Ольга Александровна Чигиринская

Rigor mortis

Рассказ

— Сегодня он не приходил в себя, — сказал Карим. Помолчал и добавил: — Теперь уже скоро. Не сегодня-завтра. Держись.

Габриэлян кивнул, пожал на прощание Кариму руку. Закрыл дверь.

Он не собирался «держаться», потому что никуда не падал. Дед сегодня еще на шаг подошел к смерти, но от этого Габриэлян нисколько не чувствовал себя хуже. Вот пару недель назад пожелание было весьма в жилу: деда словно раскупорило, и спать он внуку не давал. Казалось, едва Габриэлян закрывал глаза, как раздавалось хриплое: «Са-а-ша-а! Я обосрался!».

Сашей звали его старшего сына, умершего совсем молодым, когда мама была еще девочкой. Призыв, санвойска, орор. Когда дед потерял связь с реальностью, начал называть Габриэляна Сашей. Интересно, почему. Пока был в сознании, вспоминал о сыне очень редко. Габриэлян добрался до старого семейного альбома — цифровые архивы сгорели, но прабабушка не верила в цифру и распечатывала снимки. Саша был коренастым, русым, курносым — похожим на бабушку и на свою младшую сестру. Габриэлян удался в отца: темные волосы, прямой нос, карие глаза. Светло-карие. Почти жёлтые. Ничего общего с незнакомым ему дядей.

Но дед, взывая о помощи, называл его Сашей. То ли вернулся сознанием в прошлое, то ли переместился в параллельный мир, где любимый сын выжил, а нелюбимого зятя и его кошмарного отпрыска никогда не было.

Габриэлян научился менять подгузники и обмывать старческий зад, не приходя в сознание. Он не злился и даже не досадовал, только удивлялся: желудок деда принимал не больше стакана «Биолакта» в сутки — откуда же такое фантастическое количество дерьма? Напрашивались шутки в дурном вкусе, но Габриэлян держал их за зубами, даже мысленно — главным образом потому, что они были отвратительно банальны.

Карим, приходя утром, неловко извинялся: как будто от него зависело, что газовые атаки дед устраивал преимущественно в ночные смены. Это просто чувство бессилия. Не перегорел, не втянулся в рутину. Медбрат предложил как-нибудь остаться на ночь, чтобы Габриэлян хоть немного отоспался перед дипломом, но денег платить сверхурочные у дипломника Габриэляна не было, принять помощь Карима на волонтерских началах гонор шляхетский не позволял, а платить за ночь по дневным расценкам не разрешали правила профсоюза, и за этим следили строго.

Вот тогда Габриэлян, набирая в инъектор свежую порцию нарбутола, каждый раз искал причину выпустить из инъектора воздух.

Можно ведь и не выпускать. Зашился, забыл, устал, бедный студент, все сразу навалилось — и диплом, и переход дедовой болезни в финальную стадию, ночей ведь не спал, а медбрат недосмотрел, недооценил уровень стресса, и вот вам пожалуйста, воздушная эмболия, ай-яй-яй, какое несчастье.

Но нет, принцип есть принцип. Хочешь, чтоб я убил тебя — скажи это вслух, старая сволочь. Назови меня по имени. Уже не можешь? Какая досада.

Сейчас пожелание держаться было совершенно излишне: и это прошло. Габриэлян полностью перешел в автоматический режим, и дед, кажется тоже. Позавчера он перестал есть совсем, пил все меньше, одного подгузника вполне хватало на всю ночь, а доза морфина вырубала его на верных двенадцать часов. В девять следовало поставить капельницу — врач перевел деда на внутривенное питание — в одиннадцать перезарядить кислородный аппарат, в полночь — вколоть морфин, и после этого Габриэлян мог отсыпаться вволю, но и в этом отпала необходимость: диплом он уже защитил, причем, кажется, тоже не приходя в сознание. Во всяком случае, он совершенно не помнил, о чем спрашивали на защите и что он отвечал. Видимо, отвечал как надо, комиссия оценила на сто баллов. Конечно, имело смысл просто лечь и выспаться наконец, как все нормальные люди, но биоритмы пошли вразнос (в чем он им изрядно помог, когда обнаружил, что нарбутол не действует на деда как анальгетик, зато отлично действует на внука как стимулятор — еще одна парадоксальная реакция, сколько их уже было, сколько еще будет…).

Нет, конечно же, он прекрасно понимал, что Карим имеет в виду. Но это относилось к другому миру, к другим людям — то есть, просто к людям… Под которых они с дедом могли более-менее успешно мимикрировать, но не смешиваться. Никогда.

Габриэлян вошел в комнату деда. Шипел компрессор противопролежневого матраса, тихо гудел кислородный аппарат, тикали часы. Только дыхание деда было беззвучным. Подбородок и нос нацелились в потолок, глаза помутнели и закатились. Щеки ввалились так глубоко, словно их сшили там, внутри. Габриэлян подошел ближе, проверил пульс. Под холодной кожей тот прощупывался еле-еле. Лицо, уже пластиково-желтое, в свете вечернего окна обрело золотистый иконописный оттенок, бородка и отросшие волосы чуть завивались от пота, карие глаза, показавшись из-под век, выглядели полными таинственного смысла.

Дед испустил газы. Вроде даже булькнуло. Габриэлян привычным уже движением проверил подгузник — нет, чисто.

— Я пойду поужинаю, — сказал он.

Лишнее; дед уже третью неделю был безучастен к внешнему миру, если ему ничего не требовалось, а в последние дни он даже не звал, когда было плохо, просто издавал безадресные стоны. Но привычка не отпускала.

Габриэлян сделал яичницу по-бирмингемски и поужинал. Вымыл посуду, вернулся в комнату к деду, проверил подгузник — чисто, проверил давление — не упало — споил деду четыре столовых ложки сладенькой водички и сел за терминал.

Диплом… диплом уже не нужен. Выдержка из диплома для публикации, четыре страницы с тезисами… подождет. Все равно мозги не работают.

Открыл сайт Московского училища СБ. Срок подачи документов истекал через две недели.

Протянет ли дед две недели?

Или наплевать на принцип и все-таки помочь ему?

Сейчас уже все равно.

Читерство.

Но раз на то пошло — надо же с чего-то начинать. Хотя бы с читерства. На фоне того, что предстоит — одним нарушенным словом больше, одним меньше.

М-м-м, нет. Испытаем судьбу.

Закрыл сайт Московского училища СБ.

«Эффект Допплера?»

Можно.

Залогинился. Не играл так давно, что потерялся идентификатор, пришлось вручную набирать логин и пароль. И вспоминать, какой из паролей он тут задействовал.

Анимация игровой заставки раздражала, но скипнуть ее было никак нельзя. Габриэлян воспользовался паузой, чтобы ввести себе нарбутол. Улыбнулся: бафф.

Самое раннее, что память Габриэляна сохранила о дедушке — то, как он бил. Наверняка имелись и более ранние, но все их вытеснило вот это: заросший травой берег Истры, солнце высоко в зените, и в лучах этого солнца — темная, страшная фигура деда. Трость взлетает и падает — на голову, на поднятые в попытке защититься руки, на ребра, на голые бедра и икры и вновь на голову. Дед бил больно. Очень больно. Позже Габриэлян понял, что он сдерживался, бей он в полую силу — сломал бы кости и рассек до крови кожу, но тогда… Дед знал, что у внука высокий болевой порог. Дед старался пробить этот порог, произвести впечатление на мальчика, который не плакал и не кричал, даже сломав три пальца на ноге.

Произвел. Хотя, кажется, Габриэлян и тогда не плакал и не кричал. Кричала мама. Отец молча вырвал у деда трость, швырнул в реку. Его лицо в тот момент напугало Габриэляна сильней, чем экзекуция. Он себе просто представить не мог, что у людей бывают такие лица. Мама увела его в дом, а он все оглядывался по дороге: ударит папа дедушку или нет? Но папа только что-то тихо говорил, а дед громко отвечал ему: «Он должен знать. Должен понимать. Хоть так!»

На деда Габриэлян не обиделся ни тогда, ни потом. Он прекрасно понял, что именно дед хотел вбить: что лягушкам больно, очень больно, когда у них отрезают ноги. Но он ведь и сам это понимал, поэтому сначала убивал лягушек ударом ножа в голову, чтоб не мучились. Не всегда получалось, вот в чем дело. А дед не хотел слушать никаких объяснений.

Он лежал на веранде в гамаке, покрытый мамиными примочками и напичканный обезболивающим сиропом, когда папа взошел на крыльцо и положил на стол оборудование для опыта: проволоку и батарейки.

— Ну, естествоиспытатель, скажи, пошто пятерых лягушек умучил?

Габриэлян честно объяснил, что прочитал в детской энциклопедии про опыты Гальвани и Вольта.

— И что, на слово не поверил, перепроверить решил? — отец усмехнулся. Мама посмотрела на него как-то болезненно и тревожно. Позже Габриэлян понял значение этих взглядов, а тогда он просто готов был что угодно сделать, лишь бы мама так не смотрела больше. Можно было и не бить, просто посмотреть вот так. Он не повторял ошибок. Проблема в том, что это не спасало от новых ошибок.

— Почему дедушка уехал? — спросил он.

— Перебесится, — буркнул отец, подтянул к гамаку шезлонг и сел.

— Ара, — беспомощно сказала мама.

— Пока я жив, он пальцем не тронет моего сына, — папа говорил ровно, спокойно, и вся фраза была как одна большая точка. Потом повернулся к Габриэляну.

— Но это не значит, что лягушек можно резать. Ни лягушек, ни мышек, ни птичек нельзя. Даже ради опытов. Никого нельзя, понятно?

— Дедушка поэтому так рассердился?

— В основном поэтому. Есть люди, которые получают удовольствие от того, что мучают животных… и людей. Дедушка испугался, что ты… один из них.

Папа смотрел пристально. Габриэлян не отводил глаз.

Он хотел бы честно сказать тогда, что не получил удовольствия — но не знал, считать ли удовольствием щекотное любопытство, не отпускавшее с того момента, как он прочитал, что отрубленные лапки мертвой лягушки будут дергаться, если коснуться их электродами.

— Тебе ведь было просто интересно? — уточнил отец, а мама продолжала смотреть болезненно и тревожно.

— Да, — с облегчением подтвердил Габриэлян. И добавил, правды ради: — Мне было очень-очень интересно.

— Но не приятно?

— Нет. Мама, я правда больше не буду.

— Если было приятно, я не накажу, — пообещал отец. — Мы просто поедем к Марьяну еще раз и ты с ним поговоришь. Порисуешь для него.

Отец никогда не врал.

— Нет, приятно не было. Только интересно. Па, а взрослым можно ставить опыты на животных?

Мама ушла в дом. Папа задумался, потом медленно сказал:

— Дело не в том, взрослый ты или нет. Это… это вопрос цены, понимаешь? Когда я был чуть постарше тебя, я убивал лягушек. Не для опытов и не для забавы, а чтобы есть. Случился неурожай, продукты экономили, а я рос как на дрожжах и все никак не мог наесться. И мы, мальчишки, ловили лягушек, змей, лесных голубей в силки и на клей… Нет, голубей мы носили домой, а вот змей с лягушками в солдатском котелке варили и ели.

— А рыба? — удивился Габриэлян.

— На рыбу снасть нужна, а лягушек бери просто в кепку… Я не о том, Вадим. Вольта и Гальвани ставили свои опыты сколько, триста лет назад? Тогда это было важное открытие. Тогда никто не знал, что по нашим нервам, как по проводам, идет ток. Сейчас нет смысла убивать лягушку, чтобы подтвердить это открытие. Если ради чего-то и стоит отнимать жизнь, даже у лягушки — то ради чего-то совсем нового и очень-очень важного.

— Или чтобы съесть?

— Или чтобы съесть. Если уж совсем больше нечего.

— Давай этих лягушек съедим? Ну, чтоб не зря.

Отец покачал головой.

— Я их уже в реку выбросил. Сом их съест.

— В Истре водится сом?

— Должен. Дно илистое, вода чистая… отчего бы там не водиться сому?

«Я без голоса» — предупредил сразу. Дознаваться, почему, не стали: без голоса так без голоса.

— Ты где был? — спросил Панда.

«Диплом писал».

— А, замучен тяжелым реалом… И как?

«Сдал».

— Ну молодца.

В приватном окошке нарисовалась Миртл.

«Как дед?»

«Стабильно плохо».

Она одна из всей группы знала правду. Габриэлян не скрывал информацию от… слово «любовница» неточно описывало их отношения. Как и «приятельница», «однокашница», «подруга», «секс-партнерка», «соклановка»… Ничего из этого и все понемногу. Главным чувством к ней было чувство благодарности. За то, что стала проводником в мир секса и в мир «Эффекта Допплера». В этой полусказочной космоопере он за год приобрел, кажется, больше социальных навыков, чем за все время школы и университета. Возможно, дело было в том, что его не видели в лицо, слышали только голос.

«Эффект Допплера» оказался отличным способом коротать ночные дежурства, когда дед уже слег, но еще не пошел вразнос. Потом начался диплом, тут Габриэлян не врал согильдяям. Ну, почти не врал: можно было бы и с дипломом продолжать играть, но дед начал давать джазу, и, вынужденно бросив партию в разгар боя, Габриэлян решил больше не подставлять товарищей.

«Ты сегодня играешь?»

«Мне нужно пробдеть эту ночь. Но я могу вылететь в любой момент, так что скажи, стоит ли?»

«Ты же сказал стабильно плохо».

«Стабильность — понятие относительное».

«Мы идем в рейд на Фомальгаут. Ты по шмоту слабей, чем нужно, но диверсант нам бы пригодился».

И они пошли в рейд на Фомальгаут.

…Габриэлян не сердился на деда за побои. Ни за те, первые, ни за те, что были потом, когда Габриэлян, по мнению деда, терял берега. Дед не бил зря, он, как вычислил Габриэлян, наказывал за проявления жестокости — или того, что он принимал за жестокость. В общем, всякий раз, когда внуку надо было внушить, что «другому тоже больно». Дед не понимал (а Габриэлян уже в семь понял: бесполезно объяснять), что жестокость в общем смысле этого слова внуку совершенно чужда. Он не испытывал от причинения боли другим ничего. Ну, почти ничего. Иногда — удовлетворение от правильно решенной задачи. В этих случаях дедовская трость была одним из «дано». Цена за верный ответ. Напрягаясь и вздрагивая под ударами, он тихо радовался: сошлось. Немного позже сообразил, что нужно кричать или хотя бы стонать, чтоб дед ничего не сломал. А то он один раз руку сломал, потом пришлось носить лубок и, что всего хуже, унизительно врать, что упал с лестницы.

Не так уж часто это случалось, надо отдать деду должное. Раза два в год, не чаще. У Габриэляна как раз дошли рук до «Детства» Горького и «Нахаленка» Шолохова, и он надолго сделал ошибочный вывод, точнее, два: а) бить внуков — это такая особая прерогатива дедов; б) Георгий Георгиевич Савишников еще так ничего себе, бывает гораздо хуже.

Искренне веря, что так поступают все деды со всеми внуками, он чуть не завалил старика. Просто поделился с кем-то в младшей школе, думая, что так у всех. Потом сам же и выкручивался перед учителями и ювеналами: хи-хи, ха-ха, пошутил. Вычитал в книжках, показалось интересно.

По счастью, это было как раз в момент длинного перерыва между порками. Никаких следов, конечно, не нашли, Габриэлян подпустил книжности, дед сказал, что внук фантазирует, так что поверили, только назначили мониторинг на полгода. Ничего, оба выдержали без труда, ни Габриэлян ничего не отчебучивал, ни деду его наказывать не приходилось.

Кстати, за этот случайный стук тоже не наказал. Просто объяснил, что Габриэляна заберут у деда и отдадут фостерам. И тогда пиши пропало квартира, замечательная квартира с прохладными каньонами коридоров, где книжные полки в потолок и старинные странные вещи по антресолям. Пиратские сокровища, сундук буканьера Томаса Хаттера.

— Деда, это что?

— М-м, кажется, лампа. Радиолампа.

Все, дальше можно не объяснять. Габриэлян садился на пол с планшеткой, выходил в поиск, через десять минут уже знал, что у него в руке не просто лампа, а миниатюрный высокочастотный стержневый пентод.

К сожалению, годный только на то, чтобы привязать его на шнурок и носить на шее, а во дворе всем рассказывать, что это монитор, через который все видят наблюдатели, а сам он — пришелец из более развитой цивилизации, который должен разведать, как живут земляне, вернуться и доложить.

Это было вранье, за которое взрослые не наказывают. Фантазия, а не вранье. Детям положено фантазировать. Это нормально.

Правда, во дворе почему-то не оценили. Странно. В книгах такие игры все дружно подхватывали. Мир изменился? Или он неправильно фантазирует?

Наказывали дети. Презрением, отчуждением, жуками за шиворот и снежками в лицо.

Осколки высокочастотного стержневого пентода врач вынимал из кожи на груди маленьким пинцетом.

— Что ж ты не дрался? — спросил дед. — Когда не надо, дух из одноклассника вышибаешь, а когда надо — толстовствуешь.

— Откуда же я знал, что надо.

— Их было трое, они тебя били. Значит, надо. Только не как в прошлый раз, ногами по голове. Не как этот твой… Эндер. А так, одному в нос, другому в глаз, третьему в ухо, для порядка.

— Но ведь тогда меня все равно побили бы. Тут только вырубать по очереди…

Дед резко останавливается, дергает за руку. Нагибается, смотрит в глаза.

— Никаких вырубать. Никаких по очереди. Дети дерутся не так.

…Кто бы еще рассказал, как дерутся дети?

Кто бы еще научил тому вранью, за которое уже наказывают?

Кто бы еще наказывал за это вранье?

Другим взрослым врать можно. Деду — никогда.

И ведь он довольно долго верил, что именно ему Габриэлян не врет. Одному в целом свете.

Откуда у бывшего генерального прокурора, депутата Московского Совета, столько наивности?

…Сначала он научился существовать в этой слепой зоне деда. Потом, довольно быстро, открыл такие слепые зоны у других людей. Увидел, где они перекрывают друг друга, усвоил навык скользить в тенях.

Как и для чего дерутся дети — было в общем понятно из книг.

То есть, было понятно, что дети — идиоты, которые дерутся просто так. Одноклассники и дворовая группировка производили такое же впечатление.

Метод Эндера из книги — сосредоточить все усилия на одном из противников, запинать его в нокаут, активно используя «нечестные» приемы и подручные средства, — оказался очень эффективным. Правда, дед как раз после этого и сломал ему руку. Нечаянно, перестарался. Но дело того стоило, в гимназии от Габриэляна отстали навсегда.

Во дворе пришлось находить баланс методом тыка: избивать в кровь и мясо, значит, нельзя, позволять себя бить — тоже нельзя, оставалась вот эта бессмысленная на первый взгляд возня в кустах, «для порядка», как это называл дед.

Неожиданно оказалось, что смысл есть: его почему-то начали принимать.

Разбил пару носов, успешно мимикрировал.

Обалдел знаниями.

Буквально обалдел. Натренировался в нужный момент тупеть, снижать кругозор, как бы ладони складывать над глазами в плотный козырек, и воображать, что ты в арке. Только мысленно.

— Панда берет босса, Закс, я, Силь и Бекар по королеве работаем. Зоран, ты держишь Панду. Смит, Ботан и Ашанти по мелкой шушере…

Это говорилось для Габриэляна, он один не знал диспозиции. Остальные брали королеву фириморов, локального босса, раз уже в четвертый. Первые три раза группа вайпалась, то есть, погибала всем составом.

Миртл командовала уверенно и толково. Вот Панда помчался к боссу, здоровенный танк в тяжелой силовой броне, с многозарядным лазганом наперевес. Зоран, хил, за ним; Миртл и трое других дамагеров принялись вести по боссу снайперский огонь, меняя укрытия.

Жирненький босс, лиловый: фиримора, матка вражеских инсектоидов, королева. И на месте не сидит, как можно ожидать от матки, весьма резвенько перемещается с позиции на позицию. И выпускает время от времени инсектоидов-солдатиков, плюющихся кислотой и кусающихся отравленными жвалами. Только успевай отстреливать, защищая хила и не давая зайти ДД-шникам в тыл.

Когда услышал хрип, сначала подумал, что это фиримора. Они именно таким хрипом реагировали на ранения.

Стоп, не то ухо. Наушник в другом.

Включил умение «аура боли» и встал из-за машины. «Аура боли» прибавляла всем согильдяям, кто попадал в радиус, дополнительные очки жизни по мере того, как его персонаж эти очки терял. Партия продержится на пятнадцать секунд дольше. Повезет — так и все двадцать.

Полезная абилка «мученик», хорошо, что взял.

Дед хрипел, пальцы слабо шарили по покрывалу.

— Са-а-а… са-а-а… ш-х-ха…

— Я здесь. Пить? Укол?

— Ша-а-а… Ш-ш-ш… с-са…

Звук и запах ответили на вопрос. Габриэлян достал чистый подгузник, пачку салфеток, откинул простынь. Движения, заученные до автоматизма, не отвлекали от мыслей. Мысли все еще были в рейде.

…Впервые меняя деду подгузник, Габриэлян удивился тактико-техническим характеристикам прародителя. По поведению генерала Савишникова можно было подумать, что орудие у него по меньшей мере корабельное. Не какая-то там сорокапятка, а главный калибр. Оказалось — нет. Впрочем, самцы горилл тоже весьма доминантны и при этом мелкокалиберны. Они не конкурируют спермой. Исключительно мышцами и челюстями. Сильнейший остается безраздельным хозяином гарема, самкам просто не с чем сравнивать.

Дед, без сомнения, был доминирующим среброспинным самцом. Во всяком случае, из своей мелкашки он четыре раза попал в яблочко. Саша умер молодым, мама погибла вместе с папой, тётя Тоня умерла от рака, когда Габриэляну было девять, тётя Раиса вышла замуж за афроамериканца и дед вычеркнул ее из семейных списков и вырезал из всех альбомов.

Расизм деда стал в свое время таким же неожиданным открытием для Габриэляна, как для Скаут — расизм Аттикуса. Хотя дед совершенно ничем не напоминал Аттикуса, разве что специальностью.

Узнав от Лямзиной, уже почти взрослым, о существовании американской тётки и о причинах ее превращения в «нелицо», Габриэлян удивился. Он уже почти всё понимал про деда, но считал его выше дурацких предрассудков.

Осознав, что дед, работавший под началом высоких господ, органически нуждался в том, чтобы считать кого-то ниже себя, разочаровался ничуть не меньше, чем Скаут.

Выяснять отношения, конечно, не стал. Зачем?

Может, босса шлепнут раньше, чем его перса, и тогда рейд не пропал…

Нет, все-таки пропал. Дед продолжал хрипеть и стонать.

Габриэлян выбросил грязный подгузник и салфетки, тщательно вымыл руки, протер дезинфектантом, зарядил инъектор нарбутолом.

«Щча-а-ательно» выпустил из инъектора воздух…

В вену попал с первого раза, надо же.

Набрал номер «скорой помощи» и вернулся к терминалу. Дед продолжал хрипеть, но тут уж ничего не поделаешь, нарбутол или подействует, или нет.

Как ни удивительно, но рейд устоял. Ребята завалили фиримору и даже не дали подохнуть Габриэлянову персу.

«Как дед?» — спросила в приватном окошке Миртл.

«Стабильно плохо. Спасибо, что перса не уронили».

«Всегда пожалуйста».

Дальше были довольно унылые коридоры, в которых копошились единичные инсектоиды. А после них — вентиляционная шахта, где этих тварей было просто несчитано, всех разновидностей — и «скакуны», и «боксеры», и уже знакомые кислотники. Трэш, «3872 орка». Не сразу и поймешь, как их берут, и, наверное, весь бы рейд полег там, но Панда заранее просмотрел проходилку и рассказал, что в шахте четыре турели, до них нужно добраться и активировать по очереди, и кому это делать, как не диверсанту?

Полезли вместе с Ашанти. Габриэлян играл человеком, в гибкости уступал веганской белой ящерице, так что полез к нижним турелям.

Тут-то его и накрыло. Не инсектоиды, звонок в дверь. «Скорая».

Габриэлян поставил турель на автоматический отстрел врага, снова включил «ауру боли», бросил в привате Миртл «труба зовет» и пошел открывать дверь.

Дед продолжал стонать.

— Когда вы ввели морфин?

— Полтора… почти два часа назад.

— Больше ничего не вводили?

— Нарбутол, сорок минут.

Врач убрала ампулу обратно в кофр.

— Извините. Сердце у него уже сдает… Дыхание сильно угнетено. Вторая инъекция сейчас может его просто убить.

Габриэлян видел по ее лицу, что ирония ситуации понятна ей полностью.

— Сколько он проживет, если вы ее не сделаете?

— Часа два, может, три. До утра, не дольше.

— И все это время будет страдать?

— Он не страдает, — сказала врач. — То, что он стонет… это рефлексы.

Дед издал особенно мучительный стон, в подгузнике снова забулькало. Запах пошел такой, будто дед разлагался заживо и извергал продукты распада.

— Вы уверены, что ему не больно? — «Ну и паскудная же у меня усмешка. Ну и паскудная же у меня рожа. Ну и паскудно же я щурю глаза…»

— Может, и больно. Но он не страдает. Лобные доли отключены, страдать нечему.

Габриэлян продолжал смотреть ей в глаза и усмехаться молча.

— Ша-а-а-ша-а… — прохрипел дед. — Са-а-а… ша…

— Я не имею права ввести ему эту дозу, — отрезала черноволосая врачебная дама.

— А если я дам расписку? Или — что я должен сделать?

Врач вздохнула, постучала стилом по планшету.

— Он подписывал отказ от эвтаназии?

— Да, — сказал Габриэлян.

— Значит, я не могу ни сделать укол милосердия, ни вызвать из Мортуария дежурную бригаду. Извините. Мне очень жаль.

Ристкомм на ее руке пропел сигнал.

— Простите, у меня вызов. Держитесь, Саша.

— Я Вадим, — зачем-то сказал Габриэлян. — Вадим Арович Габриэлян. Саша — это его старший сын.

— А вы младший?

— Я внук.

Она протянула заполненный формуляр, он расписался.

— Держитесь, — вышла в прихожую.

Габриэлян закрыл за ней дверь и пошел за чистым подгузником, содрогаясь от беззвучного смеха.

То, что вышло из деда, оказалось грязно-желтой пеной. Невероятно смрадной. Метастазы добрались до кишечника? Или…? Да какая разница, к черту.

— Человек, — сказал он вслух, — проходит свой путь от грязной пеленки до смрадного савана.

Вытер сморщенный зад, протер складки в паху, стер пенистую дрянь с мизерного члена и жалких мудей, сменил подгузник… и тут дед выдал вторую порцию.

Габриэлян осел на пол. Даже фейспалм не сделаешь, обе руки в смердящей жиже.

— Дед, ты в курсе, что злостно нарушаешь закон сохранения вещества?

Дед шутку не оценил. С чувством юмора у него всегда было так себе.

— Не ори. Будешь так орать, твой малолетний гений нас услышит.

— Пусть слышит. Пусть знает. Пора.

— А не боишься, что он, когда вырастет, наплюет тебе в лицо?

— Если он будет стоить своей соли — обязательно наплюет. Всему нашему поколению. Заслужили.

Дед и Борис Аркадьевич. Старый университетский друг, щелкает память, ушел в адвокатуру, потом в аппарат. Юротдел Моссовета.

— Браво, Гоша, — женский голос, декоративные аплодисменты. Этого не может быть, но кажется, что ноготки тихонечко постукивают один о другой. Габриэлян не видит ее, но знает, что это Елена Юрьевна, бывшая сотрудница деда и начальница отца. Сейчас — высокая госпожа.

Он боялся высоких господ почти до обморока. После того, как они убили папу и маму. Вот ничего не боялся, а их — да. Пока не умерла тётя. Сразу — как отрезало. Сразу понял, что так, как мама с папой — все равно лучше, чем…

Но Елена Юрьевна, «баба Лена» — она же совсем другое?

Почему же тогда подводит живот?

Потому что она слышит.

Она знает, что он не спит.

Она говорит почти для него.

— Браво. Только белой тоги не хватает. Как будто ты не вместе с нами… заслуживал.

— Я, дорогие мои, голосовал против продления Меморандума Сантаны. Я во весь голос кричал, что коготок увяз — всей птичке пропасть, через два поколения мы сами не сможем отвыкнуть от этого… симбиоза. Тем паче они. Вы. Вот скажи, дорогая моя, если благодарное человечество через пятьдесят лет все-таки отрастит позвоночник и скажет: вы не нужны — ты что, пожмешь плечами и выпустишь себе в голову серебряную пулю?

— Возможно, раньше. Если Рождественский не возьмется за ум. Себе или ему. Вот, кстати, почему нет смысла бояться стагнации, стеклянного потолка. Старики идут вразнос, у большинства верхний предел — сто двадцать лет. Потом старшего нужно устранять. Из санитарных соображений.

— Это Никпалыч тебе напел? Кстати, а кой ему годик от Причастия?

— Девяносто восьмой миновал. Но он исключение. Он, Волков, Уэмура, Литтенхайм…

— Помилуй, Уэмура-то исключение? — Аркадий Борисович даже подвизгнул слегка. — Да он никуда не скатится только потому, что он уже ко всем стучит снизу. Ты знаешь, что за порядки у него в аппарате?

— Порядки как раз такие, каких можно ожидать от ровесника князя Игоря. Но он исключение из исключений. Когда-нибудь и до него доберутся. Я о другом: система самоочищается, это неизбежно.

— То есть, раз в сто лет вы будете отстреливать слишком зажравшихся? — если бы дед брызнул слюной, она проела бы ковер, паркет и переборку. Но дед никогда слюной не брызгал.

— Прости, друг, но какое отношение это имеет к вашей лоббистской группировке? — забулькало, запахло коньяком. — Нет, в твоем зяте определенно было что-то. Это ведь он собрал тебе погребок?

— Я и без хачиков разбираюсь в коньяке.

— Не нужно так, — холодно бросила «баба Лена». — Я знаю, что ты чувствовал к Аре, но так — не нужно.

— А что до моей лоббистской группировки, — дед словно не заметил ее слов, — то я просто играю на стороне людей и делаю для них, что могу. Почему должны умирать те, кто этого не хочет? Молодые, здоровые, полные жизни? Преступники не могут закрыть всех потребностей. Ведь штат одной только вашей санитарной службы за последние годы вырос в полтора раза.

Вот теперь уже один только голос деда проедал дыры в паркете.

— Самоубийцы и смертельно больные дыру тем более не закроют, — ответствовала Елена Юрьевна. — Тебе статистику показать?

— Да господи боже мой! Даже если один человек, один, который хочет жить, сможет жить, а тот, кто хочет умереть, сможет уйти без мучений — уже тогда дело того стоит!

— Штат, — сказал Аркадий Борисович. — Финансирование. Перспектива. Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, — дед сделал несколько размашистых шагов по комнате и распахнул двери в коридор. — Вылезай, юный конспиратор. Чего встал среди ночи?

— В туалет.

— И что ты успел услышать? — поинтересовалась Елена Юрьевна.

Вот не надо так, подумал он. Быть вот такой доброй, чтоб я прямо чувствовал тепло, не надо.

— Что вы собираетесь лоббировать открытие в Москве и области спецучреждений под названием Мортуарии. Об этом в новостях сказали.

— А суть? — Аркадий Борисович поиграл коньяком в стакане.

— Помощь ЛИФ при ассистированном самоубийстве, — эта бумага лежала у деда на столе, он ее не прятал — значит, читать можно?

— Ты хоть знаешь, что такое «лоббировать»?

«Это то, чем ты занимаешься сейчас. И в другие дни, когда к тебе ходят в этот кабинет и пьют коньяк. И когда ты ходишь в рестораны и в баню…»

— Бить по лбу, пока с тобой не согласятся.

Аркадий Борисович хрюкнул в стакан.

— Ну, можно и так сказать.

— Ты бы лучше спросил его, что такое ассистированное самоубийство, — пробормотал дед.

— Это когда человек сам не может убить себя, и ему кто-то помогает, — он постарался сделать невинные глаза.

— А как именно будут помогать в Мортуариях, догадываешься? — склонила голову «баба Лена».

— Конечно. Вам же кушать хочется. А если убивать полезных людей, ну, таких, как папа с мамой, это же будет плохо для всего общества.

— Ты в туалет хотел? — оборвал дед. — Так чего стоишь, иди.

— Дед, а, дед, — Габриэлян сел на край кровати, свесив уставшие, все в белых цыпках от перекиси водорода, руки. — Вот скажи мне, отчего ты не захотел воспользоваться замечательным сервисом, который сам же так усиленно продвигал? Нет, я не жалуюсь, я многому научился, но что было у тебя в голове, когда ты решил выбрать эти мучения? Неужели только метастазы? Или ты такой ценой хотел себе доказать, что я все-таки садист?

Бесполезно. Глаза деда подернулись мутью, в них не было ни градуса смысла, никаких признаков того, что за этими тусклыми зрачками когда-то жил разум. Полный распад. Если ты хотел ответов на вопросы, ты опоздал.

Дед стонал часто и прерывисто, с каждым выдохом. Глаза закатились. В углах губ желтел налет подсохшей слюны. Пальцы уже не комкали одеяло, только слегка по нему скребли. Лицо просело, как весенний сугроб. В его мертвенной желтизне не было уже ничего от иконописного золота. Наверное, так действовал искусственный свет.

Габриэлян встал, подошел к ночному окну. Даже неспящая Москва должна иногда отдыхать; большинство окон в погасло. Впрочем, из кухни открывался вид на правительственные учреждения, там окна горели. Из многочисленных книг с антресолей Габриэлян знал, что у Сталина была привычка работать по ночам, и эту привычку вынуждены были усвоить себе все министры, потому что Сам мог призвать в любое время суток. Сейчас эту моду заново ввели высокие господа: физиология. Дед тоже работал ночами, пока работал.

Просилось на язык что-то высокопарное, типа «уходит эпоха». Ну в самом деле, дед был человеком Реконструкции, типичным представителем поколения, зацепившего Полночь краем детства и навсегда пораженного страхом: никогда больше. Любой ценой.

Забавно, но в школе было не принято интересоваться ранним периодом Второй Империи и проводить параллели. Нет, никто не запрещал, просто не принято. Сталин? Да, неоднозначная фигура. Да, были репрессии, что-то там десятки тысяч человек, неизбежные издержки. Миллионы? Быть не может. Как можно репрессировать миллионы в стране, где еще жива память о революции? Ты что-то путаешь, Вадим. Твои источники преувеличивают. Знаешь, я хотел бы поговорить с твоим дедушкой.

Дед никогда не наказывал за споры с учителями. Наоборот, ему нравилось, когда Габриэлян оказывался прав. Да, это было именно так. Миллионы. Целые народы. Голод. Массовые расстрелы. Пытки. Нечеловеческие условия в местах лишения свободы. По большому счету, Холокост, меркнущий только в сравнении с Полночью. Вы не знали? Вы, учитель истории? Просто не хотели знать, я так думаю.

Если они и не соглашались, мало кто решался спорить с отставным генпрокурором.

Габриэлян только в старших классах понял, что так дед оправдывает себя.

Интересно, сколько лицензий на потребление заключенных и списков категории М подписал он сам? Вёл ли он статистику, хотя бы для себя? Ну, в принципе, можно копнуть, источники открыты, но зачем.

Интересно, как это происходило в других семьях? Самых обычных? Крошка-сын к отцу пришел и спросила кроха: как это получается, что нами командуют те, кто нас ест? Мне-то повезло, я как сын бордельмаман, которому не приходится задаваться вопросом «что такое секс». Это все происходило практически у меня на глазах. Они меньшее зло, потому что большее — мы. Мы едим друг друга. Мы доелись до Полночи.

Непривычная тишина. Стоны прекратились. Габриэлян не заметил, когда.

Лицо деда было совершенно холодным и неподвижным.

Габриэлян поднял его веко и включил прикроватный светильник. Зрачкового рефлекса не было.

Пульс не прощупывался.

Зеркало, поднесенное к губам, не помутнело.

Габриэлян выпрямился и сказал вслух:

— Вот когда я буду твою шейную машину вертеть.

Вернулся за терминал. Включил голосовой чат.

— Извини, что так резко ушел. Дед умер.

— И какой из него выпал лут? — спросил Панда.

Секунду спустя он сообразил, что ляпнул не то, а Габриэлян сообразил, что он в общем чате, а не на канале с Миртл.

— Ой, мужик, извини… у тебя, в смысле, по реалу дед умер?

— Да.

— Ять. Сочувствую.

Время было очень позднее, партия расползалась, на канале сидели всего пятеро, трепались, а не играли.

— Вы без меня не вайпнулись?

— Вайпнулись. Но не в туннеле, на следующем боссе. Завтра на него пойдем. Ты как, с нами?

— Нет, наверное, нет. Коронер, похороны, все это.

— Ты что, сам будешь всем заниматься?

— Да больше вроде некому.

— Невезуха.

— Я нужна? — спросила Миртл в привате.

— Нет. Пожалуй, нет. Пока.

— Пока.

Небо уже линяло, наступал ранний летний рассвет. Габриэлян набрал номер милиции и скорой. Вернулся за терминал. Открыл сайт Московского училища СБ. Заполнил форму.

Это, конечно, было только начало. Предстояло еще забрать из университета документы и сдать экзамены.

Что-то подсказывало, что главная сложность будет не здесь.

— Ты охренел? Тебе дают место в магистратуре. Сразу. Бесплатно.

— Теперь оно достанется тебе. Ты не рада?

— Я начинаю подозревать тебя в альтруизме.

— Мне просто не нужно это место.

— Тебе. С твоим «золотым дипломом». Куда ты хоть уходишь, если аспирантура МГУ тебя не нужна?

— В училище СБ.

— Шутку поняла. Смешно.

Габриэлян взял ее за руку — рыжую некрасивую девушку с резким чувством юмора. Почему-то казалось, что именно она должна понять.

— Я не шучу. Я бы сразу после школы пошел туда, но дед… короче, я дал ему слово, что пока он жив, я в СБ ни ногой.

…С похоронами оказалось на удивление мало хлопот. Погребальная служба все взяла на себя, Габриэлян только поставил несколько подписей. Церемония прощания состоялась утром в крематории, приехал Аркадий Борисович, и, как ни странно, Лямзина. Видимо, что-то у них с дедом было в молодые годы. От деда ощутимо пованивало, поэтому кругом тлели автоматические палочки. Лямзина обняла Габриэляна, Аркадий Борисович пожал ему руку. Пожатие было влажным, Габриэлян украдкой вытер ладонь о штаны.

Урну обещали выдать через два часа, как раз хватало времени съездить в универ и заполнить обходной лист. Там и встретил Миртл.

С ней он сошелся по одной причине: ей можно было не врать о себе.

— Ты реально спятил? Слушай, это же невозможно — защитить диплом по такой теме, а потом пойти в СБ!

— Почему? Я выбрал эту тему как раз потому, что знал: рано или поздно дед умрет и я пойду в СБ.

Она взялась за голову.

— Это ни на какой глобус не натянешь. Ты же вроде как умный, Габриэлян. Ты же видел своего деда. Ты должен соображать, что оттуда выходят полными моральными уродами.

— В том-то все и дело. Я уже полный моральный урод. Это и дает мне преимущества. Мне никогда не придется переступать через совесть, у меня ее нет. Я не испорчусь. Некуда. Я высокофункциональный социопат…

— Ты высокофункциональный долбоёб. Социопат убил бы деда, как только ему стало бы совсем неудобно совмещать это с дипломом. Или раньше.

— Я думал об этом каждый день. А когда приехал коронер, я понял, что это сошло бы мне с рук. Некриминальные трупы обследуют безалаберно. Надо будет этим заняться потом…

— Когда «потом»?

— Когда начну работать.

— Зачем тебе это, объясни? За-чем?

— Ну, ты читала мой диплом, читала курсовые… Я думал, ты понимаешь.

— А я думала, ты понимаешь. Изнутри там ничего нельзя изменить. Они тебя сожрут, переварят и то, что выйдет наружу, будет говном. Что бы ты себе ни думал.

— А кто я сейчас?

— Ты идиот! Гениальный идиот, которого уёбок-дед всю жизнь калечил и убеждал, что он чудовище. Чтобы оправдывать свой собственный садизм и воображать себя стражем чудовища.

Габриэлян улыбнулся. Да, в это было бы приятно поверить. Даже, наверное, полезно поверить, если бы он хотел стать человеком и жить человеческой жизнью. Может, так у него и получилось бы — со временем, при помощи терапевтов и хороших людей вроде Миртл.

Проблема в том, что жить человеческой жизнью означало однажды ответить на вопрос своего ребенка: «Папа, а как так вышло, что высоким господам можно есть людей?»

Он не собирался отвечать на этот вопрос.

— Габриэлян, если ты подашь документы в училище СБ, между нами все кончено.

— Да, наверное. Хорошо, что ты подняла этот вопрос. Мне нельзя будет с кем-то сближаться. Поэтому…

— Поэтому катись ты на хуй, Габриэлян! — Миртл резко развернулась и пошла прочь.

Он выдохнул. Ну… могло быть хуже.

Пройдя десять шагов, она развернулась и крикнула:

— И любовник ты просто отстойный!

А вот здесь ему стало смешно.

Content

Ольга Александровна Чигиринская
Rigor mortis
Рассказ