не обратил внимания и не распознал угрозу. Стараясь не оглядываться, Джек крепче сжал его волосатую руку. Под ветровкой и футболкой бешено колотилось сердце. Джек знал, что карлик смотрит на него, ожидая, что он обернется еще раз. Спиной чувствовал взгляд маленького человека, полный жгучей ненависти.

— Я тебя достану, — повторил карлик.

* * *

Джек перебирал почту. Конверты были обычными — мусор, счета, пара писем — они выглядели грязными, казались ему засаленными и, подумав о том, что к ним прикасались те короткие пухлые пальцы, Джек сразу же бросил их на стол.

Надо что-то делать. Может продать дом. Или позвонить на почту и попросить о переводе почтальона.

В нем снова нарастал страх; Джек взял пульт и включил телевизор. На экране шел Волшебник из страны Оз, коротышка призывал Дороти «следовать по дороге из желтого кирпича!» Джек выключил телевизор, его руки дрожали. Внезапно дом показался темным, распакованные коробки отбрасывали странные тени на стены комнаты. Джек встал и включил свет на всем первом этаже. Заснул он нескоро.

Утром Джек распаковывал вещи, но день провел прогуливаясь по магазинам, держась подальше от своего дома. По дороге в торговый центр он заметил двух почтальонов, но оба они были нормального роста.

Почему он не проверил?

Как он мог быть таким глупым?

Джек вернулся домой в полшестого вечера, намного позже, чем должен был прийти и уйти почтальон. Должен был. Потому что тот находился на в трех домах от его собственного, в своей нелепой синей униформе, слегка покачиваясь вправо-влево, видимо не в силах держать равновесие на своих коротких и толстых ногах.

Джек выскочил из машины, забежал в дом, закрыл и запер за собой дверь и поспешно задернул шторы. Стараясь быть незамеченным через окна, он присел за диваном, плотно закрыл глаза, его руки от страха сжались в кулаки. Джек слышал легкие шаги на крыльце; слышал металлический стук открытой и закрытой почтовой щели; слышал, как удаляется звук шажков маленьких ножек.

Безопасно.

Прежде чем встать, Джек подождал несколько минут, пока не убедился, что карлик окончательно ушел. Он вспотел и осознал, что у него трясутся руки.

Дай четвертак.

Та встреча с карликом пережитая им на карнавале была поистине жуткой, но, хоть он и не забыл тот грубый голос и маленькое жестокое лицо, этого все равно было бы недостаточно, чтобы напугать его окончательно и бесповоротно, так, что сейчас Джек дрожал от страха, когда видел человека менее четырех футов ростом. Нет, это сделал с ним Вьетнам. Лагерь для военнопленных. Именно там Джек снова увидел этого карлика и понял, что маленький человек действительно его преследует, и его угрозы были не пустыми. Именно там Джек узнал о силе карлика.

Поначалу охранники были добры к нему, насколько это было возможно в текущих обстоятельствах. Его кормили два раза в день, еда была приемлемой, его не избивали и позволяли еженедельные физические упражнения. Но однажды еду давать перестали. Прошло три дня, прежде чем ему дали полную чашку грязной воды и небольшую порцию жидкой овсяной каши, поданной на куске старой фанеры. Джек жадно поел, мгновенно выпил воду и его тут же вырвало: пищеварительная система не выдержала внезапного шока. В исступлении, полубезумный Джек подскочил и застучал в дверь, требуя еще еды. Но единственное, что он получил за свои страдания, — это избиение деревянными дубинками, которые оставили огромные раны на его руках и ногах и, Джек был уверен, сломали как минимум одно ребро.

Спустя какое-то время — возможно прошло только пару часов, а может несколько дней — в его камеру вошли два охранника, которых он никогда раньше не видел.

— Kwo ta? — сердито потребовал один из них.

— Английский, — пытался Джек объяснить сквозь потрескавшиеся и опухшие губы. — Я говорю только…

Его ударили дубинкой по затылку, и он упал лицом в пол, резкая боль пронзила плечи и бока.

— Kwo ta? — снова потребовал мужчина.

Джек кивнул, надеясь, что это то, чего они ждут, не уверенный в том, с чем он согласился. Мужчины кивнули, и ушли довольные. Через час или около того вернулся другой человек с маленькой чашкой грязной воды и несколькими корками твердого хлеба, намазанными какой-то рисовой кашей. На этот раз Джек ел медленно, пил понемногу и не вставал.

На следующий день его вывели на улицу, и, хотя солнечные лучи обжигали его чувствительные к свету глаза, Джек был рад выйти из камеры. Со скованными руками он прислонился к бамбуковой стене рядом с другими молчаливыми, истощенными заключенными. Он оглядел лагерь и увидел неподалеку группу явно высокопоставленных офицеров. Один из мужчин переступил с ноги на ногу, переместившись правее, и в один незабываемый момент Джек увидел карлика.

Внезапно ему стало холодно, Джек чувствовал, как внутри нарастает страх. Это невозможно. Это не могло быть реальностью. Но это было возможно. Это была реальность. Карлик был одет в форму северо-вьетнамской армии. Он был смуглее, чем раньше, и имел восточный разрез глаз. Но это был тот самый человек. Джек почувствовал, как в животе что-то опускается.

Кwo tа.

Четвертак.

Вьетнамские охранники пытались сказать «четвертак». Карлик улыбнулся ему, и Джек увидел крошечные детские белые зубы. Маленький человечек что-то сказал другому офицеру; тот подошел и приблизил свое лицо к лицу Джека:

— Gi meea kwo ta. — сказал мужчина с сильным мелодичным акцентом.

И Джек закричал.

Оставшуюся часть своего заключения он провел в одиночном заключении, где его регулярно избивали и изредка кормили, а когда наконец-то выпустили, Джек весил менее девяноста фунтов и был белым, как альбинос, с рубцами, синяками и язвами по всему телу. По пути к взлетно-посадочной полосе он заметил несколько охранников, но, как не осматривался, прежде чем ступить на самолет, признаков карлика не заметил.

Но когда Джек прибыл в Ванденбург, тот ждал его, замаскировавшись под приветствующего зеваку. Джек увидел ужасное лицо, огромную голову на небольшом теле, возле ног другой семьи военнопленных. В руке у него был маленький американский флажок, которым он с энтузиазмом размахивал. Вьетнамцем карлик больше не был — его волосы были русыми, светлая кожа была красной от солнечных ожогов — но, без сомнения, это был тот же самый человек.

Затем его лицо затерялось в толпе, когда на взлетную полосу бросились друзья и семьи освобожденных.

С тех пор Джек избегал карликов и лилипутов, и весьма в этом преуспел.

Изредка он замечал спину маленького человека в магазине, или в супермаркете, но ему всегда удавалось сбежать незамеченным.

До сих пор у него не было проблем.

Джек поднял просунутые через щель для почты конверты, но на ощупь те были холодными, и он, даже не взглянув, бросил их на стол.

* * *

На следующий день Джек вышел из дома до полудня и не возвращался до темноты. Он боялся увидеть этого карлика ночью, боялся, что маленький человечек придет и прокрадется по ступенькам в темноте, чтобы доставить почту. Но когда вернулся домой, почта уже была доставлена.

Следующим вечером он вернулся чуть раньше и увидел карлика в трех домах от своего, там же, где видел его раньше, Джек быстро вбежал внутрь, запер дверь, задернул шторы и спрятался за диваном.

Последующие три дня Джек уходил из дома, но он понимал, что не сможет делать это каждый день. В этом не было смысла. Осталось лишь три недели, до того, как он начнет свою преподавательскую деятельность, и было еще много нераспакованных вещей, и несделанной работы по дому. Он не мог проводить каждый день, бегая по торговым центрам подальше от дома, чтобы избежать встречи с почтальоном.

Поэтому на следующий день Джек остался дома, следя за почтальоном, и к концу недели это стало рутиной. Когда приходил почтальон Джек прятался, задергивал шторы и запирал двери. Он частенько включал стереосистему или включал телевизор до прихода почтальона, но когда тот появлялся, Джек отключал все, что издавало звуки и тихо сидел на полу, не желая, чтобы коротышка знал, что он дома.

Джек слышал ритмичное топанье маленьких ножек поднимающихся по ступенькам деревянного крыльца, паузу пока почтальон перебирал письма, затем ужасный звук металла по металлу, пока эти коротенькие пальцы с усилием приоткрывали щель для писем и заталкивали конверты. К тому времени Джек обливался потом и не дышал, боясь пошевелиться, пока не слышал, как маленькие ножки спускаются по ступенькам.

Однажды, после того, как почта была доставлена, наступила тишина, и Джек понял, что слышал, как почтовую щель открыли, но не слышал, как ее закрыли. Карлик заглядывал через нее в дом! Джек почти чувствовал, как эти ужасные маленькие глаза осматривают гостиную через небольшую прорезь. Он уже собирался закричать, но услышал щелчок закрытой щели и звук удаляющихся шагов.

Затем случилось неизбежное.

Как всегда, Джек молча подождал за диваном, когда уйдет почтальон, затем вышел и забрал почту. Среди больших белых конвертов был маленький синий, более толстый, чем остальные, с печатью почтовой службы на лицевой стороне. Джек знал, что это за конверт — он много раз получал их до этого.

Почтовая оплата.

Сердце заколотилось, Джек посмотрел на строку СУММА, уже зная, сколько он должен…

Двадцать пять центов.

Четвертак.

Вокруг удлинялись тени, в комнате потемнело, а Джек неподвижно стоял и размышлял: куда же карлик ходит после работы.

* * *

На следующее утро Джек отправился в главное отделение местной почты. Длинную очередь наполняли бизнесмены, которым нужно было отправить важные посылки, и женщины, которые хотели купить свежие марки, но он терпеливо ждал. Когда подошла очередь, Джек подошел к стойке и спросил у клерка, можно ли поговорить с начальником. Джек был не таким смелым, как планировал, и он знал, что его голос слегка дрожит.

Вышел начальник почты, здоровенный мужчина лет пятидесяти, в очках в роговой оправе и с неподвижной умиротворяющей улыбкой.

— Чем я вам могу помочь, сэр?

Теперь, когда он здесь, Джек не был совсем уверен, что справится. Болела голова, он чувствовал, как кровь пульсирует в висках. Джек собрался что-нибудь придумать, что-нибудь бессмысленное и несущественное, но внезапно вспомнил о жестоком маленьком личике карлика, подумал о требовании в почтовом конверте.

— Я здесь, чтобы пожаловаться на одного из ваших почтальонов.

Брови начальника удивленно поднялись.

— Один из наших разносчиков почты? — Джек кивнул. — Где вы живете, сэр?

— Гленоакс. Гленоакс авеню.

Начальник нахмурился.

— Это маршрут Чарли. Один из наших лучших сотрудников. — Он обернулся и позвал. — Чарли!

У Джека вспотели руки.

— Он прямо позади вас, — объявил глава почты. — Сейчас он подойдет, и мы уладим это недоразумение.

Джек хотел убежать, хотел выбежать через дверь, через которую он пришел, запрыгнуть в машину и уехать. Но он остался на месте. В отделении полно народу. Он в безопасности. Здесь с ним ничего не случится.

Из-за угла появился человек в синей форме.

Мужчина обычного роста.

— Это Чарли, — сказал начальник. — Ваш почтальон.

Джек покачал головой.

— Нет, человек, о котором я говорю… низкий. Он ростом около трех футов.

— У нас нет никого, кто бы соответствовал этому описанию.

— Он приносит мою почту каждый день. Приносит почту моим соседям.

— Где вы живете? — спросил Чарли.

— На Гленоак авеню.

— Это невозможно. Я доставляю почту туда.

— Я никогда раньше вас не видел!

Джек переводил взгляд с одного человека на другого. Он вспотел и ощущал запах собственного пота. Вот рту пересохло, и он безуспешно пытаясь смочить его слюной.

— Здесь происходит что-то странное.

— Сэр, мы поможем вам, чем сможем, — сказал начальник почты.

Джек покачал головой:

— Забудьте об этом, — он повернулся и зашагал к двери. — Забудьте, что я приходил.

* * *

На следующий день он вообще не получил никакой почты, хотя, поглядев в окно, Джек увидел, как карлик радостно идет по другой стороне улицы, доставляя почту в другие дома. То же самое на следующий день. Еще одним днем позже, Джек остался на крыльце, и, прежде чем это понял, лилипут уже шел по тротуару с неунывающим выражением грубого и жестокого лица, посвистывая, держа в руках пачку писем. Джек забежал в дом, запер дверь и бросился вглубь ванной комнаты. Он сел на унитаз и оставался там больше часа, пока не убедился, что карлик не ушел.

Наконец Джек умылся, открыл дверь ванной и пошел по коридору в гостиную.

Почтовая щель открылась, влетели два письма, и щель закрылась. Он слышал лишь тихий грубый смех и быстрые шаги карлика, убегающего с крыльца.

* * *

Оружие отлично лежало в руках. Как же давно это было. Джек не трогал пистолет со времен Вьетнама, но пользоваться огнестрельным оружием — это как езда на велосипеде, он ничего не забыл. Ему нравилось ощущение тяжести пистолета в ладони, нравилось чувствовать пальцем гладкость спускового крючка. Наверное, стреляет он уже не так хорошо, как когда-то — в конце концов, Джек не практиковался уже почти тридцать лет — но если собираешься стрелять вблизи, то быть хорошим стрелком и не нужно; и именно на этом расстоянии он собирался использовать оружие.

Он поджидал почтальона за полуоткрытыми шторами.

И на дорожке появился Чарли.

Джек сунул пистолет за пояс и рывком открыл дверь.

— Где он? — требовательно спросил он. — Где этот долбаный карлик?

Почтальон в замешательстве покачал головой.

— Простите, сэр. Я не знаю, о чем вы говорите.

— Карлик! Маленький парень, который обычно доставляет почту!

— Я почтальон на…

Джек вытащил пистолет.

— Где он, черт возьми?

— Я… я не знаю, сэр. — Голос почтальона дрожал от страха. Он выронил письма, и те разлетелись по дорожке. — П-пожалуйста, не стреляйте в меня.

Джек сбежал по крыльцу, проскочил мимо почтальона и запрыгнул в его машину. С пистолетом на сиденье, чтобы можно было легко дотянуться, он ездил туда-сюда по улицам, в поисках карлика в маленькой синей почтовой форме. Он разъезжал почти десяти минут и почти было сдался: пистолет уже не казался хорошей идеей, но вдруг увидел карлика, пересекающего улицу в полутора кварталах впереди. Джек вдавил педаль газа.

Когда он, игнорируя знак светофора, проехал через ближайший перекресток, в него врезался пикап.

На Джека обрушилась дверь, руку пронзил зазубренный осколок металла. Стекла разбились, осыпав его душем осколков, руль вылетел и пробил ему грудь. В мгновение, которое длилось бесконечно, он почувствовал, как ломаются кости и разрываются внутренности, и Джек понял, что авария закончится смертью. Однако он не кричал. По какой-то странной причине Джек не кричал.

Вдалеке слышался вой сирен, и какая-то часть его разума подсказывала, что это полиция, которую из-за него вызвал почтальон Чарли; тем не менее, Джек знал, что они приедут слишком поздно, чтобы как-то ему помочь. Сейчас его уже ничто не спасет.

Он шевельнул головой, единственной частью тела, которая все еще двигалась, и увидел еще одного человека, в удивлении ковыляющего по тротуару.

А потом появился карлик. Он был в обычной одежде, а не в почтовой форме, но все еще в кепке почтальона. Озабоченность на его лице была ложной: Джек чувствовал ликование под этой маской.

— Я вызову врачей, — сказал карлик. Его голос звучал не так как раньше, был не тихим и грубым, а напряженным и высоким. Он похлопал по своим карманам, и тут Джека дошло, что будет дальше. Он хотел закричать, но не смог. — У тебя есть четвертак на телефон?

Джек хотел схватить пистолет, но не мог пошевелить руками. Он пытался вывернуться, но его мышцы не работали.

Улыбаясь, карлик рылся у Джека в карманах. Мгновение спустя коротышка выбрался из-под обломков. Он держал серебряную монету, запачканную мокрой, красной кровью.

Джек закрыл глаза от боли, которая, казалось, длится уже часы, но не услышал ни звука. Джек открыл глаза.

Карлик злобно рассмеялся. Он положил четвертак в карман, отсалютовал кепкой и, радостно насвистывая, пошел по улице. Приближался вой сирен.

Перевод Сергея Фатеева

Монтейт

Насколько хорошо один человек может знать другого? Это вопрос, который часто задавался и затрагивался многими писателями за последние годы. Здесь мой взгляд на этот вопрос, как ребенка пригородов, который вырос в 1960-х годах, когда мужья уходили на работу каждое утро, а жены оставались дома.

* * *

Монтейт.

Эндрю уставился на слово, интересуясь, что оно означает. Оно было написано рукой его жены, на листке ее личной канцелярской бумаги, написано с каллиграфической аккуратностью, точно в центре страницы. Было только одно слово, и Эндрю сидел за кухонным столом с бумагой в руке, пытаясь расшифровать его значение. Это было имя любовника? Адвокат? Друг? Коллега? Это была записка? Напоминание? Желание?

Монтейт.

Он вообще ее не заметил, когда первый раз зашел на кухню, просто поставил портфель на стол и поспешил в ванную. Вернувшись, чтобы забрать свой портфель, он увидел записку, но не обратил внимания, его мозг автоматически классифицировал ее как телефонный каракуль или что-то столь же бессмысленное. Но аккуратность надписи и преднамеренное расположение слова на странице почему-то привлекли его внимание, и он сел, чтобы изучить записку.

Монтейт.

Он уставился на лист бумаги. Это слово беспокоило и тревожило его, и он не мог понять почему. Он никогда не читал его раньше, никогда не слышал, чтобы Барбара произносила это слово в его присутствии, оно не вызывало в подсознании знакомых ассоциаций. Эти два слога и впечатление изощренной важности, порожденное их союзом, заставляли его беспокоиться.

Монтейт.

У Барбары есть любовник? У нее была интрижка?

Это его сильно беспокоило, и впервые он пожалел о том, что заболел в этот день, раньше ушел с работы и пришел домой, пока Барбара отсутствовала.

Он встал, ненавидя себя за свои подозрения, но не в силах заставить их исчезнуть, и прошел через кухню к телефону, висящему на стене рядом с дверью. Он снял трубку, достал из-под нее записную книжку и начал просматривать страницы. Под буквой «М» не было «Монтейт», поэтому он прошелся по всему алфавиту, по всей книге, чтобы узнать, не является ли Монтейт именем, а не фамилией, но опять же ему не повезло.

Конечно, рассуждал он. Если бы Монтейт был ее любовником, она бы не записала его имя, адрес и номер телефона там, где он мог на него наткнуться. Она бы спрятала его, держала бы его в секрете.

Ее дневник.

Он закрыл записную книжку, и некоторое время стоял неподвижно. Это был серьезный шаг, который он должен был обдумать.

Ревнивое воображение и необоснованная паранойя вот-вот должны были привести его к вторжению в личную жизнь жены. Он собирался разрушить доверие, которое существовало между ними на протяжении пятнадцати лет… что? Ничего. Одно непонятное слово.

Монтейт.

Он оглянулся на стол, на лист бумаги, лежащий сверху.

Монтейт.

Слово терзало его, отдавалось эхом в голове, хотя он еще не произнес его вслух. Он все еще думал, не решил, что делать, когда ноги несли его в гостиную… через гостиную… в зал… по коридору.

В спальню.

Решение было принято. Он шагнул по бежевому ковру и открыл единственный ящик тумбочки, стоящей около кровати со стороны Барбары. Достал маленький розовый дневник и открыл книгу на первой странице, почувствовав лишь кратковременный укол совести. Она была пуста. Он перевернул следующую страницу — пусто. И следующую — тоже пусто.

Он быстро перелистывал страницы, видел только пустоту, только белое. Потом что-то привлекло его внимание. Он остановился, перевернул страницы обратно.

В середине дневника по центру страницы было написано аккуратнейшим почерком Барбары одно двухсложное слово.

Монтейт.

Он захлопнул книгу и бросил обратно в ящик. Он глубоко вздохнул, наполненный гневом и неопределенным, необоснованным чувством, которое было похоже на страх.

У нее была интрижка.

Монтейт был ее любовником.

Он думал о том, чтобы поговорить с ней о своих подозрениях, расспросить о Монтейте — кто он такой, где она его встретила. После всех обсуждений, после всех споров, после всего, что он говорил на протяжении многих лет, он не мог признаться, что шпионил за ней, не мог позволить себе даже видимость вторжения в ее личную жизнь. Он не мог признаться, что что-то знал. С другой стороны, может, она хотела, чтобы он узнал о ее неосторожности, может, она хотела, чтобы он прокомментировал это, может, она хотела увидеть его реакцию. В конце концов, она оставила бумагу на столе, где он наверняка ее найдет. Разве не разумно было предположить, что она хотела, чтобы он увидел записку?

Нет, он пришел домой раньше, чем должен был. Если бы это был обычный день, к тому времени, как он вернулся с работы, она бы убрала и спрятала ее где-нибудь.

У Эндрю болела голова, и его слегка тошнило. В доме вдруг стало жарко, воздух стал душным, и он поспешил из комнаты. Он не хотел снова проходить через кухню, не хотел видеть эту записку на столе, поэтому вместо этого повернул к задней части дома, пройдя через комнату отдыха в гараж. Он стоял прямо в дверном проеме, благодарный за прохладную затемненную атмосферу. Он закрыл глаза, глубоко подышал, но воздух, который он вдохнул, был не таким чистым и свежим, как он ожидал. Вместо этого, был запах разложения, вкус чего-то гнилого. Он открыл глаза, потянулся к выключателю и щелкнул его.

Мертвый сурок висел на открытой балке в дальнем темном углу гаража.

Сердце Эндрю замерло, и он почувствовал первые порывы страха в груди. Ему хотелось вернуться в дом, в спальню, даже на кухню, но, с трудом сглотнув, он заставил себя двигаться вперед. Он пересек открытое пустое пространство заляпанного маслом бетона и остановился перед дальним углом. Вблизи он увидел, что сурок задушен шпагатом, который был обернут вокруг сжатого горла и привязан к балке. Сотни крохотных мошек ползали по трупу животного, их черные булавочные тельца и прозрачные крохотные крылышки двигались между отдельными волосками сурка и создавали иллюзию жизни. Насекомые группировались в растущие черные колонии на белых затуманенных глазах, копошились вокруг мелких зубов и высунутого из открытого рта языка.

Желчь подступила к горлу Эндрю, но он заставил себя не блевать. Он уставился на мертвое животное. Было что-то странное в обесцвеченной нижней половине трупа, но он не мог видеть, что это было из-за угла, под которым он висел. Затаив дыхание от вони гнили, он сделал еще один шаг вперед.

Часть нижней поверхности сурка была выбрита и на прозрачной розовато-белой коже вырезана буква М.

Монтейт.

Это был Монтейт? Мурашки побежали по рукам Эндрю. Эта мысль казалась правдоподобной, но в каком-то безумном, иррациональном смысле и он не мог придумать логического обоснования для такого предположения. Сурок по имени Монтейт? Зачем Барбаре такое животное? И зачем ей убивать его и калечить? Зачем ей писать его имя в дневнике, на бумаге?

Он попытался представить, как Барбара в пустом гараже обвязывает шпагат вокруг шеи сурка, поднимает извивающееся, кричащее, дерущееся животное в воздух, но не смог.

Насколько хорошо он знал свою жену? Задумался он. Все эти годы он целовал ее на прощание утром, когда уходил на работу, целовал по ночам, когда возвращался, но на самом деле никогда не знал, чем она занималась все остальное время. Он всегда предполагал, что она занималась домашними делами — готовила, убиралась, ходила по магазинам — но он никогда не пытался выяснить распорядок ее дня, чтобы действительно узнать, что она делает, чтобы занять свое время тогда, когда они не были вместе.

Теперь он чувствовал себя виноватым за ее молчаливую банальную жизнь. Негласно, но он принимал решения, полагая, что его время, его жизнь, важнее ее. Он представлял себе, как она каждый вечер надевает фальшивое лицо во время его возвращения домой, притворяясь, что она счастлива с ним, что все в порядке, в то время как ее одиночество днем становилось все более замкнутым, все более удручающе бессмысленным.

Настолько бессмысленным, что она обратилась к жертвоприношению животных?

Он уставился на кишащего насекомыми сурка, на вырезанную на его нижней поверхности букву М. Что-то было не так с этой ситуацией. Чего-то не хватало. Что-то не вяжется.

Он сплюнул. Запах стал невыносимым, он чувствовал его во рту, чувствовал в легких и, широко открыв большую дверь, чтобы проветрилось, выбежал из гаража и проблевался. Остановившись у начала подъездной дорожки, он сделал несколько глубоких, очищающих вдохов и выдохов, затем подошел к поливочному шлангу, попил и сполоснул лицо и голову холодной водой с резиновым привкусом. Вода стекала по его волосам. Наконец, встряхнув головой, он закрутил кран.

Именно тогда он и увидел улиток.

Они лежали на потрескавшемся участке тротуара рядом со шлангом, и они были мертвы. Он присел на корточки. Барбара, очевидно, насыпала соль на трех улиток, которых нашла в саду, и разместила этих трех растворяющихся существ на тротуаре в вершинах грубого треугольника. Две раковины были теперь совершенно пусты, содержимое вытекло, их черные отверстия были обращены в стороны, и высыхающая слизь, которая когда-то была их телами, растеклась по бетону амебообразными узорами. Третья улитка еще не полностью растворилась и представляла собой массу зеленоватых пузырьков.

С английской булавкой, продетой через центр.

Андрей толкнул пальцем третью раковину, присмотревшись поближе. Розовый пластиковый конец булавки резко выделялся на фоне коричневой раковины и зеленого пузырящегося тела. Он встал. У него никогда не было большой любви к улиткам, он даже сам сыпал на них соль в детстве, но он никогда не был настолько жестоким, чтобы насадить одно из существ на булавку. Он не мог понять, почему Барбара прилагала особые усилия, чтобы пытать одного из них, какое удовольствие или цель она может получить от такого действия.

И почему она разместила три из них по углам треугольника?

Между сурком и улитками ощущался некий формирующийся ритуализм, который ставил Эндрю в крайне некомфортное положение. Он пожалел, что увидел на столе записку, пожалел, что пришлось проводить это расследование. Раньше он всегда звонил заранее, прежде чем вернуться домой. Даже в тех редких случаях, когда он уходил с работы больным, он звонил Барбаре сообщить, что возвращается домой, полагая, что такое заблаговременное уведомление является примером обычной вежливости. На этот раз, однако, он не позвонил домой, и он не знал, почему этого не сделал.

Он пожалел об этом.

Монтейт.

Может быть, в конце концов, это было не имя любовника. Возможно, это какое-то своего рода заклинание или колдовские чары.

Теперь он стал сходить с ума.

Где же Барбара? Он вышел из дома, посмотрел вверх и вниз по улице в поисках ее машины, ничего не увидел. Ему хотелось забыть увиденное, зайти внутрь, включить телевизор и ждать, когда она вернется домой, но узел страха в животе сопровождался болезненным и нездоровым любопытством. Он должен был знать больше, он должен был знать, что происходит на самом деле — хотя он не был уверен, что этому есть какое-то разумное объяснение.

Ему пришла в голову мысль, что все это ему кажется, что он галлюцинирует. Он ушел с работы из-за сильных спазмов в животе и диареи, но, возможно, ему было хуже, чем он первоначально думал. Может быть, у него не было гриппа — может быть, это приступ полноценного нервного срыва.

Нет. Было бы обнадеживающим и приятным узнать, что что-то не так с ним, а не с Барбарой, что это безумие было у него в голове, но он чувствовал, что это не так. Его разум функционировал правильно, на полную мощность. В гараже действительно был изуродованный сурок, на тротуаре треугольник измученных улиток, в спальне пустой дневник с одним словом на одной странице.

Монтейт.

Были ли другие следы, которые он пропустил, другие улики… нестабильности Барбары? Он считал, что, вероятно, есть, и что он сможет найти их, если будет достаточно внимательно искать. Он обошел гараж и вышел на задний двор. Все выглядело нормально, как всегда, но он не доверял этому первому поверхностному впечатлению. Он прошел мимо ряда крытых пластиковых мусорных баков, пересек недавно подстриженную лужайку и направился в сад Барбары. Он посмотрел на ветви лимонного дерева, смоковницы и авокадо. Он осмотрел ряды редиски, раскидистые тыквенные растения. Его взгляд уже переместился на сложенный на зиму садовый инструмент позади гаража, когда его мозг зафиксировал несоответствие в только что промелькнувшей сцене — симметричный белый квадрат среди зеленого свободного пространства.

Он отступил назад, изменив направление и угол обзора, и затем он увидел ее.

В углу двора, рядом с забором, почти скрытая кукурузой, стояла маленькая грубая хижина, сделанная из палочек от эскимо.

Он уставился на квадратное строение. Там была маленькая дверь и маленькое окно, крошечная дорожка из гальки, проложенная по грязи прямо к входу в миниатюрное здание. Дом был размером примерно с обувную коробку и плохо построен, даже отсюда виднелись шарики клея, используемые для крепления кривой крыши.

Это сделал кто-то из соседских детей или Барбара? Эндрю не был уверен. Он прошел по траве и остановился перед хижиной. Присел на корточки. На передней стене были карандашные пометки — лёгкие наброски ставней по обе стороны от двух окон, кусты, нарисованные рядом с дверью.

Слово Монтейт, написанное на почтовом ящике почерком его жены.

Барбара построила дом.

Он прищурил один глаз и заглянул в открытую дверь.

Внутри, на грязном полу, лежала пустая раковина улитки, проткнутая булавкой.

Он снова почувствовал страх; еще больше испуганный, чем он ожидал, навязчивой абсурдностью действий Барбары. Он встал и увидел на кирпичном заборе перед собой фиолетовую полосу граффити. Он моргнул. Там, над домом из палочек эскимо, на кирпичной стене, наполовину скрытый виноградной лозой и стеблями кукурузы, виднелся грубый цветной эскиз. Рисунок был просто и примитивно нарисован, линии кривые и прерывистые, и он бы приписал его происхождение ребенку, если бы не объект иллюстрации.

Он сам.

Он отодвинул виноградные лозы и отступил назад, чтобы лучше рассмотреть и получить общее представление. Если смотреть под этим углом, было очевидно, кто был запечатлен на этом изображении. Расстояние сглаживало неровные изгибы карандаша, которые появлялись на каждом оштукатуренном стыке кирпича, придавая целостность грубым колебаниям линий. Он смотрел на свое лицо, упрощенное до карикатуры и увеличенное в пять раз. Редеющая линия волос, густые усы, тонкие губы — это были наблюдения взрослого, переведенные на художественный язык ребенка.

Барбара нарисовала эту картину.

Он заметил пятна грязи на кирпиче на фоне его лица, куда, очевидно, бросали комья грязи.

Его мучил вопрос: почему? Почему она все это сделала?

Он опустился на четвереньки и пополз по саду, подпитываемый собственной одержимостью. Здесь было еще что-то. Он знал это. И он найдет это, если будет продолжать искать.

Ему не пришлось долго искать.

Он перестал ползать и уставился на кошачью лапу, торчащую из хорошо вспаханной земли под самым большим томатным растением. Лапа и связанная с ней часть ноги была специально расположена и направлена вверх. Засохшая почерневшая кровь просочилась в серый мех между сомкнутыми и скрученными подушечками пальцев.

Может Монтейт — это имя кота, подумал Эндрю. Может быть, она случайно убила соседского кота и, чувствуя вину, похоронила животное здесь, чтобы скрыть улики.

Но это было не похоже на Барбару, на ту Барбару, которую он знал. Если бы она случайно убила домашнее животное, она бы немедленно пошла к владельцу и объяснила, что именно произошло.

Возможно, подумал он, она специально убила животное, чтобы обеспечить питательными веществами свою почву, свои растения. Или как часть ритуального жертвоприношения какому-нибудь ведьмовскому земному божеству, чтобы обеспечить здоровье ее урожая.

Он подумал о Сурке в гараже.

Ему было интересно, есть ли и в других гаражах по улице висящие мертвые животные, похоронены ли и в других задних дворах домашние питомцы. Возможно, соседские жены по очереди встречались в домах друг друга, пока их мужья отсутствовали, совершая вместе темные и противоестественные деяния. Возможно, именно там сейчас и находилась Барбара.

Таковы мечты обычной домохозяйки.[15]

Мелодия старой песни Глена Кэмпбелла пронеслась у него в голове, и ему вдруг захотелось засмеяться.

Обычная домохозяйка, которая отказалась от хорошей жизни ради меня.

Смех внутри оборвался прежде, чем вылетел из его рта. Что, если Монтейт — это не имя животного, а имя ребенка? Что, если она убила, принеся в жертву ребенка, и похоронила тело под землей в саду? Если бы он копнул глубже, под кошачьей лапой, нашел бы он человеческие руки и ноги или пальцы рук и ног?

Он не хотел знать больше, решил он. Он уже достаточно узнал. Он встал, вытер руки о штаны и пошел обратно через двор к дому.

Что он будет делать, когда увидит ее? Противостоять ей? Предложить ей обратиться за помощью? Попытаться узнать о ее чувствах, о том, почему она все это делала?

Он задумался, будет ли она выглядеть для него так же, как он и раньше смотрел на нее, или сурок, улитки, кошка и все остальное навсегда изменили его? Увидит ли он теперь безумие за совершенно нормальными глазами, сумасшествие под спокойной внешностью?

Он этого не знал.

Частично это была его вина. Какого черта он вернулся домой раньше? Если бы он вернулся домой в обычное время, или если бы Барбара, будь она проклята, просто была дома, он бы никогда не нашел всего этого. Жизнь продолжалась бы как обычно.

Вопрос стоял так: означает ли его новообретенное знание автоматический отказ от своего права на счастье с Барбарой? Часть его говорила, нет. И что с того, если она и приносила в жертву животных? Она, по всей вероятности, делала это без его ведома в течение многих лет, на протяжении которых он всегда считал, что у них была хорошая жизнь. Если она не была несчастна, если все это не было частью какого-то извращенного способа, которым она пыталась изгнать весь свой негатив от их брака, мог ли он игнорировать то, что узнал, и продолжать жить как обычно?

Монтейт.

Но был еще Монтейт, с чем он не мог жить. Он мог смириться с животными, с фетишами, с граффити. Если Монтейт был каким-то богом или демоном, которому она поклонялась, он и с этим мог жить. Но мысль о том, что она встречалась с другим мужчиной за его спиной, что Монтейт был ее любовником, этого он вынести не мог.

Возможно, она была с Монтейтом сейчас — оба голые, в грязном номере мотеля, Барбара дико и страстно кричит.

Но почему он не может жить с этим? Если она делала это в течение многих лет, и оно до сих пор не повлияло на их отношения, почему он не мог просто притвориться, что ничего не знает, и продолжить жить, как ни в чем не бывало? Он мог это сделать, не вопрос. Он просто выкинет все из головы и больше никогда не придет домой пораньше, не предупредив Барбару.

Он вошел в дом через гараж, вернулся на кухню и сел за стол.

Он уставился на лист бумаги, но не притронулся к нему.

Через десять минут послышался звук ключа в замке. Он поднял глаза, когда Барбара вошла.

Ее взгляд переместился с лица на бумагу и быстро вернулся обратно.

Он видел беспокойство на ее лице?

— Мне стало плохо, — тупо сказал он. — Я вернулся домой пораньше.

Она улыбнулась ему, и улыбка была искренней, все беспокойство исчезло — если оно вообще было. Она подошла к нему, одной рукой погладила по голове, другой взяла в руки бумагу. Она быстро чмокнула его в щеку.

— Кроме этого, как прошел твой день?

Он посмотрел на нее, задумался на мгновение и заставил себя улыбнуться в ответ.

— Отлично, — медленно сказал он. — Все было отлично.

Перевод Игоря Шестака

Интимный разговор

Когда мы с женой еще только познакомились, то любили ходить в дешевый кинотеатр и смотрели любой фильм, что показывали на неделе. Однажды на ночном сеансе позади нас сидели две молодые женщины, которые сетовали на то, что так и не встретили настоящую любовь. Аккурат перед началом фильма, одна из них сказала, что иногда, засыпая ночью, она обнимает подушку. У меня в голове возникла странная картина, что если бы такое делал мужчина.

И какой мужчина мог делать такое?

И что если бы подушка обнимала его в ответ?

* * *

Когда моя подушка впервые заговорила со мной, я не обратил на это внимания. Я услышал ее, засыпая, и решил, что это закономерное слияния мира материи и мира грез, когда разум освобождается от пут сознания.

Но когда я проснулся на следующее утро, то почувствовал, как подушка пульсирует под моей головой. Я понимал, что-то шло не так.

Я вскочил с кровати, отбросив подушку прочь. Она приземлилась на пол рядом с комодом и затихла. Я подошел к ней, но ничего необычного не увидел. Слегка толкнул ее ногой, часть меня боялась, что подушка прыгнет на меня, но она лежала неподвижно. Я уже начал думать, что мне все это приснилось.

А затем она заговорила.

У нее был тихий, соблазнительный голос, не мужской и не женский. Сначала, я решил, что он должен звучать как шелест сухих простыней тихим утром, или плавное колебание чистого белья на веревке. Но этот голос говорил человеческие слова, из них конструировал предложения, и выражал ими человеческие мысли.

− Я хочу тебя, − сказал тихий голос.

Я в панике выбежал из комнаты, и не остановился до тех пор, пока не покинул квартиру. Кроме нижнего белья на мне ничего не было, но это меня мало беспокоило. Я тяжело дышал, но не от бега, а от страха. Люди в фильмах и книгах в похожей ситуации обычно думают, что сошли с ума, но только не я. Я осознавал, что здоров. И знал, что подушка действительно разговаривала со мной.

Я задрожал, вспоминая ее слова. Я хочу тебя. Я понятия не имел, что это значило. Насколько я понял, подушка собиралась меня убить. Но в голосе не ощущалось угрозы. Вместо этого я почувствовал скрытое сексуальное желание.

И это испугало меня еще больше.

Я услышал, как открывается дверь соседней квартиры. Оттуда вышла маленькая девочка, она собиралась взять газету. Девчонка посмотрела на меня и хихикнула, затем отвела взгляд. Я собрал в кулак все свое мужество и вернулся в квартиру. Я внимательно осмотрел все вокруг, боялся того, что подушка прячется за дверью или под диваном, но я нигде ее не увидел. Я осторожно пробрался из прихожей в спальню. Подушка по-прежнему лежала на полу рядом со шкафом. Я захлопнул дверь в спальню. Взял из корзины в ванной грязную одежду и вышел на улицу.

Было уже двенадцать дня, когда я все же отважился вернуться в квартиру. Даже в сильную полуденную жару мои страхи не казались мне какими-то глупыми и детскими. Нечто пульсирующее в подушке, под моей головой, этот жуткий тихий голос, по-прежнему казались мне совершенно реальными. Я вернулся домой с вилами и большим пластиковым пакетом.

Подушка лежала на полу.

Она двигалась?

Я не был в этом уверен, поэтому просто проткнул ее вилами и бросил в мешок, и завязал его скруткой для проводов.

Подушка прыгнула в мешке.

Я рухнул на спину, это шокировало меня, хотя я старательно готовился именно к такому повороту событий. Пластиковый мешок начал двигаться короткими прыжками. Стараясь бороться со страхом, что рос внутри меня, я попытался сконцентрироваться на гневе и агрессии. Я схватил пакет и понес его на улицу.

Но стоило мне переступить порог, как подушка прекратила сопротивляться. Никакого движения. Я не остановился для того, чтобы обдумать, откуда такое везение. Я просто подошел к своей машине, открыл багажник и бросил туда мешок. Я поехал на свалку, нервы были на пределе, там я обнаружил горящую кучу веток и листьев, что меня очень обрадовало. Я достал из багажника мешок и бросил его в огонь. Я не осмеливался даже пошевелиться, пока пластиковый мешок не начал шипеть и дымиться, пока я не увидел, как подушка внутри него почернела, съежилась, а потом сгорела.

Я думал, что это принесет мне облегчение, словно неподъемный груз свалится с плеч, но страх, который я переживал до этого, остался со мной. Я не испытывал удовольствия от того, что уничтожил подушку, никакого чувства освобождения не пришло. Страх лишь уменьшился, но не исчез. Подушки больше не было, но она выиграла эту войну. Выполнила свою работу. Домой я поехал в полной прострации.

До того, как лечь спать, я достал запасную подушку из шкафа в коридоре, где лежало постельное белье для гостей. Я давал его им, когда они ложились спать на диване. Я все еще был взвинченным, напряженным, но новая подушка вызвала у меня улыбку. Я разделся, накрылся одеялом и лег спать. Подушка была удобной и мягкой, без всяких странностей. Я устал как собака, но боялся, что не смогу заснуть, опасался, что мой перегруженный мыслями мозг не даст мне и глаз сомкнуть. Однако мой разум устал так же, как и тело, после событий сегодняшнего дня. Я сразу же провалился в глубокий сон без сновидений.

Я проснулся от того, что подушка шептала мне что-то на ухо.

− Возьми меня, − говорила она, судя по тону, смысл слов был только один.

− Возьми меня, − прошептала она снова.

Я спал, положив одну руку под подушку, это отдаленно напоминало объятия. Из моего открытого рта на подушку текли слюни. Я резко выскочил из постели, почувствовал, как ее наволочка прижалась к моему рту.

Словно она целовала меня.

Оставшуюся часть ночи, я спал в одежде на крыльце.

Утром я проснулся злым. Мой страх превратился в ярость, как обычно и бывает с ним, спустя некоторое время. Больше меня не будут пугать голоса, не смеет квадратное тряпье управлять моей жизнью. Я смело вошел в спальню, закрыл дверь, принял душ, побрился и приготовил завтрак.

Поев, я собрал все постельное белье в доме и выбросил его в контейнер для мусора, стоявший на улице. Белье не сопротивлялось. Даже не двигалось. Я выбросил постельное белье в мусорный контейнер, но не успокоился, злость одолевала меня. Моей жизнью не смеют управлять неподвижные объекты, больше не будет никакого преследования. Я выбросил простыни, подушки и покрывала в синий металлический контейнер, а потом, преисполненный отвращением, выбросил на кучу белья мусор.

− Жрите дерьмо, − сказал я.

Вот теперь я действительно почувствовал себя хорошо. Ужас, напряжение, нервозность покинули меня, их место заняло радостное облегчение. Кошмар закончился.

Той ночью я спал на голой кровати, без подушек и покрывала. И ощущения были превосходные.

Утром после завтрака, я пошел на улицу. Я хотел заглянуть к парочке друзей, может прихватить какой-нибудь фильм, но от увиденного на ступенях крыльца моей квартиры, у меня все похолодело внутри.

От мусорного контейнера к моей двери тянулся след из одеял и наволочек, покрывал и простыней. У порога справа валялись три подушки, они словно пытались попасть внутрь.

И тут меня осенило. Это все квартира. Там обитал призрак, или демон. Это он заставлял белье двигаться. Белье, изготовленное на фабрике, не может пугать, не может ожить. Все это творит что-то другое.

Я взял с собой только бумажник, остальное все оставил, боялся, что моя одежда тоже может быть заражена этим. Я провел все утро в поисках мотеля. Я нашел один, расположенный рядом с библиотекой. Я провел весь день в окружении книг, читал о полтергейстах, телекинезе, и прочих сверхъестественных явлениях.

Я поел в одиночестве в кофейне, расположенной на противоположной от мотеля улице, в отражении стеклянной тарелки я видел черное квадратное окно моего номера. Я представил себе, как холодные простыни взбираются по холодному стеклу, запирают номер от всего остального мира, меня передернуло. Может мне лучше провести эту ночь в машине?

Нет. Я стал параноиком. Эта сущность… никак не могла выследить меня.

Когда я вернулся в свой номер, уже стемнело, даже в ярком свете ламп мотеля две большие подушки выглядели угрожающе.

− Береженого бог бережет, − пробормотал я себе под нос.

Я выбросил подушки в ванную и закрыл дверь.

Во сне я увидел великолепную женщину, самую красивую из всех, что когда-либо встречал, она предлагала мне свое тело. Я только мямлил, хмыкал, нервничал, мне не верилось, что такая прекрасная женщина хочет меня, но она опрокинула меня на спину и начала расстегивать мою рубашку. Она расстегнула мои штаны, стянула их с меня. Затем стала раздеваться сама, ее тело превзошло все возможные ожидания, безупречная фигура и красивое лицо. Она легла на меня, поцеловала, ее сладострастный стон предвещал море удовольствий. Это был самый реалистичный сон из всех, что я когда-либо видел, и самый возбуждающий. Я проснулся и кончил, ощущения были такие, словно я был все еще в ней, чувствовал, как она двигает бедрами вместе со мной.

И увидел подушку, ритмично толкающую меня в область промежности.

Я резко посмотрел на дверь в ванную, она была открыта, одна подушка дергалась у меня между ног, а другая в районе рта. Я был слишком сконфужен, потому никак не среагировал. Я понял, что подушки сами пришли ко мне, но мое сознание еще не отошло ото сна, я все еще видел перед собой прекрасное лицо и тело моей возлюбленной из грез.

Я кончил прямо в подушку, она начала двигаться быстрее. Я отбросил ее, она упала на ковер, она блестела в свете лампы из ванной словно была мокрой. Я схватил другую подушку и бросил ее в стену.

Я тяжело дышал, частично от паники, частично от сексуального возбуждения. В комнате было слышно лишь мое дыхание.

Я хорошо слышал подушку.

− Хорошо, − прошептала она, соблазнительным, но удовлетворенным голосом. — Так хорошо.

Измотанный, пораженный увиденным, я одновременно испытывал чувство вины и досады. Я натянул штаны и выбежал из номера к машине. Заперев все двери, я сидел один, в темноте, слушая свое дыхание и удары сердца, стараясь унять дрожь в руках.

Хорошо.

Так хорошо.

Часы в моей машине показывали двенадцать тридцать. Я устал, но не мог уснуть. Я остался в машине до рассвета, неподвижный и бодрствующий. Где-то после трех, со стороны окна мотеля задвигалось нечто квадратное. Оно блестело в свете луны, словно было измазано спермой, я почувствовал рвотный позыв.

Я хотел убить подушку.

Но как можно убить кусок ткани, наполненный пухом?

Мой отпуск почти заканчивался, я вспомнил, что мне нужно вернуться на работу через три дня. И где я буду жить? Как я вообще смогу жить, зная, что где бы я не уснул, подушки придут за мной.

Займутся со мной сексом.

Убьют меня.

Изнасилуют.

В глубине души я понимал, что подушки не собираются причинить мне физический вред. Но то, что они хотели, было столь ужасным, столь извращенным и чужим, что я боялся даже об этом подумать. Так что я смотрел в окно и обдумывал, каким будет мой следующий шаг. Рациональные варианты я отбросил сразу. Иррациональное не победить рациональным. Тогда что же предпринять? Обратиться к экзорцисту? Спиритуалисту? Целителю силой веры?

Когда, наконец, рассвело, а кофейня на противоположной стороне улицы открылась, я отправился туда завтракать. Я заказал картофельные оладьи и яйца, а также апельсиновый сок. Я уставился в тарелку, которую принесла официантка, я не мог избавиться от охватившего меня ужаса. Куда бы я ни пошел, что бы ни делал, это не прекратится. Я знал, даже если усну на жесткой скамейке в парке, кусок ткани найдет меня и воспользуется.

Изнасилует меня.

Я откусил кусок яйца и вытер рот салфеткой. Я заметил, что она шевельнулась.

− Спасибо, − прошептала она.

Я отбросил салфетку и в ужасе уставился на нее. Она до боли напоминала маленькую подушку. Я пристально смотрел на нее, я заметил, что одна складка напоминает улыбку. Необузданную похотливую улыбку. Однако, я не был шокирован. Никакого ужаса я не испытывал. Слишком пресытился этим. Слишком многое прошел.

Я смотрел на салфетку, потом взглянул на мотель на другой стороне улицы. При ярком утреннем свете, я ясно разглядел две белых квадратных фигуры, прижавшихся к окну номера. Но они больше не выглядели готовыми напасть. Не выглядели жуткими.

Они показались мне одинокими.

Они словно ждали, когда я вернусь домой.

Я взял салфетку. Мягкую и шелковистую.

− Поцелуй меня, − прошептала она. — Коснись меня.

Я посмотрел на окно моего номера в мотеле, и почему-то почувствовал прилив возбуждения.

А что если они просто помогают людям справиться с их страхами? Заставляют их взглянуть страхам в глаза? Заставляют решать проблемы, а не бежать от них? Я знал, что не смогу убежать от подушек. Значит, я должен встретиться с ними лицом к лицу.

Официантка принесла чек, я оплатил его. Я подождал пока она отойдет подальше, и только тогда встал, чтобы она не заметила мою эрекцию.

Я пересек улицу и на мгновение остановился у окна. Две подушки сидели, прижавшись к стеклу. Та, что смогла оседлать меня прошлой ночью, была маслянистой, грязной и мерзкой, на ней была корка засохшей спермы. Но другая подушка, большая, белая и мягкая, выглядела свежей и невинной.

Соблазнительной.

Я облизал пересохшие губы, на мгновение задумался, и вытащил из кармана ключ.

Я вошел в номер и запер за собой дверь.

Мать Майи

Я написал рассказ «Шмель» для антологии Ричард Чизмара Холодная Кровь. Страшная история в современном Фениксе с нуарным детективом в главной роли была написана быстро. Я обналичил свой чек, когда пришла оплата, положил книгу на полку, когда получил ее, и быстро забыл о ней.

Но читатели так не сделали.

Я не думаю, что Холодная Кровь продавалась очень хорошо, но больше, чем любая другая история, которую я написал, «Шмель» вдохновил поклонников написать мне и попросить продолжение. В конце концов много лет спустя я написал еще один рассказ для журнала в мягкой обложке Palace Corbie. Он был озаглавлен «У пианиста нет пальцев» (все истории в том выпуске были озаглавлены «У пианиста нет пальцев»; трюк для номера состоял в том, что все авторы напишут свою историю, используя именно это название). Я думал, что на этом все и закончится, но просьбы продолжали поступать снова. Так что для тех из вас, кто просил, вот еще один рассказ.

* * *

Было жарко, когда я ехал через пустыню к дому Большого Человека. Он жил сразу за Пинакл-Пик. Когда-то, наверное, здесь стоял один-единственный дом, но сейчас город наступал, и всего несколько миль открытого пространства разделяло его окраины и грязную дорогу, ведущую к поместью Большого Человека.

Я свернул на не отмеченную знаками подъездную дорогу, сбросил скорость, вглядываясь через запыленное лобовое стекло. Большой Человек не прилагал усилий, чтобы облагородить свои земли, но здесь было гораздо больше, чем просто кактусы и камни. Части куклы висели на колючем проволочном заборе: рука, нога, туловище, голова. Мескитовые кресты часовыми возвышались у скотного загона. Залитое кровью пугало с черепом койота на плечах стояло лицом к дороге, вскинув руки.

Я надеялся, он не настолько напуган — или, по крайней мере, не настолько суеверен, — и начал потихоньку выходить из себя, продвигаясь все глубже в пустыню и все дальше от цивилизации. По телефону он не сказал, почему захотел нанять именно меня, сказал только, что у него проблема, требующая разрешения. Но нескольких деталей, которые он сообщил, оказалось достаточно, чтобы подогреть мой интерес.

Его дом стоял на небольшом возвышении, окруженный цереусами, и представлял собой одну из тех благочинных фрэнк-ллойдовских построек, которые пышным цветом цвели здесь в конце пятидесятых — начале шестидесятых, когда сам Мастер открыл свою архитектурную школу северней Скоттсдейла. Сооружение, что и говорить, впечатляющее. Низкое, симметричное, сплошной камень и стекло, оно отлично вписывалось в ландшафт и внушало надежду на будущее, умершую задолго до того, как была построена темная квадратная коробка моего дома в Финиксе. Один из людей Большого Человека вышел встретить меня и проводил внутрь, позволив припарковать мой грязный говномобиль рядом с настоящей армадой сияющих мерседес-бенцев. Внутри дом впечатлял так же, как и снаружи. Много света. Пальмы в кадках. Полы твердолиственного дерева и мебель в тон. Меня провели через широченные двери и впустили в гостиную раз в пять больше всей моей квартиры.

— Он здесь, — объявил шестерка вместо представления. И я наконец встретился с Большим Человеком. Разумеется, я слышал о нем. Да и кто в Финиксе не слышал? Но я никогда не встречался с ним, не видел его и не говорил с ним. Я смотрел на человека перед собой, испытывая разочарование. Я ожидал чего-то более впечатляющего. Сиднея Гринстрита, может быть. Орсона Уэллса. А мне навстречу поднялся с кушетки похожий на Ричарда Дрейфуса человек, пожал мне руку и представился Винсентом Прессменом.

Были времена, когда я даже не стал бы отвечать на его звонок. Я работал исключительно на хороших парней, придерживался всех основных правил, чтобы сохранить лицензию детектива, имел дело только с законопослушными гражданами, попавшими в неприятности. Я по-прежнему старался поступать именно так, когда это было возможно, но теперь уже встречались темные пятна, и, стараясь осмыслить свое поведение, я иногда, одинокими ночами, думал о том, что делаю, и понимал — наверное, я не так уж чист и честен, как мне хотелось бы.

А это всего лишь многословное объяснение того, что теперь я берусь только за те дела, которые вызывают у меня интерес. Ведь в мире так много потерянных собак, пропавших подростков и многоженцев.

А дело Большого Человека меня заинтересовало.

Как я сказал, он поведал немного, но намеки воодушевляли. Вода, превратившаяся в кровь. Тень, двигавшаяся за ним из комнаты в комнату, от дома к дому. Непристойные звонки по отключенному телефону. Он заявил, будто не знает, кто за этим стоит, но у меня сложилось ощущение, что знает. Я решил, что смогу выступить посредником между ними, сведу их вместе, улажу все без суда и без всякой кровавой возни.

По крайней мере, таков был мой план.

Я сел, как было указано, в белое кресло, глядя на Большого Человека, сидевшего напротив, по другую сторону стеклянного кофейного столика. Он прочистил горло.

— Я слышал, вы занимаетесь этой чепухой, всякой сверхъестественной дрянью.

Я пожал плечами.

— Этот дом набивали «жучками» и снимали их, проверяли всеми известными электронными приборами, но никто так и не смог дать объяснения тому, что здесь творится.

— Но вы и не думаете, что в доме есть привидения.

Он сверкнул на меня ледяными стальными глазами, Ричард Дрейфус или нет, я впервые уловил то, что делало Винсента Прессмена самой опасной теневой фигурой на всем Юго-Западе.

— Я сказал вам, кто-то преследует меня.

Я кивнул, стараясь казаться спокойнее, чем был на самом деле.

— А я спросил вас, кто это.

Он вздохнул, потом жестом приказал всем остальным выйти из комнаты. Уставился на меня, глядя прямо в глаза. Я выдержал взгляд, хотя он уже начинал нервировать меня. Он молчал, пока мы не услышали, как захлопнулась дверь. Тогда он откинулся на кушетке, взглянул разок на дверь и заговорил:

— У меня работала горничная. Гватемальская сучка. Страшная, как смертный грех, но ее дочка лакомый кусочек. Майя, так ее звали. Худенькая. С большими сиськами. Вечно попадалась мне на глаза. Вообще-то я не люблю молоденьких, я же не педофил какой-нибудь, но эта крошка меня покорила. Ей было лет шестнадцать или около того, и она вечно слонялась поблизости в своем бикини, выходила среди ночи к холодильнику перекусить в одних трусиках и футболке. Ну, вы понимаете.

В общем, стерва-мамаша сделала мне предупреждение, осмелилась сказать, чтобы я лучше держался подальше от ее дочурки. Позже я видел дочку, у нее на щеке был синяк, словно ее ударили, побили. Я вызвал мамашу и сделал предупреждение ей, сказал: если хоть волосок упадет с головы ее девчонки, я прирежу ее саму и скормлю койотам. — Он улыбнулся. — Просто, понимаете, хотел ее припугнуть.

Я кивнул.

— И девчонка потом пришла, благодарила меня. Слово за слово, я позвал ее в спальню и… я ее трахнул. — Голос Большого Человека упал. — Дело в том, что, когда я кончил, открыл глаза, ее… ее не было. Она стала тряпичной куклой. Тряпичной куклой в человеческий рост. — Он замотал головой. — Не знаю, как это случилось, как они это сделали, но это произошло мгновенно. — Он щелкнул пальцами. — Вот так! Я сжимал ее задницу, зарывал лицо в ее волосы, а в следующий миг ощутил, что ее ягодицы превратились в тряпку и я зарываю лицо в солому. Меня пронзил страх. Я выскочил из постели, а кукла усмехалась мне широкой тупой усмешкой, вышитой на ее роже. Он нервно облизнул губы.

— Она даже не была похожа на Майю. Вообще на человека. Я позвонил по внутреннему телефону, приказал своим людям убедиться, что мамаша с дочкой не покидали дом. Велел пойти за ними и найти, особенно мамашу. Когда я обернулся, постель была пуста. Даже кукла исчезла.

Он минуту помолчал.

— Они исчезли тоже, — предположил я. — Так ведь?

Он кивнул.

— Обе, и сразу после началась вся эта чепуха. Я отдал приказ, велел моим людям найти горничную, схватить ее, но такое впечатление, что она как сквозь землю провалилась.

— Итак, вы хотите, чтобы я нашел женщину. Он подался вперед.

— Я хочу, чтобы вы покончили с этим дерьмом. Мне плевать, как вы это сделаете, только сделайте. Найдите ее. Если нужно, оставьте ее в покое, мне все равно. Я только хочу снять проклятие. — Он снова откинулся назад. — Потом, когда все это кончится, я решу, что с ней делать.

Я кивнул. Мы оба знали, что он собирается с ней сделать, но это была одна из тех вещей, о которых он не хотел говорить, г. я не хотел слышать.

Я подумал о Шмеле, и хотя воспоминания о той истории были свежи, эмоции утихли, и теперь все казалось почти забавным.

Ну, может, не забавным.

Любопытным.

Подобные вещи вызывают интерес.

— Как вы меня нашли? — спросил я. — Телефонная книга?

— Я же сказал, я слышал, вы разбираетесь в подобных вещах.

— От кого? Он улыбнулся:

— У меня свои источники.

Это мне не понравилось. Я никому не рассказывал о Шмеле, а те, кто знал, были либо мертвы, либо бежали.

— Еще говорят, вы связаны с нелегалами. Я подумал, это будет кстати.

— У вас хороший слух.

— Я не был бы там, где я есть, если бы не делал этого. Я, кажется, слишком долго глядел на него.

— Ладно, — произнес я. — Я возьмусь за дело. Но это будет стоить две с половиной тысячи плюс расходы. Сумма была гораздо выше той, что я просил обычно, но я знал, Большому Человеку она по карману.

Он согласился с моими условиями, не споря. Я понял, что мог бы и должен был запросить больше. Но в подобных вещах я никогда не смыслил, и вот снова моя наивность исключила меня из списка тех, кто в день выплаты получит хороший куш.

— У вас имеется фотография горничной? — спросил я. — И имя? Он покачал головой.

— Даже имени не знаете?

— Я никогда не звал ее по имени. Это было мне безразлично. — Он махнул в сторону холла. — Может, Джонни или Тони знают.

Неведение сильных мира сего. Я забыл принять его во внимание.

Быстро вошел один из холуев. Прессмен спросил, как звали горничную, но тот тоже не знал, он поспешно вышел и вскоре вернулся, отрицательно качая головой.

Большой Человек усмехнулся:

— Полагаю, это означает, что мы забыли выплатить налог на ее социальное обеспечение.

— Но девушку-то звали Майя? — переспросил я. Он кивнул.

— Значит, мать Майи. Начну с этого.

— Делайте, что нужно, — произнес он. — Но я хочу получить результат. Я жду от людей завершения работы, ради которой их нанимают, и я не люблю разочаровываться. Мы понимаем друг друга?

Момент был совершенно киношный. Должно быть, он смотрел те же фильмы, что и я, и старательно играл свою роль, но меня охватило такое чувство, словно я продал душу Банде, словно прыгнул выше головы, загнал самого себя в угол и теперь стою перед выбором, плыть или тонуть. Жуткое чувство.

Но в нем было и что-то будоражащее.

Я кивнул, и мы с Прессменом пожали друг другу руки. Пришлось напомнить себе, что не следует подпадать под влияние всего этого блеска. Это нехорошие парни, сказал я себе. Я лишь временно работаю на них. Я вовсе не один из них и никогда не хотел бы стать таким.

Я поехал через пустыню обратно. Был лишь один известный мне человек, способный разобраться в этом, Гектор Маркес. Гектор когда-то был борцом, местным чемпионом в полутяжелом весе, несколько лет назад на него наехал Армстронг со своими жлобами, его обвинили в похищении платежной ведомости, к которой он не имел никакого отношения. Я нашел ему хорошего адвоката, Ярда Стивенса, старого приятеля, который был кое-чем обязан мне, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы опровергнуть сфабрикованные улики и показания нанятых Армстронгом свидетелей, и Ярд сказал мне в неофициальной беседе, что лучший вариант для Гектора — исчезнуть. Я передал его слова, и с тех пор ордер на арест Гектора так и лежит.

Я не видел Гектора после его исчезновения, но я знал кое-кого, кто знал кое-кого, кто мог бы связаться с ним, и я навел справки. Я ожидал, что потребуется междугородный телефонный звонок, что Гектор скрывается в Техасе или Калифорнии, но он по-прежнему находился здесь, в Долине, и женщина, которая говорила от его имени, сообщила, что он готов встретиться со мной.

Мы назначили встречу на полночь.

Саус-Маунтин-Парк.

Здесь полегло немало народу, и, хотя городские власти не один десяток лет пытались улучшить его репутацию, парк оставался пристанищем бандитов, пьяных краснорожих юнцов и ненароком забредших наивных парочек, ищущих уединения.

Иными словами, не самое подходящее место для семейных пикников.

Вид, однако, был потрясающий, и когда я вышел из машины и поглядел со стоянки, я увидел огни Долины, тянущиеся от Пеории до Апачей. Финикс ночью казался чище. Огни пробивались сквозь смог, и все стало совсем как в кино, напоминая, как оно было в старые добрые времена.

Меня внезапно осветили фарами, я развернулся и увидел три мужских силуэта на фоне припаркованного «шевроле». Один из мужчин двинулся ко мне.

Прошло три года с тех пор, как я видел Гектора, и он определенно постарел. Ему, наверное, было около тридцати, но он выглядел как человек, разменявший пятый десяток, прежнее лучащееся оптимизмом лицо было погребено под морщинами и складками разочарований и растаявших иллюзий. Тело борца порядком обрюзгло.

— Гектор, — позвал я.

Он подошел ко мне to обнял. Объятие длилось несколько дольше, чем требует ритуал, и я в первый раз понял, что он искренне и по-настоящему скучал по мне. Я не знал, почему он не показывался, если по-прежнему жил в Долине, единственное предположение — не хотел навлекать на меня неприятности. И я почувствовал себя виноватым за то, что сам не пытался его найти.

Он отступил назад и оглядел меня.

— Как дела, приятель?

— Моя жизнь не переменилась.

— Надежная.

— Как скала.

Он засмеялся, и я увидел у него металлический зуб.

— Не знаю, сказала ли тебе Лиз, что я занимаюсь одним делом, и мне нужна гватемальская ведьма, которая когда-то работала горничной. У нее есть дочь Майя. Я подумал, ты мог бы меня познакомить с кем-нибудь, чтобы было от чего оттолкнуться.

Гектор минуту подумал.

— Я мало знаю о гватемальцах. Ты поговори с Марией Торрес. Она держит небольшой винный погребок в центре между Южной и Главной. В старом доме возле Ветеранов. Ее сын женат на гватемалке. Она может тебе помочь.

— И ты не мог сказать мне этого по телефону? — я пихнул его под ребро. — Мне пришлось тащиться сюда посреди ночи?

— Я хотел повидаться с тобой, брат.

Я улыбнулся ему. Я не слишком чувствительный парень, но я сжал его плечо.

— Я тоже хотел повидаться с тобой, Гектор. Рад снова видеть тебя.

Мы немного поговорили о жизни, но было очевидно, что приятели Гектора начинают беспокоиться, и, когда вспыхнули фары и раздался гудок, он сказал, что, пожалуй, пойдет.

— Я позвоню, — пообещал я. — Выберемся куда-нибудь вместе. Днем. Подальше от Финикса.

Он помахал рукой.

На следующее утро я узнал, что Гектора выследили.

Мне позвонил Армстронг. Торжествует, понял я. Он сказал, Гектора нашли в мусоросжигателе, обгоревшего до неузнаваемости. У него были выбиты зубы, а подушечки пальцев срезаны, чтобы личность невозможно было установить. Копам, однако, удалось установить личности тех, кто с ним был, и одна из женщин, пришедших за телом своего мужа, сказала, что Гектор общался с этими парнями, а прошлой ночью уехал вместе с ними, и это, скорее всего, его тело.

Лейтенант помолчал, смакуя историю.

— От того мусорника жутко воняло.

Я повесил трубку, меня мутило. И тут же снова схватился за телефон и набрал номер Большого Человека. Я был в таком бешенстве, что рука заболела, так сильно я вцепился в трубку, и когда он сам ответил на звонок и произнес мягкое и тягучее «алло», все, что я сумел, это не наорать на него.

— Вы убили Гектора Маркеса, — заявил я с ходу.

— Это не…

— Вы расчудесно знаете, кто это, и вы убили Гектора Маркеса.

— Простите. Я не знаю человека с таким именем.

— Я выхожу из дела. Ищите себе другого подхалима выполнять грязную работу.

— Я бы этого не хотел. — Большой Человек понизил голос, в нем звучала угроза.

— Черт вас побери. Он вздохнул:

— Послушайте, мне жаль. Если что-то случилось с кем-то из ваших знакомых — а я не говорю, что так оно и есть или что я имею к этому какое-то отношение, — должно быть, это ошибка. Если хотите, я разузнаю для вас подробности.

— Я хочу получить от вас гарантии, что ничего подобного впредь не произойдет. Если я буду продолжать работать, мне нужно ваше слово, что никого не убьют, ни на кого, с кем я встречаюсь, не нападут. Хотите следить за мной, прекрасно. Но если я получаю от кого-то информацию, это не значит, что человек имеет отношение к этому делу. Вам придется позволить мне работать, как я привык, иначе я умываю руки. Можете угрожать мне чем угодно, но таковы мои условия, мои правила. И так будет. Соглашайтесь, или я ухожу.

— Я понял, — произнес он примирительно. — Небольшое недоразумение. Как я уже сказал, я не имею никакого отношения к тому, что произошло с вашим другом. Полагаю, у меня достаточно влияния, и я могу обещать вам: ничего подобного не повторится. Даю вам слово и сожалею о вашей потере. — Он помолчал. — Нашли какие-нибудь зацепки?

— Гектор был моим другом.

— Я же сказал, сожалею.

Я все еще был в ярости, но у меня хватило ума не продолжать. Я мог быть смелым, когда злился, но я не был дураком. Я тяжело вздохнул.

— Гектор назвал мне имя женщины, которая сможет ввести меня в гватемальскую диаспору. Я покручусь там. Посмотрю, что можно узнать о Майе и ее матери.

В трубке повисло молчание, но я догадался, что он кивает.

— Держите меня в курсе, — произнес он.

— Разумеется.

Я по-прежнему пребывал в ярости, но сделал вид, что это не так, и мы закончили беседу на фальшивой примирительной ноте. Повесив трубку, я задумался, каким должен быть человек, чтобы так легко относиться к чужой жизни, заказывать убийство, как другие заказывают обед, и решил, человек, способный на такое, считает вполне законным изнасилование дочери своей прислуги.

И этот человек — мой клиент.

Мне не хотелось думать об этом, и я побрел в кухню готовить пробуждающий утренний кофе.

Когда я приехал, винный погребок Марии Торрес был закрыт, поэтому я зашел в ближайший «Макдональдс» выпить кофе. Там оказалась толпа головорезов, вздыхающих под дверьми занятых уборных, и куча враждебных физиономий среди молча таращившихся из-за столиков посетителей, поэтому я заплатил, забрал закрытый крышкой стакан и вышел дожидаться в машине.

Ждать пришлось недолго. Не успел кофе остыть, чтобы его можно было пить, как смуглая толстуха в белой гофрированной юбке прошла по улице и остановилась перед запертой лавкой. Она перебрала массивную связку ключей, открыла одним из них дверь и перевернула табличку в витрине с «Закрыто» на «Открыто».

Я пошел поговорить с ней.

Женщина в самом деле оказалась Марией Торрес. И когда я сообщил, что Гектор сказал, будто бы она может свести меня с гватемалкой, которая, вроде бы, знает мать Майи, она закивала и принялась рассказывать на ломаном английском запутанную историю о своем сыне, как он познакомился и женился на этой гватемальской девчонке против ее воли и воли семьи. Она явно не слышала, что случилось с Гектором, а я не хотел говорить ей, поэтому я просто ждал, слушал, кивал, и когда она наконец сообщила мне имя и адрес своей невестки, я записал их.

— Она говорит по-английски? — спросил я.

— Тереза? — Мария широко улыбнулась. — Гораздо лучше меня.

Я поблагодарил ее и в знак признательности купил в ее лавке безделушку, маленький радужный «браслет дружбы», который можно будет подарить племяннице или просто выкинуть, в зависимости от настроения, которое меня посетит.

Гватемальцы жили в трущобах на южной окраине Финикса. Гетто в гетто, дурное место и в хороший день, а хороших дней было мало с самого начала этого долгого жаркого лета.

Дом я нашел без проблем — шаткую фанерную постройку, возведенную на лишенной растительности земле, вышел из машины и подошел к тому куску фанеры, в котором угадал дверь.

Нужно было взять диктофон, подумал я, стучась. Но это оказалось не важно, потому что дома никого не было. Я дошел до соседей по обеим сторонам, но в одном доме было пусто, а изможденный тощий старик из второго дома вовсе не говорил по-английски. Мои попытки заговорить на испанском вызвали у него лишь недоуменный взгляд.

Я решил отправиться домой, захватить диктофон, затем вернуться и посмотреть, не пришла ли Тереза, но, когда я подошел к двери своей квартиры, у меня звонил телефон. Он продолжал звонить, пока я отпирал и открывал дверь. Кому-то очень сильно хотелось поговорить со мной, я заторопился, поднял трубку.

Это оказался Большой Человек.

Я узнал голос, но не интонацию. Исчезло высокомерие, порожденное уверенностью и самонадеянностью за долгие годы власти.

Большой Человек был напуган.

— Она до меня добралась! — сообщил он.

— Мать Майи? Он был вне себя:

— Приезжайте немедленно!

— Что стряслось?

— Немедленно!

Я мчался, словно выпущенный из ада демон. Не сбросив скорость даже в Долине с ее скрытыми камерами и радарами, я вылетел на Скоттсдейл-роуд на скорости, почти в два раза превышающей разрешенную, решив, что все квитанции, которые пришлют мне по почте, оплатит Большой Человек.

Один из людей Прессмена ждал меня возле дома, меня быстренько ввели внутрь и проводили в спальню, где на стуле рядом с гигантской водяной кроватью сидел раздетый до пояса Большой Человек. Когда я вошел, он поднял на меня испуганные глаза.

Меня пробрал внезапный холод.

Его правая рука усохла до половины нормального размера и почернела. Целых три доктора, все явно высоко оплачиваемые специалисты, толпились вокруг него, один делал инъекцию, двое остальных негромко переговаривались между собой.

— Эта сука меня прокляла! — закричал он, и в его голосе звучали страх и злоба. — Хочу, чтобы ее нашли! Вы меня понимаете?

Мы с холуями кивнули. Никто из нас не знал, к кому именно он обращается, а в данной ситуации было безопаснее помалкивать.

Большой Человек поморщился, когда игла вышла из руки. Посмотрел на меня, подозвал жестом, один из докторов отошел в сторону, чтобы я мог подойти ближе.

— Есть ли способ исправить это? — проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Можно ли как-нибудь снять с меня проклятие?

— Не знаю, — признался я.

— Ну, так узнайте!

Он закричал, и рука у нас на глазах сократилась еще на шесть дюймов. Доктора переглянулись, явно растерянные. Они казались обеспокоенными, и до меня впервые дошло, что, хотя они были главными в своей сфере, лучшими, цветом клиники Майо, они так же опасались гнева Большого Человека, как и все остальные. Эта мысль отрезвляла.

Я пошел к двери, собираясь найти телефон, сделать несколько звонков, выяснить, знает ли кто из моих знакомых что-нибудь о том, как снимают пожирающее руки гватемальское проклятие. У двери я обернулся, собираясь задать Большому Человеку какой-то вопрос, но он снова закричал, и рука с низким отвратительным влажным чмоканьем исчезла, ее огрызок втянулся в плечо, кожа сомкнулась над ним, словно руки никогда и не было.

Я выскочил из комнаты.

Ни у кого из моих знакомых не было ни сведений, ни догадок, и я решил, что лучше всего снова отправиться в шаткую хижину Терезы. Я велел одному из прислужников Большого Человека передать тому, что я уехал узнавать насчет проклятия и матери Майи. Холуй затравленно заозирался, я тоже смотрел бы так, если бы мне пришлось прямо сейчас докладывать о чем-либо Большому Человеку, и я быстро исчез, пока он не опомнился и не заставил идти с докладом меня самого.

На мое счастье, Тереза оказалась дома. Одна. Я напустил на себя самый официальный вид, чтобы заставить ее разговориться. Я работаю на Винсента Прессмена, сообщил я в надежде, что имя произведет на нее впечатление, а он хочет знать все об окружении своей бывшей горничной и ее дочери Майи.

Слухи о происходящем, должно быть, уже распространились по гватемальской коммуне, потому что при имени Прессмена Тереза побледнела, а когда я упомянул Майю, осенила себя крестом.

— Ты что-то знаешь об этом, — заявил я.

Она закивала, явно напуганная. У меня сложилось впечатление, что она не привыкла разговаривать с чужаками.

— Что творится? — спросил я. — Что происходит с мистером Прессменом?

Женщина затравленно огляделась.

— Он путался не с той женщиной. Она… как вы называете?.. Очень сильная…

— Ведьма? — поспешил я на помощь.

— Да, ведьма! Она его прокляла. Она его убьет, но хочет сначала помучить. — Тереза снова осенила себя крестом.

— А что с ее дочерью, Майей?

— Дочь умерла.

— Что?

— Мать ее убила. Ей пришлось. Не могла жить с позором. И теперь она обвиняет в смерти дочери его. Его вина, что ей пришлось убить девчонку. — Она покачала головой. — Плохо. Очень плохо.

Я спросил о снятии проклятия, спросил, может ли кто-нибудь это сделать, возможно другая ведьма, но Тереза заявила, что снять проклятие может только тот, кто его наложил. Она поведала мне о немногих возможных выходах из ситуации, но все они были совершенно чудовищны. Я спросил, нельзя ли мне поговорить с кем-нибудь, кто понимает в черной магии больше нее, но она не назвала мне ни одного имени.

Я решил заехать домой, позвонить некоторым людям, которые не были гватемальцами, но могли кое-что поведать о снятии проклятий, однако под дверями квартиры меня поджидал Армстронг. Он сообщил мне со своим обычным радостным хрюканьем, что поскольку я один из тех, кто последним видел Гектора живым, то автоматически подозреваюсь в убийстве. Я отрицал все, отчаянно пытаясь понять, кто мог видеть меня с ним, кто мог меня заложить, но Армстронг жестом предложил мне спуститься и проехать с ним в участок, чтобы поговорить.

Всю дорогу до участка живот завязывало в узлы. Не из-за Гектора, я был невиновен, и даже Армстронгу не доказать обратное, а потому, что мне было необходимо переговорить с Большим Человеком. Он, однорукий, ждал, что мне удалось разузнать, но, ясное дело, звонить из участка я не мог и сидел в комнате для допросов, дожидаясь, пока кто-нибудь придет переговорить со мной, и прикидываясь, будто мне совершенно некуда спешить.

Прошел час или около того, и явился ухмыляющийся Армстронг. Он засыпал меня дурацкими вопросами, затем самодовольно откинулся на стуле.

— По моему разумению, ты хорошо влип, — сообщил он. — Я могу задержать тебя на двадцать четыре часа, думаю, так я и поступлю, пока мы будем разбираться в том, что ты наговорил, и проверять все твои алиби.

Он ухмыльнулся мне. Он знал, что я невиновен, но таковы были его представления о веселье, и я ничего не сказал и притворился, будто мне плевать, пока меня вели в камеру.

Посреди ночи меня разбудил напуганный молодой сержант, с ним был угрожающего вида человек в отлично сидящем деловом костюме, я понял, что Большой Человек нашел меня и выпустил на свободу.

Я был счастлив выйти, но мне не нравилась такая близость к обладающим властью. И я поклялся себе впредь быть осторожнее в выборе клиентов, каким бы интересным ни показалось их дело. Снаружи ждал лимузин, и мы в молчании поехали через пустыню.

Была поздняя ночь, но Большой Человек не спал. Еще он хромал. На нем было нечто вроде подгузника. Я заметил, как, садясь, он морщится от боли, и понял, что это гораздо хуже простого недержания.

Я боялся спрашивать, но нужно было знать.

— Что случилось?

— Мой член, — забормотал он невнятно, — напал на меня.

— Что?

— Я проснулся, а он превратился в змею. Он ужалил меня в ногу, обвился, вцепился в живот, я чувствовал, как в меня проникает яд. Тогда я побежал на кухню, схватил нож и отрезал его.

Потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Прессмен отрезал собственный пенис? Я представил, как мать Майи хихикала про себя, создавая заклятие.

— Доктора залатали меня, но пришить его обратно не смогли. Он все еще был живой. Нам пришлось его убить. — Он поморщился, хватаясь за спинку дивана. — Итак, что вам удалось узнать?

Я рассказал ему правду:

— Майя мертва. Мать убила ее. И она винит в ее смерти вас. — Я кивнул на его промежность. — Значит, это будет продолжаться. Вам придется мучиться, пока не умрете. А тогда она получит власть над вами после смерти. Она сможет делать что угодно с вашей душой.

— Я ее убью, — заявил он. — Найду эту суку и убью.

— Это ничего не изменит. Проклятие работает, и, насколько я понимаю, ее смерть не остановит его. Все гватемальцы напуганы. Она могущественная женщина.

— Так какие же у меня возможности? Я пожал плечами:

— Их три. Первая: заставить ее прекратить это, убедить ее снять проклятие, что, учитывая ситуацию, едва ли возможно. Вторая: маяться с этим дерьмом до самой смерти, а затем угодить в ее мстительные ручки… — Я помедлил.

— А третья?

Я поднял на него глаза.

— Вы можете сами распорядиться собственной жизнью. Тогда этому будет положен конец. Ее проклятие убьет вас… в конечном счете. Но если вы возьмете дело в свои руки, вы прервете его действие, разрушите ее планы.

Я говорил холодно, я говорил спокойно, но на самом деле я до смерти боялся. Не Большого Человека, уже нет, а того, во что я ввязался, сил, с которыми нам приходится иметь дело. Я был уже на пределе, а Прессмен по-прежнему взваливал все на мои плечи. Предполагалось, что я знаток, а на эту роль я никогда не претендовал и никогда ее не желал.

Он тем временем обдумывал выгоды самоубийства.

— Значит, если я суну дуло в рот…

— Нет, — возразил я. — Нужно зарезаться или повеситься. Его рука сползла со спинки дивана.

— Почему? — Он сверкнул на меня глазами. — Какая, на хрен, разница?

— Я не знаю почему. Но разница есть. Не я придумываю правила, я лишь рассказываю о них. Почему-то существует лишь два способа, с гарантией избавляющих вас от действия проклятия. Выстрел может сработать, но, с другой стороны, может и не сработать. А у вас будет только один шанс, необходимо удостовериться, что все пройдет как надо.

Он помотал головой, отталкиваясь от дивана и вставая.

— Проклятье! Тот способ, которым я хочу прикончить себя, не годится, потому что какая-то сучка напустила на меня свое вуду. Нет, я найду ее, избавлюсь от нее, и мы посмотрим, сработает ли это.

Он говорил это в четверг.

В пятницу у него выпали зубы.

В субботу он начал испражняться камнями.

Его люди нашли горничную, а позже ее нашли копы, у нее были выбиты зубы, руки отрублены, интимные части тела отрезаны, анус набит камнями. Как и Гектор, она была в мусоросжигателе, ее оставили там умирать, в следующие дни еще несколько гватемальцев, которые, как я понял, были в родстве с матерью Майи, тоже были найдены мертвыми.

Но беды Большого Человека от этого не прекратились. Его страдания усилились, к середине недели он спасался только мощнейшим обезболивающим.

Я продолжал расспросы, используя свои источники, даже съездил к Переплетчику, но все оказалось правдой, и никто не знал, как исправить сделанное ведьмой.

Я устранился, сидел дома, старался уйти от этого дела, не думать о нем, но в итоге он позвонил мне, и я пошел. В нем почти не осталось черт жесткого самоуверенного правителя криминального мира, которого я увидел в первый день нашего знакомства. Он был сломлен, он плакал, был пьян и измотан, он сказал мне, что хочет повеситься.

Только он слишком слаб, чтобы сделать это.

Я сказал, что он мог бы позвать на помощь кого-нибудь из своих людей, он ответил, что не хочет, чтобы это делали они, да они, скорее всего, и не станут. Еще он хотел быть уверен, что все делает правильно, что все будет, как надо.

— Вы единственный, кто разбирается в этом дерьме, промямлил он.

Я нехотя кивнул.

Он схватился за мое плечо. Я думал, он хочет убедиться, что полностью владеет моим вниманием, но, кажется, он просто держался за меня.

— Я не хочу страдать после смерти, — прошептал он. Его глаза лихорадочно блестели и глядели пристально. — И я не хочу, чтобы эта дрянь победила. — Он заговорил громче. — Твоя дочь была лучшей из всех, кого я когда-либо трахал! — прокричал он в пустоту. Я взял эту потаскуху так, как она хотела! Я дал ей то, что она хотела! Я дал ей то, что она хотела!

Я оставил его в спальне, вышел в гараж, нашел веревку, завязал петлю, перекинул через балку и затянул узел.

В последнее мгновение он передумал. Многие передумывают. Это тяжкий способ уйти, болезненный и жестокий, в тот миг, когда он оттолкнулся от стула, он заскреб рукой по веревке и заболтался в воздухе.

Я хотел было ему помочь. Какая-то часть меня хотела ему помочь.

Но я не помог.

Я позволил ему трепыхаться, пока он не затих, глядел, как он умирает. Возможно, за это я пойду в ад, но угрызений совести я не испытываю. Я хотел бы сказать, что позволил ему умереть ради него самого, чтобы мать Майи не получила его душу. Но правда в том, что я желал его смерти. Я решил, что всем нам будет лучше без него.

— Это за Гектора, — произнес я негромко.

Я минуту постоял, глядя, как он поворачивается на веревке, и мне действительно стало не по себе. Такого никому не пожелаешь, я был рад, что он спасся, что ему не придется больше страдать.

Но еще я был рад, что с ним покончено.

Я вышел из спальни, прошел через холл, в кухне один из его людей ел крекеры.

— Звони копам, — сказал я ему. — Он мертв.

Холуй тупо уставился на меня. Он знал, что произошло, но, казалось, событие застало его врасплох.

— Что я им скажу?

Я потрепал его по щеке, проходя.

— Не переживай. Что-нибудь придумаешь.

Я вышел, сел в машину и как можно быстрее помчался прочь от этого дома. Воздух внутри автомобиля был спертый, но я не обращал внимания, у меня было такое чувство, будто меня только что выпустили из тюрьмы, я мчался по грязной дороге через пустыню, мимо крестов, мимо обломков куклы и пугал с черепами, к далекому белому смогу Финикса, дрожащему в жарком воздухе.

Перевод Е. Королевой

Колония

Когда Х. Р. Холдеман[16] умер, я обнаружил, что думаю о запутанном кошмаре, которым был Уотергейт. Что еще раз заставило меня задуматься о теориях заговора. Что, если Халдеман на самом деле не умер? Я подумал — а если он только притворился мертвым, но на самом деле ушел в подполье?

Но зачем? Какова могла быть причина?

Годы спустя, когда Гонконг вернулся в состав Китая, я вспомнил о войне Великобритании с Аргентиной за Фолклендские (или Мальвинские) острова.[17] До войны я не знал, что в Британии остались колонии. Я считал, что империя — это уже история. И оказался неправ. Мне стало интересно, а были ли другие удаленные территории под британским правлением, о которых я не знал.

Где-то, в конце концов, эти два несвязанных друг с другом кусочка случайных размышлений слились в эту историю.

* * *

Было как-то неловко.

Он провел свою предвыборную кампанию на платформе экономии, пообещав сократить расходы и персонал, и теперь, когда все сотрудники Белого дома собрались перед ним, он хотел оставаться невозмутимым, беспристрастным, независимым.

Но он не мог. Перед ним стояли реальные люди. Реальные люди с реальной работой и реальными счетами на оплату. В предвыборной кампании они были просто безликими статистиками, самодовольными теоретиками. Но теперь, когда Адам смотрел на лица этих служащих, многие из которых работали здесь дольше, чем он был жив, он чувствовал смущение и стыд. Он осознал, возможно, впервые, что его решения в течение следующих четырех лет будут иметь человеческие последствия, скажутся на жизни отдельных людей — не шокирующие результаты любыми путями, но те, которые он теперь понимал эмоционально, а также интеллектуально.

Однако он не собирался отступать от своих обещаний. Как бы тяжело это ни было, как бы больно это ни было, он собирался придерживаться специфики своей предвыборной платформы. Не будет никаких колебаний, нерешительности и полумер, от которых так страдали его предшественники.

Черт, это то, что он критиковал и против чего выступал в своей заявке на пост президента.

Именно поэтому он был избран.

Он собирался объявить о сокращениях здесь и сейчас, провести массовые увольнения и покончить с ними, но не смог. Вместо этого он улыбнулся своему внутреннему персоналу и произнес общую речь «Это-наше-общее-дело, давайте-отложим-наши-мелкие-разногласия-в-сторону-для-пользы-страны». Это хорошо сработало в Далласе и Тампе, поразило их более продолжительным вариантом на съезде кандидатов и после всеобщих выборов. Здесь, в более специфической, более интимной обстановке, было достаточно и этого.

Он улыбнулся и помахал аплодирующим служащим, отошел и повернулся к Тому Саймонсу, своему начальнику штаба, и они направились по коридору в Овальный Кабинет.

— Мне нужен список всех сотрудников, их должности и выслугу лет. Также дайте мне анализ сокращения расходов, который мы сделали.

— Понял.

— Я поговорю с группами индивидуально, в соответствии со списком должностей, объясню ситуацию.

Саймонс кивнул.

— Хочешь сделать это в Овальном кабинете?

— Да.

— Я сейчас же этим займусь.

Они расстались на середине коридора, и Адам в одиночестве направился в Овальный кабинет. Каждый раз, когда он входил в комнату, его поражало, насколько она мала. Все комнаты в Белом доме были меньше, чем он себе представлял. Конечно, здание было спроектировано и построено давным-давно, но он ожидал, что комнаты будут побольше, чем в его доме в Палм-Спрингс. Но этот факт не оставлял ощущения разочарования и легкого неудобства.

Он подошел к своему столу, сел, развернул стул и, оглянувшись, выглянул в окно. Он был наполнен странной летаргией, желанием просто сидеть здесь и ничего не делать. Впервые в жизни у него не было настоящего босса, никто не стоял над ним, и если бы он решил отключить телефон и провести день, глядя на лужайку, он мог бы это сделать.

Власть.

Конечно, и у него были свои обязанности. Обязанности и обязательства. Много давления, много ответственности. Но федеральное правительство, по большей части, прекрасно самоуправлялось. Ему не нужно было все контролировать. И если бы он захотел, то мог бы просто оставить все как есть.

Нет. Он должен был перестать так думать. Он взялся за эту работу не просто так. У него были идеи. У него был план действий. И он планировал войти в историю как эффективный активист, как грамотный администратор и дальновидный лидер, а не как первый бездельник-президент.

Некоторое время спустя Симонс привел первую группу сотрудников — дворецких и горничных. Адам встал, вежливо улыбаясь, желая казаться дружелюбным и располагающим, но не желая внушать ложное чувство безопасности.

— Уверен, мистер Саймонс рассказал вам, почему я пригласил вас в Овальный Кабинет.

Он кивнул в сторону начальника штаба.

— Я уверен, что вам хорошо известно, что в этом году мы столкнулись с довольно серьезным бюджетным кризисом, и я уверен, что вы также знаете, что я обещал американскому народу сократить государственные расходы на треть, и я не собираюсь отказываться от этого решения. Я буду в проигрыше со всеми вами и не получу никаких особых привилегий. Боюсь, это означает, что мы будем ликвидировать некоторые должности в Белом доме. Мы рассмотрели эту ситуацию со всех сторон — сначала планировали сокращение общего числа сотрудников путем отказа от определенных отделов, потом мы решили, что будет справедливее просто сократить каждый отдел на треть.

Лысеющий пожилой мужчина в форме дворецкого шагнул вперед.

— Прошу прощения, сэр?

Адам поднял руку.

— Не беспокойся. Увольнения будут по выслуге лет…

— Никаких увольнений не будет, сэр. Вы не можете сократить персонал.

Адам сочувственно улыбнулся.

— Мистер…?

— Кроутер, сэр.

— Мистер Кроутер, я понимаю ваше беспокойство, и, поверьте, сочувствую.

— Не думаю, что вы понимаете, сэр. Простите, но вы не можете уволить никого из нас.

— Не могу вас уволить?

— Мы подчиняемся непосредственно Букингемскому дворцу.

Адам посмотрел на Саймонса, который пожал плечами, в таком же замешательстве.

— Мы не подчиняемся вам. Мы работаем на вас, но вы нас не нанимаете. Сэр.

Адам покачал головой.

— Что вы имеете в виду.

— Мы отчитываемся перед Букингемским дворцом.

Он начал раздражаться.

— Какое отношение к этому имеет Букингемский дворец?

— А, — кивнул дворецкий. — Теперь я понимаю. Никто вам не говорил. Никто вам ничего не объяснял.

— Объяснял что?

— Вы не являетесь главой правительства Соединенных Штатов.

— Ну конечно я! Я… Я же президент!

— Ну, вы президент, но президентство — фикция, безвластная должность, созданная Дворцом. Президент — номинальный глава. Кто-то, кто произносит речи и выступает на телевидении, чтобы народ был счастлив.

— Президент — лидер свободного мира.

— Боюсь, сэр, такая честь принадлежит королеве Англии.

Кроутер был по-прежнему спокоен и невозмутим, и в этом было что-то нервирующее. Было понятно, что дворецкий попытается спасти свою работу или работу своих друзей, даже возможно, что он будет лгать, чтобы достичь этой цели, но это было так странно, слишком эксцентрично, что не имело никакого смысла. Если это была ложь, то чертовски креативная.

Если бы это была ложь?

Адам посмотрел дворецкому в глаза.

Да. Если.

Он облизнул губы, прокашлялся и попытался выразить уверенность, которую на самом деле не чувствовал.

— Мы сражались и выиграли войну за независимость более двухсот лет назад, — сказал он. — Декларация Независимости — наш основополагающий национальный документ.

— Независимость? — дворецкий рассмеялся. — У Америки нет независимости. Это был пиар-ход, чтобы успокоить туземцев.

Остальные наемные работники кивали в знак согласия.

Адаму стало холодно. Было не похоже, что это шутка. Несерьезная, почти равнодушная реакция, с которой дворецкие и горничные реагировали на всю эту ситуацию, придавал их словам импульс правдоподобия. Он взглянул на Саймонса, ища помощи, но начальник штаба тупо смотрел на него, явно потрясенный.

Неужели Саймонс в это поверил?

Да, подумал он. И он тоже. Он не понимал, почему, но знал, что Кроутер говорит правду, и, глядя на лица внутреннего персонала, он чувствовал себя самым глупым ребенком в классе, тем, кто воспринимал материал намного позже всех остальных.

Все его мировоззрение и взгляд на историю были мгновенно изменены встречей с группой слуг, которых он намеревался уволить.

Он сделал глубокий вдох. — Вы хотите сказать, что мы… по-прежнему являемся колонией?

— Совершенно верно, сэр.

— Но независимость — это основа нашего национального характера. Мы гордимся не только своей национальной независимостью, но и личной свободой. Наша индивидуальность делает нас американцами.

— И мы поощряем это. Именно поэтому Америка — наша самая продуктивная колония.

Колония.

Как будто весь воздух вышел из легких. Пытаясь собрать слюну, он облизнул губы. Никогда в жизни он не был так напуган. Не во время его первого срока на посту сенатора, когда он был уволен и прочитал в газете, что сотрудник, с которым у него был роман собирается подать многомиллионный иск за сексуальное домогательство против него, не тогда, когда он был в комитете по делам вооруженных сил и псих, принадлежащий к правому крылу, появился после работы в его доме и угрожал его жизни. Ему было страшно и он не знал почему. В Овальном кабинете вдруг стало жарко, душно. Пять минут назад он собирался выполнить одно из своих незначительных предвыборных обещаний и уволить некоторых сотрудников Белого дома, а теперь он съежился перед группой слуг, напуганный их неестественным спокойствием, их правильным британским акцентом. Он чувствовал себя беспомощным, бессильным, выхолощенным, но заставил себя сохранить внешний вид и поддерживать доброжелательные манеры лидера.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но я вам не верю.

— Все в порядке, сэр. Никсону и Картеру тоже было трудно в это поверить.

Кроутер улыбнулся. — Форд и Рейган приняли это мгновенно.

Он не смог сдержаться. — Клинтон? Буши?

— Они все привыкли к этому, сэр. Как и вы привыкнете.

— Так вы говорите, что Соединенными Штатами правит…?

— Королева.

— Но королева также номинальная глава. В Британии парламентская демократия…

Дворецкий усмехнулся.

— Парламентская демократия? Ничего подобного. Опять же, это держит электорат счастливыми, заставляет их думать, что они что-то решают. Правда в том, что премьер-министр похож на тебя. Фасад. Это королева управляет всем. Всегда так было и будет.

— Ты лжешь.

— Я не лгу.

— Я не согласен с этим. Я был избран большинством граждан Соединенных Штатов, чтобы быть их лидером, и не буду подчиняться приказам от кого-то другого.

— О да, вы будете, сэр. Вы будете выполнять приказы королевы.

Адам повернулся к дворецкому.

— И я чертовски уверен, что не приму никаких приказов от монарха-дешевки с бульварной газетенки…

— Заткнитесь, сэр.

Теперь в позе дворецкого появилось что-то угрожающее, в его голосе зазвучала угроза.

— Вы преклонитесь перед королевой и покоритесь ее власти.

— А если я этого не сделаю?

— Мы застрелили Кеннеди, мы можем организовать кое-что и для вас.

В Овальном кабинете воцарилась тишина. Он стоял перед Кроутером, стараясь не показывать свою нервозность.

— Королева приказала…?

— Королева не имеет к этому никакого отношения, сэр. Это было решение оперативников в этой стране, основанное на ее собственных наилучших интересах. Ей никогда не рассказывали, — он сделал паузу. — Есть много вещей, которые мы не рассказываем королеве.

— Значит, вы предатели.

— Позвольте не согласиться, сэр. Иногда королева не понимает, где лежат ее собственные интересы. Мы обязаны определить, что для нее лучше, что лучше для Родины, и в меру своих возможностей применять соответствующие действия.

Дворецкий переводил взгляд с Адама на Саймонса.

— Я уверен, что вы двое хотели бы побыть некоторое время наедине, чтобы вы могли… принять все это, а мы пока оставим вас в покое.

Он кивнул головой, и горничная, ближайшая к двери, открыла ее. Слуги начали расходиться.

— Когда бы вы хотели встретиться снова, сэр?

— Никогда.

Кроутер усмехнулся.

— Очень хорошо. Дайте мне знать.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь с такой напыщенностью, над которой можно было только посмеяться.

Адам повернулся к начальнику штаба. — Ну и что ты об этом думаешь?

Саймон покачал головой, все еще не в состоянии говорить.

— Ты думаешь, это правда?

Саймонс кивнул.

— Выглядит именно так.

— Так что же нам делать?

— А что мы можем сделать?

— Прежде чем мы сможем что-либо сделать, мне нужно знать порядок подчинения. Будем ли мы просто следовать приказам или нам дадут определенный уровень автономии?

Симонс криво улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что королева — микроменеджер?[18]

Адам фыркнул.

— Королева. Ты можешь поверить в это дерьмо? Ты когда-нибудь, в своих самых диких долбаных мечтах, думал, что что-то подобное может случиться?

— Что меня поражает, так это масштаб. Они исказили нашу историю от самого простого до самого сложного уровня, от основ гражданственности средней школы до государственной политики высших учебных заведений. Каждый человек, не имеющий прямого отношения к этой… пародии, верит в ту же ложь. За все мои годы в политике, за все годы общественной жизни у меня даже не было никаких подозрений, что что-то подобное возможно.

— Я был сенатором двенадцать лет, — сказал Адам. — Как вы думаете, что я чувствую, зная, что все мои усилия и тяжелая работа были просто ненужной смазкой для машины по связям с общественностью?

Он пнул вращающееся кресло за своим столом. — Черт!

— Что мы будем делать? — спросил Саймонс.

— Я не знаю.

— Что бы ты хотел сделать?

Адам задумался, посмотрел на него.

— Я хочу, — тихо сказал он, — обеспечить независимость нашей страны.

* * *

Они встретились в тот же вечер, его предвыборная команда, в кафе Денни. Дерек, его «дэти трикстер»,[19] провел сканирование на наличие жучков или других подслушивающих устройства. Только после того, как он проверил стол и окружающие пластиковые растения и установил маленький черный квадрат, чтобы засечь волны микрофона дальнего действия, они начали говорить.

— Первое, что нам нужно сделать, — сказал Саймонс, — это вывести отсюда первую леди. Мы должны отправить ее в путешествие доброй воли в Японию или что-то вроде того. Увести ее как можно дальше от британского влияния. Кто знает, как низко они опустятся?

Адам кивнул. — Согласен.

Пол Фредериксон откашлялся. Госсекретарь был с ним со времен его первой сенаторской кампании, и, после Саймонса, Адам доверял его мнению больше, чем кому-либо другому.

— Продолжай, Пол.

— Я думаю, что сначала нам нужно выяснить степень внедрения. Этот Кроутер сказал вам, что все предыдущие президенты изменили свои убеждения. Означает ли это, что они преобразились, что они действительно верили, что это лучшая форма правления для Соединенных Штатов, или это означает, что они приняли то, как все было, но им это не нравилось?

— Я бы заподозрил последнее, — сказал Тед Фитцсиммонс.

— Нам нужно поговорить с ними, выяснить, что они знают. Они, вероятно, могут рассказать заинтересованным лицам вполне достаточно, чтобы составить аналитический отчет, которым мы сможем воспользоваться.

— Хорошая идея, — сказал Адам.

— Нам нужно также знать и о различных ветвях власти. Судебная власть? Знают ли об этом члены Верховного Суда? Законодательная власть? Сенаторы? Нам известно, что не все из них в курсе, но, возможно, некоторые из них что-то знают. ФБР? ЦРУ? Военные формирования? Прежде чем разрабатывать план действий, мы должны оценить свои сильные и слабые стороны.

Они проговорили всю ночь, до самого утра. К тому времени, как они вышли из ресторана и расстались, Адам едва мог держать глаза открытыми. Однако он чувствовал себя хорошо. Задания были распределены, и, по крайней мере, приблизительное представление о том, куда им двигаться, было выработано. Он уже не чувствовал себя таким безнадежным и отчаявшимся из-за этой ситуации, как тогда, когда созывал собрание.

Он попрощался с Саймонсом на тротуаре, затем сел в президентский лимузин.

— Белый дом, — сказал он водителю.

— Да, сэр.

Мужчина завел машину, посмотрел на него в зеркало заднего вида, улыбнулся. — Боже, храни королеву.

Адам заставил себя улыбнуться в ответ. — Боже, храни королеву.

Военные были все за него.

Это была лучшая новость за всю неделю. Единственная власть, которую британцы имели над вооруженными силами, это главная ложь — знание того, что каждый человек в форме верил, что Соединенные Штаты являются суверенной нацией и что они должны поддерживать Конституцию США, план демократии.

Но он все еще был главнокомандующим.

Это была лазейка, хотя и не особенно практичная. Что он мог сделать? Устроить переворот и вторгнуться в Британию? Это будет похоже на войну. Люди подумают, что он опасный псих, безрассудно нападающий на давнего союзника, и его тут же подвергнут импичменту. Ему нужно было вести закулисную битву, закулисную войну. Ему нужно было освободить Америку от Британии, не вынося это на суд общественности. Ему нужно было воплотить миф в реальность.

Но как?

Война, по крайней мере, была возможной. Он был главнокомандующим, и военные были единственной вещью, которую он действительно контролировал. Это было грязно, но, в крайнем случае, ему, возможно, придется это сделать.

Раздался стук в дверь Овального кабинета, и Саймонс вошел, неся манильскую папку, набитую бумагами.

— Что вы выяснили?

Начальник штаба сел в кресло с противоположной стороны стола и, наклонившись вперед, прошептал:

— Секретная служба принадлежит им. Технически, ФБР тоже под их юрисдикцией, но, похоже, большинство все-таки за нас. Директор заверил меня, что в нашем распоряжении столько оперативников, сколько нам нужно.

— Ты ему веришь?

— А у нас есть выбор?

— Что насчет…

— Другие президенты? Они не хотят разговаривать. Я не знаю, были ли они куплены или им угрожали, но мы не можем добиться от них ни слова.

— Не могу в это поверить.

— Может, они добрались до них раньше нас, — он сделал паузу. — Буши казались испуганными.

— ЦРУ?

— Их.

Адам на мгновение задумался.

— Директор может дать нам оперативников?

Саймонс кивнул.

— Кроутер. Дворецкий, — сказал он. — Я хочу от него избавиться.

— Думаешь, это хорошая идея?

— Считай это первым выстрелом. По их реакции мы определим, как они отреагируют на… другие инциденты.

Впервые с тех пор, как все это началось, Том Саймонс улыбнулся.

Утром ему не приготовили завтрак, не подготовили одежду. Когда он вернулся в спальню, простыни не поменяли.

— Ты за это заплатишь, — прошипела ему в коридоре одна из горничных.

Он улыбнулся и наклонился к ней.

— Ты следующая, — прошептал он, с удовлетворением увидев выражение страха на ее лице. — А теперь заправь мою гребаную кровать.

Он пошел дальше по коридору, чувствуя себя хорошо. Саймонс позвонил первым делом с новостями: о Кроутере позаботились. Почему-то, просто зная это, он почувствовал себя лучше. Вся атмосфера Белого дома, казалось, изменилась с одним только этим смелым ходом. Он прятался в течение последних двух недель, уверенный, что персонал видит в нем еще одну безвольную марионетку, которую заставили подчиниться, но теперь он смело шел по коридорам, с удовольствием отмечая, что все внутренние служащие боятся его.

Может, им удастся осуществить задуманное.

Остальные ждали его в зале заседаний. Дерек уже проверил место на предмет жучков и поставил детектор подслушивающих устройств на стол, две пары агентов ФБР стояли у дверей.

— Так каков наш следующий шаг? — спросил Адам.

Пол Фредериксон посмотрел на него.

— Никсон.

— Никсон?

Государственный секретарь кивнул.

— Я думал об этом всю прошлую неделю. Если президент — всего лишь номинальное лицо, то вся эта шумиха о так называемом имперском президентстве Никсона должна быть британской дезинформацией. Неужели Никсон мог попытаться обойти Конституцию и захватить дополнительные полномочия для себя, когда он никогда не имел власти, приписанной ему в первую очередь?

Адам улыбнулся. — Да! Он начал сопротивляться. Он пытался делать то, для чего его избрали.

— И они раздавили его. Они должны стоять за его позором.

— Найдите мне кого угодно из кабинета Никсона и его сотрудников, людей, кто может знать что-либо об этом.

— Сделал, — сказал Фредериксон. — Холдеман уже в пути.

— Холдеман? — Адам нахмурился. — Я думал, он умер.

— Сообщения о его смерти сильно преувеличены. Он скрывается.

— Хорошо, — сказал Адам. — Теперь у нас кое-что есть.

Заговорил Саймонс. — Кроутер сказал, что Картер тоже на это не купился. Ты думаешь…?

— Картер с нами не разговаривал, но мы могли бы пощупать его подчиненных, посмотреть, что получится.

Адам кивнул. — Сделайте это.

— Эти скандалы с Клинтоном, должно быть, тоже не просто так разыгрались. Давление на него продолжалось даже после того, как он покинул свой пост.

— Проверьте это.

В южную дверь постучали, и один из агентов ФБР осторожно открыл ее. Он что-то сказал человеку снаружи, и дверь открылась шире. Вошел Ларри Герберт, помощник Фредриксона.

Затем Х. Р. Холдеман.

Он был старше, но все еще узнаваем. Стрижка вернулась, но ее строгость компенсировалась парой смягчающих бифокальных очков. Холдеман кивнул им.

— Джентльмены.

Фредриксон встал и посмотрел на своего помощника.

— Полагаю, по дороге вы его проинформировали?

Холдеман сел на свободное место.

— Да, он это сделал. И я должен сказать, что очень рад, что вы участвуете в борьбе.

Они говорили о днях Никсона, о записках из Букингемского дворца, о телефонных звонках королевы, о подготовленных речах, которые Никсон отказался произнести, о соучастии некоторых членов кабинета. Кроутер тоже здесь обсуждался, и Холдеман был потрясен, узнав, что Адам приказал убрать дворецкого.

— Так просто? — сказал он.

Адам почувствовал прилив гордости.

— Так просто.

Холдеман озабоченно покачал головой.

— Ты не знаешь, что тебя ждет. Будут последствия.

— Вот почему ты здесь. Чтобы мы могли воспользоваться твоими знаниями. Я сделал это преднамеренно, чтобы поднять ставки.

Холдеман вздохнул.

— Ты ничего не можешь нам рассказать?

— Мы годами готовили военизированные группы, планируя свергнуть англичан.

— Ополченцы?

Холдеман фыркнул и пренебрежительно махнул рукой.

— Параноидальные чудаки. И эти деревенщины слишком глупы, чтобы справиться с чем-то подобным. Нет, мы объединили городские банды. Мы основали «Крипов», «Бладов» и их братьев. Мы завербовали меньшинства для армии во Вьетнаме, и это прекрасно сработало, поэтому мы решили сделать то же самое с нашими революционными силами. Однако мы не могли позволить британцам узнать, что происходит, поэтому мы замаскировали их под независимые организации, соперничающие молодежные группы, борющиеся за наркотики и соседскую территорию. Мы объявили их преступниками, позаботились о том, чтобы они получили много рекламы, много эфирного времени в новостных программах, и теперь они считаются такой неотъемлемой частью современной американской жизни, что даже если один из них выбивается из их рядов, созданный миф в безопасности.

— Думаешь, это сработает?

— В итоге. Но мы занимаемся этим уже двадцать лет и, вероятно, не будем готовы еще лет десять-пятнадцать. У нас нет членов. Британия может вербовать из Австралии, Канады, всех своих колоний. Если мы нападем на них прямо сейчас, у нас не будет ни единого шанса. Кроме того, что-то вроде этого требует грамотного планирования.

— Нам нужны более срочные результаты.

— Извините. Тут я ничем не смогу вам помочь.

Они продолжали разговаривать, делиться секретами, сравнивать стратегии до полудня. Холдеману нужно было лететь обратно в Чикаго, и Адам проводил его до лимузина.

— Спасибо, что пришел, — сказал он, пожимая ему руку.

— Все что угодно для моей страны, — сказал Холдеман.

Адам улыбнулся. — Ты все еще считаешь это своей страной?

— Всегда.

Адам наблюдал, как лимузин катится по дороге через ворота Белого дома, и внезапно ему в голову пришла идея. Он поспешил обратно в Белый дом. Некоторые из его советников предлагали казнить весь внутренний персонал, чтобы спровоцировать британские войска в Вашингтоне, но после разговора с Холдеманом он понял, что это будет самоубийственный поступок. Однако, сама идея была неплохой.

И эта идея могла сработать.

Он столкнулся с Саймонсом в коридоре.

— Собери всех снова, — сказал он. — У меня есть план.

— Алло?

Даже усиленный громкоговорителем голос Королевы на горячей линии звучал приглушенно.

— Приветствую Вас, Ваше Величество.

Адам постарался, чтобы тон его голоса был подобострастным.

— Почему вы связались с нами? Если мы захотим поговорить, мы начнем диалог сами.

— Я звоню, чтобы извиниться, Ваше Величество. Как вы, возможно, слышали, а возможно, и нет, между нами произошло некоторое недопонимание. Видимо, некоторые из ваших подданных считают, что я и мои люди каким-то образом причастны к исчезновению главы моего внутреннего персонала, Кроутера.

— До нас доходили слухи на этот счет.

Он старался, чтобы его голос звучал одновременно подобострастно по отношению к ней и снисходительно по отношению ко всем остальным.

— Я хотел бы пригласить вас в Белый дом, чтобы мы могли лично обсудить некоторые из этих вопросов. Боюсь, я весьма недоволен некоторыми из ваших представителей здесь, и полагаю, что вы тоже. У меня нет ничего, кроме глубочайшего уважения к вам и вашему положению, и я боюсь, что ваши подчиненные оказывают плохую услугу вам и Британии.

Тишина на другом конце провода.

Затаив дыхание, он ждал.

— Мы давно не были в Штатах, — призналась Королева. — И ваши обвинения, надо признать, несколько настораживают. Мы посетим колонии и сами все решим. Нужные люди будут на связи.

Связь резко оборвалась, и в громкоговорителе горячей линии воцарилась тишина. Адам некоторое время смотрел на красный телефон, затем на его лице появилась улыбка.

Он повернулся к Саймонсу и взмахнул кулаком.

— Да!

* * *

Она прибыла на «Конкорде» два дня спустя.

Все приготовления были сделаны. За пределами территории Белого дома все продолжалось как обычно, но внутри агенты ФБР окружили и задержали всех домашних сотрудников и всех известных или подозреваемых британских агентов. Внешние контакты и правительственные служащие, которые с подозрением отнеслись к внезапному отсутствию связи, были успокоены обещанием, что королева прибудет, чтобы все уладить — факт, который они могли перепроверить в Букингемском дворце.

Председатель Объединенного комитета начальников штабов заверил его, что Национальная гвардия готова к демонстрации силы и что другие подразделения Вооруженных сил могут оказать ей поддержку.

Все было готово.

Как только лимузин с королевой въехал на территорию Белого дома, и железные ворота закрылись за ним, войска Национальной гвардии перекрыли улицу и окружили территорию. Одновременно пресс-секретарь Белого дома сообщил, что королеве угрожают взрывом и что принимаются меры предосторожности, включая использование вооруженной охраны.

Адам ждал в Овальном кабинете, на столе лежал документ, составленный верховным судьей, рядом лежала ручка. Он нервничал, руки вспотели, но он был полон решимости довести план до конца. Если у них ничего не получится, его убьют — в этом он не сомневался, — но велика вероятность, что они не потерпят неудачу.

Он представлял себе свое место в истории, когда раздался стук в дверь. Он встал, взял себя в руки и откашлялся. — Да? — спросил он.

Дверь открылась, и в комнату вошла толпа британских сановников и членов американского кабинета, расступаясь, чтобы пропустить королеву.

Королева.

Она выглядела точно так же, как по телевизору и на журнальных фотографиях. Даже зная о масштабах ее власти, даже со всеми знаниями о ее высоком положении, которые стали известны совсем недавно, он не ощущал в ней никакой ауры преувеличенной важности, никакого устрашающего поведения, никаких диктаторских атрибутов, которых он ожидал. Но это была иллюзия. Он знал это. Когда она остановилась перед его столом, он отвесил ей экстравагантный поклон.

— Ваше величество.

Она едва заметно кивнула в ответ на его подобострастие и села на специально подготовленный стул напротив него.

— А теперь, — сказала она, — расскажите нам, что вы хотите сказать.

— Я бы предпочел сделать это один, — сказал он, указывая на собравшихся сановников.

— Все, что вы скажете мне, может быть сказано в их присутствии.

— Боюсь, у них могут быть корыстные интересы. Мы можем поговорить наедине?

Она кивнула, отпуская остальных легким взмахом руки. Все остальные, американцы и британцы, гуськом вышли из комнаты. Дверь за ними закрылась.

Адам знал, что снаружи агенты ФБР разоружают и усмиряют англичан, сгоняя их вниз вместе с соотечественниками. Струйка пота потекла из-под левой подмышки вниз по телу, скрытая пиджаком.

— Мне нужна гарантия, что не будет никаких последствий только потому, что я говорю вам правду.

— Мы даем вам слово, — сказала она.

— «Наше» слово? Как насчет вашего слова? Я не хочу показаться неуважительным, — сказал он, — но я хотел бы получить некоторые заверения, что вы лично гарантируете, что ваши подчиненные не будут добиваться репрессий.

Она посмотрела на него, как на жука, которого раздавила на полу. — Даю слово, — сказала она.

— И оно обладает юридической силой?

— Слово британского суверена имеет юридическую силу уже сотни лет. Это закон.

— Очень хорошо.

Он встал, подтолкнул к ней через стол документ и ручку.

— Я хочу, чтобы вы подписали это.

Королева моргнула. — Что вы сказали?

— Я хочу, чтобы вы подписали этот документ.

Она смотрела на него с выражением, что-то среднее между ужасом, отвращением и яростью.

— Вы смеете ставить нам условия?

Он встретился с ней взглядом.

— Да.

Он увидел нерешительность, то, что могло быть первыми слабыми признаками дурного предчувствия, и ему стало хорошо.

— Что это? — спросила она, указывая на документ.

— Настоящая декларация независимости. Договор, передающий Соединенные Штаты Америки своим гражданам и объявляющий, что вы и ваша нация отказываетесь от всех прав…

— Никогда!

— Никогда не говори никогда.

— Пемброк! — громко позвала она. — Льюис!

Последовала пауза.

Тишина.

— Они не придут, — сказал Адам. — Мы их захватили.

Он медленно обошел огромный стол.

— Теперь нам нужна только ваша подпись.

— Вы псих!

— Может, и так, но вы подпишете договор.

— Я определенно не буду этого делать!

Одним быстрым движением она вскочила со стула, пересекла комнату и почти уже добралась до двери, когда он бросился на нее. Она отскочила в сторону и ударила его костлявым кулаком. Почувствовав острую боль в боку, он врезался плечом в стену.

— Проклятье!

Он потянулся к ее руке, но она уже бежала в противоположный конец кабинета, зовя на помощь.

Он схватил королеву, и ее сумочка полетела через Овальный кабинет. Она была маленькой, но жилистой и вывернулась из его хватки, сильно ударив его в грудь туфлей на высоком каблуке. Она схватила свою сумочку и открыла ее, вытаскивая что-то, когда он приземлился на нее, заломил ей правую руку за спину, заставив закричать. Все еще держа ее, он с трудом поднялся на ноги и подтолкнул ее к столу.

Левой рукой он обхватил ее за шею, а правой ослабил хватку на ее руке. — Подпишите! — приказал он, прижимая ее руку к столу.

— Пошел ты! — закричала она и попыталась вырваться, но он был сильнее ее, и в ответ только более крепко стиснул ей шею.

— Возьми ручку! — приказал он.

— Нет!

— Я сломаю тебе руку, сморщенная старая сука.

Он усилил давление.

Гневно, но она взяла ручку.

Он прижал ее руку к бумаге.

— Подписывай ее.

Она колебалась.

— Сейчас же! — закричал он.

Она быстро нацарапала свою подпись. Он отодвинул ее к левому краю стола и сравнил написанное ею имя с примером ее подписи, который предоставил Саймонс.

Все было правильно.

Он отпустил ее.

Волна гордости захлестнула его, выражение чистого патриотизма, которого он не испытывал с тех пор… ну, никогда.

Королева тут же подбежала к двери и принялась растирать больное запястье, умоляя отпустить ее. Она плакала, и он с удовлетворением подумал, что, в конце концов, она не такая уж крутая старая девка.

Он взял документ, положил его в средний ящик стола и запер.

Соединенные Штаты официально стали суверенным государством.

Они были свободны.

Он посмотрел на королеву. Она больше не плакала, он не видел слез на ее слишком накрашенном лице, но все еще хмурилась и потирала запястье. Он улыбнулся ей, чувствуя себя хорошо.

— Благослови Господь Америку, — сказал он.

Перевод Игоря Шестака

Исповедь корпоративного человека

Я работал техническим писателем в начале 1990-х годов, так как в то время не мог позволить себе писать художественную литературу. Будучи бородатым, длинноволосым либеральным парнем, я после семи лет учебы в колледже обнаружил, что сижу в офисе, окруженный ухоженными бизнесменами, бухгалтерами и государственными служащими. Еще более сюрреалистичным было то, насколько серьезно они относились к своим мелким мелочным войнам за сферы влияния и насколько смешными были их приоритеты.

«Исповедь корпоративного человека» — мой слегка преувеличенный взгляд на те дни.

* * *

Мы наточили карандаши для войны и массово пошли в бухгалтерию. Финансовый директор и его приспешники работали над электронными таблицами, ничего не подозревая. У нас было преимущество во внезапности.

По моему сигналу мы закричали как единое целое, и когда бухгалтеры посмотрели на нас, вонзили карандаши им в глаза и в мозг. Это было великолепно. Я отвечал за то, чтобы убить самого директора, и с силой воткнул карандаш, чувствуя, как он прокалывает оболочку и пронзает студенистую плоть. Толстые руки директора взметнулись, пытаясь схватить меня, но потом дернулись и затихли.

Я выпрямился и оглядел отдел. Война была ужасно короткой, мы победили практически без боя. Тела уже затихли и остывали, кровь и глазной сок просачивались на ватманы и компьютерные распечатки.

Если бы мы работали на какую-нибудь справедливую корпорацию, то получили бы за это медали, но здесь, в своем нынешнем статусе, возможно, лишь блокноты по случаю нашей победы.

Я вытащил карандаш из головы финансового директора и подал знак.

Мы вернулись за свои рабочие места еще до конца перерыва.

Реструктуризация прошла гладко. Персонал был переназначен, обязанности изменены, и контроль над компанией был децентрализован. В связи с нашей сокрушительной победой было объявлено временное перемирие, и все военные действия были приостановлены. Вице-президент был казнен — обезглавлен в комнате отдыха для персонала при помощи ножа для разрезания бумаги — и мы успешно справились с выплатой заработной платы.

Исполняющий обязанности генерального директора отказался нанимать временных сотрудников или набирать персонал за пределами организации, поэтому в период реструктуризации мы занялись приготовлением кофе. Я все еще чувствовал, что мы заслужили медали, но в этот раз мы даже не получили наши блокноты. Хоть индекс Доу-Джонса не заметил мой триумф, на Тихоокеанской бирже наши акции поднялись на пять пунктов, и я почувствовал себя удовлетворенным.

Мы рассылали презервативы по вакуумным трубам, туда сюда, сюда туда, и женщины в борделе в обеденное время занимались процветающим бизнесом. В кафетерии были установлены новые автоматы с любрикантами.

Были внесены и другие изменения. Секретарши больше не должны были носить маски, домашние животные снова были допущены в зал стенографии. Закупка выбрала в качестве талисмана ребенка-калеку. Службы по обслуживанию автоматов перешли на моллюска.

Мы заявили, что следующая война будет продовольственной. Для следующей войны нам нужны хот-доги.

Мы все рассмеялись.

А потом…

А потом все изменилось.

По отделам начала ходить анкета. Анкета на официальном бланке свидетельства о смерти. Никто не взял на себя ответственность за ее авторство. Разговоры о ее существовании предшествовали ее появлению во внутри офисной почтовой системе. Мы получили анкету в четверг вместе с запиской, где было указано заполнить ее и вернуть в отдел кадров к утру пятницы. Мы побоялись ослушаться.

— Если бы Бэтмэн был фигой, — был задан вопрос, — надо ли ему бриться?

— Если бы президент был голым и вел двойственную политику в парламенте, на стикерах его мама все еще была бы с терновым венком?

Настроение в нашем отделе стало мрачным, и возникло общее ощущение, что анкета имеет какое-то отношение к рассылке нашей бухгалтерии. Косвенно меня обвиняли в ее появлении.

Мне спустили штаны в тот день, когда в доступе к нашему Ксероксу было отказано.

И меня отшлепали в тот день, когда наш Мьюзак[20] был отрублен.

Прошел месяц. Два. Три. Была еще одна казнь — менеджер по продажам, который не выполнил свои квоты — но напряженное перемирие оставалось между отделами, и война не возобновилась. Сражений не было.

В июне, когда был представлен бюджет на новый финансовый год, мы обнаружили, что он содержит крупные капитальные затраты на строительство нового склада рядом с крематорием. Если корпорация достаточно преуспела, чтобы финансировать такое легкомыслие, почему мы никогда не получали наши блокноты?

Моральный дух и без того был достаточно низок, и я решил, что наши усилия должны быть вознаграждены — даже если нам придется самим вознаграждать себя. За счёт средств, освобожденных из сейфа, мы организовали пятничную вечеринку. Я принес напитки, Джерри чипсы, Мерил поставила музыку, а Фина доставила лягушек. На столе танцевали голышом.

В тот день в старом офисе было весело, но Майк из отдела технического обслуживания прервал вечеринку. Он пришел, чтобы установить какой-то коаксиальный кабель, и когда увидел, что мы развлекаемся в компании, его лицо омрачилось. Он молча стоял, а потом сильно хлестнул Кристен куском кабеля. Она закричала, когда конец разъема впился в дряблую плоть ее ягодиц. Капля крови упала в мой хайбол. Кристен упала со стола, схватившись за задницу.

Я повернулся к Майку.

— Какого черта ты делаешь?

Он ткнул мне в лицо грязным коротким пальцем. Я увидел жир у него под ногтями.

— Эта вечеринка не была одобрена.

— Я одобрил, — ответил я. — Я начальник отдела.

Он улыбнулся мне, но уголки его рта не поднялись, и это больше походило на гримасу. Его немытый палец все еще указывал на меня.

— Мы выбьем эту дурь из тебя, — сказал он. — Это война.

Это началось немедленно.

Я ожидал некоторой задержки, достаточного количества дней, в течение которых можно было бы попытаться поговорить, пообщаться, договориться. Я предполагал, что техобслуживанию, как минимум, потребуется время, чтобы составить план, наметить стратегию, но стало ясно, что они, должно быть, уже давно все обдумали.

Это началось на следующее утро после вечеринки.

Ванная была заминирована, и Карла поймали.

Я всегда позволяла ему немного расслабиться и поэтому не сразу отправилась на его поиски, когда он не вернулся с обеда вовремя. Но когда прошел час, а Карл все не появлялся, у меня возникли подозрения. Взяв Дэвида с собой, я рискнул выйти в вестибюль. Мой взгляд сразу же привлек грубый белый крест, нарисованный на двери мужского туалета.

И голова Карла снаружи, вывешенная на тележке для уборки.

Дэвид ахнул, но я схватил его за руку и потянул вперед. Голова Карла была насажена на ручку швабры. Его глаза были закрыты, рот заклеен скотчем, а в уши заткнуты салфетки.

Техобслуживание.

— Пошли!

Я быстро потянул Дэвида назад в безопасность, в наш отдел. Я волновался, но старался не показывать этого. Мне приходилось поддерживать иллюзию уверенности, чтобы сохранить боевой дух, но я понимал, что техническое обслуживание — единственный отдел, которому разрешен неограниченный доступ в каждую комнату в здании, единственный отдел, работники которого остаются в здании ночью. Их потенциальная сила была невероятной.

— Что будем делать? — спросила Мэрил. Она была напугана, ее практически трясло.

— Запасайтесь оружием, — сказал я ей. Я повернулся к Дэвиду и Фине.

— Поставьте часовых в дверях. Никто не должен входить и выходить без моего разрешения. Мне все равно, кто это будет.

Они кивнули и поспешили выполнять мои приказы, благодарные, что кто-то взял на себя ответственность, кто-то сказал им, что делать. В тот момент мне хотелось, чтобы был человек, к которому я мог бы обратиться, человек, стоящий выше по иерархической лестнице, на кого я мог бы переложить всю ответственность, но я втянул нас в это, и теперь мне предстояло вытащить нас отсюда.

Я чувствовал себя удручающе неподготовленным к такой задаче.

Мне удалось спланировать и осуществить бухгалтерский переворот, потому что я имел дело с узкоспециализированными умами ориентированных на решение конкретных задач счетоводов, но идти против свободных, физически сильных людей из техобслуживания — совсем другое дело. Эти умы не были ограничены рамками своих должностных инструкций. Это были люди, привыкшие работать самостоятельно, привыкшие решать проблемы индивидуально. Я закрыл дверь, запер ее и подождал пять часов.

В борделе женщины начали беспокоиться. Количество заказов на работу сократилось, и из-за отсутствия торговли у них не было средств на счетах в отделах, через которые они могли бы списывать расходы. Причиной падения своего благосостояния женщины считали развал бухгалтерии.

Волнения, охватившие мой отдел и меня, прокатились снизу доверху по всей цепочке управления. Комната отдыха была объявлена закрытой для нас, вход в нее охраняли люди из техобслуживания. Мы больше не могли вставать из-за стола и идти в ванную.

Это дело рук Майка.

Мы нашли Джона в разделителе-сортировщике.

Эла в формах раскладочного устройства.

Я даже не предполагал, что какая-либо из машин способна выполнять свои функции на чем-либо, кроме бумаги, но внизу под разделителем-сортировщиком, в стопке, которая была бы аккуратной, если бы не бесформенность тканей и текучесть крови, лежало тело Джона, аккуратно прирезанное по краям и разрезанное на стандартного размера квадраты.

Тело Эла было разделено на три слоя, и его части лежали в металлических, рядами расположенных, трехсторонних формах.

Валики были покрыты красной кровью с вкраплениями белой ткани.

Шел только четвертый день боевых действий, а мы уже потеряли двух наших лучших людей. Я не ожидал, что все станет настолько серьезно, и понимал, что этот просчет может стоить нам жизни.

Я провел утренний перерыв с Джерри и Дэвидом. Теперь мы разбились на группы, направляясь в комнату отдыха, вооруженные до зубов. Мы сели за стол, лицом к двери. Мы все трое знали, что должны быстро и жестко нанести ответный удар и, по крайней мере, заявить о себе нашими действиями, но мы были в неопределенности, как нам следует поступить. Джерри хотел устроить засаду сторожу, взять его. Он считал, что мы должны ампутировать руки, ноги и пенис и отправить их Майку по вакуумным трубам или по внутри офисной почте. Дэвид предложил испортить кофемашину, отравить резервную кофеварку и разослать записки во все отделы, кроме технического обслуживания, с сообщением о происходящем.

Я считал, что мы должны нанести удар по руководству, убить Майка, и оба быстро согласились, что так будет лучше.

Мы вернулись в наш отдел, опасаясь снайперов в коридоре, но что-то было не так. Я посмотрел сквозь компьютерный операционный зал и увидел что-то похожее на преломленный свет из-за угла коридора.

С места сражения.

Я ничего не сказал, просто втолкнул Джерри и Дэвида в наш отдел и приказал им закрыть и запереть дверь. Когда дверь закрылась, я продолжила свой путь по коридору, медленно крадучись по ковру. Я услышал щелканье калькуляторов, шелест бумаги. Я выглянула из-за угла.

Техобслуживание получило повышение в бухгалтерию.

Я недоверчиво уставился на внезапно заполнившийся отдел. Мы уничтожили всю бухгалтерию и ничего не получили за свои усилия. Техническое обслуживание, заминировав ванную и две машины, было вознаграждено повышением!

Майк, одетый в костюм-тройку финансового директора, улыбнулся мне из-за своего огромного стола.

— Увидимся в одиннадцатой главе,[21] — сказал он.

Я моргнул.

— Компания идет ко дну.

Я попытался поговорить с генеральным директором, сказать ему, что ситуация вышла из-под контроля. Война больше не ограничивалась только внутренними сражениями; теперь один отдел настойчиво добивался и систематически работал в целях полного уничтожения корпорации.

Но секретарь отказался выслушать мою просьбу. Она вытащила из стола блок-схему иерархии корпорации, обвела красным кружком положение моего отдела и спокойно протянула мне листок.

— Генеральный директор никого не принимает.

На индексе Доу-Джонса новости отразились неоднозначно. Ходили слухи, что грядут перемены, но природа этих перемен была явно неизвестна посторонним, и мы закончили неделю в плюсах.

Джерри взял сторожа, переодетого бухгалтером, отрезал руки, ноги и гениталии, пометил их как основные фонды и вернул в кабинет финансового директора. Наверное, мне следовало наказать его за то, что он действовал без моего разрешения, но, по правде говоря, я был ему благодарен и повысил его до начальника подотдела.

Повесив скальп сторожа/бухгалтера над нашей дверью, хоть утром он и исчез, мы высказали свою точку зрения. Майк знал, что наш отдел нужно бояться.

Во второй половине дня под ковром в коридоре были установлены миниатюрные мины, а перед бухгалтерией — ворота под напряжением.

Показатели подтасовали.

Бюджеты урезали.

Прибыль корпорации резко упала, по крайней мере, на бумаге, и хотя в записке за запиской я пытался сказать генеральному директору, что эти цифры сфабрикованы Майком и им нельзя доверять, он предпочел проигнорировать меня и ввел программу жесткой экономии. Медицинские пособия были сокращены, стоматологические пособия ликвидированы, а несколько открытых вакансий остались незаполненными.

Бухгалтерия ввела новый, практически непонятный процесс подачи жалоб, и сразу же после этого зарплаты — все зарплаты по всей корпорации — были неправильно рассчитаны. Моя зарплата сократилась вдвое, и в соответствии с новыми правилами я не мог оспаривать эти цифры в течение как минимум шести месяцев.

Внизу моего чека вместо проштампованной подписи старого финансового директора красовалась карикатурная радужная печать ухмыляющегося уродливого лица Майка.

Я был в ярости, швырнул чек на стол и приказал Дэвиду взять заложника. Он кивнул и сказал:

— Да, сэр — но не посмотрел на меня, не встретился со мной взглядом.

Я знал, что он что-то скрывает.

— Дэвид, — сказал я.

— Мерил дезертировала, — сказал он мне. — Ее перевели в канцелярию.

Вот и все. Это была последняя капля. Я схавал кучу дерьма от Майка и его бухгалтеров, но на этот раз он зашел слишком далеко. Прекращение огня или нет, но пришло время взяться за оружие.

— Война! — я заплакал.

Дэвид посмотрел, моргнул, затем уголки его рта приподнялись. Он радостно завопил и схватил заточенный карандаш.

— Война!

Крик подхватили Фина, Джерри, Кристен и остальные. Внезапно я почувствовал себя хорошо, гнев и депрессия, которые я испытал за несколько мгновений до этого, исчезли перед лицом этой возбуждающей цели. В этом мы были хороши. Для этого нас и готовили. Полноценные бои. Не партизанская перестрелка, в которой мы были вынуждены участвовать.

Я поднял линейку.

— Война!

— Ха! — ответили они. — Боже милостивый, да!

Мы были готовы.

Мы поместили объявление о возобновлении боевых действий на доске объявлений сотрудников.

Майк ответил в таком же духе, заявлением, подписанным кровью.

Мы встретились на складе.

У техников было более тяжелое оружие — молотки и отвертки, кусачки и паяльники, — но у нас были мозги, и в рукопашной наше оружие — ножницы и степлеры, ножи для бумаги и скрепки — было столь же смертоносным.

Война была короткой и более односторонней, чем я ожидал. Майк планировал устроить засаду, но расположение его людей было очевидным и неорганизованным, и моим людям было легко проскользнуть позади них и заколоть ножницами. Мы вошли через заднюю дверь, через погрузочную площадку. Дэвид захватил двух сторожей, Джерри уложил самого тяжелого из них, электрика, перерезав ему горло ножом для бумаги.

А потом были я и Майк.

Мы стояли друг против друга на полу склада. Присутствовали представители других отделов — выглядывали из-за ящиков, сидели на полках. В одной руке у Майка был молоток, в другой — плоскогубцы, и он все время повторял, рыча: «Ублюдок, ублюдок». Тогда он показался мне тупым. Тупым и практически жалким. Удивительно, как я мог бояться кого-то с таким явно ограниченным словарным запасом.

Я ухмыльнулся ему.

— Тебе конец, — сказал я.

Я выстрелил ему в глаз скрепкой, быстро перезарядил резинку и выстрелил в другой глаз. Оба выстрела попали в цель, и хотя он не уронил молоток или плоскогубцы, он кричал, прикрывая поврежденные глаза правой рукой. Приближаясь к нему, я вытащил из-за пояса металлическую линейку. Он услышал мои шаги, замахнулся на меня, но ослепленный, в панике начал отступать. Я ударил его линейкой по щеке, после чего со всей силы врезал по носу.

Он выронил плоскогубцы, безуспешно замахнулся молотком, но проиграл, и он знал, что проиграл. Под одобрительные возгласы моего отдела я прыгнул на него, разорвав ему шею своим удалителем скрепок — металлические клыки вырвали куски его плоти и он завизжал от боли, ярости и страха.

А потом все закончилось.

На мгновение воцарилась тишина, затем начался настоящий ад. Из-за одной из коробок выскочила секретарша генерального директора и попыталась обнять меня, но я оттолкнул ее.

— Запомни свое место в иерархии, — сказал я ей.

Нас отнесли обратно в наши кабинеты на плечах компьютерщиков и младшего персонала.

Чтобы отпраздновать победу, мы провели ритуал. Я заказал девственницу-стенографистку, выпускницу средней школы, предназначенную для борделя из-за ее плохих навыков стенографии. Мы связали ее резинками и положили на мой стол. Фина резиновым клеем заклеила ее глаза; я корректором замазал ее соски. Мы насиловали ее по очереди.

Я высушил голову Майка и держал ее на столе в качестве пресс-папье, а когда фондовый рынок достиг рекордного уровня во главе с нашей корпорацией, я отправил его голову генеральному директору по внутри офисной почте.

На этот раз мы получили наши блокноты.

Перевод Игоря Шестака

Кровь

До того, как я переехал к жене, я питался макаронами с сыром. Я так много времени проводил у плиты, помешивая макароны в кастрюлях, что часто смотрел на бурлящую воду и воображал, будто вижу в пене какие-то очертания, как некоторые люди видят очертания в облаках.

Я решил написать об этом рассказ.

* * *

Алан встал и потянулся, когда раздался свисток и начался перерыв. Он перевел взгляд с телевизора на часы на видеомагнитофоне. Двенадцать сорок. Неудивительно, что у него урчало в животе.

Он прошел на кухню, взял с сушилки рядом с раковиной стеклянную кастрюлю средних размеров, наполнил ее водой, насыпал соли, поставил на плиту, на переднюю конфорку и повернул газ на «максимум». Открыв буфет, он достал упаковку макарон с сыром. Снял крышку с коробки, достал маленький пакетик из фольги с сушеным сыром и бросил макароны в воду.

Он знал, что пройдет несколько минут, прежде чем вода закипит. Не желая стоять на кухне, он вернулся в гостиную и переключал каналы на телевизоре, пока не нашел другой матч. Он смотрел его, пока не включили рекламу, затем пошел в ванную, чтобы вымыть руки. Когда он вернулся на кухню, чтобы проверить, как там его обед, в прозрачной воде с макаронного холма на дне кастрюли начали подниматься пузырьки. Он быстро достал из ящика ложку и принялся помешивать и соскабливать. Не очень хотелось, чтобы макароны прилипли ко дну. Это было бы адское мытье, их потом практически невозможно отодрать.

Он переминался с ноги на ногу и лениво смотрел вниз, медленно помешивая. Вода пузырилась, легкая дымка белой пены поднималась от макарон и закручивалась в центре кастрюли. Пена сгущалась, истончалась, кружилась, когда он помешивал, сохраняя почти круглую форму, даже когда металлическая ложка разрезала ее сердцевину, нарезала ее кромки.

Он смотрел на воду, зачарованный одновременно и удивительной механикой кипения, и меняющимися узорами пузырьков, и пленкой на поверхности. Эффект был калейдоскопическим, хотя единственными цветами, которые он мог видеть, были коричневый цвет просвечивающейся полупрозрачной посуды, серый цвет пшеницы макарон и чистая белизна пены. Помешивая, он продолжал смотреть вниз, воображая, что различает в кипящей воде смутные, импрессионистские очертания слонов, птиц и… лицо.

Он повнимательнее всмотрелся в содержимое кастрюли, моргнул, не веря своим глазам. Черты лица, образованные чистыми участками в круге белой пены, были ему как-то знакомы, хотя он и не смог сразу определить их происхождение. Пока вода пузырилась, отдельные кусочки макарон поднимались кверху, лицо, казалось, двигалось, глаза смотрели вокруг, рот открывался и закрывался, словно разговаривая.

На секунду он перестал помешивать.

Лицо улыбнулось ему.

Алан отступил назад, и холодок пробежал по его телу. Внезапно он осознал, что в кухне никого нет, что в квартире он один. Испугавшись, он выключил газ. Пузырьки затихли, когда жар исчез, лицо из пены рассеялось, закручиваясь исчезающими завитками, открывая на дне вареные макароны.

Ему было холодно, но он вспотел и вытер лицо бумажным полотенцем. Губы его пересохли, и он облизал их, но во рту не осталось слюны. Из гостиной донесся рев футбольной толпы. Звук был приглушенным, далеким.

Он почему-то подумал о матери, о своей сестре. Странно. Он не вспоминал о них уже много лет.

Он посмотрел на ложку, трясущуюся в его дрожащей руке. Это было глупо. Бояться было нечего. Что, черт возьми, с ним происходит? Скоро закончится перерыв, и игра начнется снова. Он должен поторопиться и закончить обед.

Он снова включил газ и постарался не обращать внимания на то, что горячая вода мгновенно начала пузыриться. Но он не мог не заметить, дрожа от страха, что пена опять начинает кружиться, опять начинает приобретать черты лица: глаза, нос, рот.

Он помешал. Быстро, резко, стремительно. Но лицо осталось нетронутым.

Он вытащил ложку, боясь теперь коснуться воды даже через этот металлический проводник, и начал пятиться.

Он услышал шум, тихий шепчущий звук, что-то среднее между тихим постоянным шипением газового пламени и бульканьем кипящей воды. У него было отчетливое ощущение, что это голос, голос, повторяющий одно-единственное слово, но он не мог разобрать, что это за слово. Собрав все свое мужество, он заглянул в кастрюлю.

Пенный рот закрылся, потом открылся, потом закрылся, и, видя это движение в такт шепчущему звуку, он понял, какое слово было произнесено. — Кровь, — сказало лицо. — Кровь.

Кровь.

Что бы это значило? Весь день он думал об этом. Больше всего это слово показалось ему приказом, распоряжением.

Просьбой о пропитании.

Но это безумие. Случайный узор, образованный кипящими макаронами, требовал крови? Если бы он прочел об этом в рассказе, то счел бы его смехотворно неправдоподобным. Если бы он услышал, как кто-то другой упомянул об этом, он бы счел этого человека кандидатом на резиновую комнату. Но он сидел здесь и думал об этом, думал уже несколько часов, и самое страшное было то, что он действительно пытался логически, рационально проанализировать ситуацию.

Но это не самое страшное, вот в чем дело?

Нет, страшно было не то, что он верил, что это происходит, и поэтому у него крыша съехала. Самое страшное было то, что его крыша не съехала, что эта штука действительно существовала. Это создание, это существо, этого демона, этого призрака — что бы это ни было — можно было вызвать, сделав макароны с сыром.

Но можно ли его вызвать в любое время или только по субботам и только в обеденное время?

Он не знал.

В ту ночь в квартире было гораздо темнее, чем обычно. По бокам дивана и в изножье кровати лежали тени, в углах комнаты отражения тьмы.

Он рано лег спать, оставив свет включенным.

Ему снился человек с топором, стоявший в дверях.

У него была целая неделя, чтобы обдумать случившееся. Испугавшись, он старался держаться подальше от квартиры, уходил пораньше на работу, возвращался поздно. Он не готовил себе еду, а завтракал, обедал и ужинал в ресторанах быстрого питания: «Джек в коробке», «Дер Вайнершницель», «Тако Белл», «Макдоналдс».

Он думал, что страх исчезнет с наступлением нового дня, что по мере того, как будут проходить часы, ужас случившегося померкнет. Он думал, что сможет найти рациональное объяснение тому, что видел и слышал.

Но этого не случилось.

Он с совершенной и глубокой ясностью помнил контуры пенящегося лица, то, как кипящая вода заставляла его улыбаться. Он слышал в голове произнесенное шепотом слово.

Кровь.

Он понял, что ничего не может сделать. Он может переехать, снять новую квартиру, но что это даст? Толчком к этому ужасу мог послужить не его дом, а он сам. Он никогда больше не сможет готовить или, по крайней мере, никогда не будет делать макароны с сыром, но он всегда будет знать, что лицо было там, ждущее, нематериальное, под поверхностью реальности его повседневной жизни.

Кровь.

Он должен противостоять этому.

Он должен попробовать еще раз.

* * *

Все было по-прежнему. Он налил воды, насыпал соли, положил макароны, зажег огонь, и из кружащегося содержимого кастрюли появилось лицо. На этот раз он не был так напуган, возможно, потому, что был готов к зрелищу, но, тем не менее, нервничал. Он уставился на белую пену.

— Кровь, — прошептал рот. — Кровь.

Кровь.

В этом слове было что-то гипнотическое, что-то почти… соблазнительное. Это было все еще страшно, все еще ужасно, но в этом было и что-то привлекательное. Глядя на лицо, видя что-то смутно знакомое, слушая шепот, слыша требование, Алан почти понимал, зачем нужна кровь. Каким-то извращенным образом, совершенно непонятным его сознанию, он чувствовал, что в этом есть какой-то смысл.

Снаружи залаяла собака. Алан поднял голову. Лай приближался, и через открытое окно он услышал звук лап по грязному тротуару своего маленького дворика. Животное продолжало громко и раздражающе лаять.

Алан посмотрел на кастрюлю с кружащимися макаронами.

— Кровь, — прошептало лицо.

Кивнув самому себе, Алан открыл шкафчик под раковиной и вытащил маленький ручной топорик, которым резал веревку. Он вышел из кухни и прошел через гостиную к входной двери.

Очевидно, никто никогда не причинял собаке вреда и никоим образом не подрывал ее естественного животного доверия. Практически без всяких уговоров, невинное домашнее животное радостно последовало за ним в квартиру на успокаивающее обещание обеда. Алан поискал на кухне что-нибудь похожее на собачью еду, нашел банку тушеной говядины и пошел в ванную комнату, вывалив содержимое банки в ванну. Животное перепрыгнуло через низкий фарфоровый борт и с благодарностью принялось за еду.

Одним ударом топора он отрубил собаке голову.

Из открытой шеи и перерезанных артерий хлынула кровь, но он поймал ее в стакан с водой, которым чистил зубы.

Он поспешил на кухню и медленно вылил кровь в кипящую кастрюлю. Кровь закружилась и завихрилась в центре, и, смешиваясь с водой, распространилась кнаружи. Пена покраснела, рот улыбнулся.

Алан помешал макароны. Рот сжался, открылся, закрылся, и под бульканье и шипение он услышал новый шепот.

— Человеческая, — сказало лицо, — кровь.

Сердце Алана заколотилось, но на этот раз он не был уверен, от страха ли это.

Его ладони вспотели, и, вытирая их о штаны, Алан сказал себе, что он сходит с ума. Собака — это одно. Но он собирался пересечь черту и совершить серьезное преступление. Насильственное действие. Поступок, за который он мог провести остаток жизни в тюрьме. Отступить было еще не поздно. Все, что ему нужно было сделать, это пойти домой, выбросить кастрюлю и никогда больше не готовить макароны с сыром.

Он вышел из машины, улыбаясь ребенку.

И отрубил мальчику руку топором.

Ребенок даже не начал кричать, потрясенный мозг ребенка еще не мог обработать безумную информацию, которая поступала от его органов чувств. Он схватил его руку, запрыгнул в машину и тронулся. Алан опустил ее в ведро и, переключив передачу, нажал на газ.

Он скрылся незамеченным.

Вернувшись домой, задернув занавески, он налил в кастрюлю воды, добавил соли, высыпал из пакета макароны. Когда вода закипела, появилось лицо. На этот раз оно выглядело сильнее, четче.

Рот улыбнулся ему, когда он влил в него кровь ребенка.

Когда вода стала розовой, потом красной, когда он посмотрел на счастливое, пузырчато-пенное лицо, он почувствовал, что настроение на кухне изменилось — ощутимое, почти физическое, смещение воздуха и пространства. Он задрожал. В нем тоже произошла какая-то перемена, едва уловимое изменение мыслей и эмоций. Казалось, он впервые осознал, что именно он сделал. Бешеная жестокость его действий, полное безумие его поступков поразили его сильно и мгновенно, и он наполнился внезапным ужасом и отвращением, настолько глубоким, что отшатнулся назад и начал блевать в раковину. В течение нескольких блаженных секунд он слышал только хриплые звуки собственной рвоты, но когда он встал, вытирая рот, то понял, что кухня была наполнена звуками шепота. Он слышал бульканье воды, а над ним голос макарон, зовущих его, шепчущих обещания, шепчущих угрозы.

Против воли он снова склонился над плитой и заглянул в кастрюлю.

— Сделай меня, — прошептало лицо.

— Съешь меня.

Двигаясь медленно, словно под водой, словно во сне, он слил воду из макарон, добавил масла, добавил молока, насыпал из пакета порошкового сыра. Готовый продукт не был ни сырно-оранжевым, ни кроваво-красным, а тошнотворно-грязно-коричневым, что выглядело явно не аппетитно. Тем не менее, он вывалил содержимое кастрюли в тарелку, поставил ее на стол и принялся за еду.

Послевкусие было соленым и слегка кислым, во рту пересохло. Но когда он выпил стакан молока, вкус полностью исчез.

После обеда он разрубил руку мальчика на мелкие кусочки, завернул их в полиэтиленовую пленку, положил в пустой пакет из-под молока, засунул пакет глубоко в мешок для мусора и отнес его в мусорное ведро в гараже.

В ту ночь ему приснилось, что он маленький ребенок. Он спал в своей нынешней кровати, в своей нынешней спальне, в своей нынешней квартире, но мебель была другой, а украшения на стене состояли из плакатов рок-звезд десятилетней давности. Из другой комнаты доносились крики, ужасные, душераздирающие вопли, которые внезапно оборвались на середине звука. Часть его мозга велела ему разбить окно и выпрыгнуть, бежать, спасаться, но другая часть велела притвориться спящим. Вместо этого он не сделал ни того, ни другого и смотрел широко раскрытыми глазами на дверь, когда она распахнулась.

Человек в дверях держал топор.

Он проснулся весь в поту, вцепившись в подушку, словно это был спасательный круг, а он — утопающий, который не умеет плавать. Он сел, встал с кровати, включил свет. Он знал, что в гараже в мусорном ведре, в пакете из-под молока, лежали по отдельности куски руки мальчика.

На плите, на кухне стояла кастрюля. А в шкафу шесть коробок макарон с сыром.

Остаток ночи он не спал, а сидел в кресле, не смыкая глаз, уставившись в стену.

На следующий день, в понедельник, Алан заболел, объяснив начальнику, что у него легкий желудочный грипп. По правде говоря, он чувствовал себя прекрасно, и даже воспоминание о том, что он проглотил, не повлияло на его аппетит.

На завтрак он съел два яйца, два тоста и два стакана апельсинового сока.

Все утро он сидел на диване, не читал, не смотрел телевизор, просто ждал обеда. Он вспомнил прошлую ночь. Человек в его сне, человек с топором, показался ему тогда смутно знакомым и казался еще более знакомым сейчас, но он никак не мог вспомнить, кто это был. Было бы легче, если бы он увидел лицо, а не просто силуэт, но в его памяти не осталось ничего, кроме очертаний тела, которые каким-то образом напоминали ему человека из его прошлого.

В одиннадцать он пошел на кухню готовить обед.

Лицо, когда оно появилось, было менее эфемерным, более конкретным. На воде появились морщины, в пене — подробности, и сопутствующие изменения, происходящие на кухне, были сильнее, очевиднее. Стена воздуха прошла сквозь него, мимо него. Свет из окна потускнел и каким-то образом погас, не дойдя даже до половины комнаты. Он посмотрел вниз. Это лицо было более страшным, более жестоким. Зло. Оно улыбалось, и он увидел во рту зубы из белых пузырьков. — Кровь, сказало оно.

Алан глубоко вздохнул. — Нет.

— Кровь.

Алан покачал головой и облизнул губы. — Это все. Хватит.

— Кровь! — требовало лицо.

Алан выключил огонь, наблюдая, как рассеиваются элементы лица. Подробности растворялись в упрощенную грубую форму.

— Кровь! — приказал голос, крича.

А потом все исчезло.

* * *

Бедно одетый мужчина на углу улицы стоял лицом к встречному движению, держа в руках табличку: «Я буду работать за еду». Алан проехал мимо, качая головой. Он никогда не видел таких людей до эпохи Рейгана, но теперь их невозможно не заметить. Это был четвертый человек за месяц, которого он видел с такой же табличкой. Ему было жалко таких людей, но он не собирался позволять одному из них работать у себя дома, и он не мог представить, чтобы кто-то еще делал это. На его взгляд, такой человек воспользовался бы возможностью осмотреть твой дом, заценить телевизор, стереосистему и другие ценности, готовясь к будущему ограблению. У него не было никакого способа проверить документы или рекомендации бездомного. Никто не знал, кто эти люди…

Никто не знал, кто эти люди.

Кровь.

Он снова почувствовал желание. Заехал на стоянку супермаркета и развернулся. Он не хотел, но был вынужден. Как будто другое существо завладело рациональной частью его разума и использовало мыслительные процессы, чтобы выполнить свою волю, в то время как настоящий Алан был отодвинут в сторону и оставлен кричащим. Он еще раз развернулся посреди улицы и, улыбаясь, притормозил рядом с бездомным.

— Мне нужна помощь в покраске моей спальни, — мягко сказал он. — Я буду платить пять баксов в час. Тебе интересно?

— Конечно, — ответил мужчина.

— Хорошо. Садись в машину.

Алан убил мужчину в гостиной, когда тот снимал пальто. Это было грязно и некрасиво. Кровь брызнула по всему желтовато-коричневому ковру и серо-белому дивану. Он был вынужден поступить именно так. Бездомный был крупнее и, скорее всего, сильнее его, и для успешного совершения убийства ему требовался элемент неожиданности и частичная беспомощность во время раздевания.

Когда Алан рубанул его по шее топором, здоровяк споткнулся, пытаясь выбраться из куртки и высвободить руки, чтобы защититься.

Прошло целых десять минут, прежде чем он затих на полу, и Алан заполнил мерную чашку его кровью.

Макароны с сыром оказались очень вкусными.

В ту ночь ему было трудно заснуть. Хотя его тело устало как собака, разум взбунтовался и отказывался успокаиваться, не давая ему уснуть до полуночи.

Когда он, наконец, заснул, ему приснился сон.

И снова это был человек в дверях. Но на этот раз он увидел лицо мужчины и понял, почему очертания его большого тела были ему знакомы, почему контуры фигуры были узнаваемы.

Это был его отец.

Как всегда, его отец вошел в дверь с топором в руке, с темного лезвия все еще капала кровь. Однако на этот раз Алан не был ребенком, а его отец — мужчиной средних лет. Обстановка была та же — старые плакаты на стенах, затасканные игрушки, — однако он был в своем реальном возрасте. У его отца, медленно идущего к нему, была сухая пергаментная кожа трупа.

С шипящим шелестом кожи по свитеру и пронзительным хрустом костей, отец сел рядом с ним на кровать.

— Ты хорошо поработал, мальчик, — сказал он. Его голос был таким же, каким Алан его помнил, но все же другим — одновременно чуть-чуть чужим и уютно домашним.

Происходило ли это на самом деле?

Он помнил воспоминания из своего прошлого, кусочки неизвестной головоломки, которую никогда прежде не останавливал, чтобы упорядочить или проанализировать. Неужели они с отцом действительно наткнулись на тела, как они оба сказали полиции? Или все произошло по-другому?

Неужели все произошло именно так?

Давление тела отца, сидящего на краю кровати, вид темного окровавленного топора на его коленях казались знакомыми, и он знал слова, которые отец говорил ему. Он уже слышал их раньше.

Последние слова они произнесли в один голос: «Пошли, чего-нибудь поедим».

Потом он проснулся весь в поту. Его отец убил и мать, и сестру. И он знал.

Он помог.

Он вскочил с постели. В квартире было темно, но он не стал включать свет. Ощупью прошел вдоль стены, мимо мебели, на кухню, где при свете газового пламени налил в кастрюлю воды и начал ее нагревать.

Насыпал туда соль и макароны.

— Да, — прошептало лицо. В темноте, освещенной снизу пламенем, его черты казались почти трехмерными. — Да.

Алан молча смотрел.

— Кровь, — сказало лицо.

Алан на мгновение задумался, затем выдвинул ящик с посудой и достал самый острый нож.

Лицо улыбнулось:

— Кровь.

Он не думал, что сможет справиться с этим, но все оказалось проще, чем он ожидал. Он провел лезвием по запястью, сильно нажимая, глубоко вдавливая, и кровь потекла в кастрюлю. В ночной темноте она казалась черной.

Боль усиливалась, пенящееся лицо его отца краснело и улыбалось. Он понял, что слабеет, и что некому будет есть макароны с сыром.

Если бы он не был так слаб, то улыбнулся бы и сам.

Перевод Игоря Шестака

И я здесь, сражаюсь с призраками

Мне всегда нравилась эта история. Она была отвергнута почти всеми журналами на планете, прежде чем, наконец, найти дом, так что, возможно, мое отношение предвзято, и она действительно не очень хороша. Но эта история очень важна для меня, потому что она, по сути, четыре моих сна, которые я немного изменил и связал вместе рыхлой повествовательной нитью. Я украл название из пьесы Ибсена «Кукольный дом».[22]

* * *

Теперь я не всегда могу разобраться. Раньше это было легко, между ними существовало четкое различие. Но с тех пор, как Кэти ушла, разница постепенно стала менее заметной, различия размыты.

Теперь у меня нет посетителей. Они тоже ушли с Кэти. А если я еду в город, меня избегают, шепчутся обо мне, как об объекте для неприятных шуток. Теперь дети рассказывают ужасные истории обо мне, чтобы пугать своих младших братьев.

И их братья напуганы.

И они тоже.

И их родители тоже.

Поэтому я стараюсь покидать территорию как можно реже. Когда я иду в магазин, я накупаю продукты, а затем сижу в своем маленьком владении, пока мои запасы не закончатся и мне придется снова выходить.

Когда я выбираюсь в город, то замечаю имена, вырезанные снаружи на воротах за подъездной дорожкой. Непристойные имена. Конечно, я никогда не видел виновных. И если они когда-нибудь увидят, что я иду к ним по лесистой дороге, я уверен, они побегут как сумасшедшие.

Они не знают, что их город находится на окраине. Они не знают, что мой дом находится на границе. Они не знают, что я единственный, кто их защищает.

В последний раз, когда я ходил за припасами, город больше не был городом. Это была ярмарка. Но я не был удивлен; это казалось совершенно естественным. И я не был дезориентирован. По приезду в город, я собирался зайти в магазин Майка, но, дойдя до середины улицы, понял, что должен идти в дом развлечений.

Я услышал дом развлечений раньше, чем увидел его. Смех. Возмутительный, грубый, безудержный смех. Непрерывный смех. Голос принадлежал механической женщине — пятнадцатифутовой Аппалачской женщине с грязными конечностями, еще более грязной одеждой и жутко ухмыляющейся щербатой пастью. Она была подвешена за пояс и роботизировано сгибалась пополам, вверх и вниз, вверх и вниз, с Аппалачским хохотом.

Эта женщина напугала меня. Но я купил билет и бросился мимо нее в дом развлечений, в черную дыру лабиринта, который извивался, переплетался и петлял, заканчиваясь в грязной бесцветной комнате без мебели и с окнами, которые открывались на нарисованные сцены. Комната была построена под углом в сорок пять градусов, и дверь вела в нижний правый угол. Мне пришлось бороться с наклоном, чтобы добраться до выхода в левом верхнем углу.

Через поддельные окна я все еще слышал смех Аппалачской женщины.

Дверь наверху вела в переулок. Настоящий переулок. А когда я переступил порог, дома развлечений уже не было. Дверь стала стеной.

В переулке пахло французской едой. Узкий, темный, вымощенный булыжником, он хранил запахи суфле и фондю. В одном из дверных проемов прятался карлик и смотрел на меня. В другом дверном проеме было что-то еще, что я боялся признать.

Похлопывание по плечу заставило меня подпрыгнуть.

Это была Аппалачская женщина, только уже не механическая, а человеческая, моего роста и не смеялась. Одной рукой она указывала вниз, на темную лестницу, которая вела в переулок. В другой руке она держала скалку.

— Выключи свет в конце коридора, — приказала она.

Я спустился по лестнице. Было холодно. Но это была не единственная причина, по которой я дрожал.

Я повернулся, намереваясь снова подняться наверх.

Женщина все еще указывала. Я мог видеть ее силуэт на фоне пасмурного неба над переулком, обрамленный входом на лестницу.

— Выключи свет в конце коридора, — повторила она.

Я начал спускаться.

Коридор был длинным, очень длинным. И темным. Двери открывались с каждой стороны, но я почему-то знал, что они никуда не ведут. В конце коридора находились две комнаты, одна из которых была освещена, другая — темна.

Я медленно двинулся вперед. По бокам, через другие двери, я слышал шепот и шарканье. Краем глаза я видел скрытые тени, быстрые, стремительные, преследующие. Я смотрел прямо перед собой.

Я испугался, когда приблизился к концу коридора, мой страх сосредоточился на освещенной комнате. Это было нелогично, но это правда. Я должен был выключить свет, но боялся комнаты со светом в ней. Темная комната пугала только потому, что в ней было темно. Освещенная комната пугала, потому что в ней что-то было.

Я дошел до конца коридора и быстро нырнул в темный дверной проем. Я часто дышал, мое сердце колотилось так громко, что я слышал его. Дрожа, я потянулся из-за угла в другую комнату и нащупал выключатель. Я щелкнул выключателем и…

Я был на ферме в Аризоне с мужчиной и двумя детьми, которых никогда раньше не видел, но знал, что это мой дядя и кузены.

Мне было восемь лет. Я жил с ними.

Мой дядя смотрел из окна пустого фермерского дома на сухие пыльные просторы пустыни, простиравшееся во все стороны.

— Принеси нам что-нибудь поесть, — сказал он Дженни, моей кузине.

Она прошла на кухню без мебели и заглянула в каждый шкафчик. Ничего, кроме пыли.

— Кто бы здесь ни жил, еды он не оставил.

Она ждала ответа дяди, а когда он ничего не сказал, пожала плечами и, взяв метлу, прислоненную к стене, начала выметать грязь из дома.

В ту ночь мы спали на полу.

На следующий день дядя встал еще до рассвета, верхом на тракторе пытался возделывать эту сухую бесполезную землю, пытался вырастить нам немного еды. Дженни развешивала занавески, решив сделать дом пригодным для жилья.

Тогда мы с Лейном пошли поиграть. Мы гуляли, осматривались, разговаривали, бросали комья грязи, решили построить клуб. Он убежал и принес нам два совка, и мы начали копать. Мы оба хотели подвал в нашем клубе.

После почти часа копания под жарким Аризонским солнцем наши инструменты наткнулись на дерево. Мы копали быстрее, глубже и сильнее и обнаружили, что дерево было частью люка. Я повернулся к моему кузену.

— Интересно, что под ним?

— Есть только один способ узнать, — сказал он. — Открыть его.

Тогда я просунул руки под доску и потянул вверх. Холодная дрожь пробежала по мне, когда я увидел лестницу, спускающуюся в землю. Лестницу, ведущую в коридор. Я обернулся, и мой кузен был уже не мой кузен, а ухмыляющаяся щербатая Аппалачская женщина.

— Выключи свет в конце коридора, — сказала она.

Я стоял перед магазином Майка, сбитый с толку. Я не знал, где нахожусь. Что случилось с коридором? Я удивился. Где же женщина? Мне потребовалось около минуты, чтобы привыкнуть. Потом я понял, что это — реальность; ярмарка, переулок, коридор и ферма — нет.

И мне стало страшно. До этого, происшествия всегда казались снами. Даже когда они начинали происходить днем, они были явно иллюзиями, соседствующими с реальным миром. Но теперь иллюзии стали естественными, сюрреализм — реальным.

Я проигрывал битву.

Если бы только Кэти была рядом. Мы вдвоем могли сдержать прилив; мы вдвоем могли перекрыть поток. Возможно, у нас даже было бы какое-то подобие нормальной жизни.

Теперь, впрочем, я был один.

И они становились сильнее.

* * *

Прошлой ночью это был паук.

День был долгий, без происшествий. По крайней мере, никаких злонамеренных происшествий. Весь день я расчищал тропинку, ведущую через лес к пруду. Старая тропинка заросла сорняками из-за того, что ее не пользовались и за ней не ухаживали. Хотя день был прохладным и даже немного пасмурным, работать было тяжело. К тому времени, как я собрался уходить, мне было жарко, я устал и вспотел, как свинья.

Я заслужил ванну.

Я решил воспользоваться ванной комнатой на третьем этаже, маленькой, занимающей место размером с чулан, с туалетом, ванной и раковиной. Вода была успокаивающей и приятной, поэтому я откинулась назад и расслабился, устраиваясь поудобнее. Я заснул в ванне.

Когда я проснулся, что-то было не так. К этому времени вода в ванне была еще теплой, но не настолько теплой, чтобы остановить появление мурашек на моей руке. Испугавшись без особой причины, я поспешно открыл слив, затем встал из ванны и схватил полотенце, чтобы вытереться.

Именно тогда я заметил паука. Черный и большой, как яблоко, с ярко-голубыми глазами и рядом синих зубов-пуговиц, он висел на ниточке посреди ванной комнаты. Не знаю, как я мог пропустить его.

Он начал двигаться ко мне; медленно, равномерно, все еще подвешенный на своей нити, как будто вся паутина была что-то типа дорожки на потолке. Я прижался к стене, обнаженный и дрожащий. Паук продолжал наступать.

В отчаянии я перепрыгнул через край ванны, ударившись коленом о край, и покатился по полу под висящим существом. Я поднялся на пульсирующее колено и попытался открыть дверь ванной, которую по глупости запер.

Но я был недостаточно быстр. Паук и его нить приближались ко мне все быстрее, набирая скорость.

Я снова перекатился под него и прыгнул обратно в ванну, как раз когда последняя струйка воды закружилась в водостоке. У меня началась клаустрофобия. Ванная комната казалась меньше с каждой секундой. Унитаз не в том месте — я думал бессвязно. Раковина занимала слишком много места. Я обнаружил, что мне некуда идти, кроме как по узкому проходу, который охранял паук.

Может быть, на этот раз мне удастся добраться до двери. Боль в колене стала почти невыносимой. Я взобрался на край ванны, прижался к боковой стене и проскользнул мимо висящего ужаса, его большое волосатое тело было в полу дюйме от моего.

Я подошел к двери и одновременно обернулся. Никаких шансов. Времени не было. Паук направлялся прямо к моему лицу, двигаясь быстро и ухмыляясь.

А потом все исчезло.

Это был еще один из их трюков. Я рухнул на пол, пот лился с каждого дюйма моего тела, хотя температура была едва выше нуля. Я должен был знать с самого начала, то, что мы с Кэти всегда знали, но я не понимал этого, пока все не закончилось. Я воспринимал это как реальность на протяжении всего пути.

Я проигрывал битву.

Этим утром я проснулся рано. Решил провести день, просто готовя. Это меня расслабляет. Это позволило бы мне придумать способ борьбы с этим вторгающимся безумием. Я встал с кровати и накинул халат. Мои глаза все еще были полузакрыты, и я потер их, чтобы лучше видеть.

Именно тогда я и заметил комнату.

Это была вовсе не моя спальня, а боулинг-клуб. Я сидел рядом с пожилой парой, которая насмешливо смотрела на меня, словно ожидая, что я что-то скажу.

— Простите, — пробормотал я. — Я не расслышал.

Старик встал с фанерного складного стула и схватил большой черный шар для боулинга.

— Я сказал: «Хочешь пойти первым?» — повторил он. Он вышел на дорожку.

— Неважно. Я пойду.

Он покатил шар по дорожке, и тот, удаляясь, становился все больше. Мои глаза следили за шаром до кеглей, но кеглей не было. Вместо них стояла группа людей в форме кеглей, не двигаясь, пока шар катился к ним, увеличиваясь в размерах.

Одной из них была Кэти.

— Боже мой! — я заплакал. К счастью, старик не очень хорошо играл в боулинг, и мяч соскользнул в желоб, не задев Кэти.

— Нехорошо, Хьюберт, — сказала пожилая дама через два стула от меня.

Я не мог в это поверить. Я вскочил со стула, побежал по дорожке и схватил Кэти на руки.

— Смотрите! — объявил Хьюберт. Он снова покатил мяч, а я стоял там, человеческая кегля для боулинга, не в силах пошевелиться, держа Кэти, пока мяч катился все ближе. Я почувствовал ветер, когда чудовищный предмет пролетел мимо нас.

Хьюберт разговаривал со своей женой и снова собирался играть в боулинг, поэтому я перекинул Кэти через плечо (она была легкой) и побежал по дорожке мимо пожилой пары к двери. За пределами боулинг-клуба мой дом представлял собой лабиринт обшитых панелями комнат с красными коврами и голыми лампочками, свисающими с низких потолков. В каждой комнате было несколько дверей и каждая дверь вела в другую комнату, которая, в свою очередь, вел в другие комнаты.

Я просто бежал. С Кэти на плече я бежал. Позади нас раздался звук опрокидываемых кеглей. Громко.

Только это были не кегли.

Комнаты, по которым мы бежали, теперь были обставлены мебелью. В одной была низкая кушетка, в другой — кровать. Стало попадаться больше кроватей, и в одной из комнат, через которую мы пробежали, на водяной кровати сидели мужчина и женщина.

Стало ясно, что мы бежали по задворкам какого-то чудовищного борделя.

Потом дешевые, обшитые панелями комнаты закончились, и мы оказались в моей комнате, в моем доме. Кэти и я.

Я вернул ее.

Она все еще была в каком-то трансе, но ее глаза начали двигаться, и мне показалось, что я увидел, как шевельнулся ее левый мизинец. Я быстро отнес ее в ванную комнату и осторожно опустил в ванну, включил холодную воду и плеснул ей в лицо, чтобы разбудить. Но вода была для нее как кислота, и она начала растворяться в жидкости.

И она исчезла.

Откуда-то донесся смех.

Это была последняя капля. Я могу принять что угодно, только не это… осквернение моей жизни с Кэти. И вдруг мне стало все равно, что происходит. Я просто хотел спасти себя, сохранить рассудок, убраться оттуда к чертовой матери.

Даже не остановившись, чтобы надеть настоящую одежду, все еще в халате, я выбежала из дома в гараж, где меня ждала машина. Я снял ключ с крючка на стене из прессшпана, сел в машину и захлопнул дверцу. Машину было сложновато завести, так как ею не пользовались после ухода Кэти, но, в конце концов, она заработала.

И я уехал.

Я ехал прямо по городу, даже не глядя по сторонам. Люди, должно быть, думали, что я сошел с ума. Я так давно не садился за руль, что не очень хорошо знал местность и не знал, куда ведут многие дороги. Но это не имело никакого значения. Я просто ехал. И ехал быстро.

Машина остановилась около полудня в незнакомом городе. Из-под капота повалил дым, и я въехал на заправку. Механик в засаленных джинсах и заляпанной маслом футболке вышел из гаража и открыл капот. Я вышел из машины, чтобы присоединиться к нему.

— У вас протекает радиатор, — просто сказал он.

— Ты можешь это починить? — спросил я.

Он закрыл капот и посмотрел на меня, вытаскивая тряпку из кармана, чтобы вытереть руки.

— Я могу либо починить его для вас, либо заменить радиатор. У меня много деталей на заднем дворе.

— Что из этого дешевле? — спросил я.

— Починка. Это только на время, но, по крайней мере, должно хватить на несколько месяцев.

— Прекрасно, — сказал я. — Чини.

Он сказал, что это займет пару часов. Поскольку мне предстояло убить полдня, я пошел прогуляться по главной улице города. Она была не очень большой. Я прошелся по единственному туристическому магазину, заглянул в книжный, сел и выпил чашку кофе в грязной кофейне, и у меня было еще больше часа до того, как механик сказал, что он закончит.

Я решил исследовать городской универмаг.

Я просматривал поздравительные открытки, раздумывая, предупредить ли мне Кэти о своем приезде или просто заскочить без приглашения, когда раздался выстрел. Я повернулся к входу и увидел, что в универмаг ворвалась и рассредоточилась банда террористов, похожих на коммандос. Я упал на землю.

Пулеметная очередь уничтожила светильники, и магазин погрузился в полумрак. Одна женщина закричала и была застрелена.

— Оставайтесь на месте, не двигайтесь, и все будет в порядке! — объявил главарь террористов. Он подошел к ближайшей ко мне кассе, и я увидел, что он натянул на голову лыжную маску. Как и все остальные, он был одет во все черное. Он взял телефонную трубку, набрал номер и заговорил в микрофон.

— Не двигайтесь, — снова предупредил он, и его голос эхом разнесся по всему магазину.

Почувствовав руку на своем плече, я обернулся, ожидая выстрела, но вместо этого увидел мужчину в костюме-тройке, лежащего на полу рядом со мной. Бейдж на его пиджаке гласил: «мистер Боулз, менеджер».

— Пошли, — прошептал он мне. — Нам нужно подняться наверх. Это наша единственная надежда.

Внезапно в обувном отделе началась стрельба и суматоха, и лидер террористов покинул нас, чтобы разобраться там.

— Сейчас же! — прошептал управляющий.

На четвереньках мы добрались до эскалатора. Как и свет, он был выключен. Мы поползли вверх по зазубренным металлическим ступеням, держа головы ниже перил, поднялись на второй этаж и…

Мы стояли на краю утеса с видом на пляж. Внизу наши люди весело играли на солнце и песке, резвились в воде. Мы наблюдали за ними.

— Им все равно, даже если они никогда не покинут пляж, — с отвращением сказал управляющий. — Посмотри на них. Им действительно все равно.

И они ничего не делали. Хотя с трех сторон песчаная полоса была окружена большим утесом, на уступе которого мы стояли, а с другой стороны — океаном, люди нисколько не чувствовали себя в ловушке. Они были просто счастливы, что остались живы.

— Ну, мы не можем просто сидеть и развлекаться, — сказал менеджер. — Мы должны выбираться отсюда.

Перспектива пугала меня. Я никогда не был вдали от пляжа, и даже восхождение так высоко на утес стало для меня серьезным шагом.

Но я знал, что он прав.

Мы начали подниматься.

Утес состоял в основном из песка высотой в несколько тысяч футов. Надо было очень осторожно подниматься. Один неверный шаг, и мы разобьемся насмерть. Несколько раз один из нас делал неверное движение, сползал на пару футов вниз по песку, прежде чем снова найти опору.

Когда мы добрались до вершины, было уже темно.

Мы проползли последние несколько футов через край и оказались на парковке огромного особняка. В огромном доме горел свет, и до нас доносился запах множества изысканных блюд.

Мы спрятались за кустом.

— Это дом босса, — прошептал я.

— Да, — прошептал в ответ управляющий. — Кто из нас будет спрашивать?

— Ты, — сказал я ему. — Я боюсь.

— Хорошо.

Менеджер огляделся вокруг, чтобы убедиться, что нас никто не видел, и побежал через дорогу к двери. На деревьях вокруг нас зажглись огни и зазвенели колокольчики, и менеджера скосило автоматной очередью. Внезапно меня схватили за шею и…

Я сидел в своей машине. В своем гараже.

Я никогда не уезжал.

Я никогда не смогу уехать.

Честно говоря, я не знаю, как долго пробыл в этом доме. Я не знаю, почему мы с Кэти переехали сюда, и не могу вспомнить, как все это началось. Я даже не знаю, сколько дней, недель, месяцев, лет или десятилетий назад Кэти оставила меня. Пока я просто существую. Каждый день похож на любой другой, и я не могу их различить. Мой распорядок установлен, и я редко отклоняюсь от него.

Когда Кэти была здесь, все было по-другому. Мы, конечно, выполняли свои обязанности, но и жили своей жизнью. У нас были друзья. И мы были вместе, как бы это, сентиментально и банально, ни звучало.

Но даже тогда они становились сильнее. Наши ночи, все больше и больше, были заняты этим… боем. Наши сны стали меньше принадлежать нам. Нам стало сложнее быть вместе.

Все-таки Кэти пришлось уйти. Она тоже понимала, где мы находимся, где находится этот дом, что будет, если мы уйдем, но, в конце концов, ей стало все равно. Ответственность была слишком велика для нее.

Однако я не мог уйти.

И вот я здесь — изолированный, отчасти по собственному выбору, отчасти по обстоятельствам, в этом доме. Один. И я остался здесь, пытаюсь понять, что делать дальше, пытаюсь разобраться, что реально, а что нет. Мне некому помочь, а с этими последними событиями я не знаю, сколько еще смогу продержаться в одиночестве.

Мне нужна Кэти.

Но Кэти ушла.

И я здесь, сражаюсь с призраками.

Перевод Игоря Шестака

Ребенок

Был конец восьмидесятых. Я ехал с друзьями по полуразрушенному промышленному району Лос-Анджелеса на концерт. Выглянув в окно, я увидел трех грязных мальчишек, стоявших на коленях перед картонной коробкой на пустыре. Они явно смотрели на что-то в коробке, и я подумал: мертвый ребенок. Не знаю, почему эта мысль пришла мне в голову, но на следующий день я сел и написал этот рассказ.

* * *

— Ты иди первым.

— Нет, ты.

— Нет, ты.

Стив, всегда самый храбрый, просунул голову в открытую дверь и заглянул в темное нутро заброшенного склада.

— Алло-о-о-о! — позвал он, надеясь услышать эхо. Его голос замер, как будто его поглотила тьма, стены. Кто-то — Билл, Джимми или Шон — толкнул его сзади, и он почти потерял равновесие и ввалился через дверь в здание, но замахал руками, удержался, и быстро выпрыгнул обратно в безопасность на свежий воздух. Он резко повернулся к ним, его лицо пылало от гнева, он был готов избить до полусмерти того, кто это сделал, но все трое смотрели на него невинными глазами. Он посмотрел на них и рассмеялся.

— Слабаки, — сказал он.

Джимми повернулся к Стиву. Нервно щелкая выключателем фонарика, он спросил: — Мы действительно идем внутрь?

Стив презрительно посмотрел на него.

— Конечно, — сказал он. Но он и сам был далеко не уверен. Дома, сидя на цементной дорожке, в окружении домов, заполненных взрослыми, эта идея казалась хорошей. Они возьмут с собой фонари, веревки и металлоискатель Билла и обследуют старый заброшенный склад. Ни у кого из них не хватило духу подойти к складу в одиночку — даже днем. Но вместе они смогут исследовать старое здание, сколько душе угодно, проникнуть в его неизмеримые глубины и извлечь оттуда все сокровища, какие только смогут найти.

Однако сейчас, стоя перед многоэтажным зданием и глядя в темный дверной проем, эта идея не казалась ни такой уж хорошей, ни такой осуществимой. Теоретически они должны быть храбрее в группе, чем по отдельности. Безопасность была в количестве. Но оказалось, что вместе они боялись не меньше, чем порознь. Стив посмотрел на верхнюю часть здания, на голую бетонную стену, почерневшую от копоти, где когда-то в ночной тишине вспыхивало пламя, устремленное к Луне, и молча надеялся, что один из них струсит. Может быть, Шон, самый младший из них, заплачет и захочет домой.

Но все трое молча смотрели на него, ожидая, какое он примет решение.

— Пошли, — сказал он, включая фонарик.

Они медленно, тихо, осторожно вошли в открытую дверь склада — Стив впереди, Джимми и Билл следом, Шон замыкал шествие. Гравий и обугленные обломки хрустели под ногами.

— Я не хочу быть последним! — внезапно сказал Шон. — Я хочу быть посередине!

— Джимми! Поменяйся! — прошипел Стив. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из них разговаривал, но уж если заговорили, пусть лучше шепчутся. Правда, он не совсем понимал, почему.

— Почему я? — прошипел в ответ Джимми.

— Потому что я так сказал! — ответил ему Стив.

Джимми и Шон поменялись местами, и все они придвинулись ближе друг к другу.

Они шли дальше во тьму. Вскоре дверной проем превратился в пятно квадратного белого света позади них, больше не дававшего никакого освещения. Гравий хрустел под ногами, когда они шли, фонарики нервно играли на стенах и полу. Тонкие желтоватые лучи, пронизывающие темноту, делали окружающий мрак еще темнее.

— Я не думаю, что нам можно здесь находиться, — прошептал Билл.

— Конечно, нет, — прошептал в ответ Стив. — Но это никого не волнует. Место заброшено.

— Я имею в виду, что другая половина находится за границей.

Все остановились. Никто из них об этом не подумал. Несмотря на то, как это выглядело на картах, они все знали, что граница между Калифорнией и Мексикой не была прямой линией. Несколько магазинов и домов по всему городу располагались по обе стороны границы, и многие из них имели комнаты, которые были технически в обеих странах.

Видения того, как он падает на какой-то случайный кусок бетона и ломает ногу в мексиканской части склада, ворвались в сознание Стива. Он не знал, что будет потом, если это случится. Придется ли его срочно везти в мексиканскую больницу? Мексиканской скорой помощью? Или ему придется ползти обратно через невидимую границу в свою страну?

— Не беспокойся об этом, — сказал он вслух. Они снова пошли.

Хотя было слишком темно, чтобы разглядеть боковые стороны склада, у Стива возникло ощущение, что стены сузились, и теперь они шли через комнату, намного меньшую, чем та, в которую они вошли. Он посветил фонариком влево и вправо, следуя контурам пола, но его луч был недостаточно силен, чтобы достичь стены. Он решил изменить курс, найти стену и идти по ней, вместо того чтобы спотыкаться в чернильной темноте в центре здания. Он свернул на тридцать градусов, и остальные ребята последовали за ним.

Он ударился головой о балку. Стив закричал, и его правая рука мгновенно метнулась ко лбу, чтобы проверить кровь. Пальцы оказались сухими. — Господи! — сказал он.

— В чем дело? — голос Шона прозвучал испуганно.

— Ничего.

Стив посветил фонариком на деревянную балку. Но это была не балка. Он достиг стены. Его глаза и фонарик сосредоточились на полу, на большом отверстии в нижней части стены. Он посветил фонариком влево и вправо и увидел несколько таких же отверстий, достаточно больших, чтобы в них мог пролезть человек. Он опустился на колени и подполз к ближайшему, посветив фонариком в соседнюю комнату. Она выглядела точно так же.

— Давайте залезем, — сказал он, — посмотрим, что там, с другой стороны.

— Нет! — сказал Шон.

Стив знал, что чувствовал Шон, но теперь его страх был подчинен духу приключений. Они пришли сюда исследовать, и они будут исследовать.

Он прополз через дыру.

— Стив! — закричал Шон.

— Лезьте сюда. Здесь нет никаких монстров.

Из-за стены донеслось какое-то неразборчивое бормотание, потом Джимми просунул голову. Шон, карабкаясь, последовал за ним, и Билл, сразу за ними. Они встали и отряхнулись, Джимми смахнул с волос что-то похожее на паутину.

— Что нам теперь делать? — спросил Билл.

— Обыщите все вокруг.

Стив пошел вдоль стены, держа левую руку в постоянном контакте с гладким бетоном.

— Мы сможем найти дорогу назад? — спросил Шон.

— Не беспокойся об этом, — сказал Стив.

Здесь на полу было не так много обломков, и земля под ногами казалась гораздо мягче, она была похожа на грязь. Стив на секунду направил фонарик вверх, но потолка не увидел.

Они продолжали идти.

Четверо мальчишек прошли мимо ряда дверей. Стив повернул в одну из них, остальные последовали за ним. Они находились в комнате гораздо меньших размеров, и их фонарики освещали стены с обеих сторон. Они вышли из комнаты через другую дверь и оказались в похожем на пещеру помещении с бесконечно высоким потолком. Их шаги отдавались эхом.

Стив больше не шел вдоль стены, а водил лучом взад и вперед по земле перед собой, чтобы быть уверенным, что впереди. Свет коснулся древнего гниющего ящика в луже с грязной водой, прошелся по нескольким кускам дерева и штукатурки и остановился на чем-то маленьком, гладком и коричневом.

Ребенок.

Стив застыл на месте, глядя на младенца, попавшего в луч света. Шон врезался ему в спину, Джимми и Билл, шедшие бок о бок, наткнулись на Шона.

Ребенок явно был мексиканцем и явно мертв. Он лежал скрюченный и неподвижный, наполовину в луже стоячей воды. Цепочка маленьких муравьев огибала его жировые складки и входила в открытый беззубый рот. Стив медленно двинулся вперед и осторожно коснулся кожи ребенка. Она была холодной, мягкой и губчатой и слегка пружинила от прикосновения его пальца. Он тут же отпрянул.

— Что это? — спросил Шон. Его голос был более приглушенным, чем обычно. Стив не мог сказать, то ли от благоговения, то ли от страха.

— Это ребенок.

— Как он сюда попал?

Стив покачал головой. Он и сам не знал. Неужели ребенок родился на складе, а мать бросила его умирать в темноте заброшенного здания? Или ребенок родился мертвым и остался здесь? Может быть, его привезли нелегалы, пытавшиеся проникнуть в страну, и случайно оставили?

Стив осторожно обошел мертвого младенца. Он был маленьким, на его теле не было волос. На вид ему было не больше недели.

Луч фонарика коснулся белых глаз ребенка и отразился в них.

Он молча опустился на колени перед младенцем и заглянул ему в лицо, восхищенно глядя на его чистое невинное выражение. Он никогда не видел ничего подобного. Мертвые глаза ребенка смотрели в ответ, ничего не видя, видя все, зная все.

Джимми опустился на колени рядом со Стивом и посмотрел на мексиканского ребенка, пытаясь понять, что же здесь такого интересного.

Билл, захваченный выражением надежды на лице младенца, столь неуместным в этих ужасных обстоятельствах, тоже наклонился.

Шон, тихо опустившись на колени, завершил полукруг.

Низкие станины, украденные из наборов для барбекю матерей и отцов, стояли перед алтарем, как скамьи. Свечи разных цветов и размеров, также украденные, тускло горели в самодельных подсвечниках. Перед скамейками, на самом алтаре, ребенок сидел в ящике из-под Кока-Колы, глядя в темноту. Ящик был выкрашен в золотой цвет.

Луч фонарика, закрепленного на картонной коробке, упал на белые глаза ребенка и отразился в них.

Теперь их было больше четырех. Почти двадцать детей примерно одного возраста молча сидели на скамейках, глядя на мертвого младенца. Никто из них не говорил. Никто из них никогда не говорил.

Стив опустился на колени перед ребенком, погруженный в свои мысли. Он увидел муравья, медленно ползущего по толстой коричневой ручке ребенка, и стряхнул его. Муравей полетел в темноту.

Слева от Стива послышался шелестящий звук, и он обернулся, чтобы посмотреть, что вызвало этот шум. Новый ребенок — девочка — появился из глубины склада. Ее красивое голубое платье было грязным, по лицу катился пот. Было очевидно, что она некоторое время бродила в темноте, пытаясь найти их.

Стив улыбнулся ей. Он ничего не сказал, но она поняла.

Она опустилась на колени рядом с ним перед ребенком. Ее лицо выражало восторг.

Через несколько минут девочка достала из маленькой сумочки мертвую ящерицу. Она осторожно взяла ее за хвост и бросила в круглый аквариум перед ребенком. На долю секунды вспыхнула яркая вспышка, и ящерица растворилась в пузырящейся жидкости внутри чаши.

Стив погладил девушку по голове, и она улыбнулась, гордясь собой.

Они сидели молча, глядя на ребенка.

Одна из свечей догорела до конца и после нескольких последних вздохов жизни, нескольких последних вспышек огня, погасла.

Они сидели молча, глядя на ребенка.

Одна за другой погасли свечи, окружавшие скамьи и алтарь. Когда последняя из них, наконец, потухла, дети на скамейках встали и молча, гуськом, пошли в темноту. Девушка тоже встала, отодвинулась от Стива и направилась туда, откуда пришла. Джимми, Билл и Шон подошли к алтарю, где все еще стоял на коленях Стив. Они на мгновение наклонились, а затем встали все вместе.

Они накрыли ящик ребенка черной тканью.

Возвращаясь по лабиринту склада к выходу, Стив удивлялся, как он вообще мог бояться здания. Теперь здесь было уютнее, чем дома, и даже маленький Шон шел по дороге без света. Все настроение этого места изменилось.

И все из-за ребенка.

Как всегда, яркий дневной свет резал глаза, когда они выходили из склада. Остальные дети уже ушли, направляясь домой, и их нигде не было видно. Стив прищурился от яркого солнечного света, стараясь сдержать слезы.

— Который час? — спросил он.

Билл улыбнулся. — После обеда и перед ужином.

Стив нахмурился. — У кого-нибудь есть часы?

— Около трех, — сказал Джимми.

Они пошли дальше. Билл поднял палку и бросил ее в кусты. Над головой, в ясном голубом небе, опережая на несколько секунд звук, проплыл самолет, оставляя за собой в воздухе белоснежный след.

— Он кажется таким одиноким, — сказал Шон.

Стив посмотрел на него. — Что?

— Он кажется таким одиноким. Неужели ты этого не чувствуешь? Я имею в виду, что Он делает, когда нас там нет? Он совсем один.

Стив уставился на Шона. Он думал о том же, стоя на коленях перед ребенком. Он поднял камень и посмотрел на него. Камень напоминал лягушку. Он зажал его между большим и указательным пальцами и бросил. Камень просвистел в воздухе и ударилась о дерево.

— Он один, — сказал он.

— Ему и не нужно никого.

— Что мы можем сделать? — спросил Джимми.

— Следуйте за мной.

Шон побежал вниз по тропинке через овраг и вверх по холму к своему дому. На бегу он оглянулся на Стива:

— Я берег это.

Он повел через стену олеандров на задний двор и открыл потайную дверь в клуб. Здание клуба практически не использовалось с тех пор, как они нашли ребенка. Остальные трое последовали за ним.

— Смотрите, — сказал Шон.

В центре комнаты, в золотом ящике из-под Кока-Колы, лежала маленькая девочка. Она была мертва. У ее ног Шон высыпал полную банку пойманных им черных муравьев, надеясь, что они поползут по ее телу, но вместо этого они ползали по полу и деловито пытались найти выход из клуба.

Стив опустился на колени перед ребенком. — Кто она?

— Минди Мартин.

— Дочь миссис Мартин?

Шон кивнул.

Стив посмотрел на него. — Как ты ее заполучил?

Шон улыбнулся. — Это мое дело.

— Она уже умерла или ты… убил ее?

— Разве это имеет значение?

— Нет. Думаю, нет.

Стив заглянул в коробку и нерешительно протянул палец. Кожа девочки была холодной и упругой. Он почувствовал мгновенное восхищение Шоном.

— Как давно она у тебя?

— Со вчерашнего дня. Я получил коробку на прошлой неделе и покрасил ее, но мне не давали девочку до вчерашнего дня.

Стив встал:

— Давай отнесем ее туда.

Шон занервничал:

— Думаешь, она ему понравится?

— Есть только один способ это выяснить.

Шон достал из кармана черную тряпку и расстелил ее поверх ящика. Все четверо подняли ребенка, каждый взял за угол коробки. Они перенесли ее через потайной вход. Шон закрыл клуб, и они пошли через олеандры.

— Эй, что вы делаете?

Мать Шона вышла на заднее крыльцо и уставилась на них. — Куда вы идете?

Четверо мальчишек остановились, глядя, то друг на друга, то на нее.

— Ничего, — ответил Шон. — Мы просто играем.

— В какую игру?

— Церковь.

Она выглядела удивленной.

— Церковь?

Все четверо мальчишек кивнули.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Хорошо. Но тебе лучше вернуться к ужину.

— Обязательно, — сказал Шон.

Они пронесли коробку через олеандры и направились к складу.

Перевод Игоря Шестака

Возвращение домой

Родители одного моего друга развелись, когда ему было десять лет. Он был старшеклассником, когда его отец женился снова, но новая жена отца моему другу никогда не нравилась. По его мнению, она была сущей ведьмой, хотя мне казалась вполне нормальной.

Мы перестали общаться, но когда через несколько лет встретились, он все еще продолжал жаловаться на злую мачеху. «А ведь твой отец мог жениться на ком-нибудь гораздо хуже…» — подумал я.

* * *

Самолет уже приземлялся, а я все еще пытался придумать, что же сказать. Ситуация была неловкая. Я десять лет пытался убедить отца попробовать встречаться с другими женщинами, но теперь, когда он, кажется, нашел кого-то, кто ему небезразличен, меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, я любил своего отца и хотел, чтобы он был счастлив. С другой стороны, я все еще любил маму и, где-то в глубине души, не мог отделаться от ощущения, что найдя кого-то другого, отец предает ее память.

И, возможно, он любит эту женщину, больше чем любил мою мать.

Полагаю, это был мой самый главный страх. А что если он действительно нашел кого-то, кого любит больше чем мою мать? Что, если его чувства нашли в ней не просто отклик, а замену? Женщину, которая заменит место моей матери в его эмоциональной иерархии.

Должен признать, это был больше детский страх. Незрелое, ребяческое беспокойство. Мать была бы очень рада за него. Она бы не хотела, чтобы отец навсегда остался в том безбрачном состоянии добровольного изгнанника из общества, в котором жил после ее смерти. И я тоже очень хотел, чтобы он был счастлив.

Просто не хотелось, чтобы его счастье было попыткой заменить мать.

Я снова взглянул на сложенное письмо в руке.

Я нашел кое-кого, кто мне весьма дорог, для него было типично писать в таком официозном стиле. Мне хотелось бы вас познакомить.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрыл глаза. Хотелось бы, чтоб она мне понравилась. На самом деле. Надеюсь, так и будет.

Через два часа самолет приземлился в Лос-Анджелесе. Я высадился, забрал свой багаж и перешел на другую сторону улицы, направляясь к кофейне, где меня собирался встретить отец. Он стоял на парковке возле открытого багажника своего новенького «Понтиака», улыбался и выглядел лучше, чем когда либо. Изможденность, которая, казалось, навсегда запечатлелась в его чертах, исчезла, а прежде бледная кожа выглядела здоровой и загорелой. Он, как всегда, был одет в деловой костюм — жилетка, галстук, всё как полагается. Моя одежда была и стильной и аккуратной, но рядом с отцом я чувствовал себя одетым скромно.

— Рад тебя видеть, — сказал он, протягивая руку.

— Я тоже.

Удержаться от улыбки было невозможно. Отец отлично выглядел, был здоровым, подтянутым и счастливым. Я пожал его руку. В нашей семье никогда особо не любили внешне проявлять эмоции, и пожатие рук было самым явным выражением родственных чувств при посторонних. Отец взял один из моих чемоданов и положил в багажник. Рядом я разместил второй.

— Как твои дела? — спросил он.

— Все как обычно — улыбнулся я. — А в твоей жизни, похоже, всё наладилось.

Отец от души расхохотался, и внезапно я понял, что давно не слышал, чтобы он так смеялся.

— Да, — сказал отец. — Так и есть. Сущая правда.

Он открыл мне дверцу, я сел в машину и скользнул по сиденью, чтобы открыть дверь с его стороны.

— Так как ее зовут? — спросил я. — Ты мне так и не сказал.

Отец загадочно улыбнулся.

— Скоро узнаешь.

— Да ладно тебе.

— Через десять минут мы будем дома. — Отец дал задний ход и посмотрел на меня. — Как же здорово снова увидеть тебя, сын. Я рад, что ты приехал меня навестить.

Знакомыми переулками мы ехали к дому. Он находился не в десяти, и не двадцати минутах езды от аэропорта. Даже по пустой трассе, до нашего дома в Лонг-Бич было добрых сорок пять минут езды; мы же оказались за рулем в час пик. Но я уже знал об этом и не переживал. Мы о многом поговорили, обсудили свежие сплетни, восстановили былые взаимоотношения и вернулись к привычному укладу. Когда мы свернули с автострады на Лейквуд, приближалось время обеда. Я не ел ничего, кроме почти несъедобного обеда в самолете, поэтому проголодался:

— Она приготовит нам ужин?

— Мы поедим в ресторане, — покачал головой отец.

С помощью наводящих вопросов я пытался определить, живет ли с ним его новая подруга, и понял, что так оно и есть. Удивительно. Отец всегда придерживался строгих правил и был весьма старомоден. Сложно было представить, что он снизил свои определенные моральные устои настолько, что живет с женщиной вне брака.

Должно быть, он действительно сильно ее любит, — подумал я.

Дом выглядел все так же. Безукоризненно подстриженный газон, свежевыкрашенные наличники. Даже шланг был свернут в аккуратный круг.

— Дом выглядит хорошо.

— Стараюсь изо всех сил, — улыбнулся мне отец.

Мы вышли из машины, оставив чемоданы в багажнике на потом. Отец отыскал в связке ключ от дома, открыл дверь и отступил в сторону, чтобы впустить меня первым.

Внутри дом был уничтожен.

Пораженный, я огляделся. Посреди гостиной были перевернуты кушетка и диванчик, из разорванной обивки торчал наполнитель. Вокруг валялись обломки наших старых стульев из столовой и фрагменты обеденного стола. В углу комнаты кучей громоздились сервант и его содержимое. Ободранные стены покрывали каракули мелом. Ковер в гостиной, достаточно прочный, чтобы выдержать даже мои атаки игрушечным грузовиком и вторжения игрушечных солдатиков, превратился в рванину из распустившихся нитей. Через дверной проем кухни я видел груды испорченной еды и покореженные пищевые контейнеры на разбитом кафеле пола.

Все было покрыто мелким белым порошком.

Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию отца. Тот счастливо улыбался, будто видел перед собой не катастрофу, а рай на земле.

— Ну и как тебе — снова оказаться дома? — спросил он.

Мы услышали, как в задней части дома что-то разбилось, и через секунду в гостиную заявился голый мальчик, передвигающийся на четвереньках. Он ужасно пах и был коричневым от грязи. Его волосы были пыльно-тусклыми, а слишком большие зубы покрывал зеленоватый налет. Он был не старше десяти или одиннадцати лет. Мальчишка запрыгнул на остатки серванта и громко хрюкнул, фыркнув носом.

— Вот ты где, любовь моя, — услышал я слова отца за спиной, и почувствовал под ложечкой тошнотворное чувство ужаса. — Я хочу познакомить тебя с Дэвидом.

Завыв как животное, маленький мальчик направился к нам. Отец шагнул вперед, поднял его на ноги и сжал в объятьях. Он поцеловал грязного ребенка прямо в губы. Своими быстрыми и шальными пальцами мальчик попытался расстегнуть ремень и стянуть с отца брюки. Тот со смехом его оттолкнул:

— Ну-ка, ну-ка.

Мальчик повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я заметил его эрекцию.

— Сынок, — мой отец гордо улыбнулся, — я хочу, чтобы ты познакомился с будущей мачехой.

Грязный ребенок поднял взгляд на меня и ухмыльнулся. Я увидел, что его замшелые зубы остро заточены. Он безумно завыл.

Не знаю, что случилось потом. Наверное, я был в шоке. Вряд ли я действительно потерял сознание, но следующее, что вспоминается, это то, как иду по бульвару Лейквуд к океану. Была темная ночь, и я был в нескольких милях от дома, так что гулял я, очевидно, довольно долго.

Я был один.

Я понятия не имел что делать. Отец явно сошел с ума. Я посмотрел в ночное небо, но огни Лонг-Бич были яркими, и я смог увидеть лишь несколько звезд. Интересно, что сказала бы мама, если бы смогла увидеть происходящее. Я понятия не имел, как бы она отреагировала на эту ситуацию. Это совершенно не было похоже ни на что, с чем она когда-либо сталкивалась в жизни.

— Почему ты умерла? — прошептал я вслух.

Я понял, что отец должен сидеть в тюрьме. Его место за решеткой. То, что он делает, незаконно, к тому же, ему, вероятно, будут предъявлены уголовные обвинения.

Без сомнений, будет большая шумиха.

Я вспоминал о тех времена, когда отец позволял мне помогать ему в мастерской гаража, давая мне выдуманную работу, пока сам делал настоящую. Тогда он казался мне высоким и непобедимым — образцом человека, уважение которого я так отчаянно жаждал и пытался заслужить. Человеком, которым я хотел быть.

А потом я видел его, стоящего в безупречном костюме среди руин нашей гостиной, пока грязный, дикий ребенок упорно пытается стянуть с него брюки.

Я заплакал.

Я сел на обочину, дал волю слезам, подчинился эмоциям и вскоре безудержно рыдал, оплакивая не только потерю матери, но и потерю отца.

Через десять минут, я отправился домой. Не нужно звонить в полицию, решил я. Я не мог так поступить со своим отцом. Мы справимся с этим кризисом самостоятельно. Это семейный вопрос, и он будет решен в кругу семьи.

Снаружи дом выглядел обманчиво спокойным. Все было аккуратно и в полном порядке, все на своих местах, как и всегда. Внутри, я знал, царил хаос и торжествовало безумие.

Входная дверь была незаперта. Я открыл ее и вошел внутрь. Отец как раз надевал рубашку. Его брюки все еще были расстегнуты. По комнате, безумно смеясь, скакал мальчишка. Ребенок посмотрел на меня нечитаемым взглядом серых глаз и неожиданно побежал вперед на двух ногах, неся что-то в руках. Ухмыляясь, он представил свое подношение.

Это была фотография моих родителей измазанная дерьмом.

Я пнул маленького ублюдка в живот так сильно, как только мог, отправив его в полет. От боли его ухмыляющийся рот мгновенно сжался в букву «О», и мне было приятно слышать его крик.

— Нельзя так обращаться со своей новой матерью — сказал отец.

Я подбежал и пнул мальчишку еще раз. Изо всех сил. Он упал, и каблук моего ботинка врезался в его грязную голову. По коричневой коже потекла кровь, хлынувшая из большой раны над линией волос.

— Хватит! — закричал отец, но этого было мало. Я еще не закончил. Подняв ребенка за волосы, я ударил его по лицу, чувствуя, как под костяшками пальцев ломается его нос.

Затем меня оттащили сильные руки отца. Я набросился на него: бил, кричал, но отец был сильнее.

От удара я потерял сознание.

Очнулся я на кровати: мои руки и ноги были привязаны к ее ножкам толстой и грубой веревкой. Отец, с обеспокоенным лицом, сидел рядом на стуле и прижимал к моему лбу холодный компресс. Он говорил успокаивающим голосом, полагаю, больше для себя, чем для меня, а я молча его слушал.

— … не больше, чем любил твою маму, но, думаю, так же сильно. Не могу ничего с собой поделать. Когда твоя мать умерла, я тосковал, тосковал и не знал, что делать дальше. Я годами не ощущал ничего подобного. Я учусь чувствовать снова…

Из передней части дома донеслась череда неразборчивых воплей. Лицо отца просияло и он позвал:

— Сюда!

В комнату вбежал мальчик, и мои ноздри атаковала отвратительная вонь. Я задергался в путах, но веревки держали крепко. Ребенок посмотрел на меня. Засохшая кровь коркой покрывала левую половину его лица, там, где моя нога попала по голове, и двумя ручейками выступала из месива его сломанного носа. Мальчишка улыбнулся, и я еще раз увидел его остроконечные зубы, покрытые зеленоватым налетом.

Подтянув мальчика к себе, отец впился в его в губы долгим, сильным и любящим поцелуем.

— Отец, — умолял я, чуть не плача. — Папа.

Я не помнил, чтобы мои родители когда либо целовались.

Мальчик пододвинулся, прошептал что-то на ухо отцу и украдкой глянул на меня. Отец встал и снял с моего лба компресс.

— Скоро увидимся — сказал он мне.

Я смотрел, как он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

После того, как он ушел, мальчишка, ворча и дико фыркая, запрыгал по комнате. Присел в углу и помочился.

— Помогите! — закричал я как можно громче, борясь с веревками, надеясь, что кто-нибудь из соседей меня услышит. — Помогите!

Мальчик запрыгнул на кровать и залез на меня. Он близко склонил свое лицо, и я плюнул. Не двигаясь и не вытираясь, мальчишка позволил слюне стечь с кончика носа. Он некоторое время изучал меня, затем тихо прошептал несколько слов на непонятном языке. Раньше я ничего подобного не слышал, но эти слова меня напугали.

Мальчишка поднялся на колени, и я увидел его эрекцию. Он наклонился, чтобы расстегнуть мои штаны.

— Нет — закричал я.

Он засмеялся и сказал что-то еще на своем шепчущем языке. Мальчик приблизил свое лицо к моему, и я почувствовал его зловонное дыхание. Меня затошнило.

Он громко завыл и расстегнул молнию на брюках.

— Развяжи меня. — Я не знал, понимает ли меня мальчишка, но отца он, вроде бы, понимал. — Пожалуйста, развяжи меня, — сказал я максимально спокойным голосом.

Его грязная рука скользнула под резинку моих трусов.

— Я помогу тебе, если смогу двигать руками, — сказал я, сохраняя спокойный голос. — Развяжи меня.

К моему удивлению, мальчик подошел и начал развязывать веревки, обмотанные вокруг ножек кровати. Я лежал неподвижно, позволяя ему развязать сначала один узел, затем другой. Я сгибал пальцы, но не двигался и не говорил ни слова, пока он не развязал мне ноги. Затем я сильно ударил мальчишку в грудь, скинув его с кровати. Я вскочил, схватил его за голову и ударил ей об стену, оставив пятно бледной крови.

— Что там происходит? — спросил мой отец с другой стороны двери. — Любовь моя, с тобой все хорошо?

Я выпрыгнул в окно. Порезался об стекло, но, в какой-то степени, массивные шторы защитили меня. Мне было все равно, даже если бы меня раскроило на ленты. Я покатился по траве и вскочил, руки и голова кровоточили от десятков крошечных порезов. Я побежал через улицу к дому мистера Мерфи. Не постучав, распахнул незапертую дверь.

Гостиная Мистера Мерфи была уничтожена, стулья и столы повалены, диван разорван.

Среди поломанной мебели на четвереньках ползал одичавший голый мальчик покрытый грязью.

Мистер Мерфи стоял в коридоре, абсолютно голый. Я побежал к миссис Грант, которая жила по соседству, но ее жилье тоже было уничтожено грязным мальчишкой, ползающим по разорванному ковру.

Из нашего квартала я побежал на бульвар Лэйквуд и не останавливался, пока не добрался до телефона. Дрожащими руками, я порылся в карманах, пытаясь найти немного мелочи. Брюки все еще были расстегнуты. Найдя четвертак, я бросил его в щель для монет.

Но кому я позвоню?

Я постоял там какое-то время. Понятно, что полиция мне не поверит. Они посчитают мою историю розыгрышем, особенно если отследят звонок из общественного телефона. Никого из друзей отца за пределами нашего района я не знал. Друзей в Лос-Анджелесе у меня не осталось. Никто другой мне не поверит, потому что я выгляжу кошмарно: все подумают, что я сошел с ума.

И все мои чемоданы остались в доме отца.

Забрав деньги из лотка для возврата монет, я направился по улице к остановке, где сел на автобус до мотеля. Приняв горячий душ, я лег спать, пытаясь успокоиться.

Утром я позвонил отцу, но телефон был занят. Я решил вызвать полицию.

Когда я рассказал, что случилось, полиция не поверила. Мне пришлось сдать анализ мочи, чтобы они смогли понять, не был ли я под чем-то. Я перезвонил Дженис в Чикаго, но она тоже мне не поверила.

Все, что оставалось, это воспользоваться обратным билетом в кошельке, чтобы улететь домой.

С тех пор, как я вернулся, прошел почти месяц. Сейчас Дженис считает, что в Калифорнии что-то случилось, но, несмотря на многократные пересказы моей истории, она не понимает, что конкретно там произошло, Она полагает, что случилось нечто вроде нервного срыва, и продолжает убеждать меня обратиться за помощью к профессионалам.

После возвращения отцу я не звонил, а он не звонил мне. Удар по голове давно прошел, и ожоги от веревок на руках пропали, но, хотя физические последствия пережитого исчезли, психологическая травма всё же осталась. Хотя бы раз в неделю мне снится мальчишка, и сны становятся все более яркими.

И пугающими.

Очень пугающими.

В последний раз мне приснилось, что вместо Дженис, в качестве жены, со мной живет мальчик.

А когда я проснулся, у меня была эрекция.

Перевод Сергея Фатеева

Картофелина

Когда я был подростком, жившие напротив нас друзья моих родителей периодически нанимали меня понянчить их сына, пока они уезжают в ресторан и в кино. Это были легкие деньги. Я ел их еду, сидел на их диване, смотрел телевизор и получал за это деньги.

А еще я рассказывал их сыну страшные истории. Одна из них, вдохновленная рассказом «Ночная смена» из одноименного сборника Стивена Кинга, включала в себя огромную живую картофелину, которая жила в подполе нашего дома. Эти истории пугали не только мальчика, они также пугали меня и, по этой причине, я разрешал ему ложиться спать гораздо позже положенного, потому что не хотел находится один в их маленькой, жуткой, третьесортной гостиной.

Годы спустя, я вспомнил про эту живую картофелину и включил её в новый рассказ и новое окружение.

* * *

Фермер уставился на… нечто… лежащее возле его ног. Вне всякого сомнения — это была картофелина. Она имела неровные очертания клубня и соединялась с обычной картофельной ботвой. Но на этом сходство с обычной картошкой заканчивалось. Потому что штуковина у его ног была более трёх футов в длину, белой и студенистой. Она ритмично пульсировала и, кажется, отдёрнулась, когда фермер осторожно тронул её лопатой.

Живая картофелина.

Первой мыслью фермера было уничтожить её, порубить лопатой, переехать трактором, потому что зрелище было неестественным, каким-то неправильным. Обычно, природа не позволяет подобной мерзости выживать и он знал, что уничтожив её поступит правильно. Очевидно, что подобное уродство не должно существовать. Но фермер не сделал ничего. Вместо этого, не в силах пошевелиться, почти загипнотизированный он смотрел на картофелину, наблюдая за каждым подъёмом и спадом её пульсации, зачарованный методичными движениями. Она не издавала ни звука и не выказывала никаких признаков разумности, но фермер не мог избавиться от ощущения, что эта штуковина мыслит; наблюдает за ним, как и он за ней; и даже каким-то непонятным образом знает о чём он думает.

Заставив себя оторвать взгляд от ямы, фермер оглядел поле. На нём ещё оставались несколько невыкопаных грядок, нужно было заняться поливом и подкормкой, но он был не силах пробудить в себе ни свою обычную ответственность, ни чувство долга. Фермеру следовало сейчас работать: его время было очень точно расписано, и даже небольшой сбой мог нарушить недельный график, но он понимал, что до конца дня не вернётся к повседневным делам. Они больше не были для него важны. Их значимость уменьшилась, их необходимость стала сомнительной. Всё это могло подождать.

Фермер снова посмотрел на картофелину. Здесь у него было нечто уникальное. То, что можно будет показывать на ярмарке. Вроде того огромного быка виденного в прошлом году, или двухголового ягнёнка, которого выставляли пару лет назад. Фермер покачал головой. У него никогда не было ничего стоящего показа на ярмарке, даже овощей, или скота достойных участия в конкурсе. И вдруг, теперь у него есть вещь заслуживающая своего собственного павильона. Настоящий гвоздь программы.

Но ярмарка будет лишь через четыре месяца.

Чёрт, подумал фермер. Можно устроить здесь свою выставку. Сделать вокруг картофелины небольшую изгородь и брать с людей деньги за просмотр. Для начала он пригласит взглянуть на неё Джека Фелпса, Джима Лоури и кого-нибудь из ближайших друзей. Затем они всем расскажут, и скоро люди со всей округи повалят, чтобы посмотреть на его находку.

Картофелина в яме пульсировала, белая плоть ритмично трепетала, заставляя подрагивать осыпавшуюся с неё землю. Фермер утёр носовым платком полоску пота со лба и понял, что больше не чувствует отвращения к тому, что видит.

Он чувствовал гордость.

Фермер проснулся от незапомнившегося сна, после которого осталось лишь чувство утраты испытанное в реальности сновидения.

Несмотря на то, что было лишь три часа — середина между полночью и рассветом — он вылез из кровати, понимая, что не сможет больше уснуть. Фермер натянул Левисы, прошёл на кухню и налил себе немного несвежего апельсинового сока из холодильника. Встав возле сетчатой двери, он выглянул в поле туда, где оставил невыкопанной живую картофелину. Сияющий лунный свет, создавал странные тени и придавал местности новые очертания. Хоть фермер и не видел картофелину оттуда, где стоял; он мог представить, как она выглядит в свете луны. Вспомнив о холодной, пульсирующей, студенистой плоти он поёжился.

Надо было уничтожить её, подумал фермер. Рубануть лопатой, измельчить на куски и пройтись плугом.

Он допил апельсиновый сок и поставил пустой стакан на столик возле двери. В кровать он вернуться не мог, желания смотреть телевизор тоже не было и, поэтому, фермер разглядывал поле, вслушиваясь в тишину. Когда он не работал, не ел, не спал, когда он не был занят ничем другим, то бывали такие моменты, в которые отсутствие Мюриэл ощущалось особенно остро. Эта тупая неутихающая боль присутствовала всегда, но когда фермер был один и не был занят ничем, как сейчас, он чувствовал подлинный размах и глубину своего одиночества, ощущал бессмысленность и никчёмность своего существования.

Охваченный отчаянием, фермер вышел на крыльцо. Деревянные доски под босыми ногами были холодными и шершавыми. Он осознал, что бездумно спускается по ступенькам крыльца и выходит со двора в поле. Здесь луна разбавляла ночной мрак до синеватого пурпура, и фермер без труда видел, куда идёт.

Почти инстинктивно он пришёл туда, где на земле лежала живая картофелина. Днём, с помощью Джека Фелпса, он осторожно вытащил её из ямы, а затем собрал и сложил материалы для ограды, которую вокруг неё разместит. Сразу после этого они оба вымыли руки мылом «Лава» — картофелина на ощупь была скользкой, холодной и слизистой. Сейчас доски лежали на земле беспорядочно разбросанными, словно здесь что-то разломали, а не лишь собирались построить.

Фермер посмотрел на голубовато-белый объект пульсирующий медленно и равномерно, и отчаяние, одиночество которые он чувствовал рассеялись, покинули его почти в физическом смысле. Слишком ошеломлённый, чтобы пошевелиться, фермер стоял как вкопанный, поражаясь изменениям, которые только что с ним произошли. Картофелина будто светилась в темноте ночи, и это казалось ему каким-то волшебством. Фермер ещё раз порадовался, что не уничтожил находку: он был доволен тем, что странный феномен смогут увидеть и почувствовать другие люди. Он постоял там некоторое время, бездумно и бесцельно, а затем пошёл обратно в дом, на этот раз, ступая по камням и траве медленно и осторожно. Фермер знал, что сможет заснуть без проблем.

К утру она передвинулась. Он не знал, как это случилось — ни рук, ни ног, ни чего-либо другого для перемещения у неё не было, но теперь она определённо стала ближе к дому. Если вчера она была к югу от сложенных досок, то сейчас находилась намного севернее и стала в два раза больше. Фермер сомневался, что сможет поднять её сейчас, даже с помощью Джека.

Некоторое время он осматривал картофелину в поисках чего-нибудь вроде следа на земле, каких-нибудь признаков того, что картошка передвигалась сама, но не увидел ничего.

Фермер отправился в сарай за инструментами.

Задолго до семи часов он доделал и установил ящик и ворота для картофелины. Первая партия людей прибыла в восемь утра. Когда на стоянку заехал микроавтобус, фермер был в гостиной — делал указатели для размещения на телефонных столбах вокруг города и на шоссе. Он вышел на порог и прищурился на солнце.

— Это у тебя недавно появилось то чудовище? — выкрикнул мужчина.

Несколько человек засмеялись.

— Это здесь, — ответил фермер. — По баксу с носа, за просмотр.

— Бакс? — Мужчина вышел из машины. Он выглядел немного знакомым, но его имени фермер не знал. — Джим Лоури сказал — пятьдесят центов.

— Неа. — Фермер развернулся, словно собрался зайти в дом.

— Думаю, мы всё равно посмотрим, — сказал мужчина. — Раз уж столько проехали — глянем, что там такое.

Фермер улыбнулся. Он спустился с крыльца, взял по доллару с каждого: мужчина, его брат и три женщины; и повёл их в поле. Нужно придумать какую-нибудь завлекаловку, подумал он, какую-нибудь историю, чтобы рассказывать, как это было с тем быком на ярмарке. Фермер не хотел просто брать деньги с людей, показывать им картофелину и уводить. Не хотел, чтобы они чувствовали себя обманутыми. Но не смог придумать, что рассказать.

Открыв верх ящика и распахнув ворота, он напыщенно и сбивчиво объяснил, как нашёл картофелину. С тем же успехом он мог поберечь дыхание. Всем посетителям было плевать на то, что он говорил. Они даже не обратили на него внимания. Лишённые дара речи, люди просто благоговейно смотрели на огромную картофелину, на это чудо природы. Так фермер теперь её называл. Она перестала быть отродьем, она стала чудом. И люди так её и воспринимали.

Вскоре подъехали ещё две машины, и фермер оставил первую группу глазеть, собирая тем временем деньги с новоприбывших.

После этого он остался на подъездной дороге: собирал деньги с подъезжающих и показывал им правильное направление, позволяя оставаться столько, сколько они захотят. Хотя желающие постоянно приходили и уходили, люди возле ящика толпились весь день, и к вечеру, когда фермер повесил на ворота знак «Закрыто», у него было более ста долларов в кармане.

Он пошёл в поле, захлопнул ящик, закрыл ворота и вернулся в дом.

Это был прибыльный день.

* * *

Шёпот. Тихие стоны. Едва слышные звуки отчаяния, безнадёжность которых погрузила его в глубокую тёмную депрессию; одиночество, от абсолютности которого он, как ребёнок плакал в кровати, пятная подушку слезами.

Некоторое время спустя фермер встал и начал бродить по дому. Каждая комната казалась дешёвой и убогой, бессмысленной борьбой за бессмысленную жизнь, и полный абсолютной безысходности и не в силах делать что-либо, фермер упал в кресло перед телевизором, способный лишь смотреть во тьму.

Наутро всё было в порядке. В праздничной, почти карнавальной атмосфере своей выставки он чувствовал себя обновлённым, почти счастливым. Фермеры, которые десятилетиями не вылезали из своих комбинезонов, явились в лучшей выходной одежде, в сопровождении семейств. Было довольно много вчерашних посетителей. Дела у маленького Джимми Хардстворта, чья небольшая стойка с лимонадом стояла возле дороги у въезда, шли отлично.

Тёмные эмоции и странные звуки предыдущей ночи отступили в глубины памяти.

Фермер был занят всё утро: собирал деньги, отвечал людям на вопросы. Приезжала полиция с представителями городских властей предупредить о том, что если он собирается продолжать, то ему следует купить лицензию, но он пустил их посмотреть на картофелину, после чего они притихли. Перед полуднем было затишье, и фермер оставил своё место возле въезда на дорогу, и пошёл через поле к небольшой толпе собравшейся вокруг картофелины. Он заметил, что многие кусты вытоптаны, а ноги многочисленных зевак разровняли его грядки. Завтра ему придётся взять выходной и позаботиться о ферме, пока она окончательно не пошла к чертям.

Взять выходной.

Необъяснимо, но он начал думать о выставке, как о своей работе, а ферма стала лишь помехой, с которой приходилось иметь дело. Его былая преданность долгу исчезла, как и былые планы на ферму.

Фермер посмотрел на картофелину. Она изменилась. Стала крупнее, чем раньше, более бесформенной. Выглядела ли она так, когда он раз видел её в последний раз? Он не обратил внимания. Картофелина всё ещё пульсировала, и её белая кожура казалась блестящей и слизистой. Фермер вспомнил, какой она была на ощупь, когда он её поднимал и неосознанно вытер руку о джинсы.

Почему возле картофелины он чувствовал либо отвращение, либо радость?

— Это нечто, не так ли? — сказал мужчина рядом с ним.

Фермер кивнул:

— Да, так и есть.

Той ночью ему не спалось. Он лежал в кровати разглядывая трещины на потолке, слушая тишину фермы. Прошло некоторое время, прежде чем он заметил, что слышит не тишину, а странный, высокий, плачущий звук доносимый тихим ветерком, развевающим занавески.

Фермер сел в кровати, оперевшись спиной на изголовье. Он внимательно слушал этот сверхъестественный звук, непохожий на всё что он слышал раньше. Звук нарастал и спадал с равной частотой, в ритме неотличимом от пульсации картофелины. Фермер повернул голову, чтобы посмотреть за окно. Ему показалось, что он видит в поле голубовато-белый в лунном свете, округлый предмет, и он вспомнил, что прошлой ночью его не было видно.

Она приближалась.

Фермер поёжился и закрыл глаза от страха.

Но звуки пронзительного плача, утешающие и успокаивающие, ненавязчиво убаюкали его.

* * *

Проснувшись, не позавтракав и не приняв душ, он вышел на улицу и направился в поле. Приблизилась ли она к дому? Он не был уверен. Но вспомнил плачущие звуки прошедшей ночи, и на его руках выступили мурашки. Картофелина определённо стала более бесформенной, чем раньше, её очертания — более искривлёнными. Если она приблизилась, подумал фермер, то и ящик построенный вокруг неё — тоже. Всё передвинулось.

Но это было невозможно.

Он вернулся в дом, поел, принял душ, оделся и отправился к съезду с дороги, где протянул между деревьями по обочинам цепь и повесил знак с надписью: «Закрыто на день».

Были дела, которые нужно было закончить: полить урожай, покормить животных, работа по дому. Но ничего из этого он не делал. Фермер сидел на маленьком ведре и разглядывал картофелину, заворожённый её пульсацией, в то время как солнце медленно поднялось до зенита, а потом опустилось на западе.

Мюриэл лежала рядом с ним молча, не двигаясь, даже не касаясь, но фермер чувствовал рядом её тёплое тело и это казалось правильным и уместным. Счастливый, он протянул руку и положил ей на грудь:

— Мюриэл, — сказал он. — Я люблю тебя.

А потом фермер понял, что это сон, несмотря на то, что он всё ещё был в нём, потому что за все тридцать лет женитьбы он никогда не говорил ей таких слов. Не потому, что не любил её, а потому что не знал, как об этом сказать. Мечта растворилась в реальности, комната вокруг него потемнела и постарела, постель стала большой и холодной. Фермеру осталось лишь воспоминание о том кратковременном счастье; воспоминание, которое дразнило его, мучило, и заставляло реальность настоящего казаться ещё более одинокой и пустой, чем как он думал, это могло быть.

В последнее время с ним что-то происходило. Депрессия выродилась в отчаяние, и временное перемирие, которое фермер заключил со своей жизнью, почти закончилось. Его поглотила полная безнадёжность, которая постепенно наваливалась с тех пор как умерла Мюриэл, и сил бороться с ней больше не было.

Его мысли обратились к картофелине, хотя у него не было сил даже выглянуть в окно туда, где она лежала в поле. Фермер размышлял о её причудливо меняющейся форме, о белой слизистой кожуре, о равномерной пульсации и понял, что даже мысли о ней заставляют его чувствовать себя лучше.

Что же это такое?

Этим вопросом фермер задавался с тех пор, как нашёл картофелину. Он не был дураком и понимал, что это не обычный клубень. Но в то, что это чудовище, космический пришелец, или какая-нибудь другая киноглупость он тоже не верил.

Фермер не знал, что она из себя представляет, но осознавал, что с момента находки картофелина воздействует на его жизнь, и почти не сомневался, в её ответственности за эмоциональные качели на которых он пребывал последние несколько дней.

Оттолкнув одеяла в сторону, он встал, выглянул из окна в поле. Остатки плохих ощущений покинули его, он почти видел, как они, словно осязаемые, летят к картофелине и поглощаются этой склизкой белой кожурой. Картофелина не предлагала никакого тепла, но она поглощала холод. Фермер не получал от неё приятных ощущений, но, кажется, она впитывала его отрицательные эмоции, освобождая от депрессии, безнадёжности и отчаяния.

Он смотрел в окно и понял, что видит нечто движущееся, голубое в лунном свете.

* * *

Коробка всё ещё была в поле, но картофелина лежала на гравии перед домом. Открытая, без ящика, без ботвы и других помех, она была почти овальной формы, и её пульсация была более быстрой и живой.

Не зная что делать, фермер смотрел на картофелину. Отчасти, где-то на задворках мыслей, он надеялся, что картофелина умрёт и его жизнь вернётся к норме. Известность ему нравилась, но картофелина пугала его.

Нужно было убить её в первый же день.

Теперь он знал, что не сможет сделать этого, что бы ни случилось.

— Эй! — Джек Фелпс обошёл дом сзади. — Ты сегодня открываешься? Я видел несколько возможных посетителей, в ожидании разъезжающих взад-вперёд вдоль дороги.

Фермер устало кивнул:

— Открываюсь.

Джек и его жена пригласили его на ужин, и фермер согласился. Это звучало неплохо, и он уже давно не ел нормальной еды — еды приготовленной женщиной. К тому же, он чувствовал, что компания ему не помешает.

Но они не беседовали, как это было обычно, ни о погоде, ни об урожае. Единственное о чём Джек и Майра хотели говорить — это о картофелине. Фермер пытался перевести разговор на другую тему, но вскоре сдался и они обсуждали этот странный предмет. Майра назвала её созданием ада, и Джек с ней согласился, хоть и пытался посмеяться над этим и обратить всё в шутку.

Фермер вернулся от Фелпсов уже заполночь. Он заехал на грязный двор перед домом, выключил фары, заглушил двигатель. Без освещения дом быль лишь массивным тёмным силуэтом загораживающим часть усыпанного звёздами неба. Фермер сидел неподвижно, слыша лишь тиканье остывающего мотора пикапа. Он разглядывал тёмный дом ещё пару минут, затем вылез из машины и, протопав по ступенькам крыльца, вошёл сквозь открытую дверь в дом.

Открытую дверь?

Фермер едва заметил дорожку земли на полу, изгибающуюся извилистой дугой через гостиную в коридор. Его наполнило незнакомое чувство, почти приятное ощущение, которое он не испытывал со дня смерти Мюриэл. Фермер не удосужился включить в доме свет, но прошёл в тёмную спальню, умыл лицо, почистил зубы и надел пижаму.

В постели его ждала картофелина.

Он знал, что она будет там и не чувствовал ни паники, ни радостного возбуждения. Лишь спокойное одобрение. Он увидел две выступающие выпуклости, которые весьма походили на груди: в темноте фигура под одеялом выглядела почти как Мюриэл. Фермер лёг в постель, накрылся другой половиной одеяла и прижался к картофелине поближе. Её пульсация отражала биение его сердца.

Он обнял картофелину:

— Я люблю тебя.

Фермер стиснул её сильнее, забрался на неё сверху и пока его руки и ноги погружались в мягкую слизистую плоть, понял, что картофелина вовсе не холодная.

Перевод Шамиля Галиева

Жужжащая обитель мух

Я не поклонник поэзии. Никогда не был, никогда не буду. Но пока я мучался в выпускном классе на поэзии Романтизма, мы читали «Оду Соловью» Джона Китса и там была фраза «Жужжащая обитель мух». Я подумал, что это отличная строка, и записал ее.

Некоторое время спустя я вспомнил о птичьем ранчо моей прабабушки в небольшом фермерском городке Рамона, штат Калифорния. Она умерла много лет назад, и я не был там долгое время, но я помню маленькую саманную баню, которая раньше пугала меня (эта баня снова появляется в моем романе «Окраина»). Там везде были мухи, из-за кур, — и я там видел липкие полоски, которые были черными от тел насекомых. Фраза Китса вернулась ко мне, зажегся свет, и я написал эту историю.

* * *

— Держитесь подальше от этого места, — говорит мне мой дедушка. — Оно населено призраками и хранит страшные тайны.

Дедушка родился на ферме, прожил на ферме всю свою жизнь и умрет здесь, поэтому он знал, что говорит. Мы сидели на старенькой кухне возле неработающего холодильника. Я почувствовал, как по мне прошла волна холода, хотя температура в доме была выше девяноста градусов, а руки покрылись гусиной кожей, как от январского мороза. Ни один из нас полностью не верил дедушкиному рассказу, но мы уважали местных жителей. Мы знали, что мы ничего не знали.

Дедушка поднялся со стула и, держа руку на своей больной ноге, прихрамывая, подошел к двери. По неосторожности или из-за кошек сетка на ней была местами порвана, и мухи постоянно летали то в дом, то из дома. Он стоял там в течение минуты, не разговаривая, а потом подозвал нас к себе.

— Подойдите сюда. Я хочу вам кое-что показать.

Мы с Джен встали со стульев и подошли к двери. Я встал рядом с дедушкой и почувствовал исходящий от него запах лекарств — острый аромат «Викса» (Товарный знак большого ассортимента лекарств от простуды (мази, препараты для ингаляции, таблетки и т. п. производства фирмы «Проктер энд Гэмбл»), витамина В1 и спирта для растирания. Внезапно дедушка показался мне маленьким и съежившимся, как будто он увял за все прожитые годы; сквозь тонкие пряди волос, которые он зачесывал назад, виднелась кожа. Тут я понял, что дедушка умрет. Возможно, что не сегодня и не завтра, но скоро и навсегда.

Я буду тосковать по нему.

Дедушка слегка коснулся моего плеча правой рукой, а левой указал в сторону луга.

— Это там, — сказал он. — Видите сарай?

Я посмотрел, куда указал дедушка. Там стояло большое обветшалое квадратное здание, уже начинающее гнить, с неокрашенными из-за высокой травы досками. Я не забыл, как играл там ребенком, когда все было новым; длинными летними днями вместе с моим братом и кузенами мы играли там в прятки, скрываясь на сеновале. Это был уже не тот сарай, который я знал когда-то. Я кивнул и улыбнулся, хотя счастливым себя не чувствовал.

Дедушка провел пальцем по линии горизонта от сарая до небольшой группы лачуг на западном склоне холма.

— Видите те здания справа от сарая?

Я снова кивнул головой.

— На холме.

Я продолжал кивать.

— Это оно.

Джен, прищурившись от солнца, поднесла руку ко лбу на манер козырька и посмотрела в ту сторону.

— Какое из них? — спросил она. — Я вижу там несколько зданий.

Мой дедушка уже возвращался на кухню.

— Не имеет значения. — сказал он. — Остерегайся всего этого места.

Дедушка вновь опустился на стул. На его лице проступила вспышка боли, когда ему пришлось согнуть свою больную ногу, чтобы сесть.

Мы тоже сели возле дедушки и проговорили всю оставшуюся часть дня.

Ночью меня разбудил крик Джен. Она сидела на кровати, вытянувшись в струнку, крем от прыщей на ее лице и растрепанные волосы делали ее похожей на кричащую гарпию. Я обнял ее и прижал к своей груди, успокаивая:

— Все хорошо, — сказал я, нежно поглаживая ее волосы. — Все в порядке.

Через несколько минут она перестала плакать и села лицом ко мне. Она попыталась улыбнуться:

— Всего лишь ночной кошмар.

Я улыбнулся тоже:

— Раз уж я проснулся, расскажи мне о нем.

— Это был сон о бане, — сказала она, натянув покрывало до подбородка, и подвинулась ко мне поближе. — Я не хочу, чтобы ты понял его неправильно, но в нем был твой дедушка.

Пока Джен рассказывала, она смотрела в окно на группу зданий на холме.

— Я спала вместе с тобой здесь, в этой кровати, когда меня разбудил какой-то шум. Я посмотрела вниз и увидела твоего дедушку. Он полз ко мне и смеялся, — по телу Джен прошла дрожь. — Я попробовала разбудить тебя, но ты был как мертвый. Я продолжала трясти тебя и кричала, но ты не двигался. Потом твой дедушка схватил меня за руку и стащил к себе на пол. Я кричала, боролась и пинала его ногами, но он не обращал на это внимания и начал вытаскивать меня из комнаты. «Мы идем в баню», — сказал он мне. — «Мы идем принимать ванну».

— Потом я проснулась.

— Это ужасно, — сказал я.

— Я знаю.

Она положила свою голову мне на грудь, и, обнявшись, мы заснули.

Рассветало рано и около шести часов утра солнце уже в полную силу светило в окно. Мне всегда казалось, что на ферме солнце встает раньше, чем в городе. Это было одной из тех вещей, что я помнил с детства.

Когда я проснулся, Джен все еще спала, и я тихо сполз с кровати, чтобы случайно ее не разбудить.

Мой дедушка уже сидел в своем кресле возле стола и пил черный кофе из оловянной кружки. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Уже середина дня, горожанин. Что так долго спим? — дедушкина улыбка сделалась еще шире, и я увидел его ультрабелые искусственные зубы, которые выглядели неуместными на его старческом лице.

— А где твоя жена? Все еще спит?

Я кивнул:

— Я не стал ее будить. Вчера ночью ей приснился страшный сон.

— Да, твою бабушку тоже почти каждую ночь посещали кошмары. Плохие сны. Иногда она даже боялась засыпать, и мне приходилось сидеть вместе с ней, — он покачал головой, вглядываясь в свою чашку. — Это был довольно неприятный период времени.

Я налил себе кофе из старого металлического чайника на плите и сел рядом с дедушкой.

— А ты когда-нибудь видел кошмары?

— Я? Я слишком скучный и неинтересный для страшных снов, — он засмеялся. — Черт, я думаю, что мне вообще не снятся сны.

Потом мы сидели, не разговаривая, и слушали утренние звуки фермы. Вдалеке раздавался крик петуха, повторяемый бесконечное число раз. Чуть ближе звенел колокольчик на корове, которая вместе с четырьмя товарками медленно шла через луг к водопою. И, конечно же, над нами гудели мухи.

— Сегодня будет жарко, — сказал дедушка спустя какое-то время. — В воздухе уже чувствуется влажность.

— Угу, — согласился я.

Он добавил себе еще сливок в кофе и размешал их обратной стороной вилки.

— Какие планы на сегодня?

Я пожал плечами:

— Никаких. Я думал, что мы, может быть, сходим в город, или прогуляемся пешком и посмотрим местные достопримечательности.

— Надеюсь, не туда? — дедушка сверкнул на меня глазами.

— Нет. Конечно, нет. Мы просто побродим возле фермы.

— Хорошо, — он закивал, успокоенный моим ответом. — То место часть посещают призраки, странное оно и секреты хранит.

В комнату вошла Джен, все еще потирая сонные глаза, я послал ей через стол воздушный поцелуй. Она улыбнулась и ответила мне тем же. Я повернулся назад к дедушке.

— То, что ты сказал, это что? Отрывок из стихотворения?

— Что именно?

— То место часть посещают призраки, странное оно и секреты хранит.

Когда я произнес эту фразу, лицо у дедушки сразу побледнело, кровь отхлынула от щек, а я, увидев его страх, почувствовал, как у меня по коже пробежал мороз. Я сразу же пожалел, что задал этот вопрос, но отказаться от него уже не мог.

Дедушка посмотрел сначала на меня потом на Джен, его глаза превратились в две узенькие щелочки. Он сделал глоток кофе, я видел, что у него от страха тряслись руки.

— Подождите минутку, — сказал он, вставая, — я скоро вернусь.

Держась за больную ногу, дедушка похромал в зал. Спустя несколько минут он возвратился с куском оберточной бумаги, которую бросил мне.

Я развернул ее и прочитал:

«Живет он с мухами во тьме и мраке

И счастлив здесь, в этом

Призрачном месте, хранящем секреты.»

Озадаченный, я возвратил дедушке бумагу.

— Что это?

— Я нашел это в руке у твоей бабушке, когда она умерла. Это ее почерк, но я понятия не имею, когда она написала это.

Дедушка свернул бумагу и осторожно положил ее в свой правый верхний карман на комбинезоне.

— Я не думаю, что она написала в своей жизни еще что-нибудь.

— Тогда, почему она написала это?

Он посмотрел в кофе.

— Я не знаю.

Джен села за стол рядом со мной.

— Откуда вы знаете, что она написала эти строчки о бане?

Мой дедушка поднял на нее глаза. Прошла почти минута, прежде чем он сказал тихим голосом, почти шепотом:

— Потому что она там умерла.

* * *

Мы с Джен действительно пошли в город, где съели несколько больших гамбургеров в маленькой забегаловке «Мак и Марг». После этого мы вернулись на ферму, где я устроил Джен настоящую экскурсию в мир моего детства. Я показал ей заброшенный конюшни, где раньше мы вместе с Большим Редом и Пони облизывали крупные блоки соли, и старую ветряную мельницу; показал ей место, где мы строили здание клуба. Я показал ей все.

А закончили мы амбаром.

— Вы действительно здесь играли? — спросила Джен, глядя на разрушающееся здание. — Оно выглядит довольно опасным.

Я улыбнулся. — в те времена, оно еще не было таким плохим. Им еще продолжали пользоваться.

Я подошел к дверному проему и заглянул внутрь. В некогда темное здание теперь через несколько отверстий в крыше струился свет.

— Привет! — закричал я, надеясь услышать эхо, но мой голос почти сразу же затух, его силы едва хватило, чтобы испугать двух ласточек, которых вылетели через одну из дыр.

Джен подошла ко мне и встала рядом.

— Вы и наверху тоже играли?

Я кивнул.

— Мы играли везде и изучили каждый дюйм этого здания.

Она задрожала и обернулась:

— Не нравится оно мне.

Я проследил, как Джен вышла назад на солнце. День был почти невыносимо жарким, и я, несмотря на то, что надел футболку и сандалии, жутко потел.

Джен, не спеша, подошла к высокой траве и остановилась, глядя на склон холма на западе. Я осторожно подкрался к ней сзади и быстро ткнул пальцем в бок. Она подскочила, а я засмеялся:

— Извини.

Она слегка улыбнулась, и ее пристальный взгляд возвратился к маленькой группе зданий.

— Страшно, не правда ли. Даже днем.

Она была права. Баня и окружающий ее лачуги подавляли собой окружающий пейзаж, хотя их не было слишком много. Казалось, будто все окружающее пространство с разбросанными по нему фермерскими домиками, полями и холмами каким то образом сосредотачивались в этой точке. Независимо от того, где вы стояли в долине, твой взгляд непреклонно будет тянуть к бане. Было что-то странное в этом здании, что-то не относящееся к дедушкиной истории.

— Послушай, — сказала Джен, схватив меня за руку. — Ты слышишь это?

Я прислушался.

— Нет, ничего…

— Тсс, — она подняла руку, чтобы я замолчал.

Я стоял, наклонив свое ухо в сторону бани и пристально вслушиваясь. С той стороны доносилось низкое гудение, становясь более громким или тихим, в зависимости от того, дул ли ветер со стороны бани или нет.

— Я слышу это, — сказал я.

— Как ты думаешь, что это?

— Не знаю.

Джен вновь прислушалась. Гудение раздавалось по-прежнему, у него даже появился ритм.

— Знаешь, что это мне напомнило? — сказала она. — Поэму Китса. Ту, где он говорит о «жужжании призрачных мух».

Жужжание призрачных мух.

Внезапно стало еще жарче, если это, конечно, возможно. Ветер, дующий со стороны бани, стал дьявольски нагретым. Я обнял Джен, и мы так простояли несколько минут.

— Как далеко от нас эти здания? — спросила она, указывая на холм.

— Зачем тебе это?

— Я бы хотела пойти туда. Просто посмотреть.

Я решительно тряхнул головой. Может быть, я и не верил истории дедушки и его опасениям, но испытывать свою судьбу лишний раз не хотелось.

— Мы туда не пойдем, — сказал я. — Забудь об этом.

— Почему нет? Сейчас день, светит солнце. Еще нет даже двух часов. Что может случится с нами?

Я сильно вспотел и вытер пот с лица своей футболкой.

— Не знаю. Просто мне не хочется рисковать.

Она сжала мою руку и посмотрела мне в глаза.

— Страшно, не так ли?

Этой ночью мне приснился кошмар. Теперь уже Джен пришлось меня успокаивать.

Я шел по высокой траве, выше моего роста, и заблудился. Была ночь, и полная луна ярко сияла на беззвездном небе. Я посмотрел вверх и попытался определить по луне, в какую сторону мне надо идти. Внезапно трава кончилась, и я оказался на краю чистого пространства, лицом к лицу с баней.

Она выглядела меньше, чем я думал, и была не такой обветшалой. Но это никоим образом не уменьшало зла, исходящего от нее. Чувствовалось чье-то угрожающее и ужасающее почти живое присутствие, а призрачный свет луны, играющий на ее фасаде, обмазанном глине, четко выделял темные провалы окон и ненормальности в строении. Со зданием определенно было что-то не так, что-то дикое и извращенное, и чем дольше я смотрел на здание, тем сильнее мои мышцы сковывал страх.

Затем что-то попалось мне на глаза. Я посмотрел на фасад здания и, наконец, увидел то, что беспокоило меня, оставаясь постоянно на границе зрения. Я закричал. В чернеющей прямоугольной дыре, которая служила дверным проемом, виднелись две сморщенные ноги, одетые в колготки Джен.

Я проснулся в руках у Джен.

Она обнимала меня, крепко прижав к себе, ее спокойный, сочувствующий голос развеял мои волнения, и я уснул.

Как оказалось, другие местные фермеры тоже знали о бане. Некоторые из них на следующий день пришли к дедушке на барбекю. Тихим шепотом фермеры обсуждали с дедушкой недавние расчленения нескольких свиней. Все они считали, что к странным смертям животных была причастна каким-то образом баня.

— Я однажды поднялся туда, — сказал старый Крофорд. — В первый год, как я переехал сюда. Этого похода хватило мне с лихвой.

Вместе с Джен я сидел во главе стола, прислушиваясь к разговору и присматривая за мясом на гриле. Я повернулся к Старику Крофорду.

— Что там случилось?

Шесть пар расширенных глаз уставились на меня. Единственным звуком было шипение падающего на раскаленный уголь жира от мяса. Никто не произносил ни слова, словно ждали, когда я откажусь от своего вопроса. Рука Джен нашла мою и схватила ее.

— Что, черт возьми, здесь такое? Поминки? — из дома вышел мой дедушка, неся поднос с булочками. Он посмотрел на меня и на притихших фермеров. — Что-нибудь случилось?

— Нет, — сказал Старик Крофорд, улыбнулся и допил свое пиво. — Все замечательно.

Возникшее напряжение исчезло, и беседа вновь вернулась в обычное русло, только теперь все разговоры велись о других более безопасных темах.

Я встал и пошел в дом посмотреть кока-колы в холодильнике. Джен последовала за мной.

— Что все это значит? — спросила она.

Я наконец-то нашел свой напиток и закрыл дверь.

— Правильный вопрос.

Джен тряхнула головой и слегка улыбнулась.

— У тебя не возникало ощущения, что все это какая-нибудь шутка? Может быть, это специальный розыгрыш для всех деревенщин из города.

— Ты видела их, — сказал я. — Это никакая не шутка. Они боялись. Каждый из тех старых ублюдков боялся. Боже…

Я подошел к двери и посмотрел на тот злополучный склон.

— Может быть, мы должны подняться туда и выяснить, что же происходит. — На лице Джен отразился ужас, и я засмеялся. — А может быть не должны.

Мы воссоединились с нашими гостями и молча сидели, вслушиваясь в разговоры фермеров. Спустя какое-то время разговор, как я и предполагал, вернулся к растерзанным свиньям. На меня было брошено много враждебных взглядов, но на этот раз я ничего не сказал. Я слушал.

— Когда я пришел посмотреть, как там Герман, он казался в полном порядке, — рассказывал старик Крофорд, поправляя рукой свои волосы. — Я думал, что он просто спал. А потом я услышал гудение, исходящее с того места, где он лежал. Я подошел поближе и увидел, что живот Германа был просто вспорот. — Он резко взмахнул рукой, как будто что-то разрезал. — Он был распотрошен, его внутренности валялись снаружи, а внутри были тысячи мух.

Фермер средних лет, носящий запятнанную жиром спецовку и ковбойскую шляпу, которого я не знал, закивал головой в знак согласия.

— Тоже самое случилось с моей Мерибет. Она изнутри была вся покрыта мухами. Они даже во рту у нее были. И вокруг ползали…

— Баня, — сказал мой дедушка, доедая гамбургер.

Старик Крофорд понимающе кивнул:

— Чем же еще это могло быть?

Днем набежали черные тучи и начался теплый летний ливень. По склонам холмов сразу же побежали небольшие речушки. Дедушка, прихрамывая, подошел к окну.

— Дождь нужен для зерна. В этом году адски жаркое лето.

Я кивнул в знак согласия, ничего не говоря. Джен и я решили попросить дедушку снова рассказать о бане, на этот раз всю правду, теперь я сидел и думал, как начать разговор. Я наблюдал за дедушкой, смотрящем в окно, он снова показался мне маленьким, хилым и старым. С улицы доносился звук дождевой воды, льющейся на землю из металлического желоба на крыше. Внезапно без всякой причины мне стало грустно. Потом я понял — что-то произошло с кухней. Это не была та теплая и уютная кухня моих бабушки и дедушки, теперь она превратилась пустую кухню старого незнакомого мужчины. Это чувство нахлынуло на меня с такой необъяснимой силой, что даже захотелось плакать. У меня исчезло малейшее желание расспрашивать дедушку о бане. Она меня больше не волновала. Но я увидел, как странно на меня посмотрела Джен, и заставил себя начать разговор.

— М-м-м, дедушка…

Он повернулся ко мне:

— Да?

Дедушкин силуэт четко вырисовывался на фоне сетчатой двери и идущего за ней дождя, на его лице лежали тени. Он не был похож на моего дедушку. Я посмотрел на Джен — она тоже выглядела другой. Более старой. Я заметил ее первые морщины.

Это заставило меня продолжить. Я прокашлялся.

— Я хотел, чтобы ты рассказал мне больше о бане.

Он отошел от окна, покачивая головой, вновь стало видно его лицо. Теперь это был мой дедушка.

— Да, — сказал он, — Я ждал, когда ты попросишь меня об этом.

Дедушка сел в свое кресло, поддерживая больную ногу. Внезапный порыв ветра распахнул дверь на улицу, и брызги от дождя попали на наши лица. Дедушка посмотрел на меня и Джен и заговорил. Голос его был тих и серьезен.

— Вы чувствуете это, не так ли? Вы знаете, что оно здесь.

Внезапно показалось, что в комнате стало прохладнее, мои руки покрылись гусиной кожей, и я потер их. Посмотрев на Джен, я увидел, что она делает то же самое. Дождь снаружи немного уменьшился.

— Это похоже на магнит, — сказал мой дедушка. — Оно притягивает вас. Вы слышите это, вы видите это и вы начинаете думать о нем. Вам хочется сходить туда.

Он посмотрел на Джен:

— Не так ведь?

Джен кивнула и посмотрела на меня.

— Вам необходимо сходить туда.

Что-то в его словах, возможно, тон, которым дедушка их произнес, испугали меня.

— Но, дедушка, ты ведь говорил нам ни в коем случае не приближаться к тому месту, — сказал я. Собственный голос показался мне слишком высоким, дрожащим и неуверенным.

— Да, — сказал он, — я так говорил. Но если ЭТО получило над вами власть, то уже не отпустит. Вы должны пойти туда.

Мне хотелось спорить с дедушкой, опровергнуть его слова, но я не мог этого сделать. Где-то в глубине души я понимал, что он прав. Я думаю, что знал это с самого начала.

Дедушка посмотрел на дверь.

— Пойдете после того, как закончится дождь, — сказал он. — После дождя ОНО безопасно.

Но в его глазах виднелось сильное беспокойство.

Мы шли по влажной земле, скользя по грязи. Дождь смыл с травы, кустов и деревьев всю пыль и от этого они казались противоестественно зелеными. Небо над нами было темным, его серая поверхность местами была взломана, и сквозь эти проломы виднелось ярко-синее небо.

Мы шли вперед, не оглядываясь, но я знал, что дедушка стоит на крыльце и наблюдает за нами. Не знаю, что чувствовала Джен, но я, к своему удивлению, совершенно не боялся. Страха не было вообще. Я чувствовал только какое-то странное отчуждение, как будто все это происходило с кем-то еще, а я был сторонним наблюдателем.

Мы прошли траву и оказались на открытом участке, который я видел во сне. И этот пустырь, и баня с окружавшими ее лачугами, выглядела точь-в-точь, как в моем кошмаре.

Все те ощущения, которые я испытывал во сне, я испытал заново, теперь в реальности. Я знал, как выглядит баня, но все же еще раз удивился ее небольшим размерам.

Джен схватила меня за руку, ища поддержки.

— Зайдем внутрь, — сказала она.

Голос Джен показался мне странным, как будто она находилось где-то далеко, и до меня доходило только эхо ее слов. Но это чувство прошло, как только мы переступили порог. Я почувствовал страх. Настоящий страх.

Абсолютный ужас.

Комната была покрыта миллионами мух. Буквально миллионами.

Возможно даже, что и миллиардами.

Мухи полностью покрывали стены, пол, потолок, летали внутри комнаты. Живой мушиный ковер постоянно шевелился, по нему ходили волны, а с потолка падали мушиные капли всевозможных видов, форм и размеров. Шум был невероятным — это было громкое гудение или жужжание с четко выраженными тонами и интонациями. Он почти был похож на какой-то язык.

Почти, но не совсем.

Прежде чем я мог что-то сказать, Джен вошла в комнату. ее правая нога погрузилась на несколько дюймов в море извивающихся мух. Но крошечные существа не стали подниматься вверх по ее ноге, похоже, они ее совсем не замечали, как будто Джен наступила в лужу черной, застоявшейся воды.

— Заходи, — сказала она.

Я последовал за Джен, мои ноги несли меня вперед, в то время как мозг дико протестовал против этого. Моя нога тоже погрузилась в мух. Они казались мягкими, эластичными и скользкими.

Мы медленно прошли на середину комнаты, где и остановились. Здесь было свободное место, а на полу лежала незаконченная глиняная фигура неопределенной формы примерно трех футов в ширину и шести — в длину. Затем на эту фигуру нахлынула волна мух, тысячи мушиных ножек пробежали по мягкой глине. Когда волна сошла, фигура определенно стала похожей на человека. Каким-то образом, или подчиняясь неизвестной силе, или всеобщему коллективному разуму, мухи превращали этот кусок глины в человеческую фигуру. Каждое движение их лапок было подчинено строгому плану.

Прошла еще одна волна.

Глиняная болванка приняла облик моего дедушки.

Он лежал, вытянувшись, на полу, его руки хватали что-то невидимое, а глаза в черепе закатились кверху. На лице была написана сильная, жесткая боль.

Я понял, что это означало.

— Нет! — закричал я и выбежал из комнаты. Я кричал, бежав через луг, и даже не оглянулся, чтобы посмотреть, последовала ли Джен за мной. В этот момент мне было не до нее.

Позади меня гудение перешло в мягкий шепот. Как будто мухи смеялись.

Я пролетел сквозь высокую траву и пробежал мимо сарая. К этому моменту небо уже очистилось от облаков, и воздух начал постепенно нагреваться. Я видел, как от растений поднимается пар. Я опоздал, я знал это, я знал, что слишком поздно, но продолжал бежать, не обращая внимания на боль, разрывающую мою грудь, и уставшие легкие, которым не хватало воздуха.

Возле крыльца я немного притормозил, вбежал по ступенькам и распахнул дверь.

Он лежал на полу рядом со своим креслом, мертвый, в той же самой позе, что и глиняная фигура.

Я сел рядом с ним и взял его за руку. Его лицо не было похоже на то, что было на фигуре. Он не казался испуганным или испытавшим сильную боль. Смерть не стала для него страшным ударом или долгожданным освобождением. Он не был ни несчастен, ни доволен. Он был просто мертв. Его лицо было желтоватого цвета, а сам он казался небольшим и очень маленьким, словно ребенок.

Мне хотелось плакать. Я хотел кричать, но не мог. Я смотрел на его лицо, лицо, которое любил, и вспоминал наш последний разговор. Я думал о временах, когда мы вместе ходили на рыбалку. Я пытался вспомнить подарки, которые он мне дарил в детстве. Но все было бесполезно. Я не мог выдавить из себя ни слезинки, как бы сильно я не хотел плакать.

Я просто сидел, уставившись на безжизненное тело своего дедушки.

С красным лицом в дверь ворвалась запыханная Джен. Она увидела на полу тело моего дедушки, и ее лицо из красного стало мертвенно-бледным. Страх и ужас исказил ее лицо.

— Б-боже мой… — запнулась она, ее руки начали дрожать. — Боже мой…

Я почувствовал себя совершенно спокойным, поднялся с пола и помог Джен присесть на стул. Я налили ей стакан воды, который она взяла дрожащими руками.

— Сиди здесь, — сказал я. — Никуда не уходи. Я скоро приду.

Я пошел в гостиную, но, увидев кусок оберточной бумаги, остановился. Я наклонился над дедушкой и поднял его. Я задумался на минуту, а потом смял бумагу, не читая, что там написал дедушка.

И пошел вызывать скорую помощь.

Примечания

1

прим. переводчика: здесь используется словосочетание «yellow belly», дословно «желтый живот», слэнговое выражение, типа «трусишка». В дальнейшем именно дословное значение будет иметь значение.

2

прим. автора: квинтет Чико Гамильтона. Он известен широкой аудитории в первую очередь за озвучивание фильма «Сладкий запах успеха» с Берт Ланкастер и Тони Кертис в главных ролях. В квинтете участвовал виолончелист по имени Фред Кац, который, помимо того, что был по-настоящему впечатляющим джазовым музыкантом, писал музыку для известных джазовых альбомов Word Jazz Кена Нордина, музыку для оскароносного мультфильма «Джеральд МакБоинг-Боинг» и музыку для культовой классики «Магазинчик ужасов» Роджера Гормана. В то время, когда я писал эту историю, Фред Кац был моим профессором антропологии в Гал Стейт Фуллертон.

3

«Washington and the cherry tree» − притча из сборника Мэйсона Локка Вимса. Повествует о том, как шестилетний Джордж Вашингтон стал хорошим лесорубом. Как-то раз он опробовал свой топорик на коре любимой вишни отца, из-за чего дерево погибло. Отец был разгневан, но Джордж честно признался ему. Отец простил сына и похвалил за честность. Известна большинству американцев и воспринимается прежде всего как поучение о честности и порядочности, хотя довольно часто цитируется иронически.

4

«Вишня», «вишенка» на жаргоне означает «девственница».

5

фр. — коллекция

6

«Гигант» (англ. Giant) — американская трёхчасовая эпическая кинодрама 1956 года, снятая режиссёром Джорджем Стивенсом. Экранизация романа Эдны Фербер. Главные роли исполняют Элизабет Тейлор, Рок Хадсон и Джеймс Дин (разбился в автокатастрофе незадолго до окончания съемок фильма).

Картина получила десять номинаций на премию «Оскар», в том числе как лучшему фильму года, одна из которых оказалась победной — за лучшую режиссуру. Американским институтом киноискусства «Гигант» признан одним из величайших кинофильмов в истории, а в 2005 году он был помещён в Национальный реестр фильмов, как обладающий «культурным, историческим или эстетическим значением». (Википедия)

7

прим. переводчика: американский актёр. Своей популярностью он обязан трём кинофильмам — «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант» — которые вышли в год его смерти. Посмертно стал лауреатом премии «Золотой глобус» (1956). Дважды номинировался на «Оскар» (1956, 1957), причём оба раза посмертно. Трагическая смерть, легенды и мифы, окутавшие его жизнь, создали культовый статус его личности. В 1999 году Американский кино-академия поставила актёра на 18 место в списке «100 Величайших звёзд».

8

прим. переводчика: Giant (Гигант) — американская трёхчасовая эпическая кинодрама 1956 года с 24-летней восходящей звездой Джеймсом Дином, сыгравшим самую свою глубокую и сложную роль, ставшей для него посмертной. После окончания съемок он погиб в автокатастрофе. «Тех, кого боги любят, они призывают молодыми. Он остался Гигантом. Навсегда».

9

прим. переводчика: «Pop» — американизм — «Папаша», женщина прочитала дословно. На значке написана аббревиатура POP.

10

прим. переводчика: Full Moon on Death Row. Оригинальное название.

11

прим. переводчика: BIA (the Bureau of Indian Affairs), Бюро по делам индейцев.

12

прим. переводчика: Манчкины — уроженцы вымышленной страны Манчкинлэнд, персонажи книги «Удивительный волшебник из страны Оз» Л. Фрэнк Баума, написанной в 1900 г, в которой они описаны, как низкорослые люди.

13

прим. переводчика: В оригинале — Kwo ta и далее по тексту Gi meea kwo ta (ги мееа кво та), по типу произношение фразы «Gimme a quarter», в рус. варианте «Дай мне четвертак».

14

прим. переводчика: Военно-воздушная база Ванденберг — военное сооружение с космодромом, расположенное в США (округ Санта-Барбара штата Калифорния). Туда доставляли из Вьетнама военнопленных.

15

прим. переводчика: Строчка из песни «Dreams of the Everyday Housewife», написанной Крисом Гантри и записанной американским кантри-музыкантом Гленом Кэмпбеллом. Она была выпущена в июле 1968 года в качестве первого сингла с его альбома «Wichita Lineman».

16

прим. переводчика: Гарри Роббинс «Боб» Холдеман (1926–1993) — американский политический деятель и бизнесмен, наиболее известный своей деятельностью в качестве начальника штаба Президента Ричарда Никсона и его последующее вовлечение в Уотергейтский скандал. Его непосредственная роль в прикрытии Уотергейта привела к его отставке в правительстве и последующему осуждению по пунктам обвинения в лжесвидетельстве, заговоре и препятствовании правосудию. Был признан виновным и заключен в тюрьму на 18 месяцев. После освобождения он вернулся к частной жизни и был успешным бизнесменом до своей смерти от рака в 1993 году.

17

прим. переводчика: Фолклендская война (2 апреля — 14 июня 1982) — война между Аргентиной и Великобританией за две британские заморские территории в Южной Атлантике: Фолклендские острова, а также Южную Георгию и Южные Сандвичевы Острова, продлившаяся десять недель.

18

прим. переводчика: Микроменеджер — это фанатик контроля, руководитель, который пытается участвовать в любой ситуации и следит за каждым шагом подчиненных.

19

прим. переводчика: dirty trickster — человек в команде политика, который занимается шпионажем, подрывом доверия или репутации оппонента, а также противодействует таким же действиям конкурентов.

20

прим. переводчика: Muzak — Товарный знак музыкальных центров для учреждений, магазинов и т. д., производимых одноименной фирмой [Muzak LLC], г. Нью-Йорк. Могут быть установлены в любом помещении для трансляции фоновой музыки. Это слово обозначает — музыкальную запись, приглушенно звучащую в некоторых ресторанах, конторах, учреждениях.

21

прим. переводчика: Глава Федерального закона США о банкротстве, которая устанавливает условия, при которых компания может объявить временное состояние банкротства.

22

прим. переводчика: «Кукольный дом» (норв. Et dukkehjem) — пьеса Генрика Ибсена, написанная в 1879 году.

Центральная тема пьесы — положение женщины в обществе; современники восприняли драму как манифест феминизма. Однако проблематика «Кукольного дома» не исчерпывается «женским вопросом»: речь идет о свободе человеческой личности вообще. В пьесе компрометируется не столько «мужской мир», сколько общество 1870-х годов, его нормы и установки, мертвые законы буржуазного мира.

Такой дословной фразы — «And I Am Here, Fighting with Ghosts» — в пьесе нет.

Content

Бентли Литтл
КОЛЛЕКЦИЯ

Святилище

В лесу будет темно

Человек с телефонными книгами

Эстоппель

Вашингтонцы

Жизнь с отцом

Боб

Шмель

Сны Леты

Бумажная волокита

Идол

Кожа

Человек на пассажирском сиденье

Грядут плохие времена

На фоне белого песка

Пруд

Квартиранты

Лама

Полная Луна на Дэт-Роу

Представление

Почтальон

Монтейт

Интимный разговор

Мать Майи

Колония

Исповедь корпоративного человека

Кровь

И я здесь, сражаюсь с призраками

Ребенок

Возвращение домой

Картофелина

Жужжащая обитель мух

Примечания