Не говори, что лес пустой...

ВЕРНОСТЬ ВОЕННОЙ ТЕМЕ

Трудом и талантом нескольких поколений советских писателей создана богатая и многообразная художественная летопись Великой Отечественной войны. Со страниц этой летописи встает героическая история всенародной борьбы с фашистским нашествием — от трагических событий сорок первого до великой победы в сорок пятом.

В лучших произведениях о минувшей войне звучит голос поколений, отстоявших в ожесточенных и кровавых битвах с фашизмом завоевания Октября и социализма. Но не только в этом их значимость и историческая ценность. Современный читатель находит в них ответы на многие волнующие его вопросы — о правде и лжи, о честности и двоедушии, о добре и зле, о цене победы, о личной ответственности человека перед другими, перед народом и историей.

В наиболее талантливых произведениях о войне самые острые и злободневные проблемы гуманизма, войны и мира, нравственности ставятся и решаются масштабно, многогранно, в социальном и историческом аспектах, с большой художественной силой.

Зрелость современной военной литературы, в особенности прозы, заключается в способности проникать в глубины человеческих сердец, воспитывать читателя идейно, прививать ему качества гражданской активности, чувства патриотизма и интернационализма. При общности идейно-эстетических позиций, с которых в книгах советских писателей изображаются события Великой Отечественной войны, для них характерно художественное многообразие, многоцветье национальных красок, яркость и неповторимость творческой индивидуальности их создателей. Именно этим, не говоря уже о беспощадной правдивости и глубине раскрытия характера советского человека на войне, они завоевали признание и уважение во всем читающем мире.

Новый эстетический уровень нынешней военной прозы, как верно отмечалось критикой, проявляется многогранно: и в целостном показе войны, и в «смелых и резких подробностях», и в «проникновении внутрь фактов», и в «изображении событий и людских судеб в их противоречивой сложности».

Говоря о художественных произведениях, характеризующих современный этап в развитии военной прозы, надо отметить, что лучшие из них формируют и развивают направление прозы, в котором сочетается все богатство и разнообразие различных стилевых течений, в которых доминируют, преобладают философско-психологический и публицистический анализ событий Великой Отечественной войны, концепция человека активно действующего, духовно стойкого и сильного, гармонически развитого.

Современная военная проза вся в поисках, в движении, в развитии. Завоеваны серьезные рубежи в идейно-эстетическом и художественном осмыслении героического прошлого, значительно расширены границы и возможности нашего творческого метода, стилей, жанров, найдены новые формообразующие средства и приемы, но искания продолжаются…

Проблематика, связанная с войной, неисчерпаема и глубока, как сама жизнь. «Война до сих пор, сегодня «продолжается» в человеческих судьбах, — говорит писатель М. Алексеев, — оказывает неотвратимое влияние на них… Война жестоко коснулась не только тех, кто непосредственно, в любой форме, принимал в ней участие. Война целилась во многие будущие поколения, пришедшие в мир и приходящие уже после 1945 года. Целилась, испытывая на ясность миропонимания, на стойкость, на мужество, на верность идеалам революции, на нравственную высоту людей». И впредь, как и сейчас, литература наша будет стремиться художественно отвечать на неиссякаемые вопросы: «Что было?», «Как было?», «Почему?», «Зачем?». В ответах на них читатели будут всегда черпать идейную и нравственную силу, необходимую на любом этапе жизни советского общества.

Многие писатели, наши современники, вновь и вновь обращаются к событиям Великой Отечественной войны, ибо в них они видят неугасимую силу памяти о всенародном подвиге, который всегда будет воодушевлять советских людей. Среди писателей, неизменно верных военной теме, широкую известность в последние десятилетия получил и таджикский прозаик Фатех Ниязи — активный участник войны, автор романов «Верность» (1949—1958) и «Не говори, что лес пустой…» (1976). В последнем с наибольшей силой нашли отражение новые качества современной советской литературы о Великой Отечественной войне. Прежде всего, многогранность и масштабность в осмыслении исторических событий почти сорокалетней давности, документальная основательность и достоверность в описании того, что было, повышенный интерес к характерам героическим, сильным и цельным, к их духовному состоянию.

По что же отличает военную прозу Фатеха Ниязи от произведений других советских литераторов, пишущих о войне? Я не говорю о национальном колорите, о живых и ароматных красках таджикской природы, о любви писателя к обычаям, нравам и традициям своего народа, которыми, вполне естественно, проникнуты почти все его произведения. Речь идет о другом: военная проза Фатеха Ниязи характеризуется, на мой взгляд, углубленным и последовательным интернационализмом, ясной, четкой идейной позицией, искренней заботой о патриотическом воспитании подрастающих поколений. Книги Ф. Ниязи в этом смысле стоят в одном ряду с произведениями других писателей, смело разрабатывающих тему интернационализма и дружбы народов, скрепленной кровью во время войны. И дело не просто в изображении фронтовой дружбы солдат и офицеров разных национальностей, а в интернационалистском мышлении писателей, свободном от национального герметизма и обособленности, в глубоком понимании и авторами, и их героями общности интересов и стремлений, объединяющих советских людей. При этом отнюдь не умаляются и специфически национальное восприятие событий, национальные черты в характере героев.

Содержание лежащего перед читателем романа «Не говори, что лес пустой…» не замысловато, не изобилует приключенческими рассказами. Это — реалистическое повествование о драматических событиях партизанской войны в лесах Белоруссии, о мужестве народных мстителей, бесстрашно боровшихся с немецко-фашистскими захватчиками и внесших свой огромный вклад в нашу победу.

В центре внимания автора — удивительно цельная и чистая натура главного героя романа — Давлята Сафоева, сына комиссара, погибшего в боях с басмачами. Детские годы Давлята прошли в русской семье Мочаловых, близких друзей Сафоевых, где его воспитывали в духе интернационализма и привили любовь к военной профессии, которой он посвящает свою жизнь. После успешного окончания пехотного училища Давлят получает офицерское звание, активно участвует в боях на Карельском перешейке во время советско-финской войны. Великую Отечественную войну молодой лейтенант встречает на западной границе, в Белоруссии.

В белорусских лесах, ставших для него родными, командуя партизанскими подразделениями, Давлят приобретает опыт борьбы с фашизмом, учится воевать с превосходящими силами противника, сокрушать его опорные пункты и карательные экспедиции. В непрерывных и тяжких сражениях он проявляет себя мужественным и храбрым солдатом, умелым командиром, воспитателем своих подчиненных, интернационалистом.

Давлят Сафоев героически гибнет при выполнении сложной и опасной боевой операции по спасению советских людей, угоняемых в фашистскую Германию. Он шел впереди отряда, увлекая партизан личным примером, отвагой. И даже смертельно раненный, он руководил боем, вдохновлял товарищей, призывал к выполнению своего солдатского долга. Боевая операция была успешно завершена, и тысячи людей обрели свободу…

Давлята окружают, как правило, хорошие люди, помогающие ему стать на ноги, отрастить могучие крылья. Это — и отец его, комиссар Сафоев, завещавший сыну всегда быть прямым, честным и стойким в борьбе с врагом, и дружная семья Мочаловых, ставшая родной, привившая ему лучшие человеческие качества, и боевые друзья отца — полковник Тарасевич и военком Мартынов, под руководством которых он стал командиром роты, батальона, а затем и большого партизанского отряда, бесстрашно громившего врага, и его верный друг — комиссар отряда Микола Гуреевич, и товарищи-партизаны, представители разных национальностей нашей страны, и жители белорусских сел — народные мстители, такие, как Юзеф, аптекарша Агния Астафьевна, врач Капитолина Аркадьевна Медвидь, колхозники Петр и Авдотья, сельский учитель Борис Федотыч Знаменский и многие, многие другие.

Общаясь с каждым из них в разные периоды своей недолгой жизни, Давлят оттачивал в себе лучшие человеческие и воинские качества, приобретал закалку, столь необходимую для боевого командира, для защитника родины. Пусть образ Давлята Сафоева и несколько идеализирован писателем, порою показан без должного раскрытия его внутреннего мира, процесса духовного прозревания, но он покоряет читателя своей настойчивой целеустремленностью и, я бы сказал, одержимостью в выполнении сыновьего, гражданского и воинского долга. Если обратиться к главной, доминирующей черте героя романа «Не говори, что лес пустой…», то это прежде всего интернационализм, ставший его сущностью и плотью. Давлят не мыслит себя, таджика по национальности, без советского патриотизма, без братской дружбы с представителями других национальностей, воевавших под его командованием. Вспомним, с какой гордостью ответил Давлят старику из Кобрина, что «нет у нас инородцев, отец!». «Посмотрите на красноармейцев, — говорит он, — они представители разных национальностей. Большинство — русские и украинцы, в других ротах есть белорусы. И вместе с ними служат таджики, армяне, узбеки, осетины… сыны других народов, отец, не племен!» Писатель в беседе со своим переводчиком отмечал, что, показывая, как сражались в едином боевом строю советских патриотов таджикские воины, он часто вспоминал лживую легенду о неспособности «инородцев» воевать, которую распространяли царские колонизаторы.

Одной из главных задач Советского государства с самого его основания было, как известно, создание многонациональной Красной Армии, воспитание национальных военных кадров. И это полностью оправдало себя на протяжении всей героической истории нашего государства. Вместе с русскими, украинцами, белорусами свободу и независимость страны и в годы гражданской, и в период Великой Отечественной войны самоотверженно отстаивали грузины, армяне, узбеки, казахи, таджики, туркмены — все народы СССР. Получили возможность служить в рядах своей армии и те народности, прежде всего Средней Азии и Казахстана, которым царизм в свое время не доверял оружия. Сколько же бессмертных подвигов совершили, какой героизм проявили сыны и дочери этих народов в годы гражданской и, в особенности, Великой Отечественной войны! Взять, к примеру, недавно вышедшую в Душанбе книгу участника Отечественной войны таджика Хазраткула Файзиева «Огненные версты», в которой автор рассказывает о своем участии во многих опасных разведоперациях, совершенных им и его боевыми товарищами-разведчиками 87-й гвардейской стрелковой дивизии. И таких фактов можно привести множество.

Давлят Сафоев — один из сынов угнетенного при царизме народа — таджикского, обретшего в СССР все гражданские права, в том числе и на защиту родины, и в этом, думается, особая значимость героя романа. Но Давлят не только воплощает в себе лучшие черты своего народа, он человек новой формации, убежденный патриот и интернационалист.

Символически звучат слова Давлята о его маленьком сыне, родившемся в далеком горном Таджикистане, детство которого протекает в суровом партизанском крае, среди лесов и озер Полесья. Но ведь все это его родина — вся страна, от Великого океана до Буга и Прута, от Памира до Балтики. «Никто не знает, — говорил себе Давлят, — в какой ее точке ему придется учиться, получать паспорт, трудиться. Но не это важно. Важно, чтобы всегда и везде гордо носил звание гражданина Советского Союза, был честным и смелым, не боялся трудностей».

Роман Фатеха Ниязи овеян романтикой белорусского леса, его красотой и волшебной силой. Лес у него, как и в действительности во время войны, никогда не был пустым. В нем находили себе пристанище советские люди, лишившиеся крова, бежавшие от преследований фашистских палачей, люди, взявшие в руки оружие для беспощадной борьбы с лютым врагом. Лес был полон не только народными мстителями, но и гитлеровскими карателями, предателями и перебежчиками всех мастей. Лес хранил тайны ожесточенных и кровавых сражений, был свидетелем многих горьких поражений и блистательных побед белорусских партизан, постоянно вселял в каждого советского человека веру в неистребимость жизни и родной природы, в грядущую победу над фашистскими захватчиками. В лесу погиб Давлят Сафоев, нашедший под тревожный шум его листвы последний и вечный покой…

Белорусский лес, Березовичский лес, в котором действовал отряд Давлята, стал поистине одним из главных героев романа Фатеха Ниязи. Потому и столь загадочно, заманчиво звучит название романа: «Не говори, что лес пустой…».

Писатель щедро описывает подвиги героев, которыми славились белорусские леса военной поры. В каждом из них он видит человека с чистой совестью, не жалеющего своей крови и жизни для будущего советской родины. Кстати, герои Ф. Ниязи о будущем думают часто и заинтересованно. Давлят, размышляя о судьбе своего маленького сына Султана, убежденно говорит самому себе, что не всякое будущее нам нужно, а только то, о котором мечтали отцы, идя в бой за советскую власть, то, которое народ строил до войны, наперекор всем лишениям. Другого будущего советским людям не нужно.

Своих героев, самоотверженно сражающихся за светлое будущее, писатель противопоставляет отщепенцам вроде Шо-Керима, фашистского прислужника Волковского и других, продавшихся гитлеровским головорезам — Зингеру, Вольфу, утративших право называться людьми.

Роман Фатеха Ниязи напоминает нынешним поколениям советских людей, какой тяжкой и дорогой ценой была завоевана наша победа над фашизмом, призывает к борьбе за предотвращение новой военной катастрофы. Ф. Ниязи принадлежит к тем писателям, верным военной теме, произведения которых, по словам Л. И. Брежнева, сказанным на XXVI съезде КПСС, «учат любви к Родине, стойкости в испытаниях». Перо писателя безотказно служит делу военно-патриотического воспитания нашей молодежи. Выступая на VIII съезде писателей Таджикистана в апреле 1981 года, Фатех Ниязи с гордостью говорил о заслуге в развитии современной советской таджикской литературы писателей, участвовавших в Великой Отечественной войне и по сей день оставшихся верными военной теме. Сам Фатех Ниязи, прошедший суровыми дорогами войны, использовал свой личный боевой опыт, написав значительные произведения о всенародном подвиге, которые, по праву, завоевали признание не только у таджикского, но и всесоюзного читателя.

Для Фатеха Ниязи — писателя, воина-интернационалиста — военно-патриотическая тема является самой главной, самой необходимой. И ей он отдает весь свой солдатский опыт, призвание художника, всю свою жизнь.

Вл. Борщуков

НЕ ГОВОРИ, ЧТО ЛЕС ПУСТОЙ…

Роман

Покуда человек молчит,

Не знаешь ты, что он таит.

Не говори, что лес пустой —

Быть может, тигр в чащобе спит.

Саади

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Давлят» означает достояние, богатство, могущество, счастье и благо, покровитель, заступник… И все это тешило родительское сердце, когда выбрали сыну имя Давлят.

Но годы спустя плакала мать, причитала:

— Потеряла богатство и счастье свое, упустила милого голубя, сына-сыночка! Лишилась отрады, померк свет очей… Где ты, гордость моя и надежда, мой утешитель, заступник, родимый несчастный сыночек?!

На заре, едва просыпались, и вечером, перед сном, леденил душу ее пронзительный голос, рвавшийся к небесам из маленького дворика за глинобитной стеной. Давлят был единственным ребенком горемычной Бибигуль, и не знала ее боль исцеления, душила с того самого летнего дня тысяча девятьсот тридцать второго года, когда сын внезапно исчез, будто провалился сквозь землю или канул в мутную воду, не оставив следа. Было ему в ту пору только двенадцать, здоровым он рос, крепышом, неплохо учился… В состоянии разве мать примириться с такой утратой?

— Да хоть бы услышать, жив он или помер, все легче было бы покинуть белый свет, — говорила Бибигуль, глотая соленые, горькие слезы.

Как-то она призналась соседке, что никогда не простит себе второго замужества, и соседка, моложавая вдова Саида-Бегим, глубокомысленно заметила:

— Недаром просят всевышнего не разлучать с первым супругом… Что, обижает?

— Ох, и не спрашивайте, соседушка! Всему-он виной, Шо-Карим… Он, он! — всхлипнула Бибигуль. — Его бы убили вместо отца Давлята!

От ее слов, от ее тона, Саиду-Бегим продрал по коже мороз. Она отступила на шаг и, схватившись за голову, пробормотала:

— Да простит ее бог…

А Бибигуль уже вновь голосила по сыну, и не было слов, могущих утешить ее. Судьба обошлась с ней безжалостно, отняв всех, кого любила, с кем связывала все свои лучшие мечты и надежды.

В тот вечер — это было весной тридцать первого года — Султан Сафоев вернулся домой много позже обычного и, как ни старался, не смог скрыть от жены своей тревоги.

— Что припозднились, отец? — спросила Бибигуль.

— Партсобрание было, — ответил Сафоев.

— Испортил кто-нибудь настроение?

Он поднял глаза и сказал:

— Плохие новости, Бибигуль…

Он подумал, что лучше выложить разом — хочешь не хочешь, открыться придется. А у нее оборвалось сердце, и она едва слышно выдавила побелевшими губами:

— Что?..

— Банда Ибрагим-бека перешла границу.

— Когда?

— Утром.

— Утром… — повторила Бибигуль, не услышав своего голоса. — Что же теперь будет?

— Центр принимает необходимые меры, — сказал Сафоев, и эти казенные слова вроде бы несколько успокоили жену.

— Значит, до нас не дойдет? — спросила она.

Сафоев невольно рассмеялся, обнял ее и сказал:

— Простушка моя! Да неужто взаправду думаешь, что позволим этому подлецу конокраду бесчинствовать в нашем доме?

Но сердце мужа билось отрывистыми, неровными толчками, а голос прозвучал слишком бодро, и Бибигуль, отстранившись, вздохнула:

— Не знаю…

— Все будет хорошо. Чтобы скорее остановить его и разбить, из партийных и советских активистов создаются добровольческие отряды, которые будут действовать вместе с красноармейцами.

— Значит, красноармейских сил не хватает?

Сафоев на миг растерялся. Бибигуль не сводила с него напряженного взгляда. От нее не ускользнуло его замешательство, и, понимая это, он подыскивал наиболее убедительный ответ.

— Знаешь, — начал он осторожно, как бы взвешивая в уме каждое слово, — Ибрагим-бек должен еще раз понять, что против него сам народ, что все его ненавидят… весь народ, понимаешь?

Бибигуль готова была задавать еще и еще вопросы, на которые пришлось бы отвечать прямо, без утайки, но тут с книжками и тетрадками под мышкой вошел Давлят и своим появлением выручил отца. Сафоев обернулся к нему.

— Где ходил, сынок?

— У Шарифа был, учили уроки.

— Молодец! Садись, теперь будем ужинать.

— Нет, я уже ел, — сказал Давлят, глядя на мать: он редко видел ее такой расстроенной.

Бибигуль отвернулась. Подавив вздох, она принялась расстилать на маленьком, низеньком столике дастархан. Давлят перевел взгляд на отца, но тот взялся за лепешку и, разламывая ее на куски, сказал все тем же нарочито бодрым тоном:

— Не хочешь кушать — посиди с нами, расскажешь про свои школьные дела. А я проголодался…

Давлят положил тетради и книжки на полку в стенной нише и сел рядом с отцом. Похожи они были как две капли воды, и не только лицом — натурой. У матери Давлят взял лишь большие то сияющие, то грустно-задумчивые черные глаза.

Когда Бибигуль вышла на кухню, он, понизив голос, спросил:

— Что с мамой?

— Ничего, сынок, я задержался, она волновалась, — ответил отец. — Какими отметками порадуешь сегодня?

— По родному языку «отлично», арифметике «хорошо».

— Молодец! — похвалил сына Сафоев. — Учись только так, сынок, настойчиво и прилежно. Если хочешь стать настоящим человеком, то всегда, в каждом деле, будь твердым, упорным и смелым, считай это делом своей чести и совести, не бойся трудностей. Смелый и честный никогда не уронит своего достоинства. Ты понимаешь меня, сыночек?

Давлят молча кивнул.

Мать принесла две глиняные касы — миски — с супом-лапшой и, ставя на столик, спросила:

— Может, надумал, сынок? Принести?

Но Давлят опять отказался. Он сказал, что еще должен выучить наизусть стихотворение Абулькосима Лахути «Марш партизан», и, взяв с полки учебник, уселся в сторонке, на мягкой курпаче[1], под десятилинейной керосиновой лампой, подвешенной к потолку. Сперва Давлят читал про себя, шевеля губами, а потом стал читать вслух, «с выражением», и отец не донес ложку до рта, подержав ее на весу, медленно опустил в касу.

— Не так, Давлят, это же песня, петь нужно, петь! — взволнованно воскликнул он.

Совсем недавно, всего лишь несколько лет тому назад, Сафоев ходил под этот марш в боевом строю, и теперь, когда снова предстоит взяться за оружие, памятные строки всколыхнули душу, зазвучали призывом, и он запел:

На Урале, на Украйне,

На Кавказе, в Туркестане

Брали всех врагов в штыки

Партизанские полки…

— Так мы ее пели, сынок, на такой мотив! Ну-ка, давай вместе! — пересел отец к сыну.

— Доели б сперва, — сказала Бибигуль.

Но муж отмахнулся:

— Сыт, мать, наелся. На ночь достаточно.

Он обнял Давлята за плечи, и они запели в два голоса — густым, чуть хрипловатым и тонким, звенящим, — и Бибигуль тоже отложила ложку. Глаза ее увлажнились, к горлу подкатил ком. Взяв обе касы с недоеденным супом, она торопливо поднялась и вышла из комнаты.

Это был последний вечер, который Султан Сафоев провел под родной крышей. Песня осталась недопетой — вдруг забарабанили в дверь, и Бибигуль, отворив, увидела усто Шакира, секретаря райисполкома. Его называли усто, то есть мастером, потому что он был отменным плотником и даже теперь, если позволяло время, не отказывал людям. Забыв поздороваться, он с порога спросил:

— Сафоев дома?

— Уже? — вырвалось у Бибигуль.

Усто Шакир не ответил, крикнул: «Товарищ Сафоев!» — и, когда тот вышел, сказал, чтобы быстрее переодевался и шел в райком, где собирают всех членов райкома и райисполкома.

— Что случилось? — спросил Сафоев.

— Не знаю, — пожал плечами усто Шакир. — Кто-то приехал.

Бибигуль стало ясно, что разлука близка. Муж торопливо натягивал брезентовый плащ, а она застыла, прижав руки к груди, с широко открытыми, немигающими, влажными глазами.

— Не волнуйся, я скоро вернусь, — сказал муж.

Однако из райкома он вышел уже далеко за полночь и вместе с усто Шакиром прошел прямо к себе в исполком, где собрал все бумаги, вручил их усто и, усмехаясь, сказал:

— Теперь вы и раис[2], и его зам…

— Да, вчера ушел раис, сегодня уходите вы, — угрюмо произнес усто Шакир. — Боюсь, что дня через два-три останусь за весь исполком.

— Ну-у, до этого вряд ли дойдет, — засмеялся Сафоев.

— Не скажите. Раз сведения о движении Ибрагим-бека подтверждаются, то может случиться, что бои развернутся и в нашем районе.

Поначалу Сафоев вроде бы пропустил эти слова секретаря исполкома мимо ушей. Но, видно, застряли они где-то в подсознании, если некоторое время спустя перед его мысленным взором вдруг отчетливо, словно на географической карте, возникли очертания района и он увидел, что Дангара не так уж далеко от места событий. Во рту сразу пересохло, язык стал чужим. Сафоев услышал топот и ржание коней, выстрелы, крики и представил, как мечутся люди в красных отблесках пламени, и искаженное страхом лицо жены, и большие, широко раскрытые глаза Давлята…

— Ничего, брат, теленок дальше сеновала не бегает, — донесся тихий, будто болезненный голос усто Шакира. — Не впервой нам встречать таких беков.

— Да, не впервой, — повторил Сафоев, утирая рукавом холодный пот со лба. — Не впервой… Раздавим! Теперь навсегда. — Он протянул руку и сказал: — До свидания, усто. Хочу попросить вас не забывать моих, хоть изредка навещать.

— Об этом не стоит просить, конечно, не оставим! — ответил усто Шакир.

Он проводил Сафоева до самого дома.

Бибигуль еще не ложилась, сидела у погасшего очага, обхватив руками колени и прислушиваясь к каждому шороху. Когда она узнала, что мужу надо отправляться в Куляб, к месту сбора, с утра, то и вовсе не сомкнула глаз. Муж, прижимая ее к себе, говорил:

— Не изводи себя понапрасну, родная, все обойдется. Обойдется, милая, вернусь я домой… Похуже бывало, а теперь уж в последний раз, добьем до конца… Не надо, не плачь, ну не надо… Я просил усто Шакира, он вам поможет…

— Я не плачу, — отвечала Бибигуль прерывистым, горячечным шепотом. — Не плачу… Мы обойдемся, напрасно просил. Главное, вернулся бы живым и здоровым…

Утром, когда муж уходил, она стояла скорбная, с потускневшим лицом и горько опущенными углами разом выцветших губ. Чуяло ее сердце беду, потому и стояла как каменная.

А Сафоев, напротив, выглядел оживленным, порывисто двигался и широко улыбался. Обнимая сына, весело произнес:

— Тебя оставляю мужчиной в доме, сынок! Не подведешь?.. Верю тебе! — Крепко расцеловал и прибавил: — Опять говорю: в каждом деле будь твердым, упорным и смелым, высоко неси свою честь! Будешь честным и смелым — одолеешь все тяготы-беды. Понял, сынок?

— Понял, — ответил Давлят, глядя на отца влажно мерцающими глазами.

Он крепился, как и подобает мужчине.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Банда Ибрагим-бека, которая ранней весной 1931 года устремилась с берегов Пянджа и Кундуза в горные ущелья и долины Южного Таджикистана, насчитывала семь тысяч сабель. Как и в прежние времена, не единожды битый бек шел на советскую власть под знаменем газавата — борьбы за веру — и пользовался «высоким покровительством» свергнутого одиннадцать лет назад последнего бухарского эмира Алим-хана, но оба они были марионетками британских империалистов, не пожалевших средств на оснащение банды, подавляющее большинство которой состояло из баев, кулаков, их сынков и так называемых мюридов — последователей всевозможных ишанов, шейхов и прочих духовников, защитников шариата[3].

Нападение было стремительным, и с тактической точки зрения его цель заключалась в том, чтобы углубиться в страну как можно дальше, пройтись по кишлакам огнем и мечом и, сея повсюду страх, сорвать осуществление намеченных на тот год социальных преобразований и хозяйственно-культурных мероприятий.

С точки же зрения стратегии Ибрагим-бек и его хозяева явно рассчитывали на отторжение Таджикистана от Советского Союза. Бек надеялся воспользоваться трудностями, связанными с коллективизацией сельского хозяйства, которая на юге республики только начиналась, и тешил себя мыслью, что сомневающиеся дехкане, особенно те, кто из-за допускавшихся перегибов был недоволен колхозным строем, встретят его с распростертыми объятиями и присоединятся к «священной борьбе за веру».

Ибрагим-бек имел даже специальную группу духовников во главе с имамом Шейх-Бурханом, который в двадцатые годы бежал за кордон из Гиссарской долины, а теперь, едва банда перешла границу, взялся налаживать антисоветскую пропаганду. Подчиненные этому защитнику шариата муллы и мюриды появлялись в кишлаках, как правило, под вечер и почти всегда в сопровождении двух-трех басмачей с английскими карабинами за плечами. Их проповеди сводились к тому, что безбожники-кафиры попирают истинную веру, сбивают мусульман с праведного пути, и поэтому всевидящий, мудрый и милосердный аллах вложил меч в руки Ибрагим-бека, призвав его спасти рабов божьих от позора и гнета.

Такое словопрение кое-кого вводило в заблуждение. Но основная масса дехкан уже умела отличать черное от белого и по призыву Центрального Комитета Коммунистической партии Таджикистана поднималась на борьбу с басмачами.

Как-то добровольческий отряд, в котором Султан Сафоев был комиссаром, намереваясь провести ночь в кишлаке Сандара, попал на проповедь одного из мюридов Шейх-Бурхана. Высланные вперед разведчики доложили, что мужская половина кишлака находится в мечети и слушает густобородого кори[4].

Солнце уже давно скрылось за горами, землю окутала темь. Кишлак будто вымер: ни в одной кибитке не было света, ни в одном дворе не горел очаг; молчали даже собаки. Только вдали мерцал желтый огонек, который излучали коптилки, чадившие в мечети.

Сафоев хотел было пришпорить коня, но учитель Мансур Мардонов, заменявший раненого командира отряда, вцепился в поводья и крикнул:

— Султан! Жить надоело?!

— Ты чего? — удивился Сафоев.

— Окружить надо мечеть, посмотреть… Войдем втроем-вчетвером, оружие под халатами, и послушаем, что читает кори.

— Ты прав, — тут же согласился Сафоев.

Отряд неслышно окружил мечеть, и трое добровольцев во главе с Мансуром подкрались ко входу. Один спрятал под сатиновый халат берданку, другой сунул за пазуху наган, третий — обрез. У Мансура в кармане лежала граната.

Сафоев застыл в напряженном ожидании шагах в пятидесяти от них, под высокой старой чинарой. Пахло сыростью, прелой листвой. Небо было беззвездным.

Мансур с двумя другими добровольцами вошли в мечеть и с положенной учтивостью поздоровались с густобородым кори, конец чалмы которого опускался на широкое плечо. Кори привычно восседал в верхнем, почетном углу, а по бокам сидели на коленях одетые в черные сатиновые халаты здоровые парни с острыми, сверлящими глазами.

Все уставились на вошедших. Кори прервал свою речь на полуслове, грянул сперва на дверь, затем на своих парней. Те зашевелились и положили руки на карабины, которые были прикрыты полами халатов. Но вошедшие смиренно опустились на колени. Кори выждал с минуту, в течение которой слышалось лишь потрескивание фитилей в неглубоких плошках, затем, прочищая горло, кашлянул и вновь завел проповедь мягким, певуче-вкрадчивым голосом:

— Нет вам помимо аллаха заступников и помощников. Господь услышал стоны верующих людей, рабов своих правоверных, и послал избавителей. Он великий и мудрый, да будет над нами воля его!..

Но тут во дворе грянул выстрел и в то же мгновение кто-то разом погасил все плошки. Люди вскочили, тихая мечеть превратилась во встревоженный улей. Бойцы из отряда рванулись наружу.

— Ни с места! Буду стрелять! — крикнул Мансур Мардонов в распахнутую дверь.

В ответ грохнул огонь, пуля цвинькнула у самого уха. Мардонов едва удержался от искушения метнуть гранату.

— Сдавайтесь! — крикнул он снова. — Вы окружены!

— Отряд, к бою! — скомандовал подскочивший Сафоев.

В мечети воцарилась тишина. Сельчане, как видно, замерли от страха, а люди Ибрагим-бека готовились выбираться, смешавшись в темноте с толпой.

Мардонов шепотом спросил:

— Кто стрельнул?

— За мечетью караулил басмач, — ответил Сафоев. — Мы схватили его.

— Гм… Выходит, Ибрагим недалеко?

— Узнаем… Надо, наверно, чтоб выходили по одному.

— С поднятыми руками?

— Само собой, — кивнул Сафоев и обратился к гудевшим в мечети: — Эй, вылазьте по одному! Руки поднять!

— Кто пустит в ход оружие, будет расстрелян на месте, — прибавил Мардонов.

Люди стали выбираться, как было приказано, с поднятыми вверх руками, и те бойцы, что побывали в мечети, стояли по обеим сторонам двери, внимательно вглядываясь в белые от страха лица. Сафоев и Мардонов находились рядом. Дехкане уже тесно забили айван[5], но ни кори, ни басмачи не появлялись.

— Кто там еще? — спросил Сафоев, когда больше никто не вышел.

— Э-э и… о-они… — заикаясь, выговорил дехканин, который оказался последним, и тут же из мечети послышался надломленный глухой голос:

— Вы вперед, кори…

— Н-нет, вы, с-сарбоз[6]…

Глухой и этот второй, дрожащий голос затянули свой спор, и Сафоев, потеряв терпение, крикнул:

— Эй, господа, кончайте! Вылазьте скорее! Иначе… — Он не договорил — в темноте, сверкнув, грохнул выстрел.

Но едва Мардонов открыл рот, чтобы скомандовать бойцам: «Огонь», как донесся тот же дрожащий голос:

— Не с-стреляйте, сдаемся…

Первым вышел густобородый кори, за ним — трое в черных халатах.

— Все? — отрывисто спросил Сафоев.

Басмачи молчали.

— Кто остался? Где ваши винтовки?

— Труп там, наш дахбоши[7], — ответил басмач. — Винтовки тоже там.

Мардонов, сопровождаемый бойцом, вошел в мечеть. Он зажег спичку, поднял ее над головой и сразу же увидел скорчившегося на полу в луже крови человека. Неподалеку валялись карабины. Приказав бойцу подобрать их, Мардонов опустился на корточки над трупом и при тусклом желто-голубом огне спичек определил, что бандит был убит выстрелом в голову. Его неестественно вывернутая правая рука сжимала большой кривой нож с рукояткой, инкрустированной перламутром. «Тот еще головорез…» — подумал Мардонов и с вдруг нахлынувшей злобой вырвал из окостенелых пальцев нож, схватил труп за ворот халата и выволок наружу.

— Пусть не поганит место, святое для этих, — кивнул он на дехкан. — Заройте подальше!

Дехкане не шелохнулись.

— Кто убил? — спросил Сафоев пленных басмачей, которых уже успели обыскать.

— Я, — ответил один.

— Почему?

— «Умрете, говорил, но не сдадитесь». Грозился…

— А вам жизнь дорога? — усмехнулся Мардонов.

— Дети у нас, — вздохнул басмач. — Сиротами останутся…

— Было б лучше подумать об этом до того, как пошел в басмачи, — сказал Сафоев. — А этого, — показал он на труп, обращаясь к дехканам, — и вправду похороните отсюда подальше. Для них божье слово — средство обмана. Не на богоугодные дела звал вас этот кори — на разбой и смерть. Вот такую, бесславную… Они не ради людей воюют, не за свободу и веру, а чтобы снова надеть на нас ярмо эмиров и беков. Идите-ка теперь по домам. Если снова придут такие, вяжите их без лишних слов. Как мы этих…

Пока Сафоев говорил с дехканами, бойцы ловко связали пленным руки. Мардонов стал допрашивать, и тот басмач, который убил своего дахбоши, сказал, что банда намеревается спуститься с гор. Не успел Мардонов выяснить подробности, как об этом же доложил вернувшийся разведчик. По его словам выходило, что басмачи нагрянут с первыми петухами.

— По коням! — приказал Мардонов и сказал Сафоеву: — Комиссар, разделимся! Оседлаем спуск с двух сторон!..

Одну группу повел он, другую — Сафоев; расположились так, чтобы дорога, ведущая с горы в кишлак, попадала под перекрестный огонь. Пленных отправили под конвоем в штаб соединения добровольческих отрядов.

Ночь была пасмурной, тучи накрепко затянули небо. С гор дул сырой, пронизывающий ветер.

Султан Сафоев еще раз обошел цепочку бойцов и вернулся на свой наблюдательный пункт, к огромному валуну, на котором установили станковый пулемет «максим». Худого, жилистого пулеметчика Мочалова тоже звали Максим; смеясь, он говорил: «Мы с пулеметом тезки». Он в Таджикистане с начала двадцатых годов, с басмачами воюет не впервые. Работая дорожным техником-строителем, кочуя по районам, быстро сходясь с людьми, он хорошо усвоил язык и обычаи.

— Что, Максим-ака[8], тихо? — шепотом спросил Сафоев.

— Пока тихо.

— А твой железный тезка не подведет нас? Хорошо будет стрелять?

— Хорошо.

— Патронов хватит?

Мочалов сверкнул белозубой улыбкой.

— А это будет зависеть от того, как командир поведет бой.

— Чего-чего? — округлил глаза Сафоев, которому в общем-то впервые довелось выступать за командира; ожидаемый бой представлялся ему примерно по такой схеме: появился враг — стреляй, нет врага — терпеливо жди.

— Понимаете, товарищ комиссар… — Мочалов выждал, словно размышляя, стоит ли говорить, и повел речь, как бы подбирая слова, медленно и задумчиво, тихим шепотом, помня, что ночью в горах слышно далеко. — Когда я служил в кавалерийском полку, командовал взводом такой же молодой, как вы. Подняли нас в полночь по тревоге, повели по крутым гармским ущельям на банду Фузайла Максума, и кто-то донес, что банда двинулась с горы. Полезла, как саранча… Наш комвзвода то ли от страха, то ли в спешке приказал открыть огонь из всего оружия. Я тогда тоже был пулеметчиком, рук от гашетки не отрывал. Взводный все повторял: «Огонь, огонь!..» А басмачи не перли напролом, шли перебежками, и наша пальба была больше в белый свет. Короче, расстрелял все ленты, оставалось отбиваться камнями…

— Чем кончилось? — нетерпеливо спросил Сафоев.

— Вовремя подоспели соседи.

— Обошлось, значит?

— Обошлось, да не без напрасных жертв…

Сафоев задумался. Рассказ Мочалова он воспринял как пример, из которого надо извлечь урок. Что нужно действовать, сообразуясь с обстановкой, прежде времени себя не показывать, бить наверняка, в упор, — это ясно. Но как угадать нужный момент? Откуда знать в этой кромешной тьме, куда стрелять больше, куда меньше?

Сафоев не постеснялся спросить об этом.

— Думаю, было б лучше пропустить головной дозор и ударить разом по всей банде, как только она подступит к кишлаку. С четырех сторон, чтоб не было у нее выхода, как у крысы в капкане, — сказал Мочалов.

Сафоев, помолчав, качнул в темноте головой.

— Да, ты прав, Максим-ака. Спасибо за совет.

Он подозвал бойца и велел идти к Мардонову, передать на словах план, по которому следовало бы начать бой. Мардонов ответил, что согласен, и приказал отряду перегруппироваться. Теперь, если у бойцов хватит выдержки, басмачи попадут в западню, им будут отрезаны все пути. Мардонов и Сафоев строго-настрого наказывали не открывать огня без команды.

Ветер уже доносил негромкий цокот копыт и глухое, далекое ржание коней. Напряжение возрастало. Мочалов закурил, пряча самокрутку в кулаке. Сафоев сказал:

— Командиром надо было назначить тебя.

— Я, брат, за три года службы три раза был ранен. Какой же из полуинвалида вояка, да еще командир? — усмехнулся Мочалов, затягиваясь.

— А кто же заставил идти в отряд?

— По собственной воле, чтоб скорее изгнать с нашей бахчи диких свиней.

Сафоев тихо засмеялся.

— Ты говоришь по-таджикски, Максим-ака, как таджик. Молодец!

— Я еще что!.. Послушал бы, как шпарят жена и детишки.

— Эх, моим бы научиться по-русски!

— Сколько у тебя детей?

— Сын двенадцати лет, один…

— Мало…

— Двух других еще совсем малышами унесла лихорадка.

— Да-а… — задумчиво произнес Мочалов и, погасив о валун самокрутку, тронул замок пулемета. — Горе, конечно… Ну ничего, комиссар, скоро забудем про такие болезни. Все наше счастье впереди. Разделаемся с этой сволочью, будет спокойно в стране, тогда и добьемся всего, что хотим, построим свое царство труда и свободы. Не так ли, комиссар?

Сафоев отыскал его сухую ладонь и крепко пожал.

Скоро месяц как в походе, и все это время он не имел вестей из дома. Да и сам написал только раз, хотя не прожил и дня без мыслей о Бибигуль и Давляте. Особенно остро думалось в минуты перед боем, а после, когда спадало возбуждение, первым порывом было написать, что все хорошо, и на этот раз, к счастью, миновали бандитские пули, но всегда находилось какое-то дело, всегда что-нибудь отвлекало. Он ведь комиссар, ему работать с людьми, поддерживать боевой дух отряда, проводить беседы в кишлаках… Хлопотливая работа, трудная, сколько людей, столько характеров, а дойти нужно до каждого. Так понимает он суть своих комиссарских обязанностей. Силу ему придает то, что рядом такие люди, как Мансур Мардонов, вот этот чудесный, много повидавший в жизни, крепкий человек Максим Мочалов и десятки других мужественных бойцов отряда…

Цокот копыт, пофыркивание сдерживаемых на спуске лошадей звучали уже совсем рядом. Доносились и отдельные голоса, обостренный слух уловил даже смешок.

— Неужто думают, что нас нет в кишлаке? — спросил Сафоев.

— Кто знает, — сказал Мочалов. — Они ведь тоже не дураки.

— Они надеются, что кишлак удалось сагитировать.

— Пусты их надежды, комиссар. Прежние курбаши[9] тоже надеялись повести за собой простой народ, да промахнулись… — Мочалов вдруг прильнул к пулемету, взявшись за ручки. — Видишь?

Голова басмаческой колонны вытягивалась из-за поворота. Шайка оказалась велика — передние уже подступали к кишлаку, а задним не видно было конца. Сафоев закусил нижнюю губу. Его сердце стучало учащенно, и он теснее прижимался к холодному камню, чтобы успокоиться. Но лежать было невмоготу. Сафоев шевельнулся, однако тут же ощутил тяжелую руку Мочалова.

— Спокойно, комиссар! Воюют не числом, а умением…

Сафоев снова прижался к валуну. Он, пожалуй, не услышал, скорее почувствовал, как Мочалов сказал: «Пора», и тогда крикнул: «Огонь!» В то же мгновение грохнул четкий, дружный залп и затарахтел пулемет. Ударили и оттуда, где залег Мардонов, и с двух других сторон, и взвились, истошно заржав, басмаческие кони, перекрыли треск пальбы дикие вопли… Судя по всему, басмачи заметались, не зная, куда податься.

— Ленту! Давай ленту! — крикнул Мочалов и, быстро заправив пулемет, стал теперь стрелять расчетливыми короткими очередями.

Басмачи были вынуждены лезть напролом. Сообразив, что путь назад, в горы, отрезан, они рванулись всей массой на кишлак, и Сафоев сказал, что надо бы подтянуться поближе к Мардонову. Мочалов тут же схватился за станину, покатил пулемет по каменистой тропе. Сафоев обогнал его, и едва сбежал вниз, как увидел всадника, который мчался, не разбирая дороги.

— Попался! — не своим голосом закричал Сафоев то ли от радости, то ли от возбуждения и, вскинув руку с тяжелым маузером, выстрелил.

Конь крутнулся на месте, басмач вылетел из седла. Сафоев побежал к нему, наклонился, но тут вспыхнул перед глазами огонь и рванулась из-под ног земля.

Бросив пулемет, Мочалов прыгнул, как тигр, на бандита, который хоть и был чуть живой, однако сумел подняться и силился перезарядить карабин. Вырвав у него оружие, Мочалов хрястнул его прикладом по голове.

— Максим, помоги, — подал голос Сафоев, держась левой рукой за правое предплечье.

— Жив, комиссар? — обрадованно воскликнул Мочалов и, бережно взяв его под мышки, поставил на ноги.

— Пока жив, — сказал Сафоев.

Стоять было трудно, кружилась голова. Мочалов усадил его на землю, прислонил к валуну и перевязал рану, бинты тут же потемнели от крови. Сафоев, ловя ртом воздух, сказал:

— Иди, Максим-ака, оставь… Вернешься потом…

— Не имею права, комиссар.

— При… приказываю, товарищ Мочалов! — собрав силы, выкрикнул Сафоев.

Мочалов был вынужден подчиниться, и вскоре его пулемет опять затарахтел, поливая басмачей смертоносным свинцом. Бой продолжался до рассвета. Не многим бандитам удалось вырваться из кольца. Везде валялись их трупы, отовсюду неслись хриплые стоны раненых. В лучах утреннего неяркого солнца блестело брошенное оружие. Мансур Мардонов приказал бойцам отряда обойти вместе с жителями кишлака поле боя, подобрать раненых, оказать им первую помощь, собрать все оружие.

— А где Сафоев? — спросил он.

— Не знаю, — ответил кто-то из бойцов.

— Не видели, — говорили другие, все, как один, усталые, в пыли и грязи, с ярко синеющими пороховыми пятнами на осунувшихся лицах.

— А Максим-ака?

— Тоже не видели…

Мардонов, вскочив на коня, хотел было поскакать туда, где лежали в цепи Сафоев и Мочалов, но они появились сами. Шли по крутой тропе, едва передвигая ноги; левой рукой Сафоев обнимал Максима, а правая, забинтованная от локтя до плеча, покоилась на перевязи.

— Что случилось? — крикнул Мардонов, подскакав.

Сафоев растянул запекшиеся губы:

— То, что случается на войне… — и, должно быть от боли, поморщился. На его лбу блестели крупные капли пота.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Через несколько дней Султану Сафоеву, помещенному в санчасть, стало плохо. Поднялся жар. Ему мерещились огромные языки пламени, которые лижут лицо, и казалось, что глаза придавило камнем, острые края которого врезались в веки и в брови. Сафоев звал жену и сына, Мардонова, ака Максима, усто Шакира, выкрикивал какие-то бессвязные слова и метался, словно вырываясь из чьих-то чудовищно цепких лап. Его правая раненая рука вздулась и стала покрываться сине-багровыми пятнами.

В тот же день Сафоева отправили на машине в Сталинабад в военный госпиталь, где, едва взглянув на рану, сказали, что теперь, при такой гангрене, единственный выход — немедленная ампутация. Не о руке надо заботиться — о жизни. Руку уже не спасти, за жизнь еще можно побороться.

Когда Сафоев очнулся, он увидел черные встревоженные глаза сына и красные, заплаканные глаза жены. Их вызвали тотчас же после операции, они приехали вместе с усто Шакиром. Впрочем, об этом Сафоеву сказали позже. А в тот первый миг он сперва не поверил себе и долго смотрел на родных, как на нежданное чудо, которое не растворялось в тумане и не удалялось, не исчезало. Он шевельнулся.

— Что? — наклонилась Бибигуль.

Сафоев улыбнулся, и она помимо воли всхлипнула. А Давлят не шелохнулся, сидел, как птица с подбитыми крыльями. Подумав об этом, Сафоев левой рукой рывком привлек сына на грудь и, забыв про боль, стал гладить его темные вихры.

— Ну, сынок, чего ты?.. Ну, мама, понятно, женщина. А ты? Кто скажет, что ты сын комиссара? Держись, сынок, носа не вешай…

Боль, однако, осилила, Сафоев снова потерял сознание. Но всякий раз, приходя в себя, он видел у изголовья жену и сына. Они просиживали возле постели с утра до темна, тревожно прислушиваясь к его тяжелому, прерывистому дыханию и напряженно вглядываясь в землисто-серое лицо с заострившимися скулами и носом. А он, возвращаясь из небытия, шутил:

— Дорогая, вчера я вымок под дождем твоих слез, сегодня хотел бы согреться под лучами твоей улыбки.

И Бибигуль заставляла себя улыбаться.

Он брал ее сухую, горячую руку, подносил к губам. Давлят в такие минуты светился радостью. Ему казалось, что отец возвращается к жизни. Но это были последние схватки между жизнью и смертью.

В тот вечер ничто не предвещало беды. К Сафоеву словно бы вернулись силы, он подтрунивал над женой, тормошил сына, весело, заразительно смеялся. Лицо Бибигуль радостно румянилось. Сафоев нежно потянул ее за руку, чтобы поцеловать, но в дверь постучали.

— Можно, товарищ комиссар?

Выдернув руку, Бибигуль в смущении отошла к окну. На пороге в наброшенных на плечи белых халатах стояли Мардонов и Мочалов.

— Можно, конечно же, можно! — взволнованно произнес Сафоев.

Все еще охваченная смущением Бибигуль коротко поздоровалась, пододвинула к кровати два стула для гостей и выскользнула в коридор.

— Что это, друг, за шутки? — решил подбодрить комиссара Мардонов.

— Мы так не договаривались, — прибавил Мочалов.

Сафоев улыбнулся.

— Что поделать, друзья…

Мардонов передал привет и наилучшие пожелания от всего отряда. Понизив голос, с таинственным видом сообщил:

— Из Москвы приехал сам Буденный, теперь Ибрагим-беку хана. И следа не оставим.

— А еще, — подхватил Мочалов, — такая новость, товарищ комиссар: в карманах подштанников у того кори, которого взяли в мечети, нашли экземпляр обращения эмира бухарского к своим, так сказать, верноподданным.

Мардонов усмехнулся:

— В нем что ни слово, то заклинание, что ни строка, то упование… — Передразнивая чтецов Корана, он загнусавил: — «А уповаем мы, величайший из великих, мудрейший из мудрых, на помощь столпов мира, наших друзей — англичан…»

Все засмеялись. Сафоев, улыбаясь, сказал:

— Эмир и его беки неспроста уповают на англичан. Что ж, пусть попытают счастья. Проучим их и на этот раз. Жаль только, что больше… не могу быть больше в ваших рядах…

Голос дрогнул, на густых ресницах заблестели слезы. Сафоев прикрыл глаза и стиснул зубы. Потом приподнялся и сказал Давляту, сидевшему в изголовье:

— Сынок, угостил бы гостей чаем…

Давлят сорвался с места, но Мардонов удержал его.

— Не надо, сынок, сиди, — сказал он.

— Как поправитесь, не только чай — и винца попьем, — весело произнес Мочалов. — Правильно, комиссар-заде?

Давлят зарделся.

— Верно, Максим-ака, хорошо назвал парня, — сказал Мардонов. — Комиссар-заде — сын комиссара! Пусть всегда он будет достойным высокого отцовского звания!

— Если бы не это… с рукой, я остался бы в армии навсегда, — вздохнул Сафоев. — Теперь вот сыну передам это желание.

— А что, правильное желание! — воскликнул Мочалов и глянул на Давлята. — Что скажет сам комиссар-заде?

— Сын комиссара должен исполнить волю отца, — наставительно произнес Мардонов. — Но при одном непременном условии: вначале хорошо окончить среднюю школу…

— Не об эскадроне чтоб мечтать или роте — полки водить за собой! — вскинул Мочалов руки.

Что еще нужно ребенку? Унесли его вдаль крылатые кони мечты, промчали перед ратным строем отчаянно дерзких джигитов, которые ринулись за ним на врагов. Свистел в ушах звонкий ветер, гремели, как гром, буржуйские пушки и сверкали молнии выстрелов, но он скакал сквозь огонь и дым с острой саблей и красным знаменем революции, и, визжа от страха, разбегались толстопузые английские лорды, эмиры и беки… Сладостно замирало сердце от этих видений, и думал Давлят: «Эх, стать бы сразу взрослым, скорей подрасти! Вот бы утром проснуться большим!..»

Давлят проводил друзей отца до самых ворот. Мочалов погладил его по головке и шутливо спросил:

— Значит, решено, комиссар-заде, — в полководцы?

— Ага! — радостно сказал Давлят. — В полководцы!

А утром отца не стало.

Утром клубились в небе черные тучи, блистали молнии, гремел гром…

Отца накрыли белой простыней…

Кричала и рвала на себе волосы мать…

По окну текли струи дождя…

Люди то входили, то выходили и разговаривали шепотом… Гроб был установлен в Доме Красной Армии, обит ярко-алым сатином…

Сменяя друг друга, стояли в почетном карауле красноармейцы и бойцы добровольческих отрядов, Мардонов, Мочалов…

Стояли Буденный, комбриг Шапкин и другие знаменитые командиры. Обняв на прощанье Давлята, Буденный сказал:

— Вырастай достойным отца…

Ливень уже перестал, тучи рассеялись.

На кладбищенских холмах пламенели тюльпаны.

У открытой могилы говорили речи, называя Султана Сафоева доблестным сыном таджикского народа, отважным героем. В последний путь его проводила чуть ли не вся столица республики.

Все это крепко врезалось в память Давлята. За два траурных дня он словно бы повзрослел на несколько лет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Месяца через три после того, как отметили годовщину смерти Сафоева, его двоюродный брат Шо-Карим объявил, что готов жениться на Бибигуль.

— Если стене падать, так пусть упадет внутрь двора. Я не хочу, чтобы родня отчуждалась, — сказал он.

Многие воспринимали его решение как проявление великодушия, сердечной доброты и самопожертвования, хотя тут, как говорится, под одной чашкой лежала другая. Дело в том, что Шо-Карим полюбил Бибигуль еще совсем юной и в свое время ее не раз сватали за него, но сваты возвращались с неизменным ответом: «Наша дочь молода, не управиться ей с семейной жизнью, надо обождать два-три года». Шо-Карим скрипел зубами: «Обождем…» Он не хотел никого другого.

Однако через некоторое время, вскоре после очередного отказа Шо-Кариму, в кишлаке стало известно, что Бибигуль помолвили с Султаном, сыном Сафо-тойчи[10], и что свадьба состоится весной, когда Сафо вернется из Самарканда.

Шо-Карима эта весть чуть не убила. Задыхаясь от боли и обиды, он осыпал упреками отца и мать, виня их в том, что они не сумели уговорить родителей девушки, как смог это сделать отец Султана. А чем он хуже братца Султана, чем?! Почему не отдали Бибигуль за него?..

Не мог понять Шо-Карим, что все решила не власть родителей Бибигуль, а ее и Султана любовь.

Султан был стройным, статным юношей, умным и работящим. В конце лета, к началу сезона на хлопкоочистительных заводах, он уходил вместе с отцом на заработки то в Самарканд, то в Ташкент или Фергану и возвращался переполненный впечатлениями. Городские товарищи отца обучили его читать и писать. Надо ли говорить, как млела Бибигуль от восторга, когда, встретившись где-нибудь в безлюдном месте, слушала его рассказы о том, что он видел, читал или слышал?..

Поженившись, молодые ездили вместе и наконец, по совету отца Султана, остались в Самарканде.

Султан поступил на рабфак, Бибигуль — на женские курсы. Потом он учился в партийной школе, она — в женском педагогическом техникуме. Лишь через несколько лет они вернулись в Таджикистан и, недолго погостив в родном Каратегине, милом сердцу гармском кишлаке Камароб, выехали в Дангару, к месту назначения. Султана направили на партийно-советскую работу, а Бибигуль вначале учительствовала, затем стала библиотекарем.

Шо-Карим работал фининспектором в другом, Сарай-Камарском районе, куда переехал после неудачной женитьбы. У него не было детей, он обвинял жену, из-за этого бросил… Внезапная смерть Султана всколыхнула в нем старые чувства к Бибигуль, и он при каждом удобном случае не скупился на знаки внимания, а в дни поминок на правах близкого родственника покойного руководил всеми церемониями.

В глазах Бибигуль Шо-Карим все больше становился действительно своим, родным и заботливым человеком. Неожиданное предложение ввергло ее в смятение. Сперва показалось — ослышалась. Потом вспомнила, как в молодости он упорно сватал ее, может, и вправду тогда любил?.. Теперь у него есть причина, в чувствах признаваться зазорно. Но ей ли думать о чувствах? Не девушка ведь она, вдова… Да, вдова! Как удар бича это слово. А в иных устах как проклятие, как брань. Одна бывает в жизни любовь, умер Султан — умерла она. И если выйдет замуж вторично, то, наверное, осквернит все, что свято, тяжело согрешит перед памятью отца Давлята.

Всегда, во все времена, трудно молодой женщине с ребенком без мужа, а в те годы было особенно тяжко: царила дороговизна, хлеб и другие продукты питания выдавали по карточкам. Кроме того, разве мало низких людей, которые не прочь позлословить. Ведь Бибигуль имела образование, ходила с открытым лицом, работала в библиотеке, на людях, переступив законы шариата, и одного этого с избытком хватило бы для грязных, подлых сплетен.

Ближайшие соседи, друзья и знакомые, чтившие память Султана, говорили, что, как бы чиста и честна она ни была, как бы бережно ни хранила верность покойному, на чужой рот платок не накинуть, замок не навесить и не сегодня, так завтра найдется поганец, который станет чернить Бибигуль на всех углах, и найдутся люди, которые поверят ему. А поэтому лучший выход — идти за Шо-Карима, двоюродного брата Султана: это соответствовало бы и обычаю, что существует испокон веков ради сохранения рода, и просто-напросто естественным потребностям жизни.

— Не отказывайтесь, — говорили друзья. — Худо не клад, чтобы с ним вековать. Последуйте доброму совету. Скажите «да».

И Бибигуль сдалась. Надо отдать должное Шо-Кариму — он делал все, чтобы она не жалела и не могла упрекнуть его. Но огорчал Давлят. Его будто подменили. Он ходил сам не свой, перестал играть и резвиться, домой возвращался нехотя, проводя большую часть дня в школе или у товарищей-одноклассников. Если и сидел дома, то забивался куда-нибудь в угол с книжкой в руках, а на расспросы отвечал односложно, не поднимая глаз. Ни Бибигуль, ни тем более Шо-Карим не знали, что делать и как подобрать к его сердцу ключи.

Однажды, через несколько месяцев после женитьбы, Шо-Карим сказал:

— Переберемся в Сарай-Камар — вдруг новое место поможет. Да и работа там у меня была лучше, чем здесь, больше зарабатывал.

Бибигуль вздохнула. Что ж, ее удел быть ниткой в иголке. Но, с другой стороны, Шо-Карим прав: здесь все — двор и стены, каждый шаг и каждая вещь — заставляет вспоминать Султана, и, видно, это сказывается на Давляте.

— Переедем, — согласно кивнула Бибигуль.

Но Давлят насупился и сказал:

— Вы как хотите — я не поеду.

— Сыночек, да ты послушай…

— Нет, — оборвал Давлят мать, — я из отцовского дома никуда не уеду.

У Бибигуль задрожали губы. Давлят отвернулся. Он упрямо стоял на своем.

— Глупый ребенок, какой с него спрос? — утешал Шо-Карим жену. — Как не поедет? Куда он денется? Я сам поговорю с ним, ты не расстраивайся.

В канун дня отъезда он дождался Давлята у школы и по дороге домой сказал:

— Сын мой, завтра поедем в Сарай-Камар. Там тебе очень понравится. Там есть лес, мы будем ходить на охоту, я поймаю тебе разных зверушек и птичек, ты будешь с ними играть. А школа там не хуже здешней, даже в сто раз лучше!

— Не поеду! — коротко ответил Давлят.

— Неужели твое сердце позволит отпустить мать?

— Пусть и она не едет. Уезжайте один.

Шо-Карим вспыхнул. Его вдруг захлестнул безрассудный, слепящий гнев, и он схватил Давлята одной рукой за локоть, а другой за ухо и, больно выворачивая, брызжа слюной, завизжал:

— Болван! Сопляк! Добром не захочешь — потащу вот так, за твое поганое ухо! Заруби, щенок, на носу!

Так с Давлятом обращались впервые. Первый раз в жизни на него подняли руку и повысили голос. Он стоял как вкопанный, потрясенный, растерянный… Шо-Карим рванул его: «Шагай!» — и Давлят пошел рядом, не поднимая головы.

Он шел, крепко стиснув зубы, глотая подступавшие рыдания. В ушах звенел голос отца:

«Будь твердым и смелым, сынок… твердым и смелым…»

Шо-Карим воспринял молчание Давлята как знак согласия и хвастливо, с полной уверенностью, объявил Бибигуль:

— Поедет. Я его вразумил. Можешь не волноваться и больше не спрашивать.

Но на рассвете постель Давлята оказалась пустой.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Октябрь позолотил листву, которая, едва шелохнет ветерок, срывалась с ветвей и, медленно кружась, оседала на землю. В аллеях молодого парка пахло пылью и сыростью. Базары и лавки сверкали яркими, сочными красками всевозможных плодов.

— Щедра таджикская осень, прекрасна! — не сдержал восторга Максим Мочалов.

— Только жарковата, — сказала Оксана Алексеевна, его жена.

Мочалов рассмеялся. Всего несколько часов назад он сошел с поезда, вернувшись из Москвы, но дома не сиделось, вышли всей семьей погулять.

— Какое жарковата! Хорошо! Ведь мы с тобой, Ксана, к солнцу привыкли — десять лет, даже больше, печемся под ним. Веришь, мерз я в Москве, честное слово!

— Потому и домой торопился? — усмехнулась Оксана Алексеевна.

— Так не сам задержался, ведь рассказывал. Как только Михаил Иванович Калинин вручил ордена, ну, думаю, теперь надо на вокзал — загулялся. А Буденный Семен Михайлович говорит: «Э, нет, братец, у нас еще встречи по плану…» Да, чуть не забыл: в Доме Красной Армии открыли выставку про разгром Ибрагим-бека, и там были фотографии нашего отряда. Много народу побывало. В центре висел портрет Султана, нашего комиссара, и все сокрушались, что погиб молодым.

— Был бы жив, и его б наградили, — сказала Оксана Алексеевна.

— Обязательно! — Мочалов помолчал. — А не сходить ли нам, Ксана, к нему на могилу?

— Надо бы, — проговорила Оксана Алексеевна, глянув на блестевший у мужа на груди новенький орден Боевого Красного Знамени, за которым его вызывали в Москву, и так же задумчиво прибавила: — Считай, на двоих награда… Детей отведем и сходим.

Но дочки расшумелись, обращаясь то к матери, то к отцу, упросили взять их с собой.

Солнце садилось, воздух остывал. Острее запахло пылью. Чем ближе подходили к кладбищу, тем сильнее был этот запах, от которого веяло запустением и щемящей тоской. Трава вокруг выгорела, колосился давно посеревший овсюг, редкие хилые деревца ждали дождя — единственно, что могло их спасти; многие могилы осели. Мочалов подумал, что, наверное, никакие кладбища так не запущены, как мусульманские. На российских погостах, думалось ему, человека охватывает благоговейное чувство, а тут — хандра; там ощущение вечности, тут — бренности: дескать, из праха сотворены, в прах обратимся…

Девочкам явно было не по себе. Старшая, Наташа, жалась к отцу, младшая, Шура, — к матери. Но при этом обе глядели по сторонам со свойственным детям любопытством, и именно они приметили мальчика, слившегося с серым могильным холмиком.

— Ой, смотрите! — воскликнула Наташа.

— Почему он плачет? — спросила Шура.

— Оплакивает кого-то из близких, — со вздохом пояснила мать.

Но Мочалов вдруг остановился.

— Слушай, вот черт… — пробормотал он. — Уж не комиссарский ли сын?

— Комиссара? — переспросила Оксана Алексеевна.

— Султана Сафоева… Он, ей-богу, он, сын комиссара! — Мочалов, отпустив Наташину руку, поспешил к мальчугану и, тронув его за плечо, спросил: — Ты сын Султана Сафоева?

Мальчик вскочил. Готовый в любое мгновение удрать, он посмотрел на Мочалова красными, опухшими от слез глазами и едва слышно вымолвил:

— Да…

Мочалов порывисто прижал его к себе.

— Ну, здравствуй, здравствуй, сынок! Узнаешь?.. Почему ты один? Где мама?

Давлят молчал. Ощутив, как он весь напружинился, Мочалов отпустил его и переспросил:

— Где же мама?

— Не знаю, — буркнул Давлят.

— Как же не знаешь? В Сталинабаде?

— Нет.

— В Дангаре?

— Нет.

— Вот тебе и на! Где же тогда? Что с ней? Жива хоть?

— Замуж вышла, уехала…

— А-а… — протянул Мочалов и, обменявшись быстрым, коротким взглядом с женой, спросил: — Куда же уехала?

— Не знаю, — сказал Давлят.

Оксана Алексеевна предупреждающе подняла руку, но было поздно.

— Бросила, что ли? — вырвалось у Мочалова.

— Я сам убежал.

— Как убежал? Почему?

— Максим!.. — вмешалась Оксана Алексеевна.

Давлят всхлипнул, крупные, как горошины, слезы покатились по его грязному лицу, и Мочалов в растерянности глянул на жену. Осуждающе качнув головой, она вышла вперед, обняла мальчугана и, гладя его по черной нечесаной голове, стала утешать ласковым, певуче-мягким шепотком:

— Ну, не плачь, сердешный, не надо… Ты же большой уже, настоящий мужчина. Не к лицу молодцу слезы. Глянь, как девочки смотрят. На-ка платок, утрись… Ты пришел на могилу отца?

— Не нашел, — шмыгнул носом Давлят.

— И не мудрено, — пробормотал Мочалов, кинув взор на серые, выжженные знойным солнцем холмики, которые не скажешь, когда были насыпаны — то ли месяцы, то ли годы назад. Но могилу боевого друга он знал — бывал не единожды. — Пойдем, — сказал он Давляту. — Мы ведь тоже к нему.

Петляя средь могил по пыльным тропинкам, они вышли к холмику с деревянной, когда-то серебристой, а теперь серой пирамидкой, которую венчала выцветшая красная звезда; выцвела и надпись, сделанная в свое время темно-зеленой краской: фамилия, имя, даты жизни… В тридцать два года оборвалась жизнь комиссара.

— Здесь, — глухо выговорил Мочалов, не в силах справиться с охватившим сердце волнением.

Давлят упал на могилу и зарыдал в голос, так истошно и так горько, что Мочалов отвернулся, а Оксана Алексеевна и девочки не сдержали слез. Шура вцепилась в материнский подол и плакала навзрыд. Наташа, крепясь, издавала хлюпающие звуки.

— Папа, папочка… — приговаривал Давлят.

Не было никакой возможности остановить его, пока Мочалов не надумал взяться за очистку могилы от овсюга и бурьяна, камней и сухих комков глины. Он приступил первым, тотчас же захлопотала жена, потом втянулись в работу дочери. Расчет оказался верным: Давлят не остался в стороне… Мочалов сказал, что в следующий выходной день придет с ним вдвоем и они покрасят пирамидку, обновят звезду и надпись. Давлят вроде бы успокоился.

Домой вернулись уже в сумерках. Давая мальчугану освоиться, взрослые ни о чем не спрашивали. Разговорили Давлята девочки. Наташа, бойко выговаривая таджикские слова, спросила:

— А ты вправду пришел издалека? Сам, без мамы?.. И нисколечко не боялся?

Давлят, ответивший на первые два вопроса кивком, третий воспринял как все мальчишки, — дескать, что взять с них, с девчонок, — и, снисходительно усмехнувшись, сказал:

— А чего бояться!.. — Потом, однако, прибавил: — Я шел с погонщиками верблюдов, которые возят зерно.

— Верхом на верблюде? — округлила Наташа глаза.

— А я тоже не боюсь верблюдов, — вмещалась маленькая Шура. — А Наташа боится за то, что они плюются.

— И совсем не боюсь…

— Боишься, боишься! — звонко возразила Шура и повернулась к Давляту: — А твоя мама сильно плакала?

Давлят снова помрачнел и пожал плечами.

— А почему не знаешь? — спросила Шура.

— Потому, что он убежал, — пояснила Наташа и, отстранив сестренку, принялась допытываться сама: — А если мама найдет тебя, ты вернешься?

— Она разве знает ваш дом? — встревожился Давлят.

Теперь пожала плечами Наташа.

— Все равно не вернусь, — твердо произнес Давлят.

Мочалов, слышавший весь разговор из соседней комнаты, счел нужным вмешаться. Когда он входил к детям, Наташа спрашивала, где Давлят будет жить.

— С нами, — сказал Мочалов. — Никуда он от нас пока не уйдет. Ну и бесстыжие, нет чтобы человека приветить — забросали вопросами. Давайте-ка быстренько мыть руки — и за стол. Ужинать будем. Пойдем, комиссар-заде…

Это обращение взволновало Давлята, и Мочалов, увидев, как заиграли в его глазах солнечные блики, подумал, что, кажется, ключик к душе мальчугана найден.

Утром следующего дня, беседуя с ним с глазу на глаз и называя его не иначе как «комиссар-заде», Мочалов выяснил причину его бегства из дома. На вопрос: «Куда же ты думал податься?» — Давлят ответил, что в Гиссаре живет дальний родственник отца. Мочалов попробовал уговорить его вернуться к матери, но Давлят ощетинился, как еж, и упорно твердил свое «нет». Крепко же ранило его сердце замужество матери. А тут еще в довершение эта грубая выходка отчима, она переполнила чашу обиды…

— Что ж, пусть пока будет по-твоему, комиссар-заде, — сказал Мочалов, перестав выстукивать пальцами торопливую мелкую дробь. — Только и в Гиссаре тебе делать нечего: дальняя родня — что чужие, тем более, сам говоришь, ни разу не видел. Так что лучше всего оставаться у нас. Будешь, как сказала Оксана Алексеевна, заместо сына, девочкам старший брат. Ты в каком классе учишься?

— В пятом, — чуть слышно ответил Давлят.

— Вот и отлично. Школа рядом с нами, завтра же пойдешь на уроки. Согласен?

Давлят кивнул.

Он быстро освоился на новом месте, в доме и в школе, и если б не тоска по матери, то, наверное, не было бы мальчугана живее и радостнее. Известно ведь: когда все хорошо и идет так, как должно идти, как привычно с рождения, тогда ребенок не задумывается о матери, всецело отдается своим забавам, видать, потому и бытует поговорка: «Сердце матери в детях, а детское — в камне». Но истина и то, что дети ни по кому другому так не скучают, как по матери. И Давлят не был исключением, грустил и томился, спрашивал себя: «Что стало с мамой, когда я вдруг бесследно исчез?» Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, как тяжело должна переживать мать его бегство.

Бибигуль действительно чуть не сошла с ума. Едва увидев постель сына пустой, она рухнула как подкошенная и с той минуты слегла, не в силах была подняться. Трепали ее тело то жар, то озноб, из груди рвались истошные вопли, темнело в глазах, уходило сознание… «Ищи!» — безмолвно, одним жгуче-требовательным взглядом, кричала она Шо-Кариму всякий раз, когда он появлялся перед нею.

Шо-Карим и без того потерял сон и покой. Не осталось в округе кишлака, где бы он не побывал, и ущелья, которое не облазил бы. Вместе с соседями и милицией он искал Давлята и в открытой степи, и в горных зарослях, и на дне ручьев и речушек, но увы — безрезультатно. Какие только предположения не высказывались!

— Волки съели…

— Утонул…

— Может, кто обманул и увел?..

Но в любом случае должен же остаться какой-нибудь след. Шо-Карим съездил и в Каратегин, на родину Бибигуль, и в Гиссар, к дальнему родственнику, и по пути туда ходил по сталинабадским караван-сараям, чайханам и базарам, спрашивал в детских домах, но нигде ничего не узнал — сгинул Давлят, исчез, будто дым.

Постепенно Шо-Карим смирился с мыслью, что дальнейшие поиски бесполезны. Но Бибигуль не могла утешиться и, оплакивая сына, кляла себя и тот день, когда решилась пойти за Шо-Карима.

— Так уж предназначено судьбой, твое замужество тут ни при чем, — говорила ей соседка.

— Ну, не вышла бы замуж, — подхватывала другая, — считала бы до конца своих дней звезды на небе, разве было бы легче? Не должна молодая здоровая женщина вековать одинокой, против естества это.

— Да, да, дорогая Бибигуль! — успокаивала ее третья. — Человек не иголка, если жив и здоров, то рано или поздно сын ваш найдется. А главное, Бибигуль, вам еще жить и жить, и рожать, и растить детей, все у вас впереди…

Однако напрасно старались соседки, их слова не проникали в сознание несчастной женщины, вдруг, в одночасье, лишившейся сына. Она увядала, как срезанный цветок. Смоляные волосы будто покрылись изморозью, цветущее лицо пожелтело, в больших потускневших глазах застыли боль и печаль, а если глаза и вспыхивали, то безумным огнем.

Шо-Карим от всего этого не находил себе места. Он звал к Бибигуль врачей, у ее постели дни и ночи проводили соседки. Пожелай она что-нибудь, он с радостью исполнил бы, его не остановили бы никакие расходы. Но она ничего не желала. Она даже все реже и реже говорила о сыне, и это пугало Шо-Карима больше всего. Тогда он внял совету врачей, которые говорили, что жену может спасти перемена обстановки и климата, и перевез Бибигуль в Камароб, в родные каратегинские места.

От чуткого сердца Мочаловых не ускользало состояние Давлята. Когда он, просыпаясь по утрам, сидел на постели, обхватив колени руками и устремив горестный, немигающий взгляд в одну точку, Оксана Алексеевна вздыхала:

— Опять снилась ему мать…

— Ума не приложу, что делать, — сказал как-то Мочалов. — Написал в Дангару, ответ пока не пришел. Звонил в Сарай-Камар, сказали: таких людей нет и не было.

— А ты позвони в Дангару: письмо могло затеряться. Остался же там кто-нибудь из знакомых его отца!

Мочалов позвонил. Из Дангаринского райисполкома, с последнего места работы Султана Сафоева, ответили, что, выйдя замуж, Бибигуль уехала, а куда, никто не знает. Ничего не дал и второй звонок в Сарай-Камар.

Однажды под вечер Давлят сидел на лавочке у крыльца, читал книгу. Подошел почтальон, вручил письмо и сказал:

— Передай Макарычу, возвратное…

Давлят увидел адрес своего прежнего, дангаринского дома, имя и фамилию матери. Сжалось сердце. «Увез Шо-Карим маму, переехала с ним», — подумал Давлят и, спотыкаясь, вошел в комнату, дрожащей рукой подал письмо Оксане Алексеевне.

Она глянула на конверт, вслух прочла сухую, казенную надпись в левом углу: «Адресат выбыл» — и, зная, что слова утешения только растравят раны Давлята, не глядя на него, сунула письмо в карман передника и вымолвила как бы между прочим:

— Коли жива, найдется…

Давлят, ничего не сказав, вернулся на лавочку.

С этого дня он вроде бы стал поспокойнее. Мочаловы старались не давать ему тосковать, окружили такой же заботой и лаской, что и своих дочерей. Девочки даже порой ревновали отца, и как-то Наташа спросила, почему, когда в ее или Шурином классе родительское собрание, ходит мама, а когда у Давлята, идет папа.

— Ну, я не знаю, так уж заведено: мамы ходят к девочкам, папы — к мальчикам, — не нашел лучшего ответа Максим Макарович.

— Ведь и раньше не папа, а я ходила, — поспешила ему на помощь Оксана Алексеевна.

Она привязалась к Давляту не меньше мужа и смотрела за ним, как мать, по-матерински строго спрашивала, выучил ли он уроки, и с искренней нежностью ласкала, и вставала ночами, чтобы поправить одеяло или подушку… Но вместе с тем и она, и муж часто думали о родной матери Давлята: она — с состраданием, он — все больше возмущенно.

— Ты неправ, Максим, — говорила она.

— Ну, а ты, Ксана, ты могла бы не искать ребенка? — возражал он. — Ведь не ищет, устроила свое счастье и довольна.

— Как знать, может, и в живых уже нет ее… Надо узнать. Пойми, это нужно и Давляту: боюсь, очерствеет.

— Не очерствеет.

Но, уступая настояниям жены, Мочалов вновь позвонил в Дангару и отправил на имя председателя райисполкома длинное письмо с просьбой внимательнее расспросить всех бывших соседей Султана Сафоева. Ему ответили, как искали Давлята всем миром, и посоветовали обратиться в Сарай-Камар. Круг замыкался.

— Куда же она могла еще уехать? — спросил Мочалов Давлята.

— Не знаю.

— Понимаешь, комиссар-заде, ведь мать…

— Дядя Максим!.. — зазвенел и осекся голос Давлята.

— Что?

Давлят опустил голову.

— Почему мы… вы ее ищете, а она… она меня нет?

— Где могла — искала. Откуда же ей знать, что ты здесь?

— Нам учитель говорил: «Кто ищет, тот находит…»

— Правильно, комиссар-заде! — сказал Мочалов, не сводя с него глаз: он только теперь осознал, какая ненависть может взрасти в душе Давлята. Этого нельзя допускать. Ни в коем случае. И он повторил: — Кто ищет, тот находит… Она не может не ждать — ведь она мать! Понимаешь, мать!

— Если она с Шо-Каримом, я не вернусь.

— А ты представь, как она страдает. Ты подумай: может, она от огорчения слегла? Нуждается в твоей помощи? Ты всегда должен любить и жалеть мать.

— Ее Шо-Карим жалеет…

Мочалов подумал, что, наверное, говорит не очень убедительно, так как сам не уверен в своих предположениях. Кто знает, может, и вправду мать Давлята счастлива с новым мужем и забыла сына? Разве мало еще матерей, которым дети обуза? Но он, Мочалов, не имеет права позволить Давляту возненавидеть мать. Отсюда не мудрено дойти и до отрицания всего святого на свете. Что бы там ни было, Давлят должен сохранить сыновние чувства к женщине, давшей ему жизнь и грудью вскормившей…

Как всегда, когда нервничал, мелко барабаня пальцами по столу, Мочалов сказал:

— Вот что, комиссар-заде. Не к лицу тебе такие речи про мать. Твой отец любил ее, должен любить и ты… Эх, мальчик, если бы ты знал, как ей сейчас тяжело!

Да, если бы Давлят знал! Если бы донесся сюда через горы, перевалы, ущелья ее голос!.. День и ночь причитала она:

— Потеряла Давлята своего, богатство и счастье, упустила милого голубя, сына-сыночка!.. Где ты, гордость моя и надежда, мой утешитель-заступник, родимый несчастный сыночек?!

Не видел Давлят ее слез, не слышал ее плача. Однако слова Максима Макаровича запомнил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ушла золотая осень, миновала обычная в Гиссарской долине сырая, слякотная зима, пришла буйная, звонкая весна. Все вокруг одевалось в яркие наряды. С гор, еще не расставшихся с белыми зимними шапками, устремились пенистые потоки и, замедляя в низинах свой бег, растекались по каналам и арыкам, несли жизнь на поля. В ослепительно голубом небе то и дело появлялись кучерявые облака, быстро темнели и проливались на землю шумным благодатным дождем, после которого на редкость легко дышалось, а природа казалась еще наряднее и прекраснее.

Любуясь в окно молодыми зелеными деревцами, Мочалов сравнивал с ними Давлята, которому в эту весну пошел четырнадцатый год. Он словно тоже тянулся к солнцу — заметно вырос, раздался в плечах, на худощавом лице стал пробиваться темный пушок.

«Мужает, чертенок! — восхищался Мочалов и растроганно отмечал, что обличьем, повадками, норовом Давлят все больше становится похожим на отца, безвременно погибшего комиссара Султана Сафоева. — Два года прошло с этой поры. Недолго и вместе служили, а вот поди-ка, так побратались, что будто жили под одной крышей и ели за одним столом многие годы».

Мочалов вновь перевел взгляд на Давлята, который был рядом, за столом у окна, — искал что-то в отведенном ему ящике. «И умом, и упорством в отца», — едва подумал Мочалов, как услышал с улицы хриплый голос, спрашивающий его.

— Здесь, — прозвенела в ответ Наташа.

Глянув в окно, Мочалов увидел худого, длиннолицего усатого мужчину в рыжей меховой шапке, лягушачьего цвета брезентовом плаще и заляпанных грязью кирзовых сапогах. Увидел его, подняв голову, и Давлят.

— Шо-Карим! — вскрикнул он.

— Какой Шо-Карим? — не сразу сообразил Мочалов.

— Тот… мамин муж…

— Ах, во-от кто… Ты чего побелел?

— Максим Макарович, дядя Максим, миленький, дорогой, не говорите, где я, не отдавайте ему! — взмолился Давлят.

Мочалов сжал ему руку, твердо сказал:

— Не бойся, комиссар-заде, никому я тебя не отдам. Иди в ту комнату и сиди тихо. Занимайся своим делом.

Давлят попятился, не сводя с Мочалова умоляющих глаз, а тот дожидался, когда он затворит за собой дверь, и только потом, откликнувшись на зов Наташи, вышел к Шо-Кариму, сказал: «Я Мочалов» — и спросил, словно не зная:

— А вы?

— Осмелюсь донести, я Шо-Карим Шо-Рахимов, сын амака[11] Шо-Султана Сафоева, который во время войны с Ибрагим-беком был в одном отряде с вами. Шо-Султан…

— Я не знаю никакого Шо-Султана, — резко перебил Мочалов.

Его коробило это «Шо», которое, он знал, горные таджики обычно приставляют к имени и тем самым как бы подчеркивают, что они не те, кого означают имена, а только их низкие приверженцы, жалкие ученики и последователи, блеклые тени… От суеверия идет, от темноты, в которой томились веками!.. Но что пристало этому типу, как Мочалов окрестил в душе нежданного гостя, который, сразу видно, не карим и не рахим[12], то унизительно для боевого комиссара. Какой он Шо, если был свободным и смелым человеком?

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Мочалова, и, прервав Шо-Карима, он добавил:

— Я знал Султана Сафоева!

Шо-Карим будто поперхнулся.

— Да, Султан, конечно, Султан, — пробормотал он, кашлянув. — Султан Сафоев… Осмелюсь донести, привычка: мы с малолетства звали его Шо-Султан.

— Ясно, — сказал Мочалов. — Если разговор долгий, то прошу в дом. — Он посторонился. — Как говорится, добро пожаловать!

— Нет, нет, спасибо за милость, — отказался Шо-Карим и показал на скамейку у крылечка. — Вот тут бы посидели, осмелюсь донести, на свежем весеннем воздухе. Я ненадолго.

— Воля ваша, — усмехнулся Мочалов и велел Наташе принести чай.

Сели лицом к лицу, оседлав скамейку с двух сторон. Шо-Карим кашлянул в кулак, сунул в карман плаща бумажку, как видно, с адресом Мочалова, которую до сих пор держал в руке, и засипел:

— Осмелюсь донести, что жена моего двоюродного брата Шо-Султана… простите, Султана Сафоева… она, значит, его жена, после его смерти, осмелюсь донести, вышла за меня. Да, сделал, осмелюсь донести, доброе дело, чтоб не оставалась сиротливой семья нашего кровного родственника…

— Если впрямь поступили по-доброму, то зачтется, — сказал Мочалов с деланно-равнодушным видом.

Казалось, его больше интересует приготовление к чаепитию. Он расстелил на вынесенном дочерью табурете газету, принял из Наташиных рук и поставил на табурет чайник и две пиалы, вазочки с сахаром и конфетами, положил булки. В одну пиалу налил чай себе, в другую — Шо-Кариму.

— Осмелюсь донести, напрасно беспокоитесь, обошлись бы без чая.

— По обычаю, гость, — в тон ответил Мочалов. — Знаем, как принимают таджики.

— Это, осмелюсь донести, видно и по тому, как знаете наш язык, — сказал Шо-Карим, взяв пиалу.

— Угощайтесь. Вот хлеб, берите конфеты…

— Спасибо, возьму.

Мочалов отпил глоток и, держа пиалу в ладони, спросил:

— Ну, а дальше?

— Осмелюсь донести, наша жизнь протекала хорошо, как говорится, в довольствии и согласии, ни на кого и ни на что не жаловались, ни в чем не нуждались. Но однажды утром встали, осмелюсь донести, а мальчика, сына Султана, нет, сбежал…

— Почему?

— Бог его знает.

— Может, обидели? — спросил, как выстрелил, Мочалов, буравя собеседника взглядом.

Шо-Карим быстро поставил пиалу, всплеснул руками и засипел еще сильнее:

— Нет, нет, не обижал, что вы! Осмелюсь донести, он был мне как собственный сын, да, как собственный!.. Я, осмелюсь донести, ничего не жалел…

Видя, что Шо-Карим снова заводится, Мочалов решил не церемониться. Останавливая поток его слов, он лукаво спросил:

— Так почему же мальчик проявил неблагодарность? Почему он бежал, как вы говорите, от сытой жизни и теплой постели?

— Вот-вот, да будет благословенна память вашего отца!.. В этом все дело, товарищ Моачалуф, — выговорил фамилию на свой лад Шо-Карим. — Осмелюсь донести, чего ему не хватало? Ну, так уж сложилась судьба его отца, не выпало счастье. Об этом же, осмелюсь донести, я думал, когда решил взять его на свое попечение. Не хотел, чтобы женщина с ребенком обивала чужие пороги. Осмелюсь донести…

— Подождите, — снова перебил Мочалов. — Вы напали на след мальчугана?

По лицу Шо-Карима пробежала ухмылка. Он достал коробку папирос, закурил и, пустив дым изо рта и ноздрей, сказал своим сиплым голосом:

— Напал…

Мочалов услышал стук собственного сердца, но сумел не выдать волнения. «Продолжайте», — сказал он взглядом, и Шо-Карим, пыхнув табачным дымом, опять ухмыльнулся.

— Осмелюсь донести, приезжал из Каратегина по делам в Дангару. Да, приезжал… Там мне, осмелюсь донести, мои знакомые шепнули, что вы, товарищ Моачалуф, и звонили, и письма слали и что Давлят вроде бы, осмелюсь донести, был в вашем доме.

— Это было давно…

— Осмелюсь донести, голубь тянется к голубю, гусь к гусю, говорят. Что хорошего он увидит в чужом доме?

— Теперь, через столько времени, в чьем бы доме он ни был, он уже не чужой.

— Ой, не скажите! Осмелюсь донести, чужой сын — не свой сын, товарищ Моачалуф.

— Искренний друг лучше бессердечного брата, — ответил Мочалов тоже поговоркой и спросил: — Почему не искали по горячим следам?

— Искали, товарищ Моачалуф. Осмелюсь донести, не осталось места, которое не облазили бы.

— Но к нам собрались только теперь?

— Не знали, товарищ Моачалуф. Если бы, осмелюсь донести, знали…

— Знали не знали, теперь это не имеет значения. Поздно хватились.

Шо-Карим вздохнул.

— А мы, осмелюсь донести, надеялись на вашу помощь, — сказал он.

— Какую помощь?

— Сказали бы, где он теперь…

— А-а… Как слышал, он должен был поехать в какой-то интернат, то ли в Самарканде, то ли в Ходженте, — сказал Мочалов, кляня себя в душе за вранье и боясь, как бы Давлят ненароком не выглянул.

— А других вестей не было?

— Нет, — с трудом вымолвил Мочалов.

Боясь сорваться, он поспешил предупредить другие вопросы.

— Послушайте, гость, — рубанул он воздух рукой, — что за нужда вам остужать его теплое место? Ну, понимаю, искала бы мать — другой разговор. Но если мать отказалась, вам на что?

Вот тут-то Шо-Карим и раскрылся, показал свое истинное лицо. Он произнес, усмехнувшись, этаким полупокровительственным, полупренебрежительным тоном:

— Эх, товарищ Моачалуф, хоть и немало вы ели хлеб-соль таджиков, но, осмелюсь донести, не знаете еще многих наших понятий-обычаев.

— Каких, например?

— Осмелюсь донести, мальчик в семье по нашим понятиям — это тень хозяина дома.

— Прекрасно.

— Да, товарищ Моачалуф, хорошо. Послушайте теперь про наше положение. Ваш покорный слуга, осмелюсь донести, день и ночь пропадает в финотделе, так как, вам самому известно, мы есть уполномоченные государства, должны крепче держать в узде частника…

— Трудная работа…

— Вот-вот, осмелюсь донести, вы понимаете, товарищ Моачалуф. Но разве правильно было бы, если бы я, осмелюсь донести, в ущерб этой трудной работе занимался хозяйством, пас бы там овец и коз, доил бы корову, кормил кур?

Мочалов удивленно взглянул на собеседника:

— Чьих овец? Каких кур?

— Своих, конечно.

— Кто же должен заниматься?

— Раньше в какой-то степени делала мать Давлята, но, осмелюсь донести, теперь она болеет…

То враждебное, что было в сердце Мочалова к этому типу, все больше одерживало верх над законами гостеприимства. Где-то в глубине души шевельнулась жалость к матери Давлята, но Мочалов мгновенно подавил ее. Глаза его, сузившись, потемнели. Он спросил резко, без обиняков:

— Значит, теперь понадобился Давлят? Чтоб ходил за вашей скотиной?

— Нет, нет, дорогой товарищ Моачалуф, вы не так меня поняли, — быстро и заискивающе проговорил Шо-Карим. — Не для этого, ради матери. Чтоб поддержкой ей был и опорой. Вы же, уважаемый, знаете, что такое материнское сердце. Осмелюсь донести…

Но Мочалов не стал слушать дальше. Глухо, недобрым голосом сказал:

— Послушай, гость, Давлят правильно сделал, что удрал от тебя. Если бы ушла еще мать, было б совсем хорошо.

Шо-Карима прошиб холодный пот. Он побледнел. Тряся головой, заикаясь, произнес:

— Я… я за п-помощью к вам…

— Давлята тебе больше не видать! — отчеканил Мочалов и встал. — Только мать может увидеть его, ясно?

Вскочив, Шо-Карим пошел прочь, шатаясь как пьяный. Он сжимал кулаки, бормотал под нос грязные ругательства и плевался. Прохожие сторонились его, уступали дорогу.

— Посмотрим, как Бибигуль увидит своего поганого щенка, — говорил он сам себе, — посмотрим!..

Мочалов, дождавшись, когда он скроется с глаз, вошел в дом. Давлят сидел за письменным столом, склонив голову и закусив губу. Перед ним лежала толстая общая тетрадь.

— Так-то, комиссар-заде, — сказал Мочалов с наигранной бодростью. — Дал от ворот поворот. Вот действительно тип, каких мало!.. Я не помешал тебе заниматься?

— Я не занимаюсь, — тихо ответил Давлят.

— А что за тетрадь?

— Дневник…

— Дневник? Молодец, комиссар-заде, хорошее дело! Если не секрет, с удовольствием почитал бы.

— Возьмите, дядя Максим, — сказал Давлят и протянул тетрадь.

Мочалов открыл ее. На первой странице были написаны имя, отчество, фамилия, год рождения, класс и номер школы, в которой учился Давлят, а со второй весело глядел комиссар Султан Сафоев, сфотографированный в красноармейской гимнастерке без петлиц. Под карточкой четко, чуть ли не чертежными буквами, выведено:

«Если хочешь стать настоящим человеком, то в каждом деле будь твердым, упорным и смелым. Смелый и честный всегда ходит с гордо поднятой головой. Запомни это, мой бесценный Давлят!»

Ниже Мочалов прочел и такие слова:

«Клянусь, что всегда буду помнить этот мудрый наказ дорогого отца, никогда, пока жив, не забуду! Давлят Сафоев».

Мочалов не стал листать тетрадь дальше, остановился на этой странице, охваченный глубоким волнением. Положив руку на плечо Давлята, он мягко спросил:

— Сам отец записал наказ?

— Сам, — ответил Давлят. — В больнице когда лежал… перед смертью.

— Золотые слова! — сказал Мочалов и, поколебавшись, добавил: — Этот Шо-Карим не стоит ногтя твоего отца.

— А мама? — спросил Давлят, устремив на Мочалова зоркий ожидающий взгляд.

— Не печалься, комиссар-заде, мы напишем маме письмо. Сейчас прямо и садись писать, все расскажи. Я уверен, сынок, она поймет, что тебе лучше быть здесь, чем попасть в когти этому стервятнику Шо-Кариму. Пригласи ее к нам. Или нет, это сделаю я. А ты расскажи о себе. Хорошо?

— Да, дядя Максим, — сказал Давлят и тут же засел за письмо, вывел:

«Дорогая, любимая мамочка!..»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Ну, искал, искал твоего сыночка на земле и под землей, до седьмого неба не осталось дыры, в которую не заглядывал, спрашивал каждого встречного-поперечного. Нет его нигде, что же еще могу сделать?..

Так говорил Шо-Карим в ответ на стенания Бибигуль, которая после его возвращения из Сталинабада снова слегла. Но во внутреннем кармане пиджака у него лежало письмо Давлята, и было оно как бомба, что может взорваться в любое мгновение.

Это письмо привез один из служащих районного отдела дорожно-строительных работ, вернувшийся из командировки в столицу. Мочалов наказывал передать в собственные руки матери Давлята, однако Бибигуль лежала больная, на стук вышел сам Шо-Карим. Другого выхода не оказалось, пришлось отдать письмо ему, довольствуясь заверениями, что жена давно ждет весточки от сына и будет безумно рада. Но стоило человеку скрыться из глаз, как Шо-Карим вскрыл конверт. Уже первые строки привели его в бешенство.

«Дорогая, любимая мамочка! — писал Давлят. — Простите меня за горе, которое вам причинил, но я все объясню, а пока спешу сообщить, что живу в Сталинабаде, здоров и учусь в школе. Я живу у дяди Максима Макаровича Мочалова, и он сам, и его жена Оксана Алексеевна, и дочки Наташа и Шура очень и очень хорошие люди.

Вы помните, мамочка, дядю Максима? Он служил вместе с папой, сильно любил его и ко мне тоже относится как к родному. Мы с ним часто ходим к папе на могилу, украшаем ее цветами. Я всегда помню, каким был папа и как нам было с ним хорошо.

Дорогая мамочка! Я убежал из дома и заставил вас страдать и плакать потому, что у меня не было другого выхода. Шо-Карим мне не нравился с самого начала, а когда он обругал меня, крутил мне ухо и чуть не побил, я стал его ненавидеть. Он злой и противный. Я никогда не смогу называть этого человека отцом и жить с ним под одной крышей. Вот почему я убежал. Вы не беспокойтесь за меня. Я всегда любил и буду любить вас и когда-нибудь приеду. А еще лучше, если бы вы смогли приехать сами. Пишите мне, дорогая и любимая мамочка…»

Читая эти слова, Шо-Карим дергал от ярости головой, кусал губы, дрожал и ругался. Сперва он хотел разорвать письмо на мелкие кусочки и пустить их по ветру, однако что-то удержало его, и, сложив, он спрятал конверт во внутренний карман пиджака.

Когда спустя некоторое время, оглядев свое дворовое хозяйство и чуть поостыв, Шо-Карим вернулся в комнату, Бибигуль встретила его напряженно-тревожным взглядом. Приподнявшись на локте, она спросила дрожащим, ломким голосом:

— Кто приходил?

— Наш работник, из финотдела, — ответил Шо-Карим.

— Послышалось… он вроде называл Давлята…

По лицу Шо-Карима пробежала ядовитая ухмылка.

— Ну совсем как ребенок: тебе про тут, а ты про иву! — махнул он рукой.

Бибигуль застонала, как от боли. Голова бессильно упала на подушку. Из глаз катились слезы, горло перехватила спазма. Ломило все тело, будто впивались в него сотни раскаленных иголок: это ворочался под сердцем ребенок, рвался из отравленной ядом душевных терзаний утробы. Извиваясь на постели, Бибигуль молила о смерти.

Но если раньше Шо-Карим обычно бежал за соседкой или, когда казалось совсем худо, за врачом, то теперь, обозленный письмом Давлята, он хлопнул дверью. Хорошо, что соседка шла проведать сама, они столкнулись в воротах.

— Опять! — выкрикнул Шо-Карим на ходу.

Он прибежал в свой финотдел, плюхнулся на табурет и, схватив бумагу и ручку, застрочил, разбрызгивая чернила:

«Давлят, письмо, которое ты посылал, мне передали. Чем писать такие письма, лучше бы совсем не писал. Я сперва обрадовалась, что наконец-то после стольких слез и молитв нашла тебя. Но лучше бы не находила. Как тебе не стыдно попрекать меня тем, что я хотела устроить твою и свою жизнь! Как ты смеешь бессовестно ругать моего мужа, который хотел заменить тебе отца! Ты посчитал за отца какого-то русского чужака, ты попрал память родного отца, опозорил всех нас. Значит, ты не сын мусульманина, раз поступаешь, как велит этот русский кафир. Дело твое. Можешь теперь вообще забыть меня и больше не писать.

Твоя бывшая мать Бибигуль».

Шо-Карим отправил это письмо, не медля ни минуты. Опустив его в почтовый ящик, он двинулся назад, в контору, расслабленной походкой, криво ухмыляясь в жесткие, как щетина, усы, но был остановлен пронзительным криком:

— Дядя Шо-Карим!.. Дя-адя!..

К нему мчалась со всех ног соседская дочь.

— Скорей! Тетя Бибигуль умирает! — выпалила она.

Шо-Карим сорвал с головы шапку, смял ее в кулаке и понесся, как угорелый, в больницу. Домой он прибежал вместе с врачом. Смутно, будто в тумане, увидел белое лицо Бибигуль и склонившихся над ней женщин, услышал сдавленный, словно бы издалека, голос:

— Выкинула дитя…

Ноги подкосились, он опустился на пороге, там, где стоял.

Письмо, написанное Шо-Каримом, Давлят получил сам — он встретил почтальона по дороге в школу. За одну минуту — от того мгновения, как письмо оказалось в руках, и до того, как, торопливо вскрыв конверт, пробежал глазами первые строки, — ему довелось испытать и горячую, бурную радость, и оглушающее смятение, и горькую, жгучую обиду.

Давлят не помнил, как дошел до школы, очутился за партой. Чередовались уроки, он изо всех сил старался сосредоточиться, не сводил взора с учителей, но их лица то и дело расплывались, а слова не проникали в сознание. Он снова и снова возвращался мыслью к письму, и шептали беззвучно губы: «Лучше бы не находила… Твоя бывшая мать…» Бывшая!

Порой Давлят начинал сомневаться в том, что она могла написать такое, но, думая о мотивах, которые выставляла, признавал их бесспорными. Не мог согласиться лишь с тем, что, считая дядю Максима названым отцом, он будто бы тем самым попирает память родного отца. Нет, это не так! Это она сама, она со своим новым мужем предает память его отца. Потому и убежал. Именно из-за того, что любит отца и чтит его память, он не захотел называть этим святым словом ее Шо-Карима. Если на то пошло, так дядя Максим относится к памяти отца с бо́льшим уважением, чем многие кровные родственники. Для дяди Максима Султан Сафоев как был близким боевым другом, так и остался, и ради этого он пригрел его сына, кормит, одевает, обувает и ласкает, как своего собственного. Какой же это грех — считать такого доброго, сердечного человека названым отцом?..

Нет, не мог Давлят согласиться с этим. Вот увидела бы мать, хоть краем глаза увидела бы, как ему живется, тогда бы… тогда бы она, если б не смотрела глазами своего Шо-Карима, так не написала… А теперь обидно не только за себя, но и за дядю Максима, за всех Мочаловых…

Давлят вернулся домой только под вечер. После уроков он и погонял с мальчишками мяч, и часа три просидел в библиотеке с книжкой, и послонялся по улицам, магазинам да лавкам — все для того, чтобы встряхнуться и не показать дома, какой камень лег на сердце. Но перебороть себя не сумел, и если Оксана Алексеевна, занятая стиркой, не обратила внимания, то девочки, Наташа и Шура, заметили сразу.

— Чего-то скучный Давлят, — сказала Наташа матери.

Оксана Алексеевна, оторвавшись от корыта, заглянула в комнату. Давлят сидел с опущенной головой, к обеду совсем не притронулся.

— Что это стало с нашим орленком? — спросила Оксана Алексеевна. — Почему ты не ешь?

— Я в школе ел самбусу[13], — соврал Давлят и, поблагодарив, встал из-за стола, ушел в свой угол, растянулся на кровати.

— Уж не заболел ли?

— Нет, тетя Ксана, я… я думаю…

Но она все-таки приложила ладонь к его лбу и только потом, убедившись, что температуры нет, оставила одного. В то мгновение, когда Давлят почувствовал ласковое прикосновение ее руки, он окончательно решил не говорить о письме никому, даже самому Максиму Макаровичу, а оставшись один, вдруг подумал, что, наверное, ему следует перейти в интернат.

В тот день Максим Макарович возвратился из поездки на трассу строящейся дороги чуть ли не в полночь и только утром узнал, что Давлят был «чего-то скучный».

— В школе, что ли, нелады? — спросил он. — Ну-ка, покажь, комиссар-заде, дневник.

Давлят, густо покраснев, исполнил его просьбу. Мочалов внимательно просмотрел дневник, не увидел ни одного «плохо», ни одного «посредственно», возвращая, сказал:

— Молодец! Но чем тогда объяснить плохое настроение?

Давлят опустил голову. Мочалов не торопил с ответом, хотя и надо было спешить — ему на работу, Давляту в школу.

— Дядя Максим… — начал Давлят и осекся. Горло у него сжало.

— Я слушаю, комиссар-заде, — негромко произнес Мочалов, но рука легла на стол, и пальцы сами собой приготовились выбивать мелкую дробь.

— Дядя Максим, я хочу перейти в интернат…

— Что? — на миг растерялся Мочалов; пальцы его пришли в движение, забарабанили. — Тебя кто обидел?

— Нет, дядя Максим…

— Тогда, значит… ну да, тесно стало в нашем доме, вольной пташкой захотелось побыть?

— Нет, дядя Максим, это я… э-э… стесняю вас…

— Гм… — Мочалов глянул на круглые настенные часы с выпуклыми римскими цифрами. — Нам пора… Иди в школу, комиссар-заде, еще посоветуемся. Всякое решение нужно принимать не с кондачка, а как следует обдумав. Пошли… Не знаю, с чего пришла тебе в голову такая мысль, только не спеши, помозгуй еще и еще…

Это Мочалов сказал уже на улице.

Вечером состоялся разговор между мужем и женой, и Оксана Алексеевна встревожилась:

— Уж не отчим ли сбивает Давлята с пути?

— Я тоже подумал об этом, — сказал Максим Макарович. — Но для чего тогда нужна выдумка с интернатом? Он обмолвился: дескать, стесняет нас. Но разве мы дали повод ему для таких рассуждений? Может, Наталья или Шура что ляпнули?

— Ну что ты, Максим! Девочки в нем души не чают. Если поспорят или в помощи и в совете нуждаются, уже не ко мне обращаются — к нему, — тепло улыбнулась жена и прибавила: — Взрослеет он, размышляет, отсюда все и идет. Но, сказать правду, не представляю теперь жизни без него.

— Ты думаешь, я представляю? Как говорится, бог послал готового сына…

Оксана Алексеевна, краснея, отвела затуманивающиеся глаза. Оба раза хотели сына, да, знать, суждены им дочки. Не потому ли так привязалась к Давляту?

— Не хотелось бы и мне терять его, — гудел голос мужа. — Вот скоро каникулы летние…

— Да, да, — встрепенулась Оксана Алексеевна, уловив его мысль, — обязательно надо поехать! Всем вместе.

— Я так и скажу ему. Скажу, что об интернате подумаем после каникул.

— Он согласится? А то мы решаем, а он не посчитается с нами.

— Нет, такого не может быть, он совестливый. — Мочалов выбил пальцами короткую дробь. — А все-таки что-то случилось…

В это время в комнату влетели Наташа и Шура, стали наперебой просить отпустить их завтра, в выходной день, на холмы за тюльпанами. Давлят пойдет с ними, им не будет страшно.

— А мы? — быстро переглянувшись, спросили родители. — Нас-то возьмете?

— Ура! — захлопала в ладоши Наташа.

Шура бросилась отцу на шею, чмокнула в щеку, потом поцеловала и мать.

Назавтра дети проснулись чуть свет. Девочки оживленно щебетали. Давлят сдержанно улыбался. Максим Макарович держался с ним как обычно, Оксана Алексеевна тоже делала вид, будто ничего не знает.

Веселой гурьбой зашагали они на холмы, окаймляющие город с юго-восточной стороны. Дети несли курпачи и палас, Максим Макарович и Оксана Алексеевна — сумки с посудой и провизией. Дорога постепенно сужалась. Остро пахло медвянкой и рутой, блестела на неярком солнце росистая травка, и все чаще попадались алые маки. Чем выше поднимались Мочаловы, тем шире открывался вид на недавно выросший город — юную столицу молодой Таджикской республики, которую в те годы называли седьмой советской[14].

— Красота-то какая! — взволнованно произнесла Оксана Алексеевна. — А был пустырь… Помнишь, Максим?

— Еще бы! — улыбнулся Максим Макарович.

Когда они, молодые рязанцы энтузиасты, впервые попали в эти края, Таджикистан только-только был провозглашен автономной республикой и не имел еще ни благоустроенной столицы, ни нормальных дорог и транспорта. До Термеза они доехали поездом, а оттуда добирались на лошадях и ослах узкими караванными тропами, превратив, как говорят таджики, не одну ночь в день и не один день в ночь, то есть несколько суток. Им сказали: «Вот и столица», — а они, озираясь, увидели несколько старых разлапистых чинар, пыльный пустырь и грязные, обшарпанные дома. Ранней весной, поздней осенью и в зимние месяцы узкие, кривые улочки превращались в хлюпающие болота, в остальное время в знойном, раскаленном воздухе висела густая желтая пыль. На окружающих город холмах и в окрестных камышовых зарослях водились шакалы и волки.

Но человеку, окрыленному великой идеей и сознающему себя хозяином страны, по плечу любые свершения. Молодой техник-дорожник Максим Мочалов гордился тем, что ему доводится прокладывать дороги по крутым склонам гор и диким ущельям. И точно так же его молодая жена Оксана гордилась тем, что обучает таджикских детей языку Ленина и Пушкина.

Не раз их жизнь висела на волоске, грозила оборваться или от басмаческой пули, или от повальных болезней вроде брюшного тифа и иссушающей малярии. Максиму Мочалову пришлось, сменив строительный инструмент на боевое оружие, больше трех лет воевать с басмачами в горах Гарма, Больджуана и Куляба. Оксана Алексеевна днем преподавала в школе, а вечерами ходила вместе с санитарами по домам и спасала людей от лихорадки, поила их хинином. Себя ни она, ни он не щадили, боялись только за детей, которых Мочалов и теперь иногда называет горными пташками, так как росли здесь, среди гор, в неимоверно трудных условиях. Когда приехали, Наташе, шел четвертый год, Шуре — второй. Иные, изумляясь, спрашивали:

— Как же вы пустились в такой путь с малыми детьми на руках? С ума сойти!

Кое о чем из пережитого Максим Макарович теперь рассказывал Давляту и девочкам. Удобно расположившись на склоне холма, среди пахучей травы, вокруг скатерти с завтраком, дети восторженно слушали.

— А теперь глядите, — говорил Мочалов, — как разросся бывший кишлак Душанбе, каким прекрасным стал городом-садом! А ведь это только начало. Дайте срок, он будет одним из красивейших городов на земле. Вам тоже предстоит потрудиться. Красота, как и все остальное, создается трудом. Таджики хорошо говорят… Ты знаешь, Давлят, эту поговорку? «Пока не потрудишься, не сорвешь цветок радости».

— Мама по-другому говорит: «Если ищешь радостей, не пугайся труда», — привела Наташа поговорку, как и отец, по-таджикски.

— Откуда вы так хорошо знаете наш язык? — спросил Давлят.

— Трудились, — со смехом ответил Максим Макарович. — Взялись учить, как приехали, чуть не с первого дня, а то были будто глухонемые — ни спросить, ни сказать.

— А я и Наташа всегда знали! — горделиво вставила Шура.

Мать и отец засмеялись. Оксана Алексеевна, приглаживая ладонями растрепанные шаловливым ветерком волосы, сказала:

— Они и вправду заговорили раньше нас. Чем человек моложе, тем легче даются ему языки.

— А что такое кафир? — вдруг спросил Давлят.

Мочалов перебросился взглядом с женой и после недолгой паузы, усмехаясь, ответил:

— Кафир — это я, то есть человек, не верящий в бога. Подхожу?

— А мусульманин? — снова спросил Давлят.

— Гм… мусульманин… В общем-то, это верующий… тот, кто исповедует ислам, учение Магомета, то есть, значит, пророка Мухаммеда… — Максим Макарович снова переглянулся с женой и, кашлянув в кулак, быстро добавил: — Но представь Шо-Карима…

Ни один мускул не дрогнул на лице Давлята, только потемнели зрачки. Он задумался, и даже Шура притихла, недоуменно хлопая глазенками.

Молчание длилось не больше двух-трех минут, но каждая секунда казалась вечностью. Не меняя позы, глядя все так же в одну точку, Давлят проговорил:

— Тогда кафир в тысячу раз лучше мусульманина.

Звонко рассмеялась Оксана Алексеевна, хохотнул Максим Макарович; глядя на них, разулыбались и девочки. Давлят залился краской.

— Я сказал что-нибудь не так?

— Нет, комиссар-заде, нет! Ты не сказал ничего неправильного. Ты только, пожалуйста, не забывай, что верит ли человек в бога и в какого или не верит — это совсем для нас не имеет значения. Мы делим мир на эксплуататоров и пролетариев. С паразитами боремся, угнетенным тоже сообща помогаем. Вот что главное, комиссар-заде, а не то, что человек — правоверный мусульманин, или православный христианин, или, как вот мы с Алексеевной и все большевики, кафиры-безбожники…

По тому, как Давлят слушал, не трудно было определить, что он начнет допытываться до каждой тонкости и его вопросам не будет конца. Но Мочалов подумал: не к месту этот разговор, ведь пришли на холмы с целью растормошить парня, отвлечь от нежелательных дум, а не учить политграмоте. Всему свое время. Сейчас пусть собирает цветы, пусть побегает, поиграет…

— Тебе, комиссар-заде, — сказал Мочалов, — и в школе расскажут об этом, и я, если захочешь, в подходящий момент. Многое можно сказать, разговор выйдет долгий, а поэтому давай отложим его до другого раза. Идите собирать цветы.

— Побежали, Давлят! — вскочила на ноги Шура.

— Вставай, вставай, — затормошила парня Наталья.

Давлят поднялся. Наталья схватила его за руку, и они побежали догонять Шуру.

Яркий изумрудно-алый ковер тюльпанного поля переливался на солнце. Легкий весенний ветерок колыхал цветы и траву. Глядя вслед детям, Оксана Алексеевна негромко произнесла:

— Наши… все трое…

Мочалов накручивал на палец травинку и, тоже отвечая на свои мысли, сказал:

— Он — как прутик, можно согнуть в любую сторону…

— Об интернате молчит? — спросила жена.

— Пока молчит… Нет, не должен уйти, — вздохнув, ответил Мочалов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Бибигуль пролежала в больнице сорок дней. Вышла почерневшая и вконец поседевшая, с потухшими глазами, горькой складкой у рта. Тяжесть на сердце росла и от попреков Шо-Карима, который все чаще ходил навеселе и, пуская пьяные слюни, говорил, что дом без ребенка — мрачный дом, одиноко в нем, неприютно. Бибигуль отмалчивалась, но как-то не выдержала, сказала, дрожа от обиды и злости:

— Я что, по-вашему, нарочно выкинула?

— Нет, я не говорю, «нарочно», — стушевался Шо-Карим. — Но если б береглась, могло б не случиться.

— Как береглась бы, как? — выкрикнула Бибигуль. — Бросили на меня дом и двор, я и подметай, и готовь, и стирай, за скотиной смотри, хлев убирай… все я одна, а вы говорите — береглась!..

Шо-Карим промычал в ответ что-то невнятное и, вспомнив слова Давлята, подумал, что во всем виноват этот щенок. «Был бы тут, не случилось бы ничего с Бибигуль, родила бы благополучно ребенка. Готовый помощник ведь, зар-раза!.. Знать бы, что сдох, может, и вправду было бы легче. Отравляет, гадина, жизнь. Да если Бибигуль узнает, где он, бросит все и помчится к нему. Но она не узнает, не дам узнать, не позволю!..» — сказал Шо-Карим сам себе, а вслух произнес:

— Жаль, что господь посчитал лишним Давлята…

— Жалеете, что не стал батрачить на вас? — вскинулась Бибигуль. — Из-за вас он, наверное, и сбежал, мой бедный сыночек… — Ее губы задрожали.

Шо-Карим зло усмехнулся.

— Осмелюсь донести, — сказал он, — как бы твой сынок не побирался у чужих порогов…

— Что-о? Что вы сказали? У чужих порогов? Вы что-то знаете, чуяло мое сердце — знаете, слышали, что с ним сталось. Скажите же мне, если есть у вас совесть и жалость, прошу, заклинаю, не мучьте меня, скажите, где мой Давлят! Где он, где?.. — исступленно закричала Бибигуль, простирая руки.

— Ну что ты, что? — забормотал Шо-Карим, кляня себя в душе за болтливость. На один только миг вспыхнула в нем искорка жалости и потянуло сказать правду, но он сумел удержаться. — Я к слову, просто так… Не чужой он и мне, Давлят, как-никак сын двоюродного брата, одна у нас кровь. Потому и ищу его всюду, знаешь ведь, говорил… Я хорошо понимаю твои материнские чувства, мучаюсь ведь и сам. Но, как говорят, мир — место надежд, если жив, то где бы ни был, хоть на другом конце света, однажды объявится. Был бы только цел и невредим…

Голос Шо-Карима звучал слащаво. Но Бибигуль не заметила фальши, гнев сменился слезами, оставлявшими влажный след на впалых щеках. Шо-Карим, зная, что ее рыдания ничем не остановить, махнул рукой и вышел на улицу.

День кончался. Солнце уже ушло за горы. Его лучи догорали на вершинах, похожих на облитые розовым сиропом сахарные головы. Из ущелий тянуло холодком. Сумерки быстро густели.

На завалинках сидели старики, лениво перекидывались двумя-тремя словами, а то и вовсе молчали. Когда Шо-Карим, буркнув под нос приветствие, прошел мимо них, они проводили его долгим взглядом.

— Опять Шо-Карима укусила змея, — сказал один.

— Карман, видать, опустел, а в глотке пересохло, — усмехнулся другой.

— Не-ет, мошна у него тугая, — возразил третий. — Как же она опустеет, коли из одного налога делает два?

Старики знали, что говорили. Будучи фининспектором, или, как еще называли люди, финагентом, Шо-Карим пользовался среди кустарей, единоличников и мелких торговцев-частников славой очень влиятельного, сильного человека. Он приходил к ним в дом, убогую мастерскую или лавку как представитель власти, и они всячески заискивали перед ним, не зная, где лучше усадить и чем угостить. Но он только посмеивался в длинные, свисающие усы и мягким, укоряющим тоном вопрошал:

— Когда же, уважаемый усто, вы соизволите уплатить государству?

— Уплачу, как же не уплатить! Разве мы не понимаем? Вот чуть поправятся дела — сразу и внесем, — подобострастно отвечал кустарь, протягивая пиалу с чаем.

Шо-Карим осуждающе качал головой:

— Когда поправятся ваши дела, одному богу известно. Но, осмелюсь донести, сумма налога будет расти изо дня в день за счет пени. Сумеете ли осилить?

— Что же делать? — вздыхал кустарь. — Одна надежда на вас, уважаемый начальник, уж войдите в положение, как-нибудь пособите. Неужто, думаете, не покроем? За нами не станет.

— Как сказать… — усмехался Шо-Карим, но было видно — готов «войти в положение».

Одному он продлевал срок уплаты налога, с другого не взимал пени, третьему занижал доходы. Тем самым, как он говорил, свершал благодеяние так, чтобы ни вертел не сгорел, ни мясо. Потому и был набит его кошелек червонцами, потому и росло его хозяйство, умножалось имущество.

Теперь, однако, ему было тошно, он искал утешения в вине. Вот и сейчас, оставив плачущую Бибигуль одну, он прямиком направился в закусочную, опрокинул стакан, заказал второй… Сел в углу и, теребя после каждого глотка усы, стал думать, как быть дальше.

«Каратегин тоже в печенках сидит, особенно после того, что стряслось с Бибигуль, — говорил он себе. — Да и работа уже не приносит такого дохода: кустари поперли в артели, а с тех, что остались, много ли возьмешь? Надо искать местечко помаслянистее. На нашей службе вообще не стоит задерживаться на одном месте и давать людям приглядеться к тебе. Так вот и идет одно к одному, все за то, чтобы переехать в другой район. Съезжу-ка в Сталинабад, разузнаю, что и как, — авось переведут. Есть же там друзья-товарищи, неужели не помогут?.. Уговорю. Не языком, так кошельком…»

— Ассалому алейкум, — вдруг услышал он голос и, вскинув голову, увидел мужчину, лицо которого было знакомым.

— Не узнаете? — улыбнулся мужчина, когда Шо-Карим ответил на приветствие. — Я приносил вам письмо. Вы передали?

— Ах, да… Ну да, конечно, — произнес Шо-Карим, сразу вспомнив письмо Давлята и «ответ» Бибигуль на него.

— Наш начайлик давал это письмо. Вчера я приехал из Сталинабада, он видел меня там и спрашивал. Поэтому я и побеспокоил вас, ака, — сказал мужчина.

— Да, да, будь покоен, кому надо, получил, — торопливо ответил Шо-Карим и, чувствуя, как засосало под ложечкой, спросил: — Какой ваш начальник? Как звать?

— Максим его звать, ака Максим, хороший начайлик…

— Моачалуф?

— Ага, он самый.

Шо-Карим зябко поежился.

— Когда еще думаешь поехать в Сталинабад? — спросил он.

— Как позовут… Сейчас в шести чакримах[15] отсюда мы прокладываем поверху новую дорогу. Может быть, из-за этой дороги ака Максим сам приедет сюда.

— Когда?

— Не знаю. Говорил, что приедет, а когда — не сказал.

— Ага, хорошо… Если твой ака Максим спросит снова, скажи, что письмо попало хозяину в руки, он и ответ написал.

— Договорились. Будьте здоровы, ака, до свидания, — попрощался мужчина и пошел, стуча рабочими ботинками на толстой подошве.

Шо-Карим, глядя ему вслед, подумал, что теперь-то наверняка надо уезжать отсюда, и чем быстрее, тем лучше, ибо встреча с кафиром, совратившим Давлята, ничего хорошего не сулит.

Вернувшись из командировки в Гармскую область, Мочалов выждал, когда жены и дочек не было дома, и спросил Давлята, получил ли он письмо от матери.

— Не-ет… — вымолвил Давлят, вспыхнув от волнения.

— А мне сказали, что она писала ответ.

На мальчишески тонкой шее Давлята напряженно запульсировала голубая жилка. Чуть шевеля губами, он спросил:

— Вы их видели?

— Хотел встретиться, дом разыскал, да в нем оказались другие. Сказали, что мать с Шо-Каримом продали дом и уехали из Гарма дней за двадцать до меня, а куда — никто не знает.

Неловко было Давляту за обман, но не мог и теперь сказать правду, потому что по-прежнему считал то письмо оскорбительным для людей, заменивших ему родителей. Свою боль он решил нести в себе, ни с кем не делиться.

— Дядя Максим, — сказал он после затянувшегося молчания, во время которого Мочалов не сводил с него пытливого взгляда, — я знаю, вы хотите, чтобы я снова был с матерью…

— Ты не обижайся, комиссар-заде, — перебил Мочалов, — я хочу, чтоб и твоя мать вырвалась из лап двуногого волка.

— Бесполезно, дядя Максим, она крепко держится за мужа.

— Откуда ты знаешь?

Давлят поднял глаза и тихо, но твердо сказал:

— Если бы не держалась, мы давно были бы вместе.

И Мочалову ничего другого не оставалось, как только мысленно признать его правоту.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Какая она хорошая, тетя Оксана! С ней всегда легко и радостно. Когда я стесняюсь, Наташа говорит: «Ты разве в гостях? Ты наш брат!» Я спрашиваю, кто сказал, — отвечает: «Мама». Тетя Оксана и ласкает меня, и, если заслужу, бранит, как Наташу или Шуру. Она строгая, но справедливая, всегда проверяет, выучили мы уроки или нет, говорит, что хорошо учиться — это наша главная обязанность.

С ее помощью я теперь и по русскому получаю только «хорошо» и «отлично». Она интересно рассказывает про таких великих русских писателей, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, а вчера вечером читала вслух стихи о Ленине поэта Владимира Маяковского.

Она часто читает нам вслух стихи и рассказы. А иногда слушает, как читаем мы — я, или Наташа, или Шура. Наташе особенно нравятся стихи Пушкина. Мне тоже. Я выучил несколько его стихотворений наизусть и выступал в школе на пионерском сборе. Всем очень понравилось стихотворение «К Чаадаеву». Как здорово там сказано:

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Теперь я знаю, что когда папа говорил: «Давлят, будь честным и смелым», — он думал о родине и хотел, чтобы я посвятил ей прекрасные порывы своей души. Тетя Оксана тоже так думает… Теперь она для меня дороже родной матери. Да, дороже, и я никогда не забуду, что она сделала для меня».

Эти строки из дневника Давлята, который он вел изо дня в день, шли от самого сердца, познавшего и горести, и радости. С юношеской наивностью, прямотой и категоричностью записывал он все, что случалось либо приходило на ум, над чем размышлял и что волновало, вызывая восторг или боль. И чем дальше, тем реже упоминались в дневнике мать и Шо-Карим, тем чаще встречались имена старших и младших Мочаловых.

«Дядя Максим, — писал Давлят, — вроде бы догадывается, что я получил письмо от матери, но больше не спрашивает. Он все понимает. Никогда не буду обманывать!»

«Тетя Оксана сказала, что надо следить за одеждой и обувью, быть всегда аккуратным и подтянутым. А дядя Максим рассказал, как смотрят за собой красноармейцы. Даже во время тяжелого похода, только встанут на привал, тут же моются и бреются, приводят в порядок одежду».

«Наташа и Шура даже поют по-таджикски и танцуют таджикские танцы. У Наташи получается хорошо, у Шуры смешно. Я хлопал им и смеялся. Наташа говорила: «Идем танцевать с нами», но я сказал, что не умею.

— Тогда спой, — сказала Наташа.

А я никогда не пел, разве только с напой, когда разучивал «Марш партизан», и поэтому опять сказал, что не умею.

— Танцевать не умеешь, петь не умеешь — чего ты умеешь? — спросила Шура.

Дядя Максим и тетя Оксана смеялись до слез. «Вот прокурор, — сказала тетя Оксана про Шуру — и ко мне: — Ну-ка, Давлят, покажи, на что горазд! Ты же неплохо читаешь стихи».

Но я не стал читать стихи, потому что они много раз слышали, а спросил:

— Можно, я сказку расскажу?..

Все обрадовались, особенно Наташа и Шура. Я сперва рассказал «Золотую корову», потом, когда попросили еще, про стрелка и его друзей, как они спасли охотника, меткого стрелка, от смерти. Оказывается, дядя Максим и тетя Оксана знали эту сказку. Дядя Максим сказал, что правильно, верная дружба сильнее падишахского гнева, а тетя Оксана прибавила:

— Человек силен друзьями. Когда один за всех и все за одного, ничего не страшно.

Да, это так. Я помню, как обрадовался перед смертью папа, когда пришли к нему в госпиталь дядя Максим и еще один его боевой друг, забыл, как звать, надо будет спросить у дяди Максима. Если бы не этот Шо-Карим, дядя Максим и тетя Оксана подарили бы ей свою дружбу, мы были бы с ней самыми-самыми счастливыми. Но Шо-Карим ей дороже, чем я… Ее дело… Если ей хорошо, пусть радуется. Она меня родила, когда папа был жив, любила, и я не имею права думать о ней плохо. Я желаю ей счастья. Но никто не заставит меня перестать ненавидеть Шо-Карима. Никогда не прощу ему.

Ладно, хватит об этом. Пора идти спать. Вечер был очень веселым и… (так можно сказать?) дружным. С настоящими друзьями всегда хорошо».

«Тетя Оксана назвала меня сынком. Она сказала:

— Давлят, сынок, сбегай за хлебом.

Взрослые называют и не своих детей «сынок» или «доченька», если им что-нибудь надо. А мне жалко, что у человека не может быть двух матерей. Если бы мама была как тетя Оксана!..»

«Скоро летние каникулы. Вот бы упросить дядю Максима взять меня с собой в командировку! Он ездит часто и рассказывает много интересного, но ведь, как говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Я, когда вырасту, тоже стану строителем дорог. Наташа хочет стать, как ее мама, учительницей, а Шура то доктором, то артисткой. Но она еще маленькая, только перейдет в третий класс. С ней весело, а с Наташей интересно. Наташа умная и серьезная, много читает и много знает, хотя младше меня на два года».

…Эти и другие записи в дневнике Давлята чередовались с выписками из книг — стихотворными строчками, крылатыми словами, мудрыми изречениями. Некоторые из них он объяснял. Выписав афоризм: «Человек создан для счастья, как птица для полета», Давлят сопроводил его двумя вопросительными и двумя восклицательными знаками.

«Почему же тогда на свете так много несчастных людей? — размышлял Давлят. — При империализме — понятно: там богачи угнетают народ. А в простой, обыкновенной жизни? Разве я, например, могу назвать себя счастливым? Только четырнадцать лет, а сколько уже видел несчастий: умер отец, отказалась мать… Мне, правда, повезло, что попал к таким хорошим людям, как дядя Максим и тетя Оксана. Но разве это можно назвать счастьем?»

«Я спросил тетю Оксану, что такое счастье, — записал Давлят через несколько дней.

— Все, что приносит радость, — сказала она.

Тогда я снова спросил:

— Значит, если я горюю и мне обидно, то я несчастный?

Она внимательно посмотрела на меня, обняла и ответила:

— Есть такая поговорка: «Каждый человек — кузнец своего счастья». Есть и другая: «Горя бояться — счастья не видать». Подумай над ними, как над задачей по алгебре. Счастье бывает маленьким, личным и большим, главным. Первое приходит, когда человек живет своими радостями и заботами, второе — когда он заботится о всех людях.

Первое, — сказала тетя Оксана, — величина известная, а второе — это икс, который человек должен найти своим умом. Вопрос, сказала, стоит так: в чем главное счастье? А потом прочитала мне стихотворение Николая Асеева «Встреча», в котором ей очень нравятся такие строчки:

А ты — правофланговый

тех армий навсегда,

чей знак — сигнал восстания —

нашлемная звезда.

Мне тоже понравилось. Я выучу это стихотворение, хоть оно длинное и есть слова, которых я не понял. Но тетя Оксана поможет разобраться. А насчет счастья я буду думать сам. Думать, думать, думать!!!»

И Давлят действительно думал, много читал, пытливо расспрашивал и, к радости Мочаловых, приходил именно к тем выводам и решениям, на которые они старались наводить его исподволь и ненавязчиво, говоря как со взрослым.

— Умный парнишка, смышленый! — восхищалась Оксана Алексеевна.

— Да, он уже задумывается над серьезными вещами, — говорил Максим Макарович и, посмеиваясь, прибавлял: — Только гляди, мать, не заласкай. А то иной раз смотрю на тебя и думаю: верно, значит, говорят, что женщины больше любят сыновей.

— Поджигатель! — смеялась Оксана Алексеевна. — Смотри при девочках не проговорись…

О задуманной семейной поездке они объявили детям накануне, уже после того, как Максим Макарович, сумев вырвать у начальства отпуск, помчался прямо с работы на вокзал и пришел домой с купленными билетами.

Восторгу не было предела. Глаза Давлята вспыхнули ярким светом, он верил и не верил, изумленно переспрашивал:

— И я тоже поеду?! Это мой билет?

А Наташа и Шура звонко смеялись, приплясывали, кружились и вспоминали прежние поездки.

— Рыбу будем ловить, уху варить!..

— На лодке кататься!..

— В лес ходить!..

— Грибы собирать!..

— Землянику, малину!..

— Тише, сороки! — поднял руку Максим Макарович и, улыбаясь, сказал: — Будут грибы и уха, лес и река, да не одна река, не только Ока, а еще и Москва-река, и Нева.

— Москва?! — ахнула Наташа.

— И Ленинград! — засмеялся Максим Макарович.

Наташа, вся вспыхнувшая от волнения, перевела взгляд на мать — та тоже смеялась. Давлят стоял, прижав руки к груди, и улыбался кроткой, счастливой улыбкой. Шура сперва разинула рот, а потом, как всегда, когда радовалась, закричала «ура», запрыгала и, хлопая в ладоши, стала нараспев приговаривать:

Мы поедем в Москву,

Будем в Ленинграде…

«Она еще маленькая. Один только Давлят может испытать такие же чувства, как я», — подумала Наташа и, шагнув к нему, взволнованно произнесла:

— Мы увидим Ленина, Красную площадь, Зимний дворец… ты представляешь?

Давлят, улыбаясь все так же кротко и счастливо, молча кивнул. Эта улыбка блуждала по его смуглому лицу весь тот вечер и даже ночью, во сне, и на другой день, в суетливые часы сборов и в минуты, когда он впервые в жизни вошел в вагон, и потом, когда поезд тронулся, и все семь суток пути, на протяжении которого для него и Наташи не было занятия интереснее, чем смотреть в окно.

Страницы дневника, посвященные поездке, Давлят завершил такими словами:

«В моей жизни это были самые лучшие, самые счастливые дни. Спасибо Вам, моя названая мама тетя Оксана, и Вам, мой названый отец дядя Максим!»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Пролетели месяцы, шли годы. В июле 1936-го Давляту исполнилось семнадцать.

Он вырос статным, красивым — действительно, как теперь уже с полной уверенностью говорил Мочалов, весь в отца: такой же черноглазый и чернобровый, с таким же смоляным кудрявым чубом, высоким лбом и прямым, чуть заостренным носом, а главное — такой же умный, рассудительный, упорный и смелый. Слова зря не скажет, но за словом в карман не полезет. Умеет от души работать и от души веселиться. Много читает, хорошо чертит, рисует…

Глядя на него, Мочаловы радовались, как радуется садовник, которому удалось вырастить из хрупкого, надломленного росточка стройное дерево, обещающее хорошие плоды. Максиму Макаровичу хотелось, чтобы Давлят тоже стал инженером-дорожником.

— Нет, он больше интересуется литературой и искусством, — возражала Оксана Алексеевна. — Он может стать хорошим преподавателем литературы.

Но сам Давлят по этому поводу не высказывался, лелеял свои стремления в глубине сердца. Когда его спрашивали, он, улыбаясь, отвечал:

— Все профессии интересны, и поэтому, наверное, рано еще выбирать. Думаю, пока надо основательно изучать все предметы, чтобы быть твердо уверенным в себе при любых обстоятельствах, кем бы ни стал.

Максим Макарович смеялся: «Ну, дипломат!..» Оксана Алексеевна говорила:

— В общем-то верно, сынок…

Восьмой класс Давлят окончил с похвальной грамотой, и комсомольская организация премировала его путевкой в Крым. Но незадолго до отъезда в доме Мочаловых появился гость из Ташкента. Он был военным, носил две шпалы в петлицах и два ордена Боевого Красного Знамени на груди. Максим Макарович называл его Колей, Оксана Алексеевна — Николаем Петровичем. Они не пустили его в гостиницу, уговорили остановиться у них.

Вечер уже ронял тени, однако июльский зной еще держался. Давлят не выходил из комнаты, наблюдая за гостем, который сидел с хозяевами на веранде, в открытое окно. Гость попросил разрешения снять гимнастерку и остался, как и Максим Макарович, в майке. Когда Наташа внесла гимнастерку в комнату и повесила ее на спинке стула, Давлят спросил:

— Кто этот человек?

— Папин друг, — коротко ответила Наташа.

— Понял, что друг. Кем работает?

Наташа кивнула на гимнастерку:

— Разве не видишь?

— Да я, чудачка, про должность спрашиваю, про звание!

Наташа засмеялась.

— Ну, если ты, такой дылда, не знаешь, что за звание, то откуда же знать девчонке? — не без кокетства спросила она.

— Давлят! — позвал в это время Максим Макарович и, когда он вышел, сказал: — Знакомься. Николай Петрович Тарасевич, майор. В боях с Ибрагим-беком командовал нашим полком и хорошо знал твоего отца.

— Отличным комиссаром был наш Султан Сафоев, — сказал Николай Петрович, не сводя с Давлята чуть выпуклых серых глаз.

— Садись, — показал Максим Макарович на стул рядом с собой, против гостя. — Николай Петрович служит в штабе Среднеазиатского военного округа. Видел его ордена? Один из них получил вместе со мной за разгром Ибрагим-бека…

Давлят встретился взглядом с гостем, тот ласково улыбнулся. А Максим Макарович говорил:

— Он приехал отбирать кандидатов в курсанты Ташкентского военного училища. — И, положив руку Давляту на плечо, закончил: — Хочет, чтобы пошли такие львята, как наш комиссар-заде.

Давлят встрепенулся. Такой неожиданный разговор озадачил его. Он понимал, что с ним не шутят, но не знал, как ответить. Разве можно прямо сейчас сказать определенно «да» или «нет»? Хотя стать военным — это и есть его тайная мечта, семена которой заронил перед смертью отец, да и он, Максим Макарович, тоже, но разве правильно будет ответить, не посоветовавшись с ним еще раз? А что скажет Оксана Алексеевна? Она ведь может обидеться, что не спросили ее, и будет конечно же права. Но если промолчать, что подумает майор? Может сказать: «Нерешительные нам не нужны»…

Однако майор сам спас Давлята от этих трудных раздумий.

— Пусть как следует подумает, — сказал он, приглаживая ладонью свои редкие желтоватые волосы.

— Пусть, — согласился Максим Макарович. — Как говорится, семь раз примерит, один раз отрежет. Только помню, что и отец его мечтал стать военным…

— Он и мне говорил, что быть военным почетно, — осмелел Давлят. — Только смелый и честный, упорный и твердый может быть достойным этой профессии…

— Правильно, — вставил майор.

— Молодец! В каком уголке сердца ты таил мудрые мысли? — восхищенно произнес Максим Макарович.

Давлят смущенно улыбнулся.

— Значит, исполнишь отцовский завет? — спросил майор.

— Не знаю, — пожал Давлят плечами и вопросительно посмотрел на Максима Макаровича.

— Еще посоветуемся, — сказал тот.

— Ты учишься в русской школе? — задал майор новый вопрос.

— Нет, в таджикской…

— Мы с Ксаной решили, что должен учиться на родном языке, — пояснил Максим Макарович. — А русский выучил дома.

— Хорошо говоришь! — сказал майор.

Из комнаты вышла Оксана Алексеевна, стала накрывать на стол. Наташа помогала ей. Давлят вскочил, чтобы тоже помочь, но Оксана Алексеевна сказала:

— Сиди, сиди! Вы, мужчины, пока занимайтесь своими разговорами, а вот уж после ужина станьте, пожалуйста, рыцарями — пригласите на прогулку да угостите мороженым. — Она засмеялась. — Мы не откажемся.

— С удовольствием! — произнесли в один голос Максим Макарович и Николай Петрович.

Вечер, как всегда в июле, был душным, воздух неподвижным. Когда пошли гулять, в небе уже зажглись звезды, но от земли и домов еще тянуло теплом. Выйдя с Коммунистической улицы на проспект Ленина, по обеим сторонам которого выстроились молодые стройные чинары, повернули к парку культуры и отдыха. Здесь было чуточку попрохладнее.

Давлят был занят тем, что смотрел, как приветствовали майора другие военные и с каким восторгом глядели прохожие на его боевые ордена. Военные уже за несколько шагов подтягивались и двигались прямо, легкой, пружинистой походкой, с торжественно-строгим лицом вскидывали правую руку к виску. И Давлят невольно приноравливался к шагу командира, и оттого, что идет рядом с этим заслуженным, близко знакомым человеком, его распирала гордость…

…Оксана Алексеевна, узнав о предложении Николая Петровича, расстроилась.

— Но почему Давлят вдруг должен стать военным? — заспорила она с мужем и гостем. — Я за то, чтоб кончил десятилетку, поступил в институт, приобрел более нужную профессию.

— А чем плоха военная? — спросил муж.

— Я не говорю — плоха. Просто она ему не подходит.

— Ну, подходит или не подходит, это зависит от него самого, — вмешался Николай Петрович. — Но вы сказали «более нужную профессию», Оксана Алексеевна, вот что главное. А нужнее нашей пока нет. Сейчас, насколько я понимаю, необходимо подготовить национальные военные кадры.

— Ксане хочется, чтобы Давлят стал преподавателем литературы, — усмехнулся Максим Макарович.

— Как тебе хочется, чтобы он стал инженером-дорожником, — не осталась в долгу жена.

— Давайте перенесем наш спор на завтра, до ответа Давлята, — добродушно пробасил Николай Петрович. — Можно попросить еще чаю?

— Ах да, простите!.. Но все равно я не согласна с вами, — сказала Оксана Алексеевна, наливая ему чай. — Давлят еще в том возрасте, когда увлекаются всем чем угодно…

— А Коля в семнадцать командовал взводом, — вставил Максим Макарович.

— Время было другое.

— Согласен, — сказал Николай Петрович, — но боюсь, Оксана Алексеевна, придется нам еще воевать.

Они сидели на веранде втроем. Дети уже спали, и Давлят, естественно, не мог слышать этого разговора. Поэтому Максим Макарович сразу догадался, откуда ветер дует, когда утром Давлят сказал ему с глазу на глаз:

— Я хотел бы пойти в военное училище, но не хочу обидеть тетю Оксану.

— Ну, а если мы, трое мужчин, едины, а она, одна женщина, настоит на своем, это разве будет справедливо?

— Я не хочу обижать ее, — повторил Давлят.

— Мда-а… Ну, если ты уже сейчас такой рохля, то лучше, конечно, не идти: армии такие не нужны, — жестко выговорил Максим Макарович после недолгого раздумья. — Ты представляешь… — обратился он к появившемуся Николаю Петровичу и пересказал сомнения Давлята.

Николай Петрович засмеялся.

— А чем ты, брат Максим, возмущаешься? Давлят, если говорить начистоту, прав. Ценить надо его отношение к Оксане Алексеевне и хвалить за тактику, которую избрал: чтобы, как говорится, и козы были сыты, и капуста цела.

Давлят, с замиранием сердца ждавший, что скажет Николай Петрович, облегченно вздохнул и заулыбался.

— Что, чертенок, по душе слова майора? — потрепал его вихры Максим Макарович. — А отвечать опять мне? Нелегко ведь это, чтоб и козы были сыты, и капуста цела. Что-то надо придумать.

— А мы оформим его документы да сдадим в военкомат, — сказал Николай Петрович. — Пусть отправляется в Крым, не пропадать же путевке! А вернется — военкомат вызовет. Пройдет медкомиссию, если подойдет, получит повестку. Вот так… Устраивает?

— Голосую обеими руками! — поднял Максим Макарович руки.

— Я тоже, — сказал Давлят.

— Только, чур, держать все это, пока не получит повестку, в секрете от Оксаны Алексеевны. Беречь, как военную тайну.

— Клянусь! — таким же полушутливым тоном произнес Максим Макарович.

Все сделали, как решили, и уже дней через десять после возвращения из Крыма Давлят, пройдя все военкоматские комиссии, получил извещение о том, что он зачислен курсантом Ташкентского военного училища, к начальнику которого ему надлежит явиться такого-то числа.

Оксана Алексеевна конечно же упрекнула мужа и Давлята. Но Давлят сказал:

— Тетя Оксана, я давно мечтал об этом, только не знал, что решится так просто и быстро.

— Ну, если давно… — Она отвернулась и смахнула с ресниц вдруг набежавшую слезу.

— Я знаю, мне будет трудно без вас и вашей материнской заботы и ласки…

— Не надо, сынок. Где бы ни был, будь только здоровым, кем бы ни стал, будь счастливым, — сказала Оксана Алексеевна и, сжав обеими руками его щеки, крепко поцеловала.

Он уезжал в тот же августовский день. Мочаловы провожали его торжественно, на вокзале осыпали цветами. Наташа, лукаво улыбаясь, сказала:

— Провожаем будто на свадьбу, — и все засмеялись…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Все первые дни после отъезда Давлята в доме Мочаловых властвовала непривычная тишина. Каждому на сердце лег камень разлуки, и каждый, стараясь облегчить эту грустную ношу, то и дело заводил речь о Давляте. Девочки спрашивали:

— Интересно, что он сейчас делает?

— А трудно привыкнуть к военной дисциплине?

— Что у Давлята могло быть сегодня на обед?

— Эх, зачем он уехал? Без него стало как в пустыне…

Эти Наташины слова подстегнули Оксану Алексеевну, и она напала на мужа:

— Вот кто все затеял, он! Теперь, наверное, и сам не рад… Да не прячься ты за газету, ответь!

Максим Макарович опустил газету на колени и сказал:

— Так что, по-твоему, ему следовало б держаться за твой подол, пока не вырастет борода?

— Ему следовало окончить институт!

— Если бы успел… — произнес Максим Макарович и снова уткнулся в газету.

Оксана Алексеевна тоже больше не вымолвила ни слова, только вздохнула и принялась накрывать на стол, поставив, как всегда, пять приборов — один на той стороне, где обычно сидел Давлят.

Ей было ясно, что имел в виду муж, ибо газеты заполняли волнующие сообщения из Испании, где полтора месяца назад, 18 июля, начался фашистский мятеж, открыто поддержанный Германией Гитлера и Италией Муссолини. «Но пасаран!» — «Они не пройдут!» — звучал с газетных страниц обжигающий сердце и душу лозунг испанских республиканцев. Бои шли в Севилье, Барселоне, Сан-Себастьяне, Овиедо… Названия этих и многих других городов, врезаясь в память, порождали тревогу либо надежду, печаль или радость.

Газеты писали, что испанские события являются еще одним, после итало-абиссинской войны, свидетельством перехода европейского фашизма к неприкрытой вооруженной агрессии. В Лиге Наций представители Англии и Франции, разглагольствуя о мире и невмешательстве, всячески тормозили принятие действенных мер к обузданию интервентов. А на Дальнем Востоке подбирались к нашим границам японские самураи. Все говорило о том, что империалисты видели в фашистах и самураях силу, способную подавить революционное движение и сокрушить первую на земле социалистическую державу.

— Прав Николай, придется, как видно, нам еще воевать, — задумчиво делился Максим Макарович с женой.

Он ощущал отсутствие Давлята не менее остро и прекрасно понимал состояние своих домочадцев. Но газетные сообщения укрепляли его во мнении, что Давлят избрал верный путь: коли придется принимать бой, так уж пусть будет хорошо подготовлен…

Когда Давлят прислал фотокарточку, Максим Макарович горделиво сказал жене и дочкам:

— Ну, милые, видите, каков наш комиссар-заде? Взгляд-то каков, осанка?! Вот что такое военная служба!

Курсантская форма и вправду шла Давляту. В ней он выглядел старше своих лет, возмужавшим, целеустремленным.

— Влюбиться можно, — сказала Шура, вызвав общий смех.

— Защитник! — продолжал восторгаться Максим Макарович. — На таких орлов можно положиться, с ними не будут страшны никакие фашисты!

— Да, изменился, — только и сказала Оксана Алексеевна.

— Вот таким запомнился его отец!

— Неужели ничем не похож на мать? — спросила Наташа, снова взяв фотокарточку.

Максим Макарович развел руками:

— Я видел ее всего два раза — и то в госпитале да у гроба. Э, что говорить! Не любила она, по-моему, сына…

— Не бери, Максим, грех на душу, — сказала Оксана Алексеевна. — Любила, не любила — откуда нам знать?

— Сам Давлят говорил…

— Что говорил?

— Что новый муж ей дороже.

— Ой, Максим! — вздохнула Оксана Алексеевна, укоризненно качнув головой.

Она и сама не подозревала, как была права, потому что несчастная мать Давлята и на один час не забывала сына. Знай Бибигуль, где он, полетела бы, как на крыльях. Но Шо-Карим уже не мог сказать правду: это, считал он, все равно что срубить сук, на котором сидишь. Пуще всего он боялся новой встречи с Мочаловым и по-этому так поспешно уехал из Гарма, отдав за полцены и дом, и скот.

Пожив короткое время в Кулябе, Шо-Карим получил назначение в Пархарский райфинотдел. Пархар был отдаленным, пограничным районом, где требовались рабочие руки и опытные кадры, так как разворачивалось большое ирригационное строительство, шло освоение новых земель. Сюда переселялись из горных местностей тысячи людей, которые становились хлопкоробами, садоводами и хлеборобами. Несмотря на трудные климатические условия, особенно летнюю жару, когда даже в тени не меньше сорока — пятидесяти градусов, они работали не покладая рук: рыли каналы и арыки, строили гидротехнические сооружения, возделывали поля и растили сады.

Шо-Карим сразу же купил маленький домик на берегу канала, и Бибигуль, глядя на лениво текущую, мутную воду, с горьким вздохом вспоминала серебристые стремнины родного Каратегина. Перед ее мысленным взором вставали картины прежней жизни с мужем Султаном и сыном Давлятом. Та жизнь была радостной и звонкой, как песнь чистых горных речушек, а эта… эта такая же мутная, как в канале вода.

По здешним местам всего несколько лет назад мчались банды Ибрагим-бека. Сколько здесь пролилось крови, сколько оборвалось жизней! Быть может, и отец Давлята сражался в этих местах… «Эх, Султан, Султан! Проклятые басмачи перерубили корни не только твоей молодой жизни, они исковеркали и мою жизнь, из-за них ничто на свете не мило, из-за них в конечном счете потеряла Давлята, богатство свое и счастье, милого голубочка, сына-сыночка…»

Будь у нее дети, может быть, Бибигуль так остро не переживала бы, но после того, как в Гарме скинула, она оставалась бесплодной. Не помогало никакое лечение. Шо-Карима это бесило, он все чаще попрекал и заливал тоску и злобу вином.

— Что с вами происходит? — спрашивала его иногда Бибигуль. — Дома почти не бываете, стали много пить.

— Ха! — ухмылялся Шо-Карим. — Осмелюсь донести, ханум, до каких пор сидеть в четырех стенах с вами одной? Сколько можно таращиться друг на друга? Найдите мне занятие поинтереснее, и я с удовольствием буду играться у вас под боком.

Бибигуль мысленно раскаивалась в том, что затевала такой разговор, скорбно поджимала губы и желала только одного — чтобы Шо-Карим поскорее ушел. «Пусть делает что угодно. Пусть уходит чуть свет и возвращается в полночь, а хочет — может и совсем не приходить, пусть! Ах, если бы не умер Султан!.. Да простит меня бог, лучше бы убили Шо-Карима!..»

При мысли об этом Бибигуль сперва как жаром окутывало, а потом бросало в холодный пот и озноб. Она отгоняла эту мысль, уговаривала себя не кощунствовать, ибо мертвым — покой, живым — живое, и поспешно бралась за какое-нибудь дело по хозяйству, которое и здесь разрасталось: Шо-Карим снова купил корову, овец и кур. Он сменил место работы, перешел из финотдела в один из вновь организованных совхозов и, смеясь, так объяснил жене свое решение: «В финотделе после коллективизации и ликвидации частного сектора деньги считают только на бумаге, а я люблю держать их в руках. Деньги, осмелюсь донести, отпирают все двери».

Он не только тратил, но и откладывал «про черный день» в сундучок, ключ от которого носил с собой. Бибигуль это не трогало. Живя, что называется, ни в сито, ни в решето, голова над землей — и ладно, она считала, что чернее дней, выпавших на ее долю, не бывает, и была бы счастлива распроститься с белым светом, лишь бы услышать весть о Давляте.

Мать не забывает дитя, время тут лекарь бессильный, и вот почему сто раз права была Оксана Алексеевна, укоряя мужа.

— Ой, Максим!.. — только и вымолвила она, и ему стало неловко, тем более что рядом находились дочки, которым сам внушал, что мать — начало всех начал, без ее любви, как и без любви к ней, из человека ничего путного не выйдет.

— Что ж, — сказал он, нарушив молчание и подходя к столу, — напишем Давляту ответ. Бери, Наташенька, перо и бумагу, будем сочинять все вместе. Давай, мать, начинай…

— Чур, я первая! — перебила Шура. — Пиши, Наташа: «Дорогой Давлят, мы получили твою карточку, ты на ней очень красивый».

— Неплохое начало, — засмеялся Максим Макарович.

Наташа написала все, что сказали мать, отец и сестра. Письмо вышло длинным, Давляту оно доставит радость — узнает все новости.

— А закончим, — сказал Максим Макарович, — так: «Желаем тебе, дорогой Давлят, здоровья, радостей, счастья и больших успехов в освоении военного дела. Мечтаем увидеть нашего комиссар-заде генералом!»

— Сразу генералом? — улыбнулась Оксана Алексеевна.

— А что? Кто выбрал военную службу, тот должен стремиться в генералы, иначе грош вояке цена.

Наташе понравились отцовские слова, она на миг прикрыла искристые карие глаза и, представив Давлята генералом, сказала:

— Он будет стройным, красивым и важным, как муж Татьяны.

— Какой Татьяны?

— Пушкинской.

Перехватив быстрый взгляд, которым обменялись мать и отец, Наташа вспыхнула и еще ниже склонилась над письмом. Две каштановые пряди коротко подстриженных волос скрыли ее жарко рдевшие щеки, выглядывали только пряменький нос, пухлые губы и нежный подбородок.

— Да, припиши, чтоб передал наш сердечный привет майору Николаю Петровичу Тарасевичу, — сказал Максим Макарович как ни в чем не бывало.

— И на почту сама отнеси, — прибавила Оксана Алексеевна.

— Хорошо. — Наташа дописала письмо и поднялась. — Можно, пойду сейчас? Нужно еще конверты купить.

— Да, конечно.

— И я пойду, можно? — спросила Шура.

— Ты садись за уроки, еще не решила задачу, — ответила Наташа.

— Я потом решу.

— Нет, без тебя обойдусь. С тобой только время терять.

Шура заморгала ресницами.

— Ма-ам, скажи ей…

Но Оксана Алексеевна покачала головой.

— Садись за задачу, Наташа права, — сказала она, чему-то улыбнувшись.

Наташа тут же выскользнула за дверь, тоненькая, длинноногая, быстрая и проворная.

На главпочтамте она купила конверт и марку, надписала адрес, но прежде, чем вложить письмо, перечитала его. Теперь оно показалось бестолковым и скучным. И тогда Наташа решилась на то, из-за чего не захотела брать с собой сестру и что угадала одна только мать.

«Давлятджон! — приписала Наташа в конце письма. — Пусть эти строки, которые я теперь пишу лично от себя, иногда напоминают тебе обо мне. С того дня, как ты уехал в Ташкент, дома стало пусто и скучно. Как я привыкла к тебе! Я даже думаю, что неплохо и мне бы учиться в Ташкенте, тогда мы снова были бы рядом. Ты хоть чаще пиши. Если можешь, то мне отдельно!»

Наташа подчеркнула эту фразу волнистой линией, а слово «отдельно» — дважды. Потом дописала:

«Когда папа сказал, что ты должен стремиться стать генералом, я представила, каким важным ты будешь выглядеть. Наверное, и смотреть на таких, как мы, не захочешь, а? Но если так, то лучше никогда не становись генералом.

Привет тебе от всех твоих одноклассников и учителей. Особенно интересуются тобой девчонки. Я только теперь узнала, как ты нравился, оказывается, им. Только, пожалуйста, не задавайся. Ты не обидишься на меня за это?

До свидания, Давлятджон. Пиши. Еще раз с горячим приветом

Наталья.

16 октября 1936 года, г. Сталинабад».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В полночь, когда спали крепким сном, трубачи заиграли тревогу, и первым сорвался с койки старшина Василий Егоров. Громыхая мгновенно натянутыми сапогами, он крикнул раскатистым басом:

— Поднимай-а-айсь!.. Стройсь на пла-ацу!..

В течение двух-трех минут курсанты оделись и, застегиваясь на ходу, разобрали из пирамид оружие, высыпали во двор, стали строиться. В лицо дул осенний промозглый ветер, было сыро, и казалось, что даже редкие звезды на черном небосклоне не мерцают, а тоже дрожат от холода.

— Все на месте? — спросил старшина.

— Нет Давлята Сафоева, — ответил кто-то из курсантов.

— Где потерялся?

Никто не знал. Но не успел Егоров снова открыть рот, как со стороны казармы послышался топот.

— Вон бежит, — сказали курсанты.

Давлят, тяжело дыша, вытянулся перед старшиной, срывающимся голосом попросил разрешения встать в строй. Егоров ощупал его взглядом с головы до ног и, уставившись прямо в глаза, спросил:

— Почему задержались, курсант Сафоев?

— Пришлось вернуться, товарищ старшина: забыл винтовку, — ответил Давлят, сдерживая дыхание.

— Хорошо, что не голову, — буркнул Егоров и командирским тоном отчеканил: — За нарушение требований сигнала тревоги объявляю два наряда вне очереди. Исполните после занятий.

— Есть! — ответил Давлят и, получив разрешение, встал в строй.

От стыда перед товарищами-курсантами его бросило в жар. Других пробирал холод, а у него горели щеки и взмокли шея и лоб.

В таком состоянии он принял участие в многокилометровом марш-броске и в последующих тактических занятиях, которые продолжались до позднего вечера следующего дня. За все это время он ни с кем не перемолвился и словом, приказы исполнял механически, с тяжелым сердцем и мрачным видом. В голове бродили какие-то смутные, обрывистые мысли, рождаемые все тем же чувством стыда перед товарищами.

Один из курсантов, узбек Тухтасин Ташматов, веселый, никогда не унывающий парень на год или два старше Давлята, сказал ему:

— Э, приятель, да если из-за каждого пустяка будешь так переживать, надолго тебя не хватит. Тут нужно научиться быть толстокожим. Да, приятель, толстокожим, чтоб не раскисать от всякого словца. Отстой свои наряды — и забудь!

Тухтасин улыбался такой широкой, доброй улыбкой, что Давлят не мог не поверить в его искренность и тоже разулыбался. На сердце сразу же полегчало; в наряд он собирался весело, шутя и смеясь с товарищами, будто получил от старшины не наказание, а награду.

В эту ночь пришлось сторожить склад училища, который находился в самом дальнем углу огромного двора, прямо на обрывистом берегу реки. Держа винтовку в руках, Давлят медленно ходил из конца в конец приземистого здания, зорко вглядывался во тьму и чутко ловил каждый шорох, готовый ко всяким неожиданностям. Поэтому старшине Егорову не удалось застать его врасплох. Услышав крадущиеся шаги, Давлят вскинул винтовку и громко крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Я это, не волнуйтесь, Сафоев, — сказал Егоров и в следующее мгновение оказался рядом с Давлятом.

Давлят опустил винтовку.

— Бдительный часовой, молодец! — усмехнулся Егоров и, глянув на часы, спросил: — Скоро сменяться?

— Вот-вот, — ответил Давлят, и действительно, не прошло и минуты, как донеслись твердые, четкие шаги смены.

Давлят снова вскинул винтовку и спросил, как требует устав, пароль и пропуск. Сам того не сознавая, он старался блеснуть перед старшиной, который, сунув руки в карманы, чему-то ухмылялся. Его присутствие удивило начальника караула, но он не подал виду и, лишь сменив Давлята, спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Поболтали чуток с этим храбрецом, — осклабился Егоров.

Давлят почувствовал себя так, словно летел в страшную бездну. Только теперь, как высвеченное молнией, дошло до него, какое грубейшее нарушение устава внутренней службы он совершил, допустив старшину к охраняемому объекту и вступив с ним в разговоры. Он был обязан задержать его, поднять тревогу, стрелять… да, стрелять, сперва в воздух, а потом, если не подчинится, в него самого, в этого старшину Василия Егорова, как и в любого другого, кто не знает пароля и пропуска, будь хоть сам генерал или родной отец!.. Ах, черт, как же он опростоволосился, как?!

Давлят не помнил, каким образом добрался до казармы и, раздевшись, завалился на нары. Он не сомкнул мокрых глаз до самой побудки, и смутные, обрывистые мысли, которые бродили в голове после первого проступка, теперь, когда он снова попал на язык старшине и выслушал разнос начальника караула, вдруг стали выстраиваться в логический ряд.

Это были обидные мысли о собственном бессилии и непригодности к военной службе. Давляту казалось, что ноша не по плечу ему: не выдержит и суровой дисциплины, и тяжести занятий, которые день ото дня становятся все интенсивнее и насыщеннее, требуя не просто упорства и выносливости, а и быстроты реакции, сообразительности. «Вот этой сообразительности мне и не хватает, тупой я, безнадежно тупой!» — думал Давлят, вновь и вновь спрашивая себя, как же можно было так опростоволоситься на посту.

Он поднялся с постели угрюмый, не расшевелили его ни физзарядка, ни умывание студеной водой. Тухтасин Ташматов спросил: «Что, не выспался?» — он промолчал. А старшина насмешливо сказал:

— С вашей тонкой натурой, товарищ курсант Сафоев, успеха в военном деле не добиться. Пока не поздно, можно выбрать что-нибудь другое.

Он сказал это перед строем, и Давлят опустил голову, стиснул зубы. Все, сказал он себе, решено, и в первую же свободную минуту написал рапорт на имя начальника училища с просьбой отчислить.

Но начальник училища дал знать о рапорте майору Тарасевичу, и старый друг Максима Макаровича Мочалова в тот же вечер пришел в училище.

— Так, значит, комиссар-заде? — спросил он, уединившись с Давлятом в небольшой классной комнате. — Разве об этом мы договаривались?

Давлят помолчал, затем, вздохнув, коротко рассказал о случившемся и прибавил, что решение его бесповоротно: раз не пригоден к военной службе, то лучше бросить ее, чем терпеть позор и слышать попреки да насмешки.

Тарасевич укоризненно покачал головой.

— Во-первых, ни я, ни даже маршалы не родились военными. Все приходит со временем, были бы сознание долга и сила воли. Ну, а во-вторых, скажи мне: после споров с Оксаной Алексеевной и после той твердости, которую мы сообща проявили, разве тебе не стыдно будет возвращаться в семью, по существу капитулировав перед первыми трудностями?

Давлят думал и об этом, живо представляя картину своего возвращения в Сталинабад. Стыдно, конечно… Укоряющий взгляд Максима Макаровича, пожалуй, будет хуже ста насмешек старшины. А Наташа и Шура, что скажут они? Оксана Алексеевна хоть и обрадуется его приезду, но когда узнает, из-за чего, тоже навряд ли похвалит. Да, стыдно, ох, как стыдно, но что же делать?

Давлят еще ниже опустил голову. Майор Тарасевич сказал:

— Сознаешь, значит?.. Вот твой рапорт, лучше разорви его и выброси. Хочу также напомнить, что в свое время мы с твоим отцом были боевыми товарищами и до сих пор гордимся им. Нам бы, мне и Максиму Макаровичу, хотелось гордиться и его сыном.

Давлят, взяв рапорт, нерешительно произнес:

— Мне трудно…

Тарасевич тут же перебил:

— «Мужественный человек не должен пугаться, нет такой трудности, которую невозможно преодолеть», — сказал кто-то из ваших великих поэтов. Кстати, впервые это я услышал от твоего отца. Он любил повторять эти мудрые слова. Значит, все зависит от самого человека, от его воли и выдержки. Я верю: ты силен духом, твои неудачи не должны сломить тебя. Надо взять себя в руки. Ясно, товарищ курсант Сафоев? — вдруг перешел Тарасевич на официальный тон, и Давлят, точно подброшенный пружиной, резко и упруго вскочил и, вытянувшись в струнку, звонко ответил:

— Ясно, товарищ майор!

Тарасевич улыбнулся.

— А говоришь — к военной службе не пригоден… Выйдет из тебя красный командир, обязательно выйдет! Ты только подумай, какая это великая честь — вернуться на родину, в красный Таджикистан, одним из первых кадровых командиров. Представляешь?.. — Тарасевич взглянул на часы и поднялся. — Ну, мне пора. Иди, комиссар-заде, и не вешай носа ни при каких обстоятельствах. До свидания.

Давлят, выскочив во двор, разорвал рапорт и бросил в урну. Движения его были порывисты, а на дне души зашевелилось что-то радостное, волнующее и, не обретая отчетливого образа, стремительно вытесняло все то мрачное, что терзало до встречи с майором.

У входа в казарму Давлята встретил Тухтасин Ташматов и, вручая письмо, сказал:

— Из Сталинабада.

Вот уж поистине радость на радость! Давлят принялся тут же читать, и на его губах заиграла счастливая улыбка. Он словно бы оказался среди милых сердцу, родных Мочаловых, увидел их лица и услышал их голоса. А строки в конце письма, написанные Наташей от себя лично, зажгли его щеки румянцем. Она встала перед ним, тонкая, гибкая, вся какая-то сияющая, будто пронизанная утренним весенним солнцем.

«Давлятджон! Пусть эти строки напоминают тебе обо мне… Как я привыкла к тебе!..»

Ее голос звенел, заставляя сладостно замирать сердце. Только этот голос и слышал Давлят, самый чудесный, самый прекрасный, самый-самый пленительный!.. «Пиши мне отдельно… Ты, оказывается, пользуешься успехом у девочек…»

«Ах, Наташа, разве время сейчас шутить?» — невольно произнес Давлят, не вслух, а про себя, но тем не менее, вздрогнув, испуганно оглянулся и, хотя вокруг никого не было, засмущался и метнулся в казарму.

В эту ночь он спал крепко и безмятежно, а утром проснулся будто обновленный, с ощущением бурлящих сил и энергии.

Теперь день ото дня он чувствовал себя все увереннее, тверже и свободнее, и однажды старшина Василий Егоров сказал:

— Вас не узнать, курсант Сафоев, меняетесь, — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — к лучшему.

На этот раз он не ехидничал, его улыбка была доброй, и Давлят тоже улыбнулся.

— Да и вы изменились, товарищ старшина, помягче вроде бы стали…

Старшина рассмеялся. Обняв Давлята, как друга, за плечи, он прошел с ним по дорожке несколько шагов и сказал:

— Забудем прошлое, брат. Вас много, а я один. Разве можно за месяц-другой изучить характер каждого? Пуд соли, говорят, надо съесть…

Хрустел под сапогами мелкий гравий, которым были посыпаны пешеходные дорожки во дворе училища. Кое-где-поблескивали лужи и сменялись тенью солнечные полосы. Деревья стояли еще голыми, но почки уже набухали; день-два — и они прорвутся нежно-зелеными клейкими листочками.

Старшине Василию Егорову крепко запомнился разговор, который состоялся с начальником училища и майором из штаба округа в день, когда Давлят подал рапорт. Нет, он не стоял навытяжку, как принято при разносах, а сидел за одним столом, справа от начальника и лицом к лицу с майором, да и не разнос это был, скорее доверительная беседа, но разве от этого он чувствовал себя легче? Сидел как на раскаленных углях. Ему говорили, что нельзя обращаться с курсантами так, как обращается он, грубо и жестко, стремясь держать их в ежовых рукавицах. Дисциплина в нашей армии, сказали, основана на высокой сознательности каждого бойца, старшина не старорежимный фельдфебель, а старший товарищ, который должен уметь настойчиво и терпеливо передавать свой опыт и знания молодым. Не только он, старшина, но весь личный состав училища должен стремиться к тому, чтобы курсанты прониклись любовью к военному делу и чтобы первое военное училище Средней Азии, которое было создано по декрету Ленина, выпускало всесторонне подготовленные, отвечающие современным требованиям военные кадры.

— Я просился в Испанию, — улучив момент, вставил Егоров.

— Сколько рапортов подали? — улыбнулся майор.

— Два.

— А я семь, — сказал майор.

Глаза начальника училища лукаво блеснули. Он навалился грудью на стол и прогудел:

— Каждому своя Испания. Наша — здесь.

Василию Егорову, который в третий раз остался в армии на сверхсрочной службе и был переведен в училище из боевой части, не нужно объяснять, что скрывается за словами начальника. Из разговора он уже сделал вывод, понял, какое внимание уделяется вопросам подготовки молодых командиров из ребят других национальностей и какое место в решении этой большой задачи занимает он, старшина Василий Егоров. В Испании лично ему, как и этому боевому, с двумя орденами Красного Знамени, майору Тарасевичу, пожалуй, было бы легче, чем здесь. Но тут готовятся те, кому бить фашистов, если они полезут на нас. Поэтому и веди себя соответственно, старшина, знай свое место, будь достоин доверия, измени характер и тактику отношений с курсантами.

Всего этого старшина, конечно, Давляту не сказал, но всем видом давал понять, что он теперь не тот и дуться на него не сюит. Еще крепче прижав Давлята к плечу, он повторил:

— Да, пуд соли пока не съешь, человека не узнаешь.

Давлят согласился, однако не преминул заметить:

— Но пока не узнаешь, делать выводы о нем, мне кажется, несправедливо…

Старшина присвистнул, убрал руку с его плеча и, поправляя портупею, сказал:

— А вы того… парень с ехидцей.

— Не обижайтесь, товарищ старшина, я не ехидничаю, из уважения говорю.

— Ну, коли так, то хорошо, что мое отношение вызвало ваше уважение и вы встали в шеренгу лучших курсантов, — усмехнулся Егоров, довольный тем, что нашел удачный ответ.

— Спасибо, — серьезно сказал Давлят. — Я тоже рад, товарищ старшина, что ваш авторитет среди курсантов растет.

— А прежде, значит, его не имел?

— Имели. Только официальный, не совсем искренний…

— Ого! Выворачиваешь, брат, меня наизнанку… должно, поделом!

— У таджиков есть поговорка, — сказал Давлят и, произнеся по-таджикски, перевел на русский: — «Тот друг хорош, кто, как зеркало, в лицо скажет другу о его недостатках, а не тот, который, подобно гребню, тысячей языков за глаза по волоску переберет».

Старшине эти слова пришлись по душе.

— Хорошая поговорка, — сказал он, — правильная. — И, не переводя духа, спросил: — Из интеллигентов?

— Что? — не сразу понял Давлят.

— В интеллигентской семье, говорю, росли?

Давлят коротко рассказал о судьбе отца, Максиме Макаровиче и Оксане Алексеевне. О матери он умолчал, хотя и вертелось на языке, кололо в сердце, поднимая со дна его горечь.

— Вам повезло, умными оказались названые родители, — задумчиво произнес старшина.

— Максим Макарович специалист-дорожник, Оксана Алексеевна учительница…

— Мой отец тоже дорожник.

— Он жив?

— Нет, погиб в двадцать первом…

Громче захрустел под сапогами гравий и заскрипели над головой сучья деревьев. День был ярким, ветер теплым, весенним.

— Отца убили в этих местах, на Туркестанском фронте, — снова заговорил старшина. — Он водил бронепоезд… А мы с матерью попали сюда в голодный год. Читали «Ташкент — город хлебный»?

Давлят даже не слышал, что есть такая книга, ему стало неловко.

— Я дам почитать, — сказал старшина. — Очень правдивая книга, будто с моей жизни списанная. Про сирот она, детей-беспризорников и всех, кто, спасаясь от голода, хлынул в ваши края.

— А мать где? — спросил Давлят.

— Мать умерла в тот же год. Как приехали в Ташкент, свалил ее тиф.

— И вы остались один?

— Вольной пташечкой, — горестно усмехнулся старшина. — Днем промышлял на базарах-толкучках и в поездах, ночью отдыхал под забором или в залах ожидания на вокзалах. Таскал в основном продукты, лепешки там, всякие фрукты, особенно арбузы и дыни. Бывало, ловили и били…

Давлят слушал внимательно и думал, что его жизнь сложилась удачнее, ему повезло больше, чем старшине; он не знал одиночества и никогда не был беспризорником: сразу же после бегства из дома, от ненавистного Шо-Карима, он попал в надежные, добрые руки. Если говорить честно, он не испытал и десятой доли того, что выпало старшине. «Ловили и били…» Можно представить, как все это происходило и как было больно, если и теперь еще помнит и рассказывает хриплым, неузнаваемым голосом. Его рассказ вызывает горячее сочувствие и желание сказать что-то искренне-теплое, но все снова, которые приходят на ум, кажутся Давляту слишком выспренними.

— Год беспризорничал, пока не забрали в детдом… — Старшина вздохнул и, глянув на удрученное лицо Давлята, вдруг засмеялся и хлопнул его по плечу. — Выше голову, браток, что было, то быльем поросло, нам с тобой жить да жить еще, как говорится, дай бог, чтоб теперь по-хорошему! Я международную обстановку имею в виду. Не тебе объяснять, что порохом пахнет. Газеты читаешь.

— Интересно, — сказал Давлят, — есть ли наши в Испании?

— Думаю, да — воюют…

— Воюют?

— А что удивительного? Читал ведь заявление товарища Сталина. Ясно сказано, что это не частное дело испанцев, а общее дело всего передового человечества. С тех пор как напечатали, я не видел ни одного кадрового военного, который не просил бы направить добровольцем.

— И вы просили?

— И я, — коротко ответил старшина.

Давлят придержал шаг. Волна восторга захлестнула его, и он, краснея, горячо и сбивчиво произнес:

— Если бы меня спросили, товарищ старшина… спросили, пошел бы я с вами на край света, на выполнение трудного, смертельно опасного задания, то я… я ответил бы «да», ни секунды не колеблясь, сказал бы: «Пойду безо всякого!»

Старшина засмеялся.

— Спасибо, брат! У военных всегда — один за всех и все за одного. Без этого нельзя.

Они вышли к воротам, за которыми шумела улица. Взгляд упал на большие двусторонние часы над воротами. Было семнадцать часов пятнадцать минут.

— Ого! — воскликнул старшина. — Почти час говорили… Да, а почему ты остался в казарме, не взял увольнительную? Выходной ведь.

— Вечером пойду, — ответил Давлят.

— На свидание? — подмигнул старшина.

— В театр, — сказал Давлят. — Один. — И, засмеявшись, предложил идти с ним.

— А что, пошел бы… Какой спектакль?

— «Мятеж» Фурманова.

— Не видел. Ты подожди меня, я быстренько переоденусь, наведу красоту и зайду за тобой.

— Хорошо, буду ждать. Нужно выйти не позже семи… то есть девятнадцати часов.

— В девятнадцать ноль-ноль я у тебя, — сверкнул белыми зубами старшина.

И точно — пришел минута в минуту. В руках он держал книгу.

— Это та, что я тебе обещал. Спрячь, потом почитаешь.

Давлят, взяв книгу, глянул на обложку: «Н. Неверов. Ташкент — город хлебный».

— Спасибо, — сказал Давлят и, сунув книгу под подушку, спросил: — Пошли?

— Идем, — кивнул старшина.

Но не успели они дойти до ворот, как старшину окликнул дежурный по училищу и, подбежав, сказал, что звонил командир роты, просил никуда не отлучаться, дождаться его.

Давлят и старшина в смятении уставились друг на друга, потом старшина вздохнул:

— Такова, брат, наша старшинская доля… Вот тебе, мой театр!

Давляту стало обидно за него, он сказал:

— Я тоже могу не пойти, товарищ старшина. Пойдем в другой раз.

— Не выдумывай, иди…

Но Давлят не сдвинулся с места. Ему не хотелось оставлять старшину, хотя желание попасть на спектакль было огромным. Старшина уже пошел с дежурным к казарме, а Давлят, глядя им в спины, еще не решил, как быть, когда вдруг услышал голос постового от ворот:

— Курсант Сафоев! Вас спрашивают родственники.

«Какие родственники?» — подумал Давлят и, выскочив за ворота, увидел шагах в десяти, под деревом, что росло на краю тротуара, самых дорогих на свете людей — Максима Макаровича и Наташу.

— Папа, это Давлят? — прозвенел радостный голос Наташи.

Она бросилась навстречу…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Время первой любви, время сладостных грез и дивных мечтаний, неизъяснимых душевных волнений, сердечного трепета и чистых, светлых порывов, время, которое можно сравнить разве только с ранней весной, когда оживает природа!.. Наташе минуло в январе шестнадцать, она собирала цветы этой чудесной поры. Ладной фигурой, смуглым нежным овалом лица, ниспадающими на плечи темно-каштановыми волнистыми волосами, большими, как сливы, глазами и звонким голосом она могла пленить любого юношу.

— Как ты вырос, Давлят, возмужал! — пропела она, не сводя с него любующегося взгляда и держа его руку в своей, сухой и горячей.

— А ты-то, ты сама! — ответил Давлят, охваченный глубоким волнением. — Вон какая большая ты стала!

— Правда? — засмеялась Наташа и быстро встала рядом, намереваясь померяться ростом.

Но тут подошел Максим Макарович, обнял Давлята, расцеловал и, не снимая рук с его плеч, заглядывая в глаза, сказал:

— Молодец, комиссар-заде, хорошо! Сразу и не признаешь, джигитом глядишь!

— Здравствуйте, дядя Максим, салом… Откуда вы взялись? С чего вдруг нагрянули? Что случилось? Как тетя Оксана? Шура? Они не с вами? — забросал Давлят вопросами.

Максим Макарович отвечал:

— Приехал в командировку, Наташа со мной, сказала, хочу увидеть Давлята, отпросилась в школе на несколько дней… Оксана Алексеевна и Шура велели передать большой привет и поцеловать столько раз, сколько на небе звезд…

— …а в пустыне песчинок, — засмеялась Наташа.

Давлят перевел глаза на нее. Розовея, она опустила голову и принялась разглядывать носки своих черных туфель.

— А где ваши вещи? — спросил Давлят, преодолевая смущение.

— Мы остановились у Николая Петровича, — пояснил Максим Макарович. — Если можешь, пойдем к нему, он приглашал тебя, там обо всем и поговорим.

Однако Давлят предложил пойти в театр. Наташа, опережая отца, с радостью согласилась.

— Тарасевичи же будут ждать, — сказал Максим Макарович.

— А мы позвоним, — ответила Наташа.

— Но хоть бы переодеться…

— Я переоделась, — сказала Наташа и, шутливо крутанувшись на месте, раздула колоколом платье да так повела плечами, что отцу ничего другого не оставалось, как улыбнуться и согласиться.

— Ну что с вами делать! Коли молодых тянет в театр, мне, старику, приходится подчиниться. Айда! — махнул Максим Макарович рукой.

Спектакль занял почти три часа. Наташа сидела посередке, между отцом и Давлятом, но, остро переживая происходящее на сцене, обращала взволнованное лицо только к Давляту, а в антрактах держала его под руку и без умолку говорила о своих впечатлениях, перемежая рассказом о сталинабадских новостях и многом другом, что интересовало только их одних. Она вся сияла от счастья, не стеснялась выказывать свои чувства, и его не отпускало волнение. В первый раз он глядел на Наташу как бы со стороны, вдруг увидев ее совершенно по-новому, не той простой и обыкновенной, похожей на всех своих сверстниц девочкой, к которой он привык относиться как к сестре и любил как сестру, а самой лучшей, самой красивой на всем белом свете девушкой, к которой можно испытывать какую-то иную любовь.

Но имеет ли он на это право? Хоть и названая, да сестра; хоть и других кровей, даже другой национальности, но те, кто дали ей жизнь и вырастили такой красавицей, давно уже стали такими же родными ему, заменив мать и отца. Может ли он видеть в Наташе больше, чем сестру, и любить ее иначе, как любят… невесту?

Даже в мыслях запнулся Давлят на слове «невеста», и когда оно промелькнуло в голове, он, зардевшись, с опаской покосился на Мочалова. Ему подумалось, что Максим Макарович, глядя на него и Наташу, может обо всем догадаться. Но Максиму Макаровичу было не до них, он думал о чем-то своем, наверное связанном не столько со спектаклем, сколько с делами, ради которых приехал в Ташкент.

Пропадая в последующие вечера на всяких совещаниях-заседаниях, Максим Макарович предоставил молодым, как говорится, полную волю. «Где уж мне, старому хрычу, угнаться за ними, пусть сами гуляют», — усмехался он в душе, еще не подозревая, какие семена прорастают в их сердцах.

Давляту в связи с приездом родственников давали после занятий увольнительную. Наташа уже ждала его у ворот училища. Они ходили в кино или просто бродили по городу, бескрайне счастливые.

Как это всегда бывает в молодости, разум отступил перед сердцем. Давлят забыл о терзавших его сомнениях, он был наверху блаженства, целиком отдавшись тому восторженному и глубокому, искреннему чувству, в котором дружба сливается с любовью.

Возвращаясь к вечерней поверке в училище, Давлят повторял в душе слова давно, еще в раннем детстве, слышанной песенки:

Поясной платок с меня

Сорвала сама ты смело.

Пойдем мать обрадуем —

Сладилося дело.

Слова повторялись вновь и вновь, и Давлят, хмельной от возбуждения, не замечал, как начинал мурлыкать песенку под нос. В таком состоянии и застал его как-то старшина Василий Егоров.

— Что, браток, весело? — спросил старшина. — Приятна встреча с родней?

Давлят кивнул. Ему захотелось открыться этому хорошему, славному человеку, но сразу не решился и завел разговор издалека, краснея и запинаясь, каким-то чужим голосом:

— Товарищ старшина… э-э-э… вы старше меня, больше видели… э-э… рубах износили. Разве не так?

— Допустим, — сказал Егоров, подняв брови.

— Вот, говорят… э-э-э… любовь, говорят, чувства… — рдел, как кумач, Давлят, опустив голову. — В книгах пишут, в кино и театрах показывают… Но какой она бывает в жизни? Как… э-э-э… проявляется? В чем выражается?

«Ох, неспроста ты, парень, завел разговор», — подумал Василий Егоров и, сообразив, что Давлят ждет от него подкрепления собственным мыслям или, на худой конец, их опровержения, помедлил с ответом.

— Любовь, мне кажется, это такое чувство… Ну, как магнит — притягивает человека и уже ни за что не отпустит. Всего берет в плен со всеми потрохами. Ну, например, всякий, кто хорошо знает тебя, может вместе со мной сказать, что ты сегодня очень возбужден, взволнован…

— Вы хотите сказать, что это от любви? — поспешил Давлят прервать старшину.

Егоров улыбнулся.

— Нет, я хочу сказать, что любовь — как нежданная весть: то ли осчастливит, то ли опечалит…

На этот раз старшину остановил сигнал отбоя. Но когда он отзвучал, Егоров наклонился к Давляту и зашептал в самое ухо:

— Если этот магнит притянул и тебя, ты не бойся, браток. Главное, чтоб тебе отвечали взаимностью, в этом вся соль…

Он ушел, не забыв пожелать спокойной ночи. Давлят, однако, долго не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами, все думал о том, что если «в этом вся соль», то он и вправду самый счастливый человек на земле, так как Наташа относится к нему прекрасно и тоже… да, да, тоже влюблена, им очень хорошо вдвоем! Когда он спросил ее о своих школьных товарищах, она сказала: «Девчонки помнят тебя» — и не просто сказала, а чуть сердито и ревниво, будто выговаривая, и сразу перевела разговор. Она не умеет скрывать свои чувства, прямая и честная, необыкновенно умная, милая, хорошая…

Так и уснул Давлят с блаженной улыбкой на лице и видел во сне смеющуюся Наташу, с которой ему было легко и прекрасно.

Вечером следующего дня она возвращалась с отцом в Сталинабад. Они ходили втроем по перрону, мокрому от прошумевшего весеннего ливня.

— В следующий раз возьмите и тетю Оксану, — сказал Давлят Максиму Макаровичу.

— Ну, до следующего раза сам успеешь побывать на летних каникулах, — ответил Максим Макарович.

— У нас не бывает каникул, летом поедем в лагеря, — с легким вздохом произнес Давлят.

Наташа, засмеявшись, шутливо укорила отца тем, что не знает распорядка военной жизни.

— А еще служил в Красной Армии…

— Мы солдатами были, не курсантами, — ответил Максим Макарович, и Давлят услышал в его голосе те же сердитые, ревнивые нотки, которые прозвучали в тоне Наташи, когда сказала о школьных девчатах.

Да, Наташа в отца… характером, а красотой в мать.

Давлят попытался вспомнить стихи, в которых девушки сравниваются с розами и другими прекрасными цветами, но в голове опять зазвучала та песенка:

Пойдем мать обрадуем —

Сладилося дело…

Давлят взглянул на Наташу. Она улыбнулась ему. «Мы с тобой хорошо понимаем друг друга, и я жалею, что надо расставаться, но у нас с тобой все впереди, будут новые радостные встречи, ты только чаще пиши», — сказала Наташа этой улыбкой, и Давлят, отвечая ей, негромко произнес:

— Я буду часто писать…

— Непременно пиши, не меньше, чем раз в неделю, — сказал Максим Макарович. — Мы все очень ждем твоих писем.

— Буду часто писать, — повторил Давлят.

Дали третий звонок, они поспешили к вагону. До отхода поезда осталось пять минут.

— Прошу подняться, не мешайте, граждане, — сердито проговорил проводник.

Крепко обнявшись и расцеловавшись с Максимом Макаровичем, Давлят повернулся к Наташе, протянул ей руку. Наташа порывисто сжала ее и, подавшись вперед, коснулась губами губ Давлята.

Протяжно загудел паровоз. Давлята кто-то толкнул — он не почувствовал этого. Стоял ошеломленный, красный, как кумач, и пришел в себя только тогда, когда, лязгая буферами, вагон тронулся с места. Максим Макарович и Наташа махали из-за плеча сердитого проводника. Давлят тоже поднял руку, сделал несколько шагов по ходу поезда и, остановившись, прикоснулся кончиками пальцев к губам. О, каким жгучим и сладким был первый поцелуй любимой!..

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Синим майским вечером, возвращаясь с работы домой, Максим Макарович повстречал своего старого товарища по оружию Мансура Мардонова. Это был тот самый учитель Мардонов, с которым Мочалов и Султан Сафоев, покойный отец Давлята, сражались в одном добровольческом отряде против банд Ибрагим-бека.

На взгляд Мочалова, Мардонов и теперь выглядел молодцом. Правда, его кудрявые волосы изрядно поредели, и в них, как и в бороде и в усах, появилась обильная седина. Но тем не менее он по-прежнему был подтянут и строен, без брюшка, не сутулился, и глаза его смотрели весело, с тем живым огоньком, который присущ людям жизнерадостным и обаятельным.

— Знакомьтесь, товарищ Мочалов, — сказал он и представил своего спутника, мужчину среднего роста с серьезным, умным лицом и коротко, «по-кавказски», подстриженными усами и бородкой: — Ответсекретарь нашего райисполкома усто Шакир Шодмонов.

— Если не ошибаюсь, товарищ работал в исполкоме с нашим комиссаром Султаном Сафоевым? — сказал Максим Макарович, пожимая руку усто Шакира.

— Правильно! — подтвердил Мардонов.

Усто Шакир переложил тяжелую папку с бумагами и газетами из левой руки в правую и, тронув бородку, не меняя выражения лица, проговорил:

— Мы с вами встречались в госпитале, у постели Сафоева.

— Да, да, теперь вспомнил, — поспешно вымолвил Максим Макарович и вздохнул: — Шесть лет прошло…

Вздохнул и Мардонов.

— И семья пошла прахом, — сказал он.

— Как так? — машинально спросил Максим Макарович.

— Сын пропал, жена умерла…

— Умерла?! Когда? Кто сказал?! — воскликнул Максим Макарович, настолько пораженный этим известием, что все остальное разом вылетело из головы.

— Мы сами узнали час или два назад, — ответил ему вместо Мардонова усто Шакир. — Сказал ее муж, Шо-Карим.

— Где он?

— В ресторане видели…

— Нет, не укладывается в голове, — развел руками Максим Макарович после недолгого молчания. — Относительно Давлята, так он жив-здоров…

— Жив? — в один голос вскрикнули собеседники, заставив обернуться многих прохожих.

— Вы это точно знаете? — спросил усто Шакир, нахмурившись.

— Ну конечно! — ответил Максим Макарович.

Он предложил пройти в горсад и здесь в одной из парковых чайхан, сидя на широкой деревянной тахте, застеленной красным ковром, рассказал Мардонову и усто Шакиру о судьбе Давлята, а они в свою очередь о встрече с Шо-Каримом в ресторане, куда зашли перекусить после трудного, проведенного в хождениях по столичным учреждениям дня.

…За ресторанным столиком в дальнем углу, рядом с пышнотелой, румяной, с густо насурьмленными бровями женщиной в ярком, ало-зеленом атласном платье и шитой золотом тюбетейке, сидел мужчина с хмельными глазами, в расстегнутой на груди белой рубахе.

— Где-то я видел его, — сказал Мардонов усто Шакиру, когда они сели за соседний, единственно свободный столик напротив этой парочки.

Усто Шакир взглянул и сразу узнал.

— Это Шо-Карим, двоюродный брат Султана Сафоева, — сказал он.

— Тот самый?

— Он…

— А женщина кто?

— Первый раз вижу. Наверно, из тех… продающих удовольствия…

— Да-а, жаль вдову Султана, — протянул Мардонов.

Шо-Карим в это время разлил по бокалам вино и, наклонившись, стал что-то говорить своей красотке, норовя погладить то ее блестящие черные волосы, то круглое плечо. Женщина, вроде бы стесняясь, отводила его руку.

— Люди смотрят, — сказала она.

— Кто? — Шо-Карим обвел взглядом соседние столы, но в глазах у него, как видно, мутилось, он плохо различал лица и, пренебрежительно махнув рукой, громко сказал: — Не бойтесь, Бустон-хон, я сам тут шах и аллах, кто посмеет испортить нам настроение?

— Настроение не испортят, но будут глазеть, осуждая, — сказала женщина, исподтишка стрельнув взглядом в Мардонова.

Шо-Карим засмеялся.

— Осмелюсь донести, да стать мне жертвой за вас, вы мое достояние. Собственность! Как хочу, так и распоряжусь. Кому не нравится, пусть заворачивает свою арбу. Выпьем! — поднял он бокал и залпом осушил его.

Красотка Бустон-хон, судя по всему, была себе на уме. Отпив глоток и поставив бокал, она хищно прищурилась, капризным тоном сказала:

— Шесть месяцев слышу эти песни: «Мое достояние», «Радость», «Душа»… Да ведь держитесь за свою кишлачную старушку, никак не расстанетесь?

— Ха! — ухмыльнулся Шо-Карим. — Давно уже мне чужая она, радость моя.

— Так и поверила… Появляетесь, как зимнее солнышко…

— Дел по горло, дорогая моя.

— Будто здесь не найти хорошей работы.

— Э, Бустон-хон, за деньги, которые платят здесь, и кошка поленится выйти на солнышко, — хохотнул Шо-Карим и, вытаскивая из карманов смятые ассигнации, стал бросать их на стол перед женщиной. — Кто даст мне здесь столько червонцев? Осмелюсь донести, дорогая моя, я играю пачками таких, никогда не считаю. А тут придется жить от получки до получки. Меня такая жизнь не устраивает.

— Мне не деньги ваши нужны, вы сами, — притворно вздохнула Бустон, как бы машинально разглаживая и складывая перед собой ассигнации. — Устала я ждать, надоело. Сама перееду к вам.

Шо-Карим разинул рот и вытаращил глаза. Слова будто застряли в горле.

— Испугались? — усмехнулась Бустон. — Не бойтесь, я пошутила. Даже если озолотят, в ваши адские места не поеду.

Шо-Карим налил в бокал остатки вина, опрокинул в рот, заел куском остывшего шашлыка и уже не прежним самоуверенным, бахвальным, а жалобно-жалким тоном произнес:

— Озолотить могу, все равно говорите — трус…

— Не обижайтесь, дорогой, — провела Бустон своей пухлой ладонью по его красной щеке, — вы настоящий лев, раз уж сумели поймать такую газель, как я.

— Ага, газель! — расплылся в пьяной улыбке Шо-Карим. — Козочка!..

Он причмокнул губами и, подозвав официанта, велел принести еще вина, но женщина воспротивилась.

— Хватит, — сказала она.

— Чуть-чуть, немного… За вашу любовь, моя козочка.

— Не надо.

— Ну, вот столько… один глоток…

Пока они уговаривали друг друга, официант успел рассчитаться с усто Шакиром и Мардоновым. Звук отодвигаемых стульев привлек внимание женщины. Она улыбнулась Мардонову и сказала Шо-Кариму:

— Опять на нас смотрят.

— Кто? — резко поднялся Шо-Карим, готовый наброситься на «обидчика», и оказался лицом к лицу с усто Шакиром.

На этот раз он узнал его. Сразу обмякнув и улыбаясь жалкой, нервной улыбкой, Шо-Карим протянул дрожащую руку:

— Салом, усто…

Пришлось задержаться.

— Здравствуй, Шо-Карим, — ответил усто Шакир. — Веселишься?

— Прошу к нашему столу, дорогой усто, — засуетился Шо-Карим. — Не откажите, осмелюсь донести, в любезности. Познакомьтесь с нашей… кхе-кхе… — кашлянул он и, не зная, как иначе представить любовницу, нагло соврал, назвав благоверной.

Усто Шакир, не сдвинувшись с места, перевел взгляд на женщину, которая в то же мгновение вылезла из-за стола и, потупившись, прижимая обе руки к пышной высокой груди, почтительно поздоровалась. Тогда усто спросил:

— Что стало с вдовой Султана?

Шо-Карим вздрогнул, как от неожиданного удара, но, быстро овладев собой, понурил голову и со вздохом произнес:

— Разве не слышали?.. Осмелюсь донести, полтора года назад скончалась. Не выдержала разлуки с бесследно пропавшим сыном, долго болела…

— Ага, так, — только и сумел вымолвить усто Шакир и, буркнув: — До свидания, — пошел к выходу, где его ждал Мардонов.

— Да, горько пришлось бедняжке, — задумчиво проговорил Максим Макарович, выслушав рассказ друзей.

— Поспешила выйти замуж, — сказал Мардонов.

— Ее вынудили поспешить… — Усто Шакир поднес пиалу с зеленым чаем к губам, отхлебнул глоток и затем прибавил: — Как говорится, пусть земля будет им пухом, Бибигуль и Султану. Пусть будет счастлив их сын. Спасибо вам, товарищ Мочалов, за Давлята…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Не скоро решился Максим Макарович сообщить Давляту горькую весть. Даже тогда, когда Давлят вдруг, словно сердцем почуяв, прислал то обидное письмо, которое несколько лет назад Шо-Карим сочинил от имени Бибигуль и которое Давлят все эти годы хранил в тайне, — даже тогда Максим Макарович не решился огорчить названого сына.

Записку, приложенную к подложному письму, Давлят начал с просьбы простить его за то, что столько времени молчал об этом.

«Я не хотел ранить вас, мои дорогие, — писал он. — Но теперь, после стольких лет, абсолютно ясно, что мне нечего надеяться на встречу с матерью. Она поступила так, как грозилась, то есть отреклась от меня для своих радостей. Я не могу быть ей судьей, как не могу забыть ее. Иногда вижу будто наяву и потом долго не нахожу себе места. Вот и теперь со мною творится такое, а с кем же поделиться, как не с вами? Пожалуй, только сейчас я осознал во всей глубине, чем вам обязан и как вы мне дороги. С вами связаны все мои мечты и надежды, и именно поэтому не имею права больше скрывать это горькое для всех нас письмо и признаться, что любовь к родной матери во мне не угасла, тлеет в душе, как уголек под пеплом, но всякий раз, когда вспоминаю ее письмо, делается больно и обидно и пропадает желание искать».

Прочитав эти строки, Максим Макарович с трудом удержался от искушения сообщить Давляту, что надобность в поисках отпала. «Нет, — сказал он сам себе, — сейчас ни в коем случае нельзя: сейчас это выбьет его из седла».

Он взглянул на мрачное, несчастное лицо жены, сидевшей напротив, и подумал, что пример покойной матери Давлята — единичный, из ряда выходящий, не укладывающийся в голове случай, так как материнская любовь самое сильное чувство на свете. «Невозможно и сыну забыть мать», — вздохнул он в душе и сказал жене:

— Не напишем о смерти…

Оксана Алексеевна встрепенулась.

— Нет, нет, ни в коем случае! — сказала она, очевидно не поняв того, что говорил муж. — Надо подготовить исподволь, не скупясь на ласки. Мы все-таки слишком суровы к детям.

— Мы? — удивленно поднял брови Максим Макарович и в первый раз за вечер улыбнулся. — Это мы-то с тобой суровы?

Оксана Алексеевна кивнула, и тогда Максиму Макаровичу вспомнилось народное присловье:

Поет ворона вороненку:

«Мой беленький».

Ежиха говорит ежонку:

«Мой мягонький»[16].

С этого присловья, которое как нельзя лучше отвечало его мыслям о силе материнской любви, Максим Макарович и начал письмо Давляту. Он написал, что все они искренне любят его, и прежде всего, конечно, Оксана Алексеевна. «Она заменила тебе мать», — подчеркнул Максим Макарович и после некоторого раздумья пришел к выводу, что дальше распространяться на эту тему не стоит.

Сказанного, решил он, достаточно для того, чтобы Давлят, который, надо полагать, ждет ответа с замиранием сердца, понял, как отнеслись к присланному давнему письму Бибигуль.

Давлят действительно никогда не ощущал такого нетерпения и страха ожидания, особенно в дни, когда, по его подсчетам, должен был получить ответ, и действительно, с чувством радости понял, что оскорбительному письму его матери Мочаловы не придали никакого значения.

Ощущение вины перед ними разом отпало. Теперь ничто не омрачало его светлых и чистых мечтаний, связанных с любовью к Наташе, которая расцветала в душе, как цветы по весне. Письма Натальи (так она подписывалась) представлялись ему страницами увлекательной, волнующей книги.

Получая их, он ходил именинником, с таким сияющим и восторженным лицом, что старшина Василий Егоров, которому Давлят приоткрыл свои сердечные тайны, безошибочно определял:

— Письмо?

Давлят отвечал кивком.

— Порядок?

Давлят, краснея, снова кивал.

Если до недавнего времени Наталья начинала письма обращением от всей семьи: «Наш дорогой, любимый Давлят!», — то теперь она писала: «Мой дорогой, любимый Давлят!» Чувство, которое обычно сравнивают с огнем, а старшина сравнил с магнитом, властно притянуло и ее. Она не умела и не желала притворяться…

Их взаимная любовь была тем живительным источником, который, как сказал безвестный мудрец, «утоляет жажду стремлений, вдохновляя на труд и на подвиги во имя достижения цели».

…Незадолго до отъезда в лагеря, на летние учения, старшина Василий Егоров предупредил Давлята, что завтра после занятий он не должен никуда отлучаться, так как будут фотографировать.

— Для чего? — спросил Давлят.

— Одну фотографию для стенда отличников, другую — чтоб послать любимой, — весело подмигнул Егоров.

— Я серьезно… — смутился Давлят.

— И я не шучу, — ответил Егоров. — Приказом начальника училища вы занесены на доску Почета, — перешел он на официальный тон. — Кроме того, в целях поощрения приказано послать одну фотографию семье, чтобы и домашние знали, каким примерным курсантом вы являетесь.

Давлят испытал смешанное чувство радости и неловкости.

— Но как же так… вдруг фотографию? Еще подумают, что хвастаюсь, — сказал он.

— А пошлешь не ты, начальство пошлет. С письмом: гордитесь, мол, Давлятом Сафоевым, вашим воспитанником, нашим курсантом. — Егоров рассмеялся и повалился на диван подле Давлята. — Вырастешь, браток, в глазах любимой на целую голову!

— Как знать, — проговорил Давлят все еще с обескураженно-счастливым лицом.

Егоров положил свою большую ладонь ему на колено.

— Давно уж хотел поделиться, да не было случая, а теперь вроде подходящий момент, и я скажу, ты послушай.

— О чем? — спросил Давлят.

— Любовь, дорогой Давлят, самая золотая страница нашей человеческой жизни. Если хочешь всегда быть счастливым и прожить как подобает, то старайся эту страницу ничем не запятнать.

Давлят не сдержал улыбки.

— Не согласен? — разом насупился Егоров.

— Что вы, товарищ старшина, конечно, согласен! Просто вспомнил стихи про это нашего знаменитого поэта Лахути.

— Ну, и что он сказал, ваш знаменитый поэт?

Давлят пересказал двустишие:

— Нет на земле сокровища дороже, чем любовь, храни ее в чистоте, так как она основа бытия.

— Ага, видишь! — воскликнул Егоров. — Хороший поэт, тонко подметил! Ты напиши эти строчки большими буквами и повесь, как плакат, над койкой.

— Шутите, товарищ старшина? — произнес Давлят обиженным тоном.

— Вот тебе на! Да будь я на твоем месте, браток, я бы стихи сочинял про любовь, чтоб всем было завидно!

Егоров вдруг вскочил и стал ходить по комнате. Давлят смотрел на него удивленными глазами. Потом, как только Егоров снова сел рядом и стал сворачивать цигарку, он спросил:

— А вы… любили?

Рука Егорова, в которой он держал самокрутку, вздрогнула, и несколько крошек махорки упало ему на колени. Ответил Егоров лишь тогда, когда задымил.

— Любил, — сказал он. — Давно это было, пять лет назад. Я тогда служил в Красноводске. Мария, девушка, которую любил, работала в аптеке. Я называл ее Машей. Думали расписаться перед тем, как мне демобилизоваться, да Машин отец, жандармская морда, пустил все на ветер…

— Что, бывший жандарм? — спросил Давлят, не дождавшись продолжения.

Егоров окутал лицо табачным дымом и махнул рукой.

— Заведовал портовым складом. О мошне только и думал, таскал в дом все, что плохо лежит. Голяком обозвал меня, сказал — зарюсь на его добро, и посоветовал обходить дом стороной, иначе, сказал, пересчитает мне ребра.

— А девушка что?

— Плакала. Но когда не помогли слезы, не побоялась сказать отцу: «Ты ненавидишь его — дело твое, а я люблю и пойду за него!» Такая она была…

— Почему «была»?

— Нет ее, — глухо выговорил Егоров. Лицо его побелело. Он тяжело вздохнул. — Когда собрала свои вещички, чтобы уйти ко мне, он налетел на нее, как жандарм, с кулаками, ударил сапогом в пах, топтал… — Голос задрожал, перехватило горло, но он, собравшись с силами, продолжал: — В больнице спасти не смогли, умерла на моих глазах. Отца посадили…

— Не отец он, палач! — гневно воскликнул Давлят.

— Десять лет ему дали, — сказал Егоров и, достав из нагрудного кармана гимнастерки записную книжку, в которой хранил несколько фотографий, показал Давляту. — Вот она, моя Маша.

Давлят увидел девушку с круглым смеющимся лицом, гладко зачесанными темными волосами и широкими, будто нарисованными, бровями…

— Жертва… — задумчиво произнес он, глядя на фотографию.

— Да, брат Давлят, никому не пожелаю такого.

— Я тоже хочу, чтоб вы полюбили… — начал было Давлят, но Егоров перебил его, взял за руку и сказал:

— Не надо.

Они помолчали. За открытым окном порхали над зелеными кустами две белые бабочки. Где-то вела на одной ноте свою грустную песню горлинка. Легкий ветерок лениво поигрывал серебристыми ветками молодого самшита, что рос под самым окном. За листочками дерева виднелся кусок ярко-голубого неба.

— Вот и лето пришло, — нарушил молчание Давлят.

Егоров поднялся, сунул руки в карманы галифе, подошел к окну, глубоко вдохнул настоянный на цветах и травах воздух и, как бы продолжая мысль Давлята, сказал:

— Да, кончается учебный год…

— Осталось еще два.

— Тоже пролетят незаметно. — Егоров повернулся, сверкнул улыбкой. — Да, брат, не успеем оглянуться, как промчатся эти два года, а там с двумя лейтенантскими кубиками в петлицах примешь взвод или даже роту. Взял бы меня в роту старшиной?

Давлят засмеялся.

…А о смерти матери он узнал в лагерях, вернувшись с тактических занятий.

Максим Макарович и Оксана Алексеевна, решившись сообщить ему горькую весть, правильно рассудили, что там, в лагерях, где день заполнен до отказа, ему будет легче перенести нежданную боль.

В первое мгновение у Давлята потемнело в глазах. Он смотрел на письмо, ничего не видя и не соображая, ощущая одну только страшную тяжесть, и глотал, глотал подкатывавшийся к горлу ком, пока не донеслась, словно откуда-то издали, команда становиться на вечернюю поверку.

После поверки он поделился своим горем с Василием Егоровым и курсантом Тухтасином Ташматовым, который передал ему письмо и был озабочен состоянием Давлята.

— Так уж нам с тобой суждено, — сказал Егоров, не сводя с товарища печального взора. — Мы не насытились родительской лаской, они не увидели, что за люди мы стали. Но тут ничего не поправить.

«Не поправить», — мысленно повторил Давлят, вдруг ясно увидев мать в ту минуту, когда провожали отца на бой с Ибрагим-беком.

А потом Давлят услышал ласковый, чуть певучий, чарующий голос Натальи:

«Мой родной, в твоем горе я с тобой. Пусть твое раненое сердце исцелит наша большая любовь…»

Эти слова были в конце письма.

Много глубокого, искреннего сочувствия увидел Давлят в эти дни, много сердечных слов услышал. Но как жаль, что не достигали его слуха горькие причитания той, которую он в душе любил и теперь оплакивает…

Не умерла Бибигуль. Шо-Карим солгал.

Как и прежде, она начинала и завершала день горючими слезами, и леденил душу ее пронзительный голос, рвавшийся к небесам из маленького дворика за глинобитной стеной:

— Потеряла богатство свое и счастье, упустила милого голубя, сына-сыночка!.. Где ты, гордость моя и надежда, мой родимый несчастный сыночек?!

Соседи советовали Бибигуль устроиться на работу, она и сама пыталась заняться каким-нибудь делом в совхозе, но мешала болезнь, которая по нескольку раз в году укладывала ее в постель на долгие недели. Врачи констатировали истощение нервной системы. Соседки судачили:

— Все от тоски и печали…

— Мало, что потеряла сына, — муж еще бегает…

— С бесплодной женой какой интерес!

— Видно, крепко прогневила бога…

— Ох, соседушки, не говорите так, — заступалась за Бибигуль моложавая вдова Саида-Бегим. — Не теряет она надежды увидеть сына, тем и держится.

Да, тем и держалась. Надеждой жила и верой.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Время и вправду быстротечно, и два года, как и говорил старшина Василий Егоров, пронеслись действительно незаметно, словно слились в одно мгновение, и вот уже пришло то радостное, счастливое утро раннего лета, когда на построении зачитали приказ о присвоении воинского звания лейтенанта и потом повели на вещевой склад и выдали новенькое командирское обмундирование — и гимнастерки не из хлопчатобумажной ткани, которую называли «хб», а из похожей на тонкое сукно диагонали, и сапоги не кирзовые и не яловые, а настоящие хромовые, и хрустящие портупеи, и под стать им блестящие кобуры и сумки с планшетками.

Вечером состоялось торжественное собрание, где им вручали удостоверения личности командира РККА и личное оружие — увесистые пистолеты «ТТ». На собрании присутствовали должностные лица из штаба Среднеазиатского военного округа, в том числе майор Тарасевич, представители партийных, советских и общественных организаций, родственники некоторых выпускников, живущие в Ташкенте или сумевшие приехать на торжество, как и все Мочаловы.

Они появились в зале с двумя огромными букетами ярких, ослепительно красных и нежно-белых роз, которые продавались на всех углах залитого солнцем города. Из-за этих букетов Мочаловы чуть не опоздали на праздник, так как продавец цветов, белобородый плечистый старик, оказался весьма словоохотливым. Протягивая Наталье букет с искрящимися, как алмазы, капельками воды на лепестках, он заговорил по-русски:

— Пажалиста, кизимка. Сапсем красива роза, как ты, кизимка.

Наталья взяла цветы, поднесла к лицу, вдохнула их терпкий аромат и сказала подоспевшим родителям и сестре:

— Возьмем их? Они самые лучшие.

— Почем? — спросила Оксана Алексеевна.

— Сапсем дешова, сестра, рубель, — с горделивой улыбкой ответил старик.

Максим Макарович протянул ему пятирублевку, и старик, возвращая сдачу, сказал:

— Рахмат, брат, испасибо, — а потом, кивнув на Наталью и Шуру, спросил: — Ваш кизимка, да?

— Да, мои дочери и жена.

— О, хорошо, жена карасива, кизимка карасива, сам карасив…

— Спасибо, дедушка! — засмеявшись, сказала Шура по-таджикски, и старик вначале округлил глаза, а потом тоже рассмеялся и принялся расспрашивать, как их зовут, откуда знают таджикский и откуда приехали в Ташкент, чем занимаются в Сталинабаде.

Он был узбеком, но, как объяснил сам, жил в махалля[17] Кашкар, большинство населения которого составляли таджики, и поэтому владел языком.

— А о молодых не говорю, знать два-три языка для них нынче дело обычное, — сказал старик. — Возьмите моих внуков и внучек. Они так болтают по-узбекски, по-русски, по-таджикски, что только руками разводишь. Старший внук одно время сам учил испанский, он собирался бежать на войну в ту страну, а младшие внуки учат в школах кто английский, кто немецкий.

— Извините, отец, мы опаздываем, — сказал Мочалов, взглянув на часы.

— Ну да, ну да, — закивал старик головой и спросил: — Вы приехали в гости?

Ответила Оксана Алексеевна:

— Мы торопимся поздравить нашего приемного сына, он окончил военное училище.

— О, тогда погодите, — сказал старик и, скользнув взглядом по цветам, которые держала Наталья, выбрал в корзине еще один большой букет и протянул Шуре. — На, доченька, передай как подарок от меня своему названому брату. Дай бог вам здоровья и счастья.

Мочаловы в один голос поблагодарили его и заспешили в училище, попав в зал в тот самый момент, когда занимали места на сцене члены президиума.

Давлят как отличник представлял в президиуме своих товарищей выпускников. Успев перенервничать в ожидании Мочаловых, он со вздохом облегчения улыбнулся им со сцены и все время, пока шло собрание, не сводил с них сияющего взора.

Получив свое удостоверение и свой «ТТ», Давлят вернулся на место и снова устремил взгляд в зал, на Мочаловых, и его глаза опять встретились прежде всего с глазами Натальи, и оба они, он и Наталья, чувствовали, как сердце начинало стучать неровными, но сладостными толчками.

Вдруг начальник училища объявил, что слово от имени выпускников, теперь уже молодых командиров, предоставляется лейтенанту Сафоеву Давляту Султановичу.

Давлят знал, что ему предстоит выступить, так как комиссар училища говорил с ним об этом еще утром, сразу же после построения, и Давлят обещал и даже продумал выступление, но тем не менее растерялся.

Спасибо, выручил комиссар, повернулся к Давляту и, шепнув: «Вставай, тебе слово», — привел его в чувство.

Давлят поспешно вскочил. Звякнули на груди значки «Ворошиловский стрелок» и «Готов к труду и обороне СССР», хрустнула новенькая портупея, в электрическом свете рубином переливались лейтенантские кубики на алых петлицах.

Мочаловы, особенно Наталья, затаили дыхание. От них не ускользнули ни его растерянность, ни та поспешность, с которой он направился к трибуне.

— Уважаемые товарищи, дорогие друзья! — звонко выкрикнул Давлят, но тут же кашлянул и смущенно сказал: — Я не буду говорить много. Я… Мне хочется только привести одну фразу моего отца, который восемь лет назад вместе со своими товарищами — некоторые из них сейчас здесь — воевал против басмаческих банд Ибрагим-бека и погиб в бою. Он говорил мне: «Всегда, в каждом деле, будь твердым, упорным, честным и смелым». И сегодня, на этом празднике, перед лицом наших наставников и начальников, заслуженных боевых командиров, перед представителями общественности и нашими родными, вспоминая завет своего отца, комиссара добровольческого отряда Султана Сафоева, я торжественно обещаю от себя и своих товарищей по выпуску, что всегда и везде мы будем беречь честь кадрового командира Красной Армии, не бояться никаких суровых испытаний и, если понадобится, не щадить жизни за нашу родину, за наш советский народ. Все, товарищи, — сказал Давлят крепким звенящим голосом и пошел с трибуны под грохот аплодисментов.

На глазах у Оксаны Алексеевны заблестели слезы. Шура самозабвенно хлопала, у Натальи горели щеки.

— Когда он вышел… покашлял, у меня оборвалось сердце, — сказала Наталья.

Максим Макарович усмехнулся.

— У таджиков есть поговорка: «Хорошего петуха видно по шпорам». Давлят с детства знал свое дело, — сказал он таким тоном, будто и впрямь был уверен в Давляте с самого начала и ни капельки не волновался.

Официальная часть завершилась приглашением на бал, и все оживились, торопясь выйти на свежий воздух. Подняв цветы высоко над головой, Наталья и Шура устремились навстречу Давляту.

— Поздравляю, дорогой! — закричала Наталья и, сунув ему в руки букет, обняла и осыпала быстрыми горячими поцелуями.

Шура тоже расцеловала его. Крепко обнимала Оксана Алексеевна, тискал руку и похлопывал по плечу Максим Макарович. Вырос перед глазами майор Тарасевич. Поздравив, он с улыбкой сказал:

— Ну что, Оксана Алексеевна, хорош? Правы мы были тогда?

Оксана Алексеевна засмеялась, нагнула голову Давлята, поцеловала его в лоб и ответила:

— Для меня он прежний ребенок…

В окна ворвалась мелодия вальса, и молодые умчались танцевать. Едва они появились на плацу, где играл оркестр, как к ним подлетели пять или шесть новоиспеченных командиров, товарищей Давлята. Шура тут же закружилась в танце с веселым белозубым Тухтасином Ташматовым, а Наталья взяла Давлята под руку и твердо сказала:

— Я только с ним.

И никто больше не пытался увести ее, весь вечер они танцевали вальсы, фокстроты, танго и румбу, ничего не пропустив. Они были превосходными танцорами, любое движение исполняли быстро, легко и весело.

— Как хорошо мне и радостно, и знаешь, что хотелось бы? — говорила Наталья. — Чтобы этот вечер продолжался долго-долго и так же долго мы были вдвоем.

— А разве не лучше быть вместе всю жизнь, чем один даже самый долгий вечер? — спросил Давлят с замирающим сердцем, готовый и на отчаяние, и на восторг.

— Это зависит от тебя, — кокетливо улыбнулась Наталья.

— Ах, если от меня, то завтра, да, завтра же отправимся в загс.

Наталья лукаво стрельнула глазами.

— Так быстро?

— Ну, а что, зачем тянуть? — сказал Давлят и, засмеявшись, ей в тон прибавил: — Или прислать взвод сватов?

— Подумаешь, взвод…

— Милая, — прижал он Наталью к груди, — да если понадобится, пришлю и дивизию!

Наталья склонила голову ему на плечо и сказала:

— Мы сами себе сваты, Давлят. Надо только объявить родителям.

— Да, конечно… Послушай, а если они скажут, что прежде тебе надо окончить институт, тогда как?

— В том-то и дело, товарищ лейтенант, что взять любимую труднее, чем крепость, — снова пошутила Наталья. — Придется демонстрировать свое тактическое искусство.

— Что, в лоб атаковать? Или совершим обходной маневр?

— Мне, очевидно, надо поговорить с мамой, тебе — с отцом.

— А Шура будет нашей связной, — засмеялся Давлят. — Лучшей тактики не придумать!

Так они и решили, и после бала Давлят проводил Мочаловых до дома майора Тарасевича, а сам вернулся в училище, на свою курсантскую койку, на которой предстояло провести еще несколько ночей.

— Молодец, товарищ лейтенант, красивая девушка, — сказал ему старшина Василий Егоров, совершавший обход казармы. — От души говорю — красивая! И впрямь, как говорил ваш поэт, сокровище, дороже которого нет.

— Жаль, товарищ старшина, что нам с вами расставаться, — сказал Давлят, опустив глаза.

— Разве без надежды на встречу? — улыбнулся Егоров. — Значит, на свадьбу не пригласите?

— Нет, что вы! — покраснел Давлят. — Как могли подумать? Да мы… я… я обязательно хочу, чтобы вы были на свадьбе. Слышите, старшина, обязательно!

— С удовольствием буду, — сказал Егоров и, подмигнув, прибавил: — Особенно если приказываете, товарищ лейтенант.

— Да, приказываю, — засмеялся Давлят. — Конечно, приказываю, товарищ старшина!

— Спасибо. Не смею больше задерживать. Спокойной ночи, — сказал Егоров и, порывисто обняв Давлята, скрылся за углом коридора.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вернувшись с выпускного вечера и отпустив жен и детей спать, Максим Макарович Мочалов и майор Николай Петрович Тарасевич засели на кухне и проговорили почти до рассвета. Речь шла о самых разнообразных вещах, начиная семейными заботами и кончая международным положением. Оно было весьма острым, о чем говорилось на XVIII съезде партии.

Новая империалистическая война разрасталась, втягивая в свою орбиту все больше стран и все ближе подкатываясь к нашим границам. В середине марта, как раз в дни работы съезда, фашистская Германия оккупировала Чехословакию, в конце марта пал героический Мадрид, в начале апреля Муссолини напал на Албанию, а в эти июньские дни разворачивались события на реке Халхин-Гол.

Судя по скупым газетным сообщениям, бои на Халхин-Голе шли нелегкие, ожесточенные, и прежде всего в воздухе, но майор Тарасевич был уверен, что японская авантюра будет пресечена.

— Надолго ее запомнят. Не полезла бы Германия, — прибавил он после паузы. — Науськивают… Теперь уже можно не предполагать, как, допустим, после Мюнхена или даже еще два месяца тому назад, нет, теперь точно можно сказать, что англо-французы отдали немцам Чехословакию за обязательство начать войну с нами.

— Но оборачивается-то пока против них, — заметил Максим Макарович.

— Вот именно — пока, — усмехнулся Тарасевич и, закурив, стал вертеть между пальцами погашенную спичку.

Паузы в беседе друзей возникали все чаще, потому что они задумывались над происходящими в мире событиями, прикидывая в уме, как эти события могут отразиться на судьбе страны и на их собственной, на их семьях и на их детях. Оба знали, что капиталистическое окружение вынуждает держать порох сухим и идти на жертвы, отдавать наибольшую часть сил и средств делу укрепления обороноспособности государства. Как скоро удастся обуздать фашистских агрессоров или на какой срок оттянуть войну с ними — на эти и многие другие вопросы никто не мог ответить определенно.

— Да-а, жаль… — протянул Максим Макарович. — Жизнь только наладилась, изобилие только наступает…

— Если удастся сохранить мир, то ли еще будет!

— О том и говорю, Николай… Да возьми наш Таджикистан — как преобразился! Всего ведь десять лет назад с трудом, держась за хвост ишака, пробирались по горным оврингам[18], на которых висели, как слеза на ресницах. А теперь автомобиль бежит до памирских вершин. Замахиваемся на строительство Памирского тракта.

— Строили бы такие тракты, дорогой мой дорожник, побольше да побыстрее.

— Как говорят таджики, «коза заботится о душе, мясник — о сале», — улыбнулся Максим Макарович.

— А ты представляешь стратегическое значение дорог?

— Не такой уж простак…

— Ладно, поговорим-ка лучше о будущем Давлята. Мы намерены оставить его в Ташкенте.

— А в Сталинабад нельзя?

— В отпуск только, — сказал Тарасевич и, увидев, как по лицу друга пробежала тень, добавил: — Э, да ты забыл армейскую жизнь! Военный ведь теперь человек Давлят, нынче здесь, а завтра, глядишь, на Дальнем Востоке.

— Ну, а женится если? — вырвалось у Максима Макаровича.

— Куда иголка, туда и нитка, — ответил Тарасевич и уставился на него, словно спрашивал: «Ты что, вправду забыл или шутишь? Да и чего вдруг заговорил о женитьбе?»

Максим Макарович опустил глаза. Увидев на столе соскользнувший с папиросы майора пепел, ребром правой ладони осторожно пододвинул его к краю, сдунул в подставленную левую ладонь и высыпал в пепельницу, лишь затем глухо промолвил:

— Я Наташку имею в виду…

— Наталью? Они что, поженились?

— К этому идет.

— Так это же здорово, черт побери! Чего же ты молчал до сих пор? — Тарасевич наполнил стопки. — Ну-ка, дружище, поднимем за это еще по одной, авось тогда расскажешь, — засмеялся он.

То, что дружба Давлята и Наташи перерастает в пылкую любовь, первой определила Оксана Алексеевна. Наташа не умела да и не старалась скрывать свои чувства, все было написано на ее лице, и Оксана Алексеевна поначалу отнеслась к этому как к обычному явлению, достаточно хорошо известному ей по многолетней работе в школе.

«Наташа, — думала она, — влюбилась точно так же, как влюбляются все шестнадцатилетние, а эта любовь подобна костру из соломы — вспыхнет и вмиг сгорит».

Но чем дальше, тем яснее становилось, что чувство дочери серьезное и глубокое. Она полюбила, как говорится, однажды и на всю жизнь, той любовью, которая, по слову поэта, «нетленна, словно солнца лик» и «не соловьиное рыданье — немое умиранье каждый миг».

Противостоять ей было невозможно и бессмысленно. Тем не менее Оксана Алексеевна считала своим долгом предостеречь Наташу. Она говорила, что Давлят вырос в их доме, стал полноправным членом семьи, сыном и братом. Стоит ли торопиться с браком? Может быть, сказала она, все-таки подождать три-четыре года, проведя их в разлуке, и тем самым еще раз проверить свои чувства, еще раз убедиться, что они совсем другие, чем прежде, когда жили под одной крышей и ели за одним столом; Наташа эти три-четыре года могла бы продолжать учебу, успела бы получить высшее образование. Время — это решето жизни: оно отсеивает желаемое от действительного, истинное от созданного воображением…

Наташа слушала мать со спокойным, сосредоточенным выражением лица, то наматывая на палец, то разматывая короткую белую нитку.

— Мое дело — сказать, твое, доченька, — слушать, — говорила Оксана Алексеевна. — Ты не ребенок, вольна поступать, как сочтешь нужным, но прошу тебя еще и еще раз взвесить сердцем и разумом.

Слова матери запали в Наташину душу, но произвели обратное действие — не поколебали ее чувства, а укрепили, и мать это видела; поэтому когда Наташа объявила, что они решили с Давлятом пожениться, она обняла дочь и сказала только два слова:

— Будь счастлива!

А Максим Макарович, хоть и видел сам, и знал многое от жены, в первые минуты словно бы лишился языка.

— Ну, если решили… любите… если крепко… — с трудом выговорил он наконец и развел руками.

Ночная беседа с майором Тарасевичем после выпускного вечера в училище заставила его призадуматься над судьбой детей, как он мысленно называл Наташу и Давлята.

— Стоит ли Давляту сейчас связывать себя семьей?

— Стоит! — ответил Тарасевич. — Любят — пусть женятся. Быстрее закалятся в горниле самостоятельной жизни. Назначайте место и день свадьбы.

— Место-то известно…

— А времени лучшего, чем в отпуск Давлята, не выбрать, — сказал Тарасевич.

Оказывается, по заведенному положению Давлят был обязан представить Наталью и ее семью своему непосредственному начальству. По рекомендации майора Тарасевича он получил назначение в оперативный отдел штаба округа. Все были этим довольны, кроме него самого, — он рвался в войсковую часть. Но майор Тарасевич, хмурясь, сказал, что, во-первых (пора знать!), приказы не подлежат обсуждению, во-вторых, придет срок и еще послужит в войсках, а в-третьих, надо думать о том, как поступить через годик-два в военную академию.

Следует, однако, отметить, что в душе майор Тарасевич разделял стремление Давлята, о чем не преминул поставить в известность Максима Макаровича и Оксану Алексеевну.

— Если все-таки рекомендовал на штабную работу, то исключительно из желания помочь ему раскрыть свои способности, — сказал он и, улыбнувшись, прибавил: — Ну, и немножко ради вашего спокойствия…

Давляту дали отпуск, положенный всем выпускникам училища, и началась подготовка к свадьбе, которую назначили на 20 июня 1939 года.

Кроме близких друзей Мочаловых, товарищей жениха, прежде всего военных, и подруг невесты, на свадьбу приехали усто Шакир и Мансур Мардонов. Было тесно, но весело. Гости, как водится, пили за здоровье и счастье молодых, вгоняли их в краску криками «горько», пели песни и танцевали под маленький, из четырех музыкантов, но шумный эстрадный ансамбль, приглашенный из ресторана.

Взял слово и усто Шакир.

— Максим-ака, — сказал он, — мы с товарищем Мардоновым в некотором роде падарвакилы[19]. Поэтому разрешите прежде поздравить вас, Максим-ака, и Оксану-ханум с тем, что вы стали нашими сватами. А еще хочу сказать, что в народе правильно говорят: «Хорошая жена приносит в дом богатство и счастье». — Он улыбнулся при этом: ведь по-таджикски «давлят» — и богатство и счастье. — Вот она, наша Наталья, которая привела в ваш дом нашего Давлята. А поэтому прошу еще раз выпить за радость и счастье жениха и невесты.

Максим Макарович (свадьба приближалась к концу) поблагодарил усто Шакира и всех гостей за добрые чувства и сердечные пожелания, затем обратился к новобрачным:

— Помните всегда и везде, что каждый человек испытывается на три качества в трех обстоятельствах: на смелость перед лицом опасности, на мудрую выдержку в гневе и, наконец, на терпение в нужде. Мы надеемся, что вы рука об руку с честью пройдете сквозь эти испытания до конца своей жизни. Теперь с учетом, что наш Давлят стал человеком военным, мне хотелось бы в присутствии моего старого друга Николая Петровича Тарасевича…

Но гости так и не узнали, что хотел сказать Максим Макарович: вдруг появился нарочный и передал майору Тарасевичу записку, прочитав которую майор тут же поднялся, что-то шепнул Максиму Макаровичу и, еще раз торопливо поздравив молодых, ушел. Как потом выяснилось, ему надлежало срочно вернуться в Ташкент.

— Теперь, Нат, и в моей жизни будет случаться такое. Вынесешь? — шутливо спросил Давлят.

— Орел всегда возвращается в родное гнездо, — улыбнулась Наталья, лаская его взглядом.

Давлят словно предчувствовал — со дня свадьбы не прошло и двух месяцев, как он получил телеграмму, приказывающую срочно прибыть в Москву, в распоряжение Управления кадров Наркомата Обороны СССР.

Телеграмма ошеломила и его, и Наталью. Но стоило Наталье почувствовать, что ему стало не по себе, она взяла себя в руки и, фыркнув, сказала:

— Нет, вы посмотрите на него — только вылупился из яйца, как желторотый цыпленок, а его уже ждет не дождется Москва!

Давлят улыбался.

— Твой орел, дорогая моя, отправляется в первый самостоятельный полет, — сказал он, целуя жену.

Давлят приехал в Москву в тот день, когда в центральных газетах был опубликован пакт о ненападении, заключенный с Германией. Это известие взбудоражило всех людей. В трамваях и троллейбусах, в метро и автобусах, на улицах, в парках и скверах, на вокзалах и бульварах только и говорили о пакте.

Едва сойдя с поезда, Давлят кинулся к газетному киоску, купил несколько газет, в том числе «Красную звезду», и тут же, усевшись на чемодан, поверх которого бросил шинель, внимательно прочитал текст соглашения. Первой мыслью, пришедшей ему в голову, была мысль: «Хорошо!» Он живо представил лица Натальи и всех Мочаловых и, улыбаясь, подумал: «Как они будут радоваться, узнав, что угроза войны если не миновала, то уж точно отодвинулась».

Он устроился в гостинице ЦДКА, где ему было забронировано место, и поехал в наркомат, в Управление кадров, размещавшееся в огромном многоэтажном здании. Давлят шел по длинному коридору с бесчисленными дверями, которые часто открывались, впуская или выпуская военных разных званий и разного возраста.

— Прибыл? — вдруг услышал Давлят знакомый бас.

Он обернулся. Ноги автоматически сомкнулись, правая рука взлетела к виску.

— Здравствуйте, товарищ майор…

— Товарищ подполковник, — поправил Тарасевич, и Давлят, только теперь заметив, что в петлицах его гимнастерки не по две шпалы, как прежде, а по три, смутился.

— Извините, товарищ подполковник, не обратил внимания.

— Понятно. Когда прибыл?

— Сегодня.

— Отлично, — сказал Тарасевич и, после того как узнал, в какой гостинице Давлят остановился, кивнул в даль коридора. — Ждут тебя в сто седьмом кабинете. Побеседуешь с майором Колесниковым.

— А вы знали, что я вызван в Москву?

— Сам рекомендовал.

— Разрешите спросить, товарищ подполковник? — снова вытянулся Давлят.

— Знаю о чем, лейтенант. Вольно, — улыбнулся Тарасевич и сказал: — В другой округ. На запад или на северо-запад.

Давлят не мог скрыть изумления.

— Обстановка требует, — пояснил Тарасевич. — Вместе поедем. На командирские должности.

Он проводил Давлята до дверей кабинета, успев за две-три минуты сказать и что мир одними пактами не сохранить, и что после четырнадцати часов будет ждать в своем номере той же гостиницы ЦДКА: «Вместе пообедаем».

В кабинете сидели майор и два капитана. Выслушав рапорт Давлята, майор пожал ему руку и показал на стул рядом со своим письменным столом.

— Дайте мне дело лейтенанта Сафоева, — сказал он капитану, сидевшему напротив.

Капитан порылся в лежавшей на его столе стопке папок, отделил одну и протянул майору, который стал листать ее, быстро выхватывая наметанным глазом нужные данные. Давлят не сводил с него взора. «Раз мое личное дело тут, значит, вопрос решен, долго не задержат», — подумал он.

Майор захлопнул папку и красным карандашом поставил на ней в верхнем углу птичку.

— В жизнь только вступили, биография короткая и ясная, уточнять нечего, — дружелюбно улыбнулся он.

— Вам виднее, товарищ майор.

— Ну, а раз так, подождите день-другой приказ и поедете по назначению во вновь формируемое соединение. Ясно? — Майор поднялся.

Давлят тоже встал.

— Разрешите спросить, товарищ майор?

— Пожалуйста.

— Придется ехать прямо в часть или можно будет вернуться на несколько дней домой?

Зная из личного дела, что Давлят недавно женился, майор рассмеялся и, протягивая для прощания руку, сказал:

— Думаю, будет можно…

Через два дня, когда приказ был подписан, подполковник Тарасевич провожал Давлята в Ташкент. Увидев у него в руках большого плюшевого медвежонка, Тарасевич усмехнулся:

— Кому это?

Давлят выдержал его лукавый взгляд, горделиво ответил:

— Будет кому играть…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

За те три-четыре недели, в течение которых лейтенант Давлят Сафоев побыл с семьей, сдал дела в Ташкенте, явился в соответствии с приказом в распоряжение штаба Ленинградского военного округа и, получив назначение на должность заместителя командира стрелковой роты, прибыл в часть, — за эти недели на международной арене произошли многочисленные грозные события.

Первого сентября 1939 года фашистская Германия напала на Польшу. Через два дня, третьего сентября, объявили войну Германии Англия и Франция, затем стали объявлять британские доминионы: Австралия, Новая Зеландия, Канада… Большая и опасная политическая игра, которую вели империалисты, пытаясь натравить Гитлера на нашу страну, окончилась для них, как и предсказывалось на XVIII съезде партии, серьезным провалом. Новая империалистическая война становилась всеобщей, мировой.

Сообщения в газетах с западного, франко-английского фронта были однообразны: там не происходило ничего существенного. Зато на польском фронте немцы стремительно продвигались вперед, беря город за городом. Пятнадцатого сентября они взяли Перемышль, Белосток и Брест-Литовск, семнадцатого окружили Львов… Фашисты выходили на наши границы. Было ясно, что варшавское «правительство полковников», которое всегда рьяно проводило антисоветскую политику, привело Польшу к катастрофе.

В этих условиях Советский Союз решил спасти от фашистского порабощения миллионы единокровных сестер и братьев советских людей — украинцев и белорусов, проживающих на землях, отторгнутых польскими панами почти два десятилетия тому назад, во время третьего похода Антанты.

Семнадцатого сентября Главное командование Красной Армии дало приказ войскам перейти границу и «взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».

— Хотел бы я участвовать в этом освободительном походе, — сказал Давлят Тарасевичу и услышал в ответ:

— На нашем участке порох тоже нужно держать сухим.

Рота проводила тактические занятия на лесистой и холмисто-болотистой местности. Леса, болота и озера тут тянулись до самой государственной границы с Финляндией. Занятия велись в условиях, максимально приближенных к боевым, без всяких скидок, при участии представителей из штаба полка, начальником которого был подполковник Тарасевич. Бойцы несли на себе вещмешки и скатки, саперные лопаты, противогазы, подсумки с патронами. Приходилось преодолевать крутые подъемы, продираться сквозь заросли, шагать по чавкающей трясине, переползать по-пластунски лужайки и форсировать студеные реки.

— Прежде, рассказывают, нашего брата так не гоняли, берегли, как заморский цветок в теплице, — насмешливо говорил на коротком привале товарищам красноармеец Клим Пархоменко, в прошлом донецкий шахтер. — Что, Осьмушка, цел еще пуп, не сорвал?

Осьмушка, или Восьмушка, прозванный так из-за малого, щуплого роста ферганец Махмуд Самеев, скорчил гримасу.

— Э-э, все ничего, мертвый час отменили, вот где жалость!

Бойцы покатились со смеху. Клим прижал ладони к животу и, хохоча, запрокинул голову.

— Лодырь, все говорят, спит днем, — невозмутимо продолжал Самеев. — А спросили бы меня, я б сказал: наоборот, сил бойцу прибавляет, мозги прочищает сон!

— А давай-ка, Восьмушка, напишем про это наркому. Глядишь, может, и возвратит мертвый час, ась? — ухмыльнулся боец, лежавший, опираясь на локти, рядом с Самеевым.

Рослый, плечистый сержант Харитонов, перематывая портянки, сказал:

— Ты ж как воробышек, Самеев, и такая засоня?

— А воробьи что, разве не спят? С шести-семи вечера и до шести утра дрыхнут, ровно двенадцать часов!

— Не горюй, Махмуд-джан, копи в уме, что не досыпаешь: как вернешься домой, все отоспишь, — энергично взмахнул рукой чернявый боец.

— Скажешь тоже, Сурен! — засмеялся Клим. — Кому же, ежели после долгой разлуки будет дрыхнуть, играть с молодой женой?

Взлетели спугнутые взрывом хохота лесные птахи, тревожно закружились над елями и березами.

— Он разве женат? — спросил Сурен.

— Женился, чудак, за четыре месяца до призыва, — ответил сержант Харитонов.

— А, тогда, конечно, обидно…

— Не только ему, еще молодайке, — ввернул Клим и шутливо посоветовал: — Вот, Осьмушка, о чем бы написать наркому! Несправедливо ведь!

Самеев сдвинул каску на затылок, все с тем же невозмутимым видом сказал:

— На что жаловаться, приятель? Это же своего рода испытание верности. Любит — потерпит, будет ждать, а нет — не надо!

Давлят, сидевший чуть поодаль, в кругу командиров, с интересом вслушивался в беседу бойцов. Слова Самеева заставили его призадуматься. Ведь он и сам лишь недавно женился и теперь не знает, стоило ли спешить, если так быстро оказался в разлуке с Наташей. Самеев, видать, мал, да удал, котелок у него, во всяком случае, варит. Да, настоящая любовь, искренность чувств проверяется разлукой. Крепкая, вечная любовь — залог и опора счастливой жизни!..

Наверное, и в такие минуты, в шутках и беседах с товарищами, каждый боец раскрывается глубже, полнее. Преподаватели в училище, люди опытные, наставляли: «Во взаимоотношениях командиров и бойцов главное — искреннее взаимное доверие и уважение. Командир должен быть для подчиненных образцом отношения к долгу, к дисциплине, требовательным, взыскательным и вместе с тем чутким и отзывчивым товарищем. Каждым своим поступком и словом он призван вселять в бойца уверенность, что его жизнь и смерть находятся в руках человека, на которого всегда можно положиться. Чем выше авторитет командира, тем лучше служит боец. Изучайте характеры своих подчиненных в любых обстоятельствах, чтобы всегда знать, кто на что способен, чему рад и чем озабочен…»

Давлят пружинисто вскочил и направился к бойцам. Те стали поспешно подниматься, но он остановил их жестом и сам опустился на траву между Махмудом Самеевым и Климом Пархоменко. Улыбаясь, спросил:

— Настроение вроде бы сегодня хорошее?

— Сегодня нормальное, товарищ лейтенант, не знаем, каким будет завтра, — ответил за всех Клим.

— А завтра всегда должно быть лучше, чем сегодня, — снова улыбнулся Давлят.

— Ай, ингер[20], дошло! — воскликнул Сурен. — Если сегодня занятия сложные, завтра будут простые.

Все рассмеялись, Давлят тоже. Но потом Самеев, качнув головой, посетовал:

— А на мой взгляд, товарищ лейтенант, солдатская служба с каждым днем становится тяжелее. — И Давлят, увидев испытующие взгляды, слегка насупился.

Он не курил, так, иногда баловался в кругу товарищей, не затягиваясь. Однако теперь попросил у сержанта Харитонова махорку, не спеша, думая над ответом, свернул цигарку, прикурил и лишь потом, выпустив дым, сказал:

— Я случайно слышал, как в ответ на шутки товарищей о молодой жене вы, товарищ Самеев, сказали, что армейская служба — это своего рода испытание верности. Если не ослышался, вы сказали: «Любит — потерпит, будет ждать, не любит — к чертям…»

— Правильно, — встал Самеев.

— Согласен, — кивнул Давлят. — Мне понравились ваши слова, даже растрогали. Ведь я тоже недавно женился, оставил молодую жену в Сталинабаде…

— Но я хочу, — продолжал он, — отнести ваши слова к нашей армейской службе. Она и вправду испытание верности, самое большое, очень трудное, верности своему долгу, родине и народу. Поэтому, если мы по-настоящему любим родину и народ, мы должны стойко и мужественно переносить все трудности нашей почетной службы. Стойко и мужественно…

Давлят поднес дымившуюся между пальцами самокрутку к губам и окинул бойцов взглядом. Лица красноармейцев стали сосредоточенными, иные смотрели в землю. Поскучнел и Самеев.

— Иначе, — добавил Давлят, — не исключено, что в первом бою, как сойдемся лицом к лицу с врагом, голову зароете, будто горные куропатки, в снег, а лапки задерете к небесам…

Прошелестел легкий смешок, бойцы снова оживились. Клим локтем подтолкнул Самеева, тот конфузливо улыбнулся. Сурен, волнуясь, сказал:

— Мы понимаем, товарищ лейтенант… ара[21], извините. Разрешите обратиться? Вы же знаете, многие первогодки, еще, это самое, гражданские привычки…

— А если война прямо завтра, что будем делать тогда? — перебил сержант Харитонов.

— Воевать! — с жаром воскликнул Клим.

— Ишь какой быстрый, как легко ему воевать! — прозвучал насмешливый голос одного из бойцов, сидевших позади.

Клим вспыхнул:

— Легко или трудно, не знаю. Да только, садовая твоя башка, как воюют русские, испробовал на своей шкуре не один враг, от Наполеона Бонапарта до белых генералов и всяких антант. Нас обозлить — только держись!

— А когда война за свободу… — пытался было вставить Сурен, но Клим не дал досказать, перебив, подхватил:

— За свободу русский не щадит живота. За родину и свободу не стоят разве только одни подлюги. И рядом с русскими — спасибо нашей советской власти — теперь воюют солдаты из других республик, такие вот, — Клим кивнул на Сурена и Самеева, — братья-друзья.

— Когда понадобится, будем, разумеется, все воевать, — сказал Давлят после того, как выслушал бойцов. — Но надо воевать так, чтобы добиться больших успехов при малых потерях. Иначе говоря, с умом, который приобретают в ученье.

Самеев, пряча глаза, виновато улыбнулся.

— Такая у человека натура, товарищ лейтенант, охает и ахает, а как свалится на голову, все вынесет…

В это время командир роты, капитан Николаев, приказал строиться. Занятия возобновились, они продолжались до самого заката.

Солнце еще играло на верхушках деревьев, однако внизу, на лесных лужайках и тропках, все померкло. С болот потянуло гнилостным запахом. Где-то вдали ухнул филин.

— В наших краях эту птицу не любят. А в ваших, Сурен? — спросил Самеев.

— Ара, где ее любят? — ответил Сурен.

Когда рота вышла на твердый грунт проселка, который вел вдоль лесного озера прямиком в казармы, Давлят скомандовал:

— Подтя-анись!.. Взять ногу! Раз-два! Раз-два! Левой!.. За-апевай!

Сильный голос начал:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед, —

и рота дружно подхватила:

Чтобы с бою взять Приморье —

Белой армии оплот…

А Давлят вспомнил, как давным-давно, в теперь уже далеком детстве, подпевал отцу, Султану Сафоеву, сложенные на этот мотив стихи Абулькасима Лахути:

Брали всех врагов в штыки

Партизанские полки…

Это было в канун того дня, когда отец уходил на войну с Ибрагим-беком…

По лицу Давлята пробежала тень. Заныло и не скоро отпустило сердце, потому что вспомнилась Давляту и мать, Бибигуль.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Холодный ноябрьский вечер. Крепкий мороз. Снег скрипит под сапогами, как битое стекло. С Финского залива дует ледяной, обжигающий ветер, больно сечет лицо колючими снежинками. Небо плотно затянуто тучами. Леса под белым одеялом. Там тихо, если не считать мерного стука красноголовых дятлов да неожиданного, заставляющего вздрагивать карканья вспугнутой вороны.

Непривычна карельская зима Давляту. Но даже в дневнике, который вел с отрочества, он не позволял себе сетовать на холода, ограничивался краткими пейзажными зарисовками. Одна из зарисовок, датированная двадцать седьмым ноября 1939 года, заканчивалась такими строчками:

«В подобный морозный вечер поднялись по тревоге и после сорокакилометрового марш-броска вышли на свой рубеж. Провокации усиливаются. Судя по всему, мы накануне серьезных событий».

…Военные действия начались тридцатого ноября.

Грохот орудий, ружейно-пулеметная трескотня, вой бомб и свист мин не смолкали ни на одну минуту. Земля, еще совсем недавно белая-пребелая от снега, теперь зияет черными ранами. Деревья покалечены, стоят с обрубленными верхушками и срезанными ветвями.

Семнадцатый день полк в боях, однако успеха пока не добились. Белофинны отсиживались за мощными, глубоко эшелонированными фортификационными сооружениями и вели такой ураганный огонь, что нельзя было высунуть голову из окопа. Впереди все опутано колючей проволокой, перегорожено рвами и надолбами, нафаршировано минами. Это была так называемая линия Маннергейма — по имени финского маршала, палача своего народа и заклятого врага нашей страны еще со времен Великой Октябрьской социалистической революции.

— Вот так-то, Клим, братишка, — вздыхал щупленький Махмуд Самеев, сидя в окопе на корточках. — Семнадцатый день, а проползли всего ничего… А ты еще хвастал…

Клим ожег его злым взглядом, перебивая, сказал:

— Помолчал бы, Осьмушка! Одно дерево не лес, один воин не войско. — Потом, после паузы, прибавил: — Коли язык чешется, поди спроси командиров: долго ли будут мурыжить в снегу, на морозе?

Не успел Клим произнести эти слова, как началась артиллерийская подготовка. На финских позициях взметнулись черные столбы разрывов. Рота во главе с капитаном Николаевым двинулась преодолевать заграждения. Вначале побежали, затем стали передвигаться короткими перебежками, потом ползком, по-пластунски. Финны, открыв огонь из-за своих стальных и бетонных укрытий, прижимали наших к земле.

— Сабгатуллин упал!

— Сергеева зацепило!

— Убит Аменджулов!..

Подобные возгласы раздавались все чаще, стегая по натянутым, как струны, нервам.

Оставленный на ротном наблюдательном пункте Давлят кусал губы и скрипел зубами. Не отрывая бинокля от глаз и видя, что и эта атака захлебывается, он то вслух, то про себя повторял: «Черт!.. Черт!..» — и говорил сам себе: «Неужели финны так сильны, что мы ничего не можем поделать с ними?»

Вдруг над самым ухом прозвучал тревожный голос Сурена:

— Товарищ лейтенант, командир роты…

Он держал на плече обмякшее тело Николаева. Давлят бросился к нему и помог уложить капитана на землю. Белый маскировочный халат Николаева был залит кровью. Вымазался в крови и часто-часто дышавший Сурен. Его смуглое лицо побледнело. Иссиня-черные зрачки расширились, подбородок дрожал.

Давлят плюхнулся перед Николаевым на колени и рукавом своего маскхалата стал утирать ему окровавленный лоб и губы, на которых пузырилась розовая слюна. Николаев застонал. С трудом приподняв набрякшие синие веки, он уставился на Давлята мутным, гаснущим взором, узнав, прохрипел: «Не вышло… осечка…» — и снова закрыл глаза, теперь уже навсегда.

Давлят одну или две минуты пробыл в холодном оцепенении, затем медленно поднялся с колен, обшарил глазами наблюдательный пункт и, увидев в углу черную стеганую ватную куртку, которую бойцы называли телогрейкой или душегрейкой, взял ее, закрыл лицо Николаева, выпрямился… и вдруг обрушился на все еще часто дышавшего Сурена:

— Чего торчишь? Давай туда бегом! Пусть возвращаются.

Сурен не сразу понял его.

— Да, да, я приказываю прекратить атаку, возвратиться на исходные позиции! — взмахнул Давлят рукой и, резко отвернувшись, вновь прильнул к биноклю.

Открывшееся, словно на ладони, пространство изрыто воронками. Грязный, смешанный с землей снег и белые бугорки тел залегших бойцов. То тут, то там рвутся мины и поднимают фонтанчики пулеметные очереди. За порванной во многих местах колючей проволокой темнеют колпаки финских дотов и дзотов, из бойниц которых изрыгается смертоносный огонь. Если некоторые дзоты разрушены, то доты наши снаряды не пробивают.

Давлят стал высматривать Сурена. Он должен был ползти где-то метрах в ста, примерно на полпути к залегшей цепи, но не видать… нет, не видать… Бинокль в руках Давлята запрыгал.

— Товарищ лейтенант! — окликнул молодой, с красивым веснушчатым лицом связист Петя Семенов, который все это время колдовал над полевым телефоном, то и дело хрипло бубня: «Я — «Нева», я — «Нева»…» — Комбат просит.

Давлят схватил протянутую трубку.

— Где Николаев? — услышал он громкий, резкий голос командира батальона. — Почему не идете вперед? Прилипли к земле, как навоз!

— Николаев здесь, рядом лежит, больше никогда не поднимется, — сказал Давлят на удивление спокойным тоном. — Я приказал вернуться на исходные позиции.

— Что-что? Ты в своем уме?

— Дальнейшее продвижение невозможно. Огневые точки противника не подавлены. Это значит вести людей на верную смерть, и это… это бесчеловечно!

— Я покажу тебе… — выругался комбат, — человечность! Ты командир Красной Армии или колхозный чабан?

— Хороший чабан не гонит овец в пасть волкам.

— Ну… — И, опять обложив крепким словом, комбат заявил, что призовет к ответу.

— Я готов, — сказал Давлят. Возвращая трубку связисту, спросил: — Есть закурить?

— Есть, как же, есть, — суетливо полез в карман за кисетом Петя Семенов, на лице которого было написано восхищение. — Вот, угощайтесь, товарищ лейтенант.

Давлят, свернув цигарку, закурил. Взгляд его упал на вышитые на кисете разноцветным шелком узоры и инициалы «П. С».

— Девушка подарила?

— Нет, мать, — вздохнул Петя Семенов.

Давлят поднял на него глаза, задумчиво произнес:

— Мать… — и, тряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, прибавил: — Дорогой подарок, береги его, Петя!

— Пока жив, не потеряю, товарищ лейтенант, — сказал Петя Семенов и потупил глаза, чуть приподнял брови. — Все дело в том, чтобы остаться в живых…

— Надо надеяться на лучшее, — ответил Давлят.

Петя Семенов слегка поморщился. Кивнув в сторону финнов, усиливших огонь, он сказал:

— Разве одной надеждой защититься от такого огня? День еще не споловинился, а скольких уже потеряли! Вон лежит командир нашей роты — он тоже надеялся на лучшую долю, товарищ лейтенант.

Давлят подумал, что связист прав, и поэтому не сразу нашелся с ответом. Он натянул сползший с каски капюшон маскхалата, поправил ремешок, на котором висел бинокль, и только потом сказал:

— Петя, давно, с незапамятных времен, известно, что уметь воевать — это тоже искусство. По-моему, или наше устарело, или финны искуснее нас. Другого объяснения не вижу.

Рота между тем отступила. Сурен доложил, что приказ выполнен. Вместе с ним подошел сержант Харитонов, с тоской произнес:

— Многие остались…

— Раненых? — отрывисто спросил Давлят.

— Вынесли, — так же односложно ответил Харитонов.

Втроем, третий Сурен, они подняли остывшее, тяжелое тело Николаева и вынесли с наблюдательного пункта, решив уложить в стороне, на мягком снегу. Финны заметили их, ударили из пулемета, и пули со свистом пронеслись над головой и у самого уха, заставили броситься на землю, передвигаться ползком. Пришлось оставить тело за первым попавшимся небольшим валуном и торопливо вернуться в укрытие, за которым просидели до самых сумерек.

А позже, когда под покровом темноты тело командира роты Николаева предали промерзлой земле, Давлята вызвали в штаб полка.

Штаб располагался за позициями батальона, в землянках на лесной опушке. Когда Давлят вошел в землянку начальника штаба, адъютант подполковника Тарасевича, рябоватый младший лейтенант с забинтованной головой, сказал, что «ждут у комполка». Взгляд его при этом был полон сочувствия. Он явно хотел что-то прибавить, но в последний момент прикусил язык. Давлят круто повернулся и вышел, направившись к соседней землянке, у которой стоял часовой.

— Здесь комполка?

— Тут, — ответил часовой. — Сейчас доложу.

Через минуту он вернулся, жестом разрешил войти.

Давлят с порога вскинул правую руку к виску. Не смущаясь вперившихся в него суровых, жестких взоров, он обратился к командиру полка, полковнику Хохлову, который сидел — шинель внакидку — за грубо сколоченным столом, и четко отрапортовал, что явился по вызову.

— Садитесь, — буркнул полковник, сдвинув густые брови.

Давлят стянул с головы суконный шлем, расстегнул полушубок и присел на ящик из-под снарядов бок о бок со своим комбатом, капитаном Сухаревым, и лицом к лицу с подполковником Тарасевичем. В землянке находились также адъютант штаба батальона капитан Абдуллин и комиссар полка Мартынов. Все молчали. В мертвенно холодном ровном свете лампы, горевшей от батареек, лица казались бледными.

Перед полковником Хохловым лежала какая-то бумага; не поднимая коротко, «под ежик», стриженной седой головы, он спросил:

— Лейтенант, почему вы самовольно прервали атаку роты?

Давлят при первом же слове вскочил и вытянул руки по швам.

— Разрешите ответить? — спросил он и, когда Хохлов кивнул, сказал: — Противник своим огнем не позволял не только двигаться, но даже поднять голову.

— А вы думали — противник встретит нас не огнем, а музыкой? — взметнув брови, зло усмехнулся Хохлов.

Кровь бросилась Давляту в голову, он задержал дыхание. Тарасевич, Мартынов, Сухарев и Абдуллин, словно сговорившись, опустили глаза. А Хохлов смотрел как сверлил, не мигая, разве только чуть прищурившись.

— Я… я хотел так, чтоб разгромить врага… не терять понапрасну людей, — с трудом вымолвил Давлят.

Хохлов резко — шинель с плеч упала — поднялся и, сунув руки в карманы ватных брюк, сказал:

— Ишь какой умник выискался! Мы ничего не понимаем, не знаем, один он академик! А что нарушен приказ, это ты понимаешь?

— Рота потеряла почти тридцать процентов личного состава…

— Знаем без тебя, лейтенант! — гневно прервал Хохлов. — Те, кто вышел из строя, кто погиб, как ваш командир Николаев, они с честью выполнили свой долг. Не в пример тебе, лейтенант!

— Товарищ полковник… — Голос Давлята задрожал, лоб покрылся холодной испариной.

Но Хохлов не хотел слушать.

— Молод еще учить, молоко на губах не обсохло! — крикнул он и без всякого перехода спросил: — Член партии?

— Комсомолец.

— Видишь, комиссар, своего комсомольца? — повернулся Хохлов к Мартынову.

Комиссар полка, промолчав, достал из кармана записную книжку и принялся что-то писать. Впрочем, полковник Хохлов не ждал от него ответа, так как тут же обратился к Тарасевичу, лицо которого потемнело:

— Заготовьте, товарищ начштаба, приказ по полку, да такой, чтоб другим неповадно было своевольничать. Мы еще посоветуемся… Комбат!

— Слушаю, товарищ полковник!

— Не слушать надо, комбат, действовать! Не терять управление боем! Крепче держать в руках ротных и взводных! Распустил! Кто скажет про тебя, что ты кадровый командир?

— Слушаю, товарищ полковник, — вновь повторил Сухарев смиренным тоном. — Будет исполнено, товарищ полковник.

— Можете идти! — махнул Хохлов рукой, и это касалось не только Сухарева, но и Абдуллина, и Давлята Сафоева.

Когда они покинули землянку, встал комиссар полка Мартынов. Он заложил руки за спину, медленно прошелся взад-вперед и сказал Хохлову:

— Не тот взял тон, Иван Петрович, прямо скажем — не тот.

Хохлов вскинул брови, нервно ответил:

— Нянчиться должен?

— Владеть собой. На криках и угрозах далеко не уедешь.

— Я с гражданской в армии, комиссар! — выпятил Хохлов грудь, украшенную тремя орденами и медалью «XX лет РККА». — Не меня учить, как обращаться с подчиненными.

Мартынов слегка поморщился.

— Честь и слава, что долго служил и столько наград заслужил, — сказал он. — Но это не значит, что гарантирован от ошибок.

— Каких? Нетерпимость к нарушителям приказа — это, что ли, называешь ошибкой? Да его, сукиного сына, расстрелять мало!

— А понять не надо?

— Что? — Хохлов плюхнулся на табурет и уставился на Мартынова своими круглыми, с желтоватым оттенком, немигающими глазами.

— Лейтенант виноват — должен был прежде согласовать решение. Но двигало им стремление сберечь живую силу, не допустить напрасных потерь. Ведь было ясно, что атака захлебнулась. К чему же держать людей под огнем?

— Война, комиссар, без потерь не бывает.

— Потери потерям рознь. Когда лезешь напролом…

— Ну-ну? — состроил Хохлов насмешливую мину.

— А ты не погоняй. Ты лучше посчитай. За все время продвинулись на километр-полтора, так, начштаба?

Тарасевич кивнул.

— А полк потерял… — Мартынов опять вопросительно посмотрел на начальника штаба, и Тарасевич сказал:

— Более тридцати процентов личного состава.

Хохлов заерзал, табурет под ним заскрипел.

— К чему клонишь, комиссар?

— К тому, Иван Петрович, что от прежних правил боя, как видно, надо отказываться. Устарела теория в чем-то. Нужно искать новые методы.

— Скажи академикам-теоретикам…

— Ну, коли на то пошло, товарищ комполка, то не грех усвоить, что поле боя — это и есть своего рода практическая кафедра Военной академии. Тут все выверяется и проверяется. Вон ведь наш сосед, третий полк, давно уже подобрал ключик к обороне противника, но не может развить успех из-за того, что другие, мы в том числе, топчутся на месте. Что, неправильно говорю?

Хохлов ругнулся сквозь зубы.

— Ты не учи меня, без тебя знаю, кому отвечать за полк и его действия, — сказал он. — А пока… пока все. Хватит! Голова трещит. Пора на покой. — И он навалился грудью на стол, положив подбородок на сцепленные ладони, зажмурил глаза, всем видом показывая, что ни говорить, ни слушать больше не намерен.

Комиссар и начштаба, накинув на плечи полушубки, вышли.

Кружила метель, гудел ветер. Тропинки между землянками занесло снегом. Шли не спеша, один за другим. Над головами скрипели высокие мачтовые сосны.

— Зайдите, Михаил Васильевич? — пригласил Тарасевич Мартынова в свою землянку. — Чайку попьем.

Мартынов еще не остыл от разговора с командиром полка. Едва вошли, сказал:

— Сафоева надо предупредить, чтобы, прежде чем принимать решение, советовался с непосредственным начальником или докладывал по инстанции.

— Для него это первое крещение, товарищ комиссар, — ответил Тарасевич. — Впредь будет умнее.

— А в общем-то хороший он парень, честный и смелый, — вдруг разулыбался Мартынов. — Варит котелок… Ты возьми его на заметку, начштаба: можно будет рекомендовать командиром роты, а после войны рекомендуем в академию.

— Если останемся живы, — вставил Тарасевич.

— Ну, как говорится, бог не выдаст — свинья не съест, — засмеялся Мартынов. — Давай-ка позвоним ему: как он там? Небось переживает…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

«Дорогой мой, любимый Давлят! Пока собралась написать, сколько слез пролила и сейчас вся дрожу за тебя, боюсь, не зная, как ты там и что с тобой в эти часы и минуты. Как права, думаю, была мама, когда противилась тому, чтобы ты стал военным. Если бы она оказалась настойчивей, то, наверное, все сложилось бы иначе. А теперь, душа моя, мы все не находим себе места, только и живем вестями с фронта, только и думаем о том, чтобы с тобой ничего не случилось и чтобы быстрее кончилась война, поскорее наступил радостный день нашей встречи!

Ты за нас не волнуйся, любимый, — себя береги. Я здорова, учусь, чувствую себя пока  н о р м а л ь н о (это слово было подчеркнуто волнистой линией) и молю всех богов, если они есть, чтобы ты увидел наше дитя! Им, который, как у нас говорится, еще в пути, заклинаю тебя, любимый: береги себя от всех несчастий, пуль и морозов. Пусть в твоем холодном далеко́ тебя согревает наша большая любовь!

Война у нас почти не чувствуется, но нескольких человек, прежде служивших в армии, снова призвали и, говорят, направляют на север.

Неужто долго протянется эта война? Сколько еще нам быть в разлуке?

Прости меня, милый, не могу писать — душат слезы. На этом кончаю. Горячий привет от мамы, отца и Шуры.

Обнимаю тебя и целую, любимый!

Жду твоих писем и тебя самого. Крепко целую,

твоя Наталья.

Декабрь 1939 г., Сталинабад».

Давлят прочел это письмо в землянке, подсвечивая себе электрическим фонариком, и еще больше расстроился. Не мог он забыть насмешливые, гневные, злые речи командира полка, оттого, наверное, горьким показалось и письмо Натальи, в котором уловил лишь тревогу да смятение.

«Что теперь будет, не знаю, — сказал он сам себе. — Но разве не идти на напрасные жертвы — преступление? Не себя ведь щадил — бойцов! Разве не учили нас, что плох тот командир, который лезет на рожон, позволяя врагу косить своих бойцов? Не подавила ведь артиллерия белофинские доты, как же их брать? Дурак, видать, еще я, настоящий дурак, потому и нарушил боевой устав, а за это по головке не гладят. Трусом назовут, опозорят… Но разве я струсил?.. Ну, растерялся… Нет, обстановка велела. Не увидел другого выхода, не нашел, Глуп еще, зелен!..»

Так терзался Давлят, когда зазвонил телефон и связист Петя Семенов, послушав, сказал:

— Товарищ лейтенант, вас просят комиссар полка.

— Я, товарищ двести пятнадцатый, — сказал Давлят в трубку и, ответив на приветствие, превратился в слух, Нервы напряглись до предела, разом пересохло в горле.

Но комиссар сказал неожиданно мягким голосом:

— Собираюсь с утра к вам в гости, хочу посмотреть хозяйство…

— Ясно, товарищ двести пятнадцатый.

— Как у вас сейчас там?

— Спокойно.

— Ну, до завтра тогда. Спокойной ночи, — сказал комиссар и положил трубку.

Хоть ничего особенного и неожиданного он не сообщил, но Давляту вдруг стало легче. Перестало потрескивать в висках, отпустило сердце, исчезла, растворилась кислятина во рту. Что-то такое было в голосе комиссара… затаенное, но близкое, доброе, согревающее своим теплом.

— Закурим, Петя? — повернулся Давлят к связисту.

— Пожалуйста, товарищ лейтенант, — тут же вытащил Петя из кармана расшитый шелком кисет, материнский подарок, и, передав Давляту, полюбопытствовал: — Ведь вы не куряка, товарищ лейтенант? Я наблюдаю: когда не в себе, закуриваете, а так, в равновесии, и не вспоминаете.

— Точно, Петя, — усмехнулся Давлят и прибавил: — С твоей помощью скоро стану заядлым курильщиком.

— Письмо вас огорчило?

Давлят только теперь заметил, что смял письмо в кулаке, и, сунув кулак в карман, чуть растягивая слова, ответил:

— Не-ет, брат, дру-угое…

— Что-нибудь случилось?

— Не-ет… — опять протянул Давлят. — Просто не понравилось мне содержание. Взрослые люди, а думают, будто воюю я один и должен беречь только себя. Что ни строчка — берегись, берегись…

— Так все родные такие, товарищ лейтенант. Вот возьмите мою мать…

— Мать — это дело другое, — перебил Давлят и сказал: — Оставим, не до разговоров сейчас. Утром комиссар придет. — Он стал натягивать полушубок. — Пойду проведаю ребят. Если понадоблюсь, начинай искать с третьего взвода.

Долго ходил Давлят по землянкам и окопам, побывал во всех отделениях и вернулся выбившимся из сил, расстроенным пуще прежнего. Верно, видать, говорят: «Пришла беда — отворяй ворота». Пока выслушивал разнос полковника да копался тут в своих переживаниях, трое бойцов — Самеев, Пархоменко, Казарян, — отправленные старшиной на кухню, за горячей пищей для роты, куда-то запропастились. Четвертый час не возвращаются, хотя обернуться должны были… ну, минут за сорок… за час, наконец, не больше!

— Давай связь! — прохрипел Давлят Семенову и звонил до света всюду, куда мог, но ничего не узнал.

Никогда в жизни Давлят не чувствовал себя так скверно, как в эту ночь. Вновь стала мучить мысль, что он никуда не годный, дрянной командир.

Семенов глядел на него с сочувствием. «Надо же, — думал он, — так измениться за одну ночь, будто высушила лихорадка», — и, не находя ничего другого в утешение, молча подвинул Давляту, который в эту минуту склонился над рапортом комбату, свой расшитый шелком кисет и вышел из землянки.

Давлят отложил планшет и карандаш, взял затекшими пальцами кисет, просыпая махорку, свернул цигарку; пока закурил, сломал несколько спичек. Из задумчивости его вывел голос Пети Семенова. Вбежав, он крикнул:

— Комиссар!..

Обдало морозным воздухом.

Давлят бросил цигарку на земляной пол, затоптал ее и, быстро надев полушубок, выскочил навстречу комиссару. Мартынов был в двух шагах. Вытянувшись, Давлят хотел было отрапортовать, но комиссар жестом показал, что не надо, и спросил:

— Как дела, товарищ Сафоев?

— Плохо, — удрученным голосом произнес Давлят, продолжая держать руки по швам.

— Ну-ну, так уж и плохо? — ухмыльнулся комиссар. — Пойдем, веди на позиции.

Давлят, однако, не сдвинулся с места. Он подумал, что вести комиссара полка на передовую опасно. Случись что-нибудь, в первую очередь спросят с него и будет ЧП на ЧП. Ему еще за два предыдущих чрезвычайных происшествия отвечать, и поговорка «Семь бед — один ответ» — утешение слабое.

— Товарищ комиссар, я вам отсюда все покажу, — сказал Давлят.

— Пошли, пошли, лейтенант! — весело произнес комиссар и, намекая на вчерашний разговор Давлята с командиром полка, шутливо прибавил: — Хотите, чтоб и я обвинил вас в нарушении приказа?

Давлят тряхнул головой и пошел впереди. На том небольшом отрезке пути, который предстояло преодолеть, он успел сказать комиссару, что пропавшие бойцы не нашлись. Последние его слова заглушил вой мины, пущенной финнами. Комиссар бухнулся в снег рядом с Давлятом. Когда прогремел взрыв и отсвистели осколки, он проворно поднялся.

— Я знаю о них, лейтенант, — сказал он.

Давлята поразило, что он так спокойно относится к случившемуся. Наверное, он человек большой выдержки. Будь на его месте командир полка, после вчерашнего наверняка спустил бы шкуру. Ведь эти трое могли не только погибнуть, они могли попасть в лапы врага или дезертировать; это, конечно, мало вероятно, но все-таки сбрасывать со счета нельзя. Почему же комиссар не придает значения столь чрезвычайному происшествию?

Чем дальше Давлят продвигался с комиссаром по передовой, тем больше изумлялся. Комиссар держался как рыба в воде. Под методичным прицельным обстрелом он то ловко полз по-пластунски, то мчался бегом, то с маху залегал или просто приседал на корточки под каким-нибудь валуном. Скатываясь в окоп к бойцу, он начинал расспросы с шуток-прибауток.

— Итак, товарищ Волков, будут ли жалобы на трескучий мороз? — спрашивал он, хорошо зная, что́ больше всего изводит бойцов.

Красноармеец Волков начинал улыбаться.

— Сдается, товарищ комиссар, нас прислали сюда поморозить.

— Нет-нет, упаси бог! С чего вы взяли?

Улыбка растягивалась от уха до уха.

— Так что ежели еще деньков десять тут постоим, как есть померзнем, товарищ комиссар. Против мороза-то первое средство движение.

— Ага, движение? А в какую сторону двигаться?

Волков посмотрел в сторону белофинских позиций. Комиссар усмехнулся.

— Ваш командир, лейтенант Сафоев, считает усилия напрасными и отменяет приказ на атаку, а вы, красноармейцы, рветесь вперед, спрашиваете, когда придем в движение. Кому же нам верить?

Волков на минуту задумался, потом сказал:

— Ежели про вчерашнюю атаку говорите, то прав наш товарищ лейтенант. Невмоготу было… Ну-тка пожалуйста, сами объясните, товарищ комиссар, отчего так получается, что тужимся-тужимся, аж жилы хряпают, а все не выходит? Чисто челноки снуем: вперед-назад, вперед-назад, — доколь же сновать?

Комиссар рассмеялся.

— Теперь, товарищ Волков, сделаем так, что не челноку — молнии подобно рванетесь вперед. Нужно только чуть-чуть потерпеть.

— Есть потерпеть, товарищ комиссар!

Мартынов прошелся по всему расположению роты и побеседовал чуть ли не с каждым красноармейцем, И только когда вернулись в землянку и сели перекусить, он сказал, словно лишь теперь вспомнив:

— Да, те три бойца… Они чуть не попали в плен.

— В плен?! — воскликнул Давлят, подумав, что сбываются самые худшие предположения. — Каким образом? Они что, направились к финнам?

— Наоборот, финны к нам направлялись. Разведчики. Хотели взять «языка».

— Тут что-то не так, — недоуменно пожал плечами Давлят. — Не может быть, чтобы финские разведчики прошли через роту.

— Нет, это случилось в расположении соседей. Ваша тройка, решив скоротать путь до полевой кухни, свернула налево и пошла ложбиной. Ну, а как стали выбираться из ложбины, тут и столкнулись нос к носу с финнами. Те наставили автоматы — делать нечего, пришлось нашим поднять руки. Один финн держит на прицеле, второй подходит обезоружить. Не знаю, как там получилось, только кто-то сумел двинуть этого второго финна ногой в пах и насел на него. Но первый не растерялся, открыл пальбу, одному зацепил плечо, другому чуть лоб не прострелил, третьего ударил ножом в бедро, С трудом одолели его, связали обоих и потащили с собой, попали к соседям. Ну, соседям, естественно, нежданная радость, переправили пленных в штаб своей дивизии. Мне это рассказали много спустя после вашего звонка, почти перед самым выходом к вам.

Давлят, не сводя глаз с комиссара, ждал продолжения. Но Мартынов, отхлебнув из кружки чаю, сказал:

— Все, лейтенант. Других подробностей не знаю. Хотел бы только отметить, что ваши бойцы молодцы. Будем представлять к наградам.

— Но где, где же ребята? — взволнованно спросил Давлят.

— В санбате соседней дивизии. К счастью, раны, как сказали, не опасны, до свадьбы заживут, — улыбнулся комиссар и, залпом допив чай, встал и принялся собираться.

Выйдя провожать, Давлят сказал:

— Хоть бы быстрее назначили нового командира роты…

— А он, по-моему, есть, не стоит ждать со стороны, — ответил комиссар.

Давлят растерялся. Его лицо, хоть и потупил глаза, отразило смятение чувств и мыслей. «Неужели меня имеет в виду комиссар? — вихрем проносилось в голове. — Я — командир роты? Кто доверит мне эту должность после вчерашнего разноса? Да разве комполка согласится? «Молоко на губах не обсохло…» Или его уговорили, убедили? Комиссар убедил, Тарасевич… Неужели сам комиссар рекомендует? Я бы сумел… готов… из кожи вылезу, чтоб оправдать доверие. Докажу, что недаром учили. Не хвастаю, нет. Понимаю, какая ответственность… Найду в себе силы…»

Давлят встряхнул головой и посмотрел комиссару в глаза. Тот протянул ему руку.

— Ну, бывай… Провожать не надо. — И, не выпуская руки, добавил: — Тот командир хорош, которого искренне любят и ценят бойцы… Я пошел в первую роту, — сказал комиссар, натягивая рукавицу.

Но тут из-за угла узкого хода сообщения один за другим появились три бойца в порванных, со следами крови маскхалатах.

— Они! — невольно вырвалось у Давлята.

Да, то были они, герои минувшей ночи, — широкоплечий донбассец Клим Пархоменко, худощавый, подвижный — Сурен Казарян и маленький невозмутимый Восьмушка — Махмуд Самеев. Клим чуть припадал на правую ногу, Сурен скособочился на левую сторону, а бинты Самеева под шлемом казались маленькой чалмой.

— Значит, вернулись? — спросил комиссар после того, как бойцы отрапортовали.

— Вернулись, товарищ комиссар, — ухмыльнулся Сурен. — Раны легкие, не раны, ара, царапины, поэтому отпросились.

— Все равно нужно было полежать два-три дня, — тоже улыбнулся комиссар.

— Соскучились по товарищам, — сказал Самеев.

— Без товарищей скучно, — подтвердил комиссар и сказал: — Примите нашу благодарность, товарищи!

Он пожал каждому руку, и каждый, внутренне подобравшись, торжественно отвечал:

— Служу Советскому Союзу!

День был ясным. Холодный диск солнца быстро перемещался по высокому небосводу, и там, куда падали лучи, снег искрился, а в других местах отливал синевой. Поверхность многочисленных водоемов, стянутых толстым льдом, и бесчисленные валуны вокруг них издали напоминали залегшие отары белых и серых овец. В морозном воздухе то и дело раскатывались орудийные выстрелы.

На всем участке полка стояло относительное затишье. Но все знали, как оно обманчиво, ибо именно в такие вроде бы спокойные дни выходили на охоту финские снайперы, которых наши бойцы прозвали «кукушками». Ловко маскируясь, способные в ожидании жертвы часами сидеть на деревьях или в густом кустарнике, они наносили нам немалый ущерб. К счастью, в полку быстро усвоили горькие уроки, которые дали «кукушки», и принимали необходимые меры предосторожности.

Словом, день обошелся без жертв, оказался по-настоящему тихим. И когда солнце, вспыхнув багровым пламенем, окрасило небо и землю в розовый цвет, Давлят сел за ответ Наталье, чье письмо перечитал несколько раз.

«Наталья, любовь моя! — писал он. — Я бесконечно рад и счастлив, что ты и все наши здоровы, и особенно тому, что  о н (подчеркнул дважды) в пути и  р а з в и в а е т с я  н о р м а л ь н о (тоже подчеркнул). И я, как и ты, родная, молю всех богов, если они действительно есть, даровать нам скорую встречу, но пуще всего — чтоб твои ясные глаза не туманились печалью и не проливали горючие слезы, чтоб дали твоему мягкому сердцу силу, мудрость и терпение горных орлов.

Помни всегда и везде, дорогая моя, что меня никто не принуждал, я сам, по своей воле, избрал военную профессию, горжусь ею как одной из самых почетных и нужных. Когда-то наша мама показала мне стихи:

А ты — правофланговый

тех армий навсегда, чей знак —

сигнал восстания —

нашлемная звезда.

Вот кто твой муж, дорогая! И на передовой линии огня он сегодня находится по велению сердца и долга. Ему не надо другой судьбы, и он верит (верю, Наташа!), что ты разделишь ее с ним и будешь стойкой подругой на всем его жизненном пути.

Родная моя, дорогая! Не думай только обо мне. Нас здесь тысячи, и у каждого есть любимые, жены или невесты, есть матери и отцы, сестры и братья, у многих даже дети, и каждый днем и ночью думает о них, каждый мечтает о встрече, зная, что путь домой откроет только победа.

Привыкай, Наталья, к судьбе солдатской жены. Прости, если что написал не так.

Всем вам шлю свой боевой привет, крепко обнимаю, целую. До свидания, родная.

Твой верный Давлят.

Декабрь 1939 г., Карельский перешеек».

Сложив треугольником и надписав адрес, Давлят вручил письмо связисту Пете Семенову.

— Придет почтальон — отдашь.

— Хорошо, товарищ лейтенант, — сказал Петя и, пряча письмо в кожаную сумку на боку, добавил: — Теперь на заре объявится…

Солнце уже ушло, и отливали перламутром в безбрежном океане неба маленькие звезды. К ним то тут, то там взлетали белые, желтые и зеленые ракеты, заливая все вокруг светом, похожим на лунный; когда, описав дугу, они падали, за ними тянулся белесый дымчатый след. В вышине, видимо, было тихо, здесь же, на земле, завывал холодный северный ветер.

Давлят хотел описать вечерний пейзаж в своем дневнике, но слова ускользали, по телу разливалась слабость, пальцы отказывались держать карандаш, веки отяжелели и стали слипаться. Беспрерывно зевая, он улегся на нары, застеленные брезентом, и вещмешок под головой показался мягче пуховых подушек Оксаны Алексеевны.

Сморил сон и Петю Семенова. Он задремал в своем углу, привалившись к стене землянки, с телефонной трубкой у уха.

Разбудил их тревожный бас сержанта Харитонова.

— Товарищ лейтенант, финны! — крикнул Харитонов.

Давлят и Петя тут же вскочили и сразу услышали стрельбу и взрывы. Землянка ходила ходуном.

— Почему никто не звонил? — спросил Петя.

— Комвзвода пытался… — сказал Харитонов и, не договорив, помчался за Давлятом, который пулей вынесся из землянки.

Судя по всему, финны решили воспользоваться нашими последними неудачами и провести под покровом ночи разведку боем.

Не исключено, что они намеревались испытать прочность занимаемых нами позиций, выяснить наличие сил и расположение огневых точек, а затем нанести чувствительный контрудар.

Неожиданность нападения дала им определенные преимущества: когда Давлят прибежал на позиции второго взвода, они уже успели просочиться на флангах, через линии, занятые двумя другими взводами. Их было до полуроты, не меньше, и столько же еще шли в лоб. Над вторым взводом нависла угроза окружения.

Снег подсвечивал ночную тьму, но тем не менее в небо беспрерывно взлетали ракеты. Воздух расцвечивали и длинные пунктиры трассирующих пуль. За спиной Давлята ухнула граната, он услышал сдавленный крик.

Быстро разобравшись в обстановке, Давлят приказал командиру второго взвода занять круговую оборону, а командирам первого и третьего взводов не раскрывать полностью свои огневые возможности, дать противнику углубиться.

Семенов к тому времени восстановил связь, и Давлят доложил о создавшемся положении и принятом решении командиру батальона, капитану Сухареву. Тот выругался.

— Да тебя под трибунал отдать мало!..

Давлят пропустил его слова мимо ушей.

— Прошу, — сказал он как ни в чем не бывало, — поддержать нас другими силами, с тем, чтобы втянуть противника в мешок и полностью уничтожить.

— Мало, свою роту погубил, другие, думаешь, отдам на съедение? — зарокотал капитан. — Я отучу тебя своевольничать! Болтун! Сам заварил кашу, сам и расхлебывай… Всё. Сейчас доложу командиру полка. Расстрелял бы на месте!..

Давлята прошиб пот. Кусая губы, он позвонил прямо начальнику штаба полка и все рассказал. Подполковник Тарасевич выслушал его холодно, сухо задал два-три уточняющих вопроса, велел не бросать трубку и, соединившись по другому аппарату с командиром батальона Сухаревым, приказал поддержать роту Сафоева.

— Я хотел взять разрешение комполка, — заюлил Сухарев, — но их нет на месте…

— Приказываю поддержать роту Сафоева, — повторил, возвысив голос, подполковник Тарасевич и, бросив трубку, сказал во вторую, Давляту, одно только слово: — Действуйте!

Финны стали терять свое преимущество. Их первоначальный успех начал оборачиваться поражением. Не встречая упорного сопротивления, они продолжали втягиваться в мешок, обходя второй взвод, который вскоре оказался как бы предоставленным самому себе. Бой переместился в глубину наших позиций, и тут-то мешок был затянут. Финны рванулись назад, однако попали под уничтожающий огонь со всех четырех сторон.

Давлят ликовал. Перед его мысленным взором, как на экране, возникали сначала самодовольные, а потом огорошенные лица финских военачальников.

«Погодите, вы еще узнаете нас!» — торжествовал Давлят и, должно быть, произнес это вслух, потому что связист Петя Семенов повернул к нему свое веснушчатое лицо и спросил:

— Что?

— Проучим теперь! — крикнул Давлят.

Он приказал Пете поскорее связаться с начальником штаба полка, а командиру второго взвода сказал, что надо спешно выдвигаться к финским позициям.

— Молодец! — не удержался от похвалы подполковник Тарасевич и, словно недовольный тем, что изменил своему правилу никогда не хвалить, тут же сердито спросил: — Комбат в курсе?.. Нет?.. Мальчишка! Донести по инстанции, потом действовать!

К рассвету второй взвод, который Давлят повел сам, незаметно выдвинулся к самой финской линии обороны. Едва только на нашей стороне стихли выстрелы, Давлят связался с комбатом, на КП которого к тому времени оказалось все полковое начальство, и сказал:

— Пришел наш черед. Прошу поддержать огнем.

Буквально через минуту на финнов обрушился массированный артиллерийский залп. Потом ударили минометы, застрекотали пулеметы. Давлят рывком вскочил и крикнул:

— Вперед, товарищи! На штурм!

— Ну-тка, братцы, пошли, — поднялся за ним красноармеец Волков.

— Ур-ра! — закричал Сурен, и взвод подхватил этот клич.

Финны не ожидали удара, и в их неприступной, как они сами вещали, линии обороны появилась еще одна брешь. Бойцы во главе с Давлятом, сумев использовать фактор внезапности, углубились почти на триста метров и завязали кровавый бой, готовые скорее погибнуть, чем отступить.

Им на помощь устремилась вся рота. Как только развиднелось, в прорыв двинулись приданные полку танки и броневики.

— Началось, товарищ лейтенант! — воскликнул Самеев Восьмушка, глянув на мчащийся танк, вскочил, но в то же мгновение рухнул, как подкошенный.

— Самеев! Самеев! — затряс его Давлят.

— Та… та… тарищ… — только и выдавил из себя Самеев, не сумев приподнять веки.

Давлят ощутил легкий щелчок в плечо и прижался к земле. К счастью, пуля почему-то срикошетила, оставила лишь дырку на полушубке. Но другая цвиркнула над самым ухом, еще одна шмякнулась под носом. Пришлось быстро сползти в воронку. Рванул на себя и Самеева, но, увы, Махмуд не подавал признаков жизни.

А бой между тем разгорался. Рота Давлята сыграла роль штурмовой группы, следом за которой устремился полк и пошла на прорыв вся дивизия. Подобные группы широко и смело действовали в дни решительного штурма линии Маннергейма. По слову комиссара полка Михаила Васильевича Мартынова, они высекали искру, из которой возгоралось негасимое пламя победы.

В один из моментов боя комиссар оказался рядом с Давлятом и Волковым.

— Челноком или молнией? — весело подмигнул он Волкову.

— Ну-тка, — ухмыльнулся красноармеец и двинулся короткими перебежками вперед.

Каждый испытывал необыкновенный душевный подъем. Давлят шел вместе со своими бойцами. В сражении у финского дзота он застрелил из «ТТ» двух пулеметчиков, а с третьим, офицером, пришлось побороться. Чертяка оказался здоровым, с огромными ручищами. Давлят добил его после того, как их обоих свалило взрывной волной грохнувшего рядом снаряда.

— Товарищ лейтенант!.. Лейтенант! — схватил Давлята за плечо донбассец Клим.

Давлят приподнялся на руках.

— Ф-фу, — выдохнул Клим. — А я думал… — И, махнув рукой, облегченно засмеялся.

— Погляди, дышит еще?

— Не, — сказал Клим, несколько раз тряхнув офицера и перевернув его на спину.

Давлят не мог стоять, его шатало. Он прислонился к стене взятого дзота. Перед глазами плясали черные мошки.

— Что с вами? — донесся будто издалека голос Клима.

Скрипнув зубами, Давлят напрягся и оторвался от стены. В уши снова ударил треск сражения, и перед взором прояснилось.

— Ничего… — Давлят заставил себя улыбнуться. — Пойдем, Клим…

Но не сделал и двух шагов, как резкая боль пронзила все тело, полыхнула ядовито-желтой вспышкой в мозгу, Давлят потерял сознание.

Клим подхватил его обмякшее тело, дотащил до санитаров.

Оказывается, минный осколок угодил Давляту в бедро, застрял близ самой кости. Не зная, задета ли кость, и видя, что после перевязки Давлят не приходит в себя, его уложили на носилки и с первой же санитарной машиной отправили в полевой госпиталь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Война с белофиннами неожиданно затянулась, что было на руку тем империалистическим кругам, которые все еще надеялись организовать «крестовый поход» на нашу страну. Англо-французские правители восприняли это как дар судьбы. Не предпринимая активных боевых действий против фашистской Германии, они развернули бешеную антисоветскую кампанию, стали формировать в помощь финнам экспедиционные корпуса и открыто обсуждать планы вооруженной интервенции, называя те жизненно важные пункты СССР, которые намерены захватить в первую очередь. При этом они слепо верили, что Гитлер повернет свои силы с запада на восток.

Угроза была вполне реальной, и поэтому возникла необходимость пополнить ряды Красной Армии. В Таджикистане, как и по всей стране, из числа военнообязанных, в первую очередь тех, кто прежде уже служил в армии, создавались резервные части.

В один из зимних дней принесли повестку и в дом Шо-Карима. Бибигуль испугалась, что останется одна-одинешенька. Как будет жить, кто присмотрит за ней и поможет? Какой ни на есть Шо-Карим, все-таки муж, хозяин дома, голова! Ведь недаром сказано, что дом без мужчины — голая степь. Уйдет Шо-Карим на войну, как однажды ушел Султан, вечная память ему, и жизнь совсем пойдет прахом, хоть сразу ложись в могилу.

Так и сказала Бибигуль Шо-Кариму, обливаясь слезами. Он в ответ захорохорился, с усмешкой говорил, что не боится ни черта, ни дьявола, и если ему есть из-за чего горевать, то только… да, из-за нее, Бибигуль. Ей одной и вправду не прожить. Но что поделать? Не хочет, да вынужден. Вот если бы она пошла просить, то кто знает, авось учли бы, что больна; не помогут справки, может быть, вспомнят заслуги первого мужа…

Бибигуль ухватилась за это и принялась обивать пороги сельсовета, военкомата, райисполкома… Соседка ее, моложавая вдова Саида-Бегим, разводила руками.

— Ну и странная вы женщина, соседушка, никак не пойму! Вчера плакались, что пьет и гуляет, кляли на чем свет стоит, а теперь бегаете, чтобы удержать под боком!

— Ох, Бегимджон, где уж вам понять меня! — отвечала Бибигуль дрожащим голосом. — У вас, слава богу, дети, а я одинока… Да будь рядом со мною ребеночек, я б горя не знала, никуда б не ходила, ни о чем не беспокоилась бы! Наказал меня бог за неведомые грехи, потеряла я счастье свое, милого сына-сыночка… — принималась она причитать.

Шо-Карим возвращался поздно вечером, выжидающе глядел на нее. Чем меньше оставалось до назначенного срока явки на призывной пункт, тем больше проявлялся терзавший его страх. Он уже не говорил, что хочет остаться ради жены.

— Волк думает об овце, овца — о душе, — сказал он Бибигуль с пьяной ухмылкой, выслушав ее рассказ об очередном неудачном хождении в сельсовет, военкомат, райисполком и даже в райком партии. — Тоже мне отун[22]… Стоило учиться, если не можешь втолковать им так, чтобы проняло!

— Вы, мужчины, не можете добиться, чего же требовать от меня? — вздохнула Бибигуль. — Куда ни приду, все сочувствуют, но говорят, что помочь ничем нельзя: нет веских законных оснований. Муж, говорят, человек здоровый, детей нет, будет нужда — государство поможет.

— Детей нет! — ухватился Шо-Карим за слова. — Были б дети, не пришлось бы бегать. Лишила ты меня этой радости, не дала… О боже, за что ты меня наказал!

Бибигуль вспыхнула:

— Перестаньте пьянствовать, тогда, может, и услышит господь.

Шо-Карим поднял на нее красные от водки глаза, заскрежетал зубами, сжал кулаки. В последний момент что-то удержало его от того, чтобы пустить руки в ход. Он по обыкновению грязно выругался, тяжело поднялся с места и, хлопнув дверью, ушел утешаться новой порцией спиртного.

В то утро, когда надлежало явиться на призывной пункт, Шо-Карим поднялся с помятым, осунувшимся и белым, как мел, лицом. Руки его тряслись.

— На, — протянул он Бибигуль несколько увесистых пачек денег. — Спрячь… Суждено еще жить — вернусь, а нет… — Голос его сорвался на всхлип, подбородок задрожал, глаза увлажнились.

Бибигуль тоже пустила слезу.

— Оставьте себе, в дальних краях вам деньги будут нужнее, — сказала она.

— Ты бери, бери, у меня есть… Видит бог, ради тебя старался, чтоб горя не знала, нужды…

— Мне от века назначено горе. Об одном теперь только думаю: чтобы было кому прибрать мой труп.

— Э-э, мне это надо сказать — не тебе… Дурак я, ушел бы в свое время на ту сторону, за Пяндж…

— Что вы сказали? — разом изменилась в лице Бибигуль; сердце, показалось ей, выскочит из груди. — Этого еще мне не хватало!.. Идемте, пора.

Шел мокрый снег, улицу развезло. Шо-Карим то спотыкался, то скользил, то застревал в липкой грязи. Временами Бибигуль чуть ли не тащила его на себе.

Всех мобилизованных привезли в Сталинабад, на сборный пункт республиканского военкомата, но тут вышла какая-то заминка и им объявили, что к месту назначения отправят через несколько дней.

Шо-Карим воспрянул духом. Коли бог дал отсрочку, чего ж не воспользоваться? Надо поискать ходы-выходы здесь, авось помогут сталинабадские друзья-собутыльники. А нет так нет, хоть нагуляется вволю!

— Один раз, осмелюсь донести, живем, — разглагольствовал он в своей подвыпившей компании. — Сколько осталось гулять, только богу известно, поэтому не будем терять времени.

— Эх, — вздыхала его подружка Бустон-хон, — дал бы раньше знать, избавила бы тебя от этой беды.

Опьяненный вином и ласками, Шо-Карим скалил зубы:

— Неужто твоя власть так велика? Или правду говорят, что куда черт не дойдет, туда он женщину пошлет?

— Черт не черт, а помочь бы могла.

— Ну да? — разом отрезвел Шо-Карим. — А теперь… неужели ничего нельзя сделать теперь?

— Сделать-то, наверное, можно, да если изо всех оставят тебя одного, как бы не случился скандал. Дело, сам понимаешь, связано с риском.

— Э-э, осмелюсь донести, какое дело бывает без риска! Попробуй, дорогая, я согласен на все.

— Ой, не знаю, — наморщила лоб Бустон-хон. — Право, не знаю… Разве только сперва посоветоваться?

— Когда? — нетерпеливо спросил Шо-Карим.

Бустон-хон чуть приподняла густо насурьмленные брови, скривила в усмешке толстые, яркие губы.

— Ах, какой торопливый! Представляю, как мучился девять месяцев в мамочкином животе!

Но не до шуток было Шо-Кариму, он взмолился:

— Душа моя, да взять мне все твои беды на себя, ведь на мосту Сират[23] стою, одна надежда на тебя. Не дай…

— Дай, не дай, — раздраженно прервала Бустон-хон, — а чего ради мне возиться с тобой, зачем мне эта морока — если все устроится, если твой ишак пройдет через грязь, все равно опять заспешишь к своей женушке.

— Милая, да ты только помоги, век буду твой, с потрохами!

— А с деньгами как?

— Немного найдется.

— Немного, — фыркнула Бустон-хон. — За немного и кошка не выйдет на солнце!

— Не бойся, найду! — сказал Шо-Карим и вывалил все имевшиеся при нем деньги на стол.

Бустон-хон даже не глянула на них, но тон мгновенно сменила и опять опьяняла жаркими ласками. По ее совету он не явился, как надлежало, утром в военкомат: обещала пойти сама и сказать, что заболел.

Появившись утром в столовой, которой заведовала, и отдав нужные распоряжения, Бустон-хон занялась устройством дел Шо-Карима. Она переговорила с тремя-четырьмя знакомыми, которые в ее кругу считались нужными людьми, и некоторых пообещала отблагодарить. Потом пошла в республиканский военкомат, где у нее тоже были знакомства, правда поверхностные, но это, подумала она, не имеет значения. Главное, чтоб узнали. Она не собиралась говорить с ними ни прямиком, ни обиняком. Думала лишь спросить, нельзя ли отложить на несколько дней отправку ее двоюродного брата Шо-Карима Шо-Рахимова, который со вчерашнего вечера чувствует себя плохо и, если надо, представит справку от врача.

Один из сотрудников военкомата, к которому Бустон-хон обратилась, засмеявшись, сказал, что никакой справки не потребуется, так как ее двоюродный брат и все его товарищи со вчерашнего дня освобождены от призыва и могут возвращаться домой со спокойной душой и чистой совестью.

— Простите, как бы не вышло ошибки, не попал бы в беду… — спросила, внутренне возликовав, Бустон-хон.

— Да вы что, уважаемая, радио не слушаете, газет не читаете? Война подходит к концу, положение изменилось. На что теперь армии лишние люди?

— Ага, конечно… — кокетливо промолвила Бустон-хон. — А как с документами?

— Может завтра прийти и тут получить, не хочет — получит в своем районном военкомате.

Бустон-хон тотчас же помчалась домой, стянула с Шо-Карима одеяло, погнала его умыться, накрыла на стол и, налив ему бокал вина, ухмыляясь, сказала:

— Все в порядке, вояка!

— Так быстро? — не поверил Шо-Карим.

Бустон-хон обожгла его недовольным взглядом, сердито сказала:

— Другой благодарности я не ждала.

Шо-Карим притянул ее к себе, стал осыпать поцелуями ее лицо, волосы, шею и просить прощения, клясться в любви.

— Ну да, после рюмки ты лев, — сказала Бустон-хон, вырвавшись из его рук.

— Нет, без всяких рюмок, кому хочешь скажу. Вот, вот… — принялся Шо-Карим кидать деньги на стол. — Весь я твой, телом и душой. Делай что хочешь.

Бустон-хон пожала плечами.

— Я уже говорила, что только ради твоей распрекрасной души и кошка не вылезет на солнце.

— Говори, сколько тебе надо.

— Не мне, а тому, кто взялся спасать тебя.

— Я понимаю… Сколько он хочет?

— Пять тысяч, — сказала Бустон-хон и, отвернувшись к зеркалу, стала поправлять прическу.

Шо-Карим принялся лихорадочно считать деньги.

— Здесь почти семь, — сказал он.

— Лишние пусть радуют хозяина, — даже бровью не повела Бустон-хон.

— Ты им хозяйка, дорогая моя, возьми.

— Хватит пяти тысяч, остальные держи при себе.

— Пожалуйста, — протянул Шо-Карим деньги.

Бустон-хон сунула их в сумку и сказала:

— Но ты четыре-пять дней не выходи на улицу, чтоб не попасться кому на глаза.

— Хорошо, милая, — покорно произнес Шо-Карим и спросил: — Ты скоро вернешься?

— Передам деньги, часа два-три буду занята на работе, потом забегу на базар…

— Долго! — вздохнул Шо-Карим.

Бустон-хон подарила ему обворожительную улыбку и ушла. Заперев за ней дверь, Шо-Карим повалился на диван.

На этом черном, массивном диване с тяжелыми, жесткими валиками, с высокой спинкой и полкой с зеркальными шкафчиками по бокам Шо-Карим стал проводить целые дни. А дома, в Пархаре, ждала его Бибигуль. Никто не мог внятно сказать ей, куда он запропастился. Те, кто уходил вместе с ним, отвечали, что знают одно: в тот день, когда их отпустили по домам, Шо-Карим в военкомате не появлялся.

Не зная, что и думать, Бибигуль решилась поехать в Сталинабад. Она умолила директора совхоза дать ей в помощь одного из работников и вместе с этим спутником прямо с автобуса направилась в республиканский военкомат. Здесь они попали к тому самому сотруднику, с которым беседовала Бустон-хон, и он сказал им, что и в глаза не видел Шо-Карима Шо-Рахимова и знает о нем только по документам да еще по тому, что некоторое время назад им интересовалась другая женщина.

— Какая женщина? — торопливо спросила Бибигуль.

— Вроде бы его двоюродная сестра.

— Какая сестра? — Бибигуль стало душно, кровь отхлынула от лица. — Нет же у него тут родственников.

Сотрудник военкомата пояснил, что эта женщина заведует столовой на колхозном рынке и приходила сообщить, что Шо-Рахимов занемог, сам явиться не может, два-три дня тому назад его документы вернули в райвоенкомат.

Бибигуль и ее спутник пошли на базар. Нужная им столовая оказалась у самого входа. Но заведующей на месте не было.

— Они тут редко бывают, их дело — бегать по конторам да базам, — сказала буфетчица, как видно, сильно почитавшая заведующую: иначе, как во множественном числе третьего лица, она о ней не говорила.

Бибигуль спросила ее домашний адрес.

— Не знаю, дома они сейчас, не дома… Простите, а вы кем им приходитесь?

— Родственниками, — ответил спутник Бибигуль.

— Моя фамилия, — сказала она сама, — Сафоева, звать Бибигуль. Спросит заведующая — скажите.

Получив адрес и узнав, как добраться, они направились к автобусной остановке. Сердце Бибигуль громко стучало. «Неужели, — спрашивала она себя, — Шо-Карим пал так низко? Мне только этого не хватало. Стыд-то какой, господи!.. Да как появлюсь в доме чужой женщины, и еще не одна, с совхозным работником?.. Нет, я не вынесу такого позора! Если уж идти, то лучше одной. Да, одной… Взять себя в руки, спокойно, все разузнать. Главное — сохранить достоинство, не унизиться перед подлецом. Пусть, если есть еще в нем капля совести, сам казнит себя…»

Бибигуль остановилась.

— Вы что? — спросил ее спутник.

— Я вспомнила, есть у мужа родственница… не двоюродная сестра… другая, — вымолвила Бибигуль, уставившись в землю. — Я думаю, вам надо… у вас, наверно, свои дела… — И выпалила с таким чувством, будто бросилась в ледяную воду: — Мне лучше пойти одной!

— Я только посажу вас на автобус, — просто ответил спутник.

Минут через двадцать Бибигуль уже стояла перед голубой калиткой, вделанной в глинобитную ограду средней, с человеческий рост, высоты. За оградой стоял на каменном фундаменте небольшой квадратный домик, стены которого тоже отливали голубизной. Два окна его смотрели на Бибигуль, между ними была обитая черным дерматином дверь. Во дворе раскинул голые ветви корявый тутовник и ходили, роясь в неприбранных за зиму, почерневших листьях, куры.

Покусав губы и уняв волнение, Бибигуль постучала. Ей откликнулась громким лаем небольшая дворняга с острой мордочкой. Собака стала носиться от дверей домика к калитке и обратно.

— Кто там? — наконец услышала Бибигуль.

Она увидела в дверях пышную женщину в голубом цветастом халате и в такой же косынке на черноволосой голове. В глаза бросились и карминные губы, насурьмленные брови, спустившиеся чулки на белых ногах… Это была мудира[24], как мысленно назвала Бибигуль хозяйку дома Бустон-хон.

— Ассолому алейкум, — вежливо произнесла Бибигуль, как только Бустон-хон отворила калитку.

Бустон-хон, не отпуская ручку калитки, лениво разжала губы и что-то процедила сквозь зубы: из-за лая собаки Бибигуль услышала только свистящий звук: «…с-с». Мудира, словно нарочно, не отгоняла дворнягу, даже не прикрикнула на нее, всем своим видом выказывая нетерпение.

— Злая у вас собака… — выразительно, с затаенным смыслом, произнесла Бибигуль.

— Да, — выдавила из себя Бустон-хон, словно бы догадываясь, кто перед ней. Переступив порог, она закрыла за собой калитку.

Собака забесновалась.

— Простите, я побеспокоила вас, — сказала Бибигуль.

— Мне не привыкать, — сердито ответила Бустон-хон. — Какое у вас ко мне дело?

— Дело… — Бибигуль в упор посмотрела на нее острым, пронзительным взглядом. — Я жена Шо-Карима Шо-Рахимова…

Щеки Бустон-хон сперва побледнели, потом покраснели, став одного цвета с накрашенными губами. Воровато забегали ее большие, подведенные сурьмой глаза и запылали белые уши, украшенные массивными, в виде ромба, золотыми серьгами.

— Откуда мне знать вашего Шо-Карима Шо-Рахимова?! — вздернув круглым плечом, попыталась схитрить Бустон-хон.

— Того Шо-Карима, из-за которого вы ходили в военкомат. Будто он болеет в вашем доме, у двоюродной сестры, — насмешливо пояснила Бибигуль.

Бустон-хон чуть не сделалось дурно. Она почувствовала себя лисой, угодившей в капкан, покрылась холодным, липким по́том. Бибигуль терпеливо ждала.

— Вы, женщина!.. — хриплым голосом произнесла Бустон-хон. — Не можете удержать мужика — не срывайте зло на других. Если сама упустила, себя и вини.

— Вот тебе на! — развела Бибигуль руками. — Как сорока…

— А ты не суй свой нос, как вонючая кошка! — взвизгнула Бустон-хон так, что остановились прохожие и повысовывали головы соседи.

Бибигуль сумела сдержать свой гнев.

— Не сердитесь, мудира, — сказала она. — Я понимаю вас. Нелегко быть, — и будто влепила пощечину, — вдовой!

Она повернулась и пошла.

Бустон-хон, задохнувшись от ярости, что-то прохрипела вслед, грохнула калиткой и так пнула ногой осипшую дворнягу, что к той снова вернулся голос и она заскулила на всю улицу.

Через два дня Шо-Карим возвратился домой. Бибигуль не сказала ему ни слова. Он сам согрел воду и умылся, сам достал чистое белье и переоделся, а когда попытался заговорить, Бибигуль ушла к соседке Саиде-Бегим.

Только в райцентре, после встречи с товарищем, вместе с которым его призывали в армию, понял Шо-Карим, как коварно поступила с ним Бустон-хон и как из-за этого осрамился перед женой. Но урок не пошел ему впрок: как говорится, он с коня слез, а за стремя держался и теперь пил якобы от обиды, что оказался таким глупцом-дураком.

Бибигуль было все равно. И без того чуть тлевший огонек супружеского чувства окончательно угас. При Шо-Кариме она крепилась, но, оставаясь одна, горько рыдала и снова и снова оплакивала как в воду канувшего сына Давлята, который мог бы быть ее заступником, ее радостью и счастьем… Но земля оказалась твердой, а небо высоким — впустую рыдала она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Первое, что увидел Давлят, когда очнулся, — белый-пребелый высокий потолок. Белизной сверкали и стены. Белыми были и бинты на правой ноге, которая покоилась, точно новорожденный в пеленках, на мягкой и тоже белой подушке. Комнату заливало яркое солнце. Давлят обвел ее взглядом: койки, койки, ряды коек с ранеными, у одних перевязаны голова и шея, у других — рука, нога или грудь. С одних коек звучали глухие стоны, с других доносились либо храп, либо тяжелое, прерывистое дыхание.

Восстановив в памяти шаг за шагом картину боя, Давлят, однако, так и не вспомнил, в какой момент его шарахнуло минным осколком. В ногу и в руку, как когда-то отца, комиссара Султана Сафоева. Отец был ранен пулей, умер от гангрены. Нет, конечно, ему, Давляту, вряд ли грозит смерть, но, чего доброго, может остаться хромым, выйдет из строя. Демобилизуют по чистой, и что же будет делать тогда на гражданке? Не сядет же на шею Наталье и Максиму Макаровичу с Оксаной Алексеевной, придется овладевать какой-нибудь профессией, то есть, по существу, строить жизнь заново, искать в ней для себя новое место. Обидно…

Давлят скрипнул зубами. Но тут перед его мысленным взором встал Махмуд Самеев, маленький, смелый, невозмутимый Восьмушка, и в ушах зазвучали его слова о верности в любви. «Если любят — дождутся», — сказал он о невестах и женах. Но, увы, как бы его ни ждали, он не вернется. Осталась его юная жена, наверное, почти еще девочка, молодой вдовой, и еще долго будет кровоточить ее душевная рана, ибо таких, как Махмуд, забывают не скоро.

«А что другие бойцы?» — спрашивал себя Давлят, вспоминая и горячего, юркого Сурена Казаряна, широкоплечего донбассца Клима Пархоменко, богатыря сержанта Харитонова, веснушчатого связиста Петю Семенова, круглолицего красноармейца Волкова, говорившего «ну-тка»… Вся рота показала себя с наилучшей стороны, с честью выдержала трудное испытание, а это было так важно… очень важно и очень нужно для него, лейтенанта Сафоева, державшего экзамен на командирскую зрелость. Раздумья Давлята прервало появление медсестры со шприцем в руке. Несмотря на то что морщины давно уже сплели сетку вокруг ее карих лучистых глаз, она выглядела в своем белом халате удивительно стройной и обаятельной.

— Здравствуйте, товарищи, — произнесла она мягким, певучим голосом и направилась к Давляту. — Сделаю вам укол… Меня зовут Зинаидой Петровной. А вас — Сафоев, Давлят Султанович, не так ли?

— Так, — отозвался Давлят. — Тяжелая у меня рана?

— Нисколечки. Еще и плясать бу-удете, — пропела Зинаида Петровна. — Крови просто много потеряли.

— А что это за госпиталь? Где?

— Прифронтовой. Как станет получше, отвезут в Ленинград.

— Зачем?

— А чтоб на ноги скорее поставить, — улыбнулась Зинаида Петровна и так ловко сделала укол, что Давлят даже не почувствовал.

— Мне и здесь хорошо, — сказал он.

— И-и, ми-илый, да тут повернуться будет негде, — многозначительно произнесла Зинаида Петровна, и Давлят понял, что она имела в виду — мучнисто-белое лицо его слегка зарумянилось.

— Уже? — выдохнул он.

— Начина-ается, — сказала Зинаида Петровна и, потрогав мягкой, прохладной ладонью лоб, с материнской лаской прибавила: — Сосни, миленький, набирайся сил…

Но какой тут сон! Внутреннее ликование охватило Давлята. «Начинается, наконец-то начинается решительный штурм этой проклятой линии Маннергейма! Наконец-то покажем свою силу, ударим всей мощью! — говорил он себе и себя же спрашивал: — Как там дерется наш полк? Как моя рота?..»

Через неделю его перевезли в Ленинград, где вскоре разрешили вставать. Он ходил, опираясь на костыли, и начинал день с обхода соседних палат, надеясь встретить однополчан. Сперва он гулял по своему этажу, потом научился спускаться и подниматься по лестнице и однажды, взобравшись на четвертый этаж, столкнулся нос к носу с капитаном Абдуллиным, адъютантом штаба своего батальона. У Абдуллина была перевязана правая рука — пуля раздробила лучевую кость.

— А тебя, приятель, чуть не занесли в списки погибших, — сказал он Давляту после того, как, неловко обнявшись, уселись на скамеечке в коридоре и на радостях задымили папиросами «Казбек».

— Кто это так торопился? — усмехнулся Давлят.

— Кто-то сказал Сухареву, да хорошо, санитар подоспел, тот, что сдавал тебя в госпиталь, иначе ушла б похоронка.

Давлят представил, как восприняла бы Наталья извещение о его гибели, и нахмурился.

— Ничего, — сказал Абдуллин, — значит, будешь долго жить. Тебе легче, чем мне: кость не задета.

— Что нового в полку? — перевел Давлят разговор.

— А ты не знаешь?.. Хотя да, тебя уже не было. Сменили командира полка…

— Полковника Хохлова?!

— Вместе с нашим комбатом Сухаревым.

— Ну да?

— Вызвали обоих в штаб дивизии, больше мы их не видели.

— А кого назначили?

— Вместо Хохлова подполковника Тарасевича, вместо Сухарева… — Абдуллин улыбнулся и, показав глазами на свою перевязанную руку, сказал: — Пока была цела, командовал я. Кто теперь — не знаю.

— Ну, а моей ротой? — спросил Давлят.

— Оперативник из штаба дивизии. Но знаешь, лейтенант, твои бойцы искренне уважают тебя. Один даже сказал: «Будем драться по-сафоевски…» Да, вылетело из головы: ведь здесь должен быть связист из твоей роты, нас вместе доставили.

— Петя? Семенов?! — воскликнул Давлят.

— Он самый. Ему тоже зацепило руку, локтевой сустав…

— Где же он? В какой палате?

Абдуллин не знал. Давлят попросил узнать об этом проходившую мимо медсестру, и не прошло двадцати — двадцати пяти минут, как Петя Семенов явился собственной персоной. Серый больничный халат висел на нем мешком, левая рука на перевязи, резче обозначились на малокровном, осунувшемся лице веснушки, но глаза, большие и серые, по-прежнему сияли задором.

— Закуривайте, товарищ лейтенант? — сказал он, смеясь, после бурных восклицаний и горячих расспросов и достал из кармана знакомый Давляту, расшитый шелком кисет.

— Сберег?

— А как же иначе, товарищ лейтенант! Помню ваши слова, что мир — место надежд, и берегу пуще глаза.

Давлят объяснил Абдуллину, что Петина мать дала сыну этот кисет как талисман, и сказал:

— Кури из него, капитан, священный кисет… — Потом вновь обратился к Пете: — Как там наши ребята?

Петя горестно покачал головой, глухо ответил, что многие выбыли — кто убит, а кто ранен, — и назвал в числе раненых сержанта Харитонова и Сурена Казаряна.

— А Клим из Донбасса? Пархоменко?

— Был живой…

Они помолчали. Давлят услышал тонкое позванивание в ушах и ощутил, как под бинтами начала пульсировать боль.

— Ну, чего же ты? Рассказывай, — сказал он Пете.

Но Петя только через силу улыбнулся.

— Ты отправил мое письмо?

— В тот же день…

— А что, из госпиталя домой не писал? — спросил капитан Абдуллин.

— Из первого написал, прифронтового, — ответил Давлят. — Да не надо бы было…

— Почему?

— Боюсь, как бы от волнения с женой чего-нибудь не случилось. Она, — зарделся Давлят, — в положении.

— Отцом, значит, станете! — воскликнул Петя.

— Сына ждешь? — улыбнулся Абдуллин.

— А как назовете?

— Будет сын — по отцу, Султаном. А дочь — Бибигуль, как звали мать, — с тихим вздохом ответил Давлят.

В это время в коридоре появились двое рослых мужчин в белых халатах. Впереди неслышно ступала медсестра.

— Вот они все, — раздался ее голос, и Петя, обернувшись, ойкнул.

Радостное изумление отразилось и на лицах Давлята и Абдуллина. В одном из мужчин они узнали командира полка, подполковника Николая Петровича Тарасевича, в другом — комиссара Мартынова Михаила Васильевича.

Тот день оказался первым днем победного завершения войны. Прорыв линии Маннергейма отрезвил бело-финских правителей. Начались переговоры, в результате которых состоялось утверждение условий мирного договора. Граница несколько изменилась, Ленинград — колыбель революции — был прикрыт от угроз агрессоров. Красная Армия с честью выполнила свой долг.

Жизнь вошла в привычное, естественное русло, и люди радовались, что вновь удалось укротить грозное пламя войны, что снова могут спать спокойно, не переживая за близких, служивших в армии, и спокойно работать, и весело отдыхать, любить, рожать и растить детей.

В Ленинграде морозы нет-нет да еще рисовали на стеклах узоры, а в Сталинабаде уже наступила весна. С каждым днем она набирала все бо́льшую силу, быстро поднимая изумрудные травы вдоль арыков и в изумрудные же платья одевая деревья, которые щедро, с веселым грохотом омывала теплым дождем. Не прошло и месяца, как весна, торжествуя, засияла буйным многоцветьем красок. Сочно зеленели улицы-аллеи, благоухали нежно-розовые или белые, как наряд невесты, сады. На окрестных холмах расстилались яркие ковры из травы и алых тюльпанов и маков; склоны гор сверкали пурпуром, и снежные вершины на фоне лазурного неба казались куполами огромных сказочных шатров.

Наталье не давали сидеть дома, мать говорила: «Ходи больше, двигайся», — и Наталья шла в парк или медленно прогуливалась вдоль дома. На душе было покойно и радостно. В голову приходили благостные мысли, и как-то сравнила себя с деревом, на котором вот-вот, не сегодня, так завтра, созреет необыкновенной сладости плод. «Это счастье, — подумала Наталья, — да, великое, ни с чем не сравнимое счастье — носить под сердцем ребенка и дать ему жизнь, как дают корни ветвям; жизнь, которая будет продолжением твоей, и не только твоей, а всех тех, кто в свое время давал жизнь тебе, тех бесчисленных поколений рода, который стоит за тобой. Ребенок — твой мост в грядущее, твои надежды, радость, мечта. Недаром ведь было сказано:

Ребенка любит мать сильней всего на свете

И молит смерть послать ей ранее, чем детям…»

Наталья родила ночью, под веселый шум майского ливня, который таджики называют «оби найсон» — весенней благодатной, живительной влагой, и как только Оксана Алексеевна принесла из роддома радостную весть Максиму Макаровичу, обратившись к нему со словами «дед», Максим Макарович помчался на почту дать телеграмму Давляту. Он написал ее от имени новорожденного:

«Дорогой папочка поздравляю тебя новым благородным званием отца надеюсь поспешишь увидеть меня уже соскучился приезжай скорее твой комиссар-заде Султан».

Получив телеграмму, Давлят ощутил, как пробежала по телу легкая счастливая дрожь, громко и радостно засмеялся, закричал «ура» и побежал к капитану Абдуллину и Пете Семенову, позабыв трость, с помощью которой ходил последние две недели. Ноги несли его скоро, будто и не было никогда никакой раны.

Вскоре Давлят выписался из госпиталя и, получив отпуск, поехал домой.

В квартире Мочаловых теперь все время витал голубь радости. Черноволосый и большеглазый младенец с круглым личиком умилял домочадцев. Оксана Алексеевна хотела было запретить брать его на руки, но попытка оказалась весьма робкой, так как она и сама не удерживалась от искушения. А Натальина сестра Шура, будь у нее время, вообще не отходила бы от колыбели, сюсюкая с малышом и напевая ему песенки.

Глядя на сына, Давлят постепенно проникался новым, каким-то необыкновенным чувством, словно бы сотканным из изумления, гордости, тревог и надежд. Сын — отпрыск его, и он думал, что всегда и во всем должен быть в ответе за сына и всегда и во всем, до последнего дыхания, держать в чистоте свое имя, ничем не запятнать свою честь, чтобы сыну не пришлось краснеть за него. Он должен личным примером воспитывать сына, растить из него человека, гражданина, достойного продолжателя славных свершений отцов.

«Но много ли дано свершить мне?» — спрашивал Давлят себя, и сердце его сжималось и начинало трепыхаться как птица в силках. Перед мысленным взором вставали картины из собственного детства — смерть и похороны отца, скорбные глаза матери, искаженное злобой лицо Шо-Карима…

«Я ведь военный, солдат, — думал Давлят, — и может случиться, что малышка Султан тоже рано потеряет отца. Как тогда сложится его судьба? Что будет с ним без меня?»

Но тут Давлят прерывал мрачные мысли. «Мир — место надежд», — говорил он себе и решительно поднимался, выходя на веранду, закуривал и начинал представлять сына то бравым командиром, то ученым, склонившимся над рукописью философского трактата, или инженером-дорожником. Он сажал его за штурвал самолета, поднимал на капитанский мостик ледокола, отправлял в автопробег по просторам страны.

Как и всякому молодому отцу, ему казалось, что его малыш растет не по дням, а по часам.

— Нет, вы посмотрите, какой сильный! — призывал он всех восторгаться, положив Султану на ладошку палец и сияющими глазами следя за тем, как сжимаются и разжимаются его крохотные пальчики.

— Эх, если бы не бури земные!..

Однажды Давлят вышел покурить, но зажечь папиросу не успел, так как в дверях появился незнакомый военный. Козырнув, он протянул Давляту пакет:

— От начальника гарнизона.

Быстро вскрыв пакет и пробежав глазами бумагу, Давлят сказал:

— Спасибо, товарищ старший сержант, сейчас приду. Можете быть свободным.

— Что? — спросила Наталья, когда посыльный ушел; этот вопрос застыл в глазах у всех домочадцев.

— Нужно срочно вернуться в часть.

— Зачем?

— Узнаю у начальника гарнизона, — ответил Давлят и, не заходя в комнату, ушел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Через три месяца после окончания войны с Финляндией часть, в которой служил лейтенант Давлят Сафоев, была передислоцирована в Кобрин, один из древнейших городов Белоруссии, расположенный у начала Днепровско-Бугского канала (прокопа, как говорили местные жители), в окружении темно-зеленых, необычайно густых лесов и светлых, пронизанных солнцем ольшаников, сосновых боров, серебристых озер и пестрых лугов.

Весь край зовется Полесьем, и людям, которые, подобно Давляту, попали сюда из горных теснин либо однообразных степных просторов и никогда прежде не видали, скажем, изумрудно-прозрачной кудрявой кроны граба или таких необозримых заливных лугов в пышном разнотравье, этот край показался сказочно красивым.

Давлят был в восторге и от города, утопающего в садах, и от его живописных окрестностей. Он радовался, как ребенок, встречам с боевыми друзьями-однополчанами, которые, отлежавшись в госпиталях и побывав в быстролетных отпусках, один за другим возвращались в родную часть. Легко представить его изумление, сменившееся бурным восторгом, когда однажды в перерыве между занятиями перед ним будто из-под земли появился… Махмуд Самеев.

— Восьмушка?! — сорвалось с языка у Давлята. — Откуда?

— Из дома, товарищ лейтенант! — ответил Самеев. Давлят сгреб его в охапку, горячо расцеловал. Вокруг сгрудились бойцы и тоже стали тискать Махмуда.

— Ну, Осьмушка, Осьмушка, а я-то, чудак, думал — амба тебе, — ласково обнимал его и не выпускал, словно боясь, что снова исчезнет, Клим Пархоменко.

— Значит, не все еще дела довели до конца на этом свете, — шутливо ответил Самеев. — Пока не закончим, всевышний под свою крышу не пустит. — Сняв пилотку, он отогнул мочку уха и показал багровый шрам величиной с пятак. — Вот куда попал осколок, чуть-чуть мозга не достал. Тогда б уж наверняка угодил в рай.

— Как чувствуешь себя сейчас?

— Хорошо, товарищ лейтенант. Прошел медкомиссию, побывал в отпуску. Сам доволен и ваша келин[25]… — засмеялся Самеев.

— Вон в чем дело, — прыснул Давлят, а Клим хохотнул и прибавил:

— Кругом повезло!… Ну, брат Осьмушка, с тебя причитается.

— За мной дело не станет, пусть позволит начальство.

— При чем тут начальство? — спросил Давлят.

— А как же, товарищ лейтенант! Без вина ведь не обойтись. Но мало выпьешь — веселье не то, много — устав не велит. Разве что с особого разрешения….

— Я не вправе разрешить, — сказал Давлят, улыбаясь.

— Что же нам делать? — хмыкнул Клим.

— По-моему, набраться терпения. Перенесите это мероприятие на день демобилизации.

— Мудрый совет! — воскликнул Самеев. — Давай, каланча из Донбасса, — обратился он к Климу, которому был по грудь, — и вправду отложим: какой интерес сегодня веселиться, а завтра сидеть на губе?

— Вот чудак! — фыркнул Клим. — Тебя, Осьмушка, ведь даже смерть не берет, а ты гауптвахты боишься… Ладно, бис с тобой, не пойдем на нее. До конца службы осталось не много, на пальцах сосчитать эти месяцы. Вот тогда не отвертишься!

— Решено! — хлопнул Самеев Клима по спине.

Невдалеке от бора, на опушке которого проходили занятия, было поле; оттуда пришел старик с белой, как снег, головой, чуть загорелым морщинистым лицом и когда-то голубыми, а теперь бесцветными, водянистыми глазами под красными, влажными веками. Голову старика покрывала желтая соломенная шляпа с большими полями. На ногах лапти из лыка, ворот и рукава серой холщовой куртки обшиты поблекшей тесьмой, штаны из рогожи выпачканы землей.

— Здравия желаю, пан офицер… Выбатшайте, кали ласка, дозвольте, попрошу вас, — сиял старик шапку.

— Пожалуйста, отец, к вашим услугам, — сказал Давлят, приподнявшись, и показал на место рядом с собой: — Присаживайтесь.

Но старик опустился на траву чуть в сторонке.

— Что желаете, отец?

— Щепоть тютюна…

— Прошу, — вытащил Давлят из кармана папиросы.

— Ой, пан офицер, такие сигары не про меня, — сказал старик, виновато улыбаясь. — Мне бы, с вашего дозволения, это… самосад, — с удовольствием выговорил он по-русски.

Ему тут же протянули несколько кисетов. Шустрее всех оказался Клим, он вручил старику курительную бумагу и насыпал на нее табак.

— Дыми, отец, солдатской махорочкой!

Старик ловко скрутил цигарку, прикурил от поднесенной Климом спички, с наслаждением затянулся и, выпустив дым, сказал:

— От добрая, пан офицер…

— Чем занимаетесь, отец? — кивнул Давлят в сторону поля.

— Пропалываем кукурузу.

— Как тут у вас жизнь?

— Пока неплохо, пан офицер, неплохо… Дал бы бог хороший конец.

— Что, все еще сомневаетесь?

— Мы-то не сомневаемся, да стращают с той стороны, — показал старик на запад, в сторону, где всего лишь в пятидесяти — шестидесяти километрах пролегла наша новая граница.

— Германцев, что ли, имеете в виду?

Старик ответил не сразу. Он сделал несколько глубоких затяжек, щурясь, поглядел на солнце и перевел взгляд на траву, среди которой сновали муравьи, опять затянулся и только потом тихим, мягким голосом проговорил:

— Имею в виду всех буржуев, пан офицер…

Бойцы взирали на него с любопытством. Хотя и не привыкли еще к звучанию белорусской речи, но почти все понимали, как понимал по-русски старик.

— Буржуев? — переспросил Клим и, сжав кулачище, сказал, чтоб старик понял более точно, по-украински: — А мы нэ из лекливого десятку, дид, на удар витповидаем втриче сильнэйшим.

— Ага, з Украины? — оживился старик. — А пан офицер кто? Русский?

— Нет, — ответил Клим, — наш товарищ лейтенант из Таджикистана. А вот этот красноармеец, Махмуд Самеев, из Узбекистана.

Старик удивленно глядел на Клима. Цигарка в его руке догорела. Он гулко кашлянул и сказал:

— Прежде слышал… польские паны офицеры нам говорили, что русские посылают в солдаты вместо своих детей инородцев. Это что же, выходит, не совсем брехали? Из этих подвластных племен?..

Громовой, многоголосый хохот остановил старика. Он так и остался с открытым ртом.

Давлят смеялся вместе со всеми, но в то же время в его душе поднималась волна гнева. Только сознание, что не старик повинен в клеветнических измышлениях, не дало выплеснуться этой волне. Подавив ее, Давлят, с помощью Клима, взявшего на себя роль толмача, стал втолковывать старику элементарную политграмоту.

— Нет у нас инородцев, отец! — веско произнес Давлят. — Посмотрите на красноармейцев, они представители разных национальностей. Большинство — русские и украинцы, в других ротах есть белорусы. И вместе с ними служат таджики, армяне, узбеки, осетины… сыны многих других народов, отец, не племен!

Старик приподнял свои дряблые, красные веки и уставился на Давлята округлившимися глазами. В эти минуты его изборожденное морщинами лицо было похоже на кору могучего, разлапистого дерева, под которым сидели.

— Простите, пан офицер, виноват… — забормотал старик, когда Давлят умолк. — Не видали под панами ничего стоящего, кроме этой скудной землицы под ногами да пустого неба над головой. Откуда нам было знать, что делалось на белом свете?

— Ничохо, дидусю, поступово узнаешь, — сказал Клим.

— Э-э, — махнул старик широкой, короткопалой рукой с припухшими суставами и вздохнул: — Наше время прошло, назад не вернется. Нынче пусть узнают дети да внучата и правнуки.

Между тем к краю поля подошел приземистый человек в серой клетчатой куртке и в соломенном канотье. Старик не видел его — сидел спиной. Мужчина снял шляпу, утер платком пот со лба.

— Эй, Юзеф! — зычно крикнул он. — Ты работать пришел или прохлаждаться в тени?

Старик вздрогнул, торопливо вскочил.

— Кто это? — спросил Давлят.

— Сын управителя, хозяина здешних мест, пан Родзинский…

— А где сам хозяин?

— Пропал. Как вы подходили, куда-то уехал…

— Чего же сын не сбежал? — насмешливо вставил Клим.

Старик пожал плечами:

— Кто знает… Каждый живет своим умом…

Содрав с головы шляпу и согнувшись в поклоне, он стал медленно пятиться, затем развернулся и затрусил к Родзинскому. Давлят и все бойцы проводили его долгим, задумчивым взглядом. Наблюдая, как он с непокрытой головой подходил к сыну бывшего хозяина — бочком, прижав руки к груди, — Давлят сдвинул брови. На его взволнованном лице отразилось чувство жалости. «По капле выдавливают люди из себя рабов, по маленькой капле, — с горечью подумал он и грустно усмехнулся: — Цивилизованная Европа…»

…В свободные от службы часы Давлят вместе с товарищами знакомился с достопримечательностями Кобрина и его живописными окрестностями. Очарованный, он писал Наталье:

«Ах, милая Ната, жаль, что у меня нет литературного таланта, иначе я так изобразил бы этот прекрасный, дивный край с его изумрудно-зелеными садами и лесами, прозрачно-голубыми реками и озерами, золотистыми полями и нежно-коричневыми мшистыми болотами, что, прочитав, ты сказала бы: «Наверное, одна из дорог в рай начинается здесь».

А сколько в Кобрине исторических мест! Ведь Кобрин когда-то был пожалован императрицей Екатериной II в вечное владение полководцу Суворову за военные подвиги во славу родины. Суворов жил здесь несколько лет в деревянном доме, который сохранился до сих пор.

Есть и памятник Отечественной войны 1812 года. Он стоит в очень красивом месте, среди деревьев, и выложен из гранита; на верху пирамиды расправил крылья орел, в клюве у него лавровый венок. Этот памятник поставлен в честь героев, которые в июле 1812 года одержали под Кобрином первую победу над войсками Наполеона.

Дорогая моя! Я пишу обо всем этом, так как знаю — ты будешь восторгаться вместе со мной, никогда не останешься равнодушной. Пожалуй, только теперь я, кажется, осознал, как велика и прекрасна моя страна, и начинаю понимать, что такое историческая преемственность. Суворовские чудо-богатыри и герои 1812 года сквозь даль времен передают нам отвагу и честь, верность долгу, бескорыстие в служении Отечеству. Эти уроки нужны всегда, их значение трудно переоценить. Я прихожу к мысли, что в грозных испытаниях человеку не обойтись без опоры на родную историю.

Видишь, родная, твой Давлят становится философом. Ты улыбаешься? Но здешняя природа возвышает и располагает к раздумьям. Знаешь, где я пишу это письмо? В лесу, милая Ната! Примостившись на пне, под звонкую трель соловьев. Воздух чистый и свежий, все кругом благоухает, трава и деревья умыты дождем. Дождь шел два дня, сегодня небо безоблачное, солнце нежаркое, ласковое, и лучи его тоже как бы освежают, и хочется беззаботно броситься на зеленый ковер и лежать под этими лучами.

Но есть, милая, и места, в которые еще не ступала нога человека. Наш с тобой любимый Тургенев (кстати, перечитываю «Дворянское гнездо») сравнивал Полесье с морем и писал, что здешними вековыми лесами природа словно бросает вызов человеку — я, дескать, вот царствую, а ты заботься о том, как бы не умереть. Едешь, писал он, едешь по этим местам, и начинает ныть сердце, и хочется человеку выйти поскорее на свет и простор, чтобы вздохнуть полной грудью, так как давит его лесная пахучая сырость и гниль.

Такими и остались эти места до сих пор. Но если будут мир и покой, то человек (не мы, так поколение нашего Султана) возьмется за преобразование этих мрачных лесов и непроходимых болот, как взялся и преобразовал нашу Вахшскую долину.

В общем, любовь моя, правильно говорят, что видеть не то, что слышать. Ты приедешь, все увидишь своими глазами и, я уверен, проникнешься теми же чувствами, что и я.

Квартиру обещают со дня на день в самом городе, который, как ты уже знаешь, расположен у начала Днепровско-Бугского канала. Собирайся в дорогу, жди моего вызова.

Как мой Султан? Как папа, мама и наша милая, славная Шурочка? Всех обними за меня, горячо расцелуй. Скажи, что, как устроимся, будем ждать их с нетерпением в гости.

Крепко, крепко целую тебя и Султана.

Твой Давлят.

г. Кобрин, 21 июня 1940 г.».

«Если будут мир и покой…»

Эту фразу Давлят повторил и в письме Максиму Макаровичу, Оксане Алексеевне и Шуре, которое написал тут же, на залитой солнцем лесной полянке в яркой пестроте неисчислимых цветов, названия многих из которых он и не знал.

Читая письмо, Максим Макарович задержался взглядом на этой фразе и со щемящей, ударившей в душу тоской подумал, что мир висит на волоске, спокойная жизнь под угрозой.

Пламя войны уже поглотило Францию, Бельгию, Голландию, Данию и Норвегию, охватило Балканы, перекинулось в Северную Африку. Фашистская Германия не встречала решительного отпора ни на одном из участков боевых действий и наращивала свой военный потенциал за счет оккупированных стран. Большинство европейских государств либо капитулировали, либо стали союзниками Гитлера. Англия оказалась жертвой своей собственной двуличной политики: небо над ней сотрясается от гула немецких самолетов, которые днем и ночью бомбят Лондон и другие города. Вряд ли отсидеться британцам за Ла-Маншем — слишком узкая и ненадежная преграда этот пролив.

Немцы атаковали Норвегию с моря и топят суда не только на Балтике, но даже в Атлантическом океане, далеко от европейских берегов. Топят все подряд — суда военные, торговые, пассажирские, рыбацкие. Это больше похоже на бандитизм, чем на боевые операции…

Максим Макарович с тревогой подумал о том, что город Кобрин расположен совсем рядом с границей, на карте — чуть ли не сразу за узкой, микромиллиметровой лентой реки, по другую сторону которой стоят германские войска, и сжалось сердце, пересохло в горле. Он решил не отпускать Наталью в дорогу одну, проводить ее до самого места.

— Кому-то, мне или тебе, мать, следовало бы поехать, — сказал он жене, сославшись на то, что в дальней дороге Наталье с ребенком будет тяжело, и, улыбаясь, прибавил: — Сдадим с рук на руки, ее — благоверному, Султанчика — отцу…

— Ты угадал мои мысли, отец, — сказала Оксана Алексеевна.

Она с радостью отправилась бы сама, но Шура должна была поступать в институт, и поэтому решили, что поедет Максим Макарович. Как только Давлят прислал вызов, он оформил отпуск без содержания.

Читая в поезде газеты, которые покупал на станциях, Максим Макарович то мрачнел, то внутренне посмеивался над своими страхами. Вид проплывавших за окном вагона городов с дымящимися трубами заводов и зеленых сел, окруженных золотым житным морем, и переполненные вокзалы с их суетой, и беседы с попутчиками — все это отвлекало от грустных мыслей.

Нет, Максим Макарович не мог сказать, что люди беспечны. Они сознавали сложность и напряженность международного положения. Но настойчивость и последовательность, с которой партия и правительство осуществляли миролюбивую внешнюю политику, растущая год от года экономическая мощь страны и вера в то, что, как поется в песне, «Красная Армия всех сильней», ее недавние славные победы над японскими самураями у озера Хасан и белофиннами в Карелии — укрепляли надежды людей на лучшее.

Люди были охвачены энтузиазмом строительства нового мира. Ему ли, инженеру-дорожнику Мочалову, не знать этого? Он бывал во вновь осваиваемых районах Вахшской долины и на трассе Большого Ферганского канала, опыт сооружения которого — методом народной стройки — распространился на прокладке Большого Памирского тракта, где работают с таким неподдельным вдохновением и в такой праздничной атмосфере, что только о счастье и думается.

Эх, если будут мир и покой!.. Если… Слишком шаткая почва для мира: не все зависит от нас, войну нам могут навязать, и поэтому нам надобно всегда держать порох сухим…

На одной из станций, уже за Минском, в вагон сели несколько военных; они проехали, стоя у окна в коридоре, два перегона и сошли. Провожая их взглядом, молодых, плечистых, Максим Макарович удовлетворенно подумал: «Нам есть на кого положиться!» Но потом он перевел взор на Наталью, которая, отвернувшись, кормила Султанчика грудью, и в него, как он говорил сам, «опять вселился проклятый бес сомнений».

— Да-а, далече ты будешь от нас, — сказал он Наталье.

Она засмеялась. Подняла сынишку и, поддерживая одной рукой за спинку, сказала от его имени:

— Кто же виноват, милый дедуля? Ведь вы сами рекомендовали нашему папочке стать военным…

Максим Макарович сделал внуку козу — потянулся к животику двумя растопыренными пальцами, указательным и средним, шевеля ими, баском приговаривал: «А вот коза, идет коза рога-атая…» Наталья не дала щекотать, быстро отвела:

— Не надо, дедуля, мы только поели.

— А-а, тогда спать, — сказал Максим Макарович.

— Сейчас, дедуля… Мама запеленает, и мы будем баиньки… — Наталья положила сына на постель, он засучил пухленькими, в складках, ножками и ручонками. — Ну, Султанчик, не надо баловаться. Дай маме ручку. Вот та-ак… Теперь другую… А мама споет Султанчику песню…

Малыш таращил глазенки с густыми ресничками, будто в свои три месяца все понимал.

Максим Макарович отвернулся. «Далеко будут внук и дочь и зять от нас. Но ничего, — утешал он себя, — мы с Ксаной в свое время тоже пустились в дальнюю путь-дорогу, приехали в Таджикистан. Пусть и дети теперь разъезжают, видят мир, исполняют свой долг. Где бы ни были, лишь бы были здоровы…»

А поезд стучал колесами и мчался вперед, и за окном проносились села с бревенчатыми хатами, в основном крытыми соломой, и поля, на которых местами шла жатва, и луга со стогами свеженакошенного сена, и пронизанные солнцем дубравы, и темные густые леса, и то голубая, то стальная гладь озер и речушек… Белорусская земля многоцветно сияла, но краски не били в глаза, были спокойных, умиротворяющих тонов, и от полноты охвативших его благостных чувств Максим Макарович даже замурлыкал под нос какую-то песенку.

Как он догадался, поезд уже пересек старую границу и шел по недавно освобожденной земле, проводник подтвердил это.

— Скоро приедем, — сказал Максим Макарович Наталье. — Надо бы потихоньку собираться.

— Еще успеете, — сказал проводник.

Но не прошло и часа, поезд только-только остановился на каком-то небольшом полустанке, как вдруг раздался веселый родной голос: «А где тут граждане Мочаловы-Сафоевы?» — и в вагоне появился Давлят.

В первое мгновение Наталья и Максим Макарович растерялись.

— Уже? — вырвалось у Максима Макаровича. — Мы же совсем не готовы…

— Не торопитесь, — радостно улыбнулся Давлят и, горячо расцеловав названого отца и жену, взяв на руки сынишку, прибавил: — Я проскочил встретить вас на две станции вперед.

— А-а, — весело протянул Максим Макарович, — беспокоился, комиссар-заде?

— Поскорее хотелось увидеть.

— Ну да, сына, конечно…

Давлят засмеялся.

— Что делать, дядя Максим! Не простой человек — Султан! Слышали, наверное, сказку?

В сказке говорилось, как некий купец приглашал на пир властелина страны; тот согласился явиться при условии, что не будет никого выше его саном, иначе, сказал, купцу придется распроститься с головой. «Кто же может быть выше султана?» — подумал купец, принимая условие, и попал впросак, потому что, когда гостям стали показывать виновника торжества — новорожденного сына, — малыш потянулся к блестящей короне властелина. Ничто другое не могло отвлечь его, он зашелся таким криком, что султану пришлось снять корону и дать ребенку поиграть. «Вот кто выше султана!» — сказал он, смерив купца насмешливым взглядом.

— Сказку не знал, но, что наш Султанчик в доме царь и бог, могу подтвердить, — со смехом произнес Максим Макарович.

Вскоре потянулись пристанционные постройки, и поезд медленно подкатил к утопавшему в зелени кобринскому вокзалу. Первым, кого увидел Максим Макарович, едва выйдя из вагона, был Николай Петрович Тарасевич.

Друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались. Увидев на груди Тарасевича новый орден и медаль, Максим Макарович взволнованно воскликнул:

— Поздравляю, дорогой Коля, горжусь! С наградами и третьей шпалой!

— Спасибо, дорогой. Позволь и тебя поздравить, дружище, с внуком и званием деда!

— Жаль, что за деда не дают наград, — шутливо произнес Максим Макарович.

— Зато твой комиссар-заде отхватил, — сказал Тарасевич.

— В самом деле?! И молчит?! — Максим Макарович восхищенно посмотрел на Давлята, который помогал выйти из вагона Наталье.

— Скромничает, — усмехнулся Тарасевич.

Как только Давлят подошел, Максим Макарович протянул ему руку и сказал:

— Поздравляю с наградой!

— С какой наградой? — заволновалась Наталья.

Давлят вспыхнул. Поставив чемоданы на землю, он пожал руку Максима Макаровича.

Наталья поздоровалась с Тарасевичем и снова спросила:

— С какой наградой?

— Орденом Боевого Красного Знамени, — ответил Николай Петрович. — За подвиги в войне с белофиннами.

Радость увлажнила Натальины глаза. С трудом удержавшись от желания броситься мужу на шею, Наталья прижалась горящей щекой к личику сына и, счастливая, сказала:

— Слышал, сыночек, какой наш папочка герой?

— Скажешь тоже… — отмахнулся Давлят.

Взяв вещи, он поспешил к выходу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Максим Макарович гостил в Кобрине недолго и уже на третий или четвертый день завел речь об обратной дороге. Он спешил, так как в августе предстояла инспекторская поездка по всей трассе вновь проложенного Большого Памирского тракта, соединившего Сталинабад с центром Горно-Бадахшанской автономной области — городом Хорогом.

— В другой раз побуду дольше, — сказал он детям и, взяв на руки внука, шутливо прибавил: — Вот если Султанчик пригласит, приедем с бабкой и теткой на день рождения…

Вернувшись домой, Максим Макарович успокоил жену, рассказав ей во всех деталях, как устроились Давлят и Наталья в своей маленькой, из двух небольших комнатушек, но очень уютной, на солнечной стороне квартирке в двухэтажном доме, отведенном командирам. Коридор и кухня у них на три семьи, есть балкончик и погреб. На той же лестничной площадке и квартира Тарасевичей, которые относятся к Давляту и Наталье как к родным, так что, заключил Максим Макарович, оснований для треволнений не видит. Тем более что Наталья обещала писать часто и подробно.

Наталья действительно слала письмо за письмом, и каждое дышало радостью тех бесчисленных открытий, которые делают молодые в начале самостоятельной жизни. О Султане Наталья писала, как ест, как спит и играет и какой у него желудочек, — словом, обо всем, что волнует бабушек. Подобно Давляту, она была очарована красотой края, писала и о том, что Давлят много работает, и о ценах на рынке, покупках и сшитом новом платье, о соседях, с которыми подружилась, и о встречах и беседах с местными жителями.

«Дорогие мамочка, папа и Шура! За нас не беспокойтесь, у нас все хорошо», — звучало в каждом письме, а в одном была и такая фраза:

«Как шутит Давлят, извилины у нас прорезались, котелки вроде бы варят, волки нас не съедят; вам, наши милые, в ваше время было труднее».

— Дай-то бог, — говорила Оксана Алексеевна, читая письма дочери и тут же садясь за ответ, который наполовину состоял из материнских советов на все случаи жизни.

— Мама до сих пор считает меня маленькой, — смеялась Наталья.

Одна из первых покупок, которые они сделали, была этажерка для книг. Из следующей получки купили письменный стол. Давлят стал завсегдатаем книжных магазинов. Все свободное время он отдавал чтению. Много читала и Наталья. Соседи в шутку говорили, что у них не дом, а изба-читальня.

— Вам бы учителем быть или лектором, — сказали как-то Давляту.

Он усмехнулся и спросил:

— А командир разве не учитель?

Красноармейцы не чаяли в нем души. Однажды после очередных тактических занятий и беседы на общие темы, которую Давлят регулярно проводил в конце дня, Клим Пархоменко сказал Махмуду Самееву:

— Ты знаешь, дружище, какой человек наш лейтенант?

— Нет, не знаю, приятель, — ухмыльнулся Самеев. — Объясни.

Но Клим был настроен лирически.

— Когда я учился в индустриальном техникуме, преподаватель литературы часто повторял нам слова Антона Павловича Чехова. Дюже гарные, брат, слова, золотые!

— То есть?

— То есть в человеке все должно быть прекрасным: и лицо, и одежда, и мысли… Такой вот человек наш лейтенант!

— О, да ты, брат, поэт! — вновь ухмыльнулся Самеев, однако улыбка тут же исчезла с его лица, и, тронув Клима за руку, он сказал: — Ты точно подметил.

Теперь заулыбался Клим.

— А знаешь, Осьмушка, почему еще приятно водиться с хорошим человеком? — спросил он. — Потому, что и настроение поднимается, и ума набираешься.

— У нас говорят: «С луной рядом сядешь — станешь светлым, как луна, с котлом рядом сядешь — перемажешься».

— А у нас — «С кем поведешься, от того и наберешься», — сказал Клим и, засмеявшись, обнял Махмуда. — Набирайся, Осьмушка, ума-разума!.. Пошли, скоро уже вечерять…

Если у бойцов был строго определенный распорядок дня и, следовательно, точно установленный час ужина, то Давлят почти никогда не ужинал вовремя. Всегда находились какие-то дела, которые задерживали, и Наталье приходилось разогревать пищу. Подавая на стол, она выговаривала от имени Султана:

— Где же ты, папочка, гуляешь? У нас все перестояло, подогретый ужин теряет свой вкус.

Давлят виновато разводил руками и, аппетитно уплетая за обе щеки, божился, что вкуснее едал редко и вообще живет по-царски, в довольствии и счастье, как и подобает отцу султана.

Наталья писала домой, что «жаловаться на судьбу грешно — я по-настоящему счастлива»; счастливой называли ее и соседки, нахваливая мужа и сына. Однако порой на нее накатывала хандра, с чего — не могла понять и сама. Одно лишь могла сказать: не от ревности, не от зависти. Как ни странно, чаще всего расстраивалась, слыша пересуды старушек, сидевших вечерами на лавочках вдоль улицы. Они знали вся и все. Когда Наталья выходила с Султаном, говорили:

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, хорошо живет…

— Да-а, удачная пара, редко встретишь такую…

— Муж хоть и басурманин, да получше иного нашего…

— А ребеночек-то какой славненький! Просто прелесть!..

Наталья понимала, что все это говорится от чистого сердца, но тем не менее испытывала досаду, как бывает, когда видишь и слышишь одно и то же. Ей становилось не по себе; она торопливо возвращалась домой, предпочитая сидеть на балкончике и всеми силами стараясь к приходу Давлята взять себя в руки.

Ей это удавалось, Давлят ничего не замечал. Но, провожая его ранним утром в казарму, она все чаще просила нигде не задерживаться и приходить как можно скорее. Давлят, который, само собой разумеется, всегда обещал и не по своей воле не всегда исполнял, однажды, как обычно, начал:

— Ну конечно, родная… — и вдруг, встретившись взглядом с глазами Натальи, осекся, словно постиг что-то. Он прижал Наталью к груди, спросил: — Что с тобой происходит?

— Ничего, — прошептала она. — Правда, ничего… — Она подняла лицо, улыбнулась, но глаза были влажными. — Скучно дома. Трудно ждать…

Давлят поцеловал ее в глаза.

— Иди, — сказала она, — опоздаешь.

Давлят мельком взглянул на часы.

— А если отдадим Султана в ясли и ты станешь работать? — спросил он.

— Где? Был бы диплом, дело другое, — ответила Наталья, и Давлят воспринял ее слова как намек на то, что в связи с переездом она была вынуждена перевестись на заочное отделение института и теперь окончит его на год позже.

— Ничего, — сказал он, — годом раньше, годом позже… Станешь, милая Ната, еще педагогом, есть у тебя дар! — И, засмеявшись, предложил: — А пока, может, в ДКА запишешься в какой-нибудь кружок?

Наталья тоже засмеялась.

— В санитарный! — сказала она.

— А что? Я — за!

— Нет, правда, это ты здорово придумал! — чмокнула Наталья Давлята в щеку. — Иди, тебе пора… Вечером решим!

Через несколько дней Султан был принят в детские ясли, открытые при Доме Красной Армии, а Наталья стала заниматься в санитарном кружке при том же ДКА, в котором занимались жены и взрослые дочери командиров.

Узнав об этом, Оксана Алексеевна написала:

«Вы правильно решили отдать Султанчика в ясли, пусть приучается к коллективу. Права ты, доченька, и в том, что нашла себе занятие, ибо давно известно, что ничто так не отупляет и не давит на психику, как сидение в четырех стенах».

Оксана Алексеевна, как всякая мать, переживала за дочку и, как всякая бабушка, волновалась за единственного внука, но избегала писать об этом, и поэтому ее письма часто носили назидательный характер. Зато Максим Макарович не скрывал своих чувств, он писал реже, но забрасывал вопросами, начиная со здоровья и кончая погодой.

«Послушайте, милые, — спросил он в последнем письме, — а не забыли вы, что на дворе уже май, и намерен ли Султан пригласить нас на свой день рождения?»

До этого дня оставалось чуть больше недели, и Давлят, посмеявшись вместе с Натальей, сказал, что если Максим Макарович и Оксана Алексеевна еще не в пути, то завтра-послезавтра непременно выедут. Он сбегал на почту, дал телеграмму:

«Султан нетерпением ждет часа встречи радуемся вместе ним тчк Целуем Наталья Давлят».

«Вот и переступает мой сын порог первого года жизни, — думалось Давляту. — Родился в краю гор, растет средь лесов и озер Полесья, и все это его родина — вся страна, от Великого океана до Буга и Прута, от Памира до Балтики. Никто не знает, в какой ее точке ему придется учиться, получать паспорт, трудиться. Но не это важно. Важно, чтобы всегда и везде гордо носил звание гражданина Советского Союза, был честным и смелым, не боялся трудностей».

— Честным и смелым! — повторил Давлят вслух, и к тому пронзительно радостному, высокому чувству, которым он был охвачен, примешалось другое, с горчинкой и грустью, так как в этот момент перед мысленным взором встал родной отец, комиссар Султан Сафоев, и за его спиной промелькнула родная мать — Бибигуль.

В день рождения сына, когда за праздничным столом сидели Оксана Алексеевна и Максим Макарович, сослуживцы Давлята и их жены, подруги Натальи, и когда уже были произнесены все соответствующие торжеству тосты, Давлят достал из нижнего ящика письменного стола общую тетрадь в потрепанном переплете. Это была та самая заветная тетрадь, на первой странице которой много лет назад он наклеил фотографию отца.

Давлят попросил минуточку внимания. Гости притихли. Взволнованным голосом он поблагодарил их за все добрые пожелания, которые были высказаны за праздничным столом, и сказал:

— В свою очередь, дорогие друзья, я хотел бы пожелать сыну… как говорится, напутствовать… да, в присутствии его матери, бабушки и дедушки… перед всеми вами напутствовать словами его другого деда — моего павшего в бою отца: «Будь честным и смелым, сынок!» Это было сказано мне, я говорю сыну… Я хочу верить, что он оправдает наши надежды, вырастет настоящим человеком… Выпьем, товарищи, за то, чтобы дети достойно продолжали традиции отцов и матерей, с честью несли эстафету поколений!..

Застолье удалось на славу. Но двое из гостей, хоть и не подавали виду, были внутренне насторожены — командир полка Николай Петрович Тарасевич и комиссар полка Михаил Васильевич Мартынов.

Душевное напряжение не покидало их уже несколько суток. Не было ночи, чтобы дважды или трижды не поднимал с постели телефонный звонок из штаба дивизии, и не проходило дня, чтобы по два-три раза не вызывали туда. А причиной было то, что по поступающим из различных источников сведениям Германия будто бы широко развернула подготовку к нападению на Советский Союз. Гитлер якобы утвердил разработанный его генеральным штабом план военных действий, и немецкие войска постепенно сосредоточиваются в приграничных районах.

Естественно, об этом не говорили, так как и сами толком ничего не знали, но тревожные настроения владели всеми. Надо было быть готовым ко всякого рода неожиданностям. Потому и сидели комполка и комиссар как на гвоздях, то и дело выходили звонить дежурным по полку и дивизии и спрашивали, нет ли чего нового. Всякий раз, когда хлопала дверь, им казалось, что явился посыльный.

— Такая уж у нас работа, Максим, не вини, — сказал Тарасевич Мочалову, когда тот обратил внимание на его очередную отлучку.

— Ну что ты, Николай, я понимаю, — ответил Максим Макарович и шутливо прибавил: — Мы уверены: коль ты начеку, безопасность вечеринки обеспечена…

Несколько позже вышли пройтись по свежему воздуху, и Максим Макарович, приотстав с Тарасевичем от других, спросил:

— Трудно приходится?

— Всяко, — вымолвил Тарасевич.

— Черт, никак не укладывается в голове: не войны, а победные марши, глотают одну страну за другой, — сказал Максим Макарович о немцах, которые в эти дни подавляли последние очаги военного сопротивления в Югославии и Греции. — Как считаешь, Англия устоит?

Тарасевич, думая о своем, с некоторым недоумением переспросил: «Англия?» — и, чуть помедлив, пожал плечами.

— Если верить германским сообщениям, то подготовка к десантной операции на Англию в самом разгаре. Даже не скрывают… Читал, наверно, промелькнуло в газетах, что Черчилль не исключает возможности эвакуации своего правительства в Канаду? — спросил Тарасевич после короткой паузы.

— Читал, — задумчиво произнес Максим Макарович, сцепив руки за спиной и чуть ссутулившись. — Что посеешь, то и пожнешь…

— Так-то оно так, да и нам не совсем спокойно, — качнул головой Тарасевич и, переводя разговор, вскинул голову к небу, вдохнул всей грудью влажный воздух и, с шумом выдыхая, сказал: — Весна!..

Максим Макарович промолчал.

Небо было пасмурным, звезды на нем редкими и тусклыми. Прохладный ветерок приносил с окрестных полей и лесов грустный запах прелых трав.

— Свежо, — передернул Тарасевич плечом и спросил: — А в Таджикистане уже жарковато?

— Здешняя весна хороша по-своему, — ответил Максим Макарович.

— Да, природа отличная…

— Вижу, — усмехнулся Максим Макарович и повысил голос, с тем чтобы услышала Наталья, которая шла несколько впереди, между матерью и Давлятом, катившим перед собой коляску, в которой лежал Султан. — Приворожила дочку эта природа, да так, что и не думает побывать в родном городе.

Наталья обернулась.

— Родной город не убежит…

— Неужели не соскучилась? — спросил Тарасевич, вдруг подумав, что в это тревожное время было бы совсем неплохо, если бы семьи командиров находились отсюда подальше.

— Соскучилась, Николай Петрович, да не лежит душа оставлять вашего лейтенанта, — снова улыбнулась Наталья.

— Ну, волк бы меня не съел, — фыркнул Давлят.

— Волков не боюсь, лисиц много…

Все засмеялись, одна лишь Оксана Алексеевна удивленно взглянула на дочь и сдвинула брови, а потом, когда Давлят, отвечая на какой-то вопрос Максима Макаровича, приотстал, строго спросила:

— Что это значит? Ты ревнуешь?

— Ну что ты, мамочка, просто к слову пришлось.

Оксана Алексеевна покачала головой.

— Ревность начинается с недоверия, а ты, по существу, бросила на мужа тень.

— Но я же говорю — пошутила…

— Глупая шутка!

Наталья пожала плечами.

— Да, да, глупая! Тем более при людях. Ты должна беречь честь и достоинство мужа. В большом и малом, везде! И не криви губы, я вижу… Вернемся домой — извинись.

— Хорошо, — чуть слышно прошептала Наталья.

Дойдя до перекрестка, они хотели повернуть назад, но тут Максим Макарович увидел на противоположном углу фотоателье, которое, несмотря на вечерний час, было открыто, и предложил сняться на память. Сперва сфотографировались все вместе, потом, как сказал Максим Макарович, «семьей Мочаловых-Сафоевых», затем Наталья с Давлятом и Султаном.

— Хорошую проявил инициативу, — сказал Тарасевич. — Останется память о встречах в Кобрине.

— И о дне, в который Султанчику исполнился год, — прибавил Максим Макарович, целуя внука.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Уехать с родителями Наталья отказалась. Не помогли и уговоры Давлята. Он не мог открыть ей все, что у него на сердце, даже намекнуть не имел права, и его аргументация сводилась к тому, что в Сталинабаде овощи и фрукты, нужные Султану, поспевают значительно раньше, чем в Полесье, и что с отцом-матерью в дороге будет легко. Ведь все равно, говорил он, через месяц-другой, как только институт пришлет вызов, надо будет ехать на экзаменационную сессию. Почему же не поехать теперь? В Сталинабаде сумеет лучше подготовиться, так как меньше придется заниматься Султаном — перейдет на попечение бабушки и дедушки, им будет радость… Не поедет с ними — как бы не пришлось потом отправляться в дальнюю дорогу одной.

— Почему одной? — вскинулась Наталья.

— Ну, могут задержать отпуск… ученья там, маневры… — Давлят заставлял себя выдержать испытующий взгляд жены. — Не сам ведь себе хозяин, на военной службе…

— Я подожду, — сказала Наталья.

— А если затянется?

— Ничего. Понадобится — доберусь и одна, — встряхнула Наталья головой, как бы поставив на разговоре точку.

Но вскоре после отъезда Максима Макаровича и Оксаны Алексеевны она стала замечать, что с Давлятом творится неладное. Он все дольше задерживался на службе, иногда приходил чуть ли не в полночь и уходил на рассвете. Спал плохо, много курил, отвечал нервно, словно бы с досадой… Так и не смогла Наталья добиться от него путного ответа.

Одно время она связывала состояние мужа с прошедшими, было слухами о скорой войне с Германией. Спросила Давлята — он вспылил:

— И думать — слышишь? — думать не смей об этом!..

Однако попробуй не думать, когда то там, то тут говорят. И лишь после того, как сама увидела и прочитала в «Правде», «Известиях» и «Красной звезде» специальное заявление ТАСС о том, что эти слухи распускаются нашими недругами в провокационных целях, страх — нет, не исчез — затаился в глубине души.

Но тогда поведение Давлята стало вконец непонятным, и как-то поздним вечером, решив объясниться, Наталья заговорила дрожащим голосом:

— Не могу я так больше, не вынесу. Скажи: в чем дело? Что случилось с тобой? Ты совсем изменился, сам не свой… Я жена тебе или кто? Имею я право знать?

— Наточка, не надо, — дрогнул голос Давлята. Взяв ее руку в свою, поглаживая, глухо сказал: — Прибавилось работы, боевая подготовка с каждым днем усложняется… Эх, напрасно ты не поехала… Может, все-таки сейчас, а?

— А ты? — спросила Наталья.

— Боюсь, что отпуск не дадут, — сказал Давлят, помолчав, и счел нужным добавить: — В ближайшее время.

Наталья выдернула руку.

— Давлят, если есть что… необходимость такая… скажи мне, не таи…

Сжалось сердце. Он проглотил подступивший к горлу ком и только успел сказать: «Не волнуйся, милая, все будет хорошо», как зазвонил телефон. Его вызвали в часть, вернулся он через час-полтора, бледный. Глянув на настольные часы и ничего не объясняя, сказал:

— Быстро собери самые необходимые вещи, надо успеть на поезд.

Вот тут и прорвался страх, затаившийся в глубине Натальиной души. Чувствуя, как разом отлила кровь от лица и онемели щеки, она хрипло выдохнула:

— Война?!

— Пока нет, — сказал Давлят, вытаскивая из шкафа чемодан.

Наталья задвигалась как в тумане, перед глазами все расплылось. Она бросала в чемодан первые попадавшие в руки вещи и больше ни о чем не спрашивала. Голос Давлята доносился словно бы издалека.

— Пришел приказ немедленно отправить семьи в тыл, — втолковывал он. — Поедешь до Москвы, там на Казанском вокзале обратишься к военному коменданту, пересядешь на Сталинабад. До Москвы вас будет сопровождать специальный человек из гарнизона.

Наталья перешла в смежную комнату. Взгляд ее остановился на стоявших в рамках на комоде фотографиях, сделанных в день рождения Султана, на одной они втроем — ее семья, — и сдавило горло, не выдержав, бросившись ничком на кровать, разрыдалась. От ее плача в тот же миг проснулся Султан, тоже заревел.

Давлят метнулся к ней, обнял, принялся утешать:

— Ната, Наточка, ну возьми себя в руки, прошу… Не надо, милая, на время ведь расстаемся, на недолгое… Ну, будь умницей. Вспомни, как обещала быть твердой, вынести со мной все тяготы военной жизни. Разве забыла?

Наталья, еще всхлипывая, взяла соскользнувшую с головы косынку, стала утирать ею слезы. Давлят вытащил из кроватки голосившего сына, приласкал, целуя.

— Дай одену, — сказала Наталья.

Время, отведенное на сборы, истекло быстро. В дверь постучали. Войдя, два бойца доложили, что машина у подъезда, и помогли вынести вещи. Последний узел нес сам Давлят. Наталья прижимала к груди снова уснувшего сына.

В кузове крытой пятитонки уже сидели жены и дети командиров из других частей. Увидев их, Наталья почувствовала некоторое облегчение.

— Мы-то привыкли ко всяким поворотам судьбы, тяжело вот таким молодухам, — кивнула в сторону Натальи пожилая женщина с певучим украинским говором, что сидела у кабины.

Давлят со своими двумя бойцами устроился у заднего борта. Словно вступаясь за жену, он сказал:

— В дни финской войны ей тоже пришлось испытать повороты судьбы, о которых вы говорите.

— Себе на пользу, — ответила женщина. — Не потеряет головы…

— Дай бог, чтоб никому не пришлось терять, Антонина Петровна, — сказала, вздохнув, другая и крепче прижала к себе белоголового мальчугана лет девяти.

Пожилая возразила:

— Ты, милая, не паникуй, разве наши допустят беду? Никогда!

— Хотя бы… — горько вздохнул кто-то.

— Они что тебе, для красы? — кивнула пожилая на Давлята и двух его бойцов и сердито добавила: — Не ваньку валяют, пора бы знать.

Наталья протянула руку и тронула Давлята за колено. В проносящемся свете фонарей он увидел на ее лице вымученную улыбку, в глазах стоял влажный блеск. Наверное, что-то он должен был сказать ей в это мгновение, но что — не сумел сообразить и ощутил, как засосало под ложечкой. Вокзал словно выплыл из желтого тумана, а бойца, пробасившего «приехали» чуть ли не в самое ухо, едва услышал.

Шофер подъехал прямо к входу, и все, быстро выгрузившись с помощью мужей, друзей и красноармейцев, заспешили к вагону. Посадку произвели в считанные минуты, стали прощаться, и тут не сдержалась и пожилая женщина Антонина Петровна, тоже пустила слезу. Мужья обнимали жен, бормотали слова утешения, наказывали беречь себя и детей.

Давлят одной рукой крепко держал Султана, другой прижимал Наталью, то склонял ее голову себе на грудь и гладил растрепавшиеся волосы, то утирал ей глаза ее же платочком, от которого исходил пряный аромат духов.

— Милая, родная, не надо слез, ничего страшного еще не случилось, все пройдет, и опять мы окажемся вместе, — говорил он горячо и сбивчиво, пытался даже шутить: — Ну, подумай сама, вдруг все обойдется, сколько слез пропадет зря?.. Будь сильной, любовь моя!

— Ты себя береги, — отвечала Наталья. — Пиши каждый день.

— Ты тоже… Из Москвы дай телеграмму, из Сталинабада… Как приедете, сразу напиши. О себе и Султане… Сын мой!.. — осыпал Давлят поцелуями Султана.

Тяжелым, гулким звоном ударил станционный колокол. Наталья спохватилась:

— Ой, фотографии забыла!..

— Нет, я положил тебе в сумку.

— Положил? Точно? А себе оставил?

— Себе прежде всего, — сказал Давлят, поднося руку к нагрудному карману.

Колокол ударил дважды, и громче, суматошнее зазвучали голоса, всхлипы, рыдания; пришлось, судорожно обняв в последний раз, торопливо покинуть вагон, и вот уже снова бьет колокол, и засвистел паровоз, и дернулись вагоны и пошли-поехали, набирая скорость, замелькав желтыми прямоугольниками окон… Часы показывали один час сорок пять минут. Шли новые сутки, близился рассвет нового дня — 22 июня 1941 года.

Всего два-три часа оставалось до начала вероломного вторжения гитлеровских орд на советскую землю, но мало кто знал и даже предполагал, что это произойдет так скоро. Неизбежность битвы понимали все. Страна готовилась к ней, крепила свою экономику и обороноспособность, повышала бдительность и боеготовность своих Вооруженных Сил. Тем не менее все надеялись, что войну удастся оттянуть, и когда Давлят говорил Наталье «все обойдется», он говорил искренне.

Да, неспроста дан приказ отправить семьи в тыл, но почему не объявлена боевая тревога? Значит, если не новая провокация тех, кто не оставлял мечты столкнуть нас с Германией, и если действительно возник острый конфликт, то он, наверное, решается дипломатическим путем. В крайнем случае сумеем дать достойный отпор врагу — в этом нет и тени сомнений, ибо воины все как один, от рядового бойца до генерала, преисполнены решимости отразить нападение, а понадобится — и бить агрессора на его территории. «Своей земли мы не отдадим ни пяди» — в этом был уверен каждый. Да и потом, в конце концов, неужели Германия, которая сама предложила заключить пакт о ненападении и на глазах всего мира торжественно взяла на себя вытекающие из него обязательства, — неужели она способна, опять-таки на глазах всего мира, нарушить соглашение? Это было бы верхом лицемерия, коварства и подлости!

Так размышляя, Давлят и его товарищи возвращались с вокзала в казармы, где в соответствии с приказом им надлежало находиться после отхода поезда, и эти раздумья несколько успокаивали. Удивительно все-таки устроен человек! Необоримы в нем чаяния на лучший исход в любой тяжкой ситуации, и самый малый проблеск надежды укрепляет его дух, смягчает тоску на сердце…

А время неумолимо приближалось к тому роковому часу и тем горьким минутам, когда обрушился на нашу землю страшный, беспощадный ураган войны. Вдруг загрохотали взрывы и словно бы раскололись земля и небо, закачались здания, полетели стекла, погас свет… Тотчас же затрезвонили полевые телефоны:

— Тревога, боевая тревога!..

— Немецкие самолеты бомбят город!..

— Горит нефтесклад!..

— Выдвинуться на передний край, занять боевые рубежи! Продвигаться быстро и незаметно…

Связь часто прерывалась, и те, кто был обязан поддерживать ее, выходили из укрытий и ползли под вой и грохот, осыпаемые землей и осколками. Они ползли вдоль всей нашей западной границы, в расположение всех приграничных подразделений и выполняли свой долг или погибали.

— Неужели война?! — послышался чей-то (Давлят не смог определить — чей) взволнованный голос.

— Да, товарищи, это война! — громко отозвался политрук Громов.

Давлят вел свою роту на окраину Кобрина, к Брестско-Минской автостраде. Наступил рассвет, но солнце не могло пробить завесу из дыма и пыли. В лицо дул ветер, пропахший гарью.

Едва лишь рота достигла позиций, как в небе появились самолеты с черными крестами на крыльях. Они летели относительно низко и то сбрасывали бомбы на дорогу, поля и леса, то поливали землю из пулеметов.

— Врассыпную, ложись! — крикнул Давлят.

Рота мгновенно залегла. Но, как видно, немцы все-таки успели засечь или, еще хуже, знали маршруты выдвижения наших передовых частей на боевые рубежи, ибо спикировали точно на цель. Все вокруг тряслось, гремело и выло, дышало огнем, и вспарывали землю под носом осколки, решетили пули…

Никто не знал, сколько это продолжалось, время словно остановилось. Лишь голос Давлята снова поднял людей. Они смотрели друг на друга и с трудом узнавали. Все были в грязи и копоти. Там и сям раздавались стоны, а кое-кто остался лежать навеки.

Раненых Давлят отправил в тыл, погибших похоронил здесь же, в придорожном ольшанике, и о случившемся доложил начальству.

— Смотри в оба, — сказал по телефону командир полка Тарасевич. — Судя по всему, лезут напролом, танки могут появиться перед тобой неожиданно.

— А что, некому остановить их впереди? — сорвалось с языка.

— Говорю же — прут напролом, не жалея сил и не считаясь с потерями! Стараются захватить дороги…

В эту секунду вновь послышался рев самолетов, и почти тут же в открытую дверь блиндажа ворвались всполошенные голоса:

— Парашютисты!.. Немцы выбрасывают десант!.. Десант, десант!..

Давлят сказал об этом Тарасевичу и, бросив трубку, выскочил из блиндажа. Небо было сплошь в парашютах, считать — не сосчитать.

Давлят приказал командирам взводов открыть огонь, как только парашютисты приблизятся к земле. Приказ был исполнен точно, но, увы, не все пули достигли цели, и вскоре часть десантников, сумевшая благополучно приземлиться, открыла ответный огонь из своих легких, удобных автоматов.

Многие десантники были выброшены и в стороне от позиций. Быстро развернувшись в цепи, они устремились на фланги, попытались зайти с тыла. Пришлось перегруппировать роту, занять оборону дугой. Положение с каждой минутой становилось все более угрожающим.

— Нам надо атаковать, мы должны окружить, — сказал Давлят командирам взводов.

Политрук Громов, долговязый и белобрысый, с открытым, простецким лицом, выражение которого не изменилось даже в эти тяжелейшие минуты, громко воскликнул: «Правильно!» — и, улыбнувшись, прибавил:

— Недаром знаменитыми полководцами говорилось, что лучший вид обороны — наступление.

Он прибыл в роту только в мае, из резерва, но бойцы успели полюбить его. Давляту нравилось, как он работал. Припомнив сейчас опыт финской кампании, Давлят решил выделить Громову человек десять — двенадцать с тем, чтобы скрытно обойти десантников.

— Ясно! — весело сказал Громов.

Немцы, неожиданно атакованные с тыла, смешались и стали, отстреливаясь, уходить в ольшаник. К сожалению, отрезать их от леса не удалось — не хватило сил. Рук они не поднимали, дрались ожесточенно, приходилось уничтожать. Рота тоже понесла немалые потери. Но Давлят и Громов удовлетворенно отмечали, что бойцы действовали умело и самоотверженно.

Храбрым воином вновь показал себя Клим из Донбасса. Он был ранен в руку и ногу, однако покинуть поле боя наотрез отказался и санитару, перевязавшему раны, сказал:

— Дорогу в санчасть, коли понадобится, найду без тебя, отцепись, брат, дай поучить ворогов.

— С хромой-то ногой? — подкузьмил санитар.

— Какой хромой? Где? Не мели ерунду! — сказал Клим и заковылял по ложбине, подняв над головой автомат, взятый у убитого немца.

Откуда-то вынырнул Махмуд Самеев, ухмыляясь, спросил:

— Куда кондыляешь?

— А тебя кто сюда звал? — рассердился Клим на Самеева.

Из-за небольшого пригорка, склон которого сбегал в ложбину, появился под конвоем огромный, похожий в своей рогатой каске на чудище немец; он ступал тяжело, руки были связаны за спиной.

— Куда ведете? — спросил Клим, не сводя с него глаз.

— Я его связал, — похвастался Самеев. — Сдам начальству.

— Молодчага, Осьмушка! — ухмыльнулся Клим. — Похоже на сказку, в которой заяц пленил волка.

Самеев в долгу не остался.

— За похвалу спасибо, но не будь, пожалуйста, похожим на аиста, который высмеивал длинные ноги страуса, — сказал он и, повернувшись к немцу, махнул рукой: — Давай вперед-вперед! Быстрее!

Клим рассмеялся. Пока Самеев не скрылся за поворотом, он смотрел ему вслед, а потом сказал санитару:

— Видишь, какой веселый парень?

— Вижу, — ответил санитар. — Пошли в санчасть!

— Вот тебе на! — округлил Клим глаза. — Да ты понимаешь или нет?

— Что?

— А то, что в разлуке с такими друзьями раны будут потяжельше, чем эти, — сказал Клим и, не обращая внимания на санитара, повесил автомат на плечо дулом вниз и направился к своему взводу.

Бой утих. Основная часть вражеского десанта была уничтожена, а уцелевшие скрылись в лесу.

Время уже перевалило за полдень. Воздух был душным, дымным, пыльным. Запах гари щекотал ноздри, саднило горло. Во рту пересыхало, теплая вода во флягах отдавала болотом и не утоляла жажды. Над ухом зудели откуда-то взявшиеся крупные зеленые мухи, тело сковывала безмерная усталость, от запаха липкого пота мутило. Есть никто не хотел.

— А надо подкрепиться, друзья, надо, — говорил политрук Громов, переходя из окопа в окоп и заставляя бойцов браться за ложки. — Пустой мешок, как известно, не стоит, а нам нужны силы для нового боя.

— Притихли вроде бы немцы? — спросил один из бойцов.

Громов взглянул на часы, полушутливо ответил:

— У немцев, говорят, порядок во всем, живут, как в детском саду, по расписанию. Сейчас у них тоже обед.

Но едва он произнес эти слова, как в воздухе послышался густо нарастающий гул самолетов. Они летели девятками на небольшой высоте, однако ни один не спикировал на позиции роты, все прошли дальше на восток, и бойцы, поначалу затаившиеся в укрытиях, теперь провожали их взглядом, в котором тревога сменялась недоумением. Они все хорошо понимали, куда летят фашистские бомбардировщики и на кого обрушат свой смертоносный груз, но никак не могли уяснить, почему летают безнаказанно и почему не видать наших «ястребков». Не знали, что думать по этому поводу, и Давлят с Громовым.

Давлята тревожили немецкие десантники, засевшие в ольшанике, числом, наверное, не менее полуроты. Но это только против него, а что делается у соседей, в батальоне, полку? Комбат не отвечал, из штаба полка твердили одно: «Ждать, если полезут, уничтожать!» Видимо, там тоже еще не разобрались в обстановке.

Поразмыслив, Давлят решил произвести разведку. Выслали по двое от каждого взвода на три стороны; вернувшись меньше чем через час, разведчики доложили, что видели немцев всего лишь в километре отсюда, на хуторе и в разбитом бомбами поселке, в ржаном поле за березняком и на опушке соснового леса. Они выставили дозоры, окапываются. Можно предположить, что немцы выбросили десант повсеместно и их недобитые группы засели в обороне.

Давлят сообщил эти данные в штаб полка. Ему приказали быть готовым ко всяким неожиданностям, так как, по имеющимся сведениям, соседние полки ведут бой с танками противника. Задача состоит в том, чтобы прочно удерживать занимаемые позиции, отбить все атаки и затем, как только будет дан приказ, перейти в контрнаступление.

Разговор приободрил Давлята. Он отдал необходимые распоряжения командирам взводов, прошелся вместе с политруком по всем позициям роты и в беседах с бойцами, излагая задачу, подчеркнул, что их мужество приблизит час отпора агрессору. Бойцы тоже повеселели. Громов остался с ними, а Давлят вернулся на свой командный пункт и только теперь ощутил тяжкую усталость от всего пережитого с той вечерней минуты накануне, когда узнал о приказе эвакуировать семьи комсостава. Эта минута уже казалась бесконечно далекой, словно прошли не пятнадцать — шестнадцать часов, а пятнадцать — шестнадцать недель. Но стоило Давляту подумать об этом, как остро пронзила мысль о жене и сыне и даже потемнело в глазах.

Бессильно опустившись на край круглого земляного стола, на котором стоял ручной пулемет, Давлят посидел не шевелясь, как бесчувственный, затем глянул на Петю Семенова, сворачивавшего цигарку, и, взяв ее у него и закурив, не своим, глухим голосом спросил:

— Где может быть сейчас поезд?

Петя понял, о каком поезде идет речь, и быстро ответил:

— По-моему, давно уж за Гомелем.

— За Гомелем… — машинально повторил Давлят. Он достал из планшета карту Южной Белоруссии, расстелил на столе, сдвинув приклад пулемета в сторону. — Гомель… Бомбили, наверно, гады, и Гомель…

Петя в душе пожалел, что не назвал другой город, подальше.

— Да вы не беспокойтесь, товарищ командир, все будет в порядке, — сказал он.

— Остается надеяться, — снова вздохнул Давлят и стал складывать карту.

Он решил пойти в первый взвод.

— Вы бы лучше, пока тихо, соснули, — сказал ему Петя и покачал головой. — Не бережете себя, лезете все вперед.

— Командир будет прятаться сзади — что скажут бойцы?

— А если бойцы останутся без командира?

Давлят махнул рукой:

— Брось философствовать, не время…

Но ноги не держали его, он подумал, что посидит еще минут пять… вот так, привалившись к стене, с закрытыми глазами… всего только пять минут и потом обязательно пойдет в первый взвод. Он должен проверить, как замаскировали пулеметы, а если ожидаются танки, то надо приготовить гранаты. Противотанковых совсем мало, пусть свяжут осколочные по три и четыре вместе. Надо выстоять, вы-сто-ять, и тогда все будет в порядке, и с Натальей и Султаном тоже. Жаль, что не уехала с отцом-матерью, не сумел уговорить…

Это было последнее, о чем успел подумать Давлят, проваливаясь в бездну сна. Петя уложил его на бок и заботливо прикрыл плащ-палаткой, однако не успел, присев у него в ногах, засмолить самокрутку — пискнул телефон. Чертыхнувшись, Петя взял трубку. Звонил командир полка, требовал быстро ротного.

Как ни крепко спал Давлят, он тотчас же открыл глаза, словно не прикоснулись к нему, а больно ударили, и сел рывком, и рука как бы сама потянулась к телефону. Он слушал Тарасевича затаив дыхание. Комполка предупреждал, что, видимо, в ближайшие часы придется столкнуться с крупными силами противника и основной удар надо ждать по шоссе, то есть по позициям его, Сафоева, роты.

— Твоя рота должна стать нашим щитом, — сказал Тарасевич и, пообещав помочь всем, что в его силах, добавил: — Только держись! Держись, понял?

— Понял, — коротко ответил Давлят.

— Желаю удачи, — сказал Тарасевич, и голос его вдруг пропал, в трубке стало тихо, даже не слышно обычного шороха и потрескивания.

— Алло, алло! — кричал Давлят. — Товарищ двести одиннадцатый!..

Бесполезно, телефон молчал. Петя Семенов взял свою винтовку и отправился искать повреждение, но вернулся ни с чем, сообщив, что связь, очевидно, порвана на той стороне.

— На какой еще той стороне? — сорвавшись на злой, свистящий шепот, спросил Давлят. — Ты что паникуешь?

Петя растерянно заморгал.

И тут послышался далекий гул моторов; чем ближе, тем все отчетливее вплетался в этот гул железный лязг.

— Танки! — крикнул Давлят.

— Танки! Немецкие танки! — понеслось по окопам.

Они катили в два ряда, машины за машинами, люки на некоторых были откинуты, торчали над башнями головы в черных шлемофонах.

Рота ждала, когда откроют огонь, однако немцы словно и не думали стрелять из пушек и пулеметов, хотя уже не могли не видеть линию нашей обороны. Судя по всему, они решили взять на испуг, надеялись, что не выдержим, побежим, тогда и начнут расстреливать и давить.

Чувствуя, как закипает в нем ярость, Давлят с помощью Пети Семенова передал приказ бить по каждому приблизившемуся танку из всех видов оружия и забрасывать гранатами.

При первых же выстрелах немцы, мгновенно попрятавшись, задраили люки. Два головных танка вспыхнули, резко свернули в стороны, съехав в кюветы. Третий проскочил между ними, но тут же попал под метко брошенную гранату и, крутанувшись несколько раз на месте, встал поперек дороги. Остальные были вынуждены расползаться по полю как можно дальше друг от друга, потому что заговорила наша противотанковая артиллерия — это и была помощь, которую обещал комполка Тарасевич.

Артиллеристы подбили еще три танка, остальные все-таки прошли, поутюжив кое-где наши окопы и устремившись вперед, словно задерживаться им было некогда. Позиции роты оказались у них в тылу.

Давлят удивлялся, почему за танками не шла пехота. Уже улеглась пыль, а ни один вражеский солдат так и не показался. Не появились даже десантники, засевшие в ольшанике. Над полем боя снова воцарилась таинственная и грозная тишина.

Да, именно грозная, ибо каждый сознавал, что прошли еще далеко не через все испытания, уготованные этим первым днем войны.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Немцы разорвали нашу оборону на стыках между ротами, батальонами и полками. Связи не стало, и каждое подразделение оказалось предоставленным самому себе и либо сражалось, либо отступало, либо оставалось на своих позициях и прислушивалось, как бойцы Давлята, к гулу далекого боя.

Беспокоило, что бой шел у них за спиной, в тылу, самое меньшее — километрах в трех-четырех, но это же обстоятельство и успокаивало: значит, перехватили прорвавшиеся танки, значит, подошли резервы, значит, скоро, с часу на час, начнется неудержимое, как лавина, контрнаступление…

Однако когда легли на землю предвечерние тени, чудом пробравшийся связной командира батальона передал Давляту на словах горький приказ. Полк, оказывается, окружен превосходящими силами врага, лишился боевой слаженности, крепко потрепан, боеприпасы на исходе. Поэтому каждому подразделению необходимо действовать самостоятельно, сообразуясь с обстановкой, и выбираться из окружения, уходить на восток, на соединение с передовыми действующими частями армии.

— Это что, отступать? — вперил взор в связного Давлят.

Связной, голова и плечо которого были перевязаны грязными, почерневшими бинтами, без кровинки на бледном лице, с круглыми воспаленными глазами, мрачно сказал:

— Отступать. Приказ комполка. В противном случае, говорили, не миновать плена.

— Плена? — переспросил Давлят.

— Плена. А это, сказали, как измена родине. Лучше погибнуть в бою.

Да, Тарасевич мог сказать так, это, несомненно, его слова. Но приказ неожиданный, никак не укладывается в голове. Неужели положение действительно такое угрожающее, что приходится говорить о плене? Да и как, каким путем отступать, если вправду кругом немцы?

Давлят глянул на поле боя, где все еще дымились подбитые танки. Тот, который стоял с перебитыми гусеницами поперек дороги, медленно ворочал башней и порой выпускал снаряд из пушки или длинную пулеметную очередь. Уходить лучше всего лесом, но этот проклятый танк на пути, и конечно же поддержат его огнем уцелевшие десантники. А до полной темноты долго, кто знает, как все обернется, пока совсем стемнеет… Людей осталось меньше половины роты, взводные и командиры отделений почти все выбыли из строя, пулеметы разбиты, гранат мало, патроны на исходе. Если десантники навяжут бой, придется не сладко, поэтому надо атаковать самим, надо пробиваться!

Политрук Громов согласился с доводами Давлята. Он только спросил, как быть с ранеными. Давлят глянул на него удивленно:

— Ты что, думаешь — оставим?

— Думаю, как выносить, — ответил Громов.

— Значит, вопрос решен!

Договорились, что Давлят возглавит атакующую группу, Громов — группу прикрытия. Разъяснив красноармейцам обстановку и задачу, Давлят приказал открыть огонь из всего наличного оружия и под его прикрытием вместе с тремя бойцами — среди них Самеев — приблизился к танку. Он вскочил на броню, попытался открыть люк — не сумел. Тогда спрыгнул и, запустив в башню связкой из трех гранат, растянулся на земле, а как только отгремел взрыв, снова оказался наверху. Башню разворотило, люк был откинут.

— Ну, господа, вылазьте! — крикнул он в зияющее отверстие.

Вылез один, раскатисто чихнул.

— Цвайн, драйн… Вылазьте! — вновь крикнул Давлят.

— Капут, — произнес танкист и жестами пояснил, что остальные члены экипажа убиты.

Двое бойцов по знаку Давлята полезли внутрь. Самеев не сводил глаз с немца, который все морщился и чихал.

Мимо пробежал, размахивая наганом, Громов, крикнул, что все в порядке. Дорога в лес была открыта, немецкие десантники почти не отстреливались — торопились унести ноги.

— Ну, что там? — спросил Давлят бойцов, находившихся в танке.

— Сейчас… пулемет снимаем…

«Правильно решили», — подумал Давлят и перевел взгляд на немца.

— Что с ним делать? Немой ведь «язык».

— Отправим в преисподнюю, — живо откликнулся Самеев и вскинул добытый в бою легкий, удобный автомат.

— Эй-эй, Восьмушка, не спеши! Без суда не имеем права.

— Вот те на! — ухмыльнулся Самеев. — Где же нам тут искать прокурора?

Давлят засмеялся.

— Пока не найдем, придется тебе караулить, — сказал он полушутливо-полусерьезно.

В памяти всплыли нужные слова из немецкого языка — проходили в училище, и Давлят повернулся к пленному, который стоял ни жив ни мертв, и старательно выговорил:

— Наме? Форнаме?

Пленный похлопал глазами, облегченно вздохнул.

— О, гут, гут, карашо! — залопотал он. — Я тоже знайт немного русски, господин лейтенант, учим танковой школе. Меня зовут Иоганн, Иоганн Мюллер, господин лейтенант.

Давлят подумал, что фашист учил русский много прилежнее, чем он немецкий, и, пряча досаду, усмехнувшись, сказал:

— Теперь жалеете, что знание языка не пригодится?

— Нет, почему? — вдруг улыбнулся немец. — Пригодилось.

Самеев взорвался:

— Вот сволочь! Ему реветь надо, а он, подлюга, нахально смеется!

Из танка вылезли бойцы, вынесли пулемет и три автомата с запасными дисками. Давлят похвалил их и кивнул в сторону леса, откуда бежал, что-то крича, связист Петя Семенов.

— В чем дело? — устремился Давлят навстречу.

— Танки! Вышли с хутора!..

— Наши как?

— Политрук убит…

— Громов?!

— Он… — с трудом перевел Петя дух. — Командир второго взвода тоже… Многих ранило… Немцы ушли в сторону хутора.

— Скажи, чтоб быстро прятались… Замереть!.. Самеев, за мной! — махнул Давлят рукой и устремился следом за Петей.

В лесу было много темнее. Давлят приказал не задерживаться, уходить в чащу. Сам он стал наблюдать за дорогой. Танки выползли на нее минут через двадцать и растянулись попарно длинной колонной, которую замыкали грузовики с солдатами.

За первой колонной проследовала вторая, потом показалась третья… Давлят не мог знать, что это устремлялись в прорыв главные силы противника, то есть значительная часть тех двенадцати танковых, шести моторизованных, двадцати четырех стрелковых и двух кавалерийских дивизий, которые были брошены на направление, прикрываемое силами нашего Особого Западного округа. Не знал Давлят, что эта армада была нацелена на Москву, которую гитлеровцы планировали захватить в течение одного-двух месяцев и тем самым заставить советское государство признать себя побежденным, как еще не знал подлинных размеров бедствия, обрушившегося на страну от Баренцева моря до Черного.

То, что произошло на участке полка, Давлят воспринимал как единичный, частный случай, но горькие предчувствия уже сжимали ему сердце, и, слыша грохот и лязг на дороге, он бессильно скрипел зубами и говорил сам себе:

«Глупо, погано, паршиво!.. Ты, как мышь, затаился, ушел, будто побежденный, в лес, а враг шествует по твоей земле, торжествуя как победитель. Что может быть унизительнее! Ведь есть же силы, есть, только почему-то запоздали, где-то задержались. Или… Нет-нет, не может быть! Не может! Пусть это станет нашим последним днем, мы погибнем — в плен не сдадимся, лишь бы только черные крылья не распростерлись над нашей страной, как над покоренной Европой. Зачем отступать? Куда? Разве унижение лучше смерти?..»

Кто-то тронул Давлята за плечо; обернулся — Петя.

— Там наши, — шепнул он, приблизив лицо.

Давлят углубился за ним в лес, и первым, кто бросился ему в глаза на полянке, оказался Иоганн Мюллер, устало привалившийся к трухлявому пню. Рука сама рванулась к кобуре, пальцы вцепились в холодную рубчатую сталь рукоятки, но глаза встретились с настороженным взглядом Самеева, который сидел рядом с немцем, и Давлят впихнул пистолет назад, застегнул кобуру.

Прежде чем он заговорил, прошло несколько тягостных минут. Он сказал, что задача остается прежней — идти как можно быстрее на соединение с нашими частями. Надо похоронить павших, перевязать раненых и выступать. Каждый должен помнить о присяге и твердо знать, что остается до последнего дыхания непобедимым бойцом Красной Армии.

— Непобедимым! — повторил Давлят, взглянув на Иоганна Мюллера, которого Самеев заставил тоже подняться.

От роты осталось одно название, человек сорок, не больше, и почти все в бинтах. Пусть к нашим выйдет только половина… даже четверть — они расскажут, как стойко дрались и мужественно погибали их товарищи и как выходили по приказу из окружения…

Далеко уйти в этот вечер, правда, не удалось, ибо лес окутала такая густая тьма, что не видно было даже рядом идущего. Вдобавок все чаще попадались толстые коряги, поваленные деревья и густые заросли, которые приходилось обходить, и то справа, то слева раздавались чавкающие звуки потревоженного болота. Давлят решил дождаться рассвета на первой же лужайке.

Как только вышли на залитую лунным светом лужайку, бойцы повалились на землю, где стояли, и высокая пахучая трава стала им мягким матрацем и мягкой подушкой, а высокое, с серебристым отливом небо — теплым одеялом.

Давлят лег в двух шагах от раненых. Здесь же расположились Самеев и Клим с пленным немцем, сторожить которого договорились по очереди.

В траве трещали цикады, где-то рядом перекликались кукушки, а со стороны дороги все доносился гул моторов, и далеко-далеко отсюда — увы, на востоке — ухали взрывы. Иногда, заглушая ревом все звуки, над лесом проносились самолеты.

— Радуешься? — зло спросил Давлят немца, которому тоже не спалось.

— Когда бы радовался, в плен не попадался, господин лейтенант, — четко выговорил Иоганн.

— Что-что? — Давлят приподнялся на локте. — Еще, может, скажешь, что сам сдался, добровольно?

— Это есть так, господин лейтенант.

— Ну, подлюга!.. — не сдержался Самеев.

Давлят, удивленный ответами немца, сел.

— Почему же сдался? — спросил он, обхватив руками колени.

— Другого выхода не было, — ввернул Клим.

Иоганн бросил на него взгляд исподлобья и, вздохнув, сказал Давляту:

— Это есть не короткая… очень долгая история, господин лейтенант.

— Мы не торопимся, можешь рассказывать, — сказал Давлят.

Иоганн опустил голову, снова вздохнул.

— Нас было четыре ребенка — три брата, один сестра. Живой остался только я. Старший брат убит в Африке, другой — на французский кампания. Сестра умерла от сердечной боль, который заболела, когда на польский кампания был погибши ее муж. Она оставила три дочка.

— А у братьев есть дети? — спросил Давлят после паузы.

— Это есть слава богу, что нет.

— Почему же «слава богу»?

— Кто бы им давал кушать, одевать?

— Гитлер, — усмехнулся Давлят.

Иоганн опустил голову еще ниже, стал накручивать на палец травинку. Потом глухо сказал:

— Вы есть насмешничать, господин лейтенант?

— Почему же насмешничать, господин Мюллер? Если вся Германия, от мала до велика, орет «майн фюрер», словно обожает Гитлера больше родного отца, то должны же быть какие-то основания?

— Как я знаю, фюрер наш семья, кроме горя, ничего не дал.

Давлят почувствовал себя сбитым с толку. Клим шепнул Самееву:

— Он, кажись, из пролетариев…

Иоганн услышал, поднял голову, хотел что-то сказать, но Давлят, поборов замешательство, опередил.

— Мать и отец живы? — спросил он.

— О, я, я… живой, да, — взволнованно закивал Иоганн. — Они есть мой указатель, что надо первый удобный случай сдаваться плен.

— Зачем?

— Чтобы последний сын оставаться живой.

— Логично, — вслух подумал Давлят и тут же спросил: — Но как мать и отец могут быть уверены, что в плену вам удастся выжить?

Теперь смешался Иоганн.

— Закон милосердия… Женевская конвенция… Гуманизм… — забормотал он и, вздохнув, прибавил: — Божеская воля…

— От чертяка, все помянул, — ухмыльнулся Клим.

— Погоди, — остановил его Давлят. — Давайте-ка, господин Мюллер, все-таки уточним: сдались добровольно или мы вас принудили?

— Это… добровольно…

— Но ведь мы подбили ваш танк? Мы взорвали башню, чтобы заставить вас выйти?

— Это есть так. Но Иоганн Мюллер не трус, господин лейтенант. Наш танк бился… это… сколько возможно.

Давлят засмеялся.

— Что и требовалось доказать! Теперь тебе выгодно рядиться в овечью шкуру…

— Найн, найн! — горячо перебил его Иоганн и, волнуясь, мешая русские и немецкие слова, сказал, что сам перестрелял экипаж. Когда пришел наконец удобный момент, он сказал  к а м а р а д а м, что сопротивляться русским бесполезно, надо спасать свои души, сдаваться скорее в плен, а командир танка чуть не убил его за это, уже поднял револьвер, но он, Иоганн, сам не знает, как случилось, что его автомат заговорил раньше. Он убил и командира, и механика-водителя, который крикнул, что он предатель…

Выслушали Иоганна внимательно, не перебив ни словом, ни жестом. Он умолк так, словно налетел на невидимую стену, и глаза его лихорадочно блестели, перебегая с одного лица на другое.

Тихо простонал кто-то из раненых бойцов, заскрипел зубами другой. Кто-то громко, с перекатами, храпел. Над ухом звенел комар.

— Чем занимаются родители? — нарушил затянувшуюся паузу Давлят.

Иоганн не понял.

— Кто они? Где работают? — пояснил Давлят.

— Это… отьец бывал слесарь на завод.

— А теперь?

— Теперь есть инвалид, одна рука… Ранен английский бомба. Получает это… пенсион…

— Пенсию, — машинально поправил немца Давлят. — А мать?

— Мать работает на солдатски госпиталь. Повар.

— Отец не член партии?

— Вы какой партия говорить?

— Я говорю, конечно, о вашей партии, национал-социалистской, — сказал Давлят. — О коммунистической говорить не приходится.

— Нет, отьец ни та партия, ни эта. Но он говорит, что коммунисты Германии есть на это… иллегалитет…

— В подполье, — подсказал Давлят и спросил: — Откуда отец это знает?

— Бог его знает, — пожал Иоганн плечами.

— Ну, а ты сам как относишься к партии?

— Я не в политика. Меня дома малых-малых лет, — провел Иоганн ладонью чуть повыше травы, — учили не заниматься политика.

— А ты не только занялся, ты проявил свое определенное отношение к ней, — улыбнулся Давлят.

— Как так есть? — озадаченно спросил Иоганн.

— А так и есть. Если говоришь правду, значит, выступил против агрессивной политики своего фюрера и даже убрал с дороги двух его рьяных сторонников.

Иоганн, не зная, что ответить, прикусил нижнюю губу и лишь после долгого раздумья сказал:

— Я, господин лейтенант, это не понимает. Мой желание, чтобы быстрей кончался война и быть дома своим старикам.

— Но в чью пользу чтоб война окончилась, не скажешь?

— Я не знает, — тихо промолвил Иоганн. — Но я помнит, что отьец говорит, что победить русских не есть возможно.

Давляту эти слова пришлись по душе. Он посмотрел на Иоганна с симпатией и с неожиданной для того жалостливой теплотой в голосе сказал:

— Каша у тебя в мозгах, брат, — а потом, словно устыдившись этой теплоты, неожиданной и для себя, с вызовом повторил: — Каша! — и сердито прибавил: — Отец твой рассуждает по-умному, а ты болван!

— Господин лейтенант снова есть насмешничать?

— Да не насмехаюсь я над тобой, правду, как она есть, говорю. Слепой ты, понимаешь, слепой! Блинд! Но есть надежда, что эта война раскроет глаза таким, как ты…

Давлят хотел сказать еще про немецких коммунистов, однако вдруг один за другим прогрохотали три винтовочных выстрела, и он вскочил, весь напрягшись; вскочили разом бойцы, защелкали затворами.

— Тихо! — негромко сказал Давлят.

Стало слышно, как звенят над ближним болотом комары… квакнула лягушка… зашуршала над головой листва. На луну наплыла тучка… «Пить», — простонал раненый.

— Кто же стрелял? — вслух подумал Давлят.

Этот вопрос вертелся на языке у всех.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучавшие в ночи выстрелы заставили Давлята вспомнить о необходимости выставлять посты боевого охранения. Мысленно обругав себя за допущенную халатность, которая могла бы обернуться трагедией, он тут же назначил наряды и, с минуту подумав, послал трех бойцов в ту сторону, откуда донеслись выстрелы.

— Разведайте все, что можно, — сказал им. — Даю два часа. Будьте осторожны.

Остальным велел спать.

Но бойцы успокоились не сразу, еще долго прислушивались к каждому шороху и каждому шелесту.

Давлят лег на прежнем месте, и тут усталость взяла свое, он мгновенно заснул.

Ему приснились жена и сын, они шли по склону высокой горы, усеянной кроваво-красными тюльпанами, шли не спеша, держась за руки, а он бежал за ними, задыхаясь и обливаясь потом, но не мог догнать. Ни Наталья, ни Султан не оборачивались на его зов. Он рассердился на них, хотел было повернуть назад, однако мысль: «А если что случится с ними на этой горе, кто им поможет?» — обожгла, как крапивой, и он припустил с новой силой.

Он увидел, как Наталья и Султан вдруг исчезли в зарослях тюльпанов, словно провалились в яму, и увидел, как над тем местом появился орел-стервятник, сделал два-три круга и, сложив крылья, ринулся вниз. В уши ударил душераздирающий вопль Натальи. Стервятник взлетел, держа в когтях что-то черное, что Наталья не выпускала из рук, и тогда хищник, бросив жертву, вцепился в нее.

«Помогите!.. Помогите!..» — кричала Наталья взвизгивающим голосом, и Давлят бежал изо всех сил, а ноги заплетались, наливались свинцовой тяжестью, он скользил, падал, вставал и снова бежал. «Ната, Наталья, не бойся, держись!» — закричал он и от этого крика проснулся. Сердце рвалось из груди.

— Плохой сон увидели? — спросил, склонившись над ним, Самеев.

— Не спрашивай… — сказал Давлят, садясь, и попросил пить.

Фляжку протянул Клим.

— От усталости снятся дурные сны, — утешающим тоном сказал он.

Давлят сделал несколько глотков — вода пахла тиной.

— Который час? — спросил он.

— Три, товарищ лейтенант, — ответил связист Петя Семенов.

Давлят, словно оправдываясь, сказал:

— Час всего спал…

— И то неспокойно, — заметил Самеев.

Давлят пробормотал, что теперь не до спокойных снов, и, встав, с хрустом в костях потянулся.

Потом он пошел проверять посты, взял с собой Петю Семенова. Глядя им вслед, Самеев вздохнул:

— Жену и сына, наверное, вспомнил… За судьбу их боится.

Самеев помолчал.

— Неужели бомбят и пассажирские поезда?

— А ты у этого спроси, — сердито кивнул Клим на Иоганна Мюллера, который спал, свернувшись в клубок, как на маминой постели.

Клим усмехнулся.

— А ты, Осьмушка, сосни, другим способом тебе сил не набрать, — подшутил он по обыкновению над маленьким Самеевым.

— Мне нужно меньше, чем тебе, донбасской каланче. Мал, да удал, говорят, большой, да дурной. Сколько можно твердить? — осклабился Самеев, однако с удовольствием завернулся в шинель и сам не заметил, как задремал.

Клим смотрел на звезды. Дрема подбиралась и к нему. Чтобы не заснуть, он встал и стал ходить вперед-назад.

Из-за деревьев послышался недовольный голос командира. Клим подумал, что лейтенант кому-то выговаривает, и не ошибся — Давлят вышел на лужайку с Максаевым, одним из часовых.

— Вы хоть раз смотрели кинокартину «Чапаев»? Знаете, из-за чего он погиб? — спрашивал Давлят бойца.

— Не помню, как сон одолел, товарищ лейтенант…

— Да еще где? На дереве!

Клим фыркнул.

Давлят и Максаев остановились возле него.

— По законам военного времени вы заслуживаете самого строгого наказания, товарищ красноармеец Максаев. Но надеюсь, что добьетесь прощения в бою. Вы все поняли?

— Понял, товарищ лейтенант, — ответил Максаев, опустив руки по швам.

Разрешив ему спать, Давлят разбудил четверых бойцов и повел их на смену караульным, вспоминая на ходу, как когда-то, в первые месяцы учебы в Ташкентском военном училище, он нарушил обязанности часового, и старшина Василий Егоров устроил ему головомойку. Хороший был старшина, можно сказать, отличный! Где он сейчас?.. А где Тарасевич? Где батальон? Где полк? Где дивизия?

Слово «где» сверлило мозг, раздирало его на части. И еще этот сон про жену и сына — что бы он значил?

Вернувшись, Давлят уселся под старой сосной, закурил, пряча цигарку в кулаке. Если бы он мог с кем-нибудь поделиться! Но у каждого есть семья, есть жена или невеста, дети, матери и отцы, братья и сестры, и каждый наверняка думает о них, но молчит, не травит ни своего сердца, ни чужого.

Давляту подумалось: хорошо, что ночная тьма скрывает его лицо, иначе, глядя на командира, скисли бы и бойцы. Он не имеет права распускать нюни. «Всегда будь твердым, упорным и смелым», — наставлял его отец. Всегда, при всех обстоятельствах! «Нет такой трудности, которой нельзя было бы преодолеть…»

Ночь кончалась, светало. Лес огласился пением птиц. Где-то неподалеку застучал, добывая корм, дятел, на ближнем озере крякнул селезень. Над головой Давлята, на одной из самых нижних веток сосны, расположилась и стала умываться пушистая белка.

Леса война не коснулась, даже не чувствовалось запаха пороха, воздух — хоть пей, чистый и прозрачный, и если бы не самолеты, загудевшие над лесом, можно было бы подумать, что вчерашнее кровавое сражение произошло за многие десятки километров отсюда.

Самолеты были немецкие — «юнкерсы», «фокке-вульфы», «мессершмитты», — и летали они то тройками, то девятками на не очень большой высоте с небольшими интервалами.

— А наших по-прежнему нет, — вслух подумал кто-то из бойцов.

Одежда на людях измята, в пятнах и глине, лица серые, заросшие щетиной, глаза красные. Многие невольно переводят взгляд с гудящего неба на пленного немца-танкиста Иоганна Мюллера, который сжался от этих ненавидящих взглядов в комок и спрятал голову между коленями.

Давлят резким, хриплым голосом приказал всем побриться и умыться. Перехватив его быстрый взгляд, связист Петя Семенов торопливо развязал вещмешок и подал ему мыльницу, маленькое круглое зеркальце, помазок и бритву.

— Ты посмотри, уцелело! — сказал Давлят про зеркальце.

— Сберег, — улыбнулся Петя Семенов.

Побрившись и умывшись и сняв тем самым с себя толику усталости, Давлят подошел к раненым, стал расспрашивать их о самочувствии, некоторых, которым было худо, утешал.

— Потерпите, — говорил он, — не сегодня-завтра соединимся с нашими, отправят вас в госпиталь, там живо поставят на ноги.

Один из раненых, с перевязанной рукой и толсто забинтованной ногой, усмехнувшись, сказал:

— Спасибо на добром слове, товарищ лейтенант, но кто поручится, что дотянем до госпиталя?

Другой, что лежал на шинели, с вещмешком под головой, прохрипел:

— Не дотянем, перебьют…

Сердце Давлята перевернулось, он весь загорелся от гнева. Но не дал волю чувству, удержал его в груди и ровным тоном сказал:

— Если все, как вы, товарищ Кружков, опустят руки, тогда, конечно, не мудрено стать фашистской добычей.

— Так бросило нас начальство… не выручает, — опять прохрипел Кружков, полыхавший в жару.

На его губах выступала розовая пена. Давлят, наклонившись, стал утирать эту пену платком. Чувствуя на себе испытующие взгляды, он, не разгибаясь, заметил:

— Никто не знает, в каком положении само начальство. Поэтому единственный выход — искать свои части. Для этого нужны терпение и выдержка.

— Оставьте меня, застрелите…

Кружков попытался привстать; Давлят удержал его, а потом, обводя взором бойцов, спросил:

— Скажите, найдется среди нас способный на такую подлость?

Бойцы молчали.

— Товарищей в беде не оставим, — твердо произнес Давлят. — И вообще… — Он хотел сказать, что уныние не к лицу бойцам Красной Армии, в которой один за всех и все за одного, но вместо этого сказал: — У таджиков есть хорошая поговорка: «Пока корень в воде, есть надежда на плоды». Будем надеяться!

Он отошел от раненых и приказал бойцам строиться на утреннюю поверку. Но провести поверку не удалось — помешали вернувшиеся разведчики, с которыми оказались худенькая белобрысая девочка лет пятнадцати и старик с усталым морщинистым лицом и седой головой. Это был тот самый старик, дедушка Юзеф, который иногда подходил к бойцам Давлята, занимавшимся на лесной опушке неподалеку от кукурузного поля, и, угощаясь махорочкой, делился с ними своими радостями, невзгодами и мыслями.

— Пан офицер! — воскликнул он, едва увидев Давлята, сиплым простуженным голосом.

— Пан Юзеф? — сказал Давлят, никак не ожидавший этой встречи. — Где вы их обнаружили? — спросил он разведчиков.

— В шалаше за болотом, товарищ лейтенант, — ответил старший группы, сержант Карасанов, и протянул Давляту старенькую охотничью двустволку. — Вот их ружье.

Давлят, осматривая двустволку, усмехнулся:

— На кабанов, что ли, вышли, пан Юзеф?

— Угадали, пан офицер, — насупился старик и, скрипнув зубами, прибавил: — Только на двуногих…

Давлят посмотрел на него и на девочку, которая стояла потупившись. Она была в стоптанных ботинках, застиранном, когда-то голубом сатиновом платьице и в новенькой, в ярко-желтых цветочках косынке, завязанной под подбородком.

— Внучка?

Пан Юзеф кивнул головой.

— Она что, тоже охотится?

— За ней охотятся.

— Кто?

— А кто бы мог?

— Немцы?

— Не-е, свой…

— Свой?! — Давляту показалось, что ослышался. — Что за подлец?

— Да тот, сын управителя. Помните, я показывал его вам?

— Отец которого сбежал? — уточнил Давлят.

— Сбежал, да вернулся, пан офицер, и не один, с лизоблюдами, — сжал старик кулаки.

Давлят перевел взгляд на сержанта:

— Какие принесли сведения?

— В лесу противник не обнаружен, но по шоссе движутся танки и грузовики, — доложил сержант, опустив руки по швам, и, отвечая на безмолвный вопрос Давлята, прибавил: — Движутся на восток.

— Далеко пошли, — вставил пан Юзеф. — Люди говорят, уже под Минском и Мозырем.

Давлят вынул из планшета карту и мысленно прикинул расстояние от лесного массива, который подползал к Кобрину с северо-восточной стороны и в котором они сейчас находились, до Минска и Мозыря. Туда и туда по прямой выходило около трехсот километров. Невероятно, чтобы немцы могли углубиться на столько всего лишь за сутки. Даже если бы двигались без сопротивления, все равно не смогли бы. Но ведь дрались с ними, сдерживали! Не могли они вторгнуться так далеко на нашу землю…

«Да, но почему не слышно вчерашней канонады? — перебивал другой внутренний голос. — Почему не видно в небе наших самолетов?»

«Ну, отступили, временно отступили. В ближайшее время все переломится!..»

«Нет, не переломится. Немцы уже под Минском и Мозырем. Под Минском и Мозырем. Под Минском…»

Второй голос долбил это с упорством дятла, и Давлят ощутил, как распухает голова, и почувствовал боль в висках. «Если слухи правдивы, то мы и вправду оказались предоставленными самим себе», — подумал он, должно быть, вслух, потому что сержант встревоженно спросил:

— Как вы сказали?

— Нет, нет, я о другом, — тут же спохватился Давлят, устыдившись собственной слабости перед подчиненными и перед стариком и его белобрысой внучкой.

Он дал разведчикам час на отдых, а сам отвел пана Юзефа и его внучку в сторону и, когда сели лицом к лицу на двух поваленных, полусгнивших осинах, попросил рассказать, что произошло в селе.

Старик опустил голову, тяжело вздохнул. Собравшись с мыслями, он сказал, что внучку зовут Августиной, отца ее взяли в солдаты и убили в тридцать девятом, на войне Польши с Германией, мать умерла годом раньше. Такая, знать, у внучки судьба — остаться с малых лет сиротинкой под его стариковской защитой. Он не давал и не даст ее в обиду, сказал он, вскинув засверкавшие глаза на Давлята, и облизал пересохшие губы.

Давлят протянул ему фляжку. Старик отхлебнул несколько больших глотков воды, потом передал фляжку внучке и, пока пила, смотрел на нее. Ее худенькая, в синих жилках у запястья, с длинными, тонкими пальцами рука дрожала, и вода капала на грудь.

— Поищи лечебной травки, — сказал ей дед и, когда она послушно поднялась, предупредил, чтобы далеко не ходила.

Затем он продолжал рассказ. Поздним вечером, сказал он, подняли на ноги все село, объявив, что вернулся пан Родзинский, прежний хозяин. Он отнесся к этому известию спокойно, людям сказал: «Такие теперь времена — сегодня Родзинский вернулся, завтра, глядишь, опять пропадет», — и заперся в хатенке, запоры у него крепкие. Но вскоре к нему постучались. Выглянув в оконце, он увидел сына хозяина, Антона Родзинского, и двоих незнакомых людей. Когда открыл дверь, то заметил у Антона на поясе наган. Вооружены были и незнакомцы. Спросил, чем может служить. Антон сказал: «Сейчас узнаешь, пся крев!» — и, назвав большевистским шпионом, велел обыскать хату.

— Все перевернули, ироды, ничего, кроме книжек и тетрадок Августины, не нашли… — Старик помолчал. — Скажу правду, пан офицер: до сегодняшнего дня не верил, как нужно, ни в большевиков, ни в Советы. Думал, что стар менять веру.

— А теперь, когда пришла беда, поверили? — полувопросительно, полуутвердительно произнес Давлят.

— Можно так сказать, пан офицер, — кивнул головой старик и, оправдываясь, прибавил: — Не моя в том вина.

Оказывается, когда обыскивали хату, внучка затаилась в сенцах. Пес Антон углядел ее. Августина захлебнулась криком, старик выскочил и как увидел девушку в лапах у изверга, так позабыл про все на свете, сшиб зверюгу с ног и сорвал со стены ружье, с которым ходил на охоту покойный отец Августины. Он бы непременно выстрелил, да Антон успел выметнуться за дверь.

— А его напарники? — спросил Давлят.

— Тоже удрали, — сказал старик.

— Действительно ироды! — процедил сквозь зубы Давлят. — Вы правильно сделали, пан Юзеф, что скрылись из села.

— Я бы не скрылся… — с болью и горечью в голосе отозвался старик.

Он искоса глянул в ту, сторону, где среди красных метелок плакун-травы ходила внучка, и сказал, что примерно через час после того, как выгнал насильников, его позвали к самому пану Родзинскому. Тогда-то до него дошло, что пан кровопивец и вправду вернулся и что собака Антон, сын пана, приходил проучить его за непочтительность к родителю. Человек, которого послали за ним, посоветовал укрыться на время в лесу, иначе, сказал он, Родзинский с живого спустит шкуру. Что оставалось делать? Закинул ружье за плечо, старуху поручил божьей милости и двинулся с внучкой в лес. Близ опушки их чуть было не нагнали, двое гнались верхом, но он трижды пальнул, и они отстали.

— Так вот что за выстрелы подняли нас ночью, — сказал Давлят и спросил: — Как же попались нашим разведчикам?

— Взяли, — развел старик руками. Впервые за весь разговор улыбнувшись, он прибавил, что, конечно, не давался, но стоило услышать сердитую русскую речь (кого-то укусил, и тот в сердцах ругнулся), как тут же смирился.

Давлят полюбопытствовал, что старик намерен делать теперь.

— Чтобы Родзинский не добрался до моей шкуры, я должен отправить его в преисподнюю, — спокойно ответил старик.

— И это все?

— А разве мало, пан офицер?

— Но убить одного-двух скорпионов — это разве то же самое, что вывести всех ядовитых тварей, пан Юзеф?

Старик призадумался.

— Что же делать? — спросил он потом.

Давлят вернул ему охотничью двустволку и сказал:

— Раз взялись за оружие, надо идти до конца.

— Куда?

— На борьбу с теми, кто хочет сделать нас своими рабами, кто возвращает нам на шею родзинских.

Старик недоверчиво взглянул на Давлята: не смеется ли? Но лицо Давлята было серьезным, губы плотно сжатыми, а глаза смотрели прямо, не мигая, и старик растерянно произнес:

— Да я в мои годы… Ну что я могу сделать один?

— Один и я не многое сделаю. Все, что требуется, мы будем делать сообща.

— Если я смогу… Я готов, пан офицер.

Давлят коротко рассказал, как его рота очутилась в лесу, и спросил:

— Вы, наверное, знаете тут каждую тропинку и кочку?

— Как не знать? Всю жизнь хожу по этим галам и ольсам[26].

Тогда Давлят сказал, что они сегодня, сейчас должны двинуться на восток, на соединение со своими, и он просит пана Юзефа провести их самым коротким путем.

Старик ответил, что он готов стать проводником, но, как уже говорил пану офицеру, советские ушли очень далеко, а поэтому боится, что лесными тропами их скоро не догнать.

— Все-таки идти к цели лучше, чем сидеть на месте, — сказал Давлят.

— Воля ваша, — шевельнул старик плечом. — Кали ласка, пан офицер, дозвольте спросить: когда мы будем идти, днем или ночью?

— Как сложатся обстоятельства.

— То есть когда днем, когда ночью?

— Да, — ответил Давлят и, подождав, не спросит ли чего еще, сказал: — Но вот как быть с вашей супругой?

— О, за свою старушку я не боюсь, пан офицер. Она себя в обиду не даст, — убежденно произнес старик, и Давлят поверил ему.

Вернувшись вместе с ним к бойцам, Давлят приказал снять посты и готовиться к походу. Для помощи раненым он выделил особую группу. Старик попросил разрешить внучке Августине быть в этой группе. Давлят с радостью согласился: желание старика совпало с его намерением. Тем же бойцам он поручил конвоировать пленного.

— А этот ворон откуда взялся? — уставился старик на Иоганна Мюллера своими водянистыми глазами.

— Не хватило сил на далекий полет, угодил в силки, — засмеялся Давлят.

Старик опустил красные, влажные веки и, бормотнув что-то под нос, покачал головой.

Бойцы между тем встали в две шеренги. Давлят быстро и внимательно оглядел строй, в самом конце которого стоял с немецким автоматом на плече дулом вниз Махмуд Самеев, и повернулся к старику:

— Пойдем?

— Можно, пан офицер.

Рота, вернее, все, кто в ней остался, выступили, уверенные, что не сегодня, так завтра, не завтра, так в крайнем случае послезавтра увидятся со своими однополчанами, которые ведут бой на других рубежах.

Но, увы, не все надежды сбываются.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Пассажирский поезд, которым в ночь на двадцать второе июня отправили семьи командиров и в котором ехали Наталья и Султан, фашисты разбомбили под утро, на полпути к Гомелю. Сперва, строча из пулеметов, над составом пронесся истребитель, потом налетели бомбардировщики, и все потонуло в чудовищном реве и грохоте; одни вагоны полетели под откос, а другие, оставшись на рельсах, заполыхали.

Наталья успела схватить Султана и, прижав к груди, выброситься из горящего вагона. Больно ударившись, она покатилась с насыпи, раздирая в кровь тело, пока не ударилась в самом низу о дерево, и на какое-то время потеряла сознание.

Ее заставил очнуться пронзительный плач Султана. Сын кричал из последних сил, он рвался из материнских объятий, однако Наталья не разжимала рук: ей казалось, что иначе Султан сгинет в этом огненном аду.

Горели вагоны, над ними клубился черный дым, едко пахло раскаленным железом, краской и горелым мясом. Наталья понимала: надо отползти подальше от насыпи, — но не могла шевельнуться. Ее тело было словно чужим, она не чувствовала даже боли от ушибов и ссадин, многие из которых кровоточили. Чужим был и язык: вместо слов, которыми хотела утешить рыдавшего Султана, срывались сиплые, свистящие звуки.

Когда самолеты, сделав свое черное дело, улетели, откуда-то набежали люди. Это были крестьяне из ближнего села и, хуторов, стоявших на окрестных песчаных холмах.

Появились и носилки и подводы, кто-то прикатил на дрожках. Над Натальей склонилась пожилая женщина и, тут же выпрямившись, позвала:

— Петро, эй, Петро! Бяжи сюды!

Петр, ее муж, подбежал с носилками, вдвоем они уложили на них Наталью с сыном и понесли в село. Султан продолжал плакать. По-прежнему крепко прижимая его к груди, Наталья застонала.

— Успокойся, доченька, и сына утешь, — сказал ей крестьянин. — Благодари бога, что остались в живых.

Это и вправду было счастьем — не погибнуть под бомбами и не сгореть в огне, как погибли и сгорели многие другие. И двойным счастьем было то, что остался целым и невредимым, отделался только испугом Султан. Случись что с ним, Наталья не пережила бы. А теперь к ней вернулся дар речи, и она стала ощущать боль во всем теле, причем с каждой секундой сильней и сильней.

Крестьяне принесли Наталью сперва в сельский медпункт, где медицинская сестра осмотрела ее раны и перевязала. Пока сестра занималась всем этим, Султан был на руках у крестьянки. Добрая женщина сумела успокоить его. Потом они с мужем перенесли Наталью с малышом в свою хату.

— Погостишь, доченька, пока не возьмут в больницу, — сказал крестьянин и представился: — Меня зовут Петро, жинку — Авдотьей. Она в колхозе дояркой, я — пастухом.

— Спасибо, — с трудом разжала губы Наталья.

Она обвела еще не совсем прояснившимся взором приземистую горницу, стены которой были обмазаны глиной и, как видно, недавно побелены — от них еще пахло известкой. В правой от двери стороне громоздилась печь, в левой стояла большая деревянная кровать с незастеленной постелью. Солнечный свет проникал через два небольших оконца, одно из которых было распахнуто.

Авдотья перестелила кровать, взбила подушки и помогла Наталье перебраться с носилок. Наталье стало неловко, что она занимает постель хозяев, и смущенно попросила прощения.

— Ляжь, ляжь, — сказала Авдотья и, накрывая одеялом, ласково прибавила, что вы́ходила за жизнь восьмерых  а р л о в, вы́ходит и ее, г а л у б и ц у.

Задремавшего Султана она положила рядом с Натальей, к стене, потом повернулась к мужу, который сидел на лавке за столом, уставившись в одну точку, и спросила, будет ли он  с н е д а ц ь.

Петро сказал: надо бы накормить и гостью, Авдотья ответила, что они позавтракают позже — н я х а й  г о с ц я  а д ы й д з е  а д  и с п у г у, — и вытащила ухватом из печи чугунок, в котором томились духовитые щи.

— Может, будешь? — спросил Петро Наталью, отрезая от ржаного каравая увесистый ломоть.

Наталья покачала головой.

— Спасибо, дядя Петро, — сказала она слабым голосом. — Не хочется… — В ее глазах заблестели слезы. — Что же теперь будет?

Ни Наталья, ми хозяева хаты не знали, чем объяснить налет немецких самолетов на пассажирский поезд и что происходит в мире. Из черной тарелки радио, что висела над крыльцом бревенчатой избы, в которой размещалось правление колхоза, рядом с медпунктом, хрипло, с шорохом и треском, звучали песни и марши. В медпункте кто-то сказал, что немцы, наверное, учинили провокацию, и когда кто-то другой произнес слово «война», на него дружно зашикали.

Но теперь Наталья пришла к мысли, что это никакая не провокация, а самая настоящая война. Она вспомнила, как держал себя последние недели муж, его бессонные ночи, как поспешно сажали в поезд семьи командиров… Все говорило, что беда была на пороге и теперь обрушилась огненным смерчем, никого и ничего не щадящим.

— Что же теперь будет? — повторила Наталья, думая уже не о себе и не о сыне, безмятежно сопевшем под боком, а о муже Давляте, оставшемся в самом пекле. Если немцы не пожалели бомб на мирный пассажирский поезд, то можно представить, какой силы удар они наносили по красноармейским казармам и другим военным объектам.

Но Петро и Авдотья сказали, чтобы она не терзалась понапрасну. Петро ушел узнать новости, а Авдотья, присев на краешек постели, заставила выпить на первый случай кружку молока. Когда Султан проснется, сказала она, сварит им рисовую кашу; если захотят, накормит и щами, и бульбой.

«То есть картошкой», — промелькнуло в Натальином мозгу, и ее мысли вновь закружились вокруг Давлята, тяжелые, мрачные мысли, от которых разрастался в груди и подступал к горлу горячий ком.

Наталья закрыла глаза и впала было в забытье, но тут в сенцах загремел голос Петра.

— Авдотья! — крикнул он.

— Тс-с… — приложила Авдотья палец к губам, однако он не обратил внимания и все так же возбужденно и громко сказал, что только что передали по радио — война и что немецкие самолеты опять пролетели в сторону Гомеля.

— О господи! — всплеснула руками Авдотья, сразу подумав о своих восьмерых сыновьях-орлах, которым как пить дать идти на войну.

Петро говорил по-белорусски, но, как всякий русский человек, Наталья, открывшая глаза при первом же звуке, хорошо поняла его речь. Она приподнялась на израненных руках, превозмогая резкую боль, и когда смолкли голоса в сенцах, ей показалось — оглохла. Она вскрикнула.

— Что? — вбежали в горницу Петро и Авдотья.

Руки отказали, Наталья упала на спину и зарыдала.

— Ну что ты, доченька, зачем? — участливо спросила Авдотья.

— Что теперь будет с его отцом? — сказала Наталья, потянувшись к Султану.

— Даст бог, все обойдется, — отозвалась Авдотья, хлестнув мужа сердитым взглядом. — Нельзя прежде времени слезы проливать.

— Да, дочка, не плачь, — подхватил Петро, — все обойдется. Наши дадут по зубам германцу, выбросят проклятых до единого за границу.

Он был убежден в этом, как было убеждено в тот первый день войны подавляющее большинство советских людей. И Наталья тоже чуть-чуть успокоилась и, не теряя надежды на лучший исход, стала ждать санитарную машину, которая, по словам Петра, должна появиться с часу на час и перевезти всех пострадавших пассажиров поезда то ли в Житковичи, то ли даже в Пинск или в Гомель, — одним словом, в городскую больницу.

Но машина не пришла ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А потом стало известно, что германские танки прорвались в глубь Белоруссии, немцы захватили немало наших городов и районов и продолжают наступать.

Еще через день Петро сказал, что их село якобы осталось в тылу германских войск и никто не знает толком, каково же истинное положение дел. Кто-то говорил, будто немцы уже взяли Минск, Витебск и Гомель, уйдя за Березину, Днепр и Сож. Кто-то рассказывал, будто в захваченных немцами местах подняла голову всякая нечисть вроде уголовников, бежавших из оставленных без охраны тюрем, или подлецов-предателей, бывших кулаков и подкулачников, ждавших своего часа, чтобы свести счеты.

Теперь, говорили, эти людишки свирепствуют, не щадя ни малых, ни старых. Поэтому председатель колхоза посоветовал селянам надежнее укрыть тех, кого подобрали у разбомбленного поезда, особенно если кто из них коммунист, советский работник или имеет какое-нибудь отношение к Красной Армии, а также если еврей.

— Я понимаю… Уйду… — вымолвила Наталья и только потом сообразила, какую обиду нанесла Петру и Авдотье. — Простите меня, — тихо прошептала она.

Петро ничего не ответил, а Авдотья сделала вид, будто не слышала.

— Еще нам велено хватать любого незнакомца, который появится в селе, и тащить в правление колхоза, — сказал Петро после недолгого молчания.

— Авось смилуется господь, — произнесла Авдотья и стала собирать ужин.

Прошло еще несколько тревожных, наполненных противоречивыми слухами и тяжкими, горькими думами дней и ночей. Немцы в селе не появлялись. Обходили его стороной и предатели, которые, как говорили, зверствовали в лад с врагами. Но тем не менее, во избежание всяких случайностей, было решено переправить Наталью, как жену красного командира, в места поглуше и безопаснее. Петро объявил ей об этом поздним вечером, вернувшись из правления колхоза.

— А разве еще остались безопасные места? — спросила Наталья таким безучастным тоном, что Петро удивленно воззрился на нее. Помолчав, сказал:

— Ты что, на все положила крест?

Наталья и в самом деле уже думала, что от судьбы не уйти, и внутренне смирилась со всем, что бы ее ни ждало. Однако вопрос, который задал Петро, бросил Наталью в жар. Не выдержав его пристального взгляда, она опустила глаза и глухо пробормотала:

— Я просто спросила…

— Горькую правду трудно принять, но что делать? Мы, милая, тоже не ждали такого от красных войск, — жестко выговорил Петро и, хлопнув ладонью по столу, поднимаясь, сказал: — Ладно, нам встречаться с бедой не впервой. Выдержим!

Теперь Наталья посмотрела на него с благодарностью. Все еще стыдясь своей слабости, она громко сказала:

— Спасибо.

— Время дорого, пани лейтенантша, — улыбнулся разом повеселевший Петро. — Что будем делать? Поедем или нет?

— Раз решили, значит, поедем. Но куда?

— К моей сестре, на застенку[27] Вербовичи. Это пятьдесят верст отсюда, в лесной стороне. Сестра там с дочкой Аленкой, аптекарь она. И Аленка аптекарь, обе…

— Мы не будем им в тягость?

— Были б — не вез бы, — коротко сказал Петро.

Они выехали чуть свет на подводе, которую дал вместе с лошадью колхоз, и, протрясясь целый день по ухабистым шляхам, гатям и пересыпям — дорогам, выстланным бревнами и посыпанным песком, — к ночи оказались в просторной, из нескольких комнат, избе, у высокой женщины лет пятидесяти.

Петро представил ей Наталью.

— Агния Астафьевна, — назвалась женщина и, поведя рукой, ласково прибавила: — Милости просим.

На голоса вышла девушка с заспанным лицом, обрамленным светло-соломенными волосами.

— Моя дочь Алена, — сказала Агния Астафьевна. — Вы располагайтесь, Наталья Максимовна, не стесняйтесь. Раз Петро привез вас сюда, значит, так было нужно. Здесь у нас тихо, мы не видали еще солдат, ни своих, ни чужих.

— И хорошо, если совсем не увидите, — усмехнулся Петро. — Укладывай гостью, намаялась…

Наталья валилась с ног от усталости, и слова долетали до ее слуха как бы издалека, в ответ она тупо улыбалась и только кивала головой. Лишь однажды произнесла слово — когда Алена забрала у нее сына и, осторожно, чтобы не разбудить, раздевая, спросила, как его звать.

— Султан, — сказала Наталья.

— Ого, какое громкое имя! — засмеялась Агния Астафьевна. — Красавец парень, не правда ль, Алена?

— Правда, — улыбнулась девушка. — Оставим его у себя.

— А ты не зарься на чужое добро, своих поскорей заимей, — ввернул Петро.

— Случая не было, дядя, — стрельнула в него лукавым взглядом Алена.

Она унесла Султана в свою горенку. Там же постелили и Наталье. Едва коснувшись подушки, Наталья заснула мертвым сном и проспала чуть ли не до полудня.

А Петро уехал на заре. Он сказал сестре:

— Если что понадобится, Агния, дай знать. Мы с тобой взялись за большое дело, ответственность на нас великая. Как-никак семья красного командира…

— Ты не агитируй меня, Петро, во всем разбираюсь, — остановила брата Агния Астафьевна.

Они обнялись и горячо расцеловались, чего прежде никогда не делали, во всяком случае на памяти Алены, которая выскочила проводить дядю, извинившись, что чуть не проспала, и укорив за то, что не разбудили.

— Береги гостей, — шепнул Петро, обнимая девушку.

Он взобрался на подводу, взял в крепкие руки вожжи и, причмокнув, тронул лошадь. Подвода затарахтела.

— Добрый путь, Петро! — сказала Агния Астафьевна; вместе с дочерью она простояла на пороге хаты до тех пор, пока подвода не скрылась из глаз.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вторую неделю шел отряд Давлята по глухим лесным тропинкам, болотцам, оврагам и косогорам, одному лишь проводнику  д з е д у  Юзефу ведомым путем, но цель по-прежнему была далека. В каком бы месте ни выходили к шоссе или к крупному населенному пункту, всюду видели только безмятежных немцев. Они ехали в танках с открытыми люками, тянулись длинными колоннами на грузовиках, мчались в легковушках и на мотоциклах, располагались в каменных домах и в бревенчатых избах, как у себя дома, обжирались мясом и салом, молоком, яйцами… Глядя на них, можно было подумать, что они уже победили.

Давлят с трудом подавлял терзавшие душу сомнения и страстное желание ввязаться в бой, чтобы взорвать обидное фашистское спокойствие, дать немцам почувствовать, что они рано возомнили себя хозяевами нашей земли.

Но вступить в бой он не мог — это грозило полной гибелью отряда. Патронов в запасе нет, только те, что остались в подсумках и карманах. Выход один: идти на восток. «Будем идти столько, сколько надо, пока не выйдем к своим», — стиснув зубы, говорил Давлят себе и велел продолжать путь.

Каждый день движения стоил отряду неимоверных усилий и давался все труднее и тяжелее. Кончалась еда — сухари, концентраты, консервы. Но это была еще не самая большая беда — подкреплялись ягодами и кореньями. Хуже было, что стали умирать раненые. Первым умер Кружков, тот самый раненный в голову боец, который просил пристрелить его, а наутро скончался другой, с перебитой рукой и изувеченной ногой. Кто-то предложил оставить остальных в ближайшем селе, но Давлят сказал:

— Нет.

— Почему?

— Товарищей не оставим.

Если бы Давлят был уверен, что с ранеными ничего не случится, — немцы не тронут их, — он конечно же последовал бы совету. Но Давлят не был уверен, и уже под вечер сбылись его самые худшие опасения…

Под вечер отряд встал на привал. Неподалеку находилось маленькое село Калиничи, жители которого, как оказалось, прятали в своих хатах несколько тяжело раненных бойцов и младших командиров. Гитлеровцы пронюхали об этом. Нагрянув в село, они погнали и раненых, и тех, кто их прятал, в лощину на окраине, чтобы расстрелять. Это увидела Августина, внучка старого Юзефа, которая пошла по просьбе Давлята в разведку. Припустив со всех ног назад, дрожа от ужаса и задыхаясь от бега, она сказала о предстоящей расправе Давляту.

— К бою! — сорвался с места Давлят.

Он не стал расспрашивать, сколько немцев в селе, — не все ли равно, если речь идет о спасении наших людей.

— Быстрее, быстрее! — торопил он бойцов. — Покажем фашистам, что Красная Армия всегда может защитить свой народ.

К лощине, о которой говорила Августина, тянулись кусты, что существенно облегчало задачу. Самым выгодным было то, что кустарник взбирался на песчаный косогор, с которого лощина должна быть как на ладони. Поэтому Давлят действовал уверенно, не боясь, что их обнаружат прежде времени, и у самого косогора сказал Климу Пархоменко и Махмуду Самееву, чтобы взяли, насколько можно, в сторону с целью отрезать немцам путь к бегству огнем из ручного пулемета. Давлят решил сперва выбить из строя фашистского командира. Красноармеец Максаев, лучший в роте стрелок, шел рядом с ним.

Кусты так и не просохли после утреннего ливня, земля под ними была вязкой. Небо все больше темнело. В лощине коротко протрещал автомат. Выстрелы подстегнули бойцов. Давлята удивило, что автоматные очереди раздавались с далеко не равными интервалами, словно те, кто стрелял, выжидали или, скорее всего, выбирали мишень.

Так оно и было. Фашистские солдаты согнали раненых — одних пинками и толчками, других подтащив волоком — на край большой мусорной ямы и приказали встать в шеренгу. Многие не могли держаться на ногах, поэтому опирались на руки и плечи товарищей.

— Отпустить! Каждому стоять самому! — орал костлявый обер-лейтенант по-немецки, размахивая толстым хлыстом.

Рядом с ним стоял такой же костлявый человек в штатской одежде, с белой повязкой на левом рукаве черного пиджака; он был переводчиком.

Когда, подчиняясь приказу, раненые отпускали друг друга, кто-нибудь то ли от невыносимой боли, то ли от жуткой слабости валился в мусорную яму, и тогда по знаку офицера подходил к ее краю солдат и выпускал в несчастного из автомата короткую очередь.

Все это делалось на глазах застывших от ужаса жителей деревни, среди которых были и старики, и женщины с детьми. После каждого убийства офицер поворачивался к ним и говорил:

— Так мы разделаемся с большевиками, комиссарами и жидами, со всеми, кто не хочет сдаваться. Мы вырвем коммунистическую заразу. Тех, кто помогает большевикам, ждет такая же участь.

Пока бойцы Давлята добрались до лощины, фашисты успели убить нескольких раненых. Другие не сговариваясь решили больше рук не разжимать и подались вперед. Офицер побагровел. Он взмахнул хлыстом, но тут щелкнул выстрел — стрелял по приказу Давлята Максаев, и обер-лейтенант ткнулся носом в землю.

В одно мгновение в лощине смешались наши и немцы, раздались крики и выстрелы, затрещал пулемет… Давлят всадил штык в брюхо мордастого солдата и подтолкнул косматую, в сбившемся на затылок черном платке женщину в сторону косогора.

— Туда, туда, в лес! — кричал он спасенным раненым и селянам, показывая на холм, за который следовало уходить.

В течение получаса перебили почти всех карателей, не меньше двадцати — двадцати пяти. Однако это оказалось только началом боя: едва успели собрать фашистское оружие, как со стороны села донеслись рев многочисленных мотоциклов и пулеметная стрельба. Давлят приказал залечь на гребне холма.

Теперь он не думал о том, что бой может обернуться гибельно для всех, и не соразмерял силы, не подсчитывал боеприпасы. Он думал только о том, как бы уничтожить побольше врагов, и знал, что его бойцы не подведут, будут драться до последней взятой у фашистов гранаты, до последнего патрона, а то и штыком и прикладом, кулаками. Они не отступят, пока он не даст команды, как бы тяжело им ни пришлось.

А пришлось тяжелее тяжелого. Немцев оказалось раза в три больше, чем наших, и у них были пулеметы и два миномета. Но бойцы выстояли, отбив в течение часа две атаки. Третью немцы повели уже в темноте, однако их обстреляли и с тыла, и они вернулись на исходные позиции, как видно, решив подождать до утра.

В те минуты Давлят не сомневался, что немцы были обстреляны с тыла его бойцами, он даже подумал — Климом и Восьмушкой Самеевым, вооруженными ручным пулеметом и автоматом. «Молодцы ребята, догадались!» — мысленно похвалил он и намеревался, вернувшись в лес и уточнив, кто именно догадался, объявить им благодарность перед строем.

Но когда вернулись на место привала, где, уходя в бой, оставили лишь старого Юзефа, его внучку Августину да Иоганна Мюллера, пленного немца-танкиста, а теперь были и женщины и дети, Давлят, как, впрочем, и все бойцы, почувствовал такую усталость, что едва успел вымолвить: «Отдыхать», — и замертво повалился на влажную, теплую землю.

Разбудил его Петя Семенов.

— Светает, — сказал он, тронув Давлята за плечо правой рукой; левая покоилась на ремне, использованном как перевязь.

Давлят открыл глаза и сел. Гимнастерка и брюки на нем отсырели, он зябко повел плечами. Петя принес шинель.

— Спасибо, — сказал Давлят и, завернувшись в шинель, обвел взором полянку, на которой в зыбком предутреннем свете смутно угадывались фигуры спящих людей. — Все наши здесь?

— Кто живой — здесь, — глухо ответил Петя.

Давлят промолчал. Да, потери вчера понесли большие, но другого выхода, кроме как ввязаться в бой, не было. Они не имели права пройти мимо.

— Где спасенные?

— Отряд дзеда Юзефа? — вдруг улыбнулся Петя.

— Какой еще отряд? — изумился Давлят.

Петя рассказал, что дзед Юзеф не усидел на поляне. Привязав пленного немца к дереву и наказав внучке не спускать с него глаз, старик выбрался на лесную опушку, к кустарнику, где повстречал спасенных. Он стал объяснять им, куда идти, но в это время немцы снова поперли в атаку, и один из спасенных раненых, сам командир, предложил всем, кто может, вернуться и вступить в бой. Старый Юзеф пошел с ними.

— Подожди, подожди, в какой бой? — спросил Давлят. — У них же тупого ножа не было, не то что оружия!

— А дзед Юзеф сказывал, что вооружились немецкими, — ответил Петя. — Разжились у побитых мотоциклистов. Дзед вывел свой отряд левее лощины, позади немцев — так будто присоветовал командир, который был при нем… — Петя улыбнулся. — Словом, вовремя пришли нам на помощь.

«Так вот, значит, кто догадался ударить немцам в хвост и выручил нас!» — подумал Давлят. Он спросил:

— Где тот командир?

— Убит, — сказал Петя.

— А дзед?

Все бойцы называли старого Юзефа дзедом, на белорусский лад, по примеру Августины, но Давлят назвал так впервые и сам не заметил.

Петя кивком показал за деревья:

— Там они все.

Давлят пошел туда, на ходу несколькими резкими движениями разогнав кровь по телу. Петя последовал за ним.

Четверо военных в грязных бинтах и трое гражданских в изорванных рубахах и штанах лежали, тесно прижавшись друг к другу, возле старого Юзефа, который сидел, прислонившись к дереву, с охотничьей двустволкой на коленях. Позади него спали Августина и несколько детишек, укрытые пиджаками и шинелями.

— «Лежите, — сказал Давлят зашевелившимся при его появлении людям и сам опустился рядом с Юзефом. Вглядываясь в серые лица, спросил: — Вроде бы вас было больше?

— Больше, товарищ лейтенант, — отозвался невысокий худой человек в штатской белой сорочке, разорванной на груди и без одного рукава. — Больше почти в три раза, все полегли…

— Были и женщины, — не то спросил, не то ответил Давлят после короткого молчания.

— Были, — сказал все тот же худой. — Двух убили, были с нами, три не выдержали, вернулись разведать село.

— Придут?

— Одна оставила мальца…

Снова воцарилось напряженное молчание. Вконец развиднелось. Утро обещало быть тихим и ясным. На траве блестела роса. Давлят посмотрел на тяжелые, узловатые руки худого и перевел глаза на старого Юзефа.

— Это секретарь партийной организации здешнего колхоза Микола Гуреевич, — кивнул старик на худого и прибавил: — Советует, пан офицер, дальше на восток не идти. Германец, говорит, уже далеко впереди.

— Ну и что? — закипая, спросил Давлят. — Прятаться, как звери, в лесу — это, что ли, вы предлагаете?

— Нет, зачем же прятаться? — спокойно ответил Гуреевич, выдерживая негодующий взгляд Давлята. — Согласно директиве местных партийно-советских органов вы вольетесь в какую-нибудь группу Сопротивления.

— Что за директива? Где она?

— Вы не верите слову коммуниста? — бледнея и от обиды и от усилия сдержаться, произнес Гуреевич.

Давлят опустил голову. Что фашисты захватили большую территорию, это яснее ясного. И ясно, что до своих идти далеко, и, пожалуй, в создавшейся ситуации предложение Гуреевича является весьма здравым. Пожалуй… Но легко сказать, а как это будет выглядеть на деле? Что за группы Сопротивления? Где они?

— Не сомневайтесь, лейтенант, соглашайтесь с колхозным парторгом, — прогудел басом один из военных, приземистый, коренастый здоровяк с печальными глазами на обросшем русой бородкой лице. Голова его и шея были в черной, пропитанной кровью повязке. — Не сомневайтесь, — повторил он. — По себе знаем. В одиночку не навоеваться.

Голос казался Давляту знакомым, фигура тоже, но из-за повязки и бородки не мог узнать.

— Кто вы? — спросил он.

— Ваш однополчанин, товарищ лейтенант. Старшина Василий Егоров.

Давлят не поверил своим ушам. Почувствовав, как радостно забилось сердце, он вскочил и возбужденно, чуть ли не крича, спросил:

— Егоров?! Ташкентский?!

Но старшина сказал: нет, он просто однополчанин, из того же хозяйства подполковника Тарасевича, только другого батальона.

— Я дружил с вашим старшиной Макаровым, — прибавил он.

Давлят, так же разом угаснув, тяжело опустился возле него и, поглядев сперва на сновавших по земле муравьев, потом на Егорова, глухо вымолвил:

— Чудеса… Чудеса! — повторил он через секунду несколько окрепшим голосом. — Похожи на моего старшину из военного училища, даже имя, фамилия одинаковые… Да, теперь припоминаю: видел вас на полковых тактических учениях. И с Макаровым видел… — Давлят вздохнул. — Погиб Макаров. В первый же час.

— Я слышал, — сказал Василий Егоров и закрыл глаза, сжал губы.

— Как вы попали к немцам? — торопливо спросил Давлят.

— Тоже шли лесом со штабом полка. К нам прибились из других частей, решили не давать немцам покоя, пробиваться с боями. Товарищ подполковник сказал: «Если погибать, то лучше в бою. Чтобы остаться в живых, надо драться». Немцы обложили нас плотным кольцом, но все пошли и прорвались. Здесь это было, километрах в пяти южнее… А меня вот ранило, сельчане припрятали, да выдал предатель…

— Не ушел ирод от кары, — вставил колхозный парторг Микола Гуреевич и пояснил Давляту, что предателем был костлявый переводчик, которого убили следом за палачом в офицерской форме.

Старый Юзеф вспомнил насильника Антона Родзинского. Он насупился и сказал, что правильно, тот, кто хочет остаться в живых, должен драться с врагами и предателями.

— Кали не мы их убьем, то ямы нас забьюць, — сжал он кулак.

Гуреевич согласно кивнул головой:

— Да, дзядзя Юзеф, кали не мы их, то яны нас…

Давлят разделял чувства этих людей, но его мучило и сознание своей ответственности перед ними, начиная от детей во главе с Августиной и кончая старым Юзефом. Ему вручили свою судьбу и совсем молодой кавказец Максаев, еще не испытавший всех радостей юности, и Махмуд Самеев, который, несмотря на свои двадцать два года, уже на второй войне и которому, судя по всему, не скоро, ох не скоро вернуться домой, в зеленую Ферганскую долину, к молодой жене… По законам военного времени он, лейтенант Давлят Сафоев, самый старший по званию среди этих людей, обладает неограниченной властью, он является полноправным представителем советской власти и обязан сплотить их и вести на борьбу, защищать их свободу и независимость, их честь и достоинство со всей твердостью и решительностью командира Красной Армии. Но хватит ли у него сил, знаний и умения? Способен ли он нести груз такой огромной ответственности?

Дать определенного, однозначного ответа Давлят не мог: слишком неожиданно встали перед ним эти вопросы, за каждым из которых стояли многие другие, вполне конкретные и далеко не простые. Ну, например, вопрос об оружии и боеприпасах. Или о питании. О зимних базах, о связи. Каждый — проблема. А опыта нет. Нет соответствующих знаний. В училище этому не учили.

— Задумались? — прервал размышления Давлята своим сильным, звучным голосом старшина Егоров. — Ответственность велика, — сказал он, словно прочитал Давлятовы мысли. — Но боец, по-моему, всегда должен оставаться бойцом. Пусть у фашистов не будет ни фронта, ни тыла. Нигде чтоб на нашей земле не спали, не ели, не дышали спокойно.

— Я согласен с вами, — сказал Давлят. — Но все это не так просто. Вы говорили — в одиночку не навоеваться. А безоружными, с пустыми руками да с пустым желудком разве много навоюешь? — Он поднялся. — Кстати, людям пора подкрепиться. Сейчас пока ясно одно: надо отойти отсюда, немцы могут нагрянуть.

В таких случаях говорят: «Он как в воду глядел». Уже через минут пять издали донеслись плачущие женские и детские голоса. Гуреевич побежал в ту сторону и вскоре вернулся с группой причитающих женщин и ревущих ребятишек. Многие были босыми, с непокрытыми головами, в одних легких платьицах или рубашонках.

— Немцы подожгли хаты тех, кого собирались вчера расстрелять. Этих выгнали из домов как есть, сказали, что если еще раз попадутся на глаза, расстреляют на месте. Немцев много в селе, подъезжают еще, даже с собаками… Будут прочесывать лес.

Давлят покрутил головой:

— Да-а, задача…

— Надо, как вы хотели, отсюда уходить.

— А они? — показал Давлят глазами на женщин и детей, которым бойцы отдавали свои шинели. — Семенов! — окликнул он Петю и, когда связной подскочил, сказал: — Объявляй тревогу!

Петя вскинул правую ладонь к виску, и в это мгновение вдали, вероятно на том холме, где вчера держали оборону, гулко ахнули снаряды.

Женщины и дети опять заголосили.

— Настырные эти немцы… — проговорил Давлят и велел Гуреевичу уносить в чащобу раненых, уводить женщин и ребятишек.

— А вы? — спросил Гуреевич.

— Мы будем уходить последними.

— Но если немцы настигнут?

Давлят спокойно ответил:

— Вы же сами сказали: если не мы их убьем, то они убьют нас…

А бой был выигран в общем-то просто.

Сюда, к селу Калиничи, отряд пришел по неприметной тропке через обширное, густо поросшее травой болото. По этой же тропке Давлят решил отойти. Где-то на ее середине он приказал бойцам открыть стрельбу — для того чтобы отвлечь немцев с их собаками от женщин и детей, которых Гуреевич повел кружным путем. Расчет был и на то, что фашистам придется сбегать с косогора и они сгоряча не разберут, болото перед ними или луг, а если и успеют разобрать, то сразу не остановятся, пробегут по инерции.

Старый Юзеф уверенно вел бойцов. Давлят и Клим Пархоменко с ручным пулеметом шли последними. Лай собак становился все громче, все ближе. Но только-только наши бойцы начали выходить на твердь, лай сменился взвизгиванием и воем, донеслись встревоженные голоса, беспорядочно затрещали автоматы.

«Значит, попались в ловушку», — злорадно подумал Давлят и приказал рассыпаться в цепь по краю болота, залечь за деревьями.

Сам он вместе с Климом устроился за гнившей у самого конца тропинки ольхой и поднес к глазам бинокль.

Только одна овчарка попала на тропку, ее хозяин отпустил поводок и, стоя на месте, веером, от живота, строчил из автомата. Поодаль, на сухом, стояли и тоже так же палили еще двое. Других немцев не было видно, лишь доносились их взывающие о помощи голоса.

— Отправь в ад этих, — сказал Давлят Климу.

— А пса?

— Как хочешь.

Клим собаку пожалел, фашистов уложил. Двое, крутанувшись, ткнулись носом в землю, третий, взмахнув руками, свалился в трясину и стал медленно погружаться, как бурдюк, из которого на середине реки вышел воздух. Овчарка заскулила. Крики о помощи звучали все глуше, все слабее…

— Засосала иродов ольса, — сказал за спиной Давлята старый Юзеф.

Да, бой был выигран. Давлят встал и поблагодарил старика за все, чем он помог отряду.

— Я-то что, пан офицер? Вам спасибо.

— А где Иоганн? — прищурился Давлят.

— Не беспокойтесь, пан офицер, — усмехнулся старый Юзеф. — Чтоб не путался под ногами, я поручил его Миколе Гуреевичу.

— Он уже привел женщин с детишками в укрытие?

Старый Юзеф не успел ответить — раздался высокий свистящий звук, и — трах-бабах! — в болоте взлетел черный столб. Один, второй, третий… Это стали рваться фашистские снаряды и мины.

«Теперь немцы будут умнее», — подумал Давлят, решив как можно скорее отвести отряд в глубь полесских чащ.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Устанавливая «новый порядок» на оккупированных землях, гитлеровцы выискивали людей, на которых могли бы опереться. Пособники находились в каждом взятом городе и чуть ли не в каждом захваченном селе. Одни шли потому, что наконец-то могли сбросить личину и дать выплеснуться своей ненависти к советскому строю, другие из честолюбия и тщеславия, третьи из стремления сберечь шкуру. Гитлеровцы не брезговали ни мелкими, презренными людишками, ни отъявленными подонками, набирая из них бургомистров и старост, полицаев и карателей.

Бывало и так, что в той или иной деревне не оказывалось человека, на которого можно положиться, и тогда допускалась «демократия»: собирали народ и предлагали назвать кандидатуры старосты и его заместителя. Подобные «выборы» прошли в селе Вербовичи. Нагрянувшие представители военного командования и гестапо утвердили заместителем старосты Агнию Астафьевну, ту самую женщину-провизора, в доме которой Наталья с сыном нашла приют и убежище.

Наталья не сразу узнала о новой должности своей покровительницы. Она старалась как можно меньше попадаться на глаза сельчанам, да и не оправилась еще от ран и потрясения, и поэтому выходила на воздух только в сумерках, а если кто из соседей и встречался, в долгие разговоры не вступала: новости, естественно, доходили до нее далеко не все и с большим опозданием. Но даже узнав, она не поверила. Ей показалось это столь нелепым, что постеснялась спросить Агнию Астафьевну и ее дочь Алену.

Однако в доме все чаще появлялись какие-то подозрительные люди, а потом зачастили и фашистские солдаты и офицеры, с которыми Агния Астафьевна смиренно и угодливо лопотала по-немецки, и Наталья с возрастающим ужасом думала, что нет, не солгали ей, не наговаривали на хозяйку, стала она, стала фашистской пособницей!.. Схлестнулись в сердце гнев и страх, гнев одолел, и однажды, сказав себе: «Будь что будет!» — Наталья выпалила в упор:

— Вы думаете, я слепая, я дура? Мне казалось, я пол надежным крылом, а тут… тут гнездо стервятников!

Агния Астафьевна выдержала ее сверкающий благородной яростью взгляд, усмехнувшись, пожала плечами и, не сказав ни слова, скрылась за дверью, ведущей в провизорскую.

Наталья рванулась следом.

— Одного не понимаю: почему тянете? Почему не выдаете своим хозяевам семью командира Красной Армии?!

— Что отвечать-то? — сказала Агния Астафьевна, берясь за свои склянки.

— Да лучше смерть, чем подачки врага! — выкрикнула Наталья. — Лучше провалиться сквозь землю!

Агния Астафьевна резко повернулась.

— Если жизнь надоела, иди! — хрипло сказала она. — Но уйдешь одна.

— Как одна? — задохнулась Наталья.

— Султана не дам, — отрубила Агния Астафьевна и снова отвернулась к провизорскому столу.

В глазах у Натальи потемнело, еще мгновение — она бросилась бы на Агнию Астафьевну с кулаками, но тут забарабанили в дверь, что вела со двора в сенцы, и Агния Астафьевна живо обернулась, схватила Наталью за плечо и резким, по-мужски сильным движением вытолкнула в смежную комнату.

Наталья едва удержалась на ногах и встала как вкопанная, растерянная и оглушенная, давясь горькими слезами. Султана не было, взяла его с собой на прогулку Алена, взяла, как брала каждый день, но в этот миг показалось, что увели навсегда, отняли, спрятали сына!..

А в соседней комнате гремел властный мужской голос, и хозяйка угодливо отвечала «гут», «яволь» и «ферштейн». Новая волна ярости бросила Наталью к двери, дверь была заперта. К счастью, ломиться в нее не хватило сил, вдруг ощутила в голове и во всем теле какую-то ноющую пустоту.

Но немец услышал звуки, насторожился и спросил:

— Кто-то там плачет?

— Наверно, племянница, — как ни в чем не бывало ответила Агния Астафьевна.

— Не дочь?

— Нет, племянница. Перебралась несколько дней назад с сыном, мужа как забрали красные, так и пропал, плачет, бедняжка, день и ночь.

— О-о… — протянул немец и, изобразив на лице скорбь, сказал: — Передайте ей мои соболезнования.

— Вы очень добры, герр гауптман.

— О, да, да, — улыбнувшись, закивал гауптман головой. — Мы добры к тем, кто с нами сотрудничает. Кто против нас, пусть пощады не ждет. — Но и эту последнюю фразу он произнес почти добродушно, а потом опять улыбнулся и спросил, не угостит ли фрау спиртом. От его властности не осталось и следа. — Что-то знобит, — прибавил он, как бы извиняясь.

— А вы не простыли? Может, дать аспирина? — спросила Агния Астафьевна.

— Нет, нет, фрау Агния, я не принимаю лекарств. Я сторонник всего естественного, натурального. Если можно, спирт.

Она взяла с полки пузырек, налила чуть больше половины стакана и хотела было разбавить водой, но гауптман опять запротестовал. Он сказал, что предпочитает чистый спирт, и, опрокинув жидкость в рот, запил глотком воды.

— Хорошо, — зажмурился он, как довольный кот. — Очень хорошо, фрау Агния, благодарю! — Он щелкнул каблуками и попросил разрешения откланяться.

Агния Астафьевна проводила его до порога. Во дворе стояли два автоматчика, один держал под уздцы большую темную лошадь. Гауптман взобрался на нее, похлопал по холке и, сказав: «Спокойной ночи», уехал.

Вернувшись в свою провизорскую, Агния Астафьевна плотно зашторила окна и зажгла небольшую керосиновую лампу. Тусклый огонек отразился в многочисленных баночках, пузырьках, пробирках и склянках, которыми были заставлены стол и полки вдоль стен. На стены и потолок легли длинные, ломаные тени. Тишину нарушало мерное тиканье настенных часов.

Агния Астафьевна сдернула с себя косынку, закинув руки за голову, поправила не спеша прическу и так же не спеша подошла к столу. Каждое ее движение, повторяемое переломанной на потолке и стене тенью, выдавало неимоверную усталость. Но губы были плотно сжаты и резче обозначились морщинки у глаз. Она опустилась на табурет у стола, ровным, твердым почерком выписала несколько рецептов на бланках со штампом аптеки.

«Где же Алена? — подумала она. — Отнесла бы быстро эти рецепты».

Она знала, Алена дальше садика и огорода гулять не пойдет, но окликнуть не вышла. Осталась сидеть за столом, подперев сухим, горячим кулаком щеку, и, глядя на ровный огонек лампы, сперва подумала, что керосину должно хватить примерно на месяц — успела-таки запастись, — а потом вспомнила, как избирали на должность заместителя старосты. Приезжал этот же самый гауптман вместе с каким-то длинным, сухопарым чином в черном мундире и пожилым коротышкой в темно-синем пиджаке, с белой повязкой на рукаве, слева, у локтя. Сопровождавшие их солдаты собрали селян перед ее домом. Гауптман произнес речь, коротышка переводил, — кстати, довольно неточно. Речь сводилась к тому, что большевики никогда не вернутся, коммунизм будет вырван с корнем и отныне устанавливается «новый порядок», требующий организованности, дисциплины и беспрекословного повиновения властям. В заключение гауптман призвал избрать старосту и его заместителя и спросил:

— Какие будут предложения?

Селяне молчали.

— Называйте кандидатуры! Кому из своих вы больше всего доверяете? — надрывался переводчик.

Люди стояли с опущенными головами, и лишь через много минут, каждая из которых была долгой, как вечность, кто-то робко назвал Николая Миронюка, и Миронюк вышел, сутулясь, обвел толпу тяжелым взглядом из-под густых, с сединой бровей и сказал глухим голосом:

— А в заместители, коли доверили, дайте грамотея, чтоб мне чего не напутать… Аптекаршу прошу, уважаемую Агнию Астафьевну. Она и по-немецки балакает…

Немцы оживились, гауптман назвал ее фрау, расспросил, откуда знает язык, и сухопарый в черном мундире (она до сих пор плохо разбирается в гестаповских званиях, где каждый какой-то фюрер) впервые открыл рот и обронил одно только слово:

— Поздравляю.

— Да, — подхватил гауптман, — поздравляем и надеемся, что вы оправдаете наше доверие, — подчеркнуто произнес он «наше», — и доверие ваших этих… мушиков, — почему-то проговорил он последнее слово по-русски.

Вспомнив все это, Агния Астафьевна усмехнулась и, поднявшись из-за стола, ушла в горницу, где тоже зашторила окна и зажгла керосиновую лампу, висящую на вбитом в стену гвозде. В это время с Султаном на руках вошла Алена.

— Мамочка, — сказала она, — что с Натальей? Лежит ничком на кровати и вроде бы плачет.

— А ты не спросила?

— Я только заглянула, не хотела, чтоб увидел Султан.

— И правильно сделала, — сказала Агния Астафьевна. Она приняла Султана, который потянулся к ней, и, лаская его и целуя, скрылась в провизорской, вынесла рецепты. — Сбегай-ка к дяде Миронюку, он завтра едет в район, обещал привезти эти медикаменты.

— Для кого? — поинтересовалась Алена.

— Для больных.

— Каких больных?

— Не будь любопытной, не старуха.

Алена пожала плечами.

— С тобой последнее время невозможно говорить, — с обидой в голосе сказала она.

— Чем больше человек говорит, тем скорее стареет, — улыбнулась Агния Астафьевна и прибавила: — Слово — серебро, молчание — золото.

— Ага, — негромко произнесла Алена и, глядя в упор, растягивая слова, вымолвила: — Но один вопрос задам.

— Какой? — быстро спросила Агния Астафьевна, невольно прижав Султана к груди.

Все так же мучительно растягивая слова, Алена сказала:

— Это правда… ты, говорят, спелась с немцами, стала служить им… служить не за страх, а за совесть, — правда?

Агния Астафьевна отвела глаза, долго молчала, затем, пройдясь по горнице, еле слышным шепотом ответила:

— Все от нужды. Живи, говорят, не так, как хочется, а так, как можется.

— Но это… это предательство! — выкрикнула Алена. Ее бросило в дрожь. Когда мать дотронулась до ее руки, она отшатнулась.

Агния Астафьевна, однако, не дала волю чувству, сумела сдержать непрошеную слезу, наклонила голову и сухо сказала:

— Всё, кончим разговор.

Потом рывком притянула к себе дочь, обняла ее, дрожащую, за плечи.

— Больше пока ничего не скажу. Иди отнеси рецепты, дядя Миронюк ждет. Мы еще поговорим… с тобой и Натальей.

Алена ушла, а Агния Астафьевна, тихо вздохнув ей вслед, принялась кормить Султана, затем укладывать его спать. Лицо ее опять посветлело, она расхаживала с ним по горнице, негромко напевая ласковую колыбельную, и Султан уснул. Она отнесла его к матери, положила на кровать.

Наталья не шевелилась, только вздрагивали плечи.

— Слезами ничему не помочь, — негромко сказала Агния Астафьевна. — Неужели ты думаешь, что я глупее тебя? Благодари бога, что с тобой пока ничего не случилось.

Наталья мгновенно оторвала лицо от намокшей подушки, села на высокой постели, свесив голые ноги.

— Да лучше… лучше бы сдохла тогда под бомбами!..

— Не торопись, смерть никого не минует. Это легче легкого — умереть. Пила радости жизни — сумей отпить и из горькой чаши.

— Много пила, только и делала, что веселилась, гуляла, — грубо сказала Наталья, вставая.

Агния Астафьевна покачала головой.

— Может, и мало веселилась, но и настоящего горя еще не видала.

— Что вам от меня нужно, что?!

— Тише, сына разбудишь… Хочу, чтобы была поумнее, и запомни: ты теперь не гостья, моя племянница, муж которой погиб.

— Племянница? — округлила Наталья глаза. — Ваша племянница?! Муж мой погиб?! — Задохнувшись от негодования, вся, как струна, натянувшись, она сжала руки в кулаки. — Подлая, подлая женщина! Я никогда не предам мужа ради ваших грязных делишек, никогда не уложу его в могилу живым!..

— Дура! — не сдержавшись, прохрипела Агния Астафьевна и вышла из комнаты.

Все, кроме малыша, спали в эту ночь плохо. Агнию Астафьевну мучила жажда, она вставала пить и подолгу задерживалась в сенцах. Ворочалась на кровати Алена, одолеваемая бестолковыми горькими мыслями. Уставившись в потолок, лежала Наталья. Ей было страшно, думала, что и вправду чужая сторона — мачеха, а подлость не знает границ. Это же надо — объявить Давлята погибшим и назвать ее родной племянницей, чтобы сделать… сделать своей соучастницей.

«А может быть, Давлят убит? — спрашивала себя Наталья, но тут же все в ней восставало: — Нет, нет, не поверю, никогда не поверю! Давлят, родной мой, разве это может случиться? Разве наше счастье, наши сладкие мечты и надежды — все, чем жили, дышали, к чему стремились душой, все пошло прахом? Неужели больше никогда не увидимся и один из нас будет гнить в сырой земле, а другой томиться под фашистским ярмом, дрожать за свою шкуру или быть холуем?! Боже мой! Как подло и мерзко, как ужасно все это!..»

Утром Наталья не встала с постели, лежала, как бесчувственная. Султан уковылял в горницу «к бабе Агаше». Появилась хмурая Алена, присела на краешек постели, кутаясь в темно-серый шерстяной платок, спросила:

— Тебе плохо?

Наталья встрепенулась. С первых же дней она искрение полюбила Алену и подружилась с ней и, должно быть, поэтому теперь не смогла не выплеснуть беспорядочным потоком слов все, что успела передумать о ее матери. Алена слушала не перебивая. Многое ей казалось справедливым, но ни сердцем, ни разумом не могла принять. Мать есть мать, и Алена пыталась найти ей оправдание.

— Может быть, это нужно для дела? — с робкой надеждой спросила она.

— Для какого дела?

Содрогнувшись от озноба, Алена натянула сползший с худеньких плеч платок и вздохнула:

— Если бы я знала…

— А я говорю, Алена: все ее дела на пользу немцам и ради того, чтобы сохранить свою шкуру и твою жизнь, — зло повторила Наталья свой главный довод, хотя и шевельнулась в ее душе жалость к этой славной, ни в чем не виноватой девушке. — Но жизнь, сбереженная ценой предательства, разве жизнь?

— Не верю, не могу… — прошептала Алена и стала говорить, что мама была хорошей, ласковой и отзывчивой, что все ее любили и уважали и тут на селе, и в районе, и когда жили в Минске и что все это проклятый, чтоб сдохнуть ему, как собаке, староста Миронюк, который потребовал маму в заместители, а мама мягкая, нет у нее силы воли…

— Откуда она так хорошо знает немецкий? — перебила Наталья, не заметив, как взяла Аленкину руку в свою.

— Она была с папой четыре года в Германии.

— Когда?

— Папа работал в советском торгпредстве. Давно это было, в тридцатом году…

До этой минуты Наталья знала, что четыре года тому назад Аленкин отец погиб в автомобильной катастрофе и что через два года после несчастья Агния Астафьевна вернулась с Аленкой в родную деревню и, будучи фармацевтом («провизором», — говорила она), стала заведовать сельской аптекой. Про Германию речи не было, Наталья услышала это впервые, и в ее мозгу зароились новые мысли, суть которых сводилась к тому, что Агния Астафьевна могла быть завербована и стать шпионкой еще там, в Германии… Наталья хорошо понимала, какие противоречивые чувства терзают Алену, но кривить душой и утешать не хватило сил, потому что ее собственная жизнь и жизнь сына висели на волоске.

— Алена, милая, — сказала Наталья после долгого молчания, — я ни за что не останусь здесь.

— Почему? — спросила, глотая слезы, Алена.

— Я жена советского командира… сына комиссара, — почему-то сочла своим долгом прибавить Наталья и, глубоко и прерывисто вздохнув, закончила: — Фашисты таких убивают.

Алена, кажется, на что-то решилась. Ее залитое смертельной бледностью лицо осветилось слабым румянцем. Утирая концом шерстяного платка слезы, она глухо промолвила:

— Я буду с тобой… Проверю еще раз, и если подтвердится, что мама… что она изменила, мы уйдем от нее вместе.

— Куда?

— В лес, к моему дяде — лесничему.

— А он?..

— Он, — перебила Алена, — как дядя Петро.

Весь этот день прошел будто в тумане. С Агнией Астафьевной Наталья так ни разу и не столкнулась — та не выходила из провизорской. Да и сама Наталья большую часть времени провела в отведенной ей горенке, и если бы не Султан, то, наверное, не чувствуя ни голода, ни жажды, не вставала бы с постели.

А потом опять пришла ночь, и Наталья снова лежала без сна, уставившись в потолок, и, прижимая к себе горяченькое тельце сына, думала, что Алена ее обманула и что надо бы покинуть этот лживый дом, уйти куда глаза глядят. Спасители Петро и Авдотья снабдили ее и Султана кое-какой одежонкой, дали и легкое байковое одеяло, в которое можно завернуть сына. Добраться бы до них, все рассказать… Но если и не доберется, если схватят фашисты и даже если не обведет их, все равно: лучше погибнуть, чем жить в страхе, полагаясь на милость предателей, или, оставаясь с ними под одной крышей, волей-неволей становиться их соучастницей. «Надо уйти на рассвете, — решила Наталья, — еще до зари».

В этот миг ее обостренный слух уловил за стеной какое-то шуршание и тихий, вроде бы условный, стук: сначала один, потом, через короткий интервал, два подряд. Наталья напряглась. Через минуту-другую стук повторился, а еще через две-три минуты донеслись легкие, крадущиеся шаги, которые, почему-то не сомневалась Наталья, принадлежали Агнии Астафьевне, и прошло не менее получаса, прежде чем они послышались вновь.

За окошком по-прежнему было темно, и стояла мертвая тишина. Время словно бы остановилась. Наталья продолжала мучиться над разгадкой тайного стука и таинственной прогулки хозяйки, когда вдруг скрипнула дверь, метнулась к кровати черная тень, и не успела Наталья шевельнуться, как услышала шепот Алены:

— Вставай, быстро…

— Что? — задержав дыхание, спросила Наталья.

— Уйдем… Надо уходить из этой змеиной норы…

Алена была в темном платье и темном платке, в руке держала узелок. Глаза ее на бледном лице сверкали горячечным блеском.

— Скорей! — торопила она, и Наталья, повинуясь ей, лихорадочно собрала вещи, связала их тоже в узел, завернула Султана в одеяло и пошла за Аленой на цыпочках, не дыша.

Но только Алена взялась за кольцо на двери, из сенцев ударил, словно гром, властный голос ее матери:

— Алена! Наталья!

Вдруг заворочался и захныкал Султан, и в тот же миг появилась со свечным огарком в руке Агния Астафьевна. Одетая в свой белый рабочий халат, она подняла огарок над головой и перевела припухшие, покрасневшие глаза с Натальи на дочь.

— Что за спектакль?

— Мы уходим, — глухо ответила после небольшой паузы Наталья, качая Султана.

— Куда?

— К тем, у кого чистая совесть! — на этот раз звонко и зло сказала Наталья, и Султан, словно что-то понял, неожиданно притих.

Алена опустила голову.

— Немедленно возвращайтесь назад!

— А вы не кричите, не боимся…

— Замолчи! — топнула Агния Астафьевна ногой. Она хотела прибавить что-то еще, но тут раздался звучный голос Алены:

— Не арице, гэта я сказала уцякаць.

— Ты? Моя дочка?

— Да, твоя дочь! — как видно, нарочно перешла Алена на русский. — Твоя бывшая дочь, которая не желает жить под одной крышей с предательницей.

— Это вы предатели. Да, вы, если хватает совести бросить на произвол судьбы пожилую женщину в трудные дни. Испугались, струсили!..

— Кто? Мы? — вытаращила Наталья глаза.

— Вы, и ты в первую очередь, жена красного командира, советского офицера!

Наталья снова задрожала от слепящей ярости и, забыв про спящего на руках сына, пронзительно, по-бабьи закричала:

— Изменница! Я слышала, как вы выходили, знаю зачем! Но что же они не торопятся? Чего не идут?.. Пусть мы погибнем, но придет день — ответите. За все! Отольется вам наша кровь!..

— Дура, ой, ду-ра… — простонала Агнкя Астафьевна и вдруг выпрямилась, неожиданно для Натальи и дочери произнесла низким, ровным голосом: — Идите в хату.

Наталья осеклась на полуслове, Алена раскрыла от удивления рот.

— Ваши обвинения основательны, — тем же тоном сказала Агния Астафьевна и, улыбнувшись, что показалось совсем невероятным, прибавила: — Идемте, поговорим.

Дочь и Наталья последовали за ней.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Наступил август, но солнце еще грело, и дни стояли ясные, тихие. Лишь обильнее стала выпадать по ночам роса да стлались в предрассветные часы над низинами белесые туманы. В лесу было душно, резче ощущались все запахи, хотя, кажется, пора было притерпеться и к густому смолистому аромату хвои, и к горькому духу сырости и гнили. Тишина давила, даже птиц почти не слышно, и если бы не ветер, что иногда пробегал по вершинам деревьев, можно было бы думать, что лес уснул.

Но больше всего мучило состояние неопределенности. Оторванные от своих, по существу бездействуя и страдая от мысли, что враг топчет родную землю и чувствует себя на ней хозяином, люди не находили себе места. Сердца обливались кровью. В глазах каждого бойца и в глазах всех тех мужчин и женщин, которые ушли под защиту отряда, Давлят видел один и тот же вопрос: «Что же будет дальше?»

Он и сам спрашивал себя об этом. И в его ввалившихся глазах застыли боль и горе, удесятеренные чувством ответственности за доверившихся ему людей. Ведь нет медикаментов для раненых и больных, все труднее становится добывать продукты питания. В последний раз Микола Гуреевич, который ходил за продуктами на хутора, вернулся без трех помощников — нарвались на фашистскую засаду. Немцы рыскали на всех дорогах и просеках, снова посылать Гуреевича — значит подвергать смертельному риску не только его, а и весь «гарнизон», так как могут нагрянуть по следу. Но, с другой стороны, если не принять каких-то решительных мер, людям станет вконец плохо, особенно детишкам…

Что же делать? Как быть?

Давлят ломал голову над этими вопросами, расхаживая — руки за спиной, плечи опущены — вокруг могучего старого дуба.

— Разрешите обратиться?

Он вздрогнул, круто повернулся. Перед ним стояли Махмуд Самеев и Клим Пархоменко. Один высокий, другой маленький, один зарос рыжеватой бородой, другой — черной, и оба с запавшими глазами, оба в изодранных, со следами тины и глины гимнастерках, в разбитых сапогах. Но оба улыбались.

— Угощайтесь, товарищ лейтенант, плодами нашего гарнизонного сада, — весело произнес Самеев, брякнув котелками, в одном из которых были мелкие зеленые яблоки, в другом — только начинавшая краснеть алыча.

— Где набрали? — спросил Давлят, беря яблочко.

— Так сады вокруг нас! — повел рукой Клим. — Шли с Осьмушкой в дозор и нашли.

— Зеленые еще, — поморщился Давлят, надкусив яблоко, и прибавил, что есть не надо — как бы не заболели животы. — Пусть поспеют.

Клим сунул руку в карман.

— Пока поспеют, нас тут может не быть, — сказал он и, вытащив, протянул листовку, отпечатанную крупными красными типографскими буквами.

Это было Обращение Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии к населению и военнослужащим, оставшимся в оккупированных немцами городах и селах республики. Давлят читал его с дрожащим сердцем и звоном в ушах. Листовка заканчивалась словами из выступления по радио И. В. Сталина:

«В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде… Создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

Это было сказано третьего июля, месяц назад.

— Где взяли? — севшим от волнения голосом спросил Давлят.

— Средь деревьев нашли, — ответил Клим и достал из кармана еще несколько таких же листовок.

— Ну, друзья… — только и сумел сказать Давлят и, лишь перечитав Обращение раза три подряд, спросил, не видели ли Миколу Гуреевича, колхозного парторга.

— Мы называем его начальником тыла, — шутливо сказал Самеев.

Давлят засмеялся.

— Точно назвали… Позовите его!

Клим и Самеев ушли. Минут через десять появился Гуреевич.

— Как настроение, товарищ начальник тыла? — спросил, улыбаясь, Давлят.

Гуреевич удивленно вскинул глаза, стянул с головы мятую, грязную кепку и снова надел.

— Вы меня спрашиваете?

— Кого же еще, товарищ начальник тыла? — с удовольствием повторил Давлят.

Гуреевич пожал плечами:

— С кой поры я так называюсь?

— Бойцы вас прозвали, бойцы! Я и сам узнал только что. Но одобрил всем сердцем.

— А-а-а… Спасибо, товарищ лейтенант! — И Гуреевич тоже рассмеялся. — К интендантскому роду войск, значит, отнесли?

— В регулярных войсках было бы так, а в этих — не знаю, — сказал Давлят и протянул Гуреевичу листовки. — Таджики говорят: «Мечтать не порок». Прочтите, хотелось бы знать ваше мнение.

— Наконец-то! — воскликнул Гуреевич, быстро пробежав глазами листовку. — Борьба начинается всерьез, организованная, как в былые времена, когда работал в подполье.

Теперь, сказал он, задача поставлена ясная, и надо искать связь с подпольным комитетом. Раз действует ЦК, значит, есть партийные организации, райкомы, а то и подпольный обком партии.

— Прошу, — прибавил он, — разрешить заняться поисками.

Давлят с ответом помедлил. Нет, не усомнился в правоте Миколы Гуреевича — просто не представлял, как он сумеет разыскать подпольный комитет, наверняка глубоко законспирированный.

Гуреевич терпеливо ждал.

— Ну что ж, — наконец сказал Давлят, — как говорится, бог в помощь. — И крепко пожал его сильную, тяжелую руку. — Постарайтесь скорее вернуться: положение наше, сами знаете, незавидное.

— Вы не беспокойтесь, товарищ лейтенант, все обойдется. На сегодня продукты есть, а ночью принесут с нижних сел, там селяне собрали. Через ольсы пойдут, в обход германских застав… — Гуреевич переступил с ноги на ногу и добавил: — Враг, — говорят селяне, — так и так отнимет продукты, лучше поможем тем, кто бедствует в лесу.

Брови Давлята сошлись на переносице, из груди вырвался тяжкий вздох. Он глухо повторил:

— Бедствует в лесу… — и, тряхнув головой, сказал: — Мы должны показать людям наш боевой дух!

— Еще покажем, товарищ лейтенант. Наши ряды будут расти изо дня в день.

— Эх, нам бы боеприпасов в достатке, мы и теперь не давали бы фашистам житья!

— Будут, товарищ лейтенант, все будет — и боеприпасы, и оружие, и люди, — потому что призывает сам ЦК, — сказал Гуреевич и взмахнул рукой, как бы обрубая разговор на эту тему.

Давлят нагнулся, взял оставленные Климом и Самеевым котелки с яблоками и алычой, предложил угощаться.

— Из нашего гарнизонного сада, — повторил он шутку Самеева.

— Полезли без разрешения начальника тыла, — засмеялся Гуреевич и, съев алычу, так скривил лицо, что и у Давлята во рту стало кисло.

Ветер, промчавшийся сквозь крону, сорвал с ветвей дуба несколько листьев. Один из них опустился Гуреевичу на плечо. Давлят снял его, поглядел — лист был тронут желтизной — и сказал:

— Богаты ваши леса…

— Потому и говорят у нас испокон: «Лес накормит голодного, исцелит хворого»… — улыбнулся Гуреевич и начал было перечислять богатства белорусских лесов, но тут в сторонке запели женщины, и он замолк на полуслове.

Печальные звуки песни, нежданно поплывшие над лесом, схватили, натянули и заставили больно дрожать сокровенные струны души. Голоса молили о помощи, трепетали, как крылья подраненной птицы, торопились излить свое горе.

Давлят не разбирал слов, он был во власти звуков и, когда песня окончилась, вопросительно посмотрел на хмурившегося Гуреевича.

— О разлуке была… — сказал тот и, махнув рукой, выпрямившись, спросил: — Собираться в дорогу?

— Ох, как мы будем вас ждать! — отозвался Давлят.

В эту минуту ни он, ни Гуреевич и никто другой не знали, что от цели их отделяет всего лишь двадцать пять — тридцать километров.

Не мог Давлят, разумеется, предполагать и той встречи, которая ожидала его.

Микола Гуреевич вернулся утром третьего дня, вернулся верхом на лошади карей масти и привел еще одного коня, светло-каштанового, с черной гривой и черным хвостом, для Давлята, чтобы, как сказал весело, «не медля ни минуты, скакать в наш партизанский штаб».

Туда вела одна-единственная и чуть приметная тропка, пролегавшая в темной, почти не знающей солнца чащобе и через те самые болота — коварные галы, которые так похожи на пестрый цветущий луг. Тропинка была с греблей и переспой, то есть выстлана бревнами и ветвями и засыпана землей. Если сквозь чащу проехали, чуть ли не распластавшись на коне, легкой рысцой, то через болота ехали медленным шагом, крепко держа поводья; лошади пугливо косили глазами, иногда, тревожно фыркая, останавливались.

Штаб располагался в бревенчатой охотничьей избушке среди могучих деревьев. Но их остановили далеко от него. Гуреевич назвал пароль, и, оставив коней дозорным, они прошагали след в след километра полтора. Здесь оказался еще один пост. Часовой задержал их и послал подчаска за разрешением пропустить, а потом, когда тот вернулся, дал его же в проводники.

У входа в избушку были люди, военные и гражданские. Некоторые стояли и оживленно беседовали, иные сидели на траве и молча, сосредоточенно дымили цигарками. Давлят и Гуреевич не успели даже поздороваться с ними — едва подошли, как навстречу шагнул высокий, широкоплечий усач с наганом на поясе, сказал: «Прошу, товарищи, вас ждут» — и завел в избушку.

Давлят вошел первым, вскинул голову и, увидев тех, кто сидел за длинным, грубо сколоченным столом, открыл в изумлении рот, и рука его сама схватилась за внезапно и гулко застучавшее сердце.

— Прошу, товарищ лейтенант, — показал на лавку у стены худощавый смуглый мужчина, сидевший за столом между теми двумя, с которыми Давлят и не думал встретиться.

Мужчина еще сказал:

— Садитесь, — и, как и у тех двоих, на губах у него была улыбка.

Давлят слышал его отчетливо, но не мог сдвинуться с места и не мог сообразить, что это уже не во сне, а наяву сидят перед ним свои, родные люди — командир полка подполковник Николай Петрович Тарасевич и комиссар полка Михаил Васильевич Мартынов.

Если бы они не поднялись и не принялись трясти с радостным смехом его руки и похлопывать по плечу, Давлят, наверное, не скоро пришел бы в себя.

Но потом снова заговорил худощавый мужчина, и Давлят при первых же звуках его голоса справился с собой, и взгляд стал твердым.

— Товарищ лейтенант Сафоев, — чуть торжественно произнес мужчина, — благодарю вас от имени Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии за высокую сознательность, мужество и отвагу, проявленные как в боях с немецко-фашистскими захватчиками, так и в создавшейся ситуации. Надеемся, что в наших партизанских рядах вы будете бить оккупантов с удвоенной энергией.

— Служу Советскому Союзу! — быстро поднявшись, вытянулся Давлят, затем сказал: — Товарищ представитель Центрального Комитета партии, разрешите спросить?

— Да, конечно, — просто ответил мужчина и жестом показал, что можно говорить сидя.

Давлят сказал, что им хотелось бы знать общую обстановку и прежде всего положение на фронте.

— Сказать правду, положение на фронте плохое, — негромко, глядя в глаза, произнес представитель ЦК. Он погладил остриженные ежиком волосы и, усиливая каждую фразу точным, скупым жестом, продолжал: — Немцы, несмотря на большие потери в живой силе и военной технике, продолжают лезть вперед. Мы сдали им обширные районы, и не исключено, что сдадим еще. Но главное все-таки заключается в том, что Красная Армия самоотверженно бьется за каждую пядь советской земли, перемалывая лучшие силы врага. Храбрость наших воинов беспримерна. Свидетельств тому много, одно из них — действия ваших однополчан во главе с подполковником. Тарасевичем. Они геройски отразили многочисленные атаки превосходящих сил противника и дали возможность другим частям и соединениям отойти без излишних потерь на новые рубежи.

Давлят перевел задумчивый взгляд на Тарасевича и Мартынова, которые сидели с опущенными глазами и лишь изредка покачивали головой. Глаза у них были ввалившиеся, лица усталые, с впалыми щеками и глубокими бороздами на лбу. Не трудно понять, какие дни им довелось пережить, и Давлята порывало спросить, что стало с полком.

— Полк понес большие потери, — продолжал представитель ЦК, словно заглянув Давляту в душу, — но и попав в окружение, а затем уйдя в леса, нанес врагу ряд чувствительных ударов.

— Рота лейтенанта Сафоева действовала так же, — вставил комиссар Мартынов.

Давлят кивнул, вздохнув, сказал:

— Теперь, товарищ батальонный комиссар, от роты осталось одно название.

— Война, лейтенант, — качнул головой представитель ЦК.

— Она без потерь не бывает, — досказал за него Тарасевич.

Ему ли, Давляту, объяснять это? Не в силах промолчать, он с горечью произнес:

— А почему все же отступаем? Почему отдаем наши земли, когда должны бить врага на его территории? Неужели он оказался настолько сильнее нас, что мы не можем остановить?

— Пока сильнее, — сказал представитель ЦК, гладя, как видно, по привычке остриженные ежиком волосы. — Их поперло на нас сто семьдесят дивизий, лейтенант, и бросают все новые силы, а нам нужно готовить на них на всех могилы. Время требуется для этого, время и умение. Как, товарищи, — обратился он к Тарасевичу и Мартынову, — объявим решение? Не передумаем?

— Объявим, товарищ Михайлов, — ответил Мартынов.

Тарасевич согласно кивнул.

Михайлов (это, подумал Давлят, вряд ли настоящая фамилия) удовлетворенно хмыкнул и заговорил. Оказывается, в Полесье создается партизанское соединение, в состав которого войдет и Давлят со своими людьми. Командиром этого соединения штаб партизанского движения утвердил подполковника Тарасевича, комиссаром — батальонного комиссара Мартынова.

— Они рекомендовали, и мы согласились, — сказал Михайлов, — назначить лейтенанта Сафоева командиром одного из батальонов. Комиссаром будет товарищ Гуреевич, коммунист с подпольным стажем еще со времен панской, пилсудской Польши.

Как только были названы их новые должности, Давлят и Микола Гуреевич встали и вытянули руки по швам. Михайлов коротко охарактеризовал цели и задачи партизанского движения и подчеркнул, что сегодняшние партизаны будут отличаться от партизан времен Отечественной войны 1812 года или периода гражданской войны.

— Мы, — сказал он, — должны действовать почти как регулярная армия, разница лишь в условиях. — И спросил, есть ли вопросы.

Давлят поинтересовался, как будет с оружием и боеприпасами.

— На данном этапе решение этого вопроса будет зависеть от вашей инициативы и активности, — ответил Михайлов и, заметив, что на лице Давлята промелькнула тень разочарования, засмеялся.

— Иначе говоря, будем решать путем как можно более активного обезоруживания противника, — пояснил Тарасевич.

— Ну, вы уж совсем обескураживаете товарищей, — улыбнулся комиссар Мартынов и сказал, что так будет, разумеется, не всегда. — Придет час — станем бить врага в хвост и в гриву, не зная недостатка в военном снаряжении. В хвост и в гриву, — повторил он, стукнув кулаком по столу.

— Вот именно! — подхватил Михайлов. — Бить наповал, чтобы ни один оккупант не унес ноги. Истреблять, как бешеных собак, тех, кто не сдается. Устраивает?

— Задача ясна, товарищ представитель Центрального Комитета! — чеканя слова, ответил Давлят.

— Ну и отлично, — сказал Михайлов и, выбравшись из-за стола, крепко пожал и ему и Миколе Гуреевичу руки. — Желаю успехов!

Пожали им руки и Тарасевич с Мартыновым. Оглядев еще раз Давлята с головы до ног, Тарасевич подмигнул комиссару:

— Молод, а не зелен, тертый калач!

— Уроки войны, Николай Петрович, — кивая, усмехнулся Мартынов.

— Не зазнаешься, если скажу, как я рад, что в свое время сагитировал тебя стать военным?

Давлят потупился. Тарасевич порывисто прижал его к груди и тут же, словно устыдившись своих чувств, отпустил. Сдерживая волнение, сказал:

— Ладно, езжайте. Счастливого пути. Мы с комиссаром навестим вас.

— Дорогу найдете? — спросил Гуреевич.

— Сориентируемся по карте, — ответил Мартынов.

— До вашего Березовичского лесничества напрямки рукой подать, — улыбнулся Михайлов, а Тарасевич прибавил:

— Мы-то до вас доберемся, смотрите, чтоб немцы не добрались.

— Не найдут, — сказал Гуреевич.

Тот же самый высокий, широкоплечий усач, что провел их в избушку, теперь, когда Давлят и Гуреевич вышли, познакомил их с людьми, которые были вокруг и оказались командирами и политработниками подразделений. Они сердечно приветствовали новых товарищей по оружию, угостили печеной картошкой и табаком. Дымя самокруткой, Давлят в разговоре заметил, что, насколько верно он понял, батальон предстоит формировать.

— За людьми дело не станет, наберешь и дивизию, — сказал один из командиров.

— Микола обеспечит, — засмеялся высокий усач, как видно, знающий Гуреевича с давних пор.

Возвращались уже в сумерках, где-то на середине пути свернув со знакомой тропинки, так как ехать по ней в темноте было опасно. Другая тропинка вывела на прогалину, за которой начиналась довольно-таки широкая просека. Кони пошли бок о бок. Чтобы не стучали копыта, их обмотали сеном из стога, высившегося на проталине. Предосторожность была отнюдь не излишней, уже сам стог свидетельствовал, что где-то неподалеку есть жилье. Микола Гуреевич сказал, что в версте отсюда хата лесника, в двух верстах южнее — хутор, в трех — село.

Лошади пошли рысью. Но не проскакали и получаса, как вырвавшийся чуть вперед конь Гуреевича вдруг сбавил ход и, закрутив мордой и фыркнув, шарахнулся влево, в густую стену деревьев. Туда же шарахнулся с тем же испуганным фырканьем и конь Давлята.

— Что случилось? — спросил Давлят, едва удержавшись в седле.

— Испугались чего-то. Приготовьте оружие, — сказал Гуреевич, сдернув с плеча немецкий автомат.

Лошади тревожно прядали ушами, не хотели идти, вставали на дыбы. Похлопывая коня по шее, Давлят чувствовал, как била его крупная дрожь. Но сколь напряженно ни всматривались в ту сторону, куда испуганно косились лошади, ничего, кроме густо-черного ряда деревьев, не видели.

Гуреевич предположил, что, может быть, чуют засаду.

— Какую? — тоже шепотом спросил Давлят.

Гуреевич не ответил. Он вдруг перегнулся через голову коня, вперил взор во что-то похожее на силуэты людей, прилепившихся к стволам деревьев, и в это же мгновение конь, тревожно заржав, сорвался в галоп.

Понесла и лошадь Давлята. Он с силой натянул поводья, конь присел на задние ноги, захрапев, вздернул морду. Давлят спрыгнул с него. Поодаль возился со своим Гуреевич. «Надо привязать коней и проверить», — подумал Давлят.

Гуреевич заколебался:

— Черт его знает, что может быть. Лес-то, он не пустой…

— Волков бояться — в лес не ходить, — сказал Давлят.

Привязав коней, они вернулись назад, к тому месту, где Гуреевичу померещились силуэты. Шли настороженно, задержав дыхание, и когда приблизились, Гуреевич остановил Давлята рукой, шепнув в самое ухо:

— Стоят…

Да, напрасно он думал, что ему померещилось, к деревьям прилепились две фигуры, похожие на человеческие. Именно прилепились, торчали, не шелохнувшись, и, выждав несколько минут, Давлят решился подойти ближе и направил на них луч фонарика.

Свет заметался с одной фигуры на другую, выхватывая из тьмы то свешенные головы, то ноги и руки двух мертвых фашистов, привязанных к деревьям толстой веревкой. Один был в черном эсэсовском мундире, второй в расстегнутом серо-зеленом кителе поверх белой рубашки. У обоих на груди висели дощечки с вкось и вкривь выведенными коричневой краской словами: «Смерть немецким захватчикам!»

— Кто же это мог сделать? — спросил Давлят после долгого молчания.

— Будущие бойцы нашего батальона, — глухо сказал Гуреевич.

Давлят удовлетворенно качнул головой. Потом тихо засмеялся.

— Вы говорили, Микола Леонович, что лес не пустой, и я сейчас вспомнил стихи. Тоже про это. Семьсот лет назад их сложил поэт, а звучат будто к случаю. — Давлят чуть помедлил, переводя в уме строки на русский. — «Не говори, что лес пустой: тигр может таиться под каждым кустом».

— И впрямь к случаю. Гитлерам в назиданье, — сказал Гуреевич.

Они вернулись к лошадям и продолжили путь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Летом 1941 года весь советский народ переживал горькие, трагические дни. Гитлеровский план молниеносного разгрома Красной Армии и захвата в течение короткого времени, до осени, всех основных промышленных районов нашей страны, вплоть до Урала, провалился благодаря беспримерному героизму советских воинов. Тем не менее серьезная, страшная опасность, нависшая над родиной, не только не ослабевала, а, наоборот, даже усиливалась. Враг, не считаясь с потерями, наступал почти по всему фронту, растянувшемуся от Балтийского моря до Черного, и подходил все ближе к Москве. Каждая строка сообщений Советского Информбюро дышала тревогой и звучала призывом к всенародной Отечественной войне с германским фашизмом. «Защитим свою свободу, свою честь, свою Родину, направим все силы на разгром врага!» — писали газеты, рассказывая о героизме красноармейцев и краснофлотцев и о зверствах оккупантов в оставленных районах страны.

В Средней Азии в те дни еще не объявлялась официально всеобщая мобилизация, однако толпы добровольцев с утра и до вечера осаждали районные и городские, областные и республиканские военные комиссариаты, требуя отправить их в действующую армию. Среди этих патриотов были и строитель дорог, приемный отец Давлята Максим Макарович Мочалов, и друг родного отца Давлята, учитель Мансур Мардонов.

Оба они в первый же день войны явились в свои военкоматы с просьбой направить на фронт добровольцами, и обоим отвечали, что позовут, когда понадобятся. В конце концов, прождав семь недель, они решили обратиться в военкомат республики; там, в тесном, узком коридоре, они и встретились.

— Никак не добьюсь путного слова, — вздохнул Мардонов. — Я им про тут говорю, они мне про иву, есть, дескать, моложе меня.

— Мне твердят то же самое: «Есть помоложе, вы в свое время свой долг выполнили, теперь потерпите…» А я не желаю ждать! — выкрикнул Максим Макарович. — У меня теперь к немцам свой счет.

Мардонова удивил его взрыв. Он отвел глаза от налившегося кровью лица Мочалова, помолчал, соображая, что же могло случиться у друга, и, не осмелившись спросить прямо, завел речь издалека:

— Дома все тихо-спокойно?

— В каком сейчас доме спокойно? — угрюмо произнес Мочалов.

Мардонов смутился, но продолжал:

— Как Оксана Алексеевна? Дети?.. — и, не ожидая ответа, выпалил: — Есть что-нибудь от Давлята?

Мочалов гулко закашлял, утер платком выступившие на глазах слезы, достал из кармана и протянул Мардонову телеграмму, которую Давлят успел отправить из Кобрина в ту трагическую ночь на двадцать второе июня, когда посадил Наталью и сына в поезд.

— Нет до сих пор ни Натальи с сыном, ни вестей от Давлята, — вздохнул Мочалов.

Мардонов читал и перечитывал телеграмму, не зная, что сказать. Наконец спросил:

— Куда-нибудь писали?

— Писал… — Мочалов забрал телеграмму, сунул опять в карман. — Не осталось места, куда б не обращался, да, видать, всюду есть дела поважнее. Ладно, не будем про это…

— Да, да, — подхватил Мардонов, — будем надеяться на лучшее. Где бы ни были, пусть будут живы-здоровы.

— Бог его знает, можно ли уцелеть в огне этой войны, — сказал Мочалов. — Но на фронт я должен попасть.

Он хотел сказать что-то еще, но тут подошла, опираясь на палку, маленькая, сгорбленная старушка в наброшенном на голову, поверх белого платка, пестром легком халате и, тяжело дыша, спросила:

— Ой, братья, это есть вайкамат?

— Это, мать, — ответил Мардонов.

Старушка протянула ему бумагу, которую держала в руке. Он взял и прочел. То было письмо от ее сына, отправленное, судя по всему, за несколько дней до начала войны из украинского города Львова.

— Каждую неделю приходили его письма, — плачущим голосом вымолвила старушка, моргая слезящимися глазами. — А теперь уже скоро два месяца, как ни письма, ни следа. Сказали, что знает вайкамат.

Максим Макарович смотрел на согнутую прожитыми годами старушку, и глаза его застилало туманной пеленой. Старушка, постукивая палкой и бормоча что-то под нос, скрылась за указанной ей дверью, а он судорожно втянул в себя воздух и сказал:

— Горе, у всех горе… Нет, не мужское это дело сидеть под домашней крышей. Мы должны быть там, на поле боя. Идем, Мардонов, зайдем к самому комиссару!

Но и от военкома они вышли не солоно хлебавши, с опущенными головами. Мочалов вздыхал и сжимал кулаки. Глянув на толпившихся в середине двора людей с вещевыми мешками или чемоданчиками и сундучками, он подумал, что им повезло больше — ждут сигнала идти на вокзал, рассаживаться по вагонам…

— Значит, в нас не нуждаются, — с грустью заметил Мардонов. — Справятся и без нас.

Мочалов показал на людей с вещами:

— Молодежь ведь, Мардонов, вот что обидно, юнцы! Нас туда нужно в первую голову, нюхавших порох…

Мардонов согласился. Теперь он знал, какой у Мочалова счет к фашистам, и понимал, как он тяжело переживает за пропавших без вести детей — дочь Наталью, зятя Давлята, внука Султана. Они оказались в самом пекле, и тут можно надеяться разве только на чудо.

Но Мочалов заговорил о том, что он чувствует себя виноватым — он ведь уговорил Давлята стать военным, он сам отвез дочку с внуком туда, за тридевять земель, чуть ли не на самую границу, хотя знал, старый дурак, понимал, что войны с Германией не избежать… Мардонов счел нужным возразить:

— Не то говорите, ака Максим.

Он попытался, как мог, утешить его, но Мочалов умолк и до самого дома не проронил ни слова. Здесь Мардонов хотел попрощаться, однако Максим Макарович не отпустил.

В доме были Оксана Алексеевна и Шура, младшая дочь. Они встретили гостя приветливо, но по красным, вспухшим векам Оксаны Алексеевны и горьким складкам у рта нетрудно было догадаться, что и она проводит дни и ночи в думах о пропавших детях.

— Не проговоритесь, что были в военкомате: станет солью на раны, — предупредил Мочалов, когда Оксана Алексеевна вышла из комнаты.

Мардонов, качнув головой, сказал: «Хорошо». Он попросил хозяйку, которая вернулась со скатертью, не беспокоиться, однако она, словно не слыша, продолжала накрывать стол.

— Напрасно беспокоитесь, Оксана Алексеевна, — повторил он, — ничего не полезет в горло.

— Пока выпьете чаю, Шура приготовит горячее, — сказала Оксана Алексеевна и оставила мужчин одних.

Разговор не клеился. В дальнем углу на деревянном сундуке, застеленном небольшим темно-красным ковриком, сладко жмурилась ленивая пушистая кошка. На стене в квадратной рамке висела фотография, от которой, едва увидев, Мардонов не мог отвести взгляда.

— В Кобрине снимались, — угрюмо пояснил Мочалов. — Последнее фото с Натальей, Давлятом…

— Вылитый отец здесь Давлят, — сказал Мардонов, и снова воцарилось молчание.

Минут через двадцать, так и не притронувшись к еде, Мардонов попрощался. Мочалов проводил его за калитку.

День клонился к вечеру. Было жарко и душно. Листья на деревьях, серые от пыли, не колыхались. В небе ни облачка, на улице ни души. Где-то, за каким-то распахнутым окном, хрипело радио; сквозь треск и шум прорвался скорбный голос диктора: «После тяжелых кровопролитных боев наши войска оставили город Кривой Рог…»

Мардонов вздохнул. «Сколько материнских слез прольется, сколько горя ждет впереди?» — спросил он себя.

Материнские слезы самые скорые, самые обильные и самые горькие. Их никогда не выплакать.

Плакала в эти дни и Бибигуль.

Одна-одинешенька осталась она, ибо муж ее Шо-Карим дней через десять — пятнадцать после начала войны сказал: «Меня вызывает военкомат» — и ушел, будто сквозь землю провалился, не подавая никаких вестей. Его не раз спрашивали из совхозной конторы и друзья-приятели, но Бибигуль, кроме как «не знаю», ничего не могла ответить. Ей казалось, что люди думают, будто муж сбежал от призыва на военную службу, а она хорошо знает, где он скрывается, но не выдает тайны, и это удесятеряло ее страдания. Она старалась как можно меньше попадаться людям на глаза. Некому было излить свое горе, и даже соседка Саида-Бегим, ее всегдашняя утешительница, с тех пор, как пропал Шо-Карим, стала заходить реже. Потому-то и вспоминала снова и снова Бибигуль сына. «Был бы Давлят, не знала б я горя», — говорила она и, не в силах сдержаться, голосила на всю улицу.

А Шо-Карима в эти дни носило, как лист ветром, и день был у него ночью, а ночь была днем. Ему не присылали повестки из военкомата. Он ударился в бега, когда узнал, что в отделе кадров совхоза составили список военнообязанных и каждого приглашают на беседу.

Темным поздним вечером он появился, слегка навеселе, у своей прежней возлюбленной Бустон-хон.

— А-а, что случилось? — спросила Бустон-хон, явно не ждавшая его.

Шо-Карим положил на стол тяжелый сверток с бутылками и закусками и сказал:

— Соскучился очень, не выдержал и пришел, не глядя, что поздно.

— Откуда?

— Из района, — ответил Шо-Карим, пытаясь обнять ее. — Автомашины все мобилизовали, пришлось добираться на лошади.

Бустон-хон увернулась от объятий, с усмешкой взглянула на его землистое, заросшее лицо с бегающими глазками и поддела:

— Ну да, кто привык к машине, тому на лошади трудно…

Шо-Карим снова полез обниматься, тогда она силой усадила его в глубокое кресло.

— С каких это пор вы стали такой недотрогой? — обиженным тоном произнес Шо-Карим.

Бустон-хон села в кресло напротив.

— С тех пор, как убедилась, что вы не человек слова.

— Я? — округлил глаза Шо-Карим. — Когда я обманывал?

— Будто не знаете?

— Да я… я же всегда, сто раз говорил — вы моя единственная радость…

— Э-э, оставьте! Когда вам хочется, я ваша радость, в другое время вас и не видно.

— Теперь, осмелюсь донести, я в вашей власти, дорогая, — сказал Шо-Карим, разом приободрившись.

— Надолго? — спросила Бустон-хон.

Он не уловил в ее тоне насмешки, растянул тонкие губы в самодовольной улыбке и, взмахнув рукой, произнес:

— Навсегда!

Бустон-хон продолжала игру.

— А что будет с вашей женой? — спросила она. — С работой?

— Э, хватит с меня этой дохлой бабы, — не задумываясь, ответил Шо-Карим и, похлопав себя по карману, сказал: — А на работу наплевать, дорогая. Слава богу, и без нее не переведутся в этих карманах хрустящие червонцы, найду, сколько нужно. Вы тоже бросайте свою забегаловку, проживем!

— Я и без вашего совета ушла…

— Вот хорошо, Бустон-хон! Жизнь летит быстро, душа моя, надо успеть насладиться. Будем теперь веселиться…

— Я работаю на швейфабрике, — вставила Бустон-хон.

— Ерунда! — махнул рукой Шо-Карим. — Бросишь и фабрику. Когда же жить, как не теперь, пока не погнали под пушки…

Он потянулся обнять ее колени, круглившиеся под халатом. Она ударила его по рукам, как кошка лапой, и спросила:

— А в военкомат еще не звали?

Он засмеялся.

— Военкомат обойдется без меня.

— А если будут искать?

— Пусть ищут! Под твоим крылом, милая, и сам Азраил[28] не найдет.

Бустон-хон заерзала, свела насурьмленные брови к переносице, громко и часто задышала.

— Теперь все понятно, — сказала она. — Прятаться снова прибежали, защиты искать?.. Только поищите теперь дураков в другом месте. Пророк, говорят, сначала себя благословил: мне мое спокойствие дороже ваших червонцев.

Шо-Карим покрылся холодным потом. Он помнил, как Бустон-хон надула его в прошлый раз, никогда не забывал, но голодный волк ищет хлев, думалось ему, и он был готов выложить и пять тысяч, и десять, лишь бы остаться под этой крышей, которая казалась пока самой надежной.

— Забудем прошлое… — выдавил он из себя.

— Да, забудем! — вскричала Бустон-хон и, рванувшись к двери, распахнула ее. — Прошу!

Шо-Карима затрясло. Хриплым, срывающимся голосом он умолял и грозил, но она осталась глуха, а на угрозы, которые перемежались бранью, ответила тоже угрозой, сказав, что позовет соседей и милицию. Шо-Кариму ничего не оставалось, как уйти в темную ночь.

Он дождался рассвета в чайхане на базаре, а потом стал кочевать из дома в дом, ночуя под разными предлогами то у знакомых, то у случайных собутыльников. Одна была у него надежда — на то, что и эта война закончится столь же быстро, как финская, и тогда он так пли иначе выплывет. Но положение на фронтах все ухудшалось и ухудшалось. Шо-Карим приходил к выводу, что неизвестно, когда окончится война, а поэтому лучше всего выждать подальше от людских глаз. С этой мыслью он уехал в Каратегин, избрав убежищем дом кустаря-единоличника усто Набота.

В бытность фининспектором Шо-Карим не раз бывал в этом доме. Появившись теперь — дело было под вечер, — он застал усто Набота в небольшой комнатушке, служившей мастерской. Усто занимался своим делом — чинил обувь. Ему помогал сын Рахматулло.

— Ассалому алейкум, дорогой усто, — проговорил Шо-Карим с порога, слегка поклонившись и приложив правую руку к сердцу.

— Ваалейкум ассалом, — ответил усто Набот на приветствие, глянув на Шо-Карима сквозь старенькие, на веревочных заушниках, очки; лицо его отразило недоумение.

— Здоровы, усто, все хорошо? — принялся расспрашивать Шо-Карим. — Как домочадцы, все ли живы-здоровы?

— Слава создателю, слава всевышнему, — отвечал усто Набот, силясь узнать и не узнавая гостя. — Глаза ваши и голос вроде знакомый, а кто, простите грешного, старость не радость, признать не могу, — сказал он в ответ, когда Шо-Карим спросил, помнит ли он его.

— Шо-Карим я, дорогой усто, ваш земляк, сын Шо-Рахима…

— А-а-а, Шо-Карим, фи-инагент?.. — протянул усто Набот и тем же тоном пригласил сесть на старенькую, сшитую из лоскутьев курпачу у стены.

Шо-Карим устало привалился к стене. Отложив работу и послав сына за дастарханом, усто Набот сел, опустившись на оба колена, напротив.

— Долго пропадали, — сказал он.

— Да, лет семь-восемь, дорогой усто, — приторно-сладким голосом произнес Шо-Карим. — Так уж устроена судьба государственных служащих — то тут, то там…

— Изменились очень, бороду отпустили, усы, — трудно узнать, — словно извиняясь, сказал усто.

Шо-Карим непроизвольно схватился за черную, густую, свалявшуюся бороду, которую с тех пор, как ударился в бега, ни разу не подстригал, даже не расчесывал. Она старила его лет на двадцать.

— Да вот надумал отпустить, поглядеть, как будет, — сказал Шо-Карим после недолгого молчания, расчесывая бороду пальцами.

Вошел Рахматулло, в одной руке он держал чайник с чаем, в другой — завернутые в дастархан орехи, кишмиш и чаппоти — тонкие лепешки из пресного теста.

— Вот спасибо, сынок, — сказал усто Набот и, забрав дастархан, развернул его, стал ломать лепешки.

— Были вроде и постарше? — спросил Шо-Карим о детях.

Усто сначала трижды перелил чай из чайника в пиалу и обратно, чтобы лучше настоялся, потом ответил:

— Это третий, меньшой. Двое в армии…

— Когда забрали? — вырвалось у Шо-Карима, его охватило острое волнение.

— Ушли за год до войны, — судорожно дернул кадыком усто, и Шо-Карим ощутил на своем лбу холодную испарину.

— Письма… известия есть?

— Слава создателю, приходят.

— А это… где они служат?

Усто перевел взгляд на сына, сидевшего рядом с ним.

— Рахматулло знает, — сказал он.

— Ака Сайфулло служит под Ленинградом, ака Нурулло — на Дальнем Востоке, в Военно-морском флоте, — ответил Рахматулло.

— А вас, слава создателю, не берут? — спросил усто Набот.

Шо-Карим поперхнулся чаем.

— Пока, слава богу, не трогают. Но не знаю, как будет дальше.

— Сколько вам уже?

— Почти сорок, усто.

— Так, может быть, не побеспокоят?

— Кто знает, усто… Говорят, будто уже начинают брать и моего возраста.

— Но неужели вы, такой оборотистый человек, не позаботились о себе заранее? — вдруг, словно забыв о законах гостеприимства, спросил усто Набот.

Шо-Карима бросило в жар. Когда-то он немало вытянул из этого кустаря-одиночки, который был доверчивым и покладистым, — давал и еще благодарил за предоставляемые отсрочки. А теперь вон как заговорил: «Оборотистый человек…» Но старик всегда нуждался в деньгах, на то ведь он, Шо-Карим, и рассчитывал.

— Э, была не была, пойду рискну, — сказал Шо-Карим себе и, нарочито громко вздохнув, посмотрел на Рахматулло.

Старик, кажется, понял, отослал сына.

— Дело в том, дорогой усто, что, осмелюсь донести, решил… э-э-э… переждать, пока утихнет война, в дороге. Чтоб не видели меня, говорю, и не слышали…

Усто Набот просверлил Шо-Карима острым взглядом.

— Вы думаете, война скоро кончится?

— Когда-нибудь да кончится, дорогой усто.

— А вы будете эти дни выжидать?

— Что делать, дорогой усто…

— Но где? Как?

— Свет не без добрых людей. Надеюсь и на вашу милость…

— Нет, нет, — перебил усто Набот, — наши места вам не подходят.

— Об этом не беспокойтесь, дорогой усто. Если есть деньги, говорят, и в лесу сваришь шурпу. Вот вам, дорогой, для начала… от теста кусочек, хе-хе! — скрипуче засмеялся Шо-Карим, вытащив из кармана и бросив перед сапожником пачку сторублевок.

Старик побледнел. Руки его задрожали, на широком морщинистом лбу выступили крупные капли пота.

— Вы смеетесь надо мной?

— Ну что вы, дорогой усто, как можно!

— Заберите свои деньги, положите в карман, гость. Наш святой покровитель учил нас правде и честности, а не лихоимству и подлости.

— Я тоже не на улице нашел эти деньги, трудом…

— А потом, — остановил Шо-Карима старик, — когда два моих сына там, в огне войны, в постоянной опасности, я, их отец, должен идти против совести и брать под защиту вашу душу? Нет, вам лучше как можно скорее отсюда уйти, иначе, ей-богу, накличете на себя и на других гнев всех святых этого дома.

Шо-Карим выслушал, клокоча от ярости. Когда старик пересел на табуретку за свой сапожный чурбан, он заставил себя рассмеяться и, спрятав деньги в карман, сказал:

— Эх, глупый вы, глупый, проверял ведь я вас, хе-хе, проверял… Но, осмелюсь донести, вам, старику, и вправду трудно. Два ваших сына на войне, вы не спите ночами, думаете, какая судьба им уготована. Кто знает, что им предначертано… Останутся ли живыми, вернутся ли невредимыми… Ваши святые вам про это не скажут. Да, старик, к сожалению, не скажут. Тяжелые у вас дни, очень тяжелые!..

К горлу усто Набота подступили рыдания. Он вытащил из-за пазухи зеленый платок и стал утирать слезы, выступившие на красных, больных глазах.

— Что случилось, отец? Где гость? — услышал он голос Рахматулло.

Дверь была распахнута, удивленный сын стоял на пороге. Сгинул незваный гость, исчез, нечестивец! Но подлые слова его засели острым ножом в сердце.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Березовичский лес остался местом дислокации партизанского батальона, возглавляемого лейтенантом Давлятом Сафоевым.

Забот в эти дни и ночи было по горло, и Давлят с комиссаром Миколой Гуреевичем не знали ни сна, ни отдыха. Людей прибавлялось, и приходилось ломать голову не только над тем, как их вооружить или накормить, но и об одежде, о бане и парикмахере, о мыле, иголках и нитках… Обеспечить все это в условиях вражеского окружения было невероятно трудно.

Иногда, если что не получалось, Давлят впадал в отчаяние. Но, к счастью, он умел справляться с собой, рук не опускал. И рядом был Гуреевич, надежная подмога во всем. Он, казалось, никогда не унывал, даже виду не показывал, что трудно.

— Главное, комбат, не вешать носа, — сказал он однажды. — Как говорят узбеки: «Была б цела голова — тюбетейка найдется».

— Откуда вы знаете эту пословицу? — улыбнулся Давлят.

— От наших партизан, откуда же еще? — Гуреевич засмеялся. — Восьмушка ваш сказал, Самеев. Собрались как-то с бойцами в кружок — вижу, представители семи национальностей. Разговорились обо всем, больше, конечно, о трудностях партизанской жизни. Тут Восьмушка, умница парень, и ввернул: «Ничего, товарищ комиссар. Как говорят узбеки: «Была б цела голова — тюбетейка найдется».

Гуреевич снова засмеялся. Давлят заметил:

— Раз не падают духом в эти тяжелые дни, когда можно во всем разувериться, надо гордиться нашими людьми, комиссар.

— Конечно же, комбат! Даже нужно! Немцы ведь с нетерпением ждут, что не сегодня-завтра народы СССР передерутся, пойдут бунты и восстания. Да, я еще не показывал вам… — Гуреевич взял с маленького стола, сложенного из снарядных ящиков, кожаную сумку, вытащил из нее бумагу, подал Давляту. — Прочитайте, комбат, что говорит Геббельс. Зарится на земли до самого Памира и выражает уверенность, что, как только возьмут Москву, путь на Кавказ и в Азию откроется легкий — сами народы, дескать, поднимутся там против русских.

Давлят недоверчиво взглянул на Гуреевича, словно спросив: «Да что вы? Неужели можно договориться до такого вздора?» — и прочитал листок. Нет, комиссар не преувеличивал, написано так, как сказал.

— Где вы нашли этот бред?

— В штабе дали. Мартынов…

Давлят усмехнулся.

— Языком, конечно, можно намолоть много, дело нехитрое. Но забыл Геббельс, что в свое время и Александр Македонский считал Памир гнилым орехом.

— Это, как видно, свойство всех завоевателей — переоценивать свои силы, — сказал Гуреевич. — Но гитлеры и геббельсы не учли, что у нас им воевать не просто с армией, а со всем народом. Не ожидали, наверно, и нашего союза с Англией, думали, что Англия пойдет с ними на мировую и тоже выступит против нас.

— В том-то и дело, — сказал Давлят, — что не очень мне верится в искренность такого союзника.

— Сам народ, наверное, искренен — увидел, что несет Гитлер. А вот политики… Хотя кто его знает, этого Уинстона Черчилля, нынешнего премьера. Рассказывали, будто он выступил по радио в первый же день нападения на нас и сказал, что его цель — уничтожить Гитлера. Он якобы прямо заявил, что был и остается врагом коммунизма, но в союзе с Советской Россией — спасение Англии, и обещал оказывать нам помощь, какую только сможет.

— Что же, посмотрим, как будет выполнять свои обещания, — сказал Давлят.

— Это верно, — кивнул Гуреевич. — У нас говорят: «Дай обещание и принимайся за дело».

Уже было ясно, что война разворачивается долгая и тяжелая, не на жизнь, а на смерть, и сознание этого удесятеряло ненависть, которая вызревала в душе народа.

Однажды старшина Егоров привел несколько пожилых мужчин, назвавшихся ходоками. Они принесли с собой продукты и пригнали корову, козу и свинью. Поздоровавшись с ходоками за руку, Давлят и Гуреевич стали звать их в штабную землянку.

— Благодарствуем. Времени у нас в обрез, — ответил за всех невысокий квадратный бородач в кожухе, подпоясанном оборами. Он стянул с головы рыжеватую ушанку, вынул из-под подкладки сложенные вчетверо бумаги, протянул Гуреевичу. — Народ просил доставить. — И вздохнул: — Ай, людоньки, людоньки, чтой-то творится…

Гуреевич развернул бумаги. Три листа были заполнены с двух сторон подписями, на четвертом прочел:

«Дорогие товарищи, храбрые народные мстители! Черные тучи собрались над нашим Полесским краем и всей Советской страной, свалилась на головы несказанно страшная беда, топчут и поганят нашу святую землю, красавицу Беларусь изуверы, каких не знали от века. Хотят они снова надеть на нас ярмо, превратить в бессловесных, покорных рабов, истребить вместе с корнем. Уже не сосчитать, сколько зверски убитых советских людей, сожженных сел и порушенных городов. Не щадят палачи ни женщин, ни стариков, ни детей, убивают и грабят, заставляют обливаться горючими, кровавыми слезами. Не будет нам утешения, а детям радости, пока будут захватчики на нашей земле.

Отцы и мужья! Дорогие сыны! Братья и сестры! Вы единственные наши заступники. Мстите за нас, бейте врага, чтобы быстрей наступил час избавленья. Мы всегда и везде, на каждом шагу будем вам помогать всем, чем сможем. Нужно будет продовольствие — соберем и дадим продовольствие. Нужна станет одежда — дадим одежду. Призовете — и сами возьмем в руки оружие, будем биться за Советскую Родину до последнего дыхания.

Кровь за кровь, смерть за смерть!

Скрепляем своими подписями от имени населения сел и хуторов Полесья.

Август 1941 года».

Гуреевич, читая этот наказ, светлел лицом. Он передал обращение Давляту и заговорил с ходоками.

— Как нашли к нам дорогу? — спросил он.

— Своих мы чуем и за сто верст, — рассмеялся квадратный бородач в кожухе и ушанке.

Оживились и его спутники, до этого стоявшие сурово и скорбно. На их каменных лицах заиграла улыбка.

— А немец вас не учуял?

— Ни-и, обвели мы его. Все сделали шито-крыто. Мешки с продовольствием перетаскали в лес ночью, а скотину увели с пастьбы. Выгоняем по утрам, у кого осталась, на опушку, немец привык. «Гут, гут!» — говорит: нагуливайте, мол, потом заберу. Ну и мы: «Гут, гут!» — то есть, значит, на-кась выкуси, не вся для тебя.

— Ловкая тактика! — засмеялся Давлят.

— Иначе нельзя, товарищ командир. Коли припрет нужда, говорят, то и на одной ноге поскачешь пуще ветра.

Гуреевич выразил благодарность за заботу и сказал, что народный наказ станет делом чести каждого партизана.

— Кто примет продукты и скот? — спросил бородач.

Давлят и Гуреевич переглянулись.

— Егоров, — сказал Гуреевич.

— Наш новый начальник тыла, — улыбнулся Давлят.

Пока старшина Василий Егоров принимал, командир и комиссар угощали ходоков скромным партизанским обедом. Спиртного в отряде не водилось, поэтому Гуреевич налил в бутылку холодный чай из сушеных яблоневых листьев и выставил на стол.

— Не обессудьте, товарищи, — шутливо сказал он, — опоздали в гастроном, закрылся уже. Но это слаще горилки…

Бородач, так и сидевший в кожухе, лукаво ухмыльнулся, сунул руку за пазуху и извлек солдатскую флягу.

— Хорошо, что мы побывали в том гастрономе раньше.

Все засмеялись. Гуреевич, начавший было разливать чай по жестяным кружкам, слегка покраснел.

— Спасибо, дорогие гости, выручили и этим, — сказал Давлят. Глянув на Гуреевича, который выплеснул из кружки чай, он прибавил: — Ведь должен же комиссар подавать пример в любом деле, а?

— Подам, — ответил Гуреевич и, открыв фляжку, поднес к носу. — Ого, настоящий первач, дзядзя Талас!

— Сам гнал, — сказал бородач. — Где же теперь найти магазинную?

— Всю фашист окаянный захапал, — подал голос седой старик с красным безволосым лицом. — У нас на хуторе потеха была, передрались германцы, не простые — офицеры, из-за водки-вина в магазине, не смогли поделить. Жандармерия их разнимала, кто-то вызвал…

— А наше село аккурат близ аэродрома, так там, сказывали, враз пятеро солдат окочурились — нахлебались этого… дёронатурату, — сообщил третий ходок, такой длинный, что даже высокий Гуреевич был ему по плечо.

«Дёронатурат», — мысленно повторил Давлят, сдерживая улыбку. Слово понравилось, он решил запомнить его.

Но почему вдруг помрачнел Микола Гуреевич? Давлят уставился на него встревоженным взглядом.

Ходокам словно передалось настроение комиссара, они тоже горестно задумались. В открытый проем землянки стали отчетливее доноситься мужские и женские голоса партизан, занятых всевозможными хлопотами, и трескучий птичий гомон, и похрапывание лошадей, и сытое мычание коровы, которую, наверное, собирались доить.

— Упиваются на радостях, — дрожащим голосом произнес Гуреевич. — Радуются, что покорили Европу и прут по нашей земле, что теперь они тут, в Белоруссии, на Немане и Днепре… — Он стукнул кулаком по столу, стол зашатался. — Чего ж им не пить! Обжираются салом и водкой… Но горлом все вылезет, через рот!

— Точно, комиссар! — сказал Давлят.

Гуреевич вскинул глаза.

— Заставим их харкать кровью, собьем спесь, — прибавил Давлят. — Каких бы жертв нам это ни стоило.

Шумно вздохнул дядя Талас.

— Жизни для такой цели не жалко, — сказал он и обратился к Давляту: — А вы, извиняюсь, из каких национальностей?

— Таджик.

— О-он оно что… — протянул дядя Талас и взялся за кружку.

Гуреевич опять повеселел.

— В нашем отряде интернационал, — сказал он. — Друга, говорят, испытывай в беде, слово — на деле. Командир у нас…

— Послушайте, — прервал его Давлят, — выдыхается. — Он поднял кружку. — Выпьем, товарищи, за людей смелых и верных, не знающих страха в борьбе, скромных и гордых… одним словом, за советских людей!

Кружки со звоном сошлись над серединой стола и вновь разошлись. Едва выпили, как дядя Талас налил по второй и сказал:

— Не будем давать выдыхаться, поднимем.

— За что? — спросил длинный.

— За ту  м а ц и, которая родила такого сына, — кивнул дядя Талас на Давлята и положил руку ему на плечо.

Сердце Давлята остро забилось. Встала перед мысленным взором мать, Бибигуль, всколыхнулась давняя боль, подступила к горлу старая обида. Но Давлят тут же взял себя в руки и сказал:

— Спасибо, дядя Талас. Только я хотел бы выпить за всех матерей, дети которых сегодня воюют за Родину.

Эти слова пришлись всем по душе.

Ходоки вскоре ушли. Они торопились выбраться из леса, пока не стемнело. Давлят и Гуреевич провожали их километра полтора. Прощаясь, крепко обнялись, горячо расцеловались. Дядя Талас сказал:

— Вы, сыны, наши заступники, мы ваши помощники. Свидимся, даст бог, еще не один раз.

К вечеру в лесу холодало. От озер и болот несло леденящей сыростью, все набухало влагой. Приходилось жечь костры, дым от которых повисал в воздухе, как туман. Собираясь вокруг огней, бойцы вели разговоры. Над одними кострами кипятили в котелках чай или какое-нибудь нехитрое варево, над другими сушили одежду и обувь.

Проводив гостей и отдав переписать доставленное ими письмо полешан для каждого взвода, Давлят и Микола Гуреевич вышли осмотреть лагерь. Наверху, в просвете между вершинами деревьев, ярко сверкала холодным голубоватым светом маленькая звездочка. Многообразные ароматы влажного леса щекотали ноздри. Птицы давно уже спали. Робко, точно пока только пробуя голос, чтобы потом не смолкать до рассвета, верещали сверчки.

Давлят и Гуреевич приблизились к костру, вокруг которого среди прочих бойцов сидели дзед Юзеф, Клим Пархоменко и Махмуд Самеев. Были там и такие, которых знали пока только в лицо, — пришли в партизаны считанные дни назад. Огонь весело потрескивал, но пламя было невысоким и бездымным.

— Костер разжигать, Осьмушка, тоже надо умеючи, — говорил Клим. — Вишь, как красиво горит!

— Нашел чем хвастать, — фыркнул мужчина с заросшим лицом. Голос у него был простуженный, но сидел с распахнутой грудью, лихо сдвинув набекрень артиллерийскую фуражку с облупившейся красной звездой. — Коли затянется тут наше великое сидение, не только костры разжигать, и рукоделью обучишься.

Давлят и Гуреевич невольно переглянулись.

— Ну, кто сидит, а кто не выпускает винтовку из рук, — сказал Клим, как видно, намекая на то, что у артиллериста не было оружия.

— В лесу не без толку сидим, — вставил дзед Юзеф, протаскивая иглу через кожу ботинка, на который нашивал латку.

— В чем толк? — пожал плечами Максаев.

Худой, с длинной, тонкой шеей боец в накинутом на плечи стеганом ватнике, недавно пришедший в отряд, зябко поежился и насмешливо произнес:

— А чем не курорт? Тихо, прохладно, ни немцам до тебя нет дела, ни тебе до них. Или жить надоело?

Он обратился к артиллеристу, и тот хрипло ответил:

— Ты мою жизнь не трожь. Не лезь в душу со своими… — произнес он крепкое слово.

— Но-но, — сказал Клим, — не ругаться! Уговор есть: злость срывать на фашистах.

— Еще надо набраться смелости выйти на него, — сказал артиллерист.

— Вот ты и покажь свою смелость.

— Оружие добудь в бою, — поднял голову дзед Юзеф. — Чего зря языки чесать?

Артиллерист снова вспылил:

— Ты еще поучи, старый…

— Эй ты! — вскочил, как ужаленный, Махмуд Самеев. — Прикуси язык!

Артиллерист тоже вскочил. Его фуражка слетела с головы, чуть не угодила в костер. Он скрипнул зубами, сжал кулаки.

— Ты кому говоришь? Раздавлю…

Давлят и Гуреевич поспешно вышли на свет. Артиллерист бросил руки по швам, плеч, однако, не расправил, стоял сгорбившись, будто придавленный невидимой тяжестью. Быстро поднявшись, встали по стойке «смирно» и все остальные.

— Вольно, — сказал Давлят. — Садитесь. — И сел сам, скрестив ноги.

Гуреевич опустился рядом, обвел взглядом засмущавшихся бойцов и, пряча усмешку, спросил:

— Не помешали беседе?

Партизаны виновато переглядывались. Прошелестел смешок.

— Ежели помешали, то хорошо, — сказал дзед Юзеф, взявшись за котелок с чаем. — Эти петухи чуть не заклевали друг друга.

— Чего это они? — спросил Давлят.

— А с чего еще, пан офицер, как не с безделья? Силу девать некуда.

Давлят и Гуреевич рассмеялись. Заулыбались другие, один только артиллерист остался насупленным. В красном отблеске огня было видно, как задергалось у него веко. Но дзед Юзеф не обратил на это внимания. Подавая Давляту и Гуреевичу кружки с чаем, он сказал, кивая на артиллериста:

— Гляньте на этого бирюка. Вон какой здоровяк! Прет из него силушка, места себе не находит, так шутка не шутка, а чуть было не раздавил нашего Осьмушку.

Артиллерист метнул в старика огненный взгляд и опустил голову. Гуреевич спросил:

— Андреич, так разве?

Артиллерист засопел, сморщился и невнятно, глухо заговорил:

— Тяжко, товарищ комиссар, горит все… Жарко! Лучше б мне умереть… Сожгли всю деревню… Жену и детей… в хате… живьем… — На глазах его заблестели слезы. — Не взяла меня смерть в боях. Товарищи полегли, батарея… я остался… Зачем?

Пламя костра вдруг взметнулось, яркой вспышкой ударило по глазам. Рассыпались в огне поленья, но никто не шелохнулся, чтобы подложить новые. Горе товарища камнем легло на сердца. В эти минуты каждый, наверное, подумал и о своих близких. Давлят увидел Наталью, Султана… Лицо его побелело. Он поднял голову — искрилась в просвете все та же одинокая маленькая голубая звезда.

— Горе у всех, — сказал он. — Надо держаться. Будем мстить. За твоих и моих, за миллионы людей. — Голос окреп: — К нам обратились с призывом, назвали народными мстителями. Такими и будем.

— Когда?! — с горечью выкрикнул Андреич. Он растопырил пальцы на руках. — Пока ими, вот этими самыми руками, не придушу трех-четырех гадов… А оружие дадите, десять убью!

— Будет скоро оружие, — сказал Давлят. — Нападем на фашистский склад и возьмем. Товарищи ищут.

— А не мало трех-четырех? — спросил Гуреевич. — Или даже десять?.. Нет, браток, нам фашизм надо с корнем рвать. Бить его так, чтоб захлебнулся собственной кровью, чтоб Гитлер получил по заслугам, чтоб не оставить семени на развод…

Потом, когда они удалились и легли, Гуреевич сказал Давляту:

— Надо что-то предпринимать, комбат. Чтобы люди поверили, что мы тут не просто, мы для мщения здесь… Нужен бой, комбат, победная вылазка.

— Да, нужен, — отозвался Давлят, подложив руки под голову.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Дня они колебались, на третий решились.

Они давно ждали подходящего случая, теперь он представился. Разведчики донесли, что немцы устроили в деревне Березовичи перевалочный пункт по снабжению оружием и боеприпасами своих прифронтовых частей. Бывшие колхозные амбары и два подземных овощехранилища буквально набиты автоматами, карабинами и пулеметами, патронами, гранатами, минами. Охраняет все это хозяйство специальная команда во главе с обер-лейтенантом, численность ее примерно с роту.

Давлят, комиссар Гуреевич и начальник штаба батальона Карпенко сидели над топографической картой, внимательно изучая все подходы к деревне. Она была расположена на берегу небольшого озера и как бы разрезалась пополам раскатанным шляхом. С трех сторон ее окружали заливные луга и поля шириной в пятьсот — семьсот метров. Главное же неудобство для осуществления операции состояло в том, что деревня возвышалась на местности, которая могла хорошо просматриваться из окон любого домика на околицах.

Правда, с другой стороны, это могло обернуться преимуществом: если, скажем, взять село ночью, то пока унесут трофеи в лес, можно держать оборону; подкрепление немцам, конечно, устремится по шляху, оно будет идти снизу…

— Все это ясно, — сказал Гуреевич, — но хватит ли у нас сил?

— Суворов говорил: «Воюют не числом, а умением», — задумчиво произнес Давлят, хотя и знал, что комиссар спрашивает не о людях. Людей в батальоне много, да добрых две трети без оружия, а у тех, кто имеет, маловато патронов, по одной-две обойме к винтовке, по полдиска на автомат, на весь батальон всего шестнадцать гранат. Вот в чем корень вопроса, что заставляет их колебаться уже второй день, что вызывает сомнения в успехе операции. Нужно что-то придумать такое, благодаря чему победа дается даже при невыгодных обстоятельствах.

Гуреевич тоже думал об этом.

— Наш козырь внезапность, — говорил ему Давлят, и он соглашался, но тут же спрашивал:

— А если немцы успеют опомниться и подкрепления из Мохоед, Дворик, Пружинища и других мест подоспеют раньше, чем предполагаем?

Тогда, понимал Давлят, будет плохо. Тогда не избежать больших потерь и даже наверняка — полного разгрома. Первая большая операция может оказаться последней.

В эту ночь ни он, ни Гуреевич не сомкнули глаз. Давлят то ворочался с боку на бок, то вставал и шел на воздух курить, то, засветив каганец, склонялся над картой. Гуреевич приподнимался на локте и смотрел на него. Оба думали об одном.

— Нашел! — вдруг сказал Давлят, бросив карандаш на карту.

— Что? — встрепенулся Гуреевич.

— Нашел, нашел! — повторил Давлят и засмеялся. — Будут склады в Березовичах нашими, возьмем!

Комиссар взглянул на часы. Полночь давно миновала.

— Ну? — спросил он, сев на постели.

Давлят сказал, что вся надежда на сельчан. Группа партизан, большей частью женщины, проникнет в деревню под видом местных жителей или родственников, а кое-кто и погорельцев из других районов, как, например, Андреич. Ну, кое-кого немцы наверняка заподозрят и начнут проверять, не без этого. Однако другие с помощью верных людей должны тщательно выявить все наиболее удобные подходы к складам и систему караулов, время и порядок их смены, средства связи, дома, в которых разместились немцы и особенно их командир. Когда все эти сведения лягут на стол, можно будет конкретизировать план дальнейших действий, суть которого сводится к тому, чтобы вырезать гитлеровцев сонными, бесшумно сняв часовых.

Давлят прибавил, что с группой, которая будет снимать часовых и фашистского обер-лейтенанта, пойдет он сам.

— А общее руководство переложишь на начальника штаба? — спросил Гуреевич.

— Нет, на комиссара Гуреевича, — засмеялся Давлят. — Начштаба возглавит группу по очистке складов.

— Какой из меня командир? Я далек был от военного дела, — сказал, усмехаясь, Гуреевич.

— Ничего, комиссар, научишься. Не боги горшки обжигали. А брать склады хочу поручить Андреичу, как считаешь?

— Но его ведь посылаешь разведчиком?

— Посылаю. Он пойдет за старшего и вместе с разведчиками и местными жителями, кого привлечет, взломает склады. Оружием-то у них для начала будут кухонные ножи, ломы, топоры да вилы, с другим в село не пройдут.

Гуреевич помолчал немного и сказал, что план ему в общем нравится. Вызвали Карпенко, он тоже одобрил. К восходу солнца разведчики уже были готовы двинуться в путь.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Разведчики обосновались в селе, и вскоре начштаба Карпенко положил перед Давлятом лист бумаги, на котором была вычерчена подробная схема расположения складов, охраны и всех других интересовавших объектов. Давлят восхитился:

— Молодцы, товарищи! Все как на ладони.

— Славно поработал артиллерист, — кивнул начштаба.

— Нашел бунтарь, куда девать силу и сметку, — улыбнулся Гуреевич. — Ты не ошибся в нем, комбат.

Втроем обговорили все детали, касающиеся предстоящей операции, которую решили провести через ночь.

Но вечером появился еще один связной из деревни, и начальник штаба Карпенко, выслушав его, поспешил к шалашу, в котором располагались комбат и комиссар.

— Товарищ комбат, плохое известие…

— Что случилось? — спросил Давлят, изменившись в лице.

— Немцы арестовали в Березовичах десятка полтора жителей, заподозрив их в связях с партизанами. Среди них трое наших связных.

— А разведчики?

— Не исключено, что кое-кого взяли.

— Так, — сказал Давлят, хрустнув пальцами.

Гуреевич посмотрел на него и спросил:

— Может быть, до того, как проведем большую операцию, постараемся выручить арестованных?

— Нет, — сказал Давлят, — откладывать операцию нельзя. — Он снова хрустнул пальцами и прибавил: — Ускорить нужно, перенести на сегодня. Который час?

— Двадцать один десять, — ответил Карпенко.

— Собирайте людей.

— Не торопимся, комбат? — спросил Гуреевич.

— Боюсь, что немцы узнают наш план. А потом, комиссар, где гарантия, что арестованных завтра не казнят?

— Да, то и другое правильно…

— Известно, где держат арестованных?

— По словам связного, на старой мельнице, — ответил Карпенко.

— Тогда, значит, выступаем, комиссар, — сказал Давлят Гуреевичу, — другого выхода нет.

— Мне остается только пожелать успеха, дорогой товарищ. — И Гуреевич крепко пожал его руку.

Деревня Березовичи спала в объятиях тьмы. Со стороны, из низины, ее бревенчатые хаты казались силуэтами больших и малых кораблей, бросивших якорь в порту. Ощущение усиливалось плеском волн, которые накатывались на берег озера. Ветер дул с востока, был он не сильный, но сырой и заставлял зябко ежиться. Ночную тишину нарушали еще и редкое, ленивое тявканье собак, и частый, протяжный, как стон, скрип старой калитки в какой-то, наверное, покинутой хате.

— Ваша задача, — объяснил Давлят Климу и Махмуду Самееву, — незаметно подобраться к старой мельнице, снять часовых, освободить наших людей и увести их в лес, к месту сбора.

— Есть, товарищ лейтенант! — ответил Клим.

— И это все? — сморщил нос Махмуд.

— Что, мало? — усмехнулся Давлят.

— Но инициативу проявлять можно или нет?

— Нужно, — сказал Давлят и шутливо прибавил: — Сам-то от земли на вершок, а язык у тебя с версту.

Самеев, как всегда, за словом в карман не полез, кивнул на Клима:

— Чем быть, как этот каланча, голенастым петухом и верной мишенью, лучше оставаться цыпленком, товарищ комбат.

Клим фыркнул.

— Есть сказка такая, Осьмушка, про слона и леопарда, — сказал он.

— Ну, и что в этой сказке?

— Леопард, — не знаю, слыхал или нет, — это зверь такой, ходит, как кошка, рычит, будто лев, но не лев и не кошка.

— Ты давай ближе к делу, — сказал Восьмушка.

— Леопард стал дразнить слона, говорить: «Эх, какой ты неуклюжий, громоздкий и неповоротливый! Ну на что ты способен, кроме как важно вышагивать? Вот я, например, царем живу, одним своим рыком весь лес в страхе держу». Слон притворился глухим, хотел пройти мимо, но леопард прицепился, как репейник, помахивая своим хвостом, стал высмеивать хвост слона. «Что это за мышиный хвостик? — говорит. — Одна смехота!» Тогда слон обвил его хоботом, приподнял и зашвырнул так далеко, что с тех пор леопард потерял дорогу к слонам.

Махмуд пришел в восторг.

— Спасибо, друг, я, оказывается, леопард, а думал — цыпленок…

Давлят, улыбаясь, сказал:

— В предстоящем бою мы узнаем, друзья, кто лев и кто леопард.

В это время подошел Петя Семенов и сообщил, что начальник штаба Карпенко приказал передать: путь к амбарам открыт, можно начинать.

— Который час? — спросил Давлят и зажег, прикрывая телом, фонарик, висевший у него на груди, чтобы посмотреть на часы.

— Без пятнадцати три, — сказал Петя Семенов.

— Начнем, товарищи. Клим, двигайся к мельнице, часовых снимать без единого звука, как наши товарищи сняли их там, у складов. Всем ждать моего сигнала — дам ракету. Через сорок пять минут должны быть готовыми. Будут вопросы?

— Было бы хорошо, товарищ комбат, тут же раздать захваченное оружие, — сказал командир второй группы, младший лейтенант Сопроненко, который недавно бежал с товарищами из немецкого лагеря для военнопленных и был переправлен местными жителями к партизанам.

Давлят ответил:

— Надо постараться провести операцию как можно тише, без лишней пальбы, чтобы не услыхали немцы в соседних селах. Захваченным оружием будет распоряжаться старшина Егоров. При необходимости он обеспечит вас всем, чем нужно.

— Ясно, — сказал Сопроненко.

Операция началась ровно в три тридцать.

Не все пошло так, как хотелось, не получилось без стрельбы. То, что выступили на сутки раньше, не успев отработать все детали и предупредить разведчиков, сидевших в селе, и их помощников, несколько затрудняло операцию. Караульных убрали быстро и тихо, но многие немцы смогли опомниться и оказали жестокое сопротивление.

Давлят ворвался в хату, в которой располагался немецкий офицер, тот выпрыгнул в окно.

— Рвите связь! — крикнул Давлят бойцам.

— Порвал, товарищ комбат, — отозвался Петя Семенов, появившись в проеме окна.

— Как порвал? — спросил Давлят, словно не поверив.

— Так отсюда, из окна, шел провод. Офицер, слышу, заалёкал, я и рванул его, вмиг перерезал. А тут и сам офицер выскочил, чуть на голову не свалился. В белом был, в нижнем белье. Я шарахнул его прикладом по башке, он и вскрикнуть не успел.

Давлят выхватил лучом фонарика из темноты кровать со смятой постелью, стол с полевым телефоном, какой-то толстой книгой в ярко-красном переплете и пачкой бумаг, прижатых большим дыроколом.

— Значит, офицер, говоришь, был?

Петя Семенов пожал плечами.

— Офицер, офицер, — вдруг послышался из сенцев дребезжащий старушечий голос.

— Кто там? — резко повернулся Давлят и направил свет фонаря в сторону сенцев.

Он увидел дряхлую, едва стоявшую на ногах старуху с лицом, иссеченным морщинами. Глаза ее слезились. Она куталась в старое, рваное одеяло.

— Офицер был, душегуб… Выгнал в сарай…

Старушка зашаталась, Петя успел поддержать ее.

Давлят приказал помочь ей и собрать все офицерское имущество и все документы, не оставив ни одной бумажки.

Он вышел на улицу. По селу гремели выстрелы, рвались гранаты. Судя по грохоту, наиболее ожесточенный бой шел на восточной околице, примыкающей к озеру. Давлят с частью своих людей понесся туда. Бежали огородами, цепляясь за кусты и спотыкаясь о корни. Перемахнув через невысокий забор, Давлят услышал, как над ухом цвиркнула пуля, и бросился плашмя на землю. Рядом оказался какой-то боец.

— Что происходит?

— Отстреливаются, гады, не сдаются, — ответил боец.

— А вы не знаете, как поступить? Если враг не сдается, его уничтожают, — сказал Давлят.

— Так-то оно, конечно, так, товарищ комбат, да только в избах, в которых засели немцы, есть и женщины, и детишки, старики и старухи.

— Вот оно что, — вымолвил Давлят.

Теперь картина стала полной и ясной. Успевшие очухаться немцы — а их, судя по всему, было немало — поняли, что на улице их перебьют, и стали укрываться от преследователей в хатах. Рассчитали верно: не стрелять же, в самом деле, по своим, старым и малым! Один только выход: подобраться как можно ближе к порогу, сойтись в рукопашной.

Давлят передал приказ по цепи и рванулся короткими перебежками вперед, слыша, как сухо и резко щелкали выстрелы, как летели навстречу звенящие пули.

— Вперед, товарищи! За мной! — лихорадочно кричал он, бросаясь на землю и снова вскакивая.

Вот уже видны двери и переплеты оконницы, за которой сидели враги и били из автоматов ослепительно яркими, хлесткими очередями. Крикнув «ура», Давлят вскочил и тут же упал, сбитый пулей. Он ударился лбом о камень, охнул, но боль, резанув, ушла. Давлят рывком бросился под самую дверь.

Горячая кровь текла от локтя внутрь рукава; рукав, набухая, тяжелел. Просунув раненую руку за ремень портупеи, Давлят крикнул:

— Вперед! Вперед!

Он видел, что несколько бойцов не поднялись, подумал: «Убиты или тяжело ранены». Но другие были рядом, прижались к стене, готовясь ворваться в хату. Давлят лизнул языком пересохшие губы и, сказав: «Пошли», ударом ноги распахнул дверь. В тот же миг его оттолкнули, кто-то сильно рванул за плечо, прижал к стене, и Давлят ощутил слабость в ногах.

— С ума сошли!..

— А, Петя! — узнал Давлят голос верного ординарца.

— Садитесь, перевяжу вас, — сказал Петя.

Давлят послушно опустился на землю.

Между тем его бойцы уже ворвались во все дома, в которых сидели немцы, и сражающихся уничтожали, поднявших руки выволакивали на улицу. Кровь пролилась немалая. А самое страшное было, что многие жертвы оказались напрасными, ибо в те минуты, когда фашисты поняли, что участь их решена, они перестреляли хозяев домов, не пощадив даже детей. Узнав об этом, Давлят застонал.

— Сволочи, — повторял он, задыхаясь, — сволочи!..

Занимался рассвет, тусклый, безрадостный. Деревня Березовичи была окутана туманом и дымом.

Давлят шел с забинтованной головой и рукой на перевязи в окружении командиров по центральной улице села. Навстречу вели пленных немцев.

— Те самые, которые сопротивлялись, — сказал младший лейтенант Сопроненко.

— Убийцы?

— Да.

— Всех расстрелять! — резко произнес Давлят.

Его спутники вопросительно переглянулись. Давлят злобно сощурился.

— Иначе не будет… Кровь за кровь! Смерть за смерть!

В полдень похоронили павших и убитых. Легли в одну братскую могилу бойцы и малые дети, сухие, согнутые временем старики и только-только расцветавшие девушки. Отдавая последнюю почесть, партизаны прошли строевым шагом, и повисла над деревней хмурая, напряженная тишина.

Давляту вспомнились тихие дни перед войной, вспомнились села и хутора, близ которых он проводил с ротой тактические занятия, и пронизанные солнцем рощи и перелески, по которым любил бродить. Чуть больше полутора лет была в тех селах советская власть, но как изменили они свой вид, как быстро вырастали на месте старых, трухлявых, черных, подслеповатых хат новые, из отборных бревен, с веселыми, светлыми окнами… Вот и здесь это видно: вон сколько новых хат и срубов, прорывается сквозь запах гари густой, неистребимый аромат смолистой сосны.

«Тихо, как тихо, до звона в ушах, — думал Давлят. — Но это не та тишина, не тишина мирных предвоенных дней. Та была наполнена светлой радостью, эта — напряженным ожиданием новой беды».

Он спустился к озеру, встал под тоненькой, стройной березкой, дрожавшей на легком ветру. Командиры были рядом.

— Передохнем, — сказал он и сел на траву, вытянув ноги.

Другие расселись вокруг.

В небе плыли кучевые облака, озеро морщила рябь. Волны с шумом бились о берег.

— Закурим? — спросил Сопроненко, вынув кисет. — Самосад.

Все задымили. Сидели молча. Голубоватый дымок от цигарок завивался в спираль и медленно таял.

— Ну что ж, повоевали вроде неплохо? — наконец нарушил молчание Давлят.

— Цели добились, трофеи взяли, — сказал начштаба Карпенко. — Если каждый бой будет приносить столько оружия и продуктов, внакладе не останемся.

— Что, и продукты взяли?

— Целый склад.

Давлят на минуту задумался, потом спросил:

— Скоро унесут?

— Кончают, товарищ комбат. На подводах увозим, — ответил Карпенко.

Он доложил, что вооружил всех людей, в том числе тех жителей деревни, которые умеют обращаться с оружием. Посты усилены, шлях на въезде в село заминирован.

— Что-то немцы не торопятся, — сказал он. — Ведь маловероятно, чтобы не спохватились: если не слышали боя, то хотя бы отсутствие связи должно насторожить. Должно, — сказал Карпенко, — или нет?

Давлят кивнул. Он и сам думал об этом. Не могут немцы, считал он, примириться с этим налетом. Наверняка уже знают. Сумел кто-то унести ноги отсюда, сообщил, и конечно же что-то предпринимают.

— На сколько осталось работы? — спросил Давлят.

Карпенко взглянул на часы:

— Минут на сорок.

— Много. Пора кончать. Надо ускорить эвакуацию населения. Где Самеев и Пархоменко?

— Минировали шлях.

— Пусть уводят людей.

Предчувствие не обмануло Давлята, немцы действительно накапливали силы. Вдруг раздалось гудение, и над селом появился самолет, похожий на раму, — «фокке-вульф», разведчик. Он закружил, как коршун, высматривающий добычу.

— Ну и жужжит! — в сердцах произнес Петя Семенов.

— Не в гости к тебе прилетел, — усмехнулся Карпенко.

Люди попрятались. На середине улицы стоял, широко расставив ноги и задрав морду, не в меру любопытный теленок. Хозяйка, бабка вся в черном, звала его слезливым голосом из подворотни, но теленок был будто глухой.

Самолет еще не скрылся из глаз, а уже мчались по шляху мотоциклисты, и передние налетели на мины, по другим ударили дружным залпом. Немцы побросали машины, рассыпавшись в цепь, залегли, и лишь один из них, то ли отчаянной храбрости, то ли потерявший от страха голову, несся вперед на мотоцикле с коляской. Напарник его, как видно, был убит — кулем болтался в люльке.

Андреич сбил мотоциклиста длинной очередью. Немец кувыркнулся с седла и остался на земле серо-зеленым комочком; мотоцикл вильнул в сторону, завалился набок и вспыхнул огнем.

Бой шел до самого вечера, группа прикрытия покидала село уже в темноте. В лесу их ждали товарищи. Враги остановились на опушке, дальше идти не решились и в бессильной злобе палили во мрак, по черным деревьям, стоявшим непреклонно, как люди.

Долго слышали партизаны треск выстрелов. Потом остались только треск сучьев под ногами и шуршание листьев над головой. Давлят прислонился к стволу могучего граба, перевел дух.

— Держитесь за меня, — сказал Петя Семенов.

— Не надо, — качнул Давлят головой.

Он смотрел, как проходили бойцы. Почти на каждом смутно белели повязки. Некоторые опирались на руки товарищей. Двоих тяжелораненых несли на спине. Последним ковылял Андреич. Он был ранен в ноги и в правое плечо, передвигался, опираясь вместо палки на автомат.

— Помоги ему, — сказал Давлят Пете.

Но Андреич отказался.

— Есть потяжельше меня, — сказал он. — Ты за комбатом смотри, голова!

В груди у Давлята что-то задрожало и оборвалось. Сказалось все — рана, усталость, волнение… Он пытался набрать в легкие воздух, открыл рот и вдруг, издав какой-то хлюпающий звук, провалился во тьму.

А в лагере комиссар Гуреевич, начштаба Карпенко и старшина Егоров до полуночи размещали женщин, стариков и детей, покинувших родное село Березовичи.

В лагере к этому времени были готовы шалаши и для раненых, но не имелось медикаментов, не хватало бинтов. Раны обмывали горячей водой, перевязывали лентами, нарезанными из рубах и белья. Старшина Егоров сокрушался, что среди стольких трофеев не оказалось аптечных принадлежностей.

— Хоть бы йод да вата с бинтами, — говорил он, поглядывая на коробки и ящики с галетами и консервами, которые были сложены у штабной землянки.

— Подождем до утра, что-нибудь придумаем, — сказал Гуреевич.

Рассвет он встретил у постели Давлята.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Голос прорывался откуда-то издалека, тоненький, детский плачущий голосок. Давлят открыл глаза. В голове стояли шум и тупая боль, тела не чувствовал. Но за стенкой шалаша действительно плач… плачет ребенок.

— Нашел место, где хныкать, — зашевелился в противоположном углу Петя Семенов.

Давлят узнал его по хрипло-глуховатому баску.

— Ничего, Петя, — сказал он. — Если… если бы мой сын… Султан мой… разбудил вот так…

Трудно говорить, не хватает воздуха. Жарко. Горят грудь и лицо. В глазах резь. Но Давлят говорит:

— Что с Султаном?.. Натальей?..

Ребенок утих, прозвучал женский голос:

— Не плачь, сынок, я тут.

— Может… может, и Наталья так утешает… каждое утро…

— Вы мне говорите? — поднял голову Петя Семенов.

— Да, да, — сказал сперва Давлят громко, потом тихо, словно угасая: — Нет… о другом…

Петя наклонился над ним, ощутил на своем лице его горячее дыхание.

— Да у вас, никак, жар! — Он положил ладонь Давляту на лоб. — Жар, товарищ комбат! Высокая температура.

Прикосновение холодной ладони словно остудило Давлята, он открыл глаза. В шалаш сквозь ветки пробивался зыбкий утренний свет. Петино лицо, когда-то розовое и круглое, теперь было серым, с запавшими щеками и острым, костлявым подбородком.

— Ничего, — разжал Давлят губы, — не паникуй… Где комиссар?

— Здесь ходит, у раненых.

— Как они там? Проведай. Скажи.

— Сейчас, товарищ комбат, — вскочил Петя. — Я быстро. Заодно и позавтракать принесу, чаю горячего. Чай попьете, часик соснете — враз полегчает.

Давлят улыбнулся. Он приподнялся, опираясь на правую руку, и сказал:

— Есть горячая вода? Оставь. Я побреюсь.

— Как это побреетесь? Одной рукой? Подождите, вернусь и побрею.

— Нет, я сам. Ты перелей горячую воду из фляжки в кружку. Перелей, — повторил Давлят, видя, что Петя заколебался. — Не такой я тяжелый, чтобы отлеживать бока.

Петя пробурчал, что это непорядок, но сделал так, как было сказано, и ушел, бренча котелками и флягами.

Преодолевая острую боль, которая распирала виски и отдавалась во всем теле, Давлят сел. Сердце учащенно стучало. Лицо, как и раньше, пылало. По-прежнему было трудно дышать. Но Давлят твердил себе, что не должен поддаваться, обязан овладеть собой. «Вот побреюсь сейчас, — убеждал он себя, — и, как сказал Петя, враз полегчает».

Он провел рукой по колючей щетине и взялся за помазок. Мылил лицо долго и густо и еще дольше водил по нему бритвой, но чисто выбрить все-таки не сумел, в десяти местах порезал. Тем не менее остался доволен и действительно почувствовал себя лучше.

Когда Давлят, смочив край полотенца в теплой воде, растирал лицо, у входа в шалаш появился мальчонка лет четырех-пяти. Он был в старой тряпичной шапке-ушанке, закрывавшей брови, и в такой же старенькой и великоватой стеганке, в рваных ботиночках. Маленькое личико казалось лиловым. Зажав в красной от цыпок руке черную горбушку, мальчуган таращился ярко-синими глазенками.

— Откуда взялся этот цыпленок? — сказал Давлят, пересиливая подкатившее к горлу волнение. Он сел перед мальчонкой на корточки. — Ты кто?

— Василек, — ответил мальчонка.

— В гости пришел?

— Не-е, от фашистов уцякли, — сказал Василек.

Давлят не сдержал вздоха, угрюмо повторил слова мальчонки и, взяв его за руку, ввел в шалаш.

— Не бойся, будь нашим гостем.

— А я не боюсь, — передернул Василек плечом и спросил: — Тебя тоже фашисты ранили?

— Ерунда! Мы им крепче всыпали.

— Они убили нашу кошку, козу и корову.

— Кошку? — переспросил Давлят.

Василек шмыгнул носом.

— Она сидела на подоконнике, а фашист стрельнул. Мы с мамкой забились на печь.

— А где папа?

— Он давно ушел в красноармейцы.

Давлят нашарил в вещмешке кусок сахара, протянул мальчугану.

— Бери, Василек, больше нечем мне угощать тебя.

— Не, я сахар не грызу.

— Это почему? Мама ругает?

— Нет, сам не грызу, зубы болят.

— Ну, сам не съешь, маме отдашь.

Василек поколебался.

— Не, не надо, — сказал он.

Женский голос стал звать его, звучал он тревожно.

— Мама, наверное?

Василек кивнул и направился к выходу.

— Заходи еще, — сказал Давлят, шагнув следом.

Мать мальчугана, молодая невысокая женщина с усталым лицом, закутанным в шерстяной платок, схватила сына на руки, прижала к груди.

— Хороший он у вас, — сказал ей Давлят.

— Ой, не говорите! Спасу нет, все ему надо. Никак не уследить, куда лазит.

— На то и мальчишка, чтоб лазить, — улыбнулся Давлят, а перед глазами снова встали жена и сын, и на душе становилось тоскливо и муторно.

К счастью, появился Петя Семенов, отвлек. Он притащил два котелка с овсяной кашей и две фляжки с горячим фруктовым чаем.

— Сегодня, — сказал, — сильный завтрак. Каша-то с маслом, мясом!

Аромат пищи защекотал ноздри, давно уже не слышали таких запахов. Давлят пристроил котелок на коленях, но прежде, чем отправить ложку в рот, спросил, какие новости.

— Комиссара видел?

— Комиссар ушел с минерами, хотят, сказали, заложить мины на просеке и гатях. А новость такая, товарищ комбат, что Клим и Восьмушка приволокли немецкую рацию и полевые телефоны с катушками.

— Ну да? — оживился Давлят. — Где взяли?

— Восьмушка придет, сам расскажет. Клима опять зацепила пуля.

— Ранен?

— В ляжку. Смеется над ним Восьмушка, говорит: слон не леопард, легче подстрелить.

— А другие раненые как, не узнавал? Беженцев кормят?

— Начштаба сказал, пусть комбат не волнуется, все в порядке.

Как ни заставлял себя Давлят, съесть больше трех-четырех ложек не смог и, отставив кашу, стал одеваться. Он попросил Петю помочь надеть ремень и портупею и заправить левый, пустой рукав гимнастерки под пояс. Петя огорчился.

— Жар ведь у вас, разве можно ходить? — говорил он, помогая. — Вылежали б день, хуже ведь станет.

— А ты не каркай, — отвечал Давлят. — Болезнь, брат, это такая штука, что раз поддашься, вечно будешь охать да ахать.

— Да хоть бы поели тогда, сил поднабрались бы! Вчера на руках принесли.

— Ничего, Петя, нагуляю сейчас аппетит и поем, — сказал Давлят, но только повернулся к выходу, как подошли дзед Юзеф и его внучка Августина.

— Пан офицер примет нас? — спросил старик.

— Добро пожаловать, пан Юзеф, прошу!

Дзед пропустил вперед внучку, затем, сняв соломенную шляпу, вошел сам. Августина держала в руках бумажный сверток. Она робко поклонилась. Дзед со старомодной учтивостью произнес:

— Примите наше почтение, товарищ лейтенант.

Давлят мысленно отметил, что он впервые сказал не «пан», а «товарищ», и, сдерживая улыбку, пожал ему руку.

— Прошу, садитесь, — показал он на снарядные ящики, заменявшие стулья.

— Благодарствуем, товарищ лейтенант, — с нажимом на слово «товарищ» сказал старик. — Мы, с вашего позволения, не задержим вас. Лекарств, какие нужны по науке, вестимо, теперь не сыскать. Так вот Августина, — кивнул он на внучку, — собрала и на вашу долю лечебной травки. Тоже снимает хворь.

Августина протянула Давляту сверток. Он развернул. Трава была сухой и источала резкий, дурманящий запах.

— Никогда не видал такой, — сказал Давлят. — Как она называется?

Августина ответила. Оказалось, было несколько трав, и название каждой Давлят слышал впервые. Он пригляделся: действительно неодинаковы. Вот травинка тонкая и острая, как игла, а это будто расплющена…

— Нужно обдать кипятком, приложить к ране — быстро все вытянет, — сказал старик. — Вы не судите нас строго, пан… то есть товарищ лейтенант, мы, старые люди, на себе испытывали такие лекарства, других прежде не знали. Вы уж поверьте.

— Меня бабка в детстве тоже лечила травами, — вставил Петя Семенов.

— Большое спасибо! — сказал Давлят. — Благодарю, Августина.

Девушка зарозовела. Дзед Юзеф поднялся.

— Ну, не будем задерживать. Кали ласка, дозвольте откланяться?

— А слышите, пан Юзеф, и ты, Августина: нельзя ли набрать этих трав побольше, чтобы помочь всем нашим раненым товарищам?

— За это будьте спокойны, уже позаботились, — ответил старик.

Давлят крепко пожал ему руку.

— Спасибо, пан Юзеф, большое спасибо!

— Я хотел бы сказать, товарищ лейтенант, — по-прежнему напирая на слово «товарищ», произнес старик, — вы, кали ласка, позабудьте про пана. Чтобы уже, значит, не стало пана Юзефа, а был бы в вашем отряде боец-партизан товарищ Юзеф Колчинский.

— А-а-а, — протянул Давлят, — вот оно что! — Он заулыбался. — Извините меня, сразу не понял. — И, схватив руку старика, снова крепко пожал. — Поздравляю, дорогой товарищ Юзеф Колчинский!

Старик расцвел. Однако когда Давлят вышел с ним и с его внучкой, он нахмурился и сказал, что знает, товарищ лейтенант человек беспокойный, но с его раной нельзя быть на ногах. Нужно лежать. Нужен покой.

— Вот и я про это толкую, — подал голос Петя Семенов.

Давлят метнул в него сердитый взгляд и сказал старику:

— Посмотрю на товарищей, тогда успокоюсь.

Лагерь уже позавтракал. Партизаны принимались за дела. В плане, который составили, организуя батальон, предусматривались и тактические занятия, и строевая подготовка, и совершенствование навыков владения оружием, и политинформации, лекции, беседы, — словом, все, чем были заполнены мирные дни регулярной воинской части. «Партизан — это боец, действующий в особых условиях», — сказал командир соединения подполковник Тарасевич, когда приезжал сюда с комиссаром Мартыновым, и Давлят, проходя по лагерю, удовлетворенно отмечал, что партизаны его батальона живут в соответствии с требованиями боевых уставов и наставлений.

«Знает Карпенко свое дело, хороший организатор!» — подумал Давлят о начальнике штаба.

В другой стороне, поодаль от бойцов, можно было увидеть людей, бежавших от фашистов под защиту партизан. Их лица были отмечены печалью и глубокими, тягостными раздумьями. Давлят подошел к ним, старался приободрить.

— Кончилось бы все добром, — вздыхали в ответ они.

— Сейчас-то еще тепло, бог милует, но как зарядят дожди да нагрянет зима, померзнем ведь, — говорили другие.

Нашелся и такой — маленький, седой, с редкой волокнистой бороденкой, — который сказал:

— Словами, брат, нашему горю не помочь. Сила соломинку ломит! Вон куда наши защитники пустили ерманца, ужели ж не ясно? На кой-то тешить надежду?

Давлят ощутил, как отхлынула от лица кровь. Сжав кулак, глухо произнес:

— Да, конечно, по мнению маловеров, советской власти давно нет. Кончилась, считают, разбита… Но настоящие патриоты, сильные духом борцы знают, что корни у советской власти прочные. Такие прочные, — потряс он кулаком, и голос его зазвенел, — что хоть руби, хоть рви, никогда не удастся свалить!..

Старичок затряс своей редкой бороденкой и, собираясь что-то сказать, открыл наполовину беззубый рот, но пожилая сухощавая женщина, в темной косынке и длинной, почти до пят, черной юбке дернула его за полу зипуна, властно сказала:

— Помолчи!

Давляту запомнилось ее тяжелое, с крупными чертами, по-крестьянски обветренное лицо.

Он пошел к раненым и огорчился еще больше. Лежали они в просторных шалашах на покрытом дерюгой сене, укутанные в пальто и шинели. Некоторые были накрыты и одеялами. По всему видно, что о них заботятся как только можно. Но нетрудно понять и другое — без квалифицированной медицинской помощи им не обойтись. Народные средства, наверное, хороши, однако нужен, ох как нужен врач-профессионал… Кто-кто, а уж он, Давлят, знает, к каким трагическим последствиям может привести даже самая незначительная рана, если ее запустить. Он помнит, как умер его отец. От гангрены, заражения крови. А рана была в общем пустяковая, легче, чем у многих лежащих здесь, в этом густом и теперь совсем не пустом и не тихом лесу.

Давлят, естественно, не выказывал раненым горьких чувств, теснившихся в груди. Но Клим, которому пуля прострелила навылет бедро, разгадал, что творится на сердце комбата.

— Да вы не беспокойтесь за нас, товарищ комбат, — сказал он. — Как говорит Осьмушка, рана не беда, уцелела б душа. Вы за собой присмотрели бы, у вас-то глубокая?

— Нет, — коротко ответил Давлят.

— Ой, товарищ комбат… — осуждающе произнес артиллерист Андреич, на глазах у которого Давлят вчера потерял сознание.

Морщась от боли в раненом плече, Андреич сел, шумно выдохнул воздух и, кивнув на Клима, сказал:

— Но он прав, рана не беда. Война без смертей и крови не бывает. Главное, что всыпали пруссакам-душегубам. Их кровью только и погасить нашу злобу.

— Вы отлично справились с заданием. Наступит день, когда представим за подвиг к награде, — сказал Давлят.

Андреич, казалось, пропустил это мимо ушей. На лбу его выступила испарина.

— Паскуды! — скрипнул он зубами. — Гады вонючие!..

— Ты не заводись, братушка, ляжь, — сказал ему сосед тихим, болезненным голосом. Он был из гражданских, человеком в летах. На его костлявом, с землисто-серой щетиной лице горел лихорадочный румянец. — Ляжь, — повторил он с натугой, сквозь хрип. — Мы и дале покажем фашисту, что́ есть советские люди…

Он зашелся в кашле. Вбежала молодая женщина, встав на колени и рукой поддерживая ему голову, напоила каким-то отваром. Он пил долго, маленькими глотками. Жидкость булькала в такт его тяжелому дыханию и стекала с подбородка на шею.

Андреич тоже попросил пить. Опустив кружку, он откинул, как и сосед, голову на сено, крепко зажмурил глаза.

В этом шалаше Давлят задержался. Разговаривая с ранеными, он мысленно отметил, что все они хорошо понимают положение и стараются приободрить друг друга. Это радовало. Он и себя чувствовал легче. Но дума о враче и медикаментах не отпускала. Давлят пришел к выводу, что надо будет обратиться за помощью в штаб соединения или предпринять какие-то самостоятельные действия — ну, например, отправить на поиски разведчиков. «Обмозгуем с комиссаром, сегодня же решим», — подумал Давлят.

Клим между тем весело рассказывал, как сбивали замок с дубовых дверей старой мельницы, где немцы держали арестованных. По его словам выходило, что самое трудное было справиться не с охраной, а с этим чуть ли не пудовым замком.

— А где вы нашли рацию и телефон? — спросил Давлят.

— Повезло нам с Осьмушкой, — ответил Клим.

— Вам вдвоем всегда везет. Не забыли, как в финской войне захватили разведчиков? — Давлят рассказал об этом раненым и закончил, улыбаясь, такими словами: — Вот какие они у нас везучие, наш Клим Пархоменко и Махмуд Самеев!

— Ловкие, — сказала молодая женщина, которая поила раненых отваром. Она не сводила с Клима голубых восхищенных глаз.

Клим зарделся.

— Осьмушка ловчее, — пробормотал он смущенно.

— Вы с ним как один человек, — сказал Давлят.

— Это верно, — согласился Клим. — Мы с ним как привязанные. Даже кажется, что в одиночку никакое дело у нас не получится, — прибавил он и быстро из-под ресниц посмотрел на женщину.

— Ну, желаю быстрей поправиться и снова быть вместе, — поднялся Давлят.

— Спасибо, товарищ комбат. Вы тоже скорей поправляйтесь, — ответил Клим.

Вернувшись к себе, Давлят застал Петю с двумя телефонными аппаратами. Один был старый, другой совсем новенький, в черном кожаном футляре. Петя кому-то названивал.

— Ого! — воскликнул Давлят. — Вот это новость!

— Еще какая! — разулыбался Петя. — Теперь штаб как штаб, можно даже назвать кабинетом наркома.

— Кто принес этот? — кивнул Давлят на новенький аппарат.

— Восьмушка с Иоганном, по приказу начштаба. Уже и провода натянули.

— А Иоганн что, разбирается?

— Смышленый немец, он вон и рацию хочет наладить, — показал Петя на темно-зеленую коробку, что стояла у входа в шалаш.

Давлят сел перед ней на корточки. Мысли его закружились вокруг Иоганна Мюллера, танкиста, которого взяли в плен в первый день войны. За эти два месяца к нему привыкли. О бегстве он не помышлял, охотно и исправно делал все, что велел дзед Юзеф, державший его под своим присмотром. Старик обрядил Иоганна в где-то добытые холщовые штаны, черную рубаху из домотканого полотна и овчинную безрукавку, а форменное обмундирование передал начштабу Карпенко.

— Может, сгодится? — сказал он.

— Еще как сгодится! — ответил Карпенко. — Спасибо, дзед!

Однажды Давлят подсел к Иоганну, который, копая яму под землянку, остановился перевести дух. На раскрасневшемся лице его и на худой шее блестели крупные капли пота.

— Работаем? — спросил Давлят, угощая немца табаком.

Иоганн улыбнулся.

— Работать лучше, чем воевать, — сказал он.

— От каким стал герман! — произнес дзед Юзеф, сидевший на ближнем пенечке.

— Смотря за что воевать, — ответил Давлят.

Иоганн опустил глаза, уставившись на тупые носки своих тяжелых солдатских ботинок — единственное, если не считать нижнего белья, что осталось у него от прежнего обмундирования. Его короткие толстые пальцы с рыжеватыми волосинками мелко дрожали.

— Европа такой… партизанен война не знайт, — наконец вымолвил он.

— Ничего, поднимется и Европа. Важен пример, — сказал Давлят.

— Это будет… страшно для Германия.

— У нас в Таджикистане говорят: «Каждый получает по своим поступкам». Такая поговорка есть у каждого народа, наверное, и у вас, немцев, тоже. Так что чем раньше твои соотечественники одумаются, тем будет лучше. А потом… — Давлят на миг призадумался и сказал: — Потом мы верим в Германию Тельмана. Наш лозунг — рот фронт. Мы не с немецким народом воюем — с гитлеровской, фашистской армией.

— Эта армия… зольдат… есть народ, — не поднимая глаз, сказал Иоганн.

— Обманутая часть, — возразил Давлят.

Ему нравился этот, судя по всему, не робкого десятка немец. Казалось бы, согласись и поставь тем самым точку на разговоре… Однако Иоганн, глубоко затянувшись и выпустив изо рта клуб дыма, упрямо сказал:

— Много, ошшень много обманутая. Поэтому для Германия страшно.

— А я верю, — ответил Давлят, — верю, что твоя Германия тоже станет свободной. Ты и такие, как ты, будете ее хозяевами. — Он подумал и прибавил: — Когда все до конца поймете.

Теперь, сидя над рацией, Давлят усмехнулся Петиным словам о смышленом немце. «Иоганн и вправду становится своим. Если наладит рацию, будет здорово, сумеем ловить Москву или другие города страны, будем знать всю правду о положении на фронте, информировать население, которому трудно разобраться в фашистской брехне».

Давлят покрутил ручки настройки и спросил:

— А сумеет починить?

— Сказал, что сумеет, — ответил Петя. — Нужно только время и аккумулятор.

— Где же возьмет аккумулятор?

— Восьмушка обещал достать. Сказал, что снимет с разбитых немецких машин и мотоциклов сколько угодно. Их, говорил, полно, разбитых, на дорогах.

— Все-то он знает, твой Восьмушка, — улыбнулся Давлят.

Петя хотел что-то сказать, но зазвонил телефон. Комиссар Микола Гуреевич спрашивал комбата.

— Я у аппарата, — взял Давлят трубку.

Комиссар сказал, что звонит с дальнего поста. Вернулись разведчики, они все утро наблюдали, как немцы суетятся в деревне Березовичи и вокруг нее. Похоронили убитых вчера и чуть ли не каждый дом превращают в огневую точку. На околицах роют траншеи, сооружают амбразурами к лесу дзоты. Войск в деревне видимо-невидимо, и среди них много из полевой жандармерии.

— Какое же стратегическое значение имеет для них село? Крепко ведь цепляются? — задумчиво проговорил Давлят.

— Ну, как уже знаем, перевалочная база. А потом — это окрестные жители твердят в один голос — собираются вроде бы строить большой аэродром. Место-то ровное.

— Может быть, может, — сказал Давлят, подумав, что такой аэродром сумеет принимать не только легкие военные самолеты, но и тяжелые транспортные — место действительно ровное, достаточно широкое. — Что ж, пусть строят, мы найдем способ разрушить, — весело произнес он.

Гуреевич на другом конце провода рассмеялся.

— С тебя, комбат, причитается. Знаешь, за что?

— За вчерашнее, что ли?

— Нет, уже за сегодняшнее… Ага, не знаешь еще? Немцы пустили утром по нашему следу два бронетранспортера с солдатами, один взлетел на воздух. От тех самых мин, которые мы поставили. Ты слышал детскую песенку про серого козлика?.. Так вот, остались от фашистских солдат, как от того козлика, что вздумал в лес погуляти, рожки да ножки.

Давлят тоже засмеялся. Ему вспомнился бейт[29] Саади, великого классика родной поэзии, и он перевел этот бейт Гуреевичу:

— Бедный осел возмечтал о хвосте, хвоста не нашел, оставил и уши…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Николай Миронюк, староста села Вербовичи, стал у немцев доверенным лицом. То, что выдвинули его сами жители села, поначалу заставило насторожиться, однако проверка ничего предосудительного не выявила. Всю свою долгую жизнь он мастерил телеги и брички, ни в каких советских политических и общественных организациях не состоял, характер имел властный, крутой. Сельчане и боялись его, и уважали. Считая, что на такого человека можно положиться, немцы не только утвердили, как высокопарно выразился их военно-полевой комендант, «волю народа», но и назначили Миронюка старшим над окрестными селами и хуторами.

Правда, при этом они больше надеялись на провизора Агнию Астафьевну, которая жила когда-то в Германии, хорошо знала немецкий язык и немецкие обычаи. Утверждая ее заместителем Миронюка, комендант приказал информировать о любом подозрительном поступке головы. Он так и сказал — головы, а потом, перейдя на немецкий, доверительным тоном произнес речь, суть которой свелась к тому, что в стране варваров варвару целиком доверяться нельзя. Он польстил Агнии Астафьевне, назвав ее человеком, приобщившимся к германской цивилизации и имеющим основания ненавидеть большевиков, которые, как ему известно, убили ее мужа, а ее выслали из Минска на родину, в мерзкую сельскую глушь, надо полагать — под надзор НКВД. Жаль, сказал он, что не захватили архива НКВД.

Агния Астафьевна, естественно, не стала разубеждать его. Она выслушала речь спокойно, с любопытством, не дрогнув ни одной черточкой лица, и, когда комендант умолк, коротко сказала:

— Мне все понятно.

В деревне в основном оставались женщины, старики, подростки и малые дети. Колхозные активисты, партийцы и комсомольцы либо успели уйти с армией, либо подались в партизаны. Немцам говорили, что эти люди удрали с русскими, и они вроде бы поверили, во всяком случае, не расстреляли и не арестовали ни одного человека в округе. Селяне ставили это в заслугу Николаю Миронюку и аптекарше Агнии Астафьевне.

Но были и такие, кто называл их подлецами-предателями. И чем чаще немцы наведывались в Вербовичи, тем больше людей говорило об этом. Говорили, конечно, шепотом, с оглядкой, чтобы, не дай бог, не услышали чужие уши и не дошло на хвосте какой-нибудь сороки до «змея Миронюка и гадины аптекарши».

Да, нелегко было им нести свой крест. В тот поздний вечер, когда Агния Астафьевна удержала дочь Алену и Наталью от побега из дома, она, не в силах сдержаться, решилась… Она была согласна на любые муки, только не на эту — быть подлой в глазах единственной дочери, — и сказала, чтоб Алена пошла и позвала старосту Николая Миронюка.

— Будем говорить при нем, — сказала она.

Алена скривила в кровь искусанные губы.

— Вдвоем, что ли, хочешь наставлять на свой путь?

Агния Астафьевна ответила ровным голосом, хотя в душе все кричало:

— Без него я ничего вам сказать не могу.

Алена посмотрела на Наталью.

— Пусть приходит, — кивнула Наталья. — Посмотрим, что скажет фашистский лакей.

Алена ушла. Наталья не осталась с Агнией Астафьевной, унесла сына Султана в душную комнатушку, положила на кровать и сама вытянулась рядом, легла в чем была, думая об одном: скорее бы все решилось, кончилось!..

— Наталья Максимовна, — громким шепотом окликнула вернувшаяся Алена, — явился… Попали мы в круговерть, не выплыть…

— Ничего, сестричка, помирать, так с честью, — сказала Наталья, торопливо поднявшись.

Одернув платье и пригладив на ходу волосы, она вышла в просторную горницу, тускло освещенную керосиновой лампой. Против ожидания староста Миронюк встретил легким поклоном. Наталья оторопела. Она впервые видела старосту так близко. Высокий, широкоплечий и грузный, с седой лохматой головой, белыми густыми усами и окладистой бородой, с круглым лицом, тяжелым, твердым взглядом, он производил впечатление человека, от которого нельзя ждать пощады.

Наталье стало не по себе. Но она крепилась. «Нет, никогда не унижусь, — говорила она в душе. — Пусть хоть повесят, головы не склоню».

Староста смотрел на нее не мигая, сведя кустистые и тоже седые брови, словно испытывал ее нервы на крепость. Наконец произнес низким, густым басом:

— Сядем, — и первым опустился на стул, который заскрипел под его тяжестью. — Смелая…

По телу Натальи пронеслась неудержимая дрожь. Она поспешно шагнула к столу, села напротив. На один только миг прикрыла глаза пушистыми ресницами и снова вскинула, поймав на лице старосты быстролетную грустную усмешку. Он забарабанил длинными волосатыми пальцами по столу, и Наталью сразу стегануло по сердцу. Она вспомнила отца: нервничая, он так же стучал… Бас Миронюка донесся словно бы издалека:

— Перепуталось грешное с праведным…

И так же издалека прозвучал голос Агнии Астафьевны:

— Что же мне сказать им, дядя Микола?

«Он уже все знает», — поняла Наталья и напрягла всю свою волю. Туман перед ней рассеялся, она снова увидела, как отражаются от лампы два колючих огонька в глазах старосты и шевелятся его кустистые белые брови.

Миронюк сказал:

— Когда-то, молодым, довелось мне пожить в южном жарком городе Термезе. — Он улыбнулся. — В Красной гвардии служил…

— А теперь кому служите? — перебила Наталья, которую при слове «Термез» обдало жаром, потому что город этот был в нескольких часах езды от родного Сталинабада и она не раз проезжала его на поезде. — Кому? — почти выкрикнула она.

Улыбка на губах Миронюка погасла, он ответил невозмутимо:

— Служу, чтоб сберечь вашу жизнь… и ее, — кивнул он на Алену, — и ее, — показал глазами на Агнию Астафьевну.

— Фашистам служите!

— Слепо идти — в яму угодить, — сказал Миронюк. — Надо думать о завтрашнем дне.

— А потому, Наталья Максимовна, кроме как покориться, другого выхода нет, — сказала Алена.

— Кто сказал «нет»? — сдержанно улыбнулась Агния Астафьевна.

Эта улыбка снова подстегнула Наталью.

— Ваш выход — заставить нас служить фашистам, — сказала она.

— Приходится, дочка, — пожал плечами Миронюк. — На каждое хотенье нужно терпенье… Подожди! — властно остановил он Наталью. — Умей слушать. Секрета не выдам, если скажу, что нынче у каждого должны быть своя совесть, свой долг и обязанность. Поступай, как велит совесть, но не лезь поперек батьки в пекло, подчиняйся тому, что требуется.

— Кем требуется? — все-таки вставила Наталья, а Алена прибавила:

— Лгать, что ли, надо, изворачиваться? Чтобы спасти свою шкуру, говорить, будто отец был против советской власти и погиб как враг народа, а мы с ней, — дернула Алена подбородок в сторону матери, — высланы из Минска?

— Алена! — выдохнула Агния Астафьевна. — Дочка…

— Не хочу лжи, подлости не хочу! — крикнула Алена задрожавшим от слез голосом.

В комнате стало так тихо, что услышали, как потрескивает в ровно горевшей лампе фитиль. Где-то в соседском хлеву заголосил петух, сонно тявкнула собака. Окна были плотно завешены черным.

— Сидеть, значит, сложа руки, за запорами? — наконец проговорил Миронюк.

— Н-нет, — обескураженно, не сознавая еще, но смутно догадываясь, сказала Наталья, — убивать… уничтожать гадов, не давать житья…

Миронюк, усмехнувшись в бороду, пробарабанил пальцами по крышке стола («Ну совсем как отец!») и сказал:

— Без поленьев, на одних лучинках, и костер не горит. Вот в чем корень, хотите — понимайте, хотите — нет…

Наталья и Алена, не зная, что ответить, опустили головы. Миронюк перевел взор на Агнию Астафьевну.

— Вижу, что ваша дочь и жена советского офицера не могут стать нам помощниками. Пусть уходят в лес.

— А я… я останусь в доме одна? — тихо вымолвила Агния Астафьевна.

— Ничего, сестренка, лес не без хозяина, река не без рыбы. Мы-то рядом, вместе всегда. А с них больше пользы Якиму. Авось там разберут, что к чему, — сказал Миронюк.

— Ну, а немцы разве не спросят, куда они бесследно исчезли?

— Почему бесследно? Будут делать все как положено, время от времени возвращаться. Это вменим им в обязанность.

Наталья верила и не верила. С острой тревогой, боясь, что ошибается в своей догадке и может утратить вспыхнувшую в душе надежду, она спросила:

— А мы не помешаем… вашим делам? Не пугает, что будем далеко от вас, выйдем из-под контроля?

Миронюк нахмурился.

— Знаете, почтенная сударыня, далеко вы будете или близко, теперь все одно свою судьбу и особенно судьбу ребенка от нашей не отделите.

Наталья вспыхнула под его колючим, жестким взглядом. Придавил ее этот взгляд своей тяжестью, заставил опустить глаза. Алена шепнула:

— Хватит спорить, уйдем в лес…

— Кто знает, что ждет там? — громко сказала Наталья, не поднимая, однако, головы.

— Ясно, что не песни-радости, — грузно встал из-за стола Миронюк. — Радостей нам с вами в ближние времена не дождаться… Пусть к вечеру будут готовы, — обратился он к Агнии Астафьевне, — пришлю проводника. Приготовьте все нужное. — И, сдерживая зевоту, неожиданно виновато-добродушным тоном закончил: — А поспать хоть малость положено. Петухи вон горланят…

Проводник, высокий жилистый старик, появился в сумерках и повел Наталью и Алену с вещами за плечами и Султаном на руках в глухую чащобу, к лесничему деду Якиму. Село покинули огородами, прошли по глубокому буераку к стерне, тихо шелестевшей под ногами, и вышли на узенькую, хорошо утоптанную тропинку, которая сперва извивалась по пригоркам и ложбинам, а потом в зарослях кустов и деревьев, чем дальше, тем все более густых.

К леснику пришли почти в полночь. Он встретил их в стороне от своего домика, на лужайке, облитой лунным светом, возле шалаша из ветвей с увядшими листьями.

— До зари будете в шалаше, — негромко сказал лесник. — Не стану тревожить больных.

Он показался огромным, здоровым и был в соломенной шляпе с широкими полями, в овчинной безрукавке и в лаптях. На спине висело двуствольное охотничье ружье.

— Каких больных? — удивилась Наталья.

— Раненых, — сказал лесник.

— Каких раненых? — изумилась и Алена. — Откуда тут раненые?

Лесник недоуменно взглянул на проводника.

— Они что, с неба свалились?

Проводник пожал плечами и что-то буркнул под нос.

— Мы сами попросились, — сказала Наталья, качая всхлипнувшего во сне сына.

Лесник предложил уложить ребенка в шалаше, на его дерюжке. Когда Наталья стала накрывать Султана байковым одеялом, она услышала, как лесник раздраженно произнес:

— Я у Миронюка доктора и медсестру просил, а не детский сад…

Алена что-то тихо ответила ему, он сказал:

— Без этого хватает мороки.

Наталья поспешила выйти.

— Не бойтесь, дедушка, ребенок вам не помешает. Вы и не заметите его, я постараюсь.

Лесник взял в горсть бороду и хмыкнул.

— Я не в том смысле…

— Я должна сказать вам, — перебив, продолжала Наталья, — что могу быть медсестрой. Но прежде я хочу знать, за какими ранеными нужен уход. Кто такие? Наши или…

— А ты погляди, потом мели! — вспыхнул лесник и зашагал к своему домику, который издали был похож на большую квадратную коробку.

Наталья и Алена пошли следом. В сенцах тускло горел фонарь со стеклом, оплетенным проволокой. Лесник снял фонарь с гвоздя, покрутил, прибавляя огонь, фитиль и, отведя свободной рукой одеяло, которым была завешена узенькая дверца в комнату, кивком пригласил войти.

Домик состоял из двух небольших комнатушек, и в каждой лежали бок о бок раненые советские бойцы. Они лежали на деревянном полу на подстилках из дерюги, прикрывавшей солому и сено. Кто-то хрипит, кто-то стонет, кто-то мечется в бреду. Воздух, хоть оконца и распахнуты, тяжелый, спертый, пахнет кровью и гноем. У тех, кто в сознании и не спит, глаза молят о помощи.

Лесник стоял, чуть согнувшись, у дверцы и держал фонарь у лица. Борода у него была рыжеватая, высветленная сединой, глаза темные, суровые. «Ну, видите, кто?» — казалось, спрашивал он строгим взглядом.

Наталья и Алена вышли на воздух потрясенные. Вокруг темнота, глушь, над головой одинокая ущербная луна. Жутко. Они невольно схватились за руки, Наталья ощутила левым плечом худенькое плечо Алены, правым — согнутую в локте руку лесника.

— Простите меня, дедушка Яким, — сказала Наталья. — Мы сейчас… с Аленой… Что нужно делать… Жаль, не принесли медикаменты…

— Принесли, — сказал лесник и обратился к Алене: — Прислала твоя мать с проводником цельную коробку.

Наталья тоже повернулась к Алене:

— Почему мы не знали?

Алена пожала плечами, тяжко вздохнула.

— Кто знает… Видите, что тут происходит, — в сердцах сказала она. — Лучше, наверно, и нам набрать в рот воды, делать, что нужно, и ждать, чем кончится.

— Во! — засмеялся лесник и прибавил: — Утро вечера мудренее, ложитесь-ка спать. Поди, намаялись?

Им казалось, что не заснут, но едва легли на душистое сено, как провалились в бездонную яму сна.

А с зарей началась у них работа, и они делали ее день за днем, от темна до темна, стараясь облегчить страдания раненых. Эта работа приносила утешение и самой Наталье. Когда выдавалась свободная минута, она беседовала с бойцами и то выслушивала их истории, то рассказывала свою. Если помимо воли на глазах ее выступали слезы, бойцы тут же переводили разговор на шутливый тон.

— А что, Наталья Максимовна, ежели вдруг появится в нашем лесу лейтенант Сафоев? — спрашивал один.

— Да, — подхватывал другой, — знать хотим, сразу броситесь обниматься или сперва приглядитесь?

— Чего же приглядываться? На таких радостях все позабудешь, — говорил третий.

А четвертый крутил головой и, смеясь глазами, вздыхал:

— Ну, охальники… Да будь я Сафоевым, взял бы сестрицу на руки и носил бы, как прекрасну царевну.

Наталья краснела. То, о чем говорили бойцы, могло случиться разве только во сне, но тем не менее загоралась в сердце надежда и светлело лицо.

Полюбилась бойцам и Алена, молодые забывали при ней о мучительных ранах, пожилые, называя дочкой или невестушкой, благословляли ее добрые руки.

А о Султане и говорить не приходится, к нему привязались сильнее, чем к кому-либо, он был общим любимцем. Стоило ему показаться, как все говорили:

— Вот идет наш лучший доктор.

Одни, как говорила Алена, пациенты лесного госпиталя постепенно становились на ноги и уходили в бескрайние леса пополнять партизанские отряды, другие, тяжелые, терпеливо ждали своей участи, надеясь на помощь врача. Врач был крайне нужен. Всякий раз, когда кто-нибудь из связных, чаще всего Яким Яковлевич, ходил в село, передавали это Миронюку и Агнии Астафьевне. В ответ слышали: «Будет», или: «Найдем — пришлем», а как скоро, не говорили — не знали и сами.

В конце концов, однако, решилось и это. В одну из ночей тот же самый старик проводник, который привел сюда Наталью и Алену, появился с пожилой, но еще крепкой (даже не задыхалась) женщиной и сказал леснику:

— Принимай, братец Яким, под свое начало доктора.

Лесник приподнял фонарь, сначала вгляделся в круглое, с морщинками у больших карих глаз лицо женщины, потом стянул с головы соломенную шляпу и, слегка поклонившись, сказал:

— Здравствуйте.

Женщина улыбнулась.

— Других вопросов не будет?

— Не-е, есть… — растерялся лесник.

— Я слушаю.

— Кхм… Кхе-хе, — прочистил горло лесник и спросил: — Вы одна?

— Одна, — снова улыбнулась женщина. — А что?

Вконец смутившись, лесник опять кашлянул и, вновь поклонившись, сказал:

— Простите, пани… то есть товарищ-сударыня… Кхе-кхе… тут у нас медсестра с сынишкой. Я думал, может, и вы…

— Нет, мои сыны в армии, — ответила женщина и шутливо спросила: — Или при вашем фонаре я показалась такой же молодой, как та медсестра?

Лесник обиделся:

— Смеетесь…

— Отчего же смеюсь? Вы, наоборот, надо мной, — весело сказала женщина. — Но смех, Яким Яковлевич, не грех, обижаться не стоит. Великий врач Востока Авиценна говорил, что больного нужно лечить прежде всего веселым искренним словом, а уж потом лекарствами.

— Ага, понятно, — кивнул лесник и расплылся в широкой улыбке. — Ваша правда… простите, не знаю, как звать-величать…

— Капитолина Аркадьевна Медвидь.

Она была родом из Пинска, тоже, как и Кобрин, старинного белорусского города, расположенного на берегу тихой и полноводной реки Пины.

Веселая, остроумная, неутомимая, хорошо знающая свое дело, Капитолина Аркадьевна стала душой лесного госпиталя. По ее настоянию для раненых соорудили утепленные блиндажи; одна комнатка в доме лесника, самая светлая, стала операционной палатой, другую назвали послеоперационной. Капитолина Аркадьевна говорила, что нужно работать с размахом и думать о будущем. Госпиталь должен функционировать постоянно, обслуживая бойцов партизанских отрядов и оказывая возможную медицинскую помощь населению. Таково указание подпольного комитета партии и командования.

— Мы, бойцы, обязаны выполнять, — говорила Капитолина Аркадьевна.

Наталья спросила у нее, откуда она знает Миронюка и Агнию Астафьевну и неужели мать Алены не могла открыться ей раньше. Капитолина Аркадьевна лукаво улыбнулась. Первый вопрос она будто не слышала, на второй ответила:

— Что знает кум, знает и кумова жена, а по ней — вся деревня. — И засмеялась. — Ты не обижайся, милая, — обняла она Наталью за плечи, — таковы законы конспирации, иначе неминуем провал. А нам нужно иметь в немецком стане своих людей, которые пользовались бы там полным доверием. Особенно теперь, когда начинается новый этап борьбы. Скоро мы все примем присягу, как принимают бойцы Красной Армии.

— Мы? — спросила Алена, словно не поверив.

— Мы все, — повторила Капитолина Аркадьевна. — Каждый, кто любит родину и ненавидит врагов, кто готов биться за ее свободу и честь, не щадя живота. Ты ведь не пожелала остаться в стороне?

— Ой, что вы! — воскликнула Алена. — Даже не сомневайтесь, Капитолина Аркадьевна. Буду биться изо всех сил, до последнего дыхания.

Наталья вздохнула.

— Ты чего? — спросила Капитолина Аркадьевна.

— А я… Из-за малыша меня, наверно, не примут?

— Ну что ты, Натальюшка, наоборот! Твой сын теперь наш общий сын, мы тоже за него в ответе. Как сказал Яким Яковлевич, твой Султанчик отныне прописан как сын всей Беларуси, и вся Беларусь будет его защищать.

Наталья смущенно улыбнулась. Обдало ее изнутри жарким пламенем, защипало в глазах, и было много взволнованных слов, которые хотела, но не могла произнести, а потом, когда пересилила себя, из шалаша раздался звонкий голос Султана:

— Мама! Тетя Алена!..

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В октябре гитлеровские армии еще наступали на всех фронтах, но уже гораздо медленнее, чем прежде, напрягая все силы, как напрягает их раненый зверь. Фашистские генералы старались захватить Москву и тем самым кончить войну до начала зимы, ибо понимали, что зима не сулит ничего хорошего, однако каждое продвижение вперед оплачивалось громадными потерями. Красная Армия, которую гитлеровцы столько раз объявляли разбитой и уничтоженной, оказывала все возрастающее сопротивление и смелыми контратаками обращала в бегство многие хваленые, победно промчавшиеся по Европе дивизии. Кроме того, на оккупированных территориях все шире развертывалась партизанская война, и гитлеровцы все больше боялись своего тыла, где, как говорится, под ногами горела земля.

Кейтель, начальник штаба «Оберкоммандовермахт» — верховного командования вооруженных сил гитлеровской Германии, издал секретную директиву, в которой именем фюрера требовал «применять повсеместно самые решительные меры для того, чтобы в кратчайшие сроки подавить это движение». Он назвал его коммунистическим повстанческим движением и указывал, что «устрашающего действия можно добиться лишь с помощью исключительно жестких мер… Подлинным средством устрашения… может служить только смертная казнь».

Как видно, во исполнение этой директивы, содержание которой стало известно после разгрома фашистской Германии, командующий Центральным фронтом генерал фон Клюге, воевавший в Белоруссии, подписал приказ, грозящий населению смертью через повешение за укрывательство красноармейцев и помощь партизанам. В приказе специально оговаривалось, что наказание распространяется и на женщин. Генерал предупреждал также о том, что с шестнадцатого октября 1941 года за любой ущерб, нанесенный германской армии, в случае, когда не обнаружат виновного, будут браться заложники, и если виновный добровольно не объявится в течение двадцати четырех часов, этих заложников казнят.

В городах и местечках Полесья, как и всей Белоруссии, засвирепствовали так называемые «эйзантцгруппы» — оперативные группы, или, проще говоря, карательные отряды. Головорезы из эсэсовцев и гестаповцев, полевой жандармерии и полиции, в которую набрали предателей, не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей. Провели они «операцию устрашения и возмездия» и в селе Березовичи.

Хмурым октябрьским днем в село прикатил на длинной черной легковой автомашине эсэсовский чин. Его сопровождал отряд военных мотоциклистов. Плоский, как оструганная доска, в серой прорезиненной накидке и фуражке с высокой тульей, в пенсне, за которым бегали маленькие злые глаза, он прошелся, старательно обходя лужи, по двум улицам, встал у разрушенной во время партизанского налета хаты и, скривив тонкие губы в ядовитой усмешке, сказал:

— М-да, потрепали вас партизаны…

— Никто из нас в том бою не участвовал, господин оберштурмбанфюрер, — попытался объяснить ему один из офицеров гарнизона, но он сморщил бледное, худое лицо и пренебрежительно махнул рукой.

— Благодарите бога, что не участвовали, иначе б гнили, как ваши предшественники, в мокрой могиле.

Офицеры потупились. Снова ядовито усмехнувшись, эсэсовец пошел в отведенную ему хату. Накидку он бросил на стул, фуражку положил на край большого стола. Поправив серебряный жгут под витым погоном на правом плече и черную повязку со свастикой в белом кругу на левой руке, он пригладил ладонью редкие рыжеватые волосы, уселся, вытянув длинные ноги в блестящих хромовых сапогах, и сказал адъютанту:

— Пусть войдут!

Молодой адъютант в звании гауптшарфюрера СС, то есть старшего унтер-офицера, выскочил за дверь и жестом позвал офицеров. Их было восемь. Они вошли по старшинству, встали вдоль стены.

— Садитесь, — буркнул эсэсовец и, когда все сели, не сводя с него напряженного взгляда, обратился к коменданту гарнизона: — Докладывайте, обер-лейтенант.

Комендант вскочил, одернул френч, щелкнул каблуками и сказал, что вверенный ему гарнизон несет охрану села и аэродрома. Все необходимые меры для успешного отражения возможных повторных налетов партизанских банд приняты. Часть жителей деревни ушла с партизанами после известного господину оберштурмбанфюреру нападения, а оставшиеся прочесаны, проверены, подозрительные взяты под стражу, в настоящее время проводится расследование их связей. Арестован также бывший староста, который халатно относится к своим обязанностям.

— Он был назначен или избран? — спросил эсэсовец, иронически усмехнувшись перед тем, как произнести слово «избран».

— Назначен, господин оберштурмбанфюрер.

— Тем лучше. — Эсэсовец поднялся, прошел на прямых, негнущихся ногах к окну, распахнул его и, вернувшись к столу, повторил: — Тем лучше. Этого бывшего старосту вздернете первым. На глазах у всего села. Объявите, что мы тоже не любим изменников. Как говорят русские, убьем двух зайцев.

Он не то фыркнул, не то чихнул, снял пенсне, близоруко щурясь, протер белоснежным платком стекла. Комендант переступил с ноги на ногу и невпопад сказал, что радиотелефонная связь с аэродромом работает бесперебойно. Эсэсовец, снова нацепив на приплюснутый нос очки, пожал плечами.

— Ваша главная обязанность, обер-лейтенант, надежно прикрывать аэродром с юго-западного направления, — сказал он.

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер.

— Если вы не обеспечите прочной защиты, то с вас спустят шкуру. Не партизаны, так наше командование.

— Понятно, господин оберштурмбанфюрер.

— Какие еще приняты конкретные меры?

Комендант доложил, что выкорчеваны все деревья вдоль дорог и сооружены блиндажи и дзоты, создана разветвленная система траншей и ходов сообщения, позволяющая быстро и надежно занять огневой рубеж. Все это предохранит от внезапного нападения партизан…

Эсэсовец перебил:

— Не тешьте себя иллюзиями. Пока не ликвидируем последнего партизана, успокаиваться нельзя.

— Слушаюсь, — сказал комендант.

Эсэсовец прошелся вперед-назад по комнате, затем остановился возле коменданта, который, будучи низеньким и толстым, вынужден был задрать голову.

— Это все?

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер.

Эсэсовец вновь прошелся по комнате, встал у окна, поглядел в него и не оборачиваясь сказал:

— Вы, армейские офицеры, только и умеете, что стрелять из автоматов, да и то по приказу. Удивительно ограниченный кругозор!

Присутствующие, большинство из которых были с ленточками наград на груди и попали в Березовичи из госпиталей, в душе оскорбились. Они знали, что находятся здесь временно, до полного выздоровления. В отличие от этого самоуверенного эсэсмана, их ждет передовая. Но выразить свое возмущение они не посмели, только исподлобья переглянулись и опустили головы.

— Вы не согласны со мной? — обернулся эсэсовец и, обведя всех колючим взглядом, усмехнулся. — Ваше дело. Но, как указывал наш рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, долг германского солдата не только воевать, но и безжалостно подавлять любое противодействие. А у вас под носом действует банда, которой вы позволяете безнаказанно нападать на себя, побеждать и уходить с трофеями. Отдать склады с оружием — ведь это позор, господа!

— Разрешите напомнить, господин оберштурмбанфюрер, нас здесь не было.

— А я повторяю — позор! Те, кто был до вас, тоже являлись армейскими офицерами. Садитесь!

Комендант сел и принялся утирать платком взмокшее одутловатое лицо. Короткопалая мясистая рука его дрожала. Он ощущал себя школьником, которого ждет наказание за невыученный урок. Эсэсовец вдалбливал ему и его подчиненным азы, требуя покончить с мягкотелостью и не допускать ни малейшего проявления милосердия к местным жителям независимо от их пола и возраста. Надо строго руководствоваться, твердил он, установками рейхсфюрера СС и приказом командующего фронтом генерала фон Клюге, выискивать и уничтожать подозрительные элементы, пособников и родственников партизан и диверсантов. Пусть большевики чувствуют нашу силу на каждом шагу. Тотальное уничтожение — вот основа политики. Жизнь славянина для Германии ничего не стоит!

— А как быть с теми, кто перешел к нам на службу? — спросил один из офицеров.

— Не равнять с собой. Пока нужны — использовать. Пусть они чаще участвуют в наших акциях, — сказал эсэсовец и велел показать ему нового старосту деревни.

Вскоре перед ним предстал высокий худощавый мужчина с красно-синими прожилками на хрящеватом носу и впалых щеках, с какими-то пегими, глубоко посаженными глазами под набрякшими лиловыми веками и грязно-серой бородой. От неопрятной одежды его остро пахло чем-то гнилостным, кислым. Эсэсовец поморщился. Отойдя к распахнутому окну, он бросил коменданту:

— Вонюч, как дохлая кошка!

Комендант засмеялся.

— У него прозвище Кот, — сказал он.

Прежде чем ответить на вопрос, староста низко, сгибаясь чуть ли не вдвое, кланялся. Голос у него был свистящий, он шепелявил. По его словам, прежде работал скотником, увел с фермы и продал колхозного бычка, был осужден на пять лет, вернулся за месяц-полтора до начала войны. Готов служить великой Германии верой и правдой, мстить большевикам, не щадя живота.

— Это хорошо, — сказал эсэсовец, — но вид у тебя, Кот, того… тошнит от него.

— Не пришедши еще в себя от большевистского застенка, ваша светлость, — снова согнулся Кот в поклоне. — Даст бог, вашей милостью, наших заступников-освободителей, и с ентой стороны будет все хорошо.

— В деле надо себя показать, — усмехнулся эсэсовец.

Как говорится, язык ворона понимает ворон. Кот тотчас же ответил:

— Будьте покойны, ваша светлость, за мною не станет. Дайте мне ентих советских птичек, что сидят в арестантской, увидите, как запищат в когтях у Кота. — Он осмелел, позволил себе улыбнуться. — Дадите, а?

Эсэсовец сощурился и после недолгого молчания сказал:

— Хорошо, Кот…

Того, что случилось на следующий день, никогда прежде в деревне Березовичи не видели глазами и не слышали ушами.

Фашистские солдаты согнали на площадь всех оставшихся жителей села и прилегающих хуторов в радиусе до пяти километров. Свежий ветер с озера раскачивал веревочные петли, свисавшие с крепких лап могучих сосен. Под каждой сосной стоял табурет или снарядный ящик. Люди, догадавшись, в чем дело, окаменели.

В окружении офицеров появился эсэсовец. Кот встретил его низким поклоном. Со вчерашнего дня он успел раздобыть новенький костюм, сбрил бороду, подстригся. В руках у него была плеть.

— Можно начинать, — сказал эсэсовец, ответив на его поклон усмешкой.

Полицаи и немцы вывели группу обреченных. Руки у всех были связаны за спиной, некоторые стояли в одном белье, некоторые босыми. Среди них и бывший староста Савченко, лицо его искажено страхом.

Напрягая голосовые связки, срываясь со свистящей скороговорки на визг, Кот объявил, что он, как новый староста села Березовичи и окружных хуторов, а также в качестве заместителя командира «отряда возмездия», от имени и по поручению германского командования (поклон в сторону эсэсовца) ставит в известность, что эти люди (кивок в сторону обреченных) будут повешены за пособничество партизанам-бандитам, укрывательство шпионов-диверсантов и прочие действия, направленные против германских вооруженных сил.

Толпа тяжело молчала. Кот ощупал ее злым взглядом и сказал, что вместе с пособниками партизан будет повешен и бывший староста Савченко, который плохо относился к своим обязанностям и тем самым способствовал нарушению установленного порядка. Пусть все знают, прибавил Кот, что германское командование (поклон в сторону эсэсовца) не будет снисходительно относиться к людям, плохо исполняющим свои обязанности, безвольным трусам. Этого требуют высшие интересы великой Германии.

— Повесить! — взмахнул Кот плетью.

Двое полицаев схватили Савченко, он истошно закричал, забился в сильных руках. Его ударили по голове.

— Пустите ради господа бога!.. Поимейте жалость, не убивайте!.. — вопил он хриплым голосом, упираясь и норовя упасть к ногам волочивших его полицаев.

Они снова ударили его по голове, он обмяк. Через несколько минут с ним было покончено.

Остальные обреченные, в большинстве пожилые женщины и старые мужчины, шагнули к виселицам сами. Какая-то старушка из толпы вздохнула:

— Господи Исусе… — и этот вздох как бы вывел толпу из немого оцепенения: она заволновалась, закричала и запричитала.

Немцы вскинули автоматы и винтовки, готовые полоснуть свинцом. Кот подскочил к седому старику, стоявшему в первом ряду толпы, и ударил его плетью по лицу.

— Назад!! — визжал он, грязно ругаясь. — Назад!..

А в ответ ему неслось:

— Накажи тебя бог!

— Душегуб!

— Проклятые!

— Всех не перевешаете!..

Палачи торопливо накидывали петли жертвам на шею, выбивали из-под их ног табуреты и снарядные ящики.

Обреченные молча принимали смерть. Лишь один из них, дед Петрусь, глянул на сельчан и сказал:

— В светлый день победы помяните и нас, земляки!..

Утром следующего дня деревня казалась вымершей. Никто не выходил на улицу. Немцев, кроме зябнувших от сырости часовых, тоже не было видно. Клубились в небе черные тучи, носились над площадью торжествующие черные вороны.

Эсэсовец укатил сразу после расправы. На прощанье сказал коменданту:

— Акция прошла успешно. Урок славянским свиньям преподали хороший, теперь можете спать поспокойнее.

Но утром коменданта разбудили. Весть оказалась настолько потрясающей, что он долго хлопал белесыми глазами, а потом столь же долго натягивал на себя трясущимися руками штаны и сапоги. Когда он наконец-то примчался в сопровождении солдат на площадь и увидел происшедшее своими глазами, он застыл с отвисшей челюстью. Из тринадцати вчерашних виселиц остались только две — на одной раскачивался бывший староста Савченко, а на другой теперь тоже бывший староста Кот.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Красивая, многоцветно-золотая полесская осень подходила к концу. Дни становились все более короткими и холодными. По утрам стоячие лужи, озерца и болота бывали скованы ледком, изо рта шел пар. Не стало слышно веселых певчих птиц, им на смену явились деловитые снегири и черные жирные вороны. Тревожно гудели в ожидании первого снега верхушки деревьев.

— Ой, суровая будет зима, тяжелая наступает пора для нас, лесных обитателей! — вздыхал старый дзед Юзеф.

— Не стоните, дядя, — успокаивал его старшина Василий Егоров. — Обыкновенная наша зима, нам привычная. Пусть фашисты боятся. Чем скорее придет, тем лучше.

Но хоть зима и шла, как обычно, забот в связи с ней прибавлялось. Удвоились хлопоты по обеспечению людей теплой одеждой и горячей пищей, много сил уходило на заготовку топлива и обогрев блиндажей и землянок. Затруднялись также боевые действия партизан, ибо следы на снегу, как известно, остаются четкие и малейшая неосторожность может привести к катастрофе.

Все эти и многие другие вопросы, связанные с наступлением зимы, детально обсуждались на совещании представителей населения и командиров и комиссаров партизанских частей Полесья. Совещание проходило в штабе соединения, вел его представитель ЦК Компартии Белоруссии Михайлов.

Он спокойно и внимательно слушал все выступления, иногда делал какие-то пометки в записной книжке, порой устремлял задумчивый взор в одну точку и, как видно, обдумав какую-нибудь мысль, снова устремлял умные, с чуть ласковой грустинкой глаза на оратора.

Давлят не сводил с него взгляда. Хоть и встречались всего два-три раза, тем не менее Михайлов казался ему таким же близким, родным человеком, как Тарасевич и Мартынов. Он был всегда приветлив и невозмутим, мог приободрить шуткой и шуткой же укорить.

Выступил Михайлов последним.

— Товарищи командиры и комиссары партизанских частей! Товарищи представители оккупированных немецкими захватчиками городов и сел! — сказал он ровным, спокойным голосом. — Мы с вами переходим от стихийной борьбы с врагом к борьбе организованной. Она будет нелегкой и длительной, но все более значительной и мощной. Уже теперь можно сказать, что партизанские отряды, построенные по принципу регулярных воинских частей, становятся грозной вооруженной силой. Это признают сами немецкие военачальники. Я ознакомлю вас с одним секретным фашистским документом, который был захвачен нашими партизанами при разгроме гитлеровского гарнизона в селе Березовичи.

«…На протяжении одного-двух месяцев с начала кампании против Советской России русские имели в тылу вооруженных сил Германской империи разрозненные бандитские и повстанческие группы, составленные из большевиков и их активных сторонников, опасность действий которых военное командование не принимало в расчет. Но в настоящее время эти группы значительно выросли, они превращаются в существенную боевую силу, и это во все возрастающей степени создает трудности для немецких оккупационных властей, вызывает всеобщее беспокойство в войсках, требует применения самых решительных мер…»

— Таким образом, — сказал Михайлов, положив бумагу на стол, — уже само по себе это признание врага можно считать нашим первым успехом. Подпольный Центральный Комитет Коммунистической партии большевиков Белоруссии твердо уверен, что враг и впредь, в любых условиях и в любые времена, будет испытывать все возрастающую силу партизанских ударов. Конечно, зимой вам придется много труднее, скажем прямо — очень и очень тяжело. Но представители населения белорусского Полесья заверяли, что и впредь будут оказывать всестороннюю помощь. Нас с вами должен воодушевлять и тот факт, что мы на земле своей отчизны, среди своих славных и верных соотечественников, горячую любовь которых мы ощущаем на каждом шагу…

Эти слова представителя ЦК понравились Давляту: они выразили то, что было у него на душе, и то, в чем он многократно убеждался в течение всех этих месяцев.

Давлят обводил глазами людей, которые пробрались сюда, на это совещание, из захваченных фашистами городов и сел, чтобы заявить о своей поддержке. Он смотрел на них с восторгом и любовью, как на сестер и братьев — единомышленников. Больше всего его радовало, что ни на одном лице он не видел следов уныния. Наоборот, глаза людей горели суровой и страстной решимостью, головы они держали высоко и гордо.

— Прекрасные у тебя земляки, — шепнул Давлят Гуреевичу. — С такими людьми можно смело идти в огонь и воду.

Гуреевич сжал ему руку.

— Эти люди знают цену свободе, — сказал он.

Им пришлось но душе сообщение о том, что намечено восстановить райкомы партии и развернуть работу в нелегальных условиях Полесского обкома, который будет осуществлять руководство борьбой с оккупантами.

— Партизанские отряды, — сказал Михайлов, — должны быть мобильными, все время в движении, нанося удары то здесь, то там, чтобы нагнать на врага побольше страху и наносить ему как можно большие потери.

После совещания Давлят и Гуреевич побеседовали с Тарасевичем, Мартыновым и Михайловым о предстоящих операциях своего отряда и о его неотложных нуждах. Давлят сказал, что оружием в общем-то обеспечены, но не хватает боеприпасов.

— И медикаментов, — добавил Гуреевич.

Тарасевич, усмехнувшись, ответил:

— Сами знаете, нет у нас складов с боеприпасами, придется, как говорится, пошевелить своими мозгами.

— То есть… — начал было Давлят, однако Тарасевич перебил:

— Кто ищет, тот всегда найдет.

Михайлов сказал:

— Что касается медикаментов, то поможем. Я скажу, вас обеспечат по возможности всем необходимым.

Давлят и Гуреевич обрадовались. Поблагодарив за заботу и внимание, они стали прощаться, но Михайлов вдруг спросил:

— А правда, что в вашем отряде есть немец-танкист?

— Есть, товарищ представитель ЦК, — ответил Давлят, почувствовав, что вопрос задан неспроста, и поэтому вытянувшись, как положено перед старшим по званию и должности.

Гуреевич же не изменил позы, со штатской, простецкой улыбкой сказал:

— Он, товарищ Михайлов, с нами с первого дня войны, сдался в плен добровольно.

Тарасевич фыркнул:

— Что же, до конца войны будете кормить и поить как сверхштатную единицу?

— Вреда от него нет, — сказал Гуреевич.

— Рацией даже, говорят, обзавелись с его помощью? — спросил комиссар соединения Мартынов.

— Наши ребята захватили, Иоганн, то есть пленный, — поправился Давлят, — наладил.

— Сам аккумулятор раздобыл, — счел нужным прибавить Гуреевич.

Руководители переглянулись, и Тарасевич, нахмурившись, сказал:

— Ну, а если он воспользуется вашей беспечностью и даст знать своим о вашем лагере? Вы уверены, что он теперь у вас не в качестве лазутчика? Можете поручиться?

Над такими вопросами ни Давлят, ни Гуреевич не задумывались. На лицах отразилась растерянность. Гуреевич крякнул, Давлят подавил вздох.

— Честно сказать, товарищ подполковник, возможностей у него было много. Но вот чтобы он связался со своими, что он лазутчик, это… это… — Давлят хотел сказать «невероятно», но прикусил язык, спохватившись и спросив себя: «Почему же невероятно? Все может быть». — Не думали об этом, — признался он.

Михайлов положил руку Давляту на плечо и мягко сказал:

— Чтоб не было всяких сомнений и подозрений, пришлите-ка его завтра вместе с рацией к нам. Мы проверим, что он за ворона. Договорились?

Давлят кивнул.

Однако на обратном пути в Березовичский лес он молчал и хмурился. «Неужели, — думал он, — Иоганн ловко дурачит нас? Неужели мы и вправду такие шляпы, что ничего не видим и не слышим? Тихий он, услужливый, работящий. Кроет Гитлера, всех фашистов. Каким же коварством надо обладать, чтобы уметь так притворяться… Эх, Давлят, Давлят, дурак ты еще, наивный чудак! Теперь вот ломай голову и мучься!»

Он поделился мыслями с Миколой. Гуреевич рассмеялся.

— Наивный чудак, это точно, — сказал он. — Обвели нас вокруг пальца наши командиры. Да если бы твои думы хоть на двадцать процентов оказались правильными, так легко из штаба не выпустили бы.

— Почему же ты согласился отдать Иоганна?

— С начальством не спорят. Нужен им наш Иоганн с нашей рацией, а сказать, для чего, не могут. В этом, как я догадываюсь, весь смысл. Так что выбрось, чудак, из головы эти мысли и давай посоветуемся.

— О чем?

— Тут в сторонке будет сельцо Озерица. Заехать бы туда, как стемнеет.

— Для чего?

— Расспросить людей, познакомиться с положением. Красивое село и хорошие люди. Когда-то я тут работал.

— А не опасно?

— Поначалу разведаем, я погляжу. Знаю эти места как пять пальцев. Соглашайся, командир!

— Соглашаюсь, — улыбнулся Давлят.

Они ехали до поздних сумерек сквозь лес по утоптанным тропкам и гатям, проложенным через болота, по буеракам и балкам, пока не свернули на узкую дорожку, которая, как сказал Гуреевич, ведет прямиком в деревню Озерица. В одной из ложбин Микола остановил коня, соскочив, привязал его к высокому облетевшему кусту. Давлят тоже слез, стал привязывать коня. Микола сказал:

— Тут надежно, никто не увидит. Я быстро обернусь. Жди.

— Сколько?

— Скоро, — ответил Гуреевич и прибавил: — Если что будет не так, стрельну.

Давлят пожелал ему счастливого пути и, когда он ушел, сел под кустами на сырой камень, свернул самокрутку и, пряча ее в ладони, закурил. Сытые лошади стояли тихо, лишь изредка переступали с ноги на ногу. Небо было затянуто тучами, в воздухе пахло снегом. С наслаждением затягиваясь крепким табаком и выпуская дым из ноздрей, Давлят стал мурлыкать под нос памятную песню:

На Урале, на Украйне,

На Кавказе, в Туркестане

Брали всех врагов в штыки

Партизанские полки.

Прошло минут тридцать — сорок. Вдруг кони навострили уши, повернули головы в сторону тропинки. Конь Гуреевича тихо заржал. Давлят, вскочив, схватился за автомат.

— Идем, — услышал он Гуреевича, который появился словно бы из-под земли. — Все тихо-спокойно.

— Немцы не бывают?

— Давно уже не наведывались. Иногда днем заглядывают полицаи, но тоже долго не задерживаются, стараются поскорее унести ноги. Знают, что кругом партизаны, дрожат за свою шкуру… Коней возьмем с собой.

Они перебрались на лошадях по деревянному мосту, настеленному из длинных круглых березовых бревен, с одного берега небольшой старицы на другой и въехали в деревушку. Гуреевич объяснил, что она потому и зовется Озерицей, что почти со всех сторон окружена водой. Хаты едва виднелись во тьме. Сперва слышались только чавканье грязи под копытами коней, гулкий плеск волн да тонкое поскрипывание деревьев, потом зашлись сумасшедшим лаем собаки. Но как только Гуреевич и Давлят свернули на подворье большой, с крытым крыльцом хаты, собаки разом, словно по команде, утихли.

Гуреевич слез с лошади, Давлят последовал его примеру. К ним подошла высокая женщина.

— Скотинку уберите в сарай, — сказала она.

Поставив лошадей и ослабив подпруги, Давлят и Микола пошли за женщиной, оказавшись через минуту-другую в темных сенцах и затем в просторной горнице, тускло освещенной семилинейной керосиновой лампой без стекла. Из темноты выступали огромная печь, стол и три деревянные лавки. От печки несло теплом. На столе стояли чугунок с вареной картошкой и миски с квашеной капустой и солеными огурцами, лежал каравай ржаного хлеба.

Женщина была в длинном темном платье и сером платочке. На вид ей лет шестьдесят. Она смотрела сосредоточенным, ясно-спокойным взглядом и говорила так, будто только и делала, что принимала таких гостей.

— Садись, Микола, с товарищем в верхнем углу, — сказала она. — Эти скорострелы, — кивнула на автоматы, — можете снять. Вон на гвоздик повесьте.

Гуреевич и Давлят сели, однако автоматы положили сбоку от себя.

— Лучше, если будут под рукой, — ухмыльнулся Гуреевич.

Женщина махнула большой узловатой ладонью.

— Не бойся, кому ты нужен!

— А немцам?

— И-и, где они тут? Для них наше село заговоренное. Раз приезжали — нажрались самогонки, двое, купаясь, утопли. В другой раз опять налакались, возвращаясь, повстречались с лешими вроде вас, и не многие унесли ноги, — посмеиваясь, сказала женщина.

Давлят и Гуреевич, усмехнувшись, взглянули друг на друга.

— А фашисты отомстить не пытались? — спросил Давлят.

— Нас не тронули, арестовали своих полицаев из наших прежних забулдыг, избавили от них село, — все так же посмеиваясь, ответила женщина. — Ну, берите, закусывайте пока с дороги, сделайте прокладочку.

— Никак, и нас поить собираешься? — улыбнулся Гуреевич.

— Так пить-то тоже надо с умом. С сырости пропустить стаканчик не грех.

— Ох, тетя Паша, тетя Паша… — с шутливым укором произнес Гуреевич и обратился к Давляту: — Видишь, какие тут люди? Тетя Паша была дояркой в бывшем колхозе «Свобода».

— Почему это бывшем? — нахмурилась женщина.

— А потому, что нынче опять стали, как было от века, единоличниками, — отведя глаза, сказал Гуреевич с напускной серьезностью.

Тетя Паша рассердилась.

— Ты что, смеяться надумал? — гневно спросила она.

— А разве я неправ?

— Какая же у тебя правда? Ты в своем уме? Ты скажи мне: вам недавно приносили еду или нет? Говори, чего молчишь?!

— Ну, приносили…

— А кто были те, кто принес? Как назвали себя? Представлялись бывшими колхозниками, селянами-единоличниками?

Тетя Паша говорила отрывисто, пронизывая Гуреевича не по возрасту острым взглядом. Микола засмеялся.

— Нет, конечно, — ответил он.

— А ты не скаль зубы, — сурово остановила его тетя Паша. — Заруби себе на носу: мы были и остались колхозниками, и никто нас не лишит этого звания.

— Спасибо, тетя Паша, — порывисто встал и поклонился ей Гуреевич.

Она махнула рукой, но явно в глубине души разволновалась. Глаза ее влажно заблестели.

— Ладно, чего уж там, — со сдержанным достоинством сказала она. — Сейчас придет голова нашего колхоза, послала за ним внучка. Берите бульбу-то, стынет… Угощайтесь, дорогой товарищ, — обратилась она к Давляту, и он подумал, что, стой она рядом, поближе, он непременно поцеловал бы ее большую узловатую руку.

Давлят едва взял картофелину, как в сенцах стукнула дверь и в горницу влетел парнишка лет пятнадцати — шестнадцати в черном старом пальто, круглолицый и голубоглазый; звонко сказав: «Здрасти!», он вытащил из-за пазухи и передал тете Паше высокую плоскую бутыль с белой жидкостью.

— А где сам голова? — спросила тетя Паша.

— Его еще засветло вызвали к начальнику полиции, — с готовностью сказал парнишка, снимая суконную шапку-ушанку.

— Что случилось? — не скрыл тревоги Гуреевич.

— Так наш голова у нас же и староста, — улыбнулась тетя Паша. — Двум хозяевам служит: нам — на совесть, германцу — без чести.

— А, стало быть, одним выстрелом двух зайцев кладете? — засмеялся Гуреевич.

— Выходит, так, — опять улыбнулась тетя Паша и поставила на стол бутыль и два граненых стакана. — Наливайте, сколько хотите. Первач председательский.

Гуреевич налил по полстакана, она удивилась:

— Так мало?

— Только против сырости, — сказал Гуреевич.

А Давлят прибавил:

— Мы ведь на службе. — И спросил паренька, который сел на лавку против него: — Как тебя звать?

— Тарас.

— Бабушке помогаем?

Парнишка опустил голову. Тетя Паша вздохнула.

— Одни мы остались… Ты слышал про это? — повернулась она к Гуреевичу. — Маци его в райцентре повесили, как жену чырвоныва командира… Сестричек с хатой спалили, сам еле утек… Одна-то теперь надежда, что отец его жив… — Она снова вздохнула, сжав кулаки.

Гуреевич скрипнул зубами. Давлят смотрел на Тараса, который, не поднимая головы, теребил бахрому белой льняной скатерти, и перед его взором встали Наталья, Султан… Он залпом опрокинул в рот самогонку и поднялся.

— Пошли, комиссар!

Гуреевич встал. Тетя Паша стала уговаривать их перекусить, они, поблагодарив, отказались. Сердце Давлята терзала боль, хотелось скорее на воздух.

— Дзядзя, а можно мне с вами? — прозвенел голос Тараса.

— Куда? — прижал парня к груди Гуреевич.

— В партизаны, — ответил Тарас.

— Ну, сынок, мал ты еще, молод, — пробормотал Гуреевич. — Оружьем надо владеть…

— Я умею.

— Откуда ж, сынок?

— Я научился… Вот! — рванулся Тарас и вскоре, стукнув чем-то в сенцах, вернулся с немецким автоматом. — Спер у фрицев, которые утопли, научился стрелять — в лесу занимался. У меня есть даже гранаты.

Давлят взял у него автомат, щелкнул несколько раз затвором, не зная, что ответить. Ах, если бы тетка сказала: «Добро!..» Но тетя Паша молчит, пронзает глазами, словно говорит: «Как решите, так тому и быть!» Давлят вернул Тарасу оружие.

— Ты молодец! — сказал он.

— Так что же, возьмем? — спросил Гуреевич.

— Не знаю, — ответил Давлят. — Что скажет нам тетя Паша?

— Если вам будет не в тягость…

— Не знаю, — повторил Давлят, глядя ей в глаза. — В тягость не будет, но не хотел бы я рисковать — молод еще.

— А коли вы не возьмете, то уйду в другой отряд, — упрямо произнес Тарас, и Давлят понял: уйдет, ничем не удержишь.

Гуреевич сказал, что он за то, чтобы взять, — будет хоть у них на глазах, станет сыном отряда.

— Тем более дочь у нас есть, — улыбнулся Давлят, имея в виду Августину, внучку старого Юзефа.

Тетя Паша еще не сказала ни «да», ни «нет», а Тарас был уже в пальто и ушанке, на плече дулом вниз автомат, за плечами вещевой мешок.

— Где гранаты? — спросил Гуреевич.

Тарас распахнул пальто, под ним на поясе висели грушевидные немецкие ручные гранаты, две с одной стороны, три — с другой. Давлят, Гуреевич и тетя Паша рассмеялись.

— Ладно. Да хранит тебя бог, — сказала женщина, перекрестив внука, и трижды поцеловала. — Смотри за ним в оба, Микола.

— Само собой, тетя Паша, — ответил Гуреевич. — Будет наведываться, ты не волнуйся.

Они садились на лошадей, когда женщина, спохватившись, воскликнула: «Ой, погодите!» — и довольно живо для своего возраста метнулась в хату, вынесла узелок из мешковины, в котором оказались каравай хлеба, шматок сала, вареные яйца и картофель. Вручив узелок Тарасу, она сказала, что нельзя отправляться в дорогу с пустыми руками.

Тарас поблагодарил.

— Радуешься? — спросила тетя Паша, и голос ее дрогнул, она отвернулась, утирая концом платочка глаза.

Кони вынеслись с подворья, и тотчас же по всему селу затявкали собаки. Копыта простучали по мосточку, все дальше и дальше их цокот, уже и не слышно, а тетя Паша стояла и стояла у порога, вглядываясь в кромешную тьму, что навалилась громадой на землю, и совсем не чувствуя холода.

Они вернулись в лагерь около полуночи. По дороге решили свести Тараса с Петей Семеновым, связистом, чтобы был при нем и овладел нужным делом.

— А где ваша девчонка, дочь отряда? — спросил Тарас, оглядывая землянку.

Давлят и Гуреевич рассмеялись.

— Эге! — воскликнул Микола. — Ты что, женихом пришел на смотрины?

Тарас засмущался. Давлят обнял его. Гладя жесткие, непокорные вихры, сказал:

— Сейчас Августина спит, утром познакомим.

В землянку вошел начальник штаба Карпенко. Всегда невозмутимый, он на этот раз был явно взволнован.

— Что случилось? — спросил Давлят.

Карпенко снял свою темную суконную фуражку, устало провел ладонью по бритой крупной голове и сказал:

— Плохи дела, ЧП. Исчезли Пархоменко, Самеев, Андреич и немец.

— Как исчезли? — побледнел Давлят.

— Утром ушли. Говорят, где-то обнаружили подбитые танки, надумали снять пулеметы и рации.

— Но вы-то где были? — сердито спросил Давлят.

— Я проводил с группой занятия.

— Так они что, ушли самовольно?

Карпенко промолчал.

— Надо объявлять тревогу, — сказал Гуреевич.

Давлят взглянул на часы — двадцать две минуты первого. Внезапная дрожь пронзила все его существо. «Да, действительно ЧП», — подумал он и, закурив, стал нервно ходить по землянке, натыкаясь то на лежак, покрытый дерюгой, то на снарядные ящики, заменявшие табуреты, то на стол, на котором горбились прикрытые полотняным рушником котелки. «Так-так-так», — стучало в висках, и Давлят спрашивал себя: «Неужели случилось то, о чем только днем говорили Тарасевич с Михайловым? Неужели он и вправду водил за нос, этот чертов Иоганн, проклятущий немец? Можно только представить, что будет, если Клим, Махмуд и Андреич попали в лапы врагов. Куда еще они могли подеваться? Что нужно предпринять, если случилась беда? С детьми как быть, с беженцами? Нужно прежде всего позаботиться о них…»

Давлят резко остановился.

— Выставить дополнительные посты, — приказал он Карпенко. — Поднять отряд, приготовиться ко всяким неожиданностям. А вам, — повернулся к Гуреевичу, — надо заняться гражданскими.

Карпенко ответил: «Есть», Гуреевич сказал: «Хорошо» — и, взглянув на Тараса, прибавил:

— Только в первую очередь надо привести лагерь в боевую готовность.

— Да, погасить все огни и костры, — сказал Давлят.

Карпенко надел фуражку, вскинул правую руку к виску.

— Разрешите исполнять?

— Действуйте!

Гуреевич, с силой дунув, загасил светильник, сделанный из гильзы 45-миллиметрового снаряда.

Вскоре весь партизанский лагерь был на ногах, и те, кто числился бойцом и был при оружии, стали быстро и бесшумно готовиться к сражению. Потревоженные дети, словно сознавая нависшую опасность, тоже хранили глухое молчание. Все замерло в напряженном ожидании. Недоброе, жуткое безмолвие нарушали лишь посвист морозного ветра да фырканье лошадей.

Оставив Тараса с Петей Семеновым в землянке, Давлят и Микола Гуреевич пошли к людям. Беседуя с ними, они видели, что партизанами владеет спокойная решимость, и это радовало и вселяло надежду на успех, ибо паника — самое страшное и худшее, что может быть в таких обстоятельствах.

В момент, когда переходили от одной группы к другой, издали вдруг донесся чей-то торжествующий крик: «Заявились соколики!» — и люди разом зашевелились и загалдели, кто-то закатился долгим смехом…

Давлят и Гуреевич вернулись в землянку. Петя Семенов зажег светец. Тарас, прикорнувший рядом с ним — голова на коробке телефонного аппарата, — мгновенно открыл глаза и сел.

— Такая уж, сынок, тяжелая жизнь, — сказал ему Гуреевич.

Тарас совсем по-взрослому скривил губы в усмешке и не проронил ни слова.

Начштаба Карпенко привел пропавших. С первого взгляда трудно было определить по их лицам, кто Клим и кто Махмуд, кто Андреич и кто Иоганн, так как они были черными с головы до ног, словно вылезли из печной трубы, и только блестели в неверном свете коптилки глазные белки да белые зубы.

Из ответов на расспросы выяснилось, что инициатором их долгой прогулки оказался артиллерист Андреич. Он рассказал им про подбитые немецкие танк и самоходное орудие, которые видел, выходя из окружения, в леске на болотистой лужайке; там же, по его словам, были и наши разбитые противотанковые пушки; как видно, бой шел кровавый.

— И далеко эта лужайка? — спросил Махмуд Самеев.

— Километров десять — двенадцать, не больше, — ответил Андреич. — А что?

Самеев сказал:

— Пошли б поглядели, может, чем разжились — пулеметом там или автоматами.

— Особенно танковым радио, — вставил Клим.

— Можно сходить, — загорелся Андреич. — Десять — двенадцать километров для солдата пустяк, два часа туда, два — обратно.

Так сговорились и, воспользовавшись отсутствием комбата и комиссара, отправились спозаранку в путь, пригласив с собой знатока немецких танков Иоганна. Взять его предложили Клим и Махмуд, он не отказался.

— Вместо четырех часов пропадали все двадцать, — сказал Давлят, глянув на часы. — Вы знаете, какой кары заслуживаете за самовольную отлучку?

Ответил после паузы Самеев.

— Товарищ комбат, — сказал он, — мы не только принесли оружие и радио с танка и самоходки, мы сделали еще одно доброе дело.

— Что еще за доброе дело?

— Мы похоронили погибших там наших бойцов. Много их было… Вырыли одну общую, братскую могилу…

На какое-то время в землянке воцарилась тяжелая тишина. Все опустили головы.

Давлят закурил, обвел взглядом товарищей и вздохнул.

— Вы сказали — радио и оружие, где оно? — спросил Гуреевич.

— Мне передали, — отозвался начштаба Карпенко.

Давлят задержал взгляд на нем и медленно, как бы подбирая и взвешивая слова, произнес:

— Товарищ Карпенко, утром, сегодня же утром отправьте Иоганна вместе с его рацией под конвоем двух бойцов туда, — мотнул он головой, — в распоряжение главного штаба.

Клим и его друзья удивленно переглянулись. Махмуд Самеев хотел что-то сказать, но Клим толкнул его локтем в бок — молчи! Андреич насупился.

Давлят продолжал:

— А этих за самовольство и самоуправство взять под арест на семь суток. Учитывая, что они, как сказал Самеев, сделали доброе дело, можете заменить им арест внеочередными нарядами в караул или на кухню, как сочтете нужным. Ясно?

— Так точно, — ответил Карпенко.

Давлят спросил глазами комиссара, не хочет ли он что добавить, — Гуреевич качнул головой.

— Все правильно, — вымолвил он.

— Можете быть свободными, — сказал Давлят всем.

Клим шагнул за порог первым, следом вышли Махмуд и Андреич. Иоганн нерешительно топтался на месте. Давлят и Гуреевич молчали.

— Я больше не увижу вас? — спросил наконец Иоганн.

Давлят пожал плечами.

Иоганн опять переступил с ноги на ногу и произнес:

— Суд?

— Проверка, — ответил Давлят. — Выяснят, как положено, кто ты и что.

Иоганн качнул головой, пробормотал: «Гут, гут» — и повернулся к выходу, но прежде, чем покинуть землянку, вновь посмотрел на Давлята и Гуреевича, на Карпенко, Петю Семенова и Тараса, который глядел на него исподлобья, и сказал тихим, скорбным голосом:

— Это… проверка, господин лейтенант, сделать нужно. Но говорю вам, как перед это… Иисус Христос, что я теперь не та старый Иоганн Мюллер, который был тогда, три-четыре месяца назад, когда нас сводил господь бог. Спасибо вам, господин лейтенант. Данке шен, камараден!

Он ушел. Несколько минут молчали, затем Карпенко протянул Давляту листок, торопливо исписанный немецкими словами, и сказал, что это Иоганн записал по передаче из Берлина, которую поймал по своей рации.

Давлят и Гуреевич подошли ближе к свету. Буквы прыгали перед глазами, с трудом выстраивались в слова, некоторые были совершенно непонятны, и Давлят переводил их, исходя из логического смысла всей фразы. Передача, как он догадался, состояла из обращения гитлеровского верховного командования к армии и народу. Речь шла о том, что седьмого ноября на Красной площади Москвы будут торжествовать не большевики, а доблестные  в о й с к а  ф ю р е р а. Большевистская Москва накануне падения, она доживает последние, считанные дни, большевистские правители уже бежали из нее, в городе царят паника и растерянность. С падением Москвы война против родины коммунизма будет победоносно завершена.

— М-да… — только и сказал Давлят.

А Гуреевич и все остальные, кто был в землянке, не проронили ни звука.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Выпал и снег, большой снег, белый-пребелый, и разом изменились и вид леса, и его запахи. Зелень сосен и елей стала словно бы темнее, голые ветви лиственниц почернели. По утрам воздух, казалось, звенел, был розовато-голубым, а после полудня все более синел, и к закату дня синева становилась густой. Остро пахло свежим, бодрящим морозцем.

Этот день был последним днем наказания, наложенного командиром отряда Давлятом Сафоевым на Клима Пархоменко, артиллериста Андреича и Махмуда Самеева. Всю минувшую неделю им пришлось изрядно попотеть: и в карауле стояли вне очереди, и печи топили, и картошку чистили, и расчищали от снега тропинки. Сейчас тащили откуда-то из чащи дрова и хворост, растапливали большой очаг на кухне.

Их все жалели, особенно старый Юзеф Колчинский и его внучка Августина. Глядя, как, прежде чем взяться за топоры, они потирали красные, озябшие руки или как валил от них пар, когда рубили дрова, Августина чуть не плакала. Она была уверена, что командир поступил с ними несправедливо, очень и очень несправедливо.

— Мне обидно за вас, пан Осьмушка, — сказала Августина Махмуду Самееву. — А вам самому разве не обидно?

— Э, все ерунда, сестричка! — весело улыбнулся Самеев.

— На что ж обижаться? — серьезно сказал Клим. — Все как положено по военным законам. Нам, наоборот, стыдно, что огорчили своего командира!

— У-у-у! Так вы любите своего командира?

— А как же иначе? — согнал с лица улыбку и Самеев. — Нас много, он один.

— Правильно, ребята, — сказал старый Юзеф, — наш командир достоин любви. Хоть и молод, да умен, с ясной головой и чистым сердцем. — Он сердито посмотрел на внучку. — Ты не трещи, как сорока, ежели чего не разумеешь.

— Так-то оно так, — сдвинул на затылок свою фуражку Андреич, — да что-то командир вроде сам не свой, не приметили? С того самого дня, как осерчал на нас.

— Приметили, как же не приметить, — сказал старый Юзеф. — Я никогда не видал, чтобы он серчал так долго.

— Только ли сердится? — вздохнул Самеев, подумав, что командира, кроме забот об отряде, гнетет и дума о жене и сыне.

Он, Махмуд, может представить, как тяжела эта дума, потому что и сам тоскует по своей жене, с которой толком так и не пожил. Но его жена хоть среди родни, а с командирской неизвестно что — то ли доехала, то ли сгорела в огне, то ли мыкается в чужой стороне. Нет ничего хуже неведения.

Махмуд Самеев, конечно, был прав: боль, которую испытывал Давлят, вспоминая Наталью и Султана, ничто не могло приглушить. Но он носил ее в душе, никому не выказывая, не открылся даже Тарасевичу. Он убедил себя, что его горе лишь маленькая частичка того всенародного горя, которое принесли на родную землю фашисты.

Однако всю неделю Давлят действительно ходил сам не свой, и пробила броню, в которую он заковывал сердце, записанная Иоганном хвастливая передача из Берлина, обещавшая немцам, что их фюрер в скором времени будет принимать военный парад на Красной площади.

Представить гитлеровцев в Москве невозможно, как невозможно представить утро без света: какое бы хмурое оно ни было, все равно ярче самой лунной ночи. Москва — наше солнце, наша радость и надежда, символ свободы и счастья народа, как же отдать ее врагу? Нет, не верится, что мы можем остаться без Москвы, — лучше уж смерть, чем этот позор. Но если немцы так уверены в своем скором успехе, значит, трудно Москве, напрягает, как видно, все силы, задыхаясь в железных тисках.

«Потеря Москвы не есть потеря России», — эти слова Кутузова, наверное, справедливы, он доказал, что действительно так, но нам… нам история не для утешений, да и век не сбросить со счета, иными были понятия. Нынче Москва не одной лишь России святыня, к ней устремлены взоры всего человечества, которое наверняка сознает, что его судьба зависит от судьбы Москвы, ибо если ступят фашисты на Красную площадь, то кровавый кошмар в Европе и в мире будет властвовать долго.

Вот от каких мыслей Давлят не знал покоя, и единственный, кто понимал это, был комиссар Микола Гуреевич. Он и сам переживал, им тоже владело горькое, тягостное ощущение оторванности, невозможности принять личное участие в том, что происходит у стен Москвы. Но, как человек бывалый, Гуреевич лучше владел собой и старался рассказами о пережитом хоть немного отвлечь Давлята от горестных дум. А в ответ у Давлята вырвалось:

— Спасибо, Николай Леонович, добрый вы человек!.. Но знаешь, Микола, — заговорил он потом, вновь обращаясь на «ты», как к близкому другу, — давит мне сердце, холодит… Для чего, кажется вдруг, наши старания, если все-таки подошли к самой Москве и уверены, что не сегодня-завтра возьмут? Нет, я понимаю… У нас есть поговорка: «Если ты врага испугался, значит, ты уже врагу сдался». А мы не боимся и не сдадимся. Но когда враг уже чуть ли не в Москве, а мы надрываемся здесь, в этом дальнем, глухом лесу…

— Все ясно, — перебил Гуреевич. — Одно лишь скажу: Наполеон, известно, был в самой Москве, но и тогда не сложили руки, продолжая бороться, Денис Давыдов и другие партизанские вожаки.

— Думал про Наполеона с Кутузовым…

— А теперь — про Дениса Давыдова, — опять перебил Гуреевич.

— Ага… Ну да, — в первый раз на неделе улыбнулся Давлят и призадумался, но в это время в землянку просунулась голова старшины Василия Егорова.

Егоров спросил, можно ли войти, и ввел с собой плечистого крестьянина в старом латаном кожухе, с заиндевелыми усами и бородой. Едва ступив в землянку, крестьянин стянул с головы картуз, поздоровался и сказал:

— Зовут меня Петро, добрался к вам по приказу товарища Михайлова, а кто есть он, полагаю, объяснять не надо.

— Допустим, не надо, — в тон ему произнес Гуреевич и, оглядев с головы до ног, спросил: — С чем пришли?

— С лекарствами, товарищ командир.

— Где? — торопливо поднялся с места Давлят.

Мужчина сказал: «Сейчас» — и, выскочив из землянки, через минуту вернулся с грязным заплечным мешком, из которого, развязав, стал вытаскивать и бросать на пол какие-то черные тряпки и разноцветные лоскуты. Засмеявшись, пояснил:

— Это для маскировки, товарищ командир, а нужное сейчас… Вот оно. — И, достав небольшой, туго набитый серый мешочек, протянул Гуреевичу.

— И это все? — спросил Давлят.

Мужчина уставился на него недоуменным взглядом.

— Извиняюсь, — сказал он, — вы кто? Заместитель начальника?

Гуреевич засмеялся.

— Мелко берешь, дядя, — сказал он. — Самый большой командир.

— А… — смутился мужчина и утер рукавом оттаявшие усы, расстегнул полушубок.

— Ничего, товарищ, — ответил Давлят и, мотнув головой в сторону Гуреевича, прибавил: — Он комиссар, я командир — оба, как видите, начальники.

— Ну да, теперь-то все понятно. Только, вы уж простите, комиссар постарше вас годами, а вы… вы вроде бы как мой младший сын, в тех же летах… — Мужчина вздохнул. — В другой раз буду знать, — прибавил он с грустной усмешкой.

— А будет и другой раз? — спросил Гуреевич, взвешивая на ладони мешочек с лекарствами.

Мужчина сказал, что, если бог не выдаст, он станет постоянным связным между штабом, подпольной аптекой и отрядом. Этот его приход можно считать разведкой. Дорога в аптеку и от аптеки сюда не из легких, в обход деревень, в которых стоят немцы и полицаи, а потому лучше таскать помалу, да наверняка. Товарищ Михайлов просил передать, что сделают все, чтобы отряд не нуждался в лекарствах.

— Давно вы его видели? — спросил Гуреевич.

— Позавчера, — коротко ответил мужчина.

— Ну, а если мы сами будем ходить в ту аптеку? Нельзя? — сказал Давлят. — Чтобы не подвергать вас лишнему риску.

Мужчина усмехнулся.

— У нас, товарищ начальник, говорят: «Что не должен знать враг, не говори и другу». Простите, конечно, меня, но лучше не спрашивайте.

— Нет, это вы простите меня, — засмеялся Давлят. Гуреевич, тоже посмеявшись, спросил, знает ли связной, что через день-другой отряд будет на новом месте.

— Скажут где — отыщу, — ответил мужчина и, побросав тряпье и лоскуты в мешок, завязал его и повесил на широкое плечо. — Мне пора.

— Так скоро? — удивился Гуреевич. — Отдохнули б немного.

— Некогда, товарищ начальник. Ждут меня.

— Ну, хоть познакомимся, что ли, ближе, — сказал Давлят. — Спросят, кто приходил, как отвечать?

— «Петро» — отвечайте, и хватит.

— А остальное военная тайна?

Мужчина пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Говорю, как советовали. Если что еще нужно знать, спросите у моего начальства.

— Имя-то хоть настоящее? — усмехнулся Гуреевич.

— Свое, — улыбнулся мужчина. — Как крещен, так и ношу. — Он глянул на старшину Василия Егорова, который все это время молча стоял в стороне. — Что ж, служивый, давай провожай. До свиданьица, товарищи!..

Эх, если бы он был поразговорчивее!.. Ведь он был тем самым Петром, который подобрал Наталью и Султана после того, как фашисты разбомбили поезд. Он был тем самым Петром, который вместе с женой Авдотьей пригрел Наталью и Султана в своем доме, а потом, чтобы надежнее укрыть их от вражеских глаз, перевез в деревню Вербовичи, к сестре-аптекарше Агнии Астафьевне!

Чуть не сошлись тропки, по которым ходили теперь Давлят и Наталья, но, увы, как говорится, еще не вышла судьба…

По решению штаба соединения полесских партизан отряд Давлята Сафоева перебазировался на новое место. Он выступил во второй половине дня и двинулся на северо-восток. Предполагалось разместить всех беженцев — женщин с малыми детьми, стариков и старух, инвалидов — в дальних, малодоступных врагу селах и хуторах, а затем развернуть активные боевые действия в соответствии с намеченным штабом стратегическим планом.

Двигались и поздним вечером — бойцы впереди и сзади, гражданские посередине — на нескольких салазках, сработанных руками старого Юзефа Колчинского. Снег подсвечивал дорогу, от его белизны все вокруг казалось серебристо-серым, как на раннем рассвете. Под ногами скрипело, салазки катились легко, звонко стучали копыта коней. Только при переходе через скованные тонким льдом болота приходилось соблюдать осторожность, идти, подстраховывая друг друга, напряженно прислушиваясь к каждому шороху и потрескиванию.

В этом походе показали себя молодцами Тарас и Августина. Давлят назвал их нашим авангардом. Когда отряд приближался к деревушке или хутору, они уходили вперед и возвращались с самыми подробными сведениями, без которых двигаться дальше было опасно. Если позволяла обстановка, отряд задерживался в населенном пункте, и командир и комиссар, поговорив с жителями, оставляли на их попечение кого-нибудь из беженцев.

Ближе к полуночи Давлят решил сделать привал в густом темном ельнике, но Гуреевич возразил.

— А почему не отдохнуть в каком-нибудь селе? — спросил он.

— Да разве легко найти село, в котором столько людей могли бы безопасно разместиться? — сказал Давлят.

— Легкие дела нам с тобой теперь и во сне не увидеть, — шутливо ответил Гуреевич.

Давлят усмехнулся.

— Так что же делать?

— Остановиться в ближайшем селе.

— В ближайшем?

— Да, в первом же.

— А ты уверен, комиссар, что там нас встретят с распростертыми объятиями?

— Я уверен в наших боевых товарищах, — ответил Гуреевич, кивнув на бойцов, которые растянулись на узкой проселочной дорожке.

Давлят глянул на них и подумал, что он и сам ни в одном не сомневается, каждый достоин наивысшей похвалы, каждым можно гордиться.

— Согласен, комиссар, в селе так в селе!

— Хорошо, командир, — сказал Гуреевич и назвал два села, спросив, какое лучше выбрать.

Одно, сказал он, Горбовичи, стоит на правом берегу реки Случь, второе, Хильчиха, — на левой стороне реки, среди садов и вблизи леса. Ежели по прямой, через Случь, то между деревнями два-три километра, не больше, а вкруговую километров пять. У Горбович то преимущество, что они расположены на взгорье, с которого видно далеко окрест, тогда как Хильчиха в низине, заросшей садами. Но от Хильчихи рукой подать до груды — густой лесной чащи, близ Горбович лес редкий, болотистый.

— Хильчиха хорошее, большое село, а люди в нем мировые, — вдруг подал голос Тарас, который шел позади Давлята и Гуреевича вместе с Августиной и ее дзедом Юзефом.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил Гуреевич.

— А мой дядя из Хильчихи.

— Он что, и сейчас там?

— Не-е, в тюрьме…

— За что?

— Избил иуду старосту.

— Ну что ж, если старосте не хватило дядькиного кулака, мы добавим, — сказал Давлят и послал парня разведать село, предупредив, что будут ждать его на том берегу реки, у околицы, близ лесной опушки.

Тарас припустил со всех ног, но время шло, отряд уже давно переправился по тонкому льду на левый берег, а парень все не возвращался. Давлят и Гуреевич заволновались. Послали вслед еще двух бойцов — они тоже пропали.

— Что делать? Самому пойти? — сказал Гуреевич.

— Не попались бы… — тревожно проговорил Давлят, вроде бы не услышав слов комиссара, и в который уже раз полез в карман за махоркой.

Наконец Тарас вернулся. Он долго не мог отдышаться. Грудь его ходила ходуном, из горла вырывались хрип и свист. Августина утерла платком со лба его пот, дзед Юзеф дал отхлебнуть из фляги глоток воды. Давлят и Гуреевич терпеливо ждали.

— Двух наших не видел? — спросил Гуреевич, когда парнишка чуть отдышался.

— Видел… Там они… Ждать, сказали, будут, наблюдать… — Тарас попросил еще пить, дзед Юзеф не дал. — Ну, глоточек… Капелюшечку…

— Простынешь, — ответил старик.

Тарас шумно вздохнул, провел языком по губам и принялся докладывать. По рассказам тетки, дядиной жены, и ее соседей, сказал Тарас, самих немцев в селе не много, человек пятнадцать, и то приехали в гости к старосте из поселка Лунинец, зато много полицаев, жандармов, но тоже, как и немцы, пьяные: гуляют, ожидая победных вестей из Москвы, которую будто бы должны взять сегодня.

Давлят скрипнул зубами. Он только теперь вспомнил, что сегодня праздничная ночь — с шестого на седьмое ноября, канун 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. «Вот, значит, как рассчитывают, гады. Ну что ж, устроим им сабантуй. Мы отметим свой праздник», — подумал он с холодной яростью и спросил:

— А что часовые?

— Часовые, которых я видел, тоже на взводе, шатаются и поют, — ответил Тарас. — Только возле дома старосты вроде трезвые — ругаются, что долго не сменяют.

— Потому ты и задержался, что слушал, как ругаются? — сказал Гуреевич.

— Не-е, я всю деревню облазил, чтоб разузнать все до точки.

— Поздно пришел, зато львом, — хлопнул Давлят Тараса по плечу и сказал, что надо брать Хильчиху, обстановка в самый раз.

Посоветовавшись, Давлят, Гуреевич и начштаба Карпенко решили в первую очередь бесшумно убрать всех часовых и тут же взять под контроль все улицы, каждый дом, а специальная группа во главе с самим командиром и комиссаром ворвется в избу старосты. Операцию желательно провести как можно стремительнее и лучше без единого выстрела, стрелять только в исключительном случае. Пока не возьмут село, гражданские пусть остаются на месте, в тополиной роще, и старшим у них назначить, как всегда, дзеда Юзефа.

Старик, когда ему сказали об этом, слегка поморщился, но в следующее мгновение постарался принять бравый вид, а в ответ на смешок Андреича с достоинством произнес:

— Я на дисциплину не покушаюсь. Знаю, что приказ начальника есть закон.

Ликвидацией часовых занялся Карпенко. Андреич пошел с его группой. Они вышли на главную улицу села, неслышно двигаясь в тени домов и деревьев, и увидели два черных силуэта, которые не спеша приближались. Группа тут же затаилась.

Полицаи шатались, один курил, второй громко икал и бранился. Когда они приблизились к месту засады, Андреич вдруг вышел из укрытия и, тоже шатаясь и ругаясь, сделал несколько шагов навстречу.

— Вы, — грубо сказал он, — спичку дадите?

Тот, что икал, от страха икнул еще громче, чуть ли не на всю улицу, а второй со словами: «Кто такой?» — стал дергать с плеча карабин, ремень которого зацепился за меховой воротник полушубка, но тут выскочили из засады товарищи Андреича, мигом зажали полицаям рты и носы, затащили за угол избы и, обезоружив, прикончили ножами.

Примерно таким же способом были сняты и другие патрули. Не успели пикнуть и трезвые часовые у дома старосты, в котором гремели пьяные голоса. Операция развивалась по плану, без единого выстрела.

Тарас провел группу Давлята к дому старосты огородами и садами. Дом был большой, шестиоконный, на высоком каменном фундаменте, с резным крыльцом и двухстворчатой, тоже украшенной резьбой, дверью. В него можно попасть и с улицы, и прямо из сада. Тарас сказал, что когда-то он принадлежал старому сельскому учителю, которого староста выселил вместе с семьей.

— А староста не имел дома? — спросил Давлят.

— Говорят, он много лет назад ушел из села, а теперь вернулся с немцами, — пояснил Тарас.

Между тем, выполняя приказ, бойцы засели под каждым окном и установили против каждого входа ручные пулеметы. С одним залегли Клим и Махмуд.

— Пошли, комиссар! — сказал Давлят и, где плечом, где ударом ноги распахивая двери, вбежал в просторную комнату, в которой гуляли фашисты. — Руки вверх!

Бойцы, человек двадцать, все с автоматами, не отстали.

У гуляк разом поотнимались руки и ноги, глаза повылезли на лоб. Пластинку на патефоне заело, певец беспрерывно издавал один и тот же хриплый звук. Гуреевич сказал густым басом:

— Всё, господа, шабаш!

— Хенде хох! — приказал Давлят, и фашисты задрали руки так дружно, словно их дернули за одну веревочку.

Бойцы принялись отбирать оружие. Гуреевич подошел к старосте, плюгавенькому, плешивому человеку с узкими зелеными глазками, и насмешливо сказал:

— Видишь, господин дурак, как плохо веселиться в чужом доме да на чужой счет?

Староста задышал, точно рыба на земле, жадно ловя ртом воздух. На его маленьком, сморщенном лице не осталось ни кровинки, челюсть отвисла, руки тряслись.

Но тут вдруг подал голос один из офицеров, высокий, молодой и красивый, с прямым носом, холодными голубыми глазами.

— Не валяйте дурака! — произнес он с резким акцентом по-русски. — Прекратите разбой! Вы плохо кончите, господа!

Это было настолько неожиданно, что в первую минуту Давлят, Гуреевич и все бойцы воззрились на офицера с изумленным любопытством. Потом кто-то из бойцов фыркнул. Давлят усмехнулся и, глядя прямо в наглые голубые глаза красавчика, чуть растягивая слова, сказал:

— Вы лучше о своей жизни подумайте, о собственной шкуре…

— Ваша жизнь кончается! — перебил офицер. — Вместе с вашей Москвой. Конец вам, капут! — И для большей убедительности провел ребром ладони по горлу.

Давлят опять усмехнулся.

— Дурак ты, дурак, что пришел на нашу землю, — врагу на ней всегда был капут, пощады мы не давали. Если забыл про это, пеняй на себя. Рано или поздно будет капут твоему фашистскому Берлину, а через час-другой — тебе самому. Мало осталось до твоего капута.

Давлят с удовольствием повторял это слово «капут» — оно нравилось ему своим резким, как стук упавшей плиты, звучанием — и с не меньшим удовольствием наблюдал, как искажалось бессильной яростью лицо красавчика. Голубые глаза его потемнели и сузились, но больше он не мог произнести ни одного слова.

— Свяжите капутникам руки и уведите, — сказал Давлят бойцам.

Через полчаса всех задержанных втолкнули в бывший колхозный амбар, длинное приземистое сооружение из камня.

Занималось ясное, солнечное утро. В бледно-синем небе не было ни одного облачка. Снег своей белизной слепил глаза. Дымок, что курился из печных труб, шел прямо, быстро утончаясь и исчезая. Толпились у колодца женщины с коромыслами на плечах, лица их были раскрасневшимися от мороза и радости.

Давлят и Гуреевич обошли все село, лично убедившись в том, что выставлены все нужные посты и размещены все люди. Одни уже спали, другие завтракали, третьи беседовали с возбужденными, ликующими хозяевами. Дзед Юзеф с внучкой Августиной находился в хате, которая принадлежала дяде Тараса.

— Вам тоже надо отдохнуть, — сказал старик.

— Сперва полностью восстановим нашу советскую власть, а потом и отдохнем, — засмеялся Гуреевич. — Или забыли, какой сегодня день?

— Как же забыть? Знаю. Седьмое ноября, светлый, великий праздник.

— Ну, то-то…

— Только до него ли сейчас? — вздохнул, перебив комиссара, дзед Юзеф.

— Да вы что, сомневаетесь? — лукаво поблескивая глазами, спросил Гуреевич. — Вот уж от кого не ожидал!.. Да мы проведем тут парад и митинг, чтоб все знали, что жива и крепка советская власть.

— Ой, Микола, Микола… — пробормотал, качая головой, сконфуженный дзед.

Карпенко спросил, не расположить ли штаб отряда в избе старосты. Давлят ответил, что избу надо вернуть хозяину, и приказал разыскать учителя.

Учитель оказался человеком лет шестидесяти пяти, высоким, сутулым, с большим морщинистым лбом, с седой, давно не стриженной бородкой и такими же седыми опущенными усами. Его нашли в развалюхе на дальней околице села, в которой он ютился с больной, задыхающейся от астмы женой, худой, желтолицей дочерью и тоже худенькой, с такими же, как у матери, большими печальными глазами белобрысой десятилетней внучкой.

Когда им сказали, что их зовут в собственный дом, учитель и его жена прослезились. Девочка прижалась к дедушке, а мать ее скорбно покачала головой и, кривя бледные губы, спросила, что будет потом, когда партизаны уйдут. Не попадут ли в еще большую беду?

— А мы не собираемся уходить. Если и выступим в поход, то обязательно вернемся, — принялся успокаивать ее Гуреевич.

Однако вряд ли она и многие другие жители Хильчихи поверили бы комиссару безоговорочно, всем сердцем и душой, если бы не событие, которое произошло часа два спустя, уже после того, как провели короткий митинг, посвященный Октябрьскому празднику, и партизаны прошли строем по главной улице села.

Дочь учителя вдруг выбежала из дома в одном темном платье и, на ходу набросив на себя платок, стала возбужденно, с лихорадочно горящими глазами спрашивать каждого встречного, где начальник отряда.

Давлят, Гуреевич, Карпенко и некоторые командиры групп были в хате Тарасова дяди. Они только-только собрались завтракать и не все еще сели за стол, как ворвалась дочь учителя. Она остановилась на пороге, прижав руки к груди, и в ее больших глазах металось жаркое пламя.

— Что случилось? — крикнул Карпенко.

— Скорей! — сказала она. — Там парад… парад из Москвы!..

У Давлята оборвалось сердце, по телу пробежал электрический ток. Он вспомнил хвастливое обращение немецкого военного командования, которое обещало устроить парад своих войск в Москве седьмого ноября, и возникли перед ним холодные и наглые голубые глаза офицера-красавчика, который сейчас сидел в холодном амбаре.

— Что за парад? — выдавил он из себя непослушным языком — и не поверил, показалось, что ослышался, когда дочь хозяина сказала:

— Нашей армии парад. Сталин выступает…

— Сталин?!

Давлят выскочил на улицу и пустился с товарищами к дому учителя. К счастью, дом был недалеко, а старый учитель догадался поставить свой радиоприемник «6Н-1» на подоконник и распахнуть окно. Приемник работал на полную мощность, голос Сталина звучал на всю Хильчиху, и люди сбегались со всего села, слушали, потрясенные.

«Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как двадцать три года назад, — доносилось из Москвы, с Красной площади. — Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?»

Давлят услышал в этих словах укор и почувствовал, как жарко вспыхнуло лицо. Он невольно вытянулся, расправив плечи, и, так как был без головного убора, опустил руки по швам.

С торжественно-строгими лицами стояли в толпе сельчан Клим и Махмуд, Карпенко, Василий Егоров, Максаев, Андреич, дзед Юзеф, Августина, Тарас… Микола Гуреевич, прислонившись к стене противоположной хаты и держа тетрадь на кожаной сумке, торопливо записывал. В сердце росло великое ощущение своей причастности к той могучей и грозной всенародной силе, которая способна «уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков» и освободить не только родную землю, но и порабощенную Европу.

«Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии!» — прозвучали в эфире призывные слова, обращенные к красноармейцам и краснофлотцам, командирам и политработникам, партизанам и партизанкам.

Краем глаза Давлят увидел, как при слове «партизанки» гордо вскинула голову юная Августина.

А затем эфир донес звуки марша и чеканный шаг пехотных полков, звонкий цокот конских копыт, стук орудийных колес и гул танков, которые, как сказал диктор, отсюда, с Красной площади столицы, мимо Мавзолея Ленина, святого для сердца каждого советского человека, идут прямо на фронт, в бой за свободу и независимость Советской Родины, за полный разгром гитлеровских захватчиков.

Все это во сто крат увеличивало ликование людей, слушавших трансляцию парада в затерянной на оккупированной земле деревне Хильчиха. Многие из них не скрывали слез радости. Жители говорили:

— Слава богу, стоит Москва, не ступил в нее поганый фашистский сапог.

— Теперь проклятым видеть Москву только во сне.

— Даст бог, и во сне скоро перестанут видеть.

— Еще полгода, сказал, может быть, годик… Значит, близок час нашего освобождения?

Не молчали и партизаны. Смешавшись с толпой сельчан, они горячо обсуждали событие, и кто-то сказал, что было бы неплохо, если бы фашисты услышали парад в Москве своими ушами.

— Слышали, — убежденно произнес Андреич, сдвинув, как всегда, фуражку набекрень.

— Эх, гармонь бы сейчас или хоть гитару с балалайкой! — сказал Клим.

— Поискать у людей? — спросил Махмуд Самеев.

— Я найду! — воскликнул Тарас и нырнул в толпу.

Вместе с мальчишками он притащил не только гармонь и балалайку, но даже две трубы и барабан; нашлись и музыканты, играющие на этих инструментах. Словом, веселье грянуло на славу, и пели, и лихо отплясывали, и кружились в медленном, задумчивом вальсе. Клим заиграл на гармони «Яблочко», вместе с другими выскочил в круг Восьмушка Самеев и под мелодию этой задорной русской матросской пляски стал танцевать, взмахивая руками, точно крыльями, стремительно перебирая ногами и озорно поводя плечами, на манер узбекских и таджикских танцев.

Над крыльцом дома учителя Гуреевич укрепил флаг, который к этому времени сшила из найденного в сундуке отреза кумачового ситца тетка Тараса.

— А ты чего не танцуешь? — спросил комиссар Давлята, закружившись в вальсе с дочерью учителя. — Бабы, берите его! — крикнул он женщинам, и одна из них, белозубая, краснощекая молодайка, подскочила к Давляту, звонко хохоча, увлекла в круг.

— Комбат-то наш, комбат! — восторгался Клим, толкая Самеева локтем в бок, — Глянь-ка, Осьмушка, вот он кружит!

— Да, дружище, он красавец! Стройный, как горный самшит, ловкий, как горный орел! — ответил Самеев.

А в высоком, чистом небе сияло яркое солнце, и в его лучах искрился белый веселый снег.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На рассвете следующего дня к Давляту привели двух хлопцев, задержанных у тополиной рощи. Поначалу они дружно уверяли, что идут в Горбовичи, одни к дядьке, другой проведать бабку, но ложь была очевидной. Тогда хлопцы угрюмо насупились и начали играть в молчанку. Лишь потом, когда уверовали, что им ничто не угрожает и находятся среди своих, они признались, что являются разведчиками партизанского отряда, который вчера освободил Горбовичи.

На вопрос, откуда взялся отряд, хлопцы ответили: «З Украйны». Давлят, Гуреевич и Карпенко рассмеялись, «Значит, сами украинцы, а бабка с дядькой белорусы?» — с ехидцей ввернул Карпенко, на что один из хлопцев, чубатый и чернобровый, проткнув его взглядом, будто шилом, резонно заметил:

— Все одно советские.

— Это ты правильно, все мы советские. Одна у нас земля, — сказал Давлят, ощутив, как поднялась в груди и подкатила к сердцу теплая, горячая волна.

Дзед Юзеф, который блаженствовал на печи, отогревая, как говорил сам, старые кости, предложил послать в Горбовичи Тараса. Карпенко сказал, что он, как начальник штаба, пойдет сам: ведь дело не только в том, чтобы установить с товарищами связь, главное — выяснить их возможности и планы для координации действий в будущем.

Давлят и Гуреевич согласились с ним. Карпенко стал собираться в дорогу, решив взять с собой на всякий случай трех-четырех бойцов.

Однако едва только он надел полушубок, как раздался сигнал тревоги, а еще минут через двадцать — тридцать на подступах к селу завязался многочасовой тяжелый бой.

Немцы атаковали Хильчиху силами примерно двух батальонов, имея кроме пулеметов и минометов два самоходных орудия. Партизаны встретили их дружными залпами. Немцы развернулись в цепи и пошли короткими перебежками, приноравливаясь к местности. В конце концов их самоходкам удалось прорваться через линию обороны, и Давлят тут же направил на тот участок новые силы с целью отсечь пехотинцев от орудий. Климу Пархоменко с группой бойцов он приказал эти орудия уничтожить.

Клим и его товарищи одну самоходку остановили на полпути к селу, подорвав ее связкой гранат, но вторая влетела на улицу и открыла беспорядочный, неприцельный огонь. Взметнулись фонтаны снега и земли, запылал в каком-то подворье бревенчатый сарай, в одном месте разворотило призбу, в другом разнесло в щепы свирон[30].

Вскоре, однако, экипаж самоходки сообразил, что остался без поддержки, и повернул назад. Группа Клима в это время добивала экипаж первой машины, который успел выскочить и отстреливался с яростью обреченных. Самоходка пронеслась чуть ли не под самым носом, обдав едкой выхлопной копотью. Клим метнул ей вслед связку гранат, и она, крутанувшись, точно мельничный жернов, и взревев всей мощью мотора, уползла, как подраненный медведь, к своим.

Эта самоходка доставила еще немало хлопот, поддерживая огнем атакующие цепи. Фашисты лезли, что называется, по трупам. На левом фланге уже дважды сходились с ними в рукопашной. Давлят поспешил туда, Гуреевич остался в центре. Карпенко был ранен в плечо, но в тыл не ушел.

Немецкая самоходка снова поползла вперед, покачиваясь, как паук, плетущий густую сеть. Из ствола ее вырвался сноп огня. Снаряд разорвался неподалеку от того места, где лежали в цепи Махмуд Самеев и бывший артиллерист Андреич, который, в сердцах ругнувшись, сказал:

— Эх, пушчонку бы мне…

Махмуд вскочил и кинулся навстречу орудию.

— Ложись, дурак, срежут! — заорал ему вслед Андреич, но Махмуд был уже далеко.

Он нырнул в какую-то яму. Как видно, водитель самоходки заметил его и решил проутюжить. Машина ползла с возрастающей скоростью. Однако в следующее мгновение из-под ее борта брызнули искры, и она, словно споткнувшись, повернулась боком, накренилась и задымила густым черным дымом, а потом у нее под брюхом заметались языки пламени.

— Поджег! — завопил Андреич.

— Ай да Восьмушка! — облегченно вздохнули товарищи, когда Махмуд вернулся к ним.

Он улыбался и, тяжело дыша, утирал рукавом взмокший лоб.

Обозленные неудачами немцы открыли ураганный огонь из минометов и пулеметов. Не жалели патронов и их стрелки с автоматчиками — били разрывными пулями. Давлят глянул на часы. Четвертый час шел бой, а конца не видать, пальба не стихает ни на минуту. Вот снова поднялись, пошли вперед. Бегут, падают, опять бегут. Не поднимаются только те, которых срезали партизанские пули. Их много. Немцы, наверное, ввели в бой более двух батальонов, и придется, как видно, отходить к тополиной роще, отступая, уводить их от села, чтобы дать возможность жителям Хильчихи скрыться.

Давлят пожалел, что не расстреляли захваченных вчера немцев и предателей полицейских. Мысленно он увидел голубоглазого наглого офицера, услышал его «капут». Можно представить, как этот красавчик будет злорадствовать и с какой хладнокровной жестокостью убивать людей, мстя им за то, что пережил, сидя в амбаре. Такой не пощадит ни старого, ни малого.

Но что это? Почему немцы вдруг остановились? Отчего замешкались и повернули назад? Залегают… В тылу и на правом фланге у них грохочет стрельба, рвутся гранаты. «Неужели?..» — радостно вспыхнуло сердце Давлята, и он порывисто рванулся из-за укрытия, вскинув автомат над головой, закричал «ура». Отряд подхватил, кинулся со всех ног в контратаку.

Раскатистое «ура» зазвучало и с той стороны, позади немцев. Это, как верно угадал Давлят, было «ура» украинского партизанского отряда, подоспевшего на помощь из села Горбовичи. Немцы бежали, бросая оружие. Давлят и его бойцы, черные от пороховой копоти, обляпанные с головы до ног грязью, спешили к товарищам по оружию и горячо обнимали их.

— Спасибо, друзья, спасибо! — взволнованно говорил Давлят командиру украинского отряда, высокому, плечистому мужчине с лихими чапаевскими усами. Ему было лет тридцать пять, звали его Василием Криворучко.

— Связной у вас молодец, прыткий парень, боевой! — сказал он.

Давлят и комиссар Микола Гуреевич удивились.

— Какой связной? — спросил комиссар.

— А вон тот хлопец, — сказал Василий Криворучко, жестом показав на Тараса, который возился в стороне с брошенным немцами тяжелым мотоциклом с люлькой. К нему направлялся Клим Пархоменко.

Давлят перевел взгляд на дзеда Юзефа. Старик вместе с внучкой Августиной перевязывал раненых. Бороду его развевал ветерок.

— Кто послал Тараса? — спросил Давлят.

— Я, — ответил дзед Юзеф.

Тут подкатил к ним мотоцикл, и Тарас, выбравшись из люльки, расправил плечи, как заправский вояка, и отрапортовал старику о выполнении приказа.

Дзед Юзеф выслушал его, потом, насупившись, сказал тоном человека, поднаторевшего в военных делах, что при старших начальниках надо спрашивать разрешения на доклад у них.

Давлят, Микола Гуреевич и Василий Криворучко заулыбались. Давлят, не сдержавшись, порывисто обнял Тараса, потом старика.

Победа всегда не только радостна, но и печальна. Каменели сердца, от горечи потерь, которые, увы, оказались значительными. Только к вечеру предали земле тела павших друзей. Похоронили их с глубокой скорбью на тихом сельском кладбище с рядами почерневших от времени крестов и осевших могил. Никогда прежде это кладбище не видело такого скопления людей и не слышало троекратного залпа прощального салюта.

Вернувшись в село, Давлят приказал отряду оставаться на площади и попросил созвать жителей, а затем, как соберутся, привести гитлеровских офицеров, старосту и полицаев, взятых вчера.

Он стоял мрачный, в эти минуты его лицо казалось высеченным из гранита. Рядом горбился Криворучко и расхаживал, заложив руки за спину, Гуреевич. Партизаны разбились на группы, говорили между собой вполголоса, курили, вздыхали. Было светло от снега, от повисшего в небе круглого месяца и от огня нескольких факелов, зажженных старым учителем Борисом Федотовичем Знаменским и дзедом Юзефом.

Когда привели фашистов и их прислужников, Гуреевич обратился к людям с вопросом: «Что заслуживают эти подлецы?» — и люди в один голос ответили:

— Смерти! Только смерти!

— Так и будет, — глухо произнес Гуреевич.

Давлят жестом приказал увести врагов и исполнить приговор народа.

Криворучко и его люди стали прощаться. Давлят еще раз поблагодарил за оказанную помощь. Каждый должен был ждать указаний своих штабов, в которые намеревались сегодня же ночью отправить соответствующие донесения, но оба были уверены, что и Хильчиха, и Горбовичи станут местом дислокации их отрядов, и договорились поддерживать связь и взаимодействовать, если немцы полезут опять.

— Хотя сомневаюсь, что в ближайшее время сунутся, — усмехаясь, сказал Василий Криворучко. — Я собираюсь оставаться долго. Буду открывать сельсовет, чтобы все было по советскому закону.

Его предсказание сбылось, немцы больше не лезли в Хильчиху и Горбовичи. Воспользовавшись передышкой, Давлят с помощью сельчан привел в порядок хозяйство отряда. Вместе с комиссаром он уделял много внимания и восстановлению советских порядков, объявив, при единодушном одобрении всех жителей Хильчихи, старого учителя Бориса Федотовича Знаменского полномочным представителем советской власти.

Знаменский, несмотря на возраст, был человеком деятельным, энергичным, как говорили его односельчане, мастером на все руки. До войны он преподавал физику и математику, умел плотничать и столярничать, слыл хорошим садовником, любил возиться с цветами. Рассказывали, что он сам, своими руками, вырезал все орнаменты и узоры, украшавшие крыльцо, двери и ставни его дома. О многих выходцах из Хильчихи, которые стали инженерами, агрономами, врачами и другими специалистами, в том числе военными в чинах, говорили как о воспитанниках Знаменского. Люди называли его ласково и любовно Федотычем.

Федотыч организовал в Хильчихе и в окрестных хуторах сбор теплых вещей для отряда. Вскоре многие бойцы заимели полушубки, тулупы, ватные стеганки, шерстяные носки, байковые или фланелевые портянки и валенки. Заслужил Федотыч похвалу и тем, что снова наладил обучение школьников. Здание школы полицаи переделали в казарму, всю мебель, все учебные пособия порубили и сожгли. Поэтому Федотыч установил такой порядок: ежедневно в определенное время ученики приходили к нему за заданиями, которые выполняли дома; раз в неделю, по субботам, проводились двухчасовые контрольные уроки. Дети занимались охотно и усердно, ибо добрый старый учитель сумел внушить им, что своей хорошей учебой они помогают борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Федотыч считал, что организация обучения школьников является первым весомым успехом, достигнутым после освобождения Хильчихи. Он любил это слово «весомый» и объяснял сельчанам:

— Для того чтобы наши успехи множились, нам надо всемерно помогать партизанам. Следовало бы создать на всякий случай и отряд самообороны. При нашем сельсовете. Это будет весомой помощью нашим заступникам.

Он разыскал кузнеца и механика и вместе с ними восстановил подбитое самоходное орудие. Дзед Юзеф посмеивался над ним:

— Федотыч, ты нынче повыше удельного князя. Как генерал-губернатор живешь. И власть у тебя с печатью, и армия с пушкой.

— А ты, дзядзя, не теряйся, переходи, пока есть вакансия, под мое начало, — шутливо, отвечал Федотыч.

— Это какая же вакансия?

— Командующего вооруженными силами Хильчихи.

Дзед Юзеф ухмыльнулся, стянул с головы старенькую и облезлую ушанку, почесал за ухом, словно раздумывая.

— Должность, конечно, важнецкая, да посоветоваться надо.

— С кем?

— С моим главным, товарищем Сафоевым.

— Нужно, обязательно нужно! Кстати, мы приготовили ему подарок.

— Какой?

— Радиоприемник.

— О-о! Свой отдаешь?

— Нет, собрали с учениками из старых деталей. Маленький, чтоб можно было носить с собой.

— Хорошо придумал, Федотыч! — восхищенно произнес дзед Юзеф и, вспомнив, как недавно отправили в штаб партизанского соединения вместе с немцем Иоганном рацию, озабоченно прибавил: — Только боюсь — отберет начальство повыше.

— А мы приделаем пластинку с дарственной надписью, — сказал Федотыч. — От благодарных жителей Хильчихи.

— Тогда, может, не заберут, — изрек дзед Юзеф, снова почесав за ухом.

Федотыч намеревался вручить подарок на сельском сходе, в присутствии бойцов отряда, однако никак не выпадал подходящий случай, ибо не было дня и ночи, чтобы партизаны, разбившись на подвижные группы, не проводили ту или иную боевую операцию. Они нападали на фашистские гарнизоны, минировали дороги, взрывали мосты, пускали под откос эшелоны, уничтожали арсеналы и склады с горючим, вершили праведный суд над предателями. Только в начале декабря Федотычу удалось увидеться с Давлятом и Миколой Гуреевичем. Командир и комиссар сами пришли к нему в дом, над которым уже почти месяц развевался красный флаг — символ борьбы и свободы.

— Вас и днем с огнем не сыскать, — сказал им старый учитель после теплых, сердечных приветствий.

Давлят, засмеявшись, ответил:

— Значит, добились того, что нужно.

— Каким образом?

— Обеспечили одно из важнейших условий партизанской деятельности — конспирацию.

Федотыч тоже рассмеялся и принялся угощать дорогих гостей фруктовым чаем и сушеными яблоками. Дочь его захлопотала на кухне. Давлят и Гуреевич сказали, что не надо беспокоиться, они сыты, попьют с удовольствием чаю, послушают радио и откланяются. Времени у них в обрез, дел по горло.

— Москву заскочили послушать, дорогой Борис Федотыч, соскучились по ее голосу. Разбаловали вы нас своим приемником, — сказал Давлят, любуясь учителем, морщинистое лицо которого сияло неподдельной радостью.

Глаза его, увеличенные толстыми стеклами очков, смеялись, жилистые, с тонкими пальцами руки непрерывно находились в движении, выдавая возбуждение. «Сердечный, прекрасный человек!» — думал Давлят.

Федотыч между тем прошел к углу, в котором стоял на тумбочке радиоприемник «6Н-1», снял с него голубое покрывало и принялся крутить ручку настройки. Приемник затрещал, послышались какие-то несвязные звуки, ворвался захлебывающийся от восторга немецкий голос, прогремели обрывки торжественно-парадных музыкальных фраз, потом донеслись шорохи, писки, снова бравурная музыка, опять треск — и наконец ясная, спокойная русская речь. Диктор говорил, что в районах, временно захваченных гитлеровцами, ширится партизанское движение. Давлят осторожно, не звякнув, поставил на блюдце чашку с чаем, которую так и не успел поднести ко рту, а Микола застыл с чайной ложкой в руке.

«Только партизанские отряды, действующие в южных районах Белоруссии, — говорил диктор, — уничтожили в течение ноября свыше пятнадцати крупных фашистских складов с оружием, горючим и продовольствием, взорвали десятки мостов и пустили под откос несколько военных эшелонов, вывели из строя ряд железнодорожных станций, истребили более тысячи гитлеровских солдат и офицеров. Горит земля под ногами оккупантов, народные мстители бьют их днем и ночью, вписывая яркие героические страницы в летопись подвигов советских людей».

Слышать это было приятно, и вдвойне приятно, даже лестно было оттого, что диктор упомянул действия белорусских партизан, он сказал — «в южных районах Белоруссии», значит, речь шла и об их отряде.

Диктор продолжал:

«Гитлеровские стратеги хотели истребительную войну. Они ее получили. Говоря словами великого русского писателя Льва Николаевича Толстого, «дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой». Можно не сомневаться, что она будет гвоздить немецко-фашистских захватчиков до тех пор, пока не погибнет последний из них и пока, говоря опять-таки словами Толстого, в душе народа «чувство оскорбления и мести не заменяется презрением и жалостью».

— Да, я помню это место из «Войны и мира», — взволнованно произнес, прижав руки к груди, Борис Федотович.

Но Давлят и Гуреевич не посмотрели в его сторону, они были поглощены передачей, ждали продолжения, однако диктор после небольшой паузы вдруг объявил: «Передаем песни и марши советских композиторов» — и мощно грянула ранее никогда не слышанная песня:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!..

Припев этой песни сразу врезался в память, и, когда он звучал вторично, Давлят и Гуреевич стали подпевать:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идет война народная,

Священная война!

А Борис Федотович стоял, по-прежнему прижав руки к груди, и глаза его теперь были закрыты, и по всему его виду можно было легко угадать, какие чувства трепетали в нем. Слова и звуки песни были для него гимном торжествующему духу борцов и погребальным звоном фашистам, этому «отребью человечества».

— Вот именно, — сказал он, — народная война, священная!.. — Он опустился на стул рядом с Давлятом и спросил: — А вы помните то место у Льва Толстого, где он рассуждает о партизанских действиях?

Давлят помнил смутно, он так и сказал старому учителю. Борис Федотович вздохнул, и Давлят, восприняв этот вздох укором, густо покраснел.

— Помню, как Петя Ростов ездил с Денисовым… нет, — поправился Давлят, — с Долоховым в разведку и как потом, во время налета на караван, его убили…

— Да, да, он был совсем мальчиком, — качнул головой Борис Федотович и помолчал, прислушиваясь к задушевному голосу певицы, который звучал из приемника, а потом сказал: — Вот поет о любви: «Пусть тебя сберегает…» Это, наверное, главное — научившись ненавидеть, не разучиться любить. Я к тому говорю, что фашисты стараются не только уничтожить человека физически. Нет, они с той же, если не большей, методичностью убивают в нем все человеческое. А когда человек звереет — страшно. Ой, страшно! — закрыл Борис Федотович ладонями лицо.

Тихонько раскачиваясь на стуле, он сказал, что за те месяцы, которые фашисты и их приспешники стояли в Хильчихе, люди стали бояться друг друга. Их разобщили, нельзя было встречаться с соседом, мать не могла говорить откровенно с собственным ребенком. Разбивались привязанности, каждый чувствовал себя будто на необитаемом острове. Нахлынула как-то тоска: поддался минутной слабости и чуть не свершил роковой шаг, уже и веревку приладил, чтобы повеситься, да, к счастью, углядели дочь и жена. Верно говорят: «Век живи — век учись», Нынче-то он хорошо понимает, что «люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя в наивыгоднейшие условия для драки».

Борис Федотович отнял руки от лица и, произнеся последнюю фразу, улыбнулся.

— Толстой тоже сказал, Лев Николаевич. Благо тому народу, говорил он, который в минуту испытания с простотой и легкостью поднимает на врага дубину и как там дальше? По радио напомнили… Да, «и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменяется презрением и жалостью».

— А я теперь вспомнил, — сказал Давлят. — Там Наполеон сравнивался с фехтовальщиком. Правильно?

— Умница вы, — засмеялся Борис Федотович. Спохватившись, он всплеснул руками: — Да что же это я! Заговорил вас, даже не притронулись к чаю. Подождите, сейчас принесу горячего.

— Не надо, — остановил Гуреевич. — Холодный утоляет жажду лучше. Как взвар.

По радио все еще передавали песни и марши. Краешком глаза взглянув на часы, Давлят подумал, что последних известий не дождаться, и спросил учителя, что говорят о боях под Москвой.

— В утренней сводке Совинформбюро говорили — ничего существенного. Ожесточенные бои местного значения.

— Да-а, загадочно, — вымолвил Давлят.

— А чему удивляться? — сказал Гуреевич. — Ясно, что Москва стоит, увяз под ней Гитлер и никогда ее не увидит. Немецкое радио слушаете? — спросил он учителя. — Дочь-то, кажись, понимает?

— Они все бахвалятся, — махнул рукой Борис Федотович.

Гуреевич посмотрел на часы и сказал Давляту:

— Нам пора.

Они поднялись. Давлят, благодаря хозяина за гостеприимство, с улыбкой заметил, что словно бы побывал в лектории на увлекательной лекции.

— Хорошо, что имею радио, есть надежда на новые встречи, — усмехнулся в усы Борис Федотович.

Давлят сказал:

— Таджики говорят: «Сито — предлог, дороже увидеться».

— Чаще доводилось бы видеться. Человек ведь жив человеком, — сказал Борис Федотович, задержав руку Давлята в своей.

Они вышли во двор. Мороз стоял крепкий, небо было затянуто тучами.

— Тяжело отряду в мороз? — произнес Борис Федотович, поднимая воротник своего поношенного пальто.

— Ничего, пусть мороз будет сильнее — легче бить, — ответил Давлят. — А что касается отряда, то он благодаря таким людям, как вы, имеет и теплое место, и теплую одежду. Вы правильно сказали — человек жив человеком!

В эти морозные дни гитлеровские солдаты действительно оказались в плачевном положении. Не было у них ни спокойного теплого жилья, ни теплой одежды. Они ходили, укутавшись во всевозможное тряпье. Глядя на фашистских часовых, дрожавших на студеном ветру, обмотанных бабьими платками, партизаны с трудом сдерживали смех. Презрение к врагу уже владело ими, жалости не давали места. Слишком большой счет имел каждый, чтобы воздержаться от мести. И сам Давлят, и его бойцы торжествовали, когда ночами вышибали фашистов из хат и те мчались сломя голову в холодную темь, прятались в сугробы, замерзали на белом снегу.

Теперь уже не только Хильчиха и Горбовичи, а и еще с десяток ближних и дальних сел находились под партизанским контролем. В связи с этим опасность внезапного нападения немцев или нашествия карательных отрядов резко уменьшилась. У Давлята и Гуреевича появилось больше свободного времени, у бойцов — возможность нормально отдыхать. Они несли поочередно караульную службу, ходили в разведку, готовились в тепле к предстоящим боевым операциям. Все было как в регулярном воинском подразделении.

Тем не менее сердце Давлята оставалось неспокойным, и среди многих дум одна была особенно горькой. Он мог смеяться, торжествовать и злорадствовать, испытывать восторг и душевный подъем, но и мог вдруг уставиться в одну точку с искаженным страданием лицом, перед ним проносились картины прошлой мирной жизни, он видел жену и сына, Максима Макаровича, Оксану Алексеевну и Шуру, залитые солнцем улицы Сталинабада и Ташкента. Сынишка бежал, протянув ручонки, бежал, заливаясь веселым, счастливым смехом, и Давлят думал: «Увижу ль я когда-нибудь тебя таким веселым и счастливым, мой Султан?»

Вот и теперь, прощаясь с Борисом Федотовичем, Давлят вдруг увидел сынишку, который выскочил из-под снежного сугроба и бежал к нему, спотыкаясь, падая, ушибаясь, но все время звонко смеясь. Давлят хотел рвануться навстречу, однако ноги не послушались его. Он понял, что это наваждение, и стал напрягать все силы, чтобы сбросить его. Голос Бориса Федотовича, воскликнувшего: «Ай, забыл! Минутку!» — вернул Давлята к действительности.

— Что он? Куда? — спросил Давлят.

— Не знаю, — сказал тоже удивленный Гуреевич.

Через минуту Борис Федотович вернулся, держа за пазухой какую-то вещь.

— Вот, — смущенно заговорил он, — хочу подарить этот детекторный радиоприемник, сам собрал с ребятишками. — И протянул Давляту небольшую квадратную коробку из фанеры и полированных планок, выкрашенных коричневым лаком. — Надеюсь, вам пригодится.

Давлят взял приемник, покрутил ручки, и приемник ожил, послышались треск и свист убегающей волны, иностранная речь, лирическая мелодия, зажигающий марш…

— Спасибо, дорогой Борис Федотович! — с чувством произнес Давлят. — Еще как пригодится! Спасибо за бесценный подарок!

Борис Федотович лукаво сощурился.

— Но ваша поговорка про сито, которое предлог, надеюсь, остается в силе? — сказал он.

Давлят и Гуреевич рассмеялись.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лесник Яким Яковлевич ушел с двумя своими товарищами на охоту и через сутки принес доброго, пудов на десять, кабана и огромного оленя. Вернувшись, он сразу направился к блиндажу главного врача партизанского госпиталя Капитолины Аркадьевны Медвидь. В блиндаж, однако, не вошел, позвал ее. Она вышла в белом пуховом платке на голове и ватнике, накинутом на плечи поверх халата.

Лесник был странно возбужден.

— С вас причитается, — сказал он, смеясь. — Можете, пани Капитолина, на радостях кормить нынче по двойной норме. А радость такая — ого-го!.. Немцам-то под Москвой накостыляли!

— Что-что? — остановилась как вкопанная Капитолина Аркадьевна. — Под Москвой?

— Под Москвой, дорогая пани, белокаменной! На сто верст почти отогнали с шестого декабря. Показали иродам кузькину мать!

— Постойте, постойте! Кто сказал?

— Я говорю! — стукнул лесник себя в грудь. — Я, Яким!

Капитолина Аркадьевна разволновалась:

— Яким Яковлевич, миленький, не шутка ведь это, переполошите всех раненых. Прошу вас…

— Вот те на! — всплеснул руками лесник. — Я ей радость принес, а она меня с похмелья считает. Так, что ли? Да спросите вон тех товарищей моих, с кем охотился, — показал он в сторону шалаша, возле которого двое пожилых мужчин в овчинных полушубках свежевали тушу кабана.

Капитолина Аркадьевна поправила сползший с головы платок. В глазах ее заблестели слезы.

— Верю, Яким Яковлевич, верю… Простите меня… Я сейчас, сию минутку, побегу, всех извещу, — говорила она, задыхаясь от волнения.

— Скажите, что слыхали от верных людей, — бросил ей вслед лесник и пошел помогать товарищам.

Радостная весть подняла на ноги весь партизанский госпиталь. Даже тяжелораненые забыли про свои страдания, и нашлись у них силы, чтобы приподниматься и даже сидеть, и на их серых, землистых лицах с впалыми щеками впервые за много дней заиграл румянец.

Капитолина Аркадьевна носилась, как молодая, хотя порой ее радость сменялась тревогой. Она, естественно, не могла сдержать ликования, ибо разгром немцев под Москвой, сам факт этот без подробностей, которых никто не знал, был правильно понят как поворот в войне, начало бесславного конца гитлеровских орд, заря долгожданной победы. Вместе с тем, будучи опытным врачом, Капитолина Аркадьевна тревожилась за последствия столь бурного ликования больных и слабых людей.

— Ну, будет, миленькие, хватит, ложитесь, — говорила она, переходя из блиндажа в блиндаж.

Но раненые плохо слушали ее, и в душе она сетовала на то, что не оказались на месте Наталья и Алена, ее верные помощницы, которых накануне вечером сама же отпустила в Вербовичи.

С тех пор, как Наталья ушла из села, Агнию Астафьевну она не видела. Но потребность увидеться жила в ней и росла, как растет неутоленная жажда. Вспоминая все, что произошло между ними, Наталья испытывала невыносимо жгучий стыд и думала, что первое, что она должна сделать, — это броситься Агнии Астафьевне в ноги и просить прощения. Она говорила про это и Алене, и Капитолине Аркадьевне, и дяде Петру, который иногда приходил как связной и говорил в ответ, что это все пустое, сестра все понимает, зла не держит и любит Наталью не меньше родной дочери, а Султанчика больше жизни.

Однако слова не утешали Наталью. Поэтому вчера, когда один из связных сказал: «Аптекарша спрашивала о вас, особенно про сыночка, говорила — скучает», Наталья мигом собрала Султана и, отпросившись у Капитолины Аркадьевны, пошла вместе с Аленой в село.

Увы, они пришли не вовремя, попали на гулянку, которую затеяли в доме Агнии Астафьевны несколько внезапно нагрянувших немецких офицеров и жандармов. Хозяйке ничего не оставалось, как проявлять «гостеприимство». Немцы пили крепко, правильнее сказать — глушили стаканами, заливая злость и страх, вызванные недобрыми для них вестями из-под Москвы.

При виде Натальи с сыном и Алены Агнию Астафьевну чуть не хватил удар. Но сознание мгновенно выросшей опасности помогло взять себя в руки, и она успела сказать быстрым свистящим шепотом:

— Сюда, через провизорскую, в спальню… Затаитесь. Если что — вернулись от тетки, гостили в Дворице.

Она едва закрыла за ними дверь, как в сени вышел костлявый жандарм и спросил, кто пришел. Агния Астафьевна нарочито громко ответила:

— Свои. Дочь с племянницей.

— О!.. — осклабился костлявый, но она не дала ему говорить, взяла под локоть и, крепко держа, чуть ли не втолкнула в горницу.

Немцы, увидев их вдвоем, загоготали, однако гауптман, бывший среди них старшим, что-то сказал, и они умолкли, уставившись пьяными, блестящими глазами. Костлявый жандарм тотчас же объявил про дочь и племянницу. Гауптман резко подскочил:

— Фрау Агния, пусть они выйдут к нам.

— Они устали с дороги…

— Мы снимем с них усталость! — хохотнул другой офицер, обер-лейтенант с длинным костистым лицом.

Агния Астафьевна метнула в него сердитый взгляд и резким движением сбросила со своего плеча руку гауптмана.

— Простите солдат, — сказал гауптман, тоже сердито посмотрев на обер-лейтенанта, и тот, уже близкий к тому состоянию, когда, как говорят, и море по колено, дурашливо задрав руки, гаркнул:

— Пардон, фрау, мерси, медам!

— Пхошу вас, господа, пусть отдохнут с дохоги, потом пхигласим, — мягко картавя, произнес дородный, с холеным, красивым лицом, седоватый мужчина, на левом рукаве жандармского кителя которого белела повязка.

— Браво, герр Волковский! — воскликнул гауптман. — Мудрый совет! Прошу, господа, выпьем за нашего гостя герра Волковского.

Все закричали «гип-гип-ура» и выпили. Сосед Волковского справа чмокнул его, а слева был стул Агнии Астафьевны, усаженной между Волковским и гауптманом. Она вдруг подумала, что этот «герр Волковский», видать, не просто жандарм, а какая-то важная птица.

— Благодахью, господа, благодахью, — кивал он головой, восприняв тост как должное.

Он явно мог позволить себе быть на равных с немцами, Агния Астафьевна уже не сомневалась в этом. Он корчил чопорного аристократа, пил, отставив мизинец, мелкими глотками. Наверное, поэтому и разозлилась, спросила, ехидно усмехнувшись, по-белорусски:

— Ну, они-то понятно с чего пьют, а мы с вами? Не пора ли нам бежать с их корабля?

Волковский округлил глаза, его лицо покрылось красными пятнами, на лбу заблестела испарина. Он открыл рот, но Агния Астафьевна не дала вымолвить слова, сказала с бесшабашной, злой решимостью:

— Испугались, господин жандарм? Не бойтесь, я проверила, в своем ли вы еще уме. Молодец, пока не пропили.

Волковский икнул и, словно свалив гору с плеч, захихикал дребезжащим смехом.

— Но должен сказать, ясновельможная Агния Астафьевна, остхо шутите, чуть сехдце не хазохвалось.

— Как же это вы с таким тонким сердцем взялись за тяжелую работу?

— О, дохогая пани, у чехта спхосили: «Почему ты служишь в аду?» — и он ответил: «Мой хай там, где спокойна моя душа».

— Ну, если так… — сказала Агния Астафьевна и, пожав плечами, спросила: — А чем занимались прежде?

По тонким губам Волковского пробежала усмешка.

— Был фотогхафом, — ответил он.

Агния Астафьевна, не сводя с него охотничьим азартом горящих глаз, хотела сказать, что все-таки не может представить, как фотограф стал жандармом, должны же быть какие-то причины… Но тут к ней нагнулся гауптман.

— Фрау Агния, — сказал он, — мы ревнуем, — и, посмеявшись, прибавил: — Без женщин нет веселья. Может быть, вы позволите пригласить ваших девушек?

Вскочили готовые ринуться в комнаты обер-лейтенант с костистым лицом и костлявый жандарм, одобрительно зашумели другие. Агния Астафьевна быстро поднялась.

— Я сама. Одну минуточку, господа.

Она торопливо прошла в спальню, где Наталья и Алена сидели, обнявшись, на краешке кровати. Султан спал, фитиль в керосиновой лампе был прикручен.

— Девочки, придется выйти, — сказала Агния Астафьевна, и голос ее дрогнул. — Иначе ворвутся…

Наталья и Алена, вскочившие, едва она появилась, тревожно переглянулись.

— Пьют, сволочи, справляют тризну по разбитым под Москвой…

— Как разбитым? — перебила Наталья.

— Вы до сих пор не знаете?

— Мы ничего не знаем, мама, — сказала Алена.

Агния Астафьевна взяла их за плечи, привлекла к себе и быстро зашептала:

— Разбили их под Москвой, погнали! Бегут они, гонят их наши, как зайцев… Девочки мои милые, будьте умницами, стисните зубы, чтоб ничего не заподозрили, — прибавила она, целуя их.

Наталье стало необыкновенно легко и радостно, она почувствовала себя на седьмом небе, в волшебном царстве, в котором Агния Астафьевна, милая, ласковая тетя Агаша, была доброй феей, и что бы ни предстояло теперь, все нипочем, если она будет рядом.

— Идемте, — засмеялась Наталья.

Но Агния Астафьевна остановила ее.

— Успокойся, — сказала она. — Главное — выдержка. Спокойствие и выдержка. Мы должны играть ими, не они нами.

Наталья ответила: «Ясно», Алена сказала: «Хорошо», и они вышли как были, в простеньких темных платьицах, в валенках и в выцветших платочках, повязанных под подбородком.

Немцы встретили их восторженным ревом, каждый старался усадить рядом с собой. Обер-лейтенант с длинным костистым лицом потянул Наталью за руку, и она оказалась между ним и каким-то грузным офицером в расстегнутом кителе, напротив Агнии Астафьевны, гауптмана и Волковского. Гауптман принялся заигрывать с Аленой, он накладывал ей в тарелку закуски, наливал в стакан шампанское. Агния Астафьевна сидела прямо, в ее глазах отражались желтые огоньки от ламп, лицо чуть побледнело.

— За здоровье наших дам! — провозгласил гауптман.

Наталья едва пригубила вино и поставила стакан на стол, в то же самое мгновение ощутив на себе пристальный, сверлящий взгляд Волковского, который так и не донес свой стакан до рта. Он держал его на весу, застыв, будто статуя, и Наталью, когда встретилась с ним глазами, бросило в холодный пот. Кровь медленно отливала от ее лица, и так же медленно немели руки и ноги. Она даже не почувствовала, как обер-лейтенант тронул ее за локоть.

— Шпрехен зи дойч? — спросил он.

— Найн, — ответила вместо Натальи Агния Астафьевна. — Простите, господа, они все-таки с дороги, намерзлись, устали. Им, как видите, не до веселья.

— Нишаво, — сказал тогда обер-лейтенант по-русски. — Шампань, шнапс все эти ваш мороз и устали — фрр!.. — взмахнул он руками. — Как птица, хе-хе… Выпивайт, фрау!

— Спасибо, — тихо произнесла Наталья и заставила себя взять стакан и отхлебнуть глоток.

Жандарм напротив, Волковский, продолжал сверлить ее взглядом. Они, несомненно, когда-то встречались, он, как и она, силился припомнить, где и при каких обстоятельствах. Его холеное, круглое лицо было очень знакомым, и он… если он узнает, то все кончено.

Подумав об этом, Наталья перевела взор на Агнию Астафьевну, которая улыбнулась ей и, наклонившись к этому знакомому жандарму, что-то сказала. Жандарм задумчиво кивнул, потом улыбнулся. Агния Астафьевна рассмеялась. Она держалась так, будто искренне довольна всем, что происходит. Алена тоже ничем себя не выдавала, и надо было знать ее, чтобы увидеть в ее глазах затаенное внутреннее волнение.

— Тансовать! — объявил обер-лейтенант, кладя руку на плечо Натальи.

Она покорно поднялась, готовая и танцевать, и провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть лица жандарма. Но и он вскочил, галантно протянул руку Агнии Астафьевне. Гауптман пригласил Алену.

Наталья не слышала музыки, двигалась, как деревянная. Партнер, прижимая все теснее, жарко шептал в самое ухо, она машинально кивала. Лицо жандарма проплыло совсем рядом. Танец, казалось, никогда не кончится, это было танго, да, медленное танго… Еще немного — и Наталье стало бы дурно.

Но тут послышался голос Султана, он позвал: «Мама!» — и заплакал. Наталья разом очнулась, вырвалась из объятий обер-лейтенанта и пулей умчалась в спальню.

— У вас в доме хебенок, пани Агния Астафьевна? — спросил Волковский, продолжая ловко выделывать фигуры танца.

— Да, сын Наташи, племянницы.

— Дети — хадость и счастье дома, — закатил Волковский глаза. — А где ее муж?

— Не знаю.

— Жив?

— Одному богу известно, — вздохнула Агния Астафьевна.

— А… на фхонте, значит?

Агния Астафьевна кивнула. Она не заметила усмешки, скользнувшей по тонким губам Волковского.

— Выпьем, господа! — грохнул кулаком по столу обер-лейтенант, заскучавший без Натальи.

Гауптман, танцевавший с Аленой, вздрогнул, наступил ей на ногу. Алена закусила губу.

Обер-лейтенант выпил с грузным офицером.

Патефон умолк.

Волковский проводил Агнию Астафьевну на место, галантно отодвинул стул, поднес ее руку к губам. Она вдруг выдернула, сказала:

— Стучатся…

В ту же минуту в горницу ввалились староста Николай Миронюк и двое немецких солдат с автоматами на груди.

— Господа, эти патрульные, — кивком показал Миронюк на солдат, — ищут вас.

— В чем дело? — спросил гауптман.

Один из солдат подошел к нему, что-то шепнул на ухо. Гауптман в сердцах ругнулся и, кинувшись к вешалке, стал натягивать шинель, торопя остальных. Как нежданно немцы нагрянули, так неожиданно и умчались. Их будто сдуло ветром.

Агния Астафьевна в изнеможении опустилась на стул. Алена села рядом, прижалась к ней. Она вся дрожала.

— Крепко пировали, — сказал Миронюк, обводя стол суровым, из-под насупленных бровей, взглядом. — А где Наталья? — спросил он после недолгого молчания. — Тоже пришла?

— Пришла, — слабым голосом отозвалась Агния Астафьевна. — Свалились, как снег на голову, с внучком… Ох, и натерпелись мы, Николай!..

— Выпьем, и враз полегчает, — ухмыльнулся Миронюк. Поднес к носу бутылку с немецким шнапсом и сморщился. — Фу, воняет… Спиртом-то угостишь?.. Зовите Наталью, хочу поглядеть!

Наталья вышла бледная, с трясущимися руками, и первое, что она спросила, едва поздоровавшись с Миронюком: кто был тот жандарм, с которым Агния Астафьевна танцевала?

Агния Астафьевна встрепенулась.

— А что? — сказала она, тоже бледнея. — Ты его знаешь? Прежде он был фотографом.

— Фотографом? — переспросила Наталья. — Ну да, фотографом в Кобрине… Я узнала его. Он меня, кажется, тоже.

— Как узнала?

— Фотографировал нас. Незадолго до войны. Когда Султану исполнился год.

В тот же вечер Миронюк сказал, что Наталья с сыном и Алена должны поскорее вернуться в госпиталь. К утру, сказал он, чтоб их не было в селе. Госпиталь, видать, придется переводить на новое место, усилить его охрану. Это решат те, кому положено, а им на первый случай нужно прекратить всякие хождения из госпиталя. Если жандарм что заподозрил, то ниточку, за которую он ухватился, надобно оборвать.

— Да, — сказала Агния Астафьевна, — он ведь может разыскать в своих архивах негативы и передать немцам как доказательство.

— На это уйдет не меньше трех-четырех дней, — ответил Миронюк. — Мы многое успеем, если не терять головы и действовать не наобум. Дадим знать кому следует.

Наталья и Алена покинули Вербовичи в глухой тьме, за час до хмурого декабрьского рассвета. Положение, как видно, действительно создалось тревожное, ибо через несколько дней партизанский госпиталь сняли с обжитого места. Он перекочевал на десяток километров в сторону, в лес, который называли Горбовичским и в котором партизаны приготовили несколько утепленных блиндажей и землянок. В Вербовичи стал ходить только один человек — лесник Яким Яковлевич. Другие связи осуществлялись через дядю Петра, брата Агнии Астафьевны.

Все эти дни и ночи Миронюк и Агния Астафьевна жили как на иголках. Нервы были напряжены до предела. Но все оставалось по-прежнему, гауптман, вызывая к себе в комендатуру, встречал любезной улыбкой. Неужели, думала Агния Астафьевна, он ничего не знает? Неужели Волковский не дал ему знать? Может быть, он все-таки не узнал Наталью и тогда все страхи напрасны?

Но нет, Волковский узнал Наталью, он отличался цепкой профессиональной памятью на лица и, вернувшись в Кобрин, отыскал негативы и отпечатал фотографии. Еще со времен первой мировой войны работавший на немецкую разведку, он раскладывал перед собой снимки, на которых «племянница» (так он стал называть Наталью) была запечатлена с красным лейтенантом и красным подполковником, и думал, что не все так просто, как кажется на первый взгляд, и если забросить сети поглубже, то улов может оказаться необычайно богатым. «Сети должны быть с мелкими ячейками и достаточно большими. Ставить их надо не спеша, полегоньку-потихоньку, — усмехался Волковский, — и тогда в моих руках окажутся не только «племянница» со своей «теткой», а все, кто стоит за ними. Играть будем по-крупному, ва-банк!..»

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Обозленные тем ударом, который они получили под Москвой, гитлеровцы усилили террор на оккупированных землях. В приказах и распоряжениях «Оберкоммандовермахта» — верховного главнокомандования вооруженных сил — и в директивах и установках рейхсфюрера СС Гиммлера особо отмечалась необходимость уничтожить большевистские подпольные организации и «коммунистическое повстанческое движение», не останавливаясь перед тем, чтобы «очистить от населения… территории». «Человеческая жизнь на Востоке ничего не стоит», — цинично повторяли на все лады гитлеровские заправилы, и в соответствии с этим утверждением действовали бесчисленные эйзантц- и зондеркоманды, творя невиданные и неслыханные зверства.

Но не сломить было волю советских людей, самоотверженная, героическая борьба которых в гитлеровском тылу не затихала ни на один миг. Презрев все трудности и самую смерть, они продолжали бить ненавистных захватчиков, и по-прежнему взлетали на воздух фашистские грузовики с военным снаряжением и продовольствием, летели под откос эшелоны с боевой техникой и живой силой, вспыхивали гигантскими кострами склады, аэродромы, ремонтные мастерские и уничтожались штабы, комендатуры, гарнизоны.

В дни и недели, когда время, прощаясь с зимой, торопилось навстречу весне, происходили коренные изменения в методах руководства и управления всем партизанским движением. В Москве был создан его Центральный штаб, и теперь вопросы обеспечения оружием, боеприпасами, обмундированием и продовольствием решались много легче. Теперь для связи использовались не только рации, но и самолеты, сновавшие между партизанскими соединениями и Большой землей. Как и воины регулярных подразделений Красной Армии, партизаны во все возрастающей степени ощущали заботу партии, правительства и народа. Как и бойцы регулярных войск, они принимали присягу.

«Клянусь, — говорилось в партизанской присяге, — беспощадно мстить врагам за сожженные города и села, за смерть и невинно пролитую кровь женщин и детей, отцов и матерей, за поруганную землю. Никогда я не сверну с избранного пути, всегда и везде буду уничтожать немецких захватчиков смело, бесстрашно, твердо, решительно и беспощадно».

Принял присягу и отряд Давлята. Комиссар Гуреевич объявил перед строем, что с сегодняшнего дня имя отряда «Знамя дружбы»; он будет входить в партизанскую бригаду «Красная звезда» и действовать, как и прежде, вместе с другими отрядами на территории Полесья. Командует бригадой товарищ Т., комиссар товарищ М. На первых порах в целях конспирации лишь немногие знали, что Т. — это Николай Петрович Тарасевич, а М. — Михаил Васильевич Мартынов.

— Все, брат Осьмушка, кончилась самодеятельность! — сказал Клим Пархоменко, вернувшись после принятия присяги в жарко натопленную хату. Он был доволен и сиял радостной улыбкой.

— Да, братец, теперь дела пойдут, — в тон ответил Махмуд Самеев. — Коль скоро нас возглавил сам маршал Ворошилов, мы не хала-балам, мы — сила!

— Глядишь, еще и увидим тут Ворошилова.

— Ай, донбасская каланча, если бы это случилось!..

— Ну, допустим, случится. И что сделаешь?

— Как водится, сперва доложусь по уставу, а потом… потом… О, потом…

— Что потом? — засмеялся Клим.

— От настроения маршала будет зависеть, — без тени улыбки ответил Самеев.

— Допустим, будет хорошее, веселое будет.

— Тогда, брат Каланча, изложу ему просьбу.

— Какую?

— Попрошу отпустить дней на пять к молодой жене. Скажу, что за эти семь-восемь месяцев мы отсырели в лесу, вконец заржавели, скажу, товарищ маршал!

Клим захохотал, от избытка дружеских чувств хлопнул Самеева по плечу так, что тот зашатался.

— Браво, Осьмушка, молодец! Будь я на месте маршала, в тот же миг отправил бы тебя к жене самолетом. Но вдруг ее не окажется дома?

— Как это не окажется дома? Куда она пойдет с маленьким ребенком?

— Ребенком?!

— А что? Или, ты думаешь, перед войной я напрасно ездил в отпуск? Плохо варит твоя башка, Каланча!

Клим опять засмеялся и спросил:

— Но все-таки откуда ты знаешь, что она родила?

— Во сне видел, брат, и веришь, сам удивился: родила сына и на целых пять кило. Вот какие чудеса!

Клим повалился от хохота на топчан. Махмуд Самеев оставался невозмутимым.

— Ой, не могу!.. И впрямь чудеса! — заливался Клим, утирая выступившие на глазах слезы, а Махмуд покачал головой, вздохнул и сказал:

— Одного только боюсь…

— Чего? — сквозь смех спросил Клим.

— Если сейчас тянет на пять кило, то каким вырастет? Боюсь, вымахает, как ты, с каланчу, мне тогда взбираться на табурет, что ли, чтоб с ним разговаривать?

— Нет, Осьмушка, для чего табурет? Понадобится — скажи: «Возьми меня на руки, сынок, есть разговор».

— Ишь ты, — воскликнул Махмуд и прыснул. — А может, для опыта прорепетируем? Возьми меня на руки, Каланча, есть разговор.

Клим сделал вид, что хочет сгрести его в охапку. Махмуд со смехом увернулся… и тут вдруг вбежал Тарас, закричал:

— К оружию! К оружию!..

— Что случилось? — схватились за автоматы друзья.

— Немцы идут, говорят, окружают! — прокричал Тарас и умчался.

Весть об этом поступила с дальних партизанских постов. Согласно донесению немцы двигались на Хильчиху с трех сторон, тремя моторизованными колоннами. Открытой оставалась лишь западная околица села, примыкавшая к лесу. Немцы либо не решились двигаться через чащу, либо — и это, пожалуй, ближе к истине — полагали, что партизанам не уйти через густые и топкие болотистые заросли. Как видно, гитлеровские командиры считали, что главное — отрезать их от переправ через реку Случь.

Давлят предвидел такой вариант немецкого наступления, и партизаны с помощью населения давно уже соорудили на наиболее топких участках леса гать, под которую подложили мины, чтобы взорвать за собою. Отряд мог уйти хоть сейчас. Но прежде нужно эвакуировать население, несколько сот людей с самым необходимым скарбом и со всей живностью, какую имели. Для этого требовалось не менее суток. Значит, сутки надо держаться, надо вести бой, и тут важно, очень важно не распылять силы, суметь маневрировать.

Расстелив на столе план местности, составленный с помощью учителя Бориса Федотовича Знаменского, Давлят мысленно вводил свои силы в бой то на одном участке, то на другом.

— Эх, нам бы пару орудий! — произнес он, не поднимая головы.

— Самоходку ж имеем, — сказал Гуреевич.

— Снарядов к ней мало, — вздохнул Давлят, глянув в окно, метрах в двухстах за которым стояло самоходное орудие, отбитое у немцев и отремонтированное сельскими умельцами во главе с Федотычем.

— Да и бензину кот наплакал, — подал голос старшина Василий Егоров.

— Но до подлеска хватит? — спросил Давлят.

— Хватит, товарищ командир, — ответил старшина.

— Перевезите туда, подготовьте к бою!

Давлят решил встретить гитлеровцев плотным огнем на всех трех направлениях. Группу бойцов он откомандировал и на западную околицу — для того чтобы вместе с людьми из отряда самообороны обеспечили эвакуацию населения и отбивали попытки немцев сунуться с этой четвертой стороны, если все-таки решатся. Исключать такую возможность нельзя, сказал Давлят, и все согласились. Другая группа, чуть поболее взвода, во главе с начальником штаба Карпенко, оставлялась в качестве резерва.

Поставив командирам групп задачу, Давлят сказал, что его КП будет находиться на пригорке в подлеске, близ самоходного орудия. Телефонную связь обеспечивает Петя Семенов, устные приказы будут передаваться через Тараса. Эвакуацию населения организует товарищ Знаменский.

Слово «товарищ» Давлят произнес подчеркнуто официально, и старый учитель расправил плечи и сказал:

— Будет исполнено! Уже собираются.

Бой был скоротечным, но кровавым. Немцы имели дивизион 75-миллиметровых орудий и обстреливали не только позиции отряда, но и село. Давлят ввел в бой самоходку, когда они усилили натиск, чуть было не прорвавшись. Немцы отступили. Павшие на землю сумерки не дали им возможности повторить атаку. Установилось относительное затишье.

Тьма затрудняла эвакуацию жителей, поэтому партизаны всю ночь оставались на своих местах. К черному, беззвездному небу то и дело взлетали цветные ракеты, озаряя все вокруг одинаковым мертвенным светом. Иногда там или тут грохал выстрел. Со стороны села несло гарью. От перепаханной снарядами земли пахло сыростью и гнилью.

С утра немцы обрушили на Хильчиху ураганный артиллерийский огонь. Село запылало. Хата Тарасова дяди, в которой еще вчера располагался штаб отряда, сгорела в течение часа, от нее осталась лишь печная труба. Зазиял черными ранами и дом учителя Знаменского, но флаг, ярко-алый стяг, водруженный над ним в радостный день Октябрьской годовщины, по-прежнему реял на ветру. Он словно бы вырывался из клубов черного дыма, или, наоборот, дым рассеивался возле него, чтобы был виден далеко окрест…

Гитлеровцы повторяли атаки с бешенством опьяненного запахом крови зверя. Потери их были велики, но они не считались с этим. Сражение продолжалось до сумерек, багровых от пожарищ.

Отряд тоже понес большие потери. Были и убитые, и раненые. Погибли командиры групп Карпенко и Сопроненко, тяжело ранило старшину Василия Егорова. Трое бойцов — артиллерист Андреич, лучший стрелок Максаев и пулеметчик Горячев — исчезли бесследно.

— Что делать, комиссар? — спрашивал, нервно расхаживая по короткому склону пригорка, Давлят.

— Черт-те знает, куда подевались, — пожал плечами Гуреевич. — Андреич живьем бы не дался.

— А Максаев? Горячев?.. Я в каждого верю, в каждого! Даже если схватили, не выдадут. Но нам надо уходить. Завтра уже никто не уйдет.

— Да, я понимаю. Жаль, конечно, но иного выхода нет. Основную задачу все-таки выполнили — никого из жителей не осталось, все уже в лесу. Лес поможет укрыть понадежней. Так что давай командуй отход!

Отряд покинул Хильчиху поздней ночью.

По небу бежали тучи, то скрывая, то открывая редкие звезды. Мороз уже не держался, снег раскис, превратился в темное, грязное, хлюпающее месиво. С веток деревьев падали капли воды. Одежда промокла насквозь. Люди шли нахохлившись, с трудом передвигая ноги и часто останавливаясь потому, что приходилось вытаскивать из грязи и толкать повозки, на которых увозили раненых.

— Сглазили нас, браток, — ворчливо произнес Махмуд Самеев, шагая, как всегда, рядом с Климом.

— Да, брат… Мечтали о встрече с маршалом, а вышло месить эту грязь.

— Ты, Каланча, пожалуйста, не скули. Скажи спасибо, что живыми остались. Если, брат, уцелеем, то любую мечту поймаем за хвост.

— Да-а, жизнь — это счастье… Тьфу-тьфу, чтоб обратно не сглазить, везет нам с тобой, Осьмушка!

Над деревьями вдруг взлетела желтая ракета, описала, оставляя дымчатый след, большую дугу и погасла. Все мгновенно опять погрузилось во тьму. Всхрапнули испуганные лошади.

Отряд остановился. Давлят и Гуреевич стали ждать донесение от дозорных. Было тихо, так тихо, что услышали крик далекой совы…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Куда подевался Андреич с товарищами? Неужели угодили к немцам? Но как? Когда? В каком состоянии? Эти вопросы не давали покоя многим бойцам. Даже те, кто два дня сражался с ними бок о бок, не могли ответить, каким образом их не стало рядом.

И сам Андреич, который оказался в плену — сидел с товарищами в каком-то темном, сыром подвале, — все время возвращался мыслью к тому, из-за чего они попались. Они хотели сделать как лучше, думали зайти фрицам во фланг и внезапным огнем обратить их в бегство. Уже начинало смеркаться, замысел должен был удаться. Но когда пробрались и залегли в лощинке, изготавливаясь к стрельбе, на него вдруг свалился кто-то тяжелый и схватил за горло. Он силился вырваться — не сумел. Набежали еще солдаты, скрутили его, связали и, что-то лопоча, потащили, как куль, в свой штаб. Таким же образом взяли и Максаева, и Горячева.

— Что же теперь будет? — вздыхал Максаев.

— Капут будет, только и всего, — отвечал Горячев.

— Не торопись, Володь, до капута много времени. Еще проверят, какие мы с тобой солдаты, настоящие или из дерьма, — усмехнулся Андреич.

— Скорей бы прошла эта проверка, — сказал Максаев.

— Э, братец, да ты, никак, трусишь? — глянул на него Андреич. — Трусостью не оборонишься, вздернут за милую душу в первую очередь.

Максаев поднял свои большие глаза с красными от двух бессонных ночей белками.

— Хочешь спросить, что делать? — сказал Горячев. — Стой и молчи!

— На ногах удержись, не падай к ногам врага, — прибавил Андреич и, помолчав, закончил ласковым, уговаривающим тоном: — Тут, дружок, дело такое — страху в глаза гляди, не смигни, а смигнешь — пропадешь.

Максаев опустил голову.

Загремели засовы, тяжелая дверь со скрипом отворилась, и солдаты схватили Андреича и его товарищей, выволокли по скользким каменным ступенькам наверх, бросили в кузов крытой брезентом машины и повезли в неизвестном направлении.

Древний Кобрин. Теперь он лишился своего прежнего очарования. Следы войны — руины и пепелища — бросались в глаза на каждой его площади и улице. Окна многих домов были заколочены фанерой или зияли черными провалами. Берега канала обезлюдели, канал не работал, и стояли у причалов, гнили, покачиваясь на темной воде, бесхозные лодки и баржи. Жизнь в городе едва теплилась, оживленно было лишь в центре, заполненном в основном эсэсовскими офицерами и солдатами. Обыватели старались появляться на улицах как можно реже. Из гражданских, ц и в и л ь н ы х, как стали говорить, заведений работали несколько магазинов, мастерских, ресторанов и кафе, открытых предприимчивыми дельцами.

Продолжал держать фотомастерскую — а т е л ь е  и Волковский. Сам он выходил к клиентам редко, разве только к особо важным: все работы выполняли наемные мастера. А т е л ь е  было открыто с раннего утра до позднего вечера, в его витрине красовались искусно исполненные фотопортреты и групповые снимки немецких офицеров и чиновников; был даже портрет генерала с моноклем в левом глазу. Немцы любили фотографироваться, Волковский солидно прирабатывал, жил припеваючи.

— Вы сохраняете наши образы для потомков, которым предстоит изучать нашу эпоху как период великих исторических свершений, — польстил Волковскому некий напыщенный чиновник.

Почтительно проводив его до дверей  а т е л ь е  и презрительно усмехнувшись вслед, Волковский сказал мастерам:

— Видите, сколь высока холь истинного фотогхафа? Настоящий фотогхаф сходни художнику.

Но мастерство фотографа, как было сказано, давало лишь приработок, а основные доходы приносили другие художества, в которых он давно преуспел. Решив сыграть с Натальей по-крупному, Волковский принес негатив и фотографии своему непосредственному шефу, инспектору полиции безопасности и СД Зингеру, тому самому оберштурмбанфюреру, который руководил «акцией устрашения» в селе Березовичи.

Вскоре Зингер вызвал Волковского.

— Мы распространили фотографии семьи советского офицера среди наших людей, — сказал он, расхаживая по кабинету с заложенными за спину руками. — Посмотрим, может быть, удастся нащупать другую нить.

Волковский поднялся с мягкого, обитого нежно-зеленым шелком музейного стула с высокой спинкой и на гнутых ножках.

— Господин инспектох, я увехенно заявляю, что женщина на фотогхафии и племянница фахмацевта в дехевне Вехбовичи одно и то же лицо. Как я полагаю…

— Не нервничайте, герр Волковский, — перебил Зингер. Он снял пенсне и, близоруко щурясь, принялся протирать белоснежным платочком стекла. — Ваши соображения мне хорошо известны и по достоинству оценены. Садитесь. Как говорят русские, в ногах правды нет. — Он водрузил пенсне и сел за свой письменный стол, тоже старинной и тонкой работы. — Племянница и сама фармацевт от нас не уйдут. Мы должны выявить их связи с большевистским подпольем и партизанскими бандами. Ведь вы не станете отрицать, что офицеры с вашей фотографии могут быть до сих пор живы и, вполне возможно, держат нас с вами на прицеле.

Зингер улыбался, но маленькие злые глаза холодно блестели под тонкими стеклами пенсне. Волковский не смог выдержать его колючего взгляда и потупился. Только многолетний опыт помог не выдать поднявшейся в душе бури, ибо Зингер изложил его, Волковского, мысли, выдав за свои. Изложил почти теми же словами и теперь, как удав, ждет реакции… Мысленно покрыв его крепким словцом, Волковский после сознательно затянутой паузы сказал словно бы в раздумье:

— Видимо, вы, господин инспектох, пхавы. Все может быть. Пхизнаться, я не додумался бы. Извините, мы маленькие люди. Возможности ваш вахиант откхывает воистину колоссальные.

Зингер был доволен.

— Мы уже предприняли кое-что, — сказал он и, вызвав адъютанта, спросил, доставлен ли пакет из Лунинец.

— Так точно, — ответил адъютант, молодой бравый гауптшарфюрер, и передал черную папку с тисненым орлом.

Зингер открыл ее, отложил в сторону три фотографии, просмотрел бумаги, на одной что-то черкнул толстым синим карандашом, затем вернул папку адъютанту и, отпустив его, показал фотографии Волковскому. Это были снимки Андреича, Максаева и Горячева.

— Что вы скажете?

— Любительская мазня, — пожал плечами Волковский.

— Это не имеет значения. Обратите внимание на лица. Вам никто из них не знаком?

Волковский ответил, что видит впервые. Зингер пояснил: партизаны, захвачены в деревне Хильчиха, двое из них бывшие красноармейцы, служили, как удалось установить, в частях, которые были разбиты летом прошлого года в этих местах.

— Надеюсь, они нам кое-что прояснят. Вы можете, герр Волковский, встретиться с ними завтра.

«Зачем? — подумал Волковский. — Для какой цели?» Меньше всего желал он присутствовать при допросах в гестапо и, решив отвертеться, сказал: «У меня завтра дела», — но Зингер пренебрежительно махнул рукой.

— Постарайтесь закончить до вечера. — Он поднялся и, усмехаясь, прибавил: — СД и СС не абвер, герр Волковский. Привыкайте работать не только в перчатках.

Волковский вскочил, сперва вытянулся, как положено перед старшим воинским начальником, потом низко поклонился, как кланяется робкий батрак грозному хозяину.

Допрос проводили в глубоких подвалах того же особняка, в котором находилось гестапо. Толстые стены не пропускали стонов и воплей истязуемых, кровь легко смывалась с цементного пола.

Волковский примостился у дальнего конца длинного стола, за которым расселись четверо гестаповцев.

— Господин оберштурмбанфюрер просил вас быть внимательным, — сказал один из них, маленький и толстенький, круглый, как шар.

Волковский кивнул.

Первым ввели Андреича и сказали, чтоб садился на табурет, привинченный к полу посреди комнаты. Андреич щурился от света яркой лампы. Его было трудно узнать. Лицо в кровоподтеках, глаза заплыли, одежда разорвана, руки связаны, рыжеватая борода и русые волосы на голове висели клочьями.

— Если сяду, не смогу встать, — угрюмо проговорил он. — Лучше постою.

— Вглядитесь в эти фотографии, — сказал толстенький, круглый гестаповец. — Не торопитесь… Рассмотрели? Вы их, конечно, всех знаете?

С фотографии на Андреича смотрело родное и близкое лицо командира отряда Давлята Сафоева. «А эти, — промелькнуло в мозгу, — наверное, его жена, сын, родственники или соседи, старшие начальники — подполковник и батальонный комиссар». Андреич ощутил, как оборвалось сердце, он пошатнулся.

— Знаете?

— Ни-ко-го, — по слогам ответил Андреич.

— Жаль, жаль! Придется, как видно, освежить память, — сказал гестаповец и нетерпеливым жестом приказал увести.

Андреича выволокли в смежное помещение. Тут же ввели Горячева. Он тоже едва держался на ногах, его лицо тоже было в кровоподтеках, сломанная при пытках, четырех за неделю, правая рука висела на перевязи из грязной веревки. Разговор и с ним оказался коротким, и он никого не узнал и был уведен вслед за Андреичем.

В том помещении пытали, глухие удары доносились даже сквозь плотно закрытую, толсто обитую дверь. Волковский сцепил под столом ладони.

Втащили третьего бойца, Максаева, — сам он не мог идти. Усадили на табурет, один из конвоиров держал за плечо. На лбу запеклась кровь, лицо вспухшее, синее. Он обвел воспаленными глазами гестаповцев и задержал взгляд на Волковском.

— Узнали? — подкатился к Максаеву круглый гестаповец.

— Снимал нас… — с трудом разжал Максаев разбитые губы.

— А про это что скажете? — сунул гестаповец ему под нос семейные фотографии Давлята, и у Максаева похолодело внутри.

Он мог бы назвать любого, кто был на снимке. Он мог сказать, что вот этот мужчина — названый отец и тесть их командира, а эта женщина — теща; эта, молодая с ребенком, — жена; подполковник — командир бывшего полка Тарасевич, а фамилия комиссара Мартынов. Он мог даже назвать тестя и тещу по имени-отчеству: Максим Макарович и Оксана Алексеевна. А жену командира, лейтенанта Сафоева, зовут Наталья Максимовна…

— Узнали?

Максаев закрыл глаза. Гестаповец тряхнул его за плечо. Тело резануло острой болью.

— Узнали? Это подполковник Тарасевич, это комиссар Мартынов, — тыкнул гестаповец пальцем. — А кто это? — ткнул он в лицо лейтенанта Сафоева. — Фамилия? Имя?

Максаев посмотрел на Волковского: этот гад назвал подполковника и комиссара, он, больше некому — ни Андреич, ни Горячев их не знали.

— Он фотографировал, зарабатывал… пусть скажет.

— Я тебя спрашиваю! — взвизгнул гестаповец.

По знаку другого, сидевшего в центре стола с непроницаемо каменным лицом, дверь, за которой пытали, распахнули, и в помещение ворвался дикий, нечеловеческий вопль Горячева, от этого вопля Максаева бросило в дрожь. Горячев застонал. Потом простонал Андреич. Опять Горячев… Максаев тяжело задышал.

— Ну?! — рявкнул гестаповец.

— Знаю, — прохрипел Максаев.

Дверь тут же плотно закрыли, стоны не стали слышны. Толстый гестаповец снова сунул Максаеву под нос фотографии и неожиданно добродушным тоном сказал:

— Кто же это?

— Наш бывший командир роты, лейтенант Сафоев… — Максаев ощутил, как пробежал по спине холод, и попытался встать с табурета, но сил не хватало.

— Сиди, сиди, — все так же добродушно произнес гестаповец, дотронувшись до его плеча. — Ответишь еще на два вопроса, и мы отправим тебя к врачам. — Он глянул на того, который сидел в центре стола с непроницаемо каменным лицом. Тот слегка наклонил голову. — Вопрос первый: кто из этих, с фотографии, еще жив?

— Все, — ответил Максаев.

— Где они?

Максаев на мгновение закрыл глаза. Холод, который снова пробежал по его спине, охватил, как тисками, голову. Максаев знал, что ответ на этот второй вопрос может стоить ему жизни, но он уже преодолел минутную слабость и ответил с неожиданным для гестаповцев раскатом в голосе:

— Сражаются на войне.

Круглый гестаповец попятился, остальные, в том числе и тот, с каменным лицом, в изумлении подняли брови.

— Сражаются, поняли? Все сражаются! — торжествующе закричал Максаев и, словно подхваченный ветром, сорвался с табурета, подбежал к столу и плюнул гестаповцу в лицо, на котором успел увидеть вместо каменной маски страх.

В следующее мгновение грохнул выстрел, показавшийся ударом грома, и Максаев рухнул лицом и грудью на стол.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

К своей досаде и к досаде Волковского, который все же надеялся хоть что-нибудь урвать, оберштурмбанфюреру СС Зингеру пришлось форсировать события. Он раскинул сети на большой территории, чуть ли не на все Полесье, но сети оказались дырявыми, и Зингер, вопреки первоначальному замыслу, приказал арестовать Николая Миронюка и Агнию Астафьевну. Непосредственным поводом для изменения решения послужили как бесследное исчезновение Натальи и Алены, так и провал Петра, брата Агнии Астафьевны, которого схватили на лесной проселочной дороге с медикаментами и зашитым в подкладку зипуна донесением. Из этого донесения Зингер узнал о существовании партизанского госпиталя, о том, что ожидается транспортный самолет, который должен доставить боеприпасы и вывезти тяжело раненных бойцов.

Зингер приказал найти госпиталь. Ни Агния Астафьевна, ни Миронюк, ни Петро, несмотря на чудовищные пытки, тайны не выдали. Но Зингер чувствовал, что вышел на правильный след. Опытная ищейка, он составлял картину из отдельных деталей и разрозненных сведений, находя им место в цепи своих логических построений. Кольцо вокруг госпиталя медленно сжималось. Многое решало время; у карателей его было больше, чем у партизан.

Горькая весть об арестах в Вербовичах дошла до партизанского штаба с некоторым опозданием. Командир бригады Тарасевич, комиссар Мартынов и Михайлов тотчас же склонились над разноцветной картой Полесья. Немцы дорого заплатили бы за эту карту, на которой красными, синими и зелеными штрихами, кружками, треугольниками и другими знаками нанесена вся обстановка, отмечены и места дислокации отрядов бригады, и гитлеровские опорные пункты, их аэродромы, гарнизоны, крупные склады и пункты, в которых действовали подпольные партийно-советские организации.

Михайлов, озабоченный судьбой госпиталя, сказал, что надо приказать одному из ближних отрядов помочь госпиталю перебраться на новое, более безопасное место. Горбовичский лес, подчеркнул Михайлов, теперь, после того как оставили Горбовичи и Хильчиху, тоже под угрозой.

— Вот Горбовичи — Хильчиха, вот Дорохово, близ которого госпиталь, — ткнул он волосатым пальцем в карту. — Как видите, рукой подать.

Тарасевич и Мартынов не отрывали глаз от карты. Водя по ней карандашом, Тарасевич сказал:

— В округе Дорохово три наших отряда. На востоке, километрах в сорока пяти, стоит Недзвецкий, на севере — Бутко, он ближе всех, двадцать — двадцать пять километров, но дорога тяжелая — болота, озера… Сафоев мог бы, он в тридцати пяти километрах западнее, да еще не отдышался после Хильчихи.

— Пусть Бутко посылает людей, дорога-то ими хожена, — сказал Мартынов.

— Я тоже считаю — пройдут, — согласился с ними Михайлов.

— Тогда решено, — ответил Тарасевич. — Сейчас снарядим гонца с приказом.

Михайлов вытащил из внутреннего кармана пиджака бумагу и, протянув Тарасевичу, сказал:

— Список персонала и раненых Миронюк передал за день до провала. Держите у себя. Теперь вам придется непосредственно заниматься эвакуацией тяжелораненых.

Рука Тарасевича, когда он пробегал глазами список, вдруг дрогнула, и на лице его появилось выражение растерянности. «Наталья Максимовна Сафоева, медсестра, жена красного командира, с сыном», — прочитал он.

— Что, не разбираете почерк? — спросил Михайлов.

— Н-нет, разобрал, — севшим от волнения голосом проговорил Тарасевич и поспешно передал список Мартынову.

Комиссар, едва увидев в списке Наталью, тоже услышал, как в висках запульсировала кровь, и, глянув на Тарасевича, сказал:

— Если это она, если семья Сафоева, то это… это… это просто чудо!

— Чья? — спросил Михайлов.

Тарасевич объяснил, и Михайлов сперва непроизвольно посмотрел в список, словно желая убедиться воочию, а потом рассмеялся.

— Это действительно чудо из чудес, товарищи! — воскликнул он. — Какие только сюрпризы не подносит война! — Он встал и возбужденно прошелся по комнате. — Надо дать знать Сафоеву. Теперь я бы послал вывозить госпиталь его самого.

— Да, конечно, — задумчиво произнес Тарасевич, еще не справившийся с волнением. — Его самого…

Давлят торопил бойцов. Будь у него крылья, он полетел бы, как эти весенние птицы, что резвились над головой, прыгая с ветки на ветку, и носились по просторному, в серых кучевых облаках небу. Будь он один, он гнал бы коня, не разбирая дороги, так, чтобы ветер свистел в ушах. Он поспорил бы с ветром в скорости, если бы был один.

Но с ним и с двадцатью его бойцами шли три подводы, предназначенные для вывоза раненых, и лошади с трудом тянули их по раскисшей, топкой дороге; грязь цеплялась за колеса, от лошадей шел пар. Бойцам, сидевшим на подводах, то и дело приходилось соскакивать и вытаскивать их из вязкой жижи, подкладывая под колеса здесь же нарубленные ветви.

— Поднажмем, друзья, больше прошли, меньше осталось, — говорил Давлят и сам налегал плечом на боковину застрявшей подводы, глаза его возбужденно блестели.

— Торопится комбат, радуется, — шепнул Махмуд Самеев Климу Пархоменко.

— Я б тоже торопился, дружок, — сказал Клим. — Шутка ли — на такое свидание!

На задней подводе кто-то запел и смолк. Лес зеленел молодыми побегами, источал многообразные пьянящие ароматы. Но облака в небе быстро темнели, наливались дождем.

По карте до госпиталя, местоположение которого Давляту сообщили из штаба бригады, оставалось семь-восемь километров, и, как это всегда бывает, с каждым шагом и каждым метром нетерпение все более возрастало. Волнение Давлята доходило до предела, оно передалось бойцам, которые слезли с подвод, считая, что так будет легче лошадям. И хотя лошади по-прежнему шли с натугой, мокрые, словно после купания, все казалось, что они идут быстрее.

На всем пути Давлят высылал вперед дозоры, выслал и теперь, сказав, что если все в порядке, то пусть не возвращаются, а ждут на месте, то есть уже в самом госпитале.

Но не прошло и часа, как один из четверки дозорных вернулся и, трясясь и задыхаясь, закричал:

— Беда!.. Там беда!..

На Давлята будто обрушилось небо. Качнулись перед глазами деревья, он с трудом удержался в седле.

— Беда? Какая беда? Зачем? — сорвалось у него с языка, он пришпорил коня, и конь понесся как ветер.

То, что открылось Давляту и подоспевшим бойцам, вызвало ужас и гнев.

На небольшой поляне, окруженной с четырех сторон могучими вековыми деревьями, дымились головешки, холмики и воронки, оставшиеся от домика лесничего и от тех блиндажей и землянок, в которых располагался госпиталь. Дым стлался низко, он был едким и смрадным, черного цвета. По всей поляне лежали окровавленные, изувеченные трупы, многие павшие были в нижнем белье, многие сжимали окостеневшими руками оружие. Нетрудно было определить, что здесь сражались упорно, до последнего дыхания, дорого отдавая жизнь, хотя и не видно ни одного вражеского трупа.

Бросив коня, Давлят тяжело ступал по этой развороченной поляне. Он шел, стиснув зубы, собрав в кулак всю свою волю, но на него было страшно смотреть — он враз почернел и осунулся, сморщился, как старик, глаза затянуло мутью.

«Опоздали… опоздал», — билась у него в голове мысль, пронизывающая острой болью все его существо. Он не хотел увидеть здесь Наталью ни живой, ни мертвой. Однако его тихо позвали: «Товарищ командир», — Махмуд позвал, — и он услышал каждым своим обнаженным нервом, потом резко повернулся и увидел.

Наталья сидела, раскинув руки, словно преграждая путь, у неглубокого хода в разбитый взрывом блиндаж. Окровавленный ватник ее висел клочьями, в крови были и голова с разметанными темными волосами, и восковое лицо с заостренным носом, и тонкая шея, руки и грудь. Позади нее лежали наполовину присыпанные землей четверо погибших раненых, но Давлят не увидел их, она, одна она, родная Наталья, была перед ним.

Давлят спрыгнул в углубление, взял ее, легкую, невесомую, на руки, вынес из хода и уложил на земле, из которой лезла пучками изумрудная зелень. Он закрыл ей глаза, провел ладонью по холодному лицу, стал гладить волосы, лоб, щеки, стал, сжимая плечи, приподнимать и смотреть, смотреть в застывшие, обескровленные черты…

— Родная, любимая, я виноват, — беззвучно срывалось с его белых, трясущихся губ, — опоздал, опоздал… Сглазили нас, ты боялась, что сглазят. Почему я тогда отнесся беспечно?..

Текли по его лицу слезы, Давлят не чувствовал их. Он нагнулся и поцеловал ее сине-черное веко. Он снова гладил ее лицо и опять беззвучно шептал:

— Где же наш Султан? Где он, наш наследник, наш родной, наш единственный? Одни были вы у меня — радостью, счастьем, надеждой, всем. Жемчужина моя, Ната, Наташа, друг! Прощай, мое солнце… Опоздал я, прости…

На груди у нее он нащупал что-то твердое, оказалось — пробитая осколком или разрывной пулей, с потеками загустевшей крови, записная книжка, а в ней лежала тоже пробитая и тоже в крови фотография — та самая, которая была сделана в день, когда Султану исполнился год. Наталья на ней улыбалась, и Давлят вдруг услышал ее нежный, певучий голос и звонкий смех, и ему показалось — сейчас задохнется. Он с силой рванул ворот ватника, поспешно поднялся и отошел.

К вечеру всех погибших похоронили. Давлят сам опустил Наталью в братскую могилу. Одна она и была известна, и поэтому только ее имя написал Давлят на дощечке, которую прибили на тоненькой белой березке, стоявшей среди темных стволов деревьев, как обелиск.

Сколько ни искали Султана, его на этой страшной поляне не нашли. Это удесятерило муки Давлята.

Но Султан уцелел. Когда издали донесся остервенелый лай немецких собак и постовые дали знать о нападении, лесник Яким Яковлевич и главный врач партизанского госпиталя Капитолина Аркадьевна Медвидь сказали Наталье и Алене, чтобы они поскорее бежали с Султаном в чащобу. Алена подхватила мальчонку на руки и прижав к груди, стремглав нырнула в густые заросли, а Наталья замешкалась. Она не сразу решилась покинуть госпиталь, не могла вдруг оставить товарищей и своих подопечных, четверых тяжелораненых партизан, которых со дня на день должны были эвакуировать.

— Спасай сына, сестричка, — прохрипел один из них, и голос его подстегнул Наталью, однако уже было поздно.

Немцы сняли немногочисленную охрану, и по всей поляне гремели выстрелы, рвались гранаты, свистели осколки и пули. В бой вступили все раненые, одни дрались своим оружием, другие подбирали оружие погибших. С лаем носились овчарки, хватали обессиленных людей за горло, рвали на части. Яким Яковлевич убил нескольких собак, и четвероногих, и двуногих, был ранен и разодран остервенелыми псами. Упала без дыхания Капитолина Аркадьевна. Наталья подобрала ее винтовку, выстрелила в набегавшего немца, он свалился… Больше винтовка не стреляла. У Натальи оставалась граната, тяжелая противотанковая граната, она спрыгнула в ход, ведущий в блиндаж, из которого выползали ее подопечные, сорвала гранату с пояса из-под ватника и, когда немцы подбежали совсем близко, когда, потные, злые, с искаженными, перекошенными лицами и безумно вытаращенными глазами, потянули к ней руки, рванула под ногами, чтобы было наверняка. Она не почувствовала боли, еще постояла с мгновение средь дыма, а потом осела на землю, к чему-то прислонившись спиной и раскинув руки.

Так погибла Наталья.

А Алена в это самое время, прижав Султана к груди, продиралась сквозь заросли, уходила в глубь чащи, охваченная ужасом и подгоняемая гремевшими все глуше выстрелами.

Целые сутки проплутала она в лесу, все шла и шла, не спуская Султана с рук, и вышла к родному селу Вербовичи, встала как вкопанная. Она и узнавала и не узнавала села, наполовину спаленного. Там, где стояла ее хата, сиротливо торчала посреди пепелища печная труба. Трубы, трубы, труба и на том месте, где жил Миронюк. Алена все поняла. Опустила Султана на землю, крепко сжала его ладошку в своей. Он молчал, как взрослый, таращил большие глазенки. Им обоим было жутко, и они оба, взрослая девушка и двухлетний мальчонка, почувствовали себя обреченными, загнанными зверенышами. Идти теперь некуда. Некуда и незачем.

— Алена, — вдруг позвал голос за спиной, — Алена…

Она обернулась. С порога бревенчатой, крытой черным, полусгнившим камышом развалюхи ее манила женщина в темном.

— Красуцкая, Клавдия Петровна. Аль не признала?

Только теперь, когда назвалась, узнала Алена ее, тетю Клаву Красуцкую, что жила несколькими домами выше Миронюков. Раньше ей не дать было ее шестидесяти лет, а сейчас прожитое и пережитое словно бы разом выступило наружу и придавило всей тяжестью.

— Иди, доченька, зайди, — сказала Клавдия Петровна.

Трясущимися руками она обнимала Алену и гладила по головке Султана, собирала на стол; накормив постными щами и вареной бульбой и утирая на сморщенном лице слезы, рассказывала, как нагрянули каратели с автоматами и винтовками, схватили первым делом Миронюка и Агнию Астафьевну, а потом стали хватать всех мужиков и баб помоложе и жечь хаты тех, кого взяли. Увезли человек пятьдесят на двух машинах. Какой-то ирод в перчатках («Наверное, гауптман», — подумала Алена) топал ногами, орал по-немецки и бил по лицу Агнию Астафьевну. А Миронюка всего искровенили, его били прикладами.

— За какие грехи покарал нас господь? — всхлипнула Клавдия Петровна.

Алена слушала ее в каком-то странном состоянии, на предельном напряжении всех своих сил, как в тяжелом, но отчетливо ярком сне. Разомлевший Султан уснул у нее на руках.

— А вас пощадили? — машинально спросила Алена.

— Обошли… — Глаза Клавдии Петровны вдруг сверкнули, как прежде, живыми огоньками. — Подумали, видно, старуха, им безопасная. Но одного уж с собой на тот свет прихвачу, будь они прокляты!

Тут уж Алена не сдержалась, заплакала.

— Как же нам быть? Что теперь делать? — проговорила она сквозь слезы.

— Свет не без добрых людей, — сказала Клавдия Петровна. — Крепись, доченька.

— С мальчонкой что будет? Как его сохранить?

— Сбережем. Коли суждено, то вырастим, выйдет из этого адового пламени закаленным. Положи его на постель да сама приляг, лица на тебе нет. Ты плачь, доченька, плачь, слезы, они облегчают… Побудете пока здесь, а там — как скажут верные люди. Есть они, много их, которые не покоряются. Почитай, весь народ!..

Около месяца провела Алена под ее крышей, до первых майских дней, когда прилетели ласточки-касатки и в теплые звездные вечера стали выводить звонкие трели певцы весны — соловьи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Похоронив Наталью, Давлят долго не приходил в себя. Первые дни он жил как в бреду. Наталья не покидала его ни на одно мгновение, он видел ее и живой, что-то говорящей, улыбающейся, и мертвой, в крови, сине-желтой, безмолвно раскинувшей руки… Видел он и поляну, на которой это случилось, и зажимал ладонью рот, чтобы сдержать подступившие к горлу рыдания.

На людях Давлят пытался держаться, но разве скрыть от товарищей боль в глазах и седые нити, заблестевшие в волосах? За ним наблюдали, старались не оставлять в одиночестве, вывести из того состояния духовной прострации, в которое, оставаясь один, он погружался, как в омут. Ему ничего не хотелось, а думалось только о Султане и о том, как Наталья попала в партизанский госпиталь. «Кто откроет мне эту тайну? Кто подскажет, куда девался Султан?» — спрашивал он себя, разглядывая окровавленные, пробитые железным осколком записную книжку и семейную фотографию, которые нашел на груди Натальи.

— Слушай, Давлят, — сказал ему на седьмой или на восьмой день комиссар Гуреевич, — беда твоя, конечно, велика, но волей, знаю, ты крепок. Словами тебе не помочь, тут все от тебя, от этой твоей воли… Надо бороться и мстить, дорогой.

— Да, комиссар, — поднял Давлят глаза на него, — такая, значит, судьба… — Другие слова застряли в горле. — Судьба…

Гуреевич поспешил перевести разговор на другое, сказал, что в штабе бригады планируют новые операции. Немцы собираются с силами, готовят новое наступление — теперь вроде бы не в лоб, на Москву, а на юге Украины, и в связи с этим партизанские части получили приказ повсеместно активизировать свои действия, уничтожать гитлеровцев, их живую силу и технику как можно больше.

— Ожили на солнце, — сказал Давлят о немцах, посмотрев на высокое голубое небо, по которому плыли чистые, белые-пребелые облака.

— Большая земля усиливает поставки оружия и боеприпасов, — продолжал Гуреевич. — На этой неделе было два самолета. Прислали даже немного летнего обмундирования.

По лицу Давлята словно пробежал яркий лучик.

— Откуда все знаешь? — спросил он.

— Ездил в штаб. И самое интересное — артиллерия будет!

— Артиллерия?

— Ну да, пушки. Бригаде дают батарею.

Давлят растер между пальцами сухую, прошлогоднюю былинку. Подавил вздох. Сказал:

— Если это правда, жаль — нет Андреича…

— Жаль, — подавил вздох и Гуреевич.

— Неужели погиб?

Гуреевичу не хотелось говорить о смерти, но Давлят ждал, и он сказал, как было дело. Повесили всех троих, Максаева — мертвым. Тоже в штабе бригады рассказали. Говорят, будто засел в Кобрине гестаповец Зингер, который руководит борьбой против партизан Полесья. Ведет дело рьяно, раскидывает агентуру, засылает провокаторов. Хвастал, что партизаны с подпольщиками скоро будут у него как на ладони.

— Сойтись бы с этим Зингером лицом к лицу, — сказал Давлят.

— Он тоже мечтает об этом, — усмехнулся Гуреевич.

— Тогда почему засел в Кобрине? Почему не перебирается в Лунинец или хотя бы в Пинск? — спросил Давлят и, когда Гуреевич пожал плечами, не зная, что ответить, сорвал травинку, крутя в пальцах, помолчал и сказал: — Эх, комиссар, сказать правду, надоела эта мелкая борьба из-за угла. Как у нас говорится, один удар кузнеца равен ста ударам игольного мастера, и пока не ударим, как бьет кузнец, то есть, понимаешь, не развернем мощных, массированных операций, удовлетвориться трудно. Нам бы рейд совершить по тылам врага или выступить всей партизанской громадой разом.

— Твоя правда, командир, — согласился Гуреевич. — Насколько я научился соображать в военных делах, к этому и идем. Слышал, будто ожидается большое совещание, даже с участием представителей Генерального штаба из Москвы, и думаю — быть на нашей улице празднику, скоро уже.

— Праздник-то будет, комиссар, да лучше бы погодить бить в барабаны.

— Опять твоя правда, — задумчиво произнес Гуреевич.

Их беседу прервал старшина Василий Егоров. Он только-только стал приходить в себя после ранения, ходил прихрамывая. В двух котелках принес обед и сказал смущенно, как бы извиняясь:

— Жидковата нынче похлебка, не хватило продуктов…

Давлят взял котелок, попробовал.

— Даже несоленая.

— Не осталось ни грамма соли, товарищ командир.

— Тоже мне старый волк-старшина, — усмехнулся Давлят. — Мне с комиссаром, что ли, снабжать тебя солью?

Гуреевич сказал:

— А соль все-таки проблема, — и, засмеявшись, добавил: — Немцы спекулируют ею. В штабе говорили — берут в деревнях за горсть соли мешок бульбы.

— Дзед Юзеф обещал поискать солонец, обойдемся, сказал, если найдет, без соли.

— Как так? — удивился Давлят.

Гуреевич вновь засмеялся и объяснил, что в этих местах встречаются соленые камни. В прошлом бедный люд заливал несколько камней водой, потом процеживал раза по три-четыре через марлю и получал таким образом соленую воду, которую употреблял в пищу вместо соли. Как видно, бойкий, находчивый дзед вспомнил этот народный способ.

Давлят, протянув «м-да», свернул цигарку, задымил и сказал:

— Прав был тот интендант, вместе с которым пришлось лежать в ленинградском госпитале. Он говорил, что на войне у солдата в одной цене что винтовка с патронами, что нитка с иголкой. Поэтому, сказал, напрасно строевые командиры недооценивают труд интендантов.

Старшина Егоров повеселел. Но Гуреевич, глянув на него, сдвинул брови.

— Тем не менее, — сказал он, — если старшина не позаботится, то, боюсь, и завтра хлебать нам горячую водицу. Пока централизованное снабжение не наладится, нам нельзя быть беспечными. На бога, как говорится, надейся, а сам не плошай.

Старшина хотел было что-то сказать, однако Гуреевич, опередив, приказал ему подготовить к вечеру пять-шесть человек, с которыми пойдет по ближним деревням, сельчане никогда не отпустят их с пустыми руками.

— Мои ребята присмотрели тут неподалеку немецкий магазинчик, — сказал Егоров. — Если позволите, мы с Пархоменко и Самеевым распотрошим его.

— Нет, — сухо произнес Давлят, — магазинчики не наш профиль. Потрошить надо немецкие эшелоны, колонны и гарнизоны.

— Вот именно! — прибавил Гуреевич.

Егоров виновато-растерянно вздохнул.

— Извините, товарищ командир, думал, как по-быстрому выйти из положения.

— Поголодать в боевых условиях день-два не страшно, можно выдержать, — сказал Давлят. — Но за то, что не рассчитали съестные припасы, вы заслуживаете серьезного порицания.

Отпустив старшину, командир и комиссар задумались об одном и том же. Давлят, дымя самокруткой, кружил вокруг здоровенного, в два-три обхвата, дуба, а Гуреевич сутулился на замшелом пне, подперев щеку ладонью. Теперь, на девятом-десятом месяце оккупации, находить продукты с каждым днем все труднее. Крестьяне делятся последним, но они тоже обнищали. Озимые в прошлом году не сеяли, во многих селах не сеют и яровые: у одних не сохранились семена, у других нет плугов или скотины. Но кто знает, сколько еще протянется война? Кто может сказать, сколько месяцев или даже годов еще партизанить? Как дважды два — четыре, известно одно: пока будут на нашей земле захватчики, будут и партизаны, и их надо кормить, одевать. Но из каких запасов? Откуда все брать?

— Слушай, комиссар, — обратился Давлят, — есть идея.

— Ну? — поднял голову Гуреевич.

— Сеять еще не поздно?

— Смотря что, — пожал плечами Гуреевич и спросил: — Где ты надумал сеять?

— Это уже другой вопрос, стратегический, — скупо улыбнулся Давлят. Он подошел ближе. — Нам надо помочь крестьянам отсеяться. Помнишь, как тетя Паша из Озерицы говорила про колхоз?.. Вот колхозом, артелью, и возьмемся. Где есть семена, пусть поделятся. Где есть инвентарь — тоже. А наши бойцы помогут пахать. Под охраной, конечно. Одна группа будет пахать, другая — сидеть в засаде. Реально все это?

— Еще как! — пылко воскликнул Гуреевич.

Через несколько дней идея Давлята начала осуществляться, а спустя положенный срок на полях появились дружные всходы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В начале мая в село Вербовичи вновь прикатили каратели. Ходя из хаты в хату, они расспрашивали людей, взрослых и детей, о дочери аптекарши, «бандитской шпионке», и о каких-то русских летчиках-парашютистах. Худощавый, длинношеий немец в серо-голубом мундире с небольшими серебристыми погончиками на плечах и два хмурых полицая в темных косоворотках и зеленых стеганках, с белыми повязками на рукавах, вооруженные карабинами, ввалились, топоча сапогами, к Клавдии Петровне. Она смотрела на них испуганно, трясла головой и, поминая Иисуса Христа, твердила, что ничего не знает, никого не видела.

Алена и Султан в это время сидели в подполе. К счастью, каратели не стали обыскивать хату и скоро ушли. Через час они и вовсе укатили из села, никого не тронув и не забрав. Тем не менее оставаться в селе было неразумно, и в сумерках Клавдия Петровна проводила Алену с Султаном в лес.

Они поселились в небольшой полуразвалившейся сторожке, в которой довелось прожить почти полтора месяца. Старая женщина навещала их через день, приносила еду и новости. Обратно она шла с вязанкой хвороста. По ее словам, полицаи наведывались в Вербовичи каждое божье утро и все спрашивали, не появлялись ли летчики, которые будто бы спрыгнули с подбитого самолета. Весело этак спрашивали и, гогоча, говорили, что летчики от них все равно не уйдут и войне скоро конец, так как немцы вроде снова пошли в наступление.

Алена слушала ее с камнем на сердце, чернела лицом. Жизнь стала ей не мила, один лишь Султан и привязывал к жизни. Он словно все понимал и никогда не плакал, только при виде людей, кем бы они ни были, теснее прижимался к Алене, обхватывал ручонками ее худую, тонкую шею с голубой пульсирующей жилкой. Тоскуя по матери, Султан то и дело спрашивал, где она и почему так долго не идет, и Алена, пряча глаза, на которые навертывались слезы, отвечала, что мама ищет Султанчику лошадку и мячик, а еще принесет шоколад и конфеты. Клавдия Петровна тоже не выносила взгляда его больших карих глаз.

— Чем нам тут прозябать, не лучше ль уйти в какой-нибудь партизанский отряд? — спросила Алена старушку.

— А не станешь отряду обузой? — вздохнула Клавдия Петровна.

Алена опустила голову.

Но судьба, показалось ей, иной раз может быть милостивой, ибо через день после этого разговора, на восходе солнца, у сторожки появился приземистый человек с заросшим рыжеватой бородкой лицом, в изодранном комбинезоне и черном шлеме, в рваных ботинках, с планшетом на боку… Все это Алена разглядела потом, а в первое мгновение ей бросились в глаза комбинезон и шлем, и екнуло сердце: летчик! Она выскочила из сторожки, застыла на пороге, прижав руки к груди.

— Не бойся, сестричка, свой я, советский, — услышала она сквозь звон в ушах тихий, болезненный голос и воскликнула машинально, бессмысленно:

— Господи! Откуда вы взялись?!

Летчик подошел ближе. Его шатало от усталости и, наверное, голода. Он опустился на ступеньку крыльца.

— Подбили, гады, сгорел самолет… Мы выбросились на парашюте. Трое нас было, не знаю, где остальные. Отнесло, наверное, товарищей ветром… Восьмой уже день… нет, девятый… плутаю один…

Он говорил медленно, с паузами, жмурясь от солнца, прорвавшегося сквозь крону могучего граба. Летели к партизанам, сказал он, везли оружие и припасы, и эта последняя фраза почему-то насторожила Алену. Она спросила: «А где ваши знаки?» — и зарделась, испугавшись, что этот усталый человек может обидеться, но в то же время сознавая, что он может оказаться не тем, за кого себя выдает. Жизнь в постоянной тревоге умудрила Алену.

— Снял их… — Он полез в карман комбинезона и, вытащив, показал на растопыренной ладони четыре кубика и две маленькие «птички» — эмблемы. — Командиров они убивают на месте, поэтому снял. В случае чего, думал, успею выбросить, авось сойду за рядового, — объяснил он.

— А меня не испугались? — спросила Алена, еще гуще краснея.

Летчик снял шлем и в первый раз улыбнулся. У него были синие глаза, золотистые, с залысинами на лбу волосы.

— Чего ж мне бояться своих? — сказал он. — Вы ведь здешняя? — Алена промолчала, и он, согнав улыбку, вздохнул. — Правильно, сестрица, лес не без волков, степь не без змей. — Но потом, через секунду или две, опять улыбнулся и прибавил: — Я почти сутки наблюдал за вами. Вышел, когда убедился, что вы не демон, а ангел. Лесной ангел!

Алене стало легко, она рассмеялась и тут же услышала голос Султана. Проснувшись, он звал ее.

— Ой, я сейчас!.. — воскликнула Алена, скрываясь в сторожке.

Она вышла с Султаном на руках, завернув его в байковое одеяло. Летчик стоял, держась за перильце.

— Сын? — спросил он.

— Похож?

— Отец, наверное, смуглый? — сказал летчик и протянул руку, чтобы погладить Султана, но мальчик отдернул голову и, вскрикнув, крепче вцепился в Алену. Его затрясло. Летчик растерянно улыбался. — Страшный я, как пугало…

В это время показалась Клавдия Петровна. Увидев рядом с Аленой человека, она испугалась. Однако потом, когда девушка сказала, кто он, всплеснула руками, жалостливо проговорила:

— Господи, ищут-то тебя… — и набросилась на Алену: — Чего же ты держишь его на виду? Спрятать ведь надо… Как звать тебя, милый?

— Сергей. Буковский. Вы не ругайте ее, она проверяла меня. Мало ли какие оборотни ходят в лесу…

— Это ты верно, сынок, оборотней нынче много, — согласно кивнула Клавдия Петровна.

— А чтобы и вы не сомневались, вот вам мой документ, — достал Буковский из внутреннего кармана и протянул ей красную книжечку, — а вот пистолет, — и извлек оружие из кармана комбинезона, положил на перильце.

Клавдия Петровна узнала из удостоверения личности, что он, лейтенант Сергей Васильевич Буковский, является летчиком авиационного подразделения № 347. Алена глянула искоса, краешком глаза, и перевела взор с фотографии на него.

— Что, не похож? — засмеялся Буковский, дотронувшись до своей рыжеватой бородки.

— Нет, ничего, — улыбнулась Клавдия Петровна. — Когда почистишься и помоешься, станешь краше прежнего. А оружие спрячь, сгодится тебе самому. Вот одежку бы сменить, не годится одежка… Да ладно, сегодня как-нибудь, авось бог не выдаст, а к завтрему скумекаем. Веди-ка, Алена, в хоромы, есть, чай, пора. На двоих принесла, как всегда, на сегодня и на завтра, да, как говорится, разложи воробья на двенадцать ртов. При скудности дорого и подаяние.

Назавтра она принесла еще картошки, кусочек, с полладони, сала, горсть пшена, пяток яиц, а Буковскому рубаху, штаны и лапти. Переодевшись, он долго благодарил и в конце сказал, что хотел бы найти партизан.

— Воевать мне положено, не вас объедать да прятаться.

Эти слова пришлись по душе и Алене, и Клавдии Петровне. Но они не могли ответить определенно, так как до сих пор и сами не знали, далеко или близко тут теперь партизаны. Клавдия Петровна обещала переговорить с людьми и, если что разузнает, дать знать.

Дни шли за днями, и Алена привыкла к Буковскому, настолько привыкла, что не представляла, как будет, если его вдруг не окажется рядом. Привязался к нему и Султан. Они коротали время в разговорах, в играх с Султаном, в которых Буковский показал себя большим выдумщиком, и в прогулках к хрустальному ручейку или к ближнему болотцу, на котором розовел кукушкин лен, золотились лютики и серебрилась пушица.

Разговоры были простыми, все больше о войне и о себе, о том, как и где жили прежде, как учились, о чем спорили с друзьями и мечтали, причем и Алена, и Буковский вспоминали всякие забавные случаи, которые происходили с ними или с их соседями и товарищами, и весело хохотали; когда же речь заходила о войне, они оба мрачнели.

Алена рассказала ему о матери и Миронюке, о трагедии партизанского госпиталя, и он, казалось, переживал вместе с ней и, чтобы отвлечь ее, заводил игру с Султаном, и она смотрела на них умиленным взглядом.

— Вы умная, хорошая, нежная девушка, достойная счастья, — сказал он однажды.

Алена от неожиданности остановилась.

— Да, да, — продолжал он горячо, — вы прекрасная девушка! Не каждая способна относиться к чужому ребенку как к родному, не каждая будет возиться так, как возитесь вы, да еще в такое трудное, голодное время.

— А вы… вы разве поступили бы по-другому?

В глазах Буковского зажглись огоньки. Улыбнувшись, сказал:

— Милая Алена, да разве иначе хвалил бы?

Лицо девушки озарилось улыбкой. Она опустила голову и еще отчетливее услышала быстрый стук своего сердца.

— Но это… ведь это… — Она запнулась, не зная, что сказать, и оттого залилась краской. — Пока человек сам не столкнется, трудно судить, — наконец выговорила она.

— Я готов с вами на все, — не сводил с нее синих глаз Буковский.

Он взял ее руку в свою, и Алена словно прикоснулась к морозному камню — такой холодной была его рука. Холодной и цепкой.

— Не надо, — сказала Алена, — пустите, — и выдернула руку. В ней заговорили и здравый смысл, и девичий стыд. — Ведь вы женаты? — спросила она.

Буковский захохотал, спугнув с граба птиц.

— Не угадали, Алена! Ему повезло, дорогая Алена! Во-первых, он встретил вас и поэтому рад, что свободен, как птица, и нет ни жены, ни детей.

— А во-вторых? — перебила Алена, которую покоробили и хохот его, и тон, и слова.

Он нахмурился. Сказал после долгой, очень долгой паузы:

— А во-вторых, если б были жена и детишки, то разве уцелели бы они в Кобрине? Расстреляли бы их проклятые фашисты, как убили мою мать и отца.

Стало тихо, был слышен только шелест листы. Султан разоспался, не звал. Лежат на траве солнечные полосы, снуют муравьи. Взобравшись на хворостину, ползет по ней жук. Пахнет чем-то вроде полыни, остро и горько.

Алена робко тронула Буковского за плечо. Он сидел, сжав ладонями голову, но сразу же встрепенулся, посмотрел на Алену и весело улыбнулся.

— Пойми меня, — сказал он.

«Я понимаю», — ответила она взглядом.

— Ку-ку, — донеслось вдруг из чащи. — Ку-ку. Ку-ку…

Буковский рассмеялся и начал считать, Алена тоже. Кукушка так разошлась, что вскоре сбились со счета.

— Долго же тебе жить, — сказал Буковский.

— А вам?

— Я в предрассудки не верю.

— Зачем же считали?

— Просто так.

— Как Султан говорите, — засмеялась Алена, и тут Буковский обнял ее за плечи, и она увидела совсем близко его синие-синие глаза… захватило дух… щекой ощутила остро-колючую бороду, губами — мягкие, мокрые губы… прильнули, всосались, жаркие, жадные, мокрые…

Алена изогнулась, рванулась и вырвалась, тяжело дыша, и не могла сказать ни слова, но такие обида и злость горели в глазах, что Буковский не выдержал, опустил голову, глухо вымолвил:

— Прости… Я люблю тебя.

Алена убежала в сторожку.

С этой минуты она и боялась его, и тянулась к нему. Он все настойчивее твердил о своей любви, говорил о судьбе, что свела их в этом дивном лесу, и о том, как он рад этой судьбе и как не хотел бы разлучаться, и о том, что Султан и ему стал родным, будто собственный сын. Одна, говорил он, у него дорога — в партизанский отряд. Куда же еще? Родина, город Кобрин, в сотне километров на западе, у фашистов в руках, фронт в сотнях километров на востоке, ни за что не пройти. Разве только партизаны помогут… Он должен найти партизан, обязан, и ей, Алене, лучше пойти с ним, они будут вместе нести свой крест, будут бить немецко-фашистских захватчиков плечом к плечу, рука об руку.

— А как же Султан? — спросила Алена.

Буковский ответил, что Султан будет с ними. В партизанском отряде пацану будет лучше, чем в этой развалюхе. Там безопаснее. А от партизан можно улететь втроем за линию фронта, к нашим, на родную советскую землю, не занятую проклятыми фашистами, и там Султана пристроят.

— Все можно, милая Алена, лишь бы скорее найти партизан! — восклицал Буковский, рубя воздух рукой, и с улыбкой прибавлял, что жаждет сражаться и жаждет любви.

Алена не могла не верить ему. Крепло ее чувство, росло, расцветало, и отступали печаль, горечь и боль.

Пришел наконец день, когда Клавдия Петровна сказала, что знает, где партизаны. Они располагались верстах в семидесяти отсюда, в лесу близ города Логишин. Буковский тут же вытащил из планшета свою карту, расстелил на зеленой траве.

— Хорошо, что сберег карту, — сказал он, — теперь пригодится. Та-ак, вот Лунинец, мы находимся здесь… Ага, вот Логишин. Отметим, — улыбнулся он и подчеркнул название города красным карандашом.

Клавдия Петровна и Алена не отрывали от карты глаз.

— Когда пойдем? — спросила Алена.

— Хоть сейчас! Как скажешь, родная, — ответил Буковский.

— Не торопитесь, — сказала Клавдия Петровна, — дорога не ближняя, приготовиться надо. Не все же лесом идти, придется и через полицайские кордоны. Ауф… ауфсайфу… тьфу, и не выговоришь… пропуск, словом, сделают верные люди. А я кое-что соберу на дорожку. Деньков пять еще подождите.

— Жаль, — сказал Буковский.

Он, казалось, был охвачен нетерпением, потерял сон и покой, кружил вокруг сторожки, уходил в чащу, возвращался сумрачным, что-то бормоча под нос, и первым делом спрашивал, не появлялась ли Клавдия Петровна.

Но Клавдия Петровна появилась только на шестой день, принесла в двух узелках съестное и сказала, что идти не придется.

— Почему? — спросила Алена.

— Разбили, говорят, тот отряд, напали немцы на след…

Буковский схватился за голову, забегал вперед-назад.

— Обидно! — выкрикивал он на ходу. — Ждать и надеяться, чтоб сорвалось в последний момент… Ну разве же не обидно? Будь они прокляты!..

Потом, успокоившись, сказал:

— Значит, нам повезло! Если бы пошли, то могли бы угодить в фашистские лапы. Вот и не верь после этого в бога!

Клавдия Петровна перекрестилась.

— От судьбы не уйдешь, — сказала она. — Потерпим еще.

— Что-что, а партизанских отрядов в Беларуси полно, — усмехнулся Буковский. — Не этот, так другой, подождем. На своей земле ведь ждать, не в чужой стране. Правильно я говорю?

— Истину молвил, сынок, родная сторона, она — мать, — сказала Клавдия Петровна, и сухое, в морщинах, лицо ее просветлело.

Но и во второй, и в третий раз история повторилась: отряды, в которые собирались идти, выслеживались карателями, и не многим партизанам удавалось уйти.

— Не знаю, что и думать, — говорил Буковский. — То ли нас преследует злой рок, то ли бережет ангел-хранитель?

Алена гладила его золотистые волосы.

Женщине лет пятьдесят. Невысокая, крепко сбитая, в зеленой стеганке, перехваченной у пояса солдатским ремнем, и в черных мужских брюках, заправленных в резиновые сапоги, с немецким автоматом поперек груди. Лицо у нее чуть удлиненное, смуглое, неулыбчивое, брови черные и размашистые, глаза строгие, с синеватыми выпуклыми белками, голос хриплый, простуженный. Она пришла с Клавдией Петровной и сказала, что сама поведет к партизанам.

— Когда? — встрепенулся Буковский.

— Сейчас.

Он, кажется, растерялся.

— Прямо сейчас?

Женщина отвернула рукав стеганки, глянула на часики.

— Пойдем через двадцать минут. Там, — кивнула на узел у порога сторожки, — сапоги, переобуйтесь. — И обратилась к Алене: — Мальца получше укутай, чтоб не простыл. Приказано доставить хозяину в целости и сохранности.

Алена недоуменно переглянулась с Буковским и перевела глаза на женщину.

— Хозяину?

— Да, — ответила женщина. — Быстрей собирайтесь.

Буковский повертел в руках резиновые сапоги. Вторая пара предназначалась Алене.

— Болотами пойдем? — спросил он.

— По-всякому.

Ровно через двадцать минут, попрощавшись с Клавдией Петровной, которая со слезами на глазах расцеловала женщину, Алену и Султана, а Буковского перекрестила, вышли на дорогу. Алена несла Султана, женщина и Буковский — заплечные мешки с провизией и вещами. Женщина шла последней.

— Вы будто конвоируете нас, — улыбнулся Буковский.

Они прошли мимо болотца, на котором уже отцвели золотистые лютики и которое теперь было каким-то серо-коричневым, унылым и однообразным. Тропинка все более сужалась. Вскоре она совсем исчезла. Пришлось двигаться в сыром сумраке, от дерева к дереву, по мягкому слою черных, гниющих листьев, и когда наконец выбрались на свет, на залитую солнцем изумрудную полянку, Буковский и Алена облегченно вздохнули.

— Отдохнем?

Женщина кивнула.

Буковский, сбросив с себя мешок, утер рукавом пот со лба, выпрямляя спину, потянулся так, что хрустнули косточки, и взял у Алены Султана, усадил рядом с ней на байковое одеяло, которое она расстелила, а потом, глянув на женщину, сказал:

— С вашего позволения я отлучусь. Можно?

Женщина слегка повела плечом. Буковский скрылся за деревьями.

Было тепло и тихо. Султан щурился от яркого солнца. Алена напоила его из бутылки холодным чаем из трав, дала в руки хлеб и крутое яйцо. Он съел быстро, попросил еще. Алена дала кусок хлеба. Женщина чуть улыбнулась.

— Любишь?

Алена вскинула голову. Женщина смотрела на нее мягко и печально, и что-то дрогнуло в Алене, и то чувство, которое давило ее с того мгновения, как услышала про  х о з я и н а, которому надо  д о с т а в и т ь  в  ц е л о с т и  и  с о х р а н н о с т и  Султана, прорвалось наружу. Она заговорила горячо и сбивчиво, объясняя, как Султан оказался с ней и что он ей дороже жизни и отдаст только отцу, одному отцу.

— Кто этот ваш хозяин? — спросила она.

— Не знаю, — сказала женщина. — Мы сообщили, нам ответили.

— А может… может быть, его отец? Или нашлась мать?

— Не знаю, — повторила женщина.

Они помолчали. Потом женщина сказала:

— А его, Буковского, любишь?

Алена быстро кивнула.

— Живешь с ним?

В глазах у Алены изумление, стыд, растерянность. Залилось краской лицо, полыхает. Но женщина опять спрашивает: «Поженились?» — и не уйти от ее печально-строгого взгляда. Вздыхает она, говорит:

— Оказался бы человеком… — и встает, поправляя автомат на груди. — Где же он запропастился? Нам еще идти и идти.

Буковский, словно услышав, показался за деревьями, вышел на поляну. Насвистывая, подошел, скользнул улыбчивым взором по лицам, весело спросил:

— Что, в путь-дорожку? Далеко еще?

— Пойдем — увидим.

И опять они шли, петляя, как в лабиринте, то по узким, плохо утоптанным тропкам, то прямо по корням, по шуршащей листве и траве, по моховым прогалинам, через заросли ельника; шли по местам, в которых редко ступала нога человека, переходили по кочкам болота и вброд ручейки и речушки, отдыхали по двадцать — тридцать минут на лужайках и шли дальше, отмахав к сумеркам километров пятнадцать.

На другой день прошли столько же или, может быть, чуть больше, а на третий, когда солнце висело в зените, вышли из чернолесья с его пахучей сыростью и гнилью на широкую просеку, которая привела прямиком в село.

Село небольшое, в восемь — десять дворов, — з а с т е н к а. Буковский стал было искать его на своей карте, женщина усмехнулась: «Не найдете». Тут они помылись, их накормили горячим, до вечера, сказали, могут поспать. Но по-настоящему уснул только мальчонка, взрослые ворочались в тяжелом, одуряющем полусне.

Открыв глаза, Алена прислушалась к сладкому посапыванию Султана. Сердце ее сжалось. «Неужели придется расстаться? Неужели решат отобрать? Кто хозяин его? Если отец или мать, это будет счастьем и чудом. Но чудес не бывает, а счастье… кто даст ему большее?.. Золотце ты мое!» — подумала Алена и прижала Султана к груди.

— Не терзайся, — сказала женщина, — все, может, обойдется.

Буковский приподнял взлохмаченную голову. В сумерках, заполнивших комнату, его синие глаза мерцали влажным блеском, как в полночь роса.

— Что, пора? — спросил он.

— Скоро, — коротко ответила женщина.

Вечером, опять накормив горячим, им дали бричку, и, протрясясь всю ночь, на зорьке, разогнавшей белесый туман, они наконец-то очутились среди партизан.

Их встретили далеко от лагеря. Женщина, пошептавшись с дозорным, отдала ему свой автомат и гранату «лимонку», которую, оказывается, держала в кармане стеганки. Вынужден был расстаться с оружием, пистолетом «ТТ», и Буковский.

— Пошли, — сказал дозорный.

Алена с Султаном на руках двинулась за ним. Следом ступал Буковский, потом женщина, затем второй часовой. Сначала спустились в ложбину, в которую едва пробивался солнечный свет, потом поднялись на крутой взгорок, с обратного склона которого началась хорошо утоптанная тропинка, и сразу стало легче идти. Тропинка нырнула в молодой ельник. Дозорный коротко предупредил Алену:

— Тут пенек…

— Далеко еще?

— Дай понесу мальца, — остановился дозорный.

Но Алена не отдала. Не послушалась даже Буковского. Чем меньше шагов оставалось до партизанских землянок, шалашей и палаток, тем шире разрасталось в ее душе какое-то тревожное чувство. Когда она подошла к командирскому шалашу, сердце готово было выскочить из груди.

Комиссар отряда Микола Гуреевич встретил женщину радостными восклицаниями и тут же спросил про мальчонку.

— Цел-невредим, — устало улыбнулась женщина.

— Ах, спасибо, родная, спасибо! — обнял ее комиссар. — Вы представить не можете, Мария Марковна, как мы все волновались! Чудо-то, чудо, вы представляете?! Эх, задержался командир, не вернулся еще из штаба бригады. То-то радость ему… Ну, остальное потом: вижу — устали. При командире доложите. Тот ведь тоже в порядке? Не пронюхал?

— Вроде бы нет.

— Ну и отлично! — снова обнял Гуреевич Марию Марковну и, отпустив ее отдыхать, позвал Алену.

Как только Алена с Султаном на руках ступила в шалаш, силы изменили ей. Она быстро поставила Султана на землю и всхлипнула.

— Вот те на! Зачем же плакать? — сказал Гуреевич, не сводя глаз с мальчонки, который, подумал он, был похож на отца как две капли воды. — Радуйся, доченька, ты средь своих, сын у отца.

— У отца? Вы сказали — у отца? — давясь слезами, спросила Алена.

Она не могла остановить эти слезы, в которые выливались все пережитые ею страдания, ее боль и любовь, страхи, усталость.

— Ну, будет тебе, будет, — сказал комиссар, и сам ощутив комок в горле.

Гуреевич вышел из шалаша, ответил сухим кивком на громкое, радостное «здравствуйте» Буковского и приказал часовым отвести его к старшине Егорову и там накормить.

Буковский сказал, что подождет Алену. Он хотел прибавить тем же радостным тоном что-то еще, но часовой положил руку ему на плечо, и Буковский на полуслове осекся. Глаза его тревожно забегали, а губы растягивались в кривой улыбке, он пробормотал: «Да-а, дисциплина прежде всего» — и пошел за часовым. Он, хотя и с трудом, держал себя в руках.

Едва войдя в шалаш, Гуреевич спросил:

— Какие у вас отношения с тем человеком?

— С летчиком? — спросила Алена, одной рукой прижимая к себе Султана, другой утирая слезы.

— Допустим, что летчик…

У Алены екнуло сердце. «Допустим»… Что он говорит? Почему «допустим»? Боже мой, он не верит Сереже!» — внутренне ужаснулась Алена, глядя в лицо комиссара, ставшее сразу жестким, сухим.

Она так и не успела ответить ему, потому что в шалаш влетел, как ветер, Давлят и с криком: «Сыночек! Султан! Родной!» — схватил сына на руки и стал осыпать его горячими поцелуями. Султан не мог опомниться, он только крутил головой и лишь спустя много времени сумел сдавленно пискнуть:

— Тетя…

Давлят тут же ослабил объятия, повернулся к девушке, к которой рвался его сын, готовый вот-вот разреветься.

— Простите меня, — сказал Давлят. — Вы Алена?

— Алена, — ответил вместо нее Гуреевич.

Давлят обнял ее одной рукой за плечи, привлек к себе, и Султану, как видно, это понравилось, он повис у нее на шее.

— Это папа, твой папа, — сказала Алена ему и спросила Давлята: — Откуда вы меня знаете?

— Милая, да вас теперь знает все Полесье, — засмеялся Давлят радостным, счастливым смехом. — Вы и ваша покойная мать…

— Нет! — вскричала Алена, едва услышав слово «покойная», и все перед ней закружилось, померкло…

Давлят и Гуреевич не дали ей упасть, подхватили с двух сторон, стали отпаивать водой. Давлят клял себя за опрометчивость.

Как видно, недаром сказано: «Беда не приходит одна». Не обманулась Алена в горьких предчувствиях, и в тот же час, в который узнала о гибели матери, она получила еще один страшный удар.

Вбежал в шалаш дзед Юзеф, задыхаясь, крикнул:

— Он не Буковский — Родзинский!..

— Кто? Кто? — в один голос спросили Давлят с комиссаром.

— Родзинский, Антон… Я узнал его, пан, узнал!..

Гуреевич взглянул на Алену. Она сидела, как оглушенная…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Да, человек назвавший себя советским летчиком Сергеем Буковским, был тем самым Антоном Родзинский, сыном кобринского помещика, насильником и убийцей, от лап которого бежали в лес старый Юзеф Колчинский и его внучка Августина.

Как только гитлеровцы оккупировали Западную Белоруссию и вместе с ними вернулся отец, Антон Родзинский пошел в услужение. Сначала его сделали сельским полицаем, потом взяли в жандармерию, затем перевели в город и определили в разведывательно-диверсионную школу. Он прошел ускоренные курсы и, проявив недюжинные провокаторские способности, стал ценным сотрудником гестапо, которому выдал немало советских патриотов, коммунистов и комсомольцев. Его усердие поощрялось денежными премиями, ценными подарками, он был представлен к железному кресту второй степени.

Короче говоря, оберштурмбанфюрер СС Зингер имел все основания надеяться на Антона Родзинского как на одного из искусных исполнителей задуманной операции. В глубине души Зингер понимал, что «акции возмездия и устрашения» лишь разжигают пламя народной ненависти и способствуют росту партизанских рядов. Удары, считал он, надо наносить прежде всего по партизанским лагерям и базам, по большевистским подпольным центрам и группам, которые можно выявить с помощью широко разветвленной агентуры. Надо всюду внедрять, насаждать своих людей. Это наиболее действенный способ борьбы. Как говорят русские, клин вышибают клином.

Размышляя таким образом, оберштурмбанфюрер Зингер надумал заслать нескольких агентов под видом советских летчиков. Он разом повеселел от этой, как казалось ему, счастливо найденной мысли. Расхаживая по кабинету, уставленному старинной мебелью из музея, Зингер довольно потирал руки. Все очень просто, думал он: русские участили полеты к партизанам, нет, пожалуй, ночи, чтобы их самолеты не пересекали линию фронта в том и другом направлении, и их иногда сбивают, даже не столь уж редко. Летчикам с горящей машины, если они не убиты, остается только прыгать, а спрыгнув и благополучно приземлившись, что они делают? Если линия фронта близко, то, естественно, стремятся уйти к своим. Но если линия фронта далеко, как, допустим, отсюда, то тогда столь же естественно их стремление разыскать партизан.

Зингер знал, что последний самолет был сбит всего лишь несколько дней назад. Он знал, что летчики погибли. Но этого не знали в деревнях. И Зингер приказал полицаям и жандармам искать в селах и на хуторах русских летчиков-парашютистов. Усердно искать, подчеркнул он, давая понять своим подчиненным, что чем шире пройдет слух, тем надежнее гарантия успеха.

Вот почему, кстати сказать, и Алена, и Клавдия Петровна так легко поверили «летчику Сергею Буковскому», отрастившему бороду, соответственно одетому и оснащенному в Кобрине, в гестаповском особняке, где его продержали целую неделю взаперти. На сторожку он набрел случайно, а все остальное уже было результатом его искусной игры.

Разгром трех партизанских отрядов, разумеется, не мог не озадачить командование. Во всех трех случаях немцы обкладывали стоянки плотным кольцом, перекрывая, как говорится, все ходы и выходы, и это дало повод думать, что они были хорошо осведомлены. Но кем и как? И тут конечно же сразу вспомнился «летчик», которого ждали в партизанском отряде… в том, который немцы разгромили первым, близ города Логишин, и в двух других.

Цепь замыкалась. Оставалось лишь ругать себя за грубый промах, извлекать из него уроки и вести «летчика» в отряд сразу, не предупреждая заранее и не называя места. Партизанская разведчица Мария Марковна Каминская отлично справилась с заданием. Можно и даже нужно было привести «Буковского» прямо в штаб, но к тому времени стало известно, что в той же сторожке находится сынишка Давлята Сафоева, и Тарасевич и Мартынов сказали: «Ведите к Сафоеву». Они не предполагали, что это решение поможет мгновенно разоблачить лазутчика, как сам Родзинский не предполагал, что своими ногами притопает к бывшему «знакомому» — старому Юзефу.

О «летчике», Алене и сыне Давлят услышал только вчера — сказал Тарасевич. Но лишь сейчас, когда в шалаш вбежал дзед Юзеф, он осознал, какая птица попалась.

— Ах, сукин сын! — сжал Давлят кулаки. — Помню его, он и мне немножко знаком. Мерзавец! Что ж, теперь познакомимся ближе…

Давлят еще не знал, что Родзинский нашел путь к сердцу Алены, иначе при ней сдержал бы свой гнев. Вместе с комиссаром он уложил девушку на нары, укрыл одеялом и двумя шинелями. Ее бил озноб. Гуреевич послал старого Юзефа за санинструктором и Августиной. Давлят хотел увести Султана, но сын уперся и поднял крик.

— Оставь его, — сказал Гуреевич. — Августина присмотрит. Пойдем к твоему знакомцу.

Родзинский, уже не сомневавшийся в своей судьбе, встретил их злобным взглядом. Старшина Егоров толкнул его в спину, он нехотя поднялся.

— Пусть сидит, — сказал Давлят и, когда Родзинский, которого старшина дернул за рукав, опустился на табурет, сел напротив и, усмехаясь, спросил: — Что же вы, пан Родзинский, так скисли? Или, как говорят таджики, теленок дальше сеновала не бегает?

Гнев Давлята перешел в холодную внутреннюю ярость, при которой особенно остро ощущаешь всю омерзительную сущность врага. Поэтому Давлят и заговорил насмешливым тоном. Родзинский это понял, он опустил голову. Ему было бы, наверное, легче, если бы на него кричали, стучали кулаками, топали сапогами, как это делали его хозяева.

Снова усмехнувшись, Давлят вопросительно посмотрел на Егорова, и старшина вытащил из-под подушки и положил перед ним планшет с топографической картой Полесья и пистолет «ТТ». Давлят развернул карту. Сразу бросились в глаза жирные красные отметины: Логишин, Дрогичин, Дороховичи — места, близ которых были разбиты наши отряды.

— Хорошо потрудился, собака! — сквозь зубы процедил Гуреевич.

— Радиопередатчик имели? — спросил Давлят.

Родзинский кивнул.

— Где он?

— Там, в сторожке. То есть не в самой сторожке, а рядом, в дупле дуба, двести десять шагов от крыльца, на восток. Не успел прихватить, — сказал Родзинский с явным сожалением.

— А без него как без рук? Такого варианта не предусматривали? — спросил Давлят.

— Нет, почему? — возразил Родзинский. — У меня было задание проникнуть в отряд и заслужить ваше доверие.

— У нас его заслуживают кровью, — не сдержался Гуреевич. — Не вышло б у тебя, падла! — грохнул он кулаком по деревянному столику, и Родзинскому это понравилось больше, чем спокойно-насмешливый тон Давлята.

— Вышло бы! — огрызнулся Родзинский. — Если бы не этот пес Юзеф, еще как вышло бы!

Давлят остановил Гуреевича взглядом. Гуреевич отвернулся.

— С лошади слезли, Родзинский, а за стремя держитесь?

— Для меня теперь и тот, и этот свет одинаковы. Не казните вы — казнят свои. Провалившихся разведчиков не милуют.

— И вы это раньше знали?

— Знал.

— Так что же вас заставило пойти к ним в услужение?

— Я идее служил.

— Какой?

— Они вернули нам наши земли, нашу усадьбу, наша имущество. Они снова возвышают нас над быдлом…

— Короче говоря, — перебил Давлят, — имущество вам дороже жизни? Хороша идея! — засмеялся он и, переглянувшись с Гуреевичем, приказал старшине Егорову увести шпиона в отдельную землянку и держать его там под усиленной охраной.

Родзинский шагнул к выходу, но, словно что-то вспомнив, вдруг остановился и сказал:

— У меня одна просьба…

— Какая?

— Если можно, я прошу… не поручайте исполнить приговор Юзефу, очень прошу.

Давлят смерил его презрительным взглядом, Гуреевич ожег гневным, но оба не сказали ни слова.

Родзинский ушел сгорбившись, с низко опущенной головой.

Оберштурмбанфюрер СС Зингер рвал и метал. Провалить так блестяще задуманную, так удачно начатую операцию!.. Этот щенок, сволочь, этот Hundsfott[31] Родзинский выдал не только двух других «летчиков», но и завалил еще целый ряд агентов, раскрыл многие оперативные и стратегические планы. Все летит к черту! Надо штопать, латать, восстанавливать сеть там, где можно, и плести новую. Надо в ускоренном порядке кончать с массой партизан и уничтожать то, что ее питает, что вырастает на смену… истреблять всех поголовно — кварталами, улицами, деревнями!

Зингер включил приемник. Опять, как и год назад, звучали победные фанфары, опять сотрясали эфир захлебывающиеся от восторга речи о полном поражении Красной Армии. Войска фюрера стремительно продвигаются к Волге и на Кавказ. Но кто-кто, а уж он, Зингер, знает, что пока не будет окончательно подавлено партизанское движение, говорить о полной победе рано. Год назад партизаны немало поспособствовали срыву наступления на Москву. Теперь их стало еще больше; их активность возрастает в геометрической прогрессии. О, это страшная, чудовищная сила!..

Зингер нервно ходил по кабинету, когда вошел адъютант с какой-то бумагой в руке.

— Что такое? — спросил Зингер. — Я просил не беспокоить.

— Срочное донесение, — сказал адъютант. — Чрезвычайной важности.

Зингер вырвал у него бумагу, посмотрел и выругался. Партизаны совершили очередной налет на Березовичи, разгромили гарнизоны, взорвали ремонтные мастерские. Проклятая деревня! Видно, лучше оставить ее, держаться подальше…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Алена таяла на глазах. Только на Султана и хватало ее сил. Хлопоты, которые были связаны с ним, возвращали на какое-то непродолжительное время к действительности, однако стоило вспомнить, что теперь у него  х о з я и н, отец, и вся кровь приливала к сердцу, деревенели руки и ноги. Находя укромный уголок, Алена лила горькие слезы, но, увы, и они не облегчали страданий. Она с ужасом думала, что была игрушкой в руках врага, куклой его была, стала невольной пособницей и поэтому кровь партизан, которую он успел пролить, и на ее совести. Она тоже обагрена этой кровью, святой кровью борцов, безвестных товарищей ее матери.

«Мама! — кричало сердце Алены. — Разве есть мне прощение, мама?!»

Давлят поначалу не знал ее истории с Родзинским и думал, что девушка переживает гибель матери, и, сколько мог, старался утешить Алену, но, кажется, только сильнее растравлял ее раны.

Алена открылась ему сама. Он долго молчал, подперев голову руками, потом тихо произнес:

— Война… Война не щадит, проклятая, ничего святого, все топчет, все убивает… — Он вспомнил слова старого учителя Бориса Федотовича Знаменского. — Тем и страшны фашисты, что хотят убить в человеке все человеческое, — сказал он и взял Аленину руку, холодную и безжизненную, в свою руку. — Пусть вам будет примером, дорогая Алена, жизнь вашей мамы. А это… случай с Родзинским, его не забыть, но пусть он станет еще одним источником ненависти к врагу и вообще ко всякой подлости на земле. Как вы были чистая сердцем, так и остались. Ведь вы принимали его за своего, не ваша вина, что он оказался таким. Оглянитесь — настоящих людей вокруг больше, чем подлых. Подлые способны отравить жизнь, но только на время: настоящие люди вернут вам веру в нее. Не отчаивайтесь, дорогая Алена. Вспомните хотя бы своих односельчан, Клавдию Петровну например. Ведь не испугало ее ничто — ни облава и аресты, ни то, что сожгли полсела. Она продолжала держать связь с партизанами, боролась, как могла, несмотря на возраст, до последнего дыхания. Да, Алена, она тоже погибла.

— Клавдия Петровна?

Давлят кивнул.

— Она тоже его жертва, — сказал он, умышленно не назвав Родзинского. — Полицаи в отместку убили ее и еще несколько человек.

Алена сидела с землисто-серым лицом, губы ее дрожали. С усилием, заикаясь, спросила:

— А что с этим… Родзинским?

Давлят подумал, что горькая правда лучшее лекарство, и сказал, почти не разжимая зубов:

— Расстрелян как предатель.

Они встретились глазами. Нет, лучше Алена держала бы их опущенными, не мог Давлят видеть ее тусклого, безжизненного взгляда, ее запавших глазниц с черными отечными кругами. Все, что он старался внушить ей, как видно, прошло мимо ее сознания, и только проснувшийся Султан, только его заспанный голос: «Тетя Алена, я встал, возьми меня», — только он заставил ее взор увлажниться и засветиться мерцающим светом.

Она взяла Султана на руки, поцеловала его и стала одевать. Давлят подавил тяжкий вздох и, чмокнув сына, поспешил из землянки.

Перед ним снова и снова вставала Наталья. Память лепила дорогие черты ее лица, он отчетливо, как наяву, видел ее ниспадающие до плеч темно-каштановые волнистые волосы и большие, как сливы, глаза, видел ее ладную фигуру, ее походку, мимику, жесты… Почему-то чаще всего она вспоминалась ему не такой, какой была в Кобрине в ночь торопливого прощания, и не такой, какой была мертвая, а той юной, какой ждала его у ворот училища.

Давлят долго не решался расспросить Алену о последних месяцах жизни Натальи. Ему казалось, что это будет солью на раны, не столько на его, сколько на Аленины. Но однажды, дней через десять после того, как Алена открылась ему, он спросил.

— Наталья день и ночь ждала встречи с вами, не верила, что с вами может что-то случиться, — глухо сказала Алена.

Она рассказывала медленно, с долгими паузами, стараясь вспомнить все подробности, ничего не упустить, потому что и кровоточащим сердцем, и смятенным разумом сознавала, как это важно Давляту. Под конец она повторила:

— Наталья ждала встречи с вами, — и прибавила: — Смотрела на фотоснимок по пятьдесят раз на дню, я не преувеличиваю, и то плакала, то убежденно говорила, что скоро увидится с вами, сердце ее не обманывает. Говорила, что после войны можно сыграть с вами новую свадьбу и я и моя мама будем самыми желанными и почетными гостями. Я завидовала ей, раньше не знала, что можно так любить, думала — только в книгах…

Когда-то Наталья тоже говорила так: «Думала — только в книгах…» Она где-то вычитала: «Коль отдал сердце, то навряд тебе вернут его назад», и, смеясь, сказала: «Ведь не вернешь, а?» — «Никогда», — ответил он. «Я тоже», — сказала она.

Охваченный воспоминаниями, Давлят ушел в лес и ходил, не замечая его красот. Он не слышал ни предзакатного шелеста листвы, ни веселого птичьего гомона. Его не трогала причудливая игра красок в отсветах солнечного луча на поверхности озера, отливающего то голубизной, то сталью и пересекаемого дымчато-розовой полосой. Здесь, на зеленом берегу этого маленького озера, Давлят сел на давно гниющее бревно и сидел, обхватив голову руками, с сосущей тоской в груди.

Мысли его обратились к Султану, он спрашивал себя: «Как быть с ним? С Аленой ему хорошо, но не будет же вечно с Аленой. Эх, отправить бы на Большую землю! Вместе с Аленой. Она отвезла бы его в Сталинабад, там Максим Макарович, Оксана Алексеевна, Шура. Хотя нет, Максим Макарович и Шура, наверное, воюют. Живы ли они? Уцелели? Гибель Натальи будет для них ударом. Надо узнать, когда ждут самолет, переговорить насчет Султана. Но если отправлю, не потеряю его опять? Если будет расти вдали от меня, не забудет? Не стану ему чужим? Он и теперь привязан к Алене больше, чем ко мне. Алена ему как мать».

— Как мать, — повторил Давлят вслух и вздрогнул, услышав за спиной голос Султана.

— Папа! — звонко крикнул Султан.

Это Алена привела его сюда, шепнула на ушко: «Вон папа, кликни его». Давлят вскочил, схватил сына в охапку, подкинул, поймал и стал целовать. Султан заливался звонким смехом.

— Тетя Алена, к нам, нам!

Алена подошла с грустной улыбкой на восковом лице.

— Ты любишь тетю Алену?

— Люблю. Крепко люблю.

— А меня?

— Тебя тоже люблю.

— Вы не можете представить, дорогая Алена, как я вам благодарен за сына, — сказал Давлят немного спустя, когда Султан слез с его рук и стал носиться по траве, как прыткий, резвый козленок. — Вы появились в тот самый момент, когда я подумал о вас. Я думал, что если Султан жив, то это благодаря вам. Если он весел, здоров, если, несмотря на все ужасы, которые видел, и страхи, которых натерпелся, он сохранил присущую детям непосредственность, то опять-таки только благодаря вам. Короче говоря, я думал, что вы заменили ему мать. Да, дорогая Алена! — воскликнул Давлят, увидев, как она вдруг отшатнулась и закрыла руками лицо.

Ее тело сотрясали рыдания.

— Не надо, пустите… Я не мать, прокаженная! Шлюха! Дура!

— Что вы, Алена! Ну, успокойтесь… Смотрите, Султан бежит, он тоже заплачет… Ну, ради Султана, Алена…

Сын и впрямь подбежал, прижался к коленям Алены, на отца посмотрел гневно сверкающими глазенками.

— Пусти тетю Алену, не тлонь!..

Размазывая по лицу слезы, Алена говорила:

— Нет мне прощенья, проклятий достойна. Кровь ведь на мне, как же могу быть матерью? Какими глазами смотреть на детей? Кровь не только на этом Родзинском…

— Опять вы за старое, — сказал Давлят. — Выбросьте это из головы.

— Выбросила б, да не могу, — сказала Алена и, быстро взяв на руки Султана, который тянул ее от отца, пошла в сторону лагеря.

Уже смеркалось, воздух становился сырым и прохладным. На западе густели тучи, накрывали последнюю блекло-розовую полоску догоравшего солнца. Давлят тяжело вздохнул и побрел вслед за Аленой и сыном. Увидел, как они скрылись в землянке, постоял, дымя самокруткой, затем пошел в шалаш к Гуреевичу.

Алене было плохо, очень плохо. Она двигалась и говорила как в тумане, отвечала Султану невпопад, машинально, накормила его и умыла, разобрала постель, уложила. Прилегла, как всегда, рядом, смотрела невидящими глазами в потолок и чувствовала, как подступает к горлу тошнота. В последние дни ее все чаще мутило и хотелось чего-то остренького, кислого. Она знала, что это такое. Нет, не заменит, никогда не заменит она мать Султану и никогда не родит своего.

Услышав шорох, Алена спустила ноги с постели. Это вошел Петя Семенов. Он зажег светец, сделанный из снарядной гильзы, и сказал:

— Командир скоро будет. Я сейчас принесу его и ваш ужин.

— Где он? — спросила Алена.

— В блиндаже старшины. Совещаются.

Едва Петя ушел, Алена схватила лист бумаги и карандаш, торопясь, черкая и перечеркивая, написала записку, положила ее на постель, в изголовье Султану, прикоснулась холодными губами к горячей щеке мальчугана и, взяв свой заплечный мешок, глотая горькие слезы, выбежала из землянки.

…Давлят сразу обнаружил ее записку.

«Дорогой Давлят! — написала она. — Простите меня, несчастную. Другого выхода нет. Поверьте, не Султана бросаю — сердце вырвала из груди. Себя мне не жаль. Это расплата за то, что отдала и руку свою, и душу, и волю предателю Родины, палачу и убийце. Я не обманываюсь. Мне лучше бесследно исчезнуть. Одного только страстно желаю: будьте счастливы с сыном долгие-долгие годы! Прощайте.

Алена».

С этой запиской в руке Давлят вбежал как сумасшедший в шалаш Гуреевича, и комиссар, прочитав, тоже взволновался.

— Этого нам еще не хватало… Куда может скрыться? Неужели смогла проскочить все пикеты-дозоры?

— Задержали б — уже известили.

— Поднимаем тревогу!..

Всю ночь партизаны искали Алену и только при утреннем свете обнаружили следы, которые обрывались у озера, а еще через час извлекли из воды ее труп.

Стоял с понурой головой комиссар Гуреевич.

Давился сухой и колючей спазмой Давлят.

Не глядели друг другу в глаза дзед Юзеф и Петя Семенов, Клим Пархоменко и Самеев Махмуд, Августина, Тарас и другие бойцы.

Безутешно рыдал Султан.

— Мы похороним ее как солдата, — выдавил из себя Давлят.

— Непременно, — сказал Гуреевич. — Она тоже жертва войны.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Лето и осень 1942 года прошли под знаком превосходства гитлеровских орд, которые вырвались ценой огромных потерь к Сталинграду и к снежным вершинам Кавказа. Резко осложнилось и положение партизан. Непрерывные стычки с карательными отрядами и тяжелейшие бои с крупными воинскими соединениями, наступавшими зачастую при поддержке артиллерии и легких танков, изматывали людей. Нервы были напряжены до предела, иной раз казалось, больше не вынести. «Сколько, — думалось, — отдано сил, сколько пережито событий, трагедий, потерь!.. Горе набегает на горе, беда идет за бедой — как же все выдержать? Есть или нет предел человеческим возможностям?..»

Однажды Давляту вдруг пришло в голову, что отсюда, из лесов Полесья, много ближе до берегов Шпрее, чем до берегов Волги, на которые немцы уже выходят, и эта мысль ужаснула его. Не было дня, чтобы на страдания, связанные с личной трагедией — гибелью Натальи, не наслаивались страдания, связанные с гибелью товарищей, бойцов отряда, и с отступлением наших войск, о котором скупо сообщалось в каждой сводке Советского Информбюро. Эти страдания, сливаясь в одну ноющую, не отпускающую боль в груди, серебрили волосы, стерли блеск глаз, состарили худое, ставшее почти неулыбчивым лицо. Даже с сыном Давлят играл и разговаривал через силу.

Командир бригады подполковник Тарасевич и комиссар бригады Михаил Васильевич Мартынов жалели, что упустили возможность отправить Султана на Большую землю; теперь же из-за резко обострившейся обстановки на фронтах и здесь, в партизанских районах, сделать это было трудно и небезопасно. Наиболее разумный выход в создавшейся ситуации — отдать мальчугана кому-нибудь из верных людей в глухом сельце, куда оккупанты редко заглядывают. Микола Гуреевич говорил, что можно отдать в Озерицу, тетя Паша, бабка Тараса, возьмет с удовольствием. Но Давлят сказал:

— Пусть пока побудет со мной. Нужен он мне, понимаете?

Поняли. Не стали переубеждать. Маленький Султан, как говорил Махмуд Самеев, был внесен в список личного состава отряда и поставлен на все виды довольствия. Августина и Тарас взяли его на свое попечение, ходили за ним, как няньки.

— Станет, даст бог, твой сын, командир, нашим послом в грядущее, — задумчиво произнес как-то Гуреевич.

Грядущее! А будет ли оно у нас? — подумалось Давляту в тот миг. — Знает ли кто-нибудь, сколько нам отпущено — часы или дни, месяцы, годы? Доживет ли Султан до того грядущего, о котором сказал комиссар? Не всякое ведь нужно, а то, именно то, о котором мечтали отцы, когда пошли в бой за советскую власть, то, которое, строил народ наперекор всем лишениям. Другого будущего ни себе, ни сыну я не желаю. Другое — смерти подобно, и лучше погибнуть на поле битвы, в пороховом дыму, чем прозябать во времени, повернутом вспять. Так считаю не я один, все мы, советские люди, полагаем так, и поэтому нас не победят, не должны победить! Ради сына, во имя грядущего счастья его, возможного только при советском строе, под ленинским знаменем, я обязан, — сказал Давлят себе, — оставаться сильным духом, переступить через горе и звать, звать фашистов к ответу, пока бьется сердце.

А ты — правофланговый

Тех армий навсегда,

Чей знак — сигнал восстания —

Нашлемная звезда…

На пороге шалаша появились Клим Пархоменко, Махмуд Самеев, встали «смирно», спросили, откозыряв:

— Разрешите обратиться, товарищ командир?

— Прошу, — ответил Давлят.

Клим и Махмуд достали из-за пазухи по газете, одну протянули Давляту, другую — Гуреевичу.

— Вот посмотрите, — сказал Махмуд, улыбаясь, — в какой цене наш Султан. Одного только не пойму: что за кого дают?

Он не был бы Махмудом Восьмушкой, если бы, как ни скребли кошки на сердце, не воспользовался поводом к шутке.

Развернув газету, издаваемую немцами по-русски, Давлят и Гуреевич тотчас же увидели фотографию, ту самую, сделанную в Кобрине в день, когда Султану исполнился год. Подпись под снимком огромными буквами гласила:

«Каждый, кто знает этих людей и сообщит их местонахождение военным или полицейским властям, или каждый, кто задержит их сам и доставит указанным властям, получит в награду 10 000 марок, корову и лошадь».

Давлят и Гуреевич взглянули на Клима с Махмудом.

— Мы в дозоре стояли у верхнего хутора, а на обратном пути после смены повстречали веселого дедусю, он нам и дал, — пояснил Клим.

— Дал и сказал, — прибавил Махмуд, — что фрицы любят считать пельмени сырыми. То есть он сказал про утят, которые не вывелись, это я перевел на свой лад, как говорят в наших краях. «Провались, — сказал этот дед, — они со всеми своими деньгами, коровой и клячей».

— Что за старик? — спросил Гуреевич. — Откуда?

— Из Озерицы, товарищ комиссар. Бывший колхозный сторож, — ответил Клим.

— А, знаю, дед Ксаверий. Где он их подобрал?

— В лесу, говорил. Вроде сбросили с самолета над селом, а их унесло ветром в лес. Он подобрал, все пожег, кроме этих двух. Сохранил, чтобы нам показать.

— Зачем же сжег остальные?

— Дух, сказал, от них  ч и ж е л ы й, — подделываясь под старика, опередил Клима Махмуд. — Ежели на растопку пустить, то, з н а ч и ц а, печку опоганить, а чтоб на цигарки — ни-ни, и думать не след: враз всего выворотит.

— Ишь артист, — усмехнулся Гуреевич, — точно скопировал. Он философом слыл, дед Ксаверий… Ну ладно, ребятки, спасибо, идите отдыхать.

Несмотря на такое необычное обращение, Клим и Махмуд ушли по-военному — козырнув и четко сделав «кругом». Гуреевич проводил их ласковым взглядом, затем перевел взор на Давлята, который продолжал рассматривать фотографию. Зубы его были стиснуты, ходили под скулами желваки.

— Не находят читателей, вот и разбрасывают где попало, — сказал Гуреевич.

— Зингера работа, гестаповца, — угрюмо отозвался Давлят. Бросив газету, он закурил и, выпуская дым, процедил: — Встретиться бы разок…

— Придет время, встретимся и с заправилами повыше. Только для них это будет последняя встреча, — сказал Гуреевич.

Снаружи донеслись голоса Султана и Августины. Султан звал девушку «к папе Давляту». Выйдя вслед за Давлятом им навстречу, Гуреевич остановился в сторонке. Но малыш, обнимая отца, увидел его, крикнул: «А вот и дядя Микола!» — и потянулся к нему. Гуреевич быстро шагнул, взял. «Ну, пострел!» — сказал и, будто только увидев поперек шапки-ушанки алую ленту, воскликнул:

— Ого! Где ты нашел партизанский знак? Кто тебе дал?

— Тетя Густа плишила, — горделиво ответил Султан.

Давляту стало неловко: заметил ведь эту ленточку, а спросить и тем самым доставить сынишке радость не догадался. «Не научился я быть отцом, — подумал Давлят. — Но откуда берется все у Миколы?»

Не знал он, что Микола Гуреевич был отцом двух детей — белобрысой десятилетней Насти-Настюхи и синеглазого шестилетнего Мишутки и что обоих накрыло в хате тяжелым фашистским снарядом в первый же день войны, как не знал, что за двадцать три дня до начала войны схоронил Гуреевич жену. Если бы не взяла смерть жену, то не отправил бы детей к матери, что жила по-над самым Бугом, возле границы, и, кто знает, уцелели б, быть может, они… Кто знает?

Но только раз или два позволил Микола себе думать об этом… Годы, проведенные в подполье да в тюрьмах Пилсудского чуть ли не с юности, научили его владеть собой. Никому не сказал он о том, что случилось, и если кто спрашивал, есть ли семья, как спросил однажды Давлят, отвечал:

— Я бобыль, — к переводил разговор на другое.

Теперь Султану он отдавал ту ласку и нежность, которыми не успел оделить Настю и Мишутку.

— Да ты теперь, друг, заправский партизан! — сказал он.

— Заплавский! — звенел, сияя, мальчишка.

— Глядишь, командир, и пойдет сынок по твоим стопам, станет профессиональным военным.

— Пусть станет, — ответил Давлят. — Но только таким, чтоб враги всегда боялись его опыта, знаний, силы.

— А другим не будет твой сын, только таким! Уроков из этой войны извлечем предостаточно, больше нескольких академий стала. Если найдутся еще кандидаты в захватчики, призадумаются! — сказал Гуреевич, лаская Султана. — Так ведь, сынок? Заставим с собою считаться?

— Заставим! — сказал Султан. — А вон бежит дядя Вася Еголов.

Старшина торопился к ним. Подбежав, он доложил, что возвращаются группы, уходившие с вечера на боевое задание. Двое партизан погибли, трое ранены. Спустили код откос эшелон с танками, взорвали склад боеприпасов, на дорогах уничтожено пятнадцать автомашин, в том числе одна легковая с двумя офицерами, которых разнесло на куски.

— Жаль, — сказал Гуреевич. — Пленные есть?

Старшина, чуть заикаясь, ответил:

— К счастью, нет.

— Почему к счастью?

— А кому нужны в такое время лишние рты, товарищ комиссар? Да еще с таким аппетитом. Любят, извиняюсь, пожрать.

— Нельзя, товарищ старшина, смотреть на вещи со своей колокольни, — сухо произнес Давлят. — Какие трофеи?

— Много трофеев, товарищ командир, даже два тюка с обмундированием. Есть и автоматы, и ручные пулеметы, гранаты, патроны. Есть также три противотанковых ружья с боекомплектами.

— Вот это хорошо, — сказал Давлят. — Постройте всех участников операции.

Егоров исполнил приказ. Давлят и Гуреевич выразили партизанам благодарность, а память павших почтили минутным молчанием, думая, как наверняка думали все, кто застыл в эту минуту в строю, что погибшие товарищи, увы, не последние. Редко выпадает на войне такое великое, именно великое счастье, чтобы боевая операция прошла без потерь. Но если уж суждено принять смерть или рану, то надо постараться до того, как упадешь сам, уложить как можно больше врагов.

Это знал каждый партизан. Любой из них шел в бой с заклятым врагом по веленью сердца и долга и становился тем злее и беспощаднее, чем дальше в глубь советской земли продвигались захватчики. «Не жалеть патронов против угнетателей нашей родины!» — приказал партизанам и партизанкам Народный Комиссар Обороны И. Сталин, и они, добывая большей частью эти патроны в боях, налетами на вражеские склады, их не жалели.

Да, тяжело, страшно было слышать, что наши войска отступают. На душе чуть-чуть полегчало лишь только тогда, когда слово «Сталинград» стало ежедневно повторяться в сводках Совинформбюро и звучать на всех диапазонах приемника, во всех непонятных, чужеземных речах. Было ясно — враг остановлен. Но стало ясно и то, что под Сталинградом развернулась величайшая битва, от исхода которой, наверное, будет зависеть все остальное. Поэтому согревающие душу мысли о стойкости защитников волжской твердыни переплетались с тревожными думами, свойственными всякому напряженному ожиданию.

В эти томительно-горестные недели и месяцы партизанская бригада подполковника Тарасевича, в составе которой действовал отряд Давлята, фактически парализовала движение фашистских колонн на автодорогах и не раз выводила из строя железную дорогу на участках Дрогичин — Иваново — Пинск и Пинск — Лунинец. С середины октября, когда по-летнему ясные, теплые дни вдруг сменились днями холодными и дождливыми, продолжавшимися до первых чисел декабря, когда вдруг наступила оттепель, растопившая снег на открытых солнцу местах, то есть чуть больше, чем за полтора месяца, отряд Давлята совершил рейд по территории, площадь которой составляла не менее двухсот квадратных километров. Эта территория в результате разгрома многих фашистских гарнизонов попала под контроль партизан.

В пути, на коротком привале, узнали Давлят и его бойцы о контрнаступлении наших войск и окружении под Сталинградом гитлеровской армии.

— Окружили? Мы окружили? — словно не веря своим ушам, таращил глаза на приемник Клим Пархоменко, и, пожалуй, впервые его друг Махмуд Самеев не воспользовался случаем снасмешничать: он сидел с разинутым ртом.

Давлят негромко рассмеялся.

— Мы окружили, Клим, мы, дорогие друзья! — Он чувствовал себя так, словно сбросил с плеч тяжкую ношу и успел отдышаться. — Вот теперь и начнется праздник на нашей улице. Теперь начнем очищать нашу землю от нечисти!..

Разгром гитлеровцев под Сталинградом, прорыв блокады Ленинграда, освобождение Северного Кавказа, Кубани, Донщины, победы в Донбассе, под Воронежем и в районе Великих Лук — все это вселяло уверенность в то, что близок, совсем уже близок час избавления всей советской земли, и как же радовалось сердце при мысли о причастности к этим славным победам!..

«Теперь пойдет будто с перевала, под гору, — думал Давлят. — Волны ведь нарастают, — вспомнил он дни пребывания на Черном море, в Артеке, далекие, словно из чужой жизни, дни с ярким солнцем и веселыми купаниями в синий штиль и в бело-зеленых волнах, которые шли чередой, одна сильнее, выше и круче другой. Нарастая, волны захлестывают… Да, в конце концов, как девятый вал, обрушимся мы на захватчиков и сметем их с лица земли. Как девятый вал!» — повторял Давлят в мыслях.

Но вместе с тем он, как и все его товарищи, хорошо понимал, что успехи не должны кружить голову, ибо победу надо еще ковать и ковать. Немцы не будут оставлять нашу землю без боя, они будут цепляться за каждую ее пядь. Для этого у них есть и силы, и возможности. Чтобы вышибить их и добить, потребуются новые грандиозные усилия и новые бесчисленные жертвы.

— Во имя освобождения нашей родины от ненавистного врага, во имя окончательной победы над ним нам приказано шире раздуть пламя партизанской борьбы, разрушать коммуникации противника, срывать переброску его войск, подвоз оружия и боеприпасов, взрывать и поджигать воинские склады, взрывать железнодорожные мосты, нападать на гитлеровские гарнизоны, помогая всеми силами и средствами наступающей Красной Армии, — сказал на митинге в честь 25-й годовщины Красной Армии командир бригады подполковник Тарасевич.

В тишине, царившей на просторной поляне, где Давлят полукругом выстроил свой отряд, были хорошо слышны все слова, которые подполковник выговаривал четко и ясно.

— Это приказ Родины, веление партии. Это наказ всего народа нам, мстителям. — Тарасевич взмахнул рукой. — Поклянемся, что выполним свято!

— Клянемся! — ответили сотни голосов, и покатился по зимнему лесу, пугая птиц и зверье, гулкий раскат.

Громовым раскатом помчалось и «Служим Советскому Союзу», когда Тарасевич объявил благодарность отряду за боевые успехи, и могучее «ура», когда он сообщил, что в целом по бригаде семьдесят пять человек, а в отряде девятнадцать, в том числе командир Сафоев и комиссар Гуреевич, награждены орденами и медалями СССР.

Словом, это был настоящий радостный праздник, и была музыка, были песни и пляски, людям выдали даже по стопке — разжился старшина Василий Егоров с ведома командира и комиссара, припас специально к этому дню.

Но в разгар веселья где-то не столь далеко грохнули взрывы, и бойцы мигом вскочили. Часовые донесли, что под прикрытием двух танков в лес вступила примерно рота фашистов, идут, словно бы прочесывая, локоть к локтю, движутся в сторону лагеря.

— Который час? — удивился Тарасевич.

— Семнадцать тридцать, — раньше него взглянул на часы Давлят, тоже немало удивленный тем, что немцы поперли в лес под конец дня, когда стали сгущаться сумерки.

— Вот зараза, праздник хотят испортить, — донесся голос Махмуда Самеева.

Тарасевич засмеялся.

— Сказал же Верховный в приказе, что могут пуститься на авантюры, — вот нам доказательство.

— Но с какой целью? — задумчиво проговорил Давлят.

— Что-то, конечно, замышляют, — ответил Тарасевич. — Какое принял решение?

— Думаю — приготовиться к бою, но не открываться, выжидать до самой крайности.

— Правильно. Действуй!

Однако «до самой крайности» не дошло: немцы, углубившись метров на триста, остановились, попалили в быстро густеющую темь из автоматов и стали поспешно выбираться на опушку, под защиту танков. Как потом оказалось — узнали несколько дней спустя из попавших в руки документов, — немцы назвали эту вылазку «разведкой боем». Под одним из документов стояла подпись оберштурмбанфюрера СС Зингера.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Зингеру пришлось туго. Дерзкие рейды партизанских отрядов в течение всего осенне-зимнего периода распаляли гнев высшего начальства, искавшего виновных в гибели трехсоттысячной армии Паулюса под Сталинградом и во всех последующих поражениях на Восточном фронте. По приказу фюрера перетряхивали командный состав, смещая с постов и понижая в чинах сотни генералов и офицеров. Зингера обвинили в недостаточной активности и твердости.

Оправдываясь, он с бухгалтерской скрупулезностью приводил в своих донесениях данные об осуществленных акциях: в таком-то населенном пункте сожжено столько-то домов; и м е л и  м е с т о  столько-то расстрелов и столько-то казней через повешение; всего казненных, в том числе коммунистов и комсомольцев, мужчин старше пятнадцати лет, женщин старше пятнадцати лет; столько-то лиц отправлено в концлагеря, из них мужчин, женщин, детей, в том числе женщины с детьми до трех лет; в ходе акции реквизировано такое-то количество зерна, семян льна, пряжи, крупного рогатого скота, овец, свиней, лошадей, кур… Это были подробные отчеты об убийствах и грабежах, но начальству Зингера, кроме отчетов, требовались ощутимые результаты, а ими-то Зингер не мог похвастаться. Партизанское движение, вопреки всем кажущимся законам логики, разрасталось, как пожар при сильном ветре, и в такой ситуации Зингер мог только благодарить бога, что отделался серьезным внушением и строгим предупреждением.

Его тоже могли понизить в чине и отправить в действующую армию, причем в лучшем случае командиром штрафного батальона, то есть если не на верную смерть, то на верные увечья. Но помогли связи в Берлине, на Кайзераллее, 188, в главном управлении руководства войск СС. Ему сказали:

— Учти, старина, в мае, и не позже, у тебя не должно остаться ни одного партизана, в противном случае не спасет сам всевышний.

Зингер ответил, что лично возглавит боевые операции и ради достижения цели не остановится перед тем, чтобы очистить от населения зараженные бандами территории. Поднимет, сказал он, все вверенные ему части СС, полицию, жандармерию и все имеющиеся в его распоряжении подразделения власовцев. Он оправдает доверие.

С тем его и отпустили, и, вернувшись из Берлина, Зингер не стал засиживаться в Кобрине, а перебрался в Пинск, где рьяно взялся за подготовку операции, которую решил начать первого мая.

Он действительно ввел в бой крупные силы, в том числе танки и самоходные артиллерийские установки, и на третьи сутки ожесточенного сражения фортуна стала улыбаться ему. Зингер торжествовал, его глаза возбужденно блестели за стеклами пенсне. План удается как нельзя лучше, партизанские отряды оказались изолированными друг от друга и от своей опорной базы, которая находится в лесах юга-западнее города Лунинец и окружена батальоном СС. Партизаны попали в заготовленный мешок, остается потуже затянуть, и это, сказал себе Зингер, мы сделаем завтра утром.

Но Зингер не знал — прошляпили его лазутчики, — что в двенадцати километрах севернее той точки, в которой располагалась опорная база партизан, то есть штаб их бригады, стоял лагерем отряд Давлята Сафоева, ждавший сигнала к наступлению. Зингер и думать не думал, что его план был разгадан уже к концу первого дня сражения, и действовал так, как наметил с самого начала, требуя от подчиненных пунктуального исполнения всех приказов и распоряжений. В результате отряд Давлята получил возможность обойти его с тыла или ударить по растянутому левому флангу.

Давлят обдумывал оба варианта, не зная, какому отдать предпочтение, ибо не имел точного представления, в каких условиях оказались другие отряды и штаб бригады. Связи не стало, разведчики пройти не могли. Вчера, когда связь еще была, подполковник Тарасевич сказал: «Жди. Приказ получишь в свой срок». Но это было вчера, почти сутки назад, а теперь обстановка резко изменилась и, судя по всему, не совсем в нашу пользу. Можно упустить благоприятный момент, если он, Давлят, вовремя не сориентируется в обстановке. Как говорится, теперь на счету каждый час, если уже не каждая минута.

Так думал Давлят, сидя на почерневшем дубовом пеньке, и комиссар Гуреевич разделял его опасения. Тут было тихо, лес пронизывали золотистые лучи предвечернего солнца. Где-то рядом звенели зяблики.

— Давай, Микола, будем выступать, — сказал Давлят, не поднимая головы.

— Люди готовы, сам знаешь, — глухо произнес Гуреевич.

Да, люди были готовы ко всему: и выступить в поход, чтобы атаковать, и принять удар, если каратели пойдут на них.

Давлят посмотрел на часы.

— Если через полчаса… нет, через двадцать минут ничего не будет, мы выступим, — сказал он.

— Я всегда за разумную инициативу, — ответил Гуреевич.

Золотистые лучи солнца медленно тускнели. По-прежнему звенели зяблики. На носок сапога взобрался жучок, остановился и вытянул серповидные клещи, словно приготовился обороняться. Но никто ему не угрожал, и он, как бы убедившись в этом, спрятал клещи и пополз дальше.

Двадцать минут истекали, когда из-за буйных побегов молодого орешника сначала донеслись приглушенные голоса, а потом вышли двое, и один, первый, был в форме… да-да, был в форме немецкого обер-лейтенанта, а второй конвоировал его, держа автомат наготове. Давлят и Гуреевич разом вскочили. Что-то вспыхнуло в голове Давлята, кольнуло, будто иглой. Он явно и раньше видел этого немца с худощавым удлиненным лицом, рыжеватыми волосами и голубыми веселыми глазами.

— Сам приперся, прямо в руки, — рассказывал между тем конвоир, до этого стоявший в дозоре. — Минут пять побарахтался, потом, когда скрутили, сказал: «А-а, партизан, давай командир». Он балакает по-русски.

— Так это… это же… — изумленно заговорил Гуреевич, глядя на немца расширенными глазами.

— Иоганн? Мюллер? — выдохнул Давлят, узнав наконец того пленного танкиста, которого почти полтора года назад отправили вместе с налаженной им рацией в штаб соединения.

Немец засмеялся.

— Так точно, герр… товарищ лейтенант! Разрешайте доложиться? Доставил вам боевой приказ. — И он протянул Давляту конверт. Он говорил по-русски много лучше, чем прежде.

Давлят быстро распечатал конверт. Это был приказ Тарасевича ударить по карателям с тыла. Отряду надлежало к пяти часам утра четвертого мая сосредоточиться на исходных позициях и ровно в шесть ноль-ноль начать атаку. Давлят передал приказ Гуреевичу, отпустил бойца-конвоира и крепко пожал руку Иоганну.

— Не ожидал увидеть, геноссе, честное слово, не ждал! — сказал он. — Откуда ты взялся? Где пропадал?

Иоганн, улыбаясь, ответил, что это длинная история, которую не время рассказывать. Он не мог сказать, что, выполняя задание, последние месяцы он сидел в Пинске под началом оберштурмбанфюрера Зингера, что только чрезвычайные обстоятельства вынудили его вернуться в лес и буквально за несколько часов успеть предупредить штаб бригады о предстоящем наступлении гитлеровцев.

Но Давлят понял, кто Иоганн теперь, — не надо расспрашивать, и порывисто обнял его.

— В одних рядах, значит? Друг, камарад! — взволнованно вымолвил он. — Ты, наверное, не представляешь, как это здорово.

— Немного понимаю, — улыбнулся Иоганн. — Я с вами за свой народ тоже. Как было говорено, гитлеры придут и уйдут, а германский народ остается. Сам Гитлер не уйдет, его надо побить. — Иоганн опять улыбнулся. — Я дам вам, товарищ С., сведения, как лучше бить сегодня по этот боевой приказ, — кивнул он на бумагу, которую Гуреевич вернул Давляту.

Втроем они прошли в блиндаж, и Иоганн, склонившись вместе с Давлятом над картой, показал те исходные позиции, на которые надлежит выйти отряду. Атаковать, сказал он, придется эсэсовский батальон, поддерживаемый двумя легкими танками и четырьмя самоходными орудиями. Батальон расположен поротно, тремя линиями, танки и орудия находятся между первой линией и второй.

— Эх, нам бы одну-две самоходки или танк, устроили бы мы фашистам концерт, — сказал Давлят, закуривая самокрутку.

— А что, можно иметь. Давайте мне пять партизан, такой, который может танк управлять, и будет у нас танк и самоходный орудие. Если есть еще немецкая форма, будет совсем даже хорошо.

— Формы-то два тюка, но ты расскажи, как возьмешь, — сказал Гуреевич.

— Это… ночью все кошки серые, — засмеялся Иоганн.

— Ну-ну? — нетерпеливо поощрил его Давлят, сразу догадавшись, что Иоганн надумал, и желая уточнить детали. «Умница! — восхищенно подумал он. — Здорово получится!»

Иоганн сказал, что они, он и бойцы, проберутся к орудиям и танкам, будут держаться возле, а потом, когда начнется наша неожиданная для гитлеровцев атака, воспользуются моментом и уничтожат экипажи танков и орудий, займут их место.

— Пятерых тебе для такого дела будет мало, — качнул головой Гуреевич.

— Давайте десять, — сказал Иоганн. — Только такой, который умеет водить и стрелять из танковой пушка. Есть такой?

— Найдем! — хлопнул Давлят его по плечу от избытка радостных чувств.

Через час старшина Егоров обмундировал отобранных бойцов. Он и сам шел с ними, нацепив на себя фельдфебельский мундир. Давлят и Гуреевич переговорили с каждым уходящим. Иоганн, вызвав негромкий добродушный смех, весело сказал: «Пойдем это… гусем» — и бойцы потянулись за ним вереницей, растворились в зыбкой ранневечерней темноте.

Перед тем как выступать отряду, Давлят пошел в блиндаж, в котором жили дзед Юзеф, Августина и Тарас. Султан спал на сеннике Августины. Девушка лежала рядом с ним с открытыми глазами, а дзед Юзеф и Тарас, сидя на чурбаках, сучили дратву. У их ног были навалены в кучу пар пятнадцать сапог и ботинок, которые старик взялся ремонтировать.

— Я прошу вас, — сказал ему Давлят, — пробраться всем вместе в Озерицу, к тете Паше. Если все будет благополучно, мы встретимся там. — Он осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулся губами к лобику и щечке сына. — Его оставляю на вас. Ну, до свидания… — И, ощутив, как начинает сжимать горло, торопливо покинул блиндаж.

Отряд уже построился. К установленному времени он бесшумно занял исходные позиции и в точно назначенный срок, за час до того, как Зингер хотел предпринять последний штурм, ударил по врагам. Зингер вдруг с ужасом увидел, что две артиллерийские самоходки и один танк принялись давить своих, и не сразу понял, что этот танк и эти орудия оказались в руках партизан, а остальные не двигаются потому, что выведены партизанами из строя.

В сопровождении своего адъютанта и нескольких офицеров Зингер рванулся в густые заросли заплетенного ежевикой шиповника, налетел на корневище и, споткнувшись, кубарем скатился в какую-то ложбину. Наверху гремели взрывы и автоматные очереди, тарахтел пулемет, звучали крики. Зингер поднял голову и увидел чьи-то испуганные глаза, разинутый рот, над которым топорщились черные усики! Скакнуло сердце, потом слетела с языка брань, и, почувствовав слабость в теле, Зингер деревянным голосом пролепетал:

— Что вы тут делаете?

Только потом он сообразил, что обладатель черных усиков его собственный адъютант. Дрожащей рукой он стал шарить по траве, ища пенсне, пока не вспомнил, что еще не нацеплял его и оно должно лежать в кармане. Адъютант и еще какой-то офицерик помогли ему встать на ноги.

— Господа, мы должны сражаться, — хрипло произнес Зингер, словно водруженное на нос пенсне вернуло ему силу и решимость. — Надо разобраться в обстановке и принять контрмеры.

Однако разобраться ему ни в чем не удалось.

Между тем отряд Давлята соединился с отрядом Бутко, оборонявшим штаб бригады, и, разгромив эсэсовский батальон, оба отряда нанесли удар по другим подразделениям карателей, не давая им вырваться из леса. Танк, которым управлял Иоганн, и самоходные орудия, петляя по просекам, накрывали метким огнем скопления огрызающегося противника и давили его наспех сооружаемые пулеметные гнезда. К вечеру каратели были повсюду окружены или притиснуты к болотам и озерам. Часть из них начала сдаваться, другие, надеясь на чудо или, правильнее сказать, не надеясь на пощаду, особенно эсэсовцы и изменники власовцы, которые называли себя «русской освободительной армией», яростно сопротивлялись.

Ночью и утром они предприняли несколько попыток прорваться, но всякий раз их загоняли назад в болото. Захваченные партизанами танки и самоходки израсходовали горючее, тем не менее действовали как долговременные огневые точки, методично обстреливая сопротивляющихся гитлеровцев. Большая часть карателей была уничтожена, остальные в конце концов выкинули белый флаг.

В полдень партизаны стали прочесывать лес. Они выловили еще десятка три перепачканных землей и болотной жижей, трясущихся от страха полицаев и жандармов.

На одной из тропинок, сбегавшей в балку, партизаны вдруг столкнулись с двумя офицерами, тащившими на носилках третьего. Офицеры тотчас же бросили носилки и схватились было за оружие, но позади них из-за кустов шиповника раздались твердые, резко прозвучавшие голоса: «Хальт! Хальт!» — и гитлеровцы, выронив автоматы, торопливо подняли руки. Из кустов вышли Махмуд Самеев и Клим Пархоменко. Восьмушка мгновенно подобрал автоматы, потом глянул на лежавшего на носилках и сказал:

— Ого, какая-то шишка! Гут, гут…

Клим засмеялся.

— Чего ты лопочешь? — Но, глянув на носилки, разом оборвал смех, нахмурившись, сказал: — Кажись, большая шишка. Надо быстрее доставить, пока не подох. Один такой кабан, Осьмушка, нам нужнее ста этих страусов, — кивнул Клим на пленных.

— Правильно, Каланча! — улыбнулся Махмуд и, жестом велев офицерам взять носилки, стал подгонять их: — Шнель, шнель, скорей! Свой язык, что ли, перестали понимать?

Офицером на носилках оказался оберштурмбанфюрер СС Зингер. Будучи раненным в лопатку и потеряв много крови, он впал в беспамятство. На его тонких губах то и дело выступали розовые пузыри. Офицеры, один из которых был его адъютантом, хотели вынести его или, на худой конец, когда не останется выхода, пристрелить, как он сам просил, но не успели.

Узнав об этом, Махмуд Самеев горделиво выпятил грудь и сказал товарищам:

— Видите, какой у вас брат охотник? Хоть и зовете Восьмушкой, хоть и вправду я с коготок, но вон каких птиц-кабанов снимаю с неба…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Потери партизан в этом сражении тоже были немалыми, и это омрачало радость победы. В первый же день погиб комиссар бригады Михаил Васильевич Мартынов, еще один родной и близкий Давляту человек. Он поднял партизан в контратаку и упал, сраженный пулей, угодившей прямо в сердце. В правой руке подполковника Тарасевича засели мелкие осколки гранаты. Гуреевич был контужен, старшина Егоров ранен в плечо. Убит Бутко, тяжело ранен в голову Недзвецкий… и еще, еще десятки боевых товарищей, убитых и раненых. Но что поделать! Война есть война, без крови и жертв никогда не обходится.

— Мы одержали важную победу, — сказал Михайлов. — Дело не только в том, что провалился замысел немецко-фашистского командования покончить с нами одним ударом. Дело еще в том, что мы навсегда убили в гитлеровцах надежду на то, что им удастся укрепить свой тыл и свое положение. У нас есть сведения о задуманном ими реванше за Сталинград. Они хотели бы накопить силы, чтобы летом предпринять новое наступление. Но теперь ясно, что часть этих сил мы заставим отвлечь на борьбу с нами и тем самым поможем Красной Армии. Да, товарищи, нам предстоит еще немало подобных сражений. Побоятся вступать в них фашисты — навяжем мы сами, не будем гордыми в этом деле. — Михайлов усмехнулся, потом, помолчав, прибавил: — Есть у нас еще одна важная задача — спасать население от угона. По имеющимся данным, гитлеровцы намерены очистить от населения (это их термин — «очистить») полосу по обеим сторонам железной дороги Брест-Литовск — Гомель.

— То есть и в контролируемом нами районе, — вставил подполковник Тарасевич, поглаживая левой рукой правое предплечье, на котором топорщилась повязка.

— Да, и в контролируемом нами районе, — кивнул Михайлов бритой головой. — Гауляйтер Кубе — эх, добраться бы нам до него! — одержим этой идеей. Впрочем, подробности нам выложит Зингер. Скоро поставите на ноги?

— Через недельку придет сам, — ответил Тарасевич.

Зингера лечили всеми имеющимися средствами, даже дважды делали переливание крови, каждая ампула которой береглась как зеница ока. С ним возились так потому, что знали от Иоганна, что он ездил в Берлин, и намеревались переправить на Большую землю, где он мог бы много открыть. Давлят в связи с этим сказал:

— Он легко бы отделался, если б умер от ран.

Когда поставленный на ноги Зингер был приведен для первого допроса, всех удивил его застывший взгляд. Он даже не мигал. Сидел на табурете прямо, как проглотивший аршин, поблескивал стеклами уцелевшего пенсне и на вопросы отвечал коротко «да» или «нет».

— Сразу видно, что вы человек дела, — сказал ему Михайлов и с нажимом прибавил: — Кровавого дела…

Зингер опять не моргнул. Он только перевел глаза на Иоганна, который выступил в роли переводчика, и Иоганну на какой-то короткий миг стало не по себе.

В это время появился Давлят, прямо с дороги — вернулся из Озерицы, куда ездил проведать сына. Тарасевич кивнул в ответ на его просьбу разрешить войти и взглядом пригласил занять место рядом с собой.

— Лейтенант Сафоев, командир того самого отряда, который захватил ваши танки и пушки и обратил их против вас, — сказал Михайлов Зингеру. — Впрочем, вы ведь давно охотитесь за ним?

— У бандитов бандитская тактика, — процедил Зингер сквозь зубы. — Вы нарушаете международное право.

Когда Иоганн перевел эти слова, никто не сумел удержаться, и одни, в том числе Михайлов и Тарасевич, засмеялись, а другие — среди них Давлят — возмущенно зашумели, и тут взгляд Зингера дрогнул и тревожно забегал по лицам. Зингер заметил, что перед Михайловым положили газету с большим, в пол-листа, снимком — семейной фотографией Давлята. Двоих с фотографии Зингер видел перед собой. Он подумал, что и подполковника, и лейтенанта в общем-то можно узнать.

— Вы говорите о международном праве, вы? — спросил подполковник, подавшись вперед.

Зингер опустил глаза, снял пенсне и стал протирать стекла грязно-серым платком. Над верхней ниточкой его бледных губ заблестела испарина.

— По международному праву население должно выполнять предписания оккупационных властей, — скрипучим голосом произнес Зингер.

— Те, которые пестрят словами «расстрел» и «казнь через повешение»? — быстро спросил Михайлов. — Которые унижают достоинство человека, подвергают его жизнь и имущество постоянным опасностям, ставят в зависимость от настроения или желания пьяного насильника, мародера и убийцы? Бросьте, Зингер, казуистику. Не вам вспоминать международное право, вам, чьи руки в крови тысяч людей. Когда решается участь народа и речь идет о жизни и смерти отечества, народ поднимается на борьбу как один человек. Скажите-ка лучше, какое количество населения запланировано уничтожить в вверенном вам округе?

Зингер в эту секунду подносил пенсне к носу. Рука его остановилась и медленно поползла вниз.

— Какой все-таки ширины полосу решил очистить от населения гауляйтер Кубе вдоль железной дороги Брест-Литовск — Гомель? Пятьдесят километров? Сто?

Зингер втянул свою длинную шею в плечи и полез в карман, вытащил до половины грязно-серый платок и тут же запихнул его назад. Табурет под Зингером заскрипел.

— Вы меня расстреляете?

— Нет, — ответил Михайлов, — мы переправим вас за линию фронта, к нашему командованию. Вы много знаете.

— Я много знаю, — медленно произнес Зингер, уставившись глазами в пол, и вдруг вскинул голову, резким движением нацепил на нос пенсне. — Я офицер, прошу не забывать.

— Вы убийца, — остановил его Михайлов. — И когда придет время, вас будут судить как преступника. — Увидев, что Зингер порывается что-то сказать, он негромко стукнул кулаком по столу. — Хватит кривляться! Нас, по существу, интересует один-единственный вопрос: почему перед вами поставлена задача уничтожить партизан не позже как в мае? — Зингер опустил голову. — Молчите? Я подскажу вам: готовится новое наступление…

— Да, готовится! — резко, будто пролаял, вскричал Зингер. — Грандиозное наступление! И на этот раз вам не избежать краха. Мы можем проиграть сражение, но войну мы выиграем.

— Как картежник, — усмехнулся Тарасевич. — То скисает, то идет ва-банк.

Зингер, выдернув из кармана платок, одним махом стер со лба пот и продолжал:

— Решающая битва еще впереди. Нашей силы и духа хватит и на вас, и на ваших английских союзников, которые водят вас за нос обещаниями открыть второй фронт. — Зингер ухмыльнулся. — Ждите, пока откроют.

— Мы и сами в состоянии дойти до Берлина, — сказал Тарасевич.

— О, Берлин не Амстердам и не Париж, не Осло и не Белград, не Афины и не Брюссель, — опять растянул Зингер свои ядовитые, тонкие, как ниточка, губы.

— Но Берлин и не Москва, чтобы его нельзя было взять, — ввернул, не стерпев, Давлят.

Ухмылка разом слетела с лица Зингера. Иоганн засмеялся и, подмигнув Давляту, перевел его слова.

— Молодец, Сафоев! — сказали в один голос Михайлов и Тарасевич, и, глянув на Зингера, Михайлов насмешливо спросил:

— Надеюсь, комментировать не стоит?

— Судьба войны решится не здесь. Хотел бы увидеть вас, когда вступят в бой наши «тигры», «пантеры» и «фердинанды».

— Это новые тяжелые танки, что ли? — сказал Михайлов и, видя, как растерянно захлопал глазами Зингер, засмеялся. — Нам не столь уж мало известно, как кажется вам. А что касается встречи, то могу заверить — мы встретимся, приду, когда вас будут судить, свидетелем обвинения.

Зингер поднялся с табурета, не зная, куда деть руки, стал расстегивать и застегивать пуговицы на френче.

— Я солдат и выполнял свой долг, — наконец собрался он с духом. — Все, что я делал, я делал во имя великой Германии, во имя блага германского народа.

— Нет, герр оберст, во вред Германии и ее народу! — вспылил Иоганн. — Вы и вам подобные позор моей страны, вы унизили мой великий народ! — сказал он, задыхаясь от гнева.

— Предатель! — рявкнул Зингер.

— Ты и твой фюрер предатели! — вскочил Иоганн, занося кулак, но Михайлов удержал его взглядом и приказал вызвать конвоиров.

Зингера увели. В комнате воцарилась тишина, люди задумались. Иоганн был обескуражен своей несдержанностью. Михайлов негромко сказал ему:

— Иоганн, идите отдыхать, у вас еще много работы в партизанском трибунале.

Когда Иоганн ушел, Тарасевич что-то шепнул Михайлову, и Михайлов, соглашаясь, кивнул.

— Сафоев, — сказал Тарасевич Давляту, — среди пленных изменников есть несколько человек из Средней Азии. Один сказал, что из Таджикистана. Побеседуй с ними, выясни, какими путями попали в фашистские прислужники.

Давлят несколько растерялся, лицо его вдруг вспыхнуло, он пробормотал: «Хорошо, ладно» — и зябко поежился.

— С тобой пойдет товарищ Сергиенко, — прибавил Тарасевич, движением подбородка показав на приземистого человека в гимнастерке без знаков различия.

Давлят и Сергиенко ушли. Михайлов и Тарасевич проводили их задумчивым взглядом.

— Растревожился чего-то парень, — сказал Михайлов про Давлята.

— Да-а, огорчился, — сказал Тарасевич.

…По узенькой тропинке вдоль неглубокой извилистой балки Давлят и Иван Сергиенко вышли на небольшую укромную лужайку и сели на замшелые пни под раскидистой кроной старого дуба. Вскоре по приказу Сергиенко сюда привели смуглого, заросшего черной щетиной мужчину. Конвоир отошел в сторонку, уселся на траве, держа автомат на коленях и не сводя с пленного настороженного взора.

— Садитесь, — сказал Сергиенко пленному, показав на пенек напротив.

Пленный был нестарым, рослым, плечистым, но из-за того, что горбился и дрожал, поминутно кашлял или шмыгал носом, и из-за позеленевшего от страха лица, черной щетины и опухших, слезящихся глаз казался много старше своих лет. Во всем его облике сквозило что-то жалкое, убогое. Обутый в драные сапоги, в порванном и настолько перемазанном затвердевшей болотной жижей, что не разобрать, какого цвета, обмундировании, он торопливо опустился на пенек и сложил руки на животе. Сперва он сидел, не поднимая головы, потом украдкой взглянул на Сергиенко и Давлята. На лбу его собрались морщины.

— Из каких мест Таджикистана? — спросил Давлят. Пленный вытаращил глаза и разом вспотел. Язык перестал повиноваться ему, он с трудом выдавил:

— К-к-к-кто вы?

— Я тоже из Таджикистана, — ответил Давлят, и пленный сперва поморгал, затем громко всхлипнул и, глотая слезы, размазывая их по лицу грязной, закоростевшей рукой, сбивчиво заговорил:

— Родом я из ошских таджиков. Работал на Вахшском хлопкозаводе приемщиком, попутала жадность, будь она проклята, из-за нее посадили на семь лет. Неправильно принимал хлопок, нарушал… Но я, поверьте, зла не держал, упаси бог! Когда началась война, я сам подал заявление, просил, если поверят, послать на фронт, чтобы кровью смыть вину. Я был под Сталинградом, воевал целый месяц. Не сам сдался в плен, меня взяли. Я был ранен в ногу, сильно ранен, без сознания был, не знаю, как в лагере выжил. Нас заставляли работать. Нога еще болела, а они гнали на тяжелую работу. Там был еще один пленный, тоже таджик, его звали Шо-Карим…

— Как? Шо-Карим? — перебил Давлят. Сердце его гулко и остро забилось.

— Шо-Карим, — шмыгнул носом пленный.

— Откуда он?

— Тоже из Таджикистана.

— Мест, из каких мест?! Ну, района, кишлака?..

— Говорил — из Кухистана…

«Кухистан — значит с горных мест, но сколько, черт побери, этих мест! Вся ж республика горная», — промелькнуло в голове у Давлята, и он нетерпеливо спросил:

— Фамилию хоть знаете?

Пленный издал какой-то горловой звук — то ли всхлипнул, то ли икнул — и, наморщив лоб, виновато сказал, что забыл, вылетело из головы, но сейчас, сейчас, заторопился он, одну минутку, сейчас вспомнит и скажет. Глаза его лихорадочно заблестели, колени и руки тряслись.

— Ладно, рассказывайте дальше. Вспомните — скажете.

— Да, да, я скажу, обязательно вспомню… В лагере я работал не разгибая спины, таскал камни и рубил деревья, рыл ямы, и все быстро, бегом, и думал — умру, молил аллаха, чтобы взял поскорее. В аду, думал, лучше… Не мог больше, поверьте, не мог! — вскрикнул пленный.

Хлюпая и сморкаясь, он рассказал, как однажды привели к офицеру, который был в мундире времен русского царя, и как этот офицер и еще какие-то мусульмане предложили записаться в Туркестанский легион, как агитировали, сытно накормили и как Шо-Карим, записавшись, советовал последовать его примеру, и с чего началась служба в легионе, где и что делали, выполняя задания немцев, пока не докатились до этого черного дня, разгневав, как видно, всевышнего…

— А что с Шо-Каримом? — перебил Давлят.

— Он тоже получил свое.

— То есть?

— Партизаны убили.

— Когда? Где?

— В первый день. Он на мину наступил, в куски разорвало… — Пленный вдруг покачнулся, наклонился вперед. — Я вспомнил фамилию! Шо-Карим Шо-Рахимов. Пронырой был, прости господи, любил кейфовать, задирал нос. Говорил, что раньше работал финагентом…

— Хватит! — прервал Давлят, белый, как мел.

Иван Сергиенко посмотрел на него удивленно, пленный — с испугом. Давлят махнул рукой конвоиру: «Уведите!» — и отвернулся от пленного.

— Дело такое… понимаете… — начал он, пытаясь объяснить Сергиенко, когда пленный отошел, но лицо пронзила судорога, и он стиснул ладонями виски.

Давлят привык ненавидеть Шо-Карима как человека, отнявшего у него мать. Но теперь всколыхнулась не просто старая обида. Теперь жгла мысль о позоре, который пал из-за этого человека на весь род и лег тенью, не мог не лечь — так казалось Давляту — и на него самого, и на светлую память отца. Он не знал всех обстоятельств жизни Шо-Карима, но подумал, что его конец в общем-то закономерен, ибо злоба и жадность, страсть к накопительству, умение корысти ради ловчить и изворачиваться, то есть все то, что Давляту было противно в Шо-Кариме, предопределило путь, на который Шо-Карим скатился. Черную душу мылом не отмыть, а маленькая подлость, оставаясь безнаказанной, рождает большую.

Давлят был прав. Именно та кривая дорожка, которую Шо-Карим сам избрал для себя, привела его к такому бесславному, позорному концу.

Ударившись в бега и исколесив всю республику, но нигде не найдя приюта, Шо-Карим решил еще раз попытать счастья в Сталинабаде. Однако в первый же вечер его задержал военный патруль, доставил в комендатуру, где быстро установили, что он является дезертиром. Дело было передано в военный трибунал. Шо-Карима судили, приговорили по законам сурового времени к суровому наказанию, но, учитывая его признания и раскаяние, заменили отправкой на передовую, в штрафной батальон. Шо-Карим и здесь остался верен себе. Радуясь, что смягчил судей, и дрожа за свою жизнь, он пробыл в окопах всего лишь три-четыре часа и, едва немцы прорвали линию нашей обороны, бросил винтовку и задрал руки. Это произошло ранним летом 1942 года в излучине Дона.

Немцы отправили его в лагерь военнопленных, и на первых порах он изведал и голод, и побои, и каторжный труд, однако помышлял не о побеге, как многие другие, а о том, чтобы изменить свою участь любой ценой, и поэтому изменникам родины — власовцам и ловцам душ из так называемого Туркестанского легиона — не пришлось тратить усилия, чтобы завербовать его. Ему по душе пришлись те преимущества, которые он получил, — возможность жрать и пить, тянуть то, что плохо лежит в хатах, чувствовать свою власть над жизнью и смертью людей, в жилах которых стыла кровь при одной мысли о карателях, — и он стал ревностным лакеем фашистов. Его усердие заметили, повысили в чине, сделали унтер-офицером… Кто знает, до каких низменных глубин он докатился бы, — подлость не знает границ, — если бы не разнесла его в клочья партизанская мина.

Когда Давлят, собравшись с силами, рассказал Ивану Сергиенко о Шо-Кариме, кем он ему приходится и что сообщил о нем пленный, Сергиенко нахмурился и, почесав тупым концом карандаша переносицу, задумчиво выговорил:

— Да-а, дела-а… — Он долго молчал, затем посоветовал написать рапорт начальству. — Изложи все как есть.

Давлят подал рапорт на имя Михайлова и Тарасевича. Он сказал Михайлову:

— Я собирался просить принять меня в партию, но вместо заявления вынужден написать этот рапорт. Я не знаю, как быть.

Тарасевича в тот момент в штабе не было, он пришел чуть позже. Михайлов внимательно посмотрел на Давлята и сказал:

— Кое-что из вашего детства и отрочества я слышал, Николай Петрович как-то рассказал… — Он встал, прошелся по комнате, остановился напротив Давлята, стоявшего с опущенной головой, положил руку ему на плечо. — Но я хочу напомнить вам, что мы, коммунисты, судим о людях по их делам. Скажу откровенно — я огорчен. Огорчен и расстроен. И как только вам пришло в голову, что кто-нибудь из нас может попрекнуть вас отчимом? Почему вы усомнились в своих товарищах?

В это время вошел Тарасевич. Узнав, в чем дело, он тоже укорил Давлята. Он-то знал всю его историю с самого начала, с того момента, когда Давлят, сын боевого комиссара Султана Сафоева, бежал из родного дома, от ненавистного Шо-Карима. Тарасевич знавал отца, он был другом Мочаловых и порой называл Давлята своим крестником, и это было действительно так, и поэтому если слова Михайлова пронизывали горячей иглой, то укор Тарасевича заставил сгореть со стыда.

«В самом деле, почему я усомнился в товарищах? Какое имел право?» — подумал Давлят и вымолвил одно только слово:

— Простите…

Тарасевич и Михайлов обменялись быстрыми взглядами, и Тарасевич взял со стола рапорт Давлята, разорвал и сказал:

— Выбрось из головы, забудь! — Он засмеялся. — Мы тут, понимаешь, собрались поздравлять его с присвоением звания старшего лейтенанта, а он распустил нюни. Дай-ка руку, чудак. Поздравляю! — крепко стиснул ладонь Тарасевич, а потом и обнял.

В то утро они долго говорили втроем, и разговор сам собой зашел о будущем, и Давлят сказал, что он живет одной мечтой — чтоб была эта война самой последней на свете, чтобы все невиданные жертвы и неслыханные страдания стали людям уроком и люди навсегда покончили с фашизмом; пусть наши жертвы, лишения и страдания станут той нивой, на которой вырастет счастье наших детей.

— Так и будет, — коротко сказал Михайлов.

А Тарасевич, который понял, что Давлят в эту минуту думает о сыне Султане, прибавил:

— Не сомневаюсь, наши дети будут счастливее нас. Придет день, и сегодняшние ребятишки вроде твоего Султана станут хозяевами жизни и будут продолжать строить тот мир свободы и счастья, который отстаивают их отцы и деды, их матери в этой войне.

«Дожить бы и нам до этих дней», — подумал Давлят, и в это мгновение, словно напоминая, что впереди еще немало страданий, зазвучал сигнал воздушной тревоги.

Над лесом появились немецкие бомбардировщики, кружили, выискивая цель…

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Готовя новое наступление, которому придавалось решающее значение, гитлеровское командование сосредоточивало огромное силы. Главные надежды на неотразимость своего удара оно связывало с действительно мощной бронированной армадой, и прежде всего с «тиграми» — тяжелыми, 63-тонными танками — и «фердинандами» — штурмовыми самоходными орудиями.

Но гитлеровское командование, как всегда переоценивая свои силы, не имело представления о том, что советские полководцы давно уже предугадали его замыслы и создали на Курской дуге мощный оборонительный заслон. Советские войска встретили врага в полной готовности. «Тигры» и «фердинанды» не смогли вырваться на оперативный простор, они горели так же дымно, как любой другой танк, и в конечном счете наступление, окрещенное самим Гитлером помпезно «Операция «Цитадель», с треском провалилось. По существу, начав эту операцию, вермахт устремился навстречу сокрушительному разгрому. Измотав врага на оборонительных рубежах, советские войска в том же июле перешли в мощное, неудержимое контрнаступление и в конце августа — начале сентября вышли на берега Днепра и Десны.

В славных летних победах 1943 года, как и во всех прежних и будущих, немаловажную роль сыграли партизаны. Это они дезорганизовывали вражеский тыл, разрушая пути сообщения и линии связи, срывая графики переброски войск. Это они наводили наши самолеты на аэродромы противника, взрывали ремонтные мастерские и предприятия, уничтожали воинские склады, мешая фашистам осуществлять подготовительные мероприятия. Они нападали на их гарнизоны и штабы, добывали и передавали нашему командованию важные сведения, которые существенно дополняли сведения, поступающие в Генштаб и в штабы наших армий от советских разведчиков, и помогали предугадывать замыслы фашистских генералов.

Как видно, не случайно именно в те первые июльские дни 1943 года, когда развернулась Курская битва, Гиммлер подписал приказ об опустошении советской земли, который начинался такими словами:

«Фюрер решил, что зараженные бандами территории Северной Украины и России… следует очистить от населения».

Не случайно, как видно, и то, что именно тогда, в 1943 году, гауляйтер Кубе сообщил Гиммлеру о своем намерении очистить от населения полосу «шириной от 50 до 100 км по обеим сторонам железной дороги Брест-Литовск — Гомель», а гитлеровские фельдмаршалы и генералы, все эти кейтели, фон боки и фон клюге, модели, йодли и буши, выпускали пачками приказы, требующие «применять повсеместно самые решительные меры для того, чтобы… подавить это (партизанское) движение». Фон Клюге сравнил его с миной, зарытой на пути германских войск, и приказал использовать в борьбе с партизанами не только наземные соединения, но и военно-воздушные силы, подвергая уничтожающей бомбардировке леса и населенные пункты.

Тем не менее в активную освободительную борьбу вовлекались все новые и новые слои населения и сила и мощь партизанского движения росла не по дням, а по часам. Ряды партизан стали пополняться также опытными радистами, артиллеристами, минометчиками, которых присылала Большая земля вместе с рациями, орудиями, минометами и многими другими видами новейшего оружия и боеприпасов. То, что гитлеровцы продолжали называть партизан бандитами и повстанцами, лишь вновь разоблачало их самих же как беспримерных демагогов и циников, лгавших друг другу и вводивших в заблуждение немецкий народ, ибо в душе-то каждый из них наверняка сознавал, с какой могучей, прекрасно организованной силой они столкнулись.

Действия этой силы направлялись и координировались Центральным штабом партизанского движения в Москве, который ставил задачи в соответствии с оперативными и стратегическими планами Ставки Верховного Главнокомандующего. Связь была установлена постоянная, надежная, и все директивы и указания приходили и выполнялись своевременно. Кроме того, в последние месяцы руководителей крупных партизанских соединений стали регулярно вызывать в Центральный штаб и в Ставку, а то и к самому Верховному Главнокомандующему, где они участвовали в обсуждении многих важнейших проблем.

После Курской битвы побывал в Центральном штабе и Тарасевич. Ему присвоили звание полковника. Он вернулся словно бы помолодевший, еще более подтянутый и деятельный. На его гимнастерке сиял новенький орден Ленина. Собрав командиров и политработников бригады, он поставил перед ними боевую задачу в свете полученных указаний, а потом стал делиться своими впечатлениями о Москве, и Давлят, слушая его, тайно вздыхал. «Эх, мне бы побывать там хоть бы денек», — думал он.

— Кстати, — обратился к нему Тарасевич, — я отправил письмо Мочаловым. Написал, что видел тебя, жив-здоров, боевые задания выполняешь, как всегда, на «отлично». Но адреса, как понимаешь, не дал. Написал: «Москва, проездом».

Пока Тарасевич не произнес этой последней фразы, Давлят смотрел на него во все глаза, словно спрашивая: «Мочаловым? Максиму Макаровичу? Как же так?» Но когда услышал про обратный адрес, опустил глаза и подумал: «Надо будет потом спросить, написал ли про Наталью и Султана».

Тарасевич между тем, снова обращаясь ко всем присутствующим, весело сказал, что не хотел говорить до срока, но ладно уж, откроет секрет, тем более что завтра же утром они намерены с Михайловым вручить ордена и медали, которыми награждена большая группа бойцов и командиров бригады. Он взял из полевой сумки Указ Президиума Верховного Совета СССР, и все сгрудились над списком, с радостными восклицаниями находя себя, своих товарищей и бойцов. Михайлов, как и Тарасевич, награждался орденом Ленина, Давлят — орденом Отечественной войны первой степени. Среди награжденных орденами Боевого Красного Знамени Давлят с удовольствием увидел Гуреевича, Махмуда Самеева, Клима Пархоменко, а медалью «За боевые заслуги» — Юзефа Колчинского.

В этот день он так и не спросил Тарасевича, написал ли тот Мочаловым про Наталью и Султана. Радостно возбужденный, он поспешил к себе в отряд, чтобы обрадовать товарищей, и сердце, увы, не подсказало ему новой беды, которая уже стряслась и о которой он услышал, едва лишь въехал на лошади в лагерь.

К нему сразу метнулся Тарас, сам только что соскочивший с взмыленного коня, и, бледный, трясущийся, с ужасом в расширенных глазах, прокричал, что Августину и Султана забрали жандармы.

— Где? Когда?

— Там, в Озерице… — задыхаясь, размахивал руками Тарас. — Ворвались, взяли… Я — в окно, на коня, сюда. Гнались за мной…

Давлят круто повернул коня и пустил его в галоп. Ветер сорвал с него фуражку, хлестали по лицу, как прутьями, низкие ветки деревьев, но он не чувствовал боли и гнал, гнал, гнал своего вороного, и билась в голове одна только мысль — успеть, успеть!.. За ним с той же мыслью скакали Махмуд и Клим, Тарас и еще двое бойцов.

Они вынеслись на прогалину, снова запетляли меж деревьев, уже в темноте пересекли широкую просеку, помчались по вырубкам к той тропе, что вела прямиком в село, — и тут, у самого моста, напоролись на засаду. Сперва грохнул в лицо залп, а потом выскочили из-за кустов с двух сторон люди, бросились, заорав по-немецки и по-русски: «Стой! Стой!», стали хватать за поводья, повисли на руках и ногах, пытаясь стянуть с седла. Конь под Давлятом взвился. Давлят сорвал с плеча автомат, полоснул длинной очередью, и в то же мгновение конь рухнул. Давлят успел спрыгнуть с него, ощутил резкую боль в ноге и потерял сознание.

Его куда-то несли. Потом он ощутил тряску, услышал тарахтенье колес и понял, что везут на подводе. Руки были связаны, правая нога горела. Давлят то впадал в забытье, то приходил в чувство и, скрипя зубами от досады и боли, ругал себя за безрассудство. «Дурак, идиот! — бормотал он. — Так влипнуть, так глупо ринуться не зная куда…» Он попытался поднять голову, но она оказалась тяжелой, будто ее залили свинцом.

На рассвете лес расступился, и Давлят увидел село, которое растянулось длинной улицей поперек косогора. За ним виднелась усадьба. У низкого, будто вросшего в землю, кирпичного амбара подвода остановилась. Два дюжих жандарма перетащили Давлята за плечи и за ноги в этот амбар и бросили на кучу трухлявой соломы. Он едва успел превозмочь боль от удара, как опять загремели засовы, в распахнутую дверь хлынул поток света и вбежали какие-то люди в белом, стали тискать и мять раненую ногу, затем обмыли ее, смазали остро пахнущей мазью, забинтовали и ушли.

Трое суток пролежал Давлят на трухлявой, вонючей соломе, видя только жандармов, приносивших два раза в день прогорклую кашу. Душило его сознание своего бессилия и позора, с тоской думал он о сыне и товарищах, которых схватили вместе с ним. Где они? Что с ними? Он ничего не знал.

Наконец на четвертое утро его вывели из амбара. Привыкнув к яркому солнцу, он огляделся. Прямо перед ним возвышался когда-то белый трехэтажный дом, перед которым раскинулась огромная полукруглая площадка. На ней кое-где пробивалась пучками трава. Слева за площадкой стояло длинное, приземистое кирпичное здание с выбитыми стеклами, дверь висела на одной петле. За этим зданием виднелась железная крыша еще какого-то строения. Давлят подумал, что в прошлом этот двор был помещичьей усадьбой, а потом, после освобождения Западной Белоруссии, когда помещик удрал, здесь разместили школу. Ему подумалось так потому, что он увидел в одном углу несколько сломанных школьных парт.

Каждый шаг давался Давляту с трудом, он шел, резко припадая на толсто забинтованную ногу и кривясь от боли. Конвоиры подгоняли его. Но вдруг из-за кирпичного здания два мордастых жандарма вывели двух людей в разодранной одежде, с багрово-синими подтеками на лицах, и Давлят, застыв на месте, невольно вскрикнул:

— Клим! Махмуд!

Друзья тоже остановились, Клим сделал какой-то знак, жандарм с силой толкнул его в плечо. Второй ударил Махмуда. У Давлята потемнело в глазах, пробежала по телу дрожь. Он скрипнул зубами и выругался. «Сволочь! — сказал он себе. — Из-за тебя погибнут ребята».

Его привели в большой дом, в просторную, светлую комнату на первом этаже, как видно, в прошлом приемную директора школы, кабинет которого находился за дверью, обитой темно-коричневым дерматином. У окна стоял толстый немец в таком же коричневом френче, с черной кобурой на большом животе. Четверо других сидели, развалясь, на стульях вдоль голой стены. Все они уставились на Давлята с злорадством, словно говоря: «Ага, попался наконец?!» Конвоиры оставили его под их присмотром и ушли. Тут же подошел немец-толстяк, движением подбородка показал на обитую дверь.

Через минуту Давлят оказался лицом к лицу с крупным, плосколицым жандармским капитаном, в узеньких глазках которого сверкало точно такое же злорадство, как и у тех, кто остался в приемной. Он сказал неожиданным для его большой фигуры фальцетом:

— Это и есть убийца господина оберштурмбанфюрера?

— Так точно, герр гауптман, — ответил толстяк.

Капитан пригласил его садиться, и с трудом втиснулся в широкое мягкое кресло. Давлят решил тоже сесть, так как боль в раненой ноге становилась все невыносимее, но едва взялся за спинку стула, капитан взвизгнул:

— Найн! Найн!.. Будешь стоять, скотина, до конца стоять, хоть на одной ноге, как цапля! Отвечай, сволочь, быстро: кто ты есть? Фамилия? Звание? Где твоя банда?

Давлят заставил себя улыбнуться.

— Не пройдут эти номера, капитан, не старайся, — сказал он по-немецки.

Капитан откинулся всем корпусом назад, словно хотел лучше разглядеть, потом, улыбаясь, выговорил:

— О-о, этот большевистский ублюдок знает немецкий? — и протянул руку к подбородку Давлята.

Давлят оттолкнул ее. Капитан снова произнес «о-о» и вдруг, почти не размахиваясь, ударил Давлята в лицо кулаком. Из глаз посыпались искры. Едва устояв, Давлят поднес к губам руку, провел по ним тыльной стороной ладони, размазав на подбородке кровь, которая выбегала из уголков рта тоненькой струйкой.

Капитан ударил еще раз, Давлят опять устоял. Как и прежде, он машинально, не думая, перенес в момент удара тяжесть тела на левую, здоровую ногу, и это помогло ему не свалиться.

— У-ублюдок! — просипел капитан в лицо, собираясь снова ударить, но стук пинком распахнутой двери заставил его отскочить. Он мгновенно вздернул подбородок, выпятил грудь и бросил руки по швам.

В дверях стоял офицер в голубовато-сером мундире и белых перчатках.

— Что за спектакль? — резко спросил он.

— Господин майор, бандит отказывается отвечать, — зычно ответил капитан.

Майор подошел к нему, процедил сквозь зубы:

— Дурак! Вам что поручалось? — И снова возвысил голос: — Дайте ему чистый платок, пусть утрется!

Капитан выхватил из кармана платок, протянул Давляту. «Не надо», — качнул Давлят головой и вытащил свой платок, стал вытирать рот и руки, искоса поглядывая на майора, которого в эту минуту, кажется, больше всего интересовало, как толстый жандарм в коричневом френче, пыхтя, выбирается из кресла. От натуги лицо толстяка покраснело, лоб заблестел, будто смазанный жиром.

— Прошу освободить помещение, — весело произнес майор, когда жандарм вытянулся перед ним во фронт, и, как только остался наедине с Давлятом, прошел за письменный стол, не спеша стянул с рук белые перчатки и, бросив их в ящик стола, оставил его наполовину открытым.

Давлят следил за ним напряженным взглядом, фиксируя в уме каждое движение, и подумал, что в ящике у майора оружие, потому и не задвинул до конца, чтобы успеть выхватить в любое мгновение. Когда их глаза встретились, майор, усмехнувшись, быстрым движением задвинул ящик, а затем произнес… мягко произнес, певуче, на чистейшем таджикско-фарсидском литературном языке:

— Я Фридрих Вольф, офицер разведывательного отдела штаба фронта. Прошу вас, садитесь.

Изумленный Давлят резко опустил голову, проковылял к креслу и сел.

— Я немного опоздал, при мне инцидент мог бы не случиться, — сказал, как бы извиняясь, Вольф.

Он достал из кармана серебряный портсигар, угостил сигаретой Давлята, закурил сам и сказал:

— Я окончил факультет восточных языков, практиковался в Кабуле и Тегеране.

Сигареты подействовали на Давлята успокаивающе. Он, затягиваясь, усмехнулся.

— А теперь бросили востоковедение и стали подручным гестапо?

Вольф помолчал.

— К чему ваше стремление непременно разозлить меня? — сказал он потом мягко и вкрадчиво. — Поговорим как офицер с офицером. Уясните, пожалуйста, что я офицер абвера, то есть военной разведки, и не будем уклоняться от основной темы.

— А в чем она, эта основная тема?

— Я не буду играть в прятки, скажу сразу. — Вольф в последний раз выпустил из ноздрей синеватые кольца табачного дыма, бросил сигарету в голубую фаянсовую пепельницу. — Несколько дней назад на автостраде Пинск — Лунинец партизаны обстреляли и захватили пятерых наших солдат и офицеров. Старшим офицером был полковник Браун. Вам эта фамилия что-нибудь говорит?

Давлят слышал, что разведчики из отряда Недзвецкого взяли какого-то важного «языка», но был ли «язык» полковником и тем более Брауном, этого он не знал. Однако в ответ на вопрос Вольфа кивнул головой.

— Я хотел бы узнать их судьбу, — сказал Вольф.

— Откуда мне теперь знать? — пожал Давлят плечами.

— Резонно. Но если мы поручим вам выяснить?

— Как так?

— Мы возвратим вас вашим партизанам.

— Меня?

— Да. Вас и ваших приспешников в обмен на группу полковника Брауна. Вы будете выступать посредником.

Давляту было над чем призадуматься, но Вольф не сводил с него своих голубых и очень живых, то загоравшихся насмешкой, то сверкавших пронзительным холодом глаз, и Давляту не оставалось времени на размышления. Однако он сумел сообразить, что полковник Браун личность немаловажная, иначе майор Вольф, старший офицер разведотдела штаба фронта, вряд ли был бы озабочен его судьбой.

— Я не понимаю… — начал Давлят.

Вольф перебил:

— Все просто. Голова за голову. Из соображений гуманности.

— А вы уверены, что моя голова стоит той головы? — спросил Давлят, потянувшись к портсигару.

Вольф дал ему прикурить, оставил зажигалку на столе.

— Вы хотите сказать, что для своего начальства ничего не стоите? — Вольф ухмыльнулся. — Забавно! Какая же тогда у вас необходимость воевать и рисковать жизнью вдали от родной земли?

— Я на родной земле, — ответил Давлят. — Если уж пошло на откровенность, то хотел бы знать, господин майор, на чьей земле вы?

Вольф слегка нахмурился. Он вел себя как человек, которому стало неловко за допущенную ошибку, даже покраснел. Взяв сигарету, он долго разминал ее пальцами, потом, так и не закурив, глухо сказал:

— На сегодня хватит. Подумайте до завтра. Только не советую спешить, как следует подумайте, имея в виду и судьбу товарищей. Себя не жалко — пожалейте их. А еще… — Вольф умолк, вызвал жандармов и лишь тогда, когда они повели Давлята к двери, все тем же мягким, вкрадчивым тоном досказал: — О судьбе сына подумайте. Как подобает отцу.

Давлят резко повернулся. Вольф как ни в чем не бывало улыбнулся. Лицо его вдруг задрожало, стало раздваиваться, застилаться туманом, и из этого тумана выплыло другое лицо, бесконечно родное, — лицо Султана…

Прошли еще два дня и две ночи. Давлята не трогали. Однако, как видно, майор Вольф не потерял к нему интереса, потому что кормили его завтраком, обедом и ужином и дважды в день перевязывали рану.

— Стоит ли со мной нянчиться? Все равно ничего не добьетесь, — говорил Давлят жандармам.

Они в разговоры не вступали, их физиономии оставались угрюмо-непроницаемыми.

Но утром третьего дня один из них, собирая посуду, неожиданно произнес быстрым шепотом:

— Терпи, Сафоев, мало осталось, — и, приложив палец к губам, показал спину.

«Кто он?» — подумал Давлят. В его сердце, истерзанном горькими думами о сыне и товарищах, затеплилась надежда. Если бы жандарм был настоящим жандармом, а не нашим человеком, то он произнес бы свое «мало осталось» наверняка с издевкой. Зачем ему было шептать и прикладывать палец к губам, предупреждая, что в стене есть мыши, а у мышей есть уши?.. «Наш он человек, наш!» — уверял Давлят себя, и когда ближе к вечеру его наконец-то повели к майору Вольфу, он переступил порог кабинета с высоко поднятой головой.

— Рад видеть вас в хорошем настроении, — сказал Вольф, показывая жестом гостеприимного хозяина на кресло. — Значит, мы договорились?

— Нет, — коротко ответил Давлят.

— Жа-аль, — протянул Вольф. — Значит, вас не волнует участь ваших приспешников? Вам наплевать и на сына?

— У меня одно сердце, одна честь. Не для предательства берег я ее двадцать пять лет.

— Какое предательство? Обыкновенный обмен военно…

— Не лгите, — перебил Давлят. — Будь обыкновенный обмен, вы б не лезли из кожи.

Вольф отвернулся. Он не мог выдержать твердого, уверенного взгляда Давлята, как не мог отказать ему в проницательности. Полковник Браун действительно являлся важной птицей. Он был и одним из руководителей разведотдела штаба фронта, и близким родственником одного из генералов, работавших в штабе верховного командования вооруженных сил, и своим человеком начальника абвера, адмирала Канариса. После того как стало ясно, что Германия катится к катастрофе, Браун, как, впрочем, и сам Вольф, примкнул к той группе высокопоставленных генералов и офицеров, которые сколачивали заговор против Гитлера с целью убрать его с поста главы государства и верховного главнокомандующего. Дело подвигалось с трудом. Браун возвращался из командировки в Берлин, он вез последние новости, которых его единомышленники ждали с надеждой и трепетом… да, с трепетом, страхом — это Вольф знал по себе.

Они боялись неудачи, боялись предательства, разоблачения, и Браун должен был утешить их либо предупредить об опасности, и поэтому легко представить, какой переполох наделала весть о том, что он взят партизанами. Был бы убит — черт с ним. Но он в плену, он может заговорить, преподнести все партизанам на блюдечке, и это самое страшное. Вот почему Вольфу поручили любой ценой вырвать Брауна из плена; даже, если сочтет необходимым, обменять его на захваченных партизан.

Вольф признал обмен наиболее реальным и наиболее разумным вариантом. Но пленные партизаны соглашались скорее принять смерть, чем его предложение. Вольф уже привык ничему не удивляться в этой стране и все-таки в глубине души надеялся, что ему удастся сыграть на отцовских чувствах Давлята. Он ровным, размеренным тоном повторил:

— Для вас не имеет значения судьба вашего сына?

— Она не игральная карта.

— Вы меня вынуждаете принять крайние меры.

Давлят горестно усмехнулся.

— Какая же разница между офицером абвера, как вы усиленно подчеркивали, и гестаповцем?

Вольф словно не слышал.

— Я дам вам еще один вечер на раздумье, — сказал он.

Давлят поднялся и, глядя ему прямо в глаза, насмешливо произнес:

— Не надо, господин востоковед, не добьетесь от меня ничего. Как говорит таджикская поговорка, ни мольбой, ни силой, ни золотом.

Вольф зябко поежился, судорога исказила его лицо.

— Если ты не одумаешься, то завтра, завтра же, — подчеркнул он, — тебя и твоего щенка отправят к праотцам. Эй! — крикнул он и, когда в кабинет вбежал толстый немец в коричневом френче, махнул рукой. — Увести!..

Долгой, слишком долгой показалась Давляту эта летняя короткая ночь. Перед ним проходила вся его жизнь, он вспомнил о матери и укорил себя за то, что, убежав от нее, ожесточил ее сердце. Он подумал, что, был бы тогда умен, как сейчас, наверное, поступил бы иначе, не затаил бы обиду, а писал бы ей, писал и писал, пока не поняла бы, кто такой Шо-Карим.

Он плюнул, едва всплыло в мыслях это ненавистное имя, и перешел в воспоминаниях к семье Мочаловых, Наталье… Думы о сыне он отгонял, хотя и были они самыми настойчивыми. Сын разделит его судьбу. «Иначе я не могу», — твердил он себе.

Когда загремели засовы, он встал, думая увидеть Султана. Но вошел капитан, тот самый, который был на первом допросе, а с ним жандарм, которого Давлят принял за своего. Капитан спросил: не одумался ли, может, примет предложение господина майора? Давлят сказал: «Нет». Жандарм связал ему руки за спиной и, стоило капитану скрыться в солнечном проеме дверей, шепнул:

— Молодец. Так держаться.

Давлят ожег его взглядом и, машинально понизив голос, спросил:

— Кто вы? Может, скажете перед смертью?

— Еще многое может случиться, — усмехнулся странный жандарм и заорал: — Давай, давай пошевеливайся!..

Во дворе Давлят оказался в кольце четверых конвоиров. Он увидел огромную толпу, в большинстве своем состоящую из старых мужчин и старых женщин, из детей и подростков. Они стояли в суровом молчании. Перед ними прохаживались согнавшие их на казнь полицаи, а чуть поодаль, посреди полукруглой площадки с пучками ярко-зеленой травы, стояла виселица, и легкий ветерок раскачивал толстые веревки с петлей на конце; веревок было восемь, одна петля совсем низко над табуретом. «Для Султана!» — сверкнуло в голове Давлята, и он крепче стиснул зубы.

Его остановили в трех-четырех шагах от виселицы. Он повернулся лицом к толпе, вскинул голову. Вот идут и они, его товарищи, — Клим Пархоменко, Махмуд Самеев, тетя Паша, председатель колхоза из Озерщины, Тарас, Августина, несущая на руках Султана. У нее одной не завязаны руки, у нее да у Султана, крепко обвившего ее девичью шею. Тяжело ступают товарищи, но головы держат прямо, подходят, кивают, становятся рядом… Давлят перевел глаза на девушку с сыном, увидел, как, сдерживая рыдания, она страдальчески морщится, что-то шепчет Султану, закрывает ему ладонью лицо. «Не надо, — хотел крикнуть Давлят, — дай мне наглядеться на него!» — но не крикнул потому, что понял — Августина права.

К нему подошел капитан, спросил: «Ну?» — и в то же мгновение отскочил, спасаясь от плевка. Взвизгнул с расстояния:

— Повесим!

Жандарм помог ему взобраться на табурет, и он начал было читать приговор, однако во двор вдруг влетела крытая брезентом грузовая автомашина, остановилась, завизжав тормозами, и из кабины вылез длинный гестаповец с каменным лицом. Капитана как ветром сдуло с табурета, он подскочил к гестаповцу и, выбросив руку в фашистском приветствии, проорал:

— Хайль Гитлер!

— Что здесь происходит? — резко спросил гестаповец.

Капитан объяснил.

— Почему нам ничего не известно?

— Ими занимался майор Вольф из штаба фронта, господин штурмбанфюрер, — заикаясь, ответил капитан.

— Отставить! — рявкнул гестаповец. — В машину их! — повернулся он к автомашине, из кузова которой тотчас же посыпались вооруженные солдаты, как видно, составлявшие личную охрану гестаповца.

Они схватили Давлята и его товарищей, подталкивая пинками и прикладами, заставили взобраться в машину. Давлят услышал вскрик Августины и пронзительный голос Султана, на миг увидел сына в руках странного жандарма, рванулся из машины, но его отшвырнули сильным ударом в грудь, он упал…

— Господин штурмбанфюрер, но майор Вольф… — пытался между тем объясниться жандармский капитан.

— Майор Вольф пусть занимается своими делами, — резко оборвал гестаповец. — Вы поедете с нами.

— Слушаюсь, — пробормотал капитан и в то же мгновение услышал выстрел, увидел, как штурмбанфюрер схватился за грудь, и сам ощутил, как полоснула живот острая боль.

Встряхнула землю связка противотанковых гранат, брошенная в самую кучу опешивших палачей, и еще не осел фонтан земли, как гестаповская машина рванулась со двора…

Когда весть о спасении Давлята и его товарищей достигла штаба партизанской бригады, полковник Тарасевич впервые за последние дни улыбнулся и, утирая со лба испарину, сказал Михайлову:

— Не подвели товарищи…

Облегченно вздохнул и Михайлов. Но Иван Сергиенко прибавил, что помощь партизанским разведчикам, которым была поручена операция, совершенно неожиданно оказала какая-то неизвестная подпольная молодежная группа.

— Что за группа? — спросил удивленный Михайлов.

— Уточняем, — ответил Сергиенко. — По имеющимся пока сведениям, она организовалась в селе месяц назад из подростков, а машину с нашими товарищами, воспользовавшись переполохом, угнала Евдокия Галушка, в прошлом колхозная трактористка. В результате налета убит штурмбанфюрер Грюнберг, заменивший Зингера, и пятеро других гестаповских офицеров. Перед нами сейчас возникает задача помочь жителям села, так как немцы, конечно, безнаказанным это не оставят.

— Да, конечно, — сказал Михайлов, взглянув на Тарасевича.

— Я уже распорядился помочь уйти в лес. Шлях к селу перекрыт отрядом Недзвецкого.

— Хорошо. Но куда же увезла Сафоева эта Евдокия Галушка?

— Скоро он будет здесь, — ответил Сергиенко и, помолчав, со вздохом прибавил: — Но сын пропал…

— Как пропал?! — в один голос вскричали Михайлов и Тарасевич.

Сергиенко развел руками.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Султан был жив. Его спас тот самый странный жандарм, который действительно являлся нашим человеком и пережил из-за вмешательства Грюнберга тяжелые минуты. Внезапное решение штурмбанфюрера срывало задуманный план освобождения приговоренных к казни, и единственное, что он мог сделать, — это под видом помощи гестаповцам вырвать Султана из рук Августины и быстро передать своему напарнику, который был в форме полицая. Напарник отскочил от машины, намереваясь передать ребенка в толпу, но тут грохнул взрыв, затрещали автоматы, толпа бросилась врассыпную, и он, не найдя другого выхода, решил уходить, тоже вынесся со двора, спрыгнул в балку, нырнул в заросли терновых кустов. Осколок гранаты угодил ему в плечо — он не почувствовал.

Считая, что получил приказ вынести ребенка, он добирался изо всех сил к спасительному лесу, на опушке которого ему подвернулась стреноженная лошадь. Он торопливо распутал ее, взобрался, дал каблуками под брюхо и гнал все пятнадцать или двадцать верст до хутора, где жила его родная сестра. Только там, в хате сестры, успев сказать, что мальчонку надо спрятать, он грохнулся без сознания и пролежал в бреду и беспамятстве почти две недели.

Эти дни совсем иссушили Давлята. Думая, что сын навсегда потерян, и зная о предстоящей отряду боевой операции, Давлят ушел из санчасти с недолеченной ногой. Он возглавил эту операцию, кидался на самые опасные участки, словно бы нарочно искал смерти. После боя Михайлов и Тарасевич сделали ему строгое внушение. Многие его поступки Тарасевич назвал безрассудством, которое могло дорого обойтись отряду.

— Все от боли за сына, — говорил дзед Юзеф, тяжело переживая горе Давлята. — Беречь нам надо нашего командира, ребята, не спускать с него глаз.

Он пришел под вечер к Давляту и Гуреевичу и сказал, что надумал пойти под видом погорельца, вроде бы побираясь, по деревням и хуторам и там поискать Султана. Давлят запретил.

— Тогда, может, пустить Августину?

— Ни в коем случае, — ответил Давлят.

— Она теперь человек известный, враз сцапают, — объяснил старику Гуреевич, хмуро перебирая разложенные на столике бумаги.

С такой просьбой — разрешить искать Султана — приходили и другие бойцы, мужчины и женщины, и всем Давлят запрещал, говоря, что если бы Султан был жив, он давно находился бы среди них.

К исходу второй недели отряд получил новое боевое задание, связанное с тем, что гитлеровцы приступили к осуществлению своего жестокого плана — опустошению территории.

Лето уходило, вступала в свои права полесская осень. Дни стояли жаркие, солнечные, и играл многоцветными красками лес, золотились дубы-великаны и клены, желтели березы, рыжели сосны, темнели, потеряв былую изумрудно-нежную, прозрачную окраску кроны, кудрявые грабы, и только редкие, издали похожие на пирамиды ели оставались сине-зелеными. Местами деревья были покалечены бомбами, то тут, то там встречались голые, расщепленные, с пожухлой, умирающей листвой или обугленными стволами. Если бы не это, то можно было бы сказать, что лес жил своей тихой, естественной жизнью, подчиняясь извечному круговороту времени.

Вдыхая густой смолистый дух хвои, перемешанный с грибными запахами и ароматами влажных трав, ехали партизаны на новое задание. Ехали шагом, словно на прогулке, захваченные и очарованные красотой осеннего леса, который знали и любили. Лес был их домом, их пристанищем, их опорой, укрытием, их защитником.

— Когда-нибудь после войны мы будем в своих родных краях вспоминать эти места, — задумчиво произнес Махмуд Самеев.

— Да, если останемся живы… — сказал Клим Пархоменко.

— У тебя что-нибудь бывает без «если»?

Клим поднял на него глаза, светившиеся печалью и любовью.

— Ты ведь знаешь, на какое задание идем…

— Освобождать наших людей, которых увозят в Германию.

— То-то и оно. Смешали ведь, гады, вагоны, в одном едут сами, в других везут наших. Попробуй разберись в темноте, кто в каком, если вагонов сорок или пятьдесят.

— Да, друг, это задача, — вздохнул Махмуд.

Той же думой были охвачены и Давлят с Гуреевичем. Принять конкретное решение возможно только на месте. Пока ясно одно: атаковать эшелон следует на крутом подъеме, постаравшись выманить немцев из вагонов. Задача осложнялась еще и тем, что, боясь партизан, немцы уже давно вырубили лес по обеим сторонам железной дороги полосой метров в пятьдесят. При свете напасть нельзя. Поэтому Давлят вел отряд на восток, к месту, которое эшелон будет проходить до восхода солнца. Решено было разбиться на две группы — он, Давлят, во главе одной, Гуреевич — другой, с тем, чтобы атаковать с двух сторон, проведя ночь в лесу и выдвинувшись к железнодорожному полотну, когда послышится поезд.

До места отряд добрался уже в сумерках. Гуреевич увел свою группу на противоположную сторону. Время потянулось томительно медленно. Над головой шумела листва, сквозь листву проглядывали мелкие тусклые звезды.

Давлят лежал на твердой земле, устланной тонким слоем опавшей листвы, которая излучала необъяснимо грустный запах тлена. Млечный Путь казался покрытым изморозью, Большая Медведица сбоку от него — зыбкой, дрожащей. Давлят подумал, что в Таджикистане звезды крупнее и ярче. В горах до них словно бы рукой подать, протяни руку — и достанешь. Давным-давно, когда бежал из дома и ночь застала в горах, он вот так же лежал на гладком, не успевшем остыть обломке скалы и так же смотрел на звезды, еще не зная их названий, и в горле стоял такой же ком, и под ресницами выступали такие же слезы. Горе тогда было безысходным, как, впрочем, и теперь, но тогда… тогда он уходил в жизнь, а теперь, сейчас?..

Перед Давлятом проплыли лица Натальи, Султана. Ушли из жизни самые дорогие, самые близкие ему люди, и одно, только одно чувство осталось в груди — жгучее чувство ненависти к врагам, убийцам миллионов, десятков миллионов людей. Пока хоть один из них будет ходить по земле, Давляту не утолить жажды мести, он будет беспощаден, истребляя фашистов, как бешеных собак. К этому теперь сводился весь смысл его жизни.

Давлят повернулся на бок, подвернув полу шинели, оперся на локоть.

— Вы б соснули хоть часок, товарищ старший лейтенант, — сказал верный друг ординарец Петя Семенов.

— Ты сам спи, — глухо проговорил Давлят.

Когда звезды померкли совсем и черное небо стало сереть, партизаны по команде Давлята приготовились залечь вдоль насыпи. Через час-полтора донеслись натуженное пыхтение паровоза и глухой перестук колес. Партизаны мгновенно рассыпались длинной цепью, слились с землей.

Поезд приближался. Паровоз был окутан паром. На первой за ним платформе из-за мешков с песком торчал, как дышло повозки, зенитный пулемет. Потом поплыли теплушки, часть наглухо закрыты, другие полуоткрыты или распахнуты с обеих сторон, и в проемах виднеются рыла ручных и станковых пулеметов. В зыбкой синеве зарождающегося дня фигуры пулеметчиков мало чем отличались от мешков или чурбаков.

«Значит, будем действовать по второму варианту», — подумал Давлят, и в ту же минуту этот вариант, как было обговорено заранее, начал осуществляться. Поезд с грохотом задергался и остановился. Из распахнутых дверей высунулись фашисты в пилотках и касках, стараясь понять, что произошло, стали тревожно перекликаться. В небо взметнулась зеленая ракета, грохнул первый дружный партизанский залп. Немцы посыпались из вагонов. Затрещали их пулеметы. В конце эшелона раздался мощный взрыв: это партизаны метнули в последний вагон с охраной связку противотанковых гранат. Теперь уже выпрыгнули почти все солдаты и офицеры, и тогда Давлят выпустил в воздух еще одну зеленую ракету, и партизаны стали, не ослабляя огня, медленно отползать к лесу.

Немцы залегли на насыпи и под вагонами. Они неохотно шли вперед, продвигались тоже ползком или короткими перебежками. В самый разгар боя Давлят выстрелил ракетой, на этот раз желтой, и вагоны вдруг дернулись и поехали. Немцы повскакали, кинулись к ним, засуетились и стали хорошей мишенью для партизанских пуль. Уцелевшие были вынуждены залечь и принялись лихорадочно отстреливаться.

В тот момент, когда проплыл охваченный огнем последний вагон, Давлят вскочил с автоматом над головой.

— За мной, товарищи! Вперед, на врага!

Он побежал с криком «ура» навстречу синему пороховому дыму и ярким вспышкам, и одна вдруг сверкнула, как молния, перед самыми глазами, и Давлят, оглушенный, рухнул на землю.

— Что с вами? — с маху упали рядом с ним Клим и Петя Семенов.

Давлят приподнялся на локтях, руки дрожали. Он с усилием оторвал тело от земли, поднялся на слабеющих ногах.

— Ничего, Клим, ничего… Вперед!.. Знаешь, есть песня: «Смелого пуля боится…» Если знаешь, вперед!.. Петя, в цепь! — Но, сделав несколько шагов, упал. — Вперед, все равно вперед, — сказал он, двинувшись ползком.

Лицо его было в крови, вытекавшей ало-вишневой струйкой из раны возле самого виска.

— Давайте хоть перевяжем, — сказал Петя.

— Потом, друг, потом… Вперед!..

Из-за рельсов хлестал пулемет.

— Гранаты… гранаты есть?

— Нет, — сказал Клим. — Я сейчас сниму его так.

— Подожди… Ты… вы… в сторону, туда бегите, отвлеките. Ну, быстро! — крикнул Давлят, видя, что Клим и Петя Семенов мешкают.

Они побежали, и немец и впрямь перенес огонь на них, а Давлят, собрав всю силу, ярость и гнев, вскочил, как подкинутый пружиной. Меньше минуты понадобилось ему, чтобы оказаться около пулемета, изрешетить автоматной очередью пулеметчика и тут же упасть рядом с ним, грудью на щит, — упасть, как в бездонный колодец, провалиться в глубокий, глухой мрак. Последнее, что сорвалось с его губ и услышал подбежавший Клим, было:

— Пулем… о… о… огонь…

Клим понял, что хотел сказать командир, и, развернув пулемет, открыл из него яростный прицельный огонь.

Уцелевшие немцы, человек двенадцать — пятнадцать, сдались. Они стояли, сбившись в кучу, дрожащие, жалкие.

Вскоре прибежал связной от Гуреевича, сказал, что все сделано, то есть эшелон, который в соответствии с замыслом угнали под носом у немцев, разгружен, все узники выпущены и можно возвращаться в лагерь.

Но Давлят не слышал этой радостной вести. Одной пулей ему пробило лоб возле виска, другая угодила под лопатку. Его несли на самодельных, из жердей, шинелей и веток, носилках. На таких же носилках несли и других раненых и убитых товарищей, и среди них тело Махмуда Самеева, известного всей партизанской бригаде удалого Восьмушки…

Нет, не намертво сразили Давлята пули врага. Он прожил еще несколько дней, он увидел спасенного сына. Тот самый парень, который вынес Султана, едва очнувшись, сказал сестре, что мальчонку надо доставить в партизанский штаб, и, преодолев боль и слабость, привез его вместе с сестрой к Давляту, и снова потерял сознание, успев увидеть, как Давлят обнял сына.

Когда Султана привели к отцу и Султан с криком: «Папочка!» — бросился к нему, Давлят нашел в себе силы приподняться на подушках и прижать его к груди. Он осыпал поцелуями его голову, лоб, щеки и, перебирая темные вихры бледной, худой рукой, говорил Августине и Тарасу:

— Берегите Султана…

Он сказал Климу:

— Смотри, брат, за ними…

Он обвел глазами всех, кто был в палатке, и четко выговорил:

— Мы правофланговые… Сын мой, — сказал он, обращаясь к Султану, — всегда, в каждом деле, будь твердым, упорным и смелым. Смелый и честный всегда ходит с гордо поднятой головой. Запомни это, мой бесценный Султан!.. Петя, — повернул он перевязанную голову к Пете Семенову, — дай, пожалуйста, мне тетрадь. Там она, в сумке…

Петя подал Давляту потрепанную временем общую тетрадь, и Давлят, полистав ее первые страницы, с хрипом вздохнул.

— Да, сынок, будь честным и смелым. И еще — заводи всюду друзей: у кого нет друга, у того нет богатства и счастья. Человек силен друзьями. Я оставляю тебе в наследство эту тетрадь. Верю — заполнишь в ней новые страницы…

Больше Давлят ничего не сказал. Через минуту он умер.

Его похоронили в сиявшем золотым нарядом полесском лесу, на лужайке, ставшей братским кладбищем, рядом с могилами многих других, павших в великой борьбе.

На торжественно-траурном митинге Михайлов сказал:

— В последнюю нашу встречу Давлят Сафоев просил меня дать ему рекомендацию для вступления в ряды Коммунистической партии. Я всем сердцем, от всей души исполнил эту его просьбу, но, к сожалению, наш дорогой товарищ, близкий и прекрасный друг, умный, отважный командир не успел осуществить свою заветную мечту. Тем не менее в эти тяжелые минуты прощания я хочу зачитать вам свою рекомендацию.

Михайлов вынул из нагрудного кармана гимнастерки вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его и, надев очки, стал громко читать:

— «Бывают в жизни люди, которые привлекают внимание с первой же встречи, и потом, когда сходишься с ними ближе, они занимают в твоем сердце такое место, что никогда не забудешь. К таким людям я отношу прекрасного сына братского таджикского народа Давлята Сафоева. Он только вступает в двадцать пятый год своей жизни, но многие страницы его биографии уже достойны сказаний и песен. Я бы сравнил его жизнь с молодым деревцом, которое выдерживает зной и стужу, ураганы и бури, радуя садовника своим зеленым, цветущим видом.

Понимаю: лирика не лучший стиль рекомендаций. Но я говорю о том, с какой силой духа и стойкостью Давлят Сафоев сохраняет верность народу и Советской Родине, как закалился он в битвах и бурях Великой Отечественной войны. Наша любимая Родина и весь наш великий советский народ могут гордиться своим преданным сыном, своим верным отважным солдатом.

Я считаю, что старший лейтенант Давлят Сафоев достоин быть в рядах партии коммунистов, и рекомендую его с полной уверенностью и высоким сознанием своей ответственности…»

Могила Давлята утонула в цветах.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Стояло четвертое военное лето, жаркое, знойное. На полях и в садах, на улицах и дорогах Таджикистана чаще, чем люди, встречались птицы, и не было в том ничего удивительного, ибо война забирала людей. На всех фронтах от Черного моря до Балтики наши войска наступали, ломая яростное, ожесточенное сопротивление врага, что, естественно, не обходилось без колоссальных потерь и требовало все новых и новых людских резервов. Уходивших в армию заменяли на колхозных полях, в заводских цехах и тесных клетушках различных учреждений старики, женщины, подростки, для которых был священным лозунг тех дней: «Все для фронта! Все для победы!» Люди работали самозабвенно, не щадя сил, и если встречались не занятые делом, то чаще всего это были те, кто вернулся с войны инвалидом.

Инвалидом войны был и человек, который шел на костылях по улице Ленина. Желтый цвет худого — кожа да торчащие скулы — лица, глубоко ввалившиеся глаза, мешком сидящая гимнастерка с орденской колодкой, гвардейским значком и красно-желтыми ленточками за ранения, — словом, весь облик его свидетельствовал о том, что он лишь недавно выписался из госпиталя и только-только учится ходить на костылях. Он переставлял их осторожно, налегая при каждом шаге всем корпусом, и то и дело останавливался, чтобы отдышаться. Пот заливал лицо, он утирал его тыльной стороной ладони или рукавом. Костыли оставляли на размякшем от зноя асфальте тротуара глубокие ямки. Прохожие уступали дорогу, иные молча кланялись, приложив руку к сердцу.

Мужчина доковылял до дома с небольшим палисадником и остановился у калитки, закусив губу. Полтора года назад он уходил с хозяином этого дома на фронт. Уходили добровольцами после многочисленных заявлений и хождений по инстанциям, но, увы, вместе ушли — вернулся один.

— Кто там? — послышался из-за двери тихий, болезненный женский голос в ответ на робкий, нерешительный стук.

— Я Мардонов, Мансур Мардонов.

Дверь распахнулась, и женщина в черном платье и темном платке с плачем прильнула к груди Мардонова. Он гладил ее вздрагивающие плечи и приговаривал:

— Успокойтесь, Оксана Алексеевна, успокойтесь… Суждено, значит, так, судьба такая у Максима Макаровича…

— Мамочка, ну не на улице же плакать, ну зайдите в дом, — сказала выбежавшая из комнаты девушка. — Здравствуйте, дядя Мансур.

— Здравствуй, Александра Максимовна, — ответил Мардонов, проглотив горячий ком. — Выросла-то как, Шура, не узнать… Учишься?

— На фабрике работаю.

Они прошли в комнату. Оксана Алексеевна не могла остановить слезы. Да и как их сдержать, если беда шла за бедой, если исчезли бесследно дочь Наталья, внук Султан и названый сын Давлят, если война унесла самого близкого друга, с которым связала жизнь и судьбу? Мелькнула было надежда, когда получили письмо от Тарасевича с обратным адресом: «Москва, проездом», написал про Давлята, а про Наталью с Султаном ни слова, одно только письмо и пришло, больше ни весточки, и серый конверт — похоронка на мужа… Оксана Алексеевна вышла.

— Все плачет и плачет, день и ночь, — сказала Шура. — Скорей бы пришел сентябрь, школа отвлекла бы…

Мардонов вытащил из кармана сверточек, положил на стол перед Шурой.

— Тут ордена и медали Максима Макаровича, — сказал он. — В одном пулеметном расчете были. В Сталинграде даже не царапнуло. Под Курском туго пришлось, раза три-четыре под немецкими танками сидели, утюжили наш окоп. Два танка подожгли, а потом попали под минометный огонь, нас и накрыло. Встать не могли. В госпитале очнулись. Максим Макарович неделю жил, все боролся со смертью, но раны были тяжелыми, слишком тяжелыми. Он при мне скончался, койки рядом стояли…

Шура развернула платок, увидела боевые награды отца, не сдержала рыданий. Сквозь слезы, всхлипнув, произнесла:

— Папочка, сам бы вернулся… — и выбежала из комнаты.

Мардонов остался один. Он обвел тоскливыми глазами комнату, задержал взгляд на семейной фотографии Мочаловых, которая висела в центре, над диваном, и, тяжело оперевшись на костыли, поднялся, хотел подойти ближе, но остановился около черной тарелки радиорепродуктора. Репродуктор молчал. Мардонов сунул штепсель в розетку, и в комнате зазвучал торжественно-приподнятый и вместе с тем скорбный голос диктора, читавшего, как видно, приказ Верховного Главнокомандующего. Диктор произнес заключительную фразу: «Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!» — и по телу Мардонова пробежала неудержимая дрожь. Он выключил радио, опять опустился на стул, прислонив костыли к стене. В уголках его губ резче обозначились горестные морщины.

Вошла с красными, вспухшими глазами Оксана Алексеевна.

— Простите меня, Мансур Мардонович, — сказала она. — Хорошо, что есть слезы, — облегчают страдания…

Мардонов успел прикрыть ордена и медали Максима Макаровича. Подумав, что Оксана Алексеевна снова не удержится от слез, он осторожно, стараясь не звякнуть, убрал их вместе с платком в карман.

— Вы еще молодец, — сказал он при этом. — Не каждой выдержать столько.

— Горе-то в каждом доме, я понимаю, — вздохнула Оксана Алексеевна. — Но когда одно на другое, и железное сердце не выдержит. — Она посмотрела на семейную фотографию. — Но мы уж как-нибудь протянем, делать нам нечего…

Мардонов тоже посмотрел на фотографию, и перед ним вдруг замелькали одна за другой картины из прожитого и пережитого. Он вспомнил годы борьбы с басмачеством, безвременно погибшего друга боевой молодости Султана Сафоева, увидел сына его Давлята — ребенком и юношей, военным, на свадьбе… Вспомнил и как встретил однажды Мочалова и дружба их вспыхнула с новой силой, и как увидел в ресторане отчима Давлята Шо-Карима Шо-Рахимова, который представил ему какую-то накрашенную женщину своей новой супругой, и как добивались с Мочаловым, чтобы взяли их в армию… «Да, — подумал Мардонов, — мы-то дотянем свой век, нам жить и за тех, кто не вернется с войны».

Он тряхнул головой, поднял глаза на Оксану Алексеевну. Она сидела как изваяние, в невыразимой скорби.

— Трудная судьба досталась нашему поколению, — тихо выговорил Мардонов.

— Да, — сказала она. — Оградить бы грядущие от подобных несчастий…

Оксана Алексеевна хотела сказать что-то еще, но в дверь постучались. Вышла Шура, пошла открывать.

— Кто там? — спросила Оксана Алексеевна.

— Шакен, — ответила Шура.

Оксана Алексеевна пояснила Мардонову:

— Шурин друг, курсант артиллерийского училища. — Она грустно усмехнулась. — Как видно, счастье этому дому приносят военные.

Мардонов тоже чуть-чуть, краешком губ, улыбнулся.

— Жизнь берет свое, — сказал он. — Где любовь, там и счастье.

Шура представила своего друга, высокого, стройного, смуглого юношу — казаха с открытым лицом и умными, живыми глазами. Мардонову он понравился. Нравился, судя по всему, и хозяйке дома.

— Если разрешите, Оксана Алексеевна, мы с Шурой немного погуляем, — сказал Шакен и, когда она согласно кивнула головой, попрощался с Мардоновым по-военному, щелкнув каблуками и вытянув руки по швам.

— Молодежь! — вздохнула чуть слышно Оксана Алексеевна.

Она угостила Мардонова чаем, после которого он предложил ей тоже пройтись по улице, немного развеяться. Она искоса глянула на его костыли, запнувшись, спросила:

— А вам не… не трудно будет?

Мардонов взял костыли, поднялся. Шутливо сказал:

— О чем речь? Я ж на трех ногах теперь!..

Грустной была эта шутка.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Шли дни, месяцы, ушло лето, наступила осень. Победа была уже близка, никто не сомневался, что скоро, теперь уже скоро мы придем в Берлин и там, в его собственном логове, добьем фашистского зверя.

Этой уверенностью жила и Оксана Алексеевна. Но сердце ее кровоточило, боль утрат терзала долгими бессонными ночами. «Кончится война, — думала она, — в прошлом останутся беспримерные людские страдания, будет праздник, великий и гордый, вернутся к родным очагам сыновья и мужья, братья и сестры, все те, кто, на радость и счастье, останется жив. Жизнь снова потечет по своему мирному руслу, снова будут любовь и труд, звонкие голоса ребятишек, радостный смех. Но никогда, никогда не изгладится память об этих днях. Не забыть ни нам, ни тем, кто будет после нас, не вернувшихся с войны, не забыть!.. Счастье, увы, вернется не в каждый дом. Где Максим? Где Давлят? Наталья и милый Султан? Неужели никто из них не постучится когда-нибудь в нашу дверь? Неужели всех растоптала, убила война?»

Оксана Алексеевна, сдерживая рыдания, кусала подушку, которая не просыхала от слез. Если бы не работа — не ученики и школа, — Оксана Алексеевна вконец извелась бы.

— Ну, мамочка, возьми себя в руки, так же нельзя, — говорила ей Шура.

— Все понимаю, доченька, все, — отвечала она. — Но это выше моих сил. Стоит подойти к дому, как слышу голос отца или смех Натальи, Султана…

— Так давай уедем отсюда.

— Куда? Кто нас ждет в это трудное время?

— Я поговорю с Шакеном.

— Ох, простушка моя! — утирала краем платка глаза Оксана Алексеевна. — Будто приготовили твоему Шакену дворец… Ты мечтай, чтоб кончилась война… — Она вздыхала. — От себя, доченька, не убежать.

Прежде не знала она дороги в поликлинику, а теперь зачастила туда, сердце то и дело сжимало острой болью. Однажды приступ случился на уроке. Ее привезли в поликлинику, сделали укол, напоили лекарством и уложили на кушетку. Пожилая медсестра скорбным тоном, поджимая губы, сказала:

— Не давать сердцу воли вам надо, милая, не то свалитесь ведь совсем. Гляньте вон на ту женщину — ослепла от слез.

Женщина сидела на стуле. Морщинистое, как у старухи, лицо, белый платок на голове, белая, седая прядь на виске. В одной руке держит старенькие очки, другой утирает слезящиеся глаза и что-то шепчет, шепчет, все шепчет, и вырывается из груди не то вздох, не то стон.

Оксана Алексеевна села на кушетке, перевязала свой черный платок и, слабая, в холодном поту, стала смотреть на женщину, к которой в это время подошла другая, помоложе, и сказала:

— Ну хоть здесь держите себя.

Женщина всхлипнула:

— Сыночек родной, заступничек мой…

— Как и я, на войне потеряли? — спросила Оксана Алексеевна.

— Если бы на войне… — залилась женщина слезами.

— В двенадцать лет пропал из дома, — пояснила ее спутница. — Был единственным сыном.

— Единственной радостью, богатством и счастьем был мой несчастный Давлят, — сквозь слезы прибавила женщина.

Оксану Алексеевну бросило в жар. Вырвалось из самого сердца:

— Давлят?!

— Его звали Давлят, — сказала спутница женщины.

— А отца? — чуть слышно прошептала Оксана Алексеевна.

— Покойного звали Султаном Сафоевым…

— Вы мать?! — вскричала Оксана Алексеевна. — Живы?! — Она резко поднялась, но голова закружилась, в глазах потемнело, и она свалилась на кушетку без чувств.

Вокруг нее засуетились, прибежала врач, снова сделали укол, снова напоили лекарством. Однако она не приходила в себя. Ее переложили на носилки, унесли в стационарное отделение.

— Саида-Бегим, соседушка, что случилось? Кто эта женщина? Чья мать? Почему она спросила, жива ли я? — допытывалась женщина у своей спутницы.

— Ой, подруженька, и не знаю, что думать, как сказать, — отвечала Саида-Бегим. — В голове не укладывается, милая Бибигуль…

Едва придя в себя, как только врачи разрешили понемногу вставать, Оксана Алексеевна послала за Мансуром Мардоновым, который учительствовал в Сталинабадском районе, и рассказала ему о нежданной встрече с матерью Давлята. Мардонов то верил, то не верил. «Мало ли что может привидеться больному воображению… В жизни и не такое бывает», — с горечью думал он. Однако просьбу Оксаны Алексеевны уважил, сказал себе, что попытка не пытка, и пошел, стуча костылями, в поликлинику, намереваясь расспросить про Бибигуль в регистратуре, у врачей и медсестер.

— Вы уж постарайтесь, Мансур-ака, будьте как брат, — говорила ему Оксана Алексеевна. — Ведь если она и вправду мать Давлята, то представляете, какие узлы развяжутся! Знаю, как вам тяжело ходить, но нет у нас никого ближе, чем вы, поэтому и прошу.

— Что за разговор, Оксана Алексеевна!

Когда Мардонов нашел в поликлинике историю болезни Бибигуль и прочел ее, он какое-то время сидел точно оглушенный. Все анкетные данные, приведенные на первой странице, подтверждали догадку Оксаны Алексеевны.

— Не буду скрывать, положение серьезное, — сказал врач, которому Мардонов представился как родственник Бибигуль Сафоевой. — Нужна операция. Но она…

— Что, не соглашается? — перебил Мардонов.

Врач пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, — не сумел разгадать, что у нее на сердце. Третий раз приезжает к нам, и не из близка — из Пархарского района, но всякий раз говорит: «Пусть ослепнет такая мать, подлечите чуть-чуть, доктор, и хватит». На операцию никак не соглашается.

— Вы сказали — приезжает из Пархарского района?

— Да, из Пархарского, — ответил врач, заглянув на всякий случай — не ошибается ли? — в карточку, и прибавил: — Библиотекарь она, работает в совхозной библиотеке.

Через несколько дней, взяв отпуск без содержания, Мардонов поехал в Пархар и встретился с Бибигуль. Она влачила жалкое существование. От всего, что было в доме при Шо-Кариме, не осталось и следа — сам спустил, когда находился в бегах. Бибигуль пришлось натерпеться позора как жене дезертира, ибо долго не находился человек, который мог бы выслушать ее и понять. Соседки жалели ее, но разве на одной чужой жалости проживешь? Это в регистрационной карточке поликлиники она числилась библиотекарем, а на самом деле не проработала в библиотеке и полугода — сняли ее из-за мужа, кому-то было нужно место, — и она стала перебиваться тем, что стирала людям. Одним словом, горе не ходит одно, вот и выплакала все глаза.

— Сама во всем виновата, — сказала она Мардонову. — Согрешила перед сыночком. Лучше было бы умереть, чем выходить замуж во второй раз.

Мардонов нахмурился и потер переносицу. С минуту он колебался: говорить или нет?

— Нам сказали, что вас давно уже нет, — начал он глухим голосом, и Бибигуль, лицо которой вздрогнуло, чуть ли не крикнула:

— Кто?

— Шо-Карим.

— Когда?

— Еще до войны, — ответил Мардонов и поспешно прибавил, что Оксана Алексеевна вдова близкого друга Султана Сафоева. О Давляте он решил умолчать. — Потому эта славная женщина и разволновалась, неожиданно увидев вас в поликлинике, — сказал он.

Бибигуль, дрожа и задыхаясь, крепко прокляла Шо-Карима и, опять вспомнив сына, пустила слезу.

— Был бы рядом Давлят, не знала бы я горя и одиночества, — всхлипывала она.

— Теперь вы не будете одинокой, сестра, — принялся утешать ее Мардонов. — Собирайтесь, поедем в город.

Бибигуль широко раскрыла слезящиеся глаза.

— Нет, нет! — произнесла она срывающимся голосом. — Что мне делать в городе, где я никого не знаю? Тут уж как-нибудь дотяну до срока, хоть умру под своей крышей.

— Но разве жену человека, который был лучшим другом вашего мужа, нельзя считать хорошей знакомой? Разве вы забыли, что я тоже был другом Султана Сафоева? — горячо произнес Мардонов.

— Но разве я имею право жить под крылом его памяти? — возразила Бибигуль.

— Забудьте о прошлом, сестра. Как говорится, человеку дано ошибаться.

Бибигуль понимала, что все, что говорил ей Мардонов, — от сердца и доброго желания помочь, но тем не менее колебалась, не зная, ехать или не ехать. Ее пугали и неожиданность столь щедрого предложения, и сама мысль о том, что придется бросать какую ни есть, но все-таки свою крышу и перебираться под чужую. «Ну, а если попаду из-под дождя да под желоб, кому потом кричать?» — спрашивала она себя.

Соседка сказала ей, что на месте виднее и что, пожалуй, стоило бы съездить на несколько дней, как бы в гости, а там выбирать по обстоятельствам; понравится — остаться, не понравится — вернуться.

Этот совет пришелся по душе, и Бибигуль, связав в узлы все самое необходимое, отправилась в Сталинабад. Когда она переступила порог дома Мочаловых, сердце ее билось тревожно. Но ласка, любовь и радушие, которыми с первой же минуты окружили Оксана Алексеевна и Шура, покорили ее, и вскоре она забыла все свои страхи, если и вспоминала, то не иначе как укоряя себя.

Бибигуль была растрогана тем, что в этом доме свято чтут память ее первого мужа Султана Сафоева, могилу которого, оказывается, навещают до сих пор. Ей показали снимок, сделанный давным-давно, в годы борьбы с басмачеством, — Султан рядом с боевыми друзьями Максимом Мочаловым и Мансуром Мардоновым. Когда-то, до переезда с проклятым Шо-Каримом в Сарай-Камар, такая же фотография украшала и ее дом.

Бибигуль сказала об этом Оксане Алексеевне, сделав усилие над собой.

Оксана Алексеевна, сдерживая слезы, взяла ее руку, худую, бессильную, в свою, сухую и горячую. Она хотела что-то сказать, но Бибигуль вдруг подняла голову и показала на семейную фотографию, что с тех пор, как вернулись из Кобрина, всегда висела на стене.

— А там кто? — спросила она.

Оксана Алексеевна побледнела. «Вот она, эта минута!» — вихрем пронеслось в голове. Она ждала и боялась того мгновения, когда придется заговорить о Давляте.

С трудом владея собой, Оксана Алексеевна вынула точно такой же снимок из альбома, лежавшего на комоде, и протянула Бибигуль, решив ни о чем не говорить, если не узнает сына сама. Бибигуль долго вглядывалась, то поднимая очки, то опуская, и наконец вымолвила:

— Ваша семья?

— Да, мы все, — сказала Оксана Алексеевна дрогнувшим голосом. — Это я с внуком, это старшая дочь, это зять, это муж, это и это друзья мужа и зятя. — Она облизала пересохшие губы и прибавила: — Зять военный, они его командиры…

— А где теперь зять и старшая дочь?

Судорожно проглотив подкативший к горлу ком, Оксана Алексеевна глухо ответила:

— Пропали без вести…

— Ох, неужто их постигла судьба моего единственного?..

Они обе, наверное, разрыдались бы, если бы не вошла Шура с чаем и хлебом. Оксана Алексеевна торопливо поднялась, смахнула ладонью слезу с ресниц и, помогая дочери расставлять посуду, сказала:

— Прошу, дорогая гостья, за стол. Как говорят таджики, сначала еда, беседа потом. Прошу сюда, садитесь вот здесь, — отодвинула она стул.

Эти слова словно бы несколько рассеяли горькие тени прошлого. На какие-то минуты разговор потек по другому руслу. Бибигуль сказала:

— Как хорошо вы говорите по-таджикски! И почему я не знала вас раньше?

— Еще не поздно, — сказала Оксана Алексеевна. — Но меня удивляет, что вы носите очки и жалуетесь на глаза. Ведь вам, наверное, только сорок — сорок два, не так ли?

— Сорок три. Но что поделать? Как говорится, били со всех сторон. На что надеяться?

— Не могу согласиться, родная, — сказала Оксана Алексеевна. — Надо сделать операцию.

— А если совсем ослепну? Кто станет моим поводырем? — Бибигуль вздохнула. — Одна ведь я на всем белом свете.

— И опять вы неправы. Нельзя так мрачно смотреть на жизнь.

Бибигуль раскрыла рот, желая возразить, но Оксана Алексеевна не дала.

— Если не сложилась личная жизнь, надо жить для других, — сказала она. — Каждый может найти себе место и делать то, что принесет людям пользу, а ему самому хоть какое-нибудь удовлетворение и, значит, некоторое облегчение. В общем, дорогая сестра, наш с Мардоновым вам совет: пока не поздно, давайте лечиться. Ложитесь на операцию. Кончится война, придет мир, и вы еще увидите, как захочется жить и радоваться! Бибигуль скривила бледные губы в улыбке.

— Невесту, что ли, хотите сделать из меня?

— Человека, любящего жизнь, — ответила Оксана Алексеевна.

— А если жизнь не любит человека?

— Все зависит от него самого. Говорят же: живому — живое… В нашем с вами положении, сестрица, надо, наверное, суметь признать, что в жизни, кроме горя, есть и радости.

Оксана Алексеевна произнесла это таким убежденным и вместе с тем таким задушевным тоном, что Бибигуль не могла не поверить ей. В эту минуту Оксана Алексеевна поднялась над своей болью и своими страданиями.

Она сказала:

— Мы с вами потеряли мужей и детей. Вы потеряли одного сына, а я потеряла и зятя, который был как сын, и дочь, и внука. Я не знаю, что с ними. На все запросы один ответ — пропали без вести, в списках погибших не значатся. А нет ничего хуже неведения. Мне тоже тяжело и больно, очень больно, но мы не одиноки в горе своем, милая Бибигуль, сестра моя, дорогая подруга, и уже хотя бы поэтому должны быть мужественными. Жить ради живых, потому что жизнь продолжается, она не остановится оттого, что не стало наших любимых…

Бибигуль слушала ее с раскрытым ртом и глазами, полными слез. Когда Оксана Алексеевна сказала последние слова, она порывисто обняла ее и ткнулась, целуя, губами куда-то в висок.

Так и просидели они, обнявшись, до позднего вечера, поверяя друг другу все, что было на сердце.

Но только тайну Давлята Оксана Алексеевна раскрыть не решилась.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Бибигуль пролежала в больнице почти два месяца, и все это время ее чуть ли не каждый день навещали Оксана Алексеевна, Шура, жених ее Шакен и Мансур Мардонов с женой. Они вернули ей веру в людей и в жизнь. Долгие годы не знавшая кроме соседки Саиды-Бегим, никого другого, кто бы поддержал участливым словом и заботой, она чувствовала себя так, словно попала в другой мир, в круг на удивление прекрасных людей, для которых ее судьба была как бы частью их собственной жизни, и поэтому постепенно избавлялась от гнетущего чувства одиночества и бесприютности. Врачи твердо обещали поправить ей зрение. Они сказали, что операция прошла успешно, и Бибигуль действительно стала видеть много лучше. На лице ее теперь все чаще появлялась улыбка.

За несколько дней до того, как предстояло выписаться, Бибигуль сказала Мардонову:

— Муаллим[32], эта Оксана Алексеевна, право, не человек, а настоящий ангел. Говорит, чтобы из больницы шла прямо к ней. «Будем, — сказала вчера, — жить одной семьей».

— Вы ей очень понравились, — ответил Мардонов. — Ну, а потом, — прибавил он после недолгого молчания, — вы можете представить, как трудно человеку одному. Кто у нее остался, кроме единственной дочери? Да и та уже птица, которой скоро прощаться с родным гнездом.

Бибигуль вздохнула и задумчиво произнесла:

— Но по нынешним временам, муаллим, если откровенно, кому нужен лишний да к тому же чужой рот?

— А вы не считайте себя чужой.

— Да как бы ни считала, муаллимджон, а свой все-таки свой, чужой — чужой.

— Но она, сестра, считает вас своей, а не чужой. Если хотите знать, то тут уместно вспомнить, как говорят у нас в народе: «Язык птиц знают птицы», или «Свой своему поневоле брат», — сказал Мардонов с ударением на слове «поневоле».

Он хотел дать ей нить к предстоящему неизбежному разговору, о котором все чаще думали с Оксаной Алексеевной, ломая голову над тем, как начать и что сказать. Но Бибигуль не обратила внимания на интонации его голоса. Она все тем же раздумчивым тоном сказала:

— Вы, конечно, правильно говорите, ее заботы и ласка не знают границ, они больше, чем можно ожидать даже от своего, родного человека…

— Вы можете считать ее дом родным. Как и мой. Если хотите, живите у нас, будете всегда желанной, не гостьей, членом семьи, — сказал Мардонов.

Бибигуль приняла его предложение и, пожив после больницы несколько дней у Оксаны Алексеевны, спросила осторожно, внутренне боясь обидеть, не будет ли апа[33] против, если она погостит некоторое время у Мансура Мардонова.

— Ой, что вы, милая! — всплеснула руками Оксана Алексеевна. — Мардонов — наш брат.

Она и сама зачастила к нему, добираясь на попутных стареньких, дребезжащих машинах, и все спрашивала, не открыл ли он Бибигуль тайну Давлята, и Мардонов отвечал, что ему легче было подняться в атаку, чем решиться заговорить об этом. Жена Мардонова советовала подождать, и они легко соглашались, так как оба боялись, что Бибигуль, только-только приходившая в себя, не вынесет потрясения и новых волнений. Сама Оксана Алексеевна еще надеялась на чудо, но хватит ли сил ждать и надеяться у Бибигуль?

В один из ясных дней поздней таджикской осени Бибигуль поднялась чуть свет и вышла во двор, вдохнула всей грудью свежий, с морозцем воздух, умылась в небольшом проточном хаузе и застыла с полотенцем в руках, устремив взор на розовый куст с почерневшими, медленно опадающими листьями.

Листья были тонкими; если прислушаться, то можно услыхать тихий звон, похожий на жалобный стон: листья не хотели умирать. Жаловалась и вода, которую по краям сковывал ледок. Пожухлую траву накрыло инеем.

Бибигуль вспомнила длинный сон, который видела ночью. Сперва приснился муж, Султан Сафоев, потом подбежал к нему сын Давлят, ухватился за полу его гимнастерки, не отпускал и горько-прегорько рыдал ему вслед, пока не появилась какая-то женщина в белом; она обняла парнишку, что-то ласково шептала ему и вела, уводила с собой. Бибигуль рванулась за сыном, закричала. Вдруг откуда-то взялась Оксана Алексеевна, тоже вместе с Бибигуль побежала за Давлятом, но, увы, не догнали, — упали, споткнувшись…

— Что задумались, отун? — вернул к действительности голос жены Мардонова, которая всегда обращалась к Бибигуль, как обращаются к женщинам образованным, умудренным жизнью. — Уж не рассказываете ли воде свой сон?

Бибигуль вздохнула.

— Еще многое в моей жизни будет писано вилами на воде, — сказала она и спросила: — Не навестить ли нам сегодня Оксану-апа?

— Если есть желание, то, конечно, поедем, отунджон, — ответила жена Мардонова.

— Она мне снилась сегодня.

— Хорошая женщина, вот и притягивает.

— Да, да, — сказала Бибигуль.

Поехали втроем к вечеру, после того, как Мардонов кончил рабочий день. Оксана Алексеевна была дома одна, так как Шура работала на швейной фабрике во вторую смену. Несколько удивленная внезапным появлением гостей, но искренне обрадовавшись, Оксана Алексеевна воскликнула:

— Как хорошо догадались! Каким ветром принесло?

— Ветром любви к вам, Оксана-апа, — сказала Бибигуль. — Думаем о вас постоянно, даже во сне.

— Спасибо, Бибигуль. А я уже затосковала в одиночестве… Как вы себя чувствуете? Как глаза?

— Слава богу, вашими заботами теперь и я человек. Спасибо вам, Оксана-апа! — сердечно обняла ее Бибигуль и, обведя комнату прояснившимися, блестящими глазами, сказала: — А где же фотографии на стене? Чего вдруг сняли?

Оксана Алексеевна пояснила, что к Октябрьскому празднику побелить не удалось, так хотят с Шурой к Новому году это сделать.

— Если хотите посмотреть, то пожалуйста, достать из сундука не трудно, — сказала Оксана Алексеевна, бросив вопросительный взгляд на Мардонова.

Мардонов тут же вмешался:

— Сперва попьем чай, остывает ведь!.. Скорая вы, Оксана Алексеевна, и когда успели накрыть стол? Не заметил! — Он рассмеялся. — Что значит женские руки!

— Ой, ну зачем вам было беспокоиться? — сказали в один голос его жена и Бибигуль.

Угощая гостей, выставив на стол и принесенный ими поднос с фруктами и лепешками, Оксана Алексеевна шутливо сказала, что настоящее, по всем правилам, угощение остается за ней.

— Да, вы перед нами в долгу, — без тени улыбки произнес Мардонов.

— Вы это о чем? — округлила глаза его жена. — Другого разговора, что ли, не находите? Зачем вгоняете в краску добрую хозяйку? Вы уж простите его, Оксана Алексеевна.

— За что же прощать? — улыбнулась хозяйка.

— Все равно тот пир уже недалек, — так же серьезно прибавил Мардонов.

— Какой пир? — недоуменно перевела Бибигуль глаза с него на Оксану Алексеевну.

Тут уж Мардонов улыбнулся.

— Ну, если точнее, — сказал он, — то свадьба Шуры и Шакена.

Оксана Алексеевна, зардевшись, подтвердила, что дело идет к этому. Если доживу, сказала она, и позволит здоровье, есть мечта — в первый же день победоносного окончания войны собрать в этих стенах всех друзей и благословить молодых.

Бибигуль чувствовала себя легко и свободно, как в по-настоящему родном доме, и приняла мечту хозяйки как свою кровную, радуясь счастью, которое в недалеком будущем поселится под этой крышей.

Мардонов взглядом дал понять Оксане Алексеевне, что, пожалуй, наступила пора все открыть.

Оксана Алексеевна вытащила из сундука альбом с фотографиями. Бибигуль вновь долго любовалась снимком мужа, на котором он был с Максимом Мочаловым и Мансуром Мардоновым — лихие, боевые мужчины, совсем еще молодые, спаянные одной мечтой и одними стремлениями… Подавив вздох, Бибигуль сказала:

— Да, такими запомнились…

— А эту вы тоже видели, — сказала Оксана Алексеевна, подавая ей с чуть побледневшим лицом семейную кобринскую фотографию.

Бибигуль стала разглядывать, и лицо ее тоже побелело, а сердце оборвалось, и к горлу вдруг подкатил ком, встал поперек, не давая вымолвить ни слова. Она узнала на снимке и Оксану Алексеевну, и Максима Мочалова, догадалась, что молодая женщина их дочь, а ребенок — внук, и именно этот ребенок и молодой военный слева от дочери вызвали приступ острого волнения. Бибигуль закашляла так, словно поперхнулась, и, с трудом прочистив горло, выговорила:

— Кто это? Будто я его видела, да давным-давно…

— Мой зять.

Мардонов помог: он назвал Бибигуль и двух других военных на снимке — Тарасевича и Мартынова.

— А внук похож на отца, не правда ли? — спросил он, не глядя на Бибигуль.

Беспокойство на лице Оксаны Алексеевны выразилось еще сильнее. Но Бибигуль не видела его, она смотрела на снимок, и что-то родное чудилось в лице мальчонки, таращившего огромные черные глазки.

— Он похож на моего Давлята в детстве, — наконец сказала она, и голос ее помимо воли задрожал.

Оксана Алексеевна, вдруг вспомнив, как тосковал Давлят по матери, и какое письмо получил от нее однажды, и все, что говорил о Давляте ее второй муж, Шо-Карим, когда заявился к ним, спросила и тут же отругала себя в душе за вопрос, который сам сорвался с языка:

— Неужели вы смирились с исчезновением сына?

— Я свалилась в горячке, сама искать не могла, — ответила Бибигуль со стоном. — Верила Шо-Кариму, будь он проклят. Я думала: если не как отчим, то хотя бы как дядя… как человек той же крови, родственник… ну хотя бы просто из жалости будет искать даже под землей. — Она вновь простонала от боли, сжавшей сердце. — Если бы знала, где сын, мне было бы легче. Я даже была согласна на то, чтобы узнать, что он погиб, как погибли тысячи других детей. Не осуждайте меня.

Оксана Алексеевна резко встала, задыхаясь, сказала, что никто не осуждает, видит в ней, Бибигуль, жертву подлого, низкого человека, который сознательно обрекал ее на невыносимые страдания.

— Сестра моя, дорогая Бибигуль! — сказала она. — Вы можете гордиться тем, что были и остались матерью такого прекрасного, умного, верного сына, как Давлят.

Бибигуль подалась всем телом вперед.

— Вы разве знали моего сына? — спросила она.

— Он нашел в этом доме кров и любовь, — сказал Мардонов.

— Да, — зазвенел голос Оксаны Алексеевны, — мы с мужем считали его названым сыном, и он вырос здесь и полюбил нашу дочь Наталью, и они поженились, и мальчик, который на снимке, — это их сын, наш с вами внук Султан!

— Султан?! — как тихое эхо, повторила Бибигуль. — Султан? — Она поднесла фотографию дрожащей рукой к замутившимся глазам, потом снова уронила руку на колени. — А это, выходит, мой Давлят? Бог мой, неужели?..

— Все это правда, отун, — подала голос жена Мардонова, глядя на Бибигуль полными слез глазами. — Вы послушайте, как было, муаллим вам расскажет.

Мардонов начал рассказывать, глухо, медленно роняя слова, как это всегда бывает, когда вслух вспоминаешь былое и боишься упустить какую-нибудь подробность, которая кажется самой важной, самой существенной.

Заново воссоздавала в памяти пережитое и Оксана Алексеевна. Она села напротив Мардонова и слушала его, изредка переводя затуманенный взор на Бибигуль. Порой Мардонов обращался к ней и спрашивал, так ли было то или это, — она в ответ молча кивала. Если же он повторял вопрос, то отвечала со сдержанным волнением человека, собравшего волю в кулак.

Ее состояние передалось и жене Мардонова, которая следила, ни на минуту не отрываясь, за Бибигуль и не позволяла себе ни одного вздоха.

— Ваш Давлят, а теперь и вы нашли в этом доме настоящих, искренних друзей, без которых невозможно счастье, — сказал Мардонов, заключая рассказ, и Бибигуль, повинуясь сердцу, медленно встала и поклонилась ему и его жене.

— Спасибо, муаллим. Спасибо, янга[34], — тихо сказала она, а потом повернулась к Оксане Алексеевне и, поклонившись ей низко-низко, произнесла: — Вам особенно. Вы Давляту больше мать, чем я.

Оксана Алексеевна порывисто обняла ее.

— Мы будем жить надеждой, — сказала она.

— Да, — поднялся Мардонов, опираясь на костыли, — именно надеждой! Кто знает, может быть, постучит хотя бы кто-нибудь из наших ушедших детей в эту дверь, и мы будем снова счастливы.

— А для меня… для меня они заново родились, — сказала Бибигуль, и лицо ее озарилось мягким внутренним светом, совершенно преобразившим его. Это были и ее прошлые страдания, и ее теперешние горячая любовь и сердечная благодарность к людям, стоявшим подле нее. Они не дали пропасть ее сыну, вывели его на дорогу добра, он стал человеком, достойным отца, и этим больше, чем всем другим, они вернули к жизни ее. Она теперь тоже может ходить с поднятой головой.

— Жив он или нет, в любом случае вы возвратили мне моего Давлята. Большое спасибо! — сказала она, и опять поклонилась, и снова прильнула к груди Оксаны Алексеевны.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Жизнь действительно состоит из горя и радостей, как люди делятся на хороших и подлых.

Бибигуль осознавала это особенно остро. Теперь она жила в доме Оксаны Алексеевны, в той самой комнатушке, которая когда-то была отведена ее Давляту, и, как говорила сама, «снова стала человеком среди людей». Оксана Алексеевна помогла ей устроиться в городской библиотеке.

«Мудро сказал народ: «С кем хлеб-соль водишь, на того и походишь, — думала Бибигуль. — С луной рядом сядешь — луной станешь, с котлом рядом сядешь — черным станешь». Такой была я, жила после смерти Султана словно только для того, чтобы доказать справедливость подобных поговорок. Сколько горя принес мне, как замарал, втоптал в грязь один подлый, низкий человечишка и сколько света открыла, вернула веру в добро одна благородная, щедрая сердцем и душой женщина!»

Бибигуль как бы видела новый смысл всего того, что довелось ей пережить, и она думала, что человек лучше всего познается в дни тяжких испытаний и что теперь, после этой страшной войны, унесшей столько жизней, люди будут относиться друг к другу совершенно иначе, как братья и сестры, потому что война показала, кто чего стоит, и вывела на чистую воду многих подлецов. А те подлецы, которые уцелели, побоятся вылезти на белый свет или действовать так нагло, как действовал — будь он проклят! — Шо-Карим: люди стали умнее.

Да, Бибигуль долго не могла смотреть людям в глаза, тем женщинам, мужья, дети и братья которых погибли на полях сражений, защищая Родину, потому что ее муж был дезертиром.

Но она сама прокляла этого мужа, а теперь она может гордиться тем, что является матерью воина, что ее сын, ее единственное дитя, которое она потеряла и вновь обрела, — участник всенародной битвы за Родину.

Да, она долго прозябала в одиночестве, кляня безжалостную судьбу, которая отняла у нее всех, кого любила, и оставила единственной утешительницей соседку Саиду-Бегим. Но если, думала она теперь, выжила, если вынесла все удары, то не потому ли, что рядом была Саида-Бегим и что в глубине души не забывала, каким стойким был первый муж, Султан Сафоев, герой гражданской войны? Память ведь тоже дает силы для жизни.

«Я сама виновата в том, что так сложилась моя судьба, — вновь и вновь твердила Бибигуль себе. — Мне надо было раньше выйти к людям, и кто знает, может быть, тогда я скорее бы узнала такую прекрасную женщину, как Оксана-апа, таких людей, как Шура и ее жених Шакен, как Мансур Мардонов и его тихая, но сильная духом жена. С ними я стала луной, смыла всю грязь, которой замарал Шо-Карим».

Бибигуль чувствовала себя на работе легко и свободно, как в дни своей молодости. И домой она возвращалась всегда оживленной, радостно делилась впечатлениями дня, весело хлопотала по хозяйству, помогая Оксане Алексеевне исподволь готовиться к свадьбе дочери.

Война подходила к концу. Бои шли в Берлине, и каждый день, оставшийся до великого дня великой победы, тянулся томительно медленно.

В городе накануне ночью, кажется, никто не спал, и когда наконец-то под утро по радио сообщили о капитуляции гитлеровской Германии, подписанной в Берлине, все высыпали на улицы и кинулись обниматься, кричать «ура» и «слава», смеялись и плакали от счастья.

«Победа! Победа!» — звучало на всех перекрестках и углах, и Оксана Алексеевна и Бибигуль повторяли это слово вместе со всеми, и в их глазах, как и в глазах тысяч и тысяч других людей, блестели слезы. Они вспоминали Максима Макаровича, Давлята, Наталью, Султана, думая о них как о живых.

В полдень приехал Мардонов с женой и детьми, он добирался от почтамта — каких-то полкилометра — целых три часа: люди окружали, чествовали как героя войны, жали руку и осыпали поцелуями.

Пришли Шура с Шакеном, их друзья и подруги. Шакен и его товарищи по училищу возбужденно говорили, что их качали. Они говорили: «Нас-то за что?» — но их не отпускали, все подбрасывали вверх, а потом один старик сказал: «За то, что готовы защищать наш долгожданный мир».

— Мы понимаем, какая ответственность ложится на наши плечи, дядя Мансур: быть достойными сегодняшней славы наших отцов, матерей, старших братьев и сестер, — взволнованно, как клятву, произнес Шакен, обращаясь к Мардонову.

«Все повторяется», — с легкой, светлой печалью подумала Оксана Алексеевна, глядя на Шуру и вспомнив, какими восторженными глазами смотрела на Давлята Наталья, как прекрасны были они оба в день свадьбы.

Молодые зарегистрировались под залпы праздничного салюта. Через месяц Шакен окончил училище, получив звание младшего лейтенанта, а еще через некоторое время, в душный августовский вечер, отбыл к месту назначения, в распоряжение штаба военного округа на Украине. Как когда-то Давлята огорчило, что оставлен при штабе в Ташкенте, так Шакен был огорчен тем, что не едет на Дальний Восток, где громили японских самураев.

Шура уезжала с ним. Оксана Алексеевна, прощаясь, сказала:

— Береги ее… — Голос сорвался, она отвернулась, утерла слезы и, заставив себя улыбнуться, прибавила: — Ты, сынок, не жалей, что едешь в другую сторону: раз едешь, значит, там нужнее.

Бибигуль тоже расцеловала Шакена и Шуру так горячо и крепко, как расцеловала бы Давлята и Наталью.

Поезд ушел, и обе женщины, две матери, вернулись в опустевшую квартиру, и потекли дни, наполненные радостью, тревогами и грустью.

— Хорошо, что вы со мной, — говорила Оксана Алексеевна Бибигуль. — Иначе не знала бы, что делать в четырех стенах.

— Да, Оксана-апа, одиночество хуже могилы, — вздыхала Бибигуль. — По себе знаю… Вообще-то было бы лучше, если бы зять и дочь взяли вас с собой.

— Нет, Бибиджон, никогда не уехала бы, — отвечала Оксана Алексеевна, называя Бибигуль по-своему, коротко и ласково. — Во-первых, я привыкла к этим стенам и к этому городу, к его людям так, словно бы тут родилась. Здесь прошли мои лучшие годы, отсюда провожала мужа и детей, тут у нас с вами друзья. Ну, а во-вторых, пусть молодые сами устраивают свою жизнь, пусть привыкают к самостоятельности. — Помолчав, она улыбнулась: — Только бы писали чаще.

Письма Шакена и Шуры доставляли и ей и Бибигуль неописуемую радость. Они читали их и перечитывали, делились своими чувствами с Мансуром Мардоновым и его женой, со всеми соседями и сослуживцами.

«Эх, получить бы весть о Давляте и Наталье!» — вздыхали они, каждая про себя, ибо не хотели расстраивать друг друга.

Возвращались из армии бойцы-победители, но не было с ними ни Давлята, ни того, кто мог бы сказать что-нибудь о нем. Оксана Алексеевна продолжала писать во все соответствующие инстанции, но ответы приходили одинаковые: «В списках погибших не значится».

Правда, много спустя, в декабре 1947 года, они получили справку о том, что Указами Президиума Верховного Совета СССР старший лейтенант Сафоев Давлят Султанович за мужество и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, в 1943 году награждался орденами Отечественной войны первой и второй степеней, а затем пропал без вести.

— Значит, в сорок третьем он был еще жив, — вслух размышляли Оксана Алексеевна и Бибигуль. — Вторым орденом его наградили в августе. Тарасевич написал письмо из Москвы в то же время. Где он его видел? Может быть, и в самой Москве?.. Нет, если бы Давлят был там, то наверняка бы написал тоже. Значит, в другом месте. «Отлично выполняет боевые задания», — писал Тарасевич. Господи, хоть бы знать, какие задания, может быть, это дало бы ниточку для поисков?

— А если попробовать разыскать Тарасевича? — предложила Бибигуль.

— Я сама подумала об этом, — сказала Оксана Алексеевна.

Она написала письмо в республиканский военкомат и примерно через месяц получила ответ о том, что Герой Советского Союза, полковник Тарасевич Николай Петрович пал смертью храбрых в феврале 1945 года.

— Боже мой, чуть-чуть не дожил до победы, — горестно вздохнула Бибигуль.

— Да, чуть-чуть, — тоже вздохнула Оксана Алексеевна. — Война пожирала людей до последней минуты. У Валентины Демидовны, — назвала она завуча своей школы, — сын погиб девятого мая.

— Но у соседей Мардоновых сын вернулся только три месяца назад, — напомнила Бибигуль. — Тоже отвечали — пропал без вести, а он лежал в госпиталях.

— Да, значит, и нам надо жить надеждой и верой, — сказала Оксана Алексеевна.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Февраль выдался холодным, морозным. За окном валил снег, завывал ветер. В квартире дуло из всех щелей, женщины сидели, укутавшись в платки. Угля и дров было мало, поэтому топили лишь к вечеру, вернувшись с работы.

— Ничего, — говорила Оксана Алексеевна, — в войну было тяжелее.

— Мороз долго не продержится, скоро уже наступит весна, — вторила ей Бибигуль.

В тот вечер Оксана Алексеевна сидела, ссутулившись, за письменным столом, проверяя тетради учеников, а Бибигуль растапливала печь. Глядя на языки пламени, лизавшие дощечки, она призадумалась, затем вдруг спросила:

— Сколько было бы сейчас нашему внуку Султану?

Оксана Алексеевна вздрогнула. Сделав над собой усилие, она перевела взгляд на календарь.

— Через три с половиной месяца восемь. Ходил бы в первый класс.

В комнате снова воцарилась тишина, только потрескивали в печке разгоревшиеся дощечки. Бибигуль стала подбрасывать уголь, потом, когда занялся и он, закрыла дверцу и поддувало и ушла мыть руки. Она не возвращалась долго. Оксана Алексеевна, нахмурившись, встала и хотела было пойти за ней на кухню, но тут Бибигуль вошла сама и, пряча глаза, виновато пробормотала:

— Соринка попала под веко, никак не могла вытащить.

Оксана Алексеевна промолчала. Она стала ходить вперед-назад по комнате, потирая озябшие руки, и наконец прислонилась к печке, от которой повеяло блаженным теплом.

— Что-то давно нет ничего от наших, — сказала она.

— Потому и говорят, что сердце матери тянется к ребенку, а сердце ребенка тянется отмерять версты, — вздохнула Бибигуль.

— Сама со дня на день станет матерью, должна понимать, — сказала Оксана Алексеевна и сердито прибавила: — Если завтра ничего не будет, всыплю им крепкой телеграммой.

— А может, уже в роддоме? — робко, словно боясь, что сглазит, произнесла Бибигуль.

— Но Шакен-то может сообщить? Нет, с утра же пошлю телеграмму, — перерешила Оксана Алексеевна и только шагнула от печки к столу, как в дверь постучали.

Бибигуль кинулась открывать. Через минуту она вернулась и протянула Оксане Алексеевне телеграмму, в которой было всего полторы строчки:

«Шура родила сына зпт поздравляю внуком тчк Целую Шакен».

Радость разом согрела женщин, они обнялись и расцеловались.

— Как же назовут? — сказала Оксана Алексеевна, когда схлынул немного восторг.

— Надо, чтобы и его назвали по деду, — сказала Бибигуль.

— Максим?

Бибигуль кивнула.

— Правильно, Бибиджон, очень правильно! Я сейчас же сбегаю на почту, дам телеграмму, сейчас, — стала торопливо одеваться Оксана Алексеевна. — Пусть имя Максим никогда не покидает нас!..

Маленький Максим стал звонкой радостью дома. Шура приезжала с ним каждый год на два-три месяца, и эти дни были самыми необычными и счастливыми в общем-то однообразной жизни двух пожилых женщин. Они не чаяли во внуке души. Когда Шура уезжала назад в Германскую Демократическую Республику, где служил Шакен, в доме становилось пусто.

— Неужели они не могут быть где-нибудь поближе? — спрашивала Бибигуль всякий раз после проводов.

— Не знаю, чем нравятся мои дочери военным людям, — отвечала с грустной усмешкой Оксана Алексеевна. — Конечно, — прибавляла она, столкнувшись взглядом с Бибигуль, — это славная мужская профессия.

Однажды Оксана Алексеевна сказала:

— А что, если мне провести отпуск в Германии?

Бибигуль горячо, всем сердцем, поддержала ее мысль, и вскоре зять выхлопотал Оксане Алексеевне разрешение на поездку в гости.

Это было в апреле 1952 года.

Какие иногда штуки вытворяет жизнь, какие нежданно-негаданные встречи устраивает! Словно для того и приехала Оксана Алексеевна в ГДР, чтобы увидеться с этим человеком.

…Шло торжественное собрание, посвященное седьмой годовщине освобождения Германии от фашизма. Шура не смогла пойти в клуб, вместо нее Шакен взял Оксану Алексеевну, которая живо интересовалась социально-политическими процессами, происходящими в этой стране. После официального доклада стали выступать с воспоминаниями наши и немецкие офицеры, представители различных общественных и антифашистских организаций. На трибуну поднялся худощавый светловолосый мужчина средних лет с несколькими советскими орденами и медалями на груди.

— Камараден! Друзья! — так по-немецки и по-русски начал он свою речь и, рассказывая о том, как в первый же день войны сдался в плен советским воинам и как поверил в силу и мощь Советской Армии, в то, что именно советский народ принесет его родине освобождение от коричневой гитлеровской чумы, волнуясь, сказал: — Я был в партизанском отряде и там глубоко, сердцем и разумом, понял, что есть такое СССР. Это братство и дружба народов. Это высшая справедливость. Это мужество и героизм во имя свободы и процветания, во имя счастья всего трудового человечества и вечного мира на нашей многострадальной планете. Я горжусь тем, что сражался плечом к плечу с сынами великого советского народа, такими, как русский Петр Семенов, украинец Клим Пархоменко, таджик Давлят Сафоев, белорус Микола Гуреевич, узбек Махмуд Самеев…

Оксана Алексеевна, услышав имя Давлята, чуть не лишилась чувств. Она вцепилась в подлокотники кресла, подалась всем телом вперед, и сердце готово было выскочить из груди.

— Что с вами? — наклонился к ней Шакен.

— Выйдем… Не могу… душно…

Они сидели недалеко от бокового выхода, и Шакен, поддерживая ее под руку, помог выбраться в вестибюль, усадил на диван, побежал в буфет за водой. Она положила под язык таблетку валидола, который постоянно носила с собой. Сердце отпустило.

— Мама, вы не волнуйтесь, я все разузнаю, — сказал Шакен. — Мне тоже кажется, что о нем, нашем Давляте, сказано, мама. Но понимаете, разные могут быть совпадения. Вы успокойтесь, я все точно выясню.

— Мне надо увидеться с этим немцем сегодня, сейчас! — возразила Оксана Алексеевна. — Кто он?

— Как кончится заседание, я сразу займусь, — ответил Шакен.

Через час-полтора Оксана Алексеевна познакомилась с Иоганном Мюллером. Изумленный, он смотрел на Оксану Алексеевну широко раскрытыми глазами. Он повидал и знал много чудес и одним из них считал ту перемену, которая произошла в жизни его народа и в его собственной, личной судьбе, но чтобы была возможна такая встреча с русской женщиной, назвавшейся матерью Давлята, — в это ему не верилось.

— Я безгранично… бескрайне счастлив, дорогая фрау, этой внезапной и случайной встрече, снова напомнившей мне о молодом человеке, память о котором для меня священна.

Иоганн пригласил ее в буфет выпить чашечку кофе. Она глянула на Шакена, он согласно кивнул головой, и они втроем сели за столик. Иоганн рассказал ей все, что знал о Давляте.

— Представителем партии в партизанских отрядах Полесья, — сказал Иоганн, — был чудесный товарищ Михайлов Василий Константинович. Он, наверное, сумел бы рассказать вам больше, так как знал каждого партизана, особенно командиров, как… А, да — как пять своих пальцев, — растопырил Иоганн ладонь.

— Он жив?

— Да, да, жив и здоров. Мы с ним в переписке. Я дам вам его адрес. Он живет в Минске.

— Простите, — сказала Оксана Алексеевна после недолгой паузы, — но мне хотелось бы знать, это очень важно… (Иоганн наклонил голову в знак внимания.) Вы были на похоронах Давлята?

— Нет, — вздохнул Иоганн. — Но я бывал не раз на его могиле. В Березовичском лесу.

В конце этого долгого и горестного для обоих разговора они обменялись адресами, и, попрощавшись с Иоганном, Оксана Алексеевна сказала Шакену:

— Завтра же проводите меня первым поездом в Минск.

Шакен и Шура не стали отговаривать. Дочь всплакнула вместе с матерью. Всю эту ночь они не сомкнули глаз, вспоминая Давлята и Наталью, а наутро Оксана Алексеевна уехала и к вечеру следующего дня была в Минске.

К Михайлову она направилась прямо с вокзала, оставив вещи в камере хранения.

Ничего не видя — ни заново отстроенных, прекрасных широких улиц, ни оставшихся кое-где следов войны, печных труб домов и отвалившихся стен, — Оксана Алексеевна добралась до дома, взбежала на третий этаж и с такой силой нажала на кнопку звонка, что хозяева все разом ринулись открывать дверь.

— Простите, это квартира Василия Константиновича Михайлова? — спросила Оксана Алексеевна женщину, появившуюся на пороге. Женщина кивнула. — Могу я увидеть его?

— Он вчера уехал в Москву.

— Как уехал? — схватилась Оксана Алексеевна за сердце.

Женщина пристально посмотрела на нее, отогнала от дверей мальчика и девочку, которые лезли поглазеть на нежданную гостью, и спросила:

— Да в чем дело-то? Кто вы?

— Я… Я мать партизана Давлята Сафоева. Мне говорили…

— А? — женщина, не слушая дальше, схватила Оксану Алексеевну за руку, потянула в комнату. — Да что ж вы, милая, сразу не сказали? Знаю, наслышана про вашего сына… Вы, видать, прямо с вокзала?.. Ах, какая жалость, на один только день и опоздали. Иначе б и Василия Константиновича застали, и внука увидели.

— В-внука? К-какого? — с трудом, заикаясь, выговорила Оксана Алексеевна.

— Султана, сына Давлята.

Оксане Алексеевне показалось, что сходит с ума. В глазах потемнело.

— Простите, — сказала она, придя немного в себя, хозяйке, — простите… Я не ослышалась? Вы сказали — Султан?.. Где он?

Хозяйка корила себя в душе за опрометчивость, но делать нечего, надо рассказывать. Она сказала, что муж, Василий Константинович, надумал отправить Султана вместе с Августиной и Тарасом в Сталинабад, «чтоб посмотрел отчий край», проводит их из Москвы.

— С кем? С кем? — нетерпеливо перебила Оксана Алексеевна.

— С Августиной и Тарасом, нашими молодоженами. Тоже были партизанами. Они, можно сказать, заменили Султану отца и мать, хотя и сами в ту пору были подростками.

Хозяйку звали Олесей Петровной. Невысокая, начинающая полнеть, с морщинками у синих глаз, она тихим грудным голосом рассказывала, что Василий Константинович после того, как освободили Полесье и вышли из лесов, определил Султана в детский дом, а сам ушел воевать дальше и демобилизовался только в сорок девятом. Августина и Тарас тоже хотели уйти с армией, но им сказали, что надо учиться — это приказ, и они переехали в освобожденный разрушенный Минск, окончили, днем работая, вечернюю школу, поступили в университет, защитили и получили дипломы в прошлом году, а в этом поженились. Когда Василий Константинович вернулся домой, он забрал Султана из детдома и устроил в суворовское училище; теперь уж Султан в пятом… нет, не в классе, а, как говорят у них, у суворовцев, на пятом курсе.

Слушая этот рассказ, Оксана Алексеевна то и дело утирала слезы. На столе стыл чай.

— Господи, — сказала она, — если бы я знала, если б я только знала раньше!..

— Василий Константинович наводил справки, да все почему-то безрезультатно, — ответила Олеся Петровна. — Но я точно знаю, он наказывал Тарасу разыскать дом, в котором вырос Давлят, и показать Султану.

Оксана Алексеевна быстро встала.

— Я должна немедленно, как можно скорее вернуться домой.

Но Олеся Петровна не выпустила ее, уговорила переночевать с тем, чтобы завтра полететь самолетом, и пообещала достать билет. Слово она сдержала. Билет был выписан до Сталинабада, с пересадкой в Москве, причем там, в Москве, она как раз поспевала на сталинабадский рейс.

…Едва появившись на пороге дома, бросив чемодан и даже забыв поздороваться с Бибигуль, Оксана Алексеевна вихрем ворвалась в комнату.

— Где Султан? — вскричала она.

— Султан? — переспросила опешившая Бибигуль. — Господи, какой Султан? Что с вами, Оксана-апа?

— Бибиджон, родная, — бросилась Оксана Алексеевна ей на шею, — нашелся, он нашелся, наш бесценный Султан, наш внук!.. Не приехал сегодня — будет завтра-послезавтра. С сестрой и братом придет, нам нужно приготовиться, надо дать знать Мардоновым. Родная моя, дорогая, есть у нас счастье!..

Бибигуль не знала, о каких брате-сестре идет речь, да сперва и не очень-то поверила про Султана, стояла растерянная, недоумевающая, не знала, что говорить, и бормотала:

— Господи, неужели правда?!

— Кто вам сказал? Откуда узнали? — наконец собралась она с духом.

Оксана Алексеевна рассказала.

Назавтра они вместе с Мардоновым и его семьей вышли на вокзал к московскому поезду, но Султан, Августина и Тарас не приехали. Не встретили их и на второй день, на третий и четвертый. Грустными вернулись домой, сидели, понурив головы, тяжко вздыхая, когда кто-то постучался и, приоткрыв двери, сказал:

— Можно спросить? Извините…

Оксана Алексеевна и Бибигуль рванулись на голос, распахнули дверь и встали как вкопанные.

Перед ними стояли трое — коренастый, черноглазый и чернобровый паренек в форме суворовца, миловидная молодая женщина в ярко-голубом крепдешиновом платье и высокий молодой мужчина в сером костюме.

— Извините, — сказал мужчина, — мы хотели спросить…

Но тут Оксана Алексеевна перебила его, вскричала:

— Тарас?!

А Бибигуль в это же самое мгновение метнулась к суворовцу, обняла его и запричитала:

— Ой, да стать мне за тебя жертвой, вылитый Давлят!.. Радость моя ненаглядная, мой голубочек, единственный мой, дорогой, родимый Султан!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Полесье очаровало их многоцветьем весенних красок — синью небес и нежно-изумрудной россыпью лугов, голубизной озер и серебристым переливом медленно текущих речушек, яркой зеленью рощ и лесов, желтизной песчаных косогоров, золотистым цветением лютиков. Проносились тоненькие белоствольные березки, могучие, кряжистые коричневые дубы, высокие, стройные, отливающие то сиреневым, то розовым сосны.

— Красота, какая красота! — не уставала повторять Оксана Алексеевна.

Бибигуль тоже глядела во все глаза. Одной рукой она держалась за спинку переднего сиденья, другой обнимала Султана.

Мансур Мардонов сидел рядом с шофером, молодым и безусым, но с двумя боевыми медалями на груди, пареньком, и то и дело просил его не гнать так быстро.

— Не гони, — говорил шоферу и Николай Леонович Гуреевич, бывший комиссар партизанского отряда «Знамя дружбы», друг и сподвижник Давлята Сафоева.

Шофер сбавлял скорость, однако через некоторое время забывался и вновь нажимал на газ.

Гуреевич положил ему руку на плечо:

— Умерь пыл.

Он-то знал, что не только красота волнует дорогих гостей, которых встретил на вокзале в Лунинце и везет по местам боевой славы в бывшее село, а теперь поселок городского типа, районный центр Березовичи, где предстояло торжественное открытие монумента в честь павших героев.

— По этим местам, — говорил Гуреевич, — мы ходили с Давлятом Сафоевым. Исходили от Кобрина почти до Калинович вдоль и поперек. И не один раз.

— Бедный сыночек, сколько ему пришлось испытать! — вздохнула Бибигуль.

— Его все любили и уважали, — сказал Гуреевич. — Полешане чтут его память, как собственного сына. Вы в этом убедитесь.

Да, они убедились. Они приехали в Березовичи после полудня. Уже на окраине, у въезда в поселок, их встретила толпа. Пионеры вручали охапки цветов. Кто-то пожимал руки, кто-то обнимал, целовал. Глубокий старец поднес на ослепительно белом, расшитом красным шелком рушнике хлеб-соль.

— Дзед Юзеф, — представил его Гуреевич, — дедушка нашей Августины, сам боевой партизан.

Оксана Алексеевна отломила кусочек хлеба, макнула в соль и съела, взяла поднос с рушником, взглядом призвала угощаться Бибигуль, Мансура Мардонова и Султана.

Потом к ним подошел высокий, худощавый мужчина с седой, ежиком подстриженной головой и представился:

— Михайлов Василий Константинович.

Бибигуль и Оксана Алексеевна сердечно благодарили его за внука, и он краснел и смущенно улыбался, пытаясь скрыть свое волнение.

Он открыл памятник и произнес взволнованную речь, несколько раз помянув Давлята и дважды Наталью, и когда сняли белое покрывало, взору всех предстала устремленная ввысь стрела из серого мрамора, увенчанная алой пятиконечной звездой. На сером же мраморном постаменте с четырех сторон сверкали золотом имена павших героев, и первым было имя старшего лейтенанта Давлята Сафоева.

На площади воцарилась глубокая тишина. Потом школьный оркестр заиграл скорбную траурную мелодию. Встали в почетном карауле Оксана Алексеевна, Бибигуль, Мардонов, Михайлов, Султан и Гуреевич. Их сменили другие, во главе с дзедом Юзефом, за которым стояли в суровом молчании Августина, Тарас… Несли почетный караул и однокашники Султана, юные суворовцы, будущие командиры.

— А теперь, — сказал Михайлов, — учащиеся и педагогический коллектив средней школы имени Давлята Сафоева приглашают нас осмотреть музей. Они организовали его с помощью бывших партизан.

Школа была новой, трехэтажной. В комнате, отведенной под музей, в глаза сразу бросилась большая, во всю стену, карта с нанесенными разноцветными красками маршрутами и другими условными обозначениями. В левом верхнем углу было написано: «Карта действий партизанского отряда «Знамя дружбы» в 1941—1944 годах». Она точно, с указанием дат, воссоздавала все сражения и операции, проведенные отрядом, и в годы оккупации, и в месяцы полного освобождения Полесья от ненавистного врага.

На правой стене комнаты, против больших окон, были развешаны фотографии партизан, и первой висела увеличенная фотография Давлята в гимнастерке с петлицами, наискось перетянутой ремнем. Давлят улыбался. Он словно бы весело говорил со стены: «Здравствуйте, мама! Здравствуй, сынок!» И Оксана Алексеевна и Бибигуль ответили ему взглядом, в котором светились и любовь, и гордость, и скорбь; глаза их были в это мгновение сухими. А Султан ответил отцу по-военному — взял под козырек своей форменной, с белым верхом и красным околышком, фуражки.

Потом они увидели под стеклом драгоценную реликвию — семейную фотографию, сделанную в Кобрине в день, когда Султану исполнился год, и фашистскую газету на русском языке, в которой была воспроизведена эта фотография с обещаниями награды тому, кто выдаст запечатленных на снимке, и несколько страниц из дневника Давлята, в том числе ту, на которую Давлят еще мальчуганом наклеил фотографию отца и на которой отец перед смертью записал свой завет: «Будь честным и смелым, сынок!..»

А ты — правофланговый

тех армий навсегда,

чей знак — сигнал восстания —

нашлемная звезда, —

прочитала Оксана Алексеевна на одной из пожелтевших страничек, и глаза ее заблестели.

— Это чудо, — сказала она, — что сохранили дневник.

— К сожалению, не весь, — сказал Михайлов. — Давлят передал его им, — кивнул он на Тараса с Августиной, которые что-то объясняли Бибигуль и Мардонову у карты, — и они берегли его почти до самого освобождения. Но однажды, когда их не было, немцы обстреляли лагерь из тяжелых минометов. Одна мина угодила прямо в землянку, разворотила ее всю. От дневника уцелели только эти страницы… — Михайлов хрустнул сцепленными пальцами и прибавил: — Но, как видите, самые важные.

К ним подошла Бибигуль, долго смотрела увлажнившимися глазами на фотографию мужа, Султана Сафоева, и, прочитав его завет сыну Давляту, глухо сказала:

— Хорошо, что дети идут дорогой отцов.

Вместе с Оксаной Алексеевной рассматривала Бибигуль документы: страницы из протокола допросов в гестапо героев из села Вербовичи — «старосты» Николая Миронюка и «аптекарши» Агнии Астафьевны, фотографию повешенного с товарищами артиллериста Андреича и фотографии лесника деда Якима, партизанского связного Петра Астафьевича, который подобрал Наталью с сыном у разбомбленного гитлеровскими стервятниками поезда, и несчастной красавицы Алены, и командира партизанского соединения Николая Петровича Тарасовича, и комиссара Михаила Васильевича Мартынова, который погиб осенью 1943-го… Сколько хороших, настоящих людей унесла проклятая война! Но вечной будет память о них, ценой своей жизни отстоявших свободу отчизны…

— А что стало с теми, кто охотился за Давлятом и Натальей? — спросила Оксана Алексеевна Гуреевича.

— Собакам собачья смерть, — ответил Гуреевич. — Не знаю только, что стало с фотографом Волковским. Но думаю — от расплаты ему все равно не уйти.

— Не ушел, — сказал Михайлов. — Несколько дней назад его разоблачили наши польские друзья. Он скрывался под чужим именем в Варшаве. Скоро его вместе с группой карателей из зондеркоманды оберштурмбанфюрера СС Зингера будут судить в Минске. Те следы разрушений, которые вы еще видите здесь, в Березовичах, да и в других местах, — это следы злодеяний, которые не так-то легко стереть. Сожжены тысячи деревень и поселков, разрушены сотни городов. Вы, наверное, знаете — слышали или читали, — что в Белоруссии погиб каждый четвертый житель. Этого нам никогда не забыть. Нельзя забывать этого. Должны помнить и дети, и внуки, и все грядущие поколения, чтобы никогда не допускали больше войны, а если уж придется взяться за оружие, то бились бы так, как бились отцы и деды.

Михайлов взял Оксану Алексеевну и Бибигуль под руки и сказал:

— С утра мы поедем еще в одно святое место — на лесное партизанское кладбище.

«Не дай бог, — говорят все матери на земле, — пережить нам своих детей». Но когда мать знает, что сын ее отдал жизнь за святое дело, она переносит утрату с большей стойкостью и мужеством. Слезы ее рождают благородные чувства у тех, кто видит эти слезы.

Так было и на кладбище в Березовичском лесу, где собрались сотни людей. Могилы Натальи и Давлята находились рядом, в изголовье стоял один на двоих памятник — высокая плита из черного мрамора.

— Его поставил от жителей деревни Хильчихи старый учитель Борис Федотович Знаменский, — сказал Гуреевич.

— Он сейчас здесь? — спросил Мардонов.

— Умер недавно. Мы похоронили его здесь, на этом же кладбище. Вон та крайняя могила в цветах. Мы поставим над ней такое же надгробие, как над всеми другими, Борис Федотович заслужил партизанскую славу.

Могилы, могилы, огромное поле каменных надгробий в окружении шумящего леса, который словно бы стонет. Мардонов читал надписи: «Лесничий Яким Яковлевич», «Капитолина Аркадьевна Медвидь, главный врач партизанского госпиталя», «Александр Карпенко, начальник штаба партизанского отряда», «Алена Литвин, партизанка», «Махмуд Самеев, партизан», «Михаил Васильевич Мартынов, комиссар партизанской бригады»… Многих из них назвал в своей краткой речи Михайлов.

Когда приехали сюда, Михайлов не думал выступать. Но он увидел, как припала к дорогим могилам Оксана Алексеевна. Он увидел и услышал, как запричитала на родном языке Бибигуль.

— Давлят мой родимый, счастье и радость, сын мой, сыночек, пришла я к тебе с повинной! — голосила мать. — Дочь моя, радость и счастье сыночка, Наталья, невестушка, спасибо, родная… Дети мои, наше горе, наша радость и гордость…

Михайлов обвел глазами суровые, скорбные лица людей, вышел вперед и сказал, обращаясь ко всем, что на этом кладбище спят вечным сном те, чья жизнь и деяния стали легендой, которая будет вдохновлять на свершения во славу родной земли грядущие поколения.

— Дорогие Оксана Алексеевна и Бибигуль Сафоева! — сказал Михайлов затем. — Короткой была жизнь ваших детей Натальи и Давлята, очень короткой. Но это была славная жизнь. Их имена будут жить вечно. Недаром наше Полесье, как и вся Беларусь, считает их своими почетными гражданами. Люди помнят их и будут помнить всегда. Примите, дорогие матери, наше сердечное спасибо за таких детей, достойных нашей героической эпохи. Слава вам!

— Слава! — волной пронеслось по толпе.

Горели вдохновенным огнем глаза Августины и Тараса.

Сверкали скорбью и гордостью глаза Бибигуль и Оксаны Алексеевны.

Стоял задумавшись Николай Гуреевич.

Задумчиво было лицо опиравшегося на посох дзеда Юзефа.

Суровой решимостью быть всегда и во всем достойным памяти отца и матери исполнен взор Султана.

Мардонов вспомнил стихи Саади: «Бессмертен тот, кто славу добрую при жизни обретет!»

Примечания

1

Курпача — узкое стеганое одеяло, служащее подстилкой.

2

Раис — председатель.

3

Шариат — свод мусульманских религиозных и бытовых правил, основанных на Коране.

4

Кори — чтец Корана.

5

Айван — веранда, терраса.

6

Сарбоз — солдат в Бухарском ханстве; буквально — рискующий головой.

7

Дахбоши — десятник, командир отделения.

8

Ака — старший брат; уважительное обращение младшего к старшему.

9

Курбаши — главарь басмаческой шайки.

10

Тойчи — прозвище, указывающее, что человек занимался погрузкой кип хлопка (от слова «той» — кипа).

11

Амак — дядя по отцу.

12

Карим — щедрый, великодушный; рахим — милостивый, милосердный. Эпитеты бога.

13

Самбуса — жареный пирожок с мясной начинкой.

14

Таджикская республика была преобразована из автономной в союзную в октябре 1929 года и стала в братском Союзе ССР по счету седьмой. (Примеч. автора.)

15

Чакрим — верста.

16

Перевод Н. Гребнева.

17

Махалля — квартал.

18

Овринг — узкая горная тропинка.

19

Падарвакил — один из родственников невесты, спрашивающий ее согласие на брак и передающий ее решение духовному лицу (буквально — отец-уполномоченный).

20

Ингер — друг, товарищ (арм.).

21

Ара — просторечная форма обращения (арм.).

22

Отун — грамотная, образованная женщина.

23

Мост Сират — мост тоньше волоса, через который, по представлениям мусульман, проходит дорога в рай.

24

Мудира — заведующая.

25

Келин — невестка; еще так называют своих жен, подчеркивая уважение к собеседнику.

26

Галы — открытые травяные болота; ольсы — болота с порослью черной ольхи и ивы.

27

Застенка — небольшое село в местах лесных расчисток и выселок.

28

Азраил — ангел смерти.

29

Бейт — двустишие.

30

Призба — земляная насыпь у стен; свирон — помещение для инвентаря и продовольствия, кладовка.

31

Подлец, негодяй.

32

Муаллим — учитель.

33

Апа — старшая сестра, уважительное обращение к женщине, старшей по возрасту и жизненному опыту.

34

Янга — жена брата.

Content

Не говори, что лес пустой...

ВЕРНОСТЬ ВОЕННОЙ ТЕМЕ

НЕ ГОВОРИ, ЧТО ЛЕС ПУСТОЙ… Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Примечания