Игорь Ефимов

ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ

Но к нам идeт жестокая пора,

идeт пора безумного огня.

О, стилизованный галоп коня,

и пена по блестящим стременам,

и всадник Апокалипсиса — к нам!

Иосиф Бродский

Древний Рим в огне

Историки и политические философы, сравнивая законы различных государств, заслуженно отдают пальму первенства законодательству Римской республики. Уже первая конституция, принятая в 450 году до Р. Х. и получившая название «Законы двенадцати таблиц», позволила упорядочить взаимоотношения различных слоeв населения, в первую очередь — патрициев и плебеев. Но по прошествии восьмидесяти лет эти рамки стали тесны, и после долгой борьбы патриции уступили и согласились на принятие нового свода законов, выработанных двумя трибунами плебейского происхождения — Лицинием и Секстием (367 год). Далее следуют два века, заполненных победными войнами, расширением границ, ростом богатства.

Но в мировой истории успех не проходит безнаказанным. Часто победная нация оказывается лицом к лицу с теми самыми проблемами, с которыми не смогли справиться побеждeнные. Именно это случилось после окончательной победы Рима над Карфагеном в 146 году. Теперь под властью победителей оказались огромные территории в Северной Африке и Сицилии, на которых у карфагенян была успешно работавшая система сельского хозяйства, обслуживавшаяся трудом рабов. Эти земли сумели захватить римские богачи, и дешeвый хлеб хлынул в Италию. Римские крестьяне не могли конкурировать с этим потоком, они разорялись, бросали свои участки, убегали в города, где пополняли стремительно растущие ряды бедноты. Управлять этим новоявленным пролетариатом делалось всe труднее. Необходимы были законодательные реформы.

За эту работу взялись молодые политики, полные либерально-уравнительных идей и юношеской решительности, — братья Тиберий и Гай Гракхи. Тиберий был выбран на пост народного трибуна в 133 году до Р. Х. Он попытался изменить земельное законодательство, урезав гигантские латифундии до предельно допустимого размера в 333 акра, а освободившуюся землю разбить на участки по 20 акров и раздать беднякам, чтобы они трудились на них и уплачивали налог в государственную казну. Эта мера вызвала яростное сопротивление землевладельцев, сенаторов, патрициев. Начались уличные столкновения, в результате которых Тиберий был убит.[1]

Гай Гракх, заняв пост трибуна в 123 году, пытался продолжать реформы погибшего брата. Он действовал более осторожно и сумел завоевать поддержку армии, а также части всадников и патрициев. Но его попытка предоставить права римского гражданства жителям италийских городов и увеличить число сенаторов с трeхсот до шестисот оттолкнула от него многих сторонников. Снова политическая борьба переросла в уличную войну. Осознав неизбежность поражения, Гай покончил с собой. Победивший сенат присудил к смерти 3000 его сторонников.

Если в государстве начинались смуты, каким-то образом соседние народы ухитрялись узнавать об этом даже до эпохи радио и телеграфа очень скоро и смелее пересекали его границы. Думается, есть прямая связь между политическими бурями в Риме 120-х годов и начавшимися вскоре дерзкими вторжениями вражеских армий. Римские колонии в Африке подверглись в 115 году атаке нумидийцев, возглавляемых царeм Югуртой. В 113-м вторгшиеся с севера кимвры разбили римскую армию в битве при Норике. На восточных границах активизировались парфяне. В Сицилии восставшие рабы разбивали римские войска, посылаемые на их подавление, раз за разом.[2]

Именно в противоборстве с этими вторжениями выдвинулись два знаменитых римских полководца: Гай Марий (156—86 до Р. Х.) и Корнелий Сулла (138—78). Они оба воевали с Югуртой в Африке, и победа над ним принесла Марию первый триумф. Эти победы прославили его настолько, что, в нарушение всех традиций, римляне избирали его консулом семь раз. Но даже гениальному полководцу было не по силам разрешить глубинные политические конфликты, вызревавшие в государстве десятилетиями.

В значительной мере победы Мария оказались возможны потому, что под давлением военной необходимости сенат согласился на предложенные им реформы. Раньше в армии могли служить только римляне, владевшие какой-то собственностью. Но число таких граждан катастрофически уменьшалось. Марию разрешено было вербовать безземельную бедноту за плату и за обещание земельных наделов после конца службы. Он тренировал их неустанно, заботился о них, вeл от победы к победе. Эта армия сражалась не за Римскую республику, а за своего полководца. Именно с нею он смог разбить сначала огромное войско кимвров, вторгшихся в Италию с запада (102 до Р. Х.), а потом и тевтонов, вторгшихся с севера через Альпы (101 год).[3]

Увы, вскоре воинам Мария пришлось обагрить свои мечи в крови соотечественников. В девяностые годы началось восстание италийских городов, жители которых требовали полного римского гражданства. Они образовали собственную федерацию со столицей в Корфинуме, создали свой сенат из 500 человек и вели с Римом в течение трeх лет упорную гражданскую войну, которая унесла 300 тысяч жизней.[4]

Новый порядок набора в римскую армию в корне менял природу исполнительной власти в республике. Раньше сенат и народное собрание решали, кто из двух избранных консулов поведeт войска на войну, и через год командование переходило к новым народным избранникам. Теперь же роль главнокомандующего делалась ключевой. Та партия, которой удавалось провести своего ставленника на этот пост, получала решительный перевес. В 89 году возникла необходимость отправить армию в Малую Азию для войны с парфянским царeм Митридатом. Кто поведeт еe — ставленник патрициата Сулла или ставленник плебса Марий?

Сулла, избранный вторым консулом, уже находился в армейском лагере и готовил солдат к походу. Но в это время партия популяров в Риме сумела добиться в сенате назначения Мария на пост главнокомандующего. Два трибуна были посланы в лагерь с соответствующими распоряжениями. «Солдаты встретили их градом камней. Марий, узнав о гибели посланных, начал убивать сторонников Суллы в Риме и конфисковывать их имущество. Оптиматы в панике бежали из города, а армия подошла к воротам».[5] Силы были неравны, армия ворвалась в город, Марию с трудом удалось бежать.

Война между популярами и оптиматами длилась с переменным успехом шесть лет. В 86 году (до Р. Х.) Марий умер, и его место занял его сын — Марий-младший. Только в 82 году Сулле удалось добиться окончательной победы, после чего он вошeл в Рим и объявил себя диктатором. Началась расправа с популярами при помощи проскрипционных списков.

«Тот, кто пытался укрывать попавших в проскрипции, наказывался смертью, даже если это был брат, сын, или отец обречeнного. А тот, кто убивал такого, вознаграждался двумя талантами, даже если это был раб, убивший хозяина, или сын, убивший отца. Проскрипции действовали не только в Риме, но и во всей Италии. Людей убивали в объятиях их жeн, детей — в руках матерей. Попасть в проскрипции можно было не только за принадлежность к партии популяров, но чаще — за богатство. Даже сами убийцы сознавались, что „этот погиб из-за своего роскошного дома, этот — из-за чудесного сада, этот — из-за бассейна с горячей водой“».[6]

Для многих римлян вера в священность республиканских традиций заменяла религию. Возможно, ужасы правления Суллы возродили их отвращение к единовластию, и впоследствии это помогло Цицерону подавить заговор очередного честолюбца — Катилины (63–62). Однако внешние угрозы и внутренние потрясения вынуждали сенат и народное собрание снова и снова вручать верховную власть кому-то одному. В 52 году до Р. Х. такая власть была вручена полководцу Гнею Помпею, которого объявили «консулом без коллеги». Он возглавил армию оптиматов. Лидером популяров стал Юлий Цезарь, уже прославленный своими победами в Галлии, Германии, Британии. Начался второй период великой гражданской войны в Римской республике: Юлий Цезарь против Помпея и его сыновей (48–45).

Даже тот факт, что Помпей был женат на дочери Цезаря, не смог привести к примирению. Плутарх, вглядываясь в эту историческую драму, склонен объяснять еe исключительно ненасытимостью человеческого властолюбия и тщеславия. «Как слепа и как безумна душа человека, охваченная страстью! Если бы два соперника стремились только управлять и мирно наслаждаться тем, что они покорили мечом, весь мир не мог бы устоять перед ними. Если им не хватало трофеев и триумфов, война с парфянами и германцами могла бы доставить и то и другое. Ещe оставались незавоeванными Скифия и Индия, и покорение этих наций было бы окрашено благородным предлогом распространения цивилизации среди варваров. Кто мог бы противостоять семидесяти тысячам прекрасно вооружeнных римских воинов, под командой таких генералов, как Помпей и Цезарь?! Но вот они сошлись в смертельной схватке и не могут отказаться от неe ни ради благоденствия собственной страны, ни ради сохранения своей славы ни разу не побеждeнных».[7]

Решительное поражение Помпей потерпел в битве при Ферсале (лето 48 года до Р. Х., Греция). Победивший Цезарь был объявлен пожизненным диктатором. Но сторонники республики в сенате не могли смириться с этим. Они составили заговор, в результате которого Цезарь был убит в марте 44 года. Начался третий, заключительный период гражданской войны. Главными фигурами в нeм выступили сторонник Цезаря Антоний и молодой политик и военачальник Октавиан Август.

Убедившись в беспомощности республиканского правления, сенат в 43 году учредил правление трeх — триумвират. В него вошли Антоний, Октавиан и Лепидус. Для укрепления этого союза в 40 году году Антоний женился на сестре Октавиана. Однако в 36 году он так влюбился в Клеопатру, что бросил жену, оставил еe в Риме и сочетался браком с египетской царицей.[8]

Снова братоубийственные побоища прокатывались по территории всей страны: в Италии, Греции, Испании, Египте. Антоний явно превосходил своих противников личной отвагой и талантом полководца. Но похоже, что страстная влюблeнность в новую жену действительно сыграла роковую роль в его судьбе. В 31 году две огромные армии и два огромных флота сошлись на востоке Адриатического моря, вблизи мыса Акций. Генералы Антония советовали начать сражение на суше, где они были уверены в победе. Но Клеопатра настояла на том, чтобы главный удар по врагу был нанесeн на море. Еe корабли были крупнее — видимо, это внушало ей надежду на успех.

Однако на деле большие размеры кораблей уменьшали их манeвренность. Лeгкие и подвижные галеры Октавиана могли кружить вокруг них, по три-четыре на одного, приближаясь и удаляясь, осыпая стрелами, дротиками, горшками с зажигательной смесью. Исход битвы оставался ещe не решeнным, когда вдруг египетская флотилия покинула место сражения и вместе со своей царицей стала удаляться в южном направлении.

«Здесь Антоний, несомненно, показал, что он больше не обладал ни умом полководца, ни духом храброго человека, и вообще перестал подчиняться рассудку. Кто-то однажды сказал в шутку, что душа влюблeнного живeт в чужом теле; так и Антония влекла к себе женщина, как бы составлявшая с ним одно существо и двигавшаяся вместе с ним. Лишь только он заметил, что еe корабль удаляется, он забыл весь мир, предал тех, кто сражался и умирал за него, и последовал за ней на галере, оснащeнной пятью рядами вeсел. Он готов был всюду следовать за женщиной, которая успела завлечь его в гибельные сети и которой суждено было окончательно погубить его».[9]

Читатель, которому интересны подробности дальнейшей судьбы любовников, может снять с полки Шекспира и прочесть драму «Антоний и Клеопатра». Или посмотреть голливудский блокбастер «Клеопатра» (1964) с Ричардом Бартоном и Элизабет Тейлор в главных ролях. Плутарх сообщает, что египетская царица и еe возлюбленный, достигнув Александрии, провели там целый год, не столько готовясь к продолжению борьбы, сколько предаваясь веселью и развлечениям. Попутно Клеопатра занималась изучением разных ядов, испытывая их на приговорeнных к смерти. По еe наблюдениям, укус аспида действовал наиболее безболезненно, хотя и не очень быстро.

Когда армия Октавиана приблизилась к Александрии в 30 году до Р. Х., гражданская война уже перестала быть войной оптиматов с популярами. Все понимали, что вопрос лишь в том, кто из двух честолюбивых претендентов станет единовластным повелителем Рима, и армия Антония «проголосовала ногами»: не вступая в бой, перешла на сторону его противника. После этого Антоний покончил с собой, а вскоре его примеру последовала и Клеопатра.

29 год принято считать началом имперского периода римской истории. Августу Октавиану были вручены неограниченные полномочия, приравнивавшие его, по сути, к абсолютному монарху. После столетия гражданских раздоров страна смогла вернуться к созиданию. Строились храмы, акведуки, порты, дороги, упорядочивалось местное управление, создавалась постоянная армия, а также сеть государственных чиновников, служивших за плату. Эпоха Августа отмечена творчеством таких поэтов, как Вергилий, Гораций, Овидий, Тибулл, Проперций, историка Тита Ливия, созданием библиотек, покровительством наукам и искусствам, осуществлявшимся близким соратником императора Меценатом. Но наследники, всходившие на императорский трон в I веке до Р. Х., вскоре показали всему миру, как быстро власть одного может превратиться в разгул безжалостной тирании. Имена Калигулы, Нерона, Домициана сделались синонимами безграничного кровавого произвола.

Великий мятеж в Англии XVII века

Множество внутренних раздоров в различных государствах были окрашены этнической и религиозной враждой или социальными конфликтами. Договоримся впредь, что термином «гражданская война» мы будем обозначать лишь те исторические пожары, в которых народ раскалывался сверху донизу, когда во враждующих лагерях оказывались люди, принадлежавшие к одному и тому же сословию, говорившие на одном и том же языке, верующие в одного и того же Бога, равные по богатству и статусу, когда «брат поднимался на брата» часто в буквальном смысле. Именно это и произошло в Англии в середине XVII века, при власти династии Стюартов.

Мне довелось изучать этот исторический пожар в течение трeх лет, когда «Политиздат» заключил со мной договор на написание романа об активном участнике тех событий Джоне Лилберне для серии «Пламенные революционеры». Все мои выписки из документальных источников остались в России, поэтому я буду вынужден ссылаться только на страницы своего романа, вышедшего в 1977 году.[10]

Под властью первых двух Стюартов недовольство вызревало долго, растекалось по королевству, как болезнь или отрава растекается по жилам организма. Торговцы и сквайры втихую возмущались налогами, вводимыми королевским правительством без санкции парламента, а один из них, Джон Гемпден, даже отказался вносить налог на строительство флота («корабельные деньги») и заплатил за это заключением в тюрьму. Пуритане роптали против преследований, а проповедник Принн, не подчинившийся запрету на проповеди, заплатил за это не только тюрьмой, но и собственными ушами, которые были отсечены.

Знаменитый лидер парламента Джон Пим так охарактеризовал состояние английского королевства в конце 1630-х:

«Мистер спикер, за истекшие дни мы выслушали много речей, в которых бедственное состояние нашего несчастного королевства было представлено во всей ужасающей полноте. Мы слышали о произволе судей, о жестокости тюремщиков, о разорeнных семьях, об опустевших деревнях. Мы слышали о том, как незаконные монополии разрушают торговлю, как незаконные налоги служат обогащению бесчестных казнокрадов, как достойные люди вынуждены искать за морем спасения от произвола. Перед нами раскрылась та бездна, на грань которой была приведена наша Церковь в угоду тщеславию и корыстолюбию высокопоставленных прелатов».[11]

Не следует забывать, что в остальной Европе в эти же годы вовсю полыхала Тридцатилетняя война между католиками и протестантами. Миллионы людей показали, что они готовы идти на смерть за свою веру. Но король Карл Первый и его архиепископ Лод игнорировали этот грозный знак. В 1639 году королевское правительство утвердило новый молитвенник и отдало приказ, чтобы богослужения велись по нему не только в английских церквях, но и в шотландских. А к тому времени молитвенник, подготовленный проповедником Джоном Ноксом, за прошедшие восемь десятилетий сделался для шотландских христиан святыней. Они не могли смириться с таким покушением на свою веру и восстали.

Королевская армия двинулась на подавление бунта. Но похоже, что в еe рядах многие солдаты и офицеры сочувствовали восставшим. Знаменитый политик тех времeн Хайд-Кларендон, оставивший многотомную историю английской революции, так описал боевые действия лета 1640 года:

«Не успел ещe новый главнокомандующий, граф Страффорд, прибыть к армии в августе 1640 года, как она потерпела постыдное, непоправимое поражение под Ньюборном. Враг явился в том месте и в то время, где и когда его не ожидали, пересeк реку, достаточно глубокую, и двинулся вверх по склону холма, на гребне которого наша армия была выстроена в боевой готовности. Вопреки всем этим трудностям и невыгодам, не получив и не нанеся ни одного удара, противник обратил всю нашу армию в позорнейшее замешательство и бегство».[12]

Неудачная война настолько истощила казну, что королю пришлось снова созывать парламент, который он распустил весной 1640 года, и в этот раз съехавшиеся депутаты были настроены гораздо более решительно. Также и городской совет города Лондона принял сторону Вестминстера. Когда король попытался арестовать пятерых наиболее активных ораторов, совет укрыл их в ратуше. Вскоре под охраной городской милиции пятеро обвинeнных торжественно вернулись на свои места.

Теперь парламент перешeл в наступление. Он вынес постановление об аресте и предании суду главного министра короля графа Страффорда и архиепископа Кентерберийского Лода. Король какое-то время отказывался подписать смертный приговор, вынесенный графу судом, но в мае 1641 года вооружeнная толпа разъярeнных лондонцев осадила дворец Уайтхолл и грозила взять его штурмом. Под угрозой оказалась жизнь королевской семьи. Видимо, именно это заставило короля уступить.

Становилось ясно, что оставаться в столице, перешедшей на сторону взбунтовавшегося парламента, небезопасно. В начале 1642 года двор и королевская семья покинули еe и начали собирать своих сторонников в северных графствах. Однако мятежный дух проник уже и туда.

«23 апреля в сопровождении нескольких дворян король появился во главе небольшого отряда под стенами Гулля и потребовал впустить его. Но ворота оставались закрыты, а мосты подняты по приказу сэра Джона Готэма, члена палаты общин, которого парламент назначил быть комендантом этого города, содержавшего большие арсеналы. Сэр Джон Готэм вышел на стену и, опустившись на колени, просил короля не приказывать ему ничего такого, в чeм он вынужден был бы ему отказать в настоящее время; ибо он не может впустить Его Величество, не нарушив тем самым доверия парламента <…>. Король, получив отказ, пришeл в бешенство <…>. Тщетно прождав у стен города несколько часов, король объявил сэра Готэма изменником и вернулся ни с чем».[13]

Миллионы англичан вдруг оказались перед мучительным выбором: быть за короля или за парламент? Причeм на первых этапах противоборства даже и речи не было о свержении королевской власти. Короли правили страной уже несколько веков, даже в парламенте никто не заикался об отмене монархии. Ораторы призывали только к расширению прав законодательной ветви власти. Король не может по своему произволу собирать парламент, когда ему нужны новые налоги, и потом, получив требуемое, распускать, не удовлетворив никаких просьб и жалоб своих подданных. Однако Карлу Первому это представлялось недопустимым умалением его власти, и он решился на полный разрыв с мятежным Вестминстером.

«22 августа 1642 года королевский штандарт, призывающий всех вассалов на защиту своего государя, был поднят около шести часов вечера в Ноттингаме, при бурной штормовой погоде. Король в сопровождении небольшой свиты выехал на вершину занятого замком холма <…>. Вся церемония свелась единственно к барабанной дроби и звукам труб <…>. Ни один пехотный полк не был ещe набран, оружие и амуниция не были доставлены из Йорка <…>. Штандарт в ту же ночь сорвало штормом…»[14]

Первое крупное сражение произошло в октябре 1642 года близ местечка Эджхилл в графстве Уорвикшир. Обе армии продемонстрировали решимость и упорство, но исход битвы оставался неясен. Месяц спустя королевская армия попыталась с ходу взять Лондон, однако была отбита парламентскими полками и городским ополчением. Многим сторонникам парламента казалось, что дело всe ещe можно решить миром. Один из депутатов Палаты общин выступил с такой речью:

«Долго страшился я, что чаша ужасов, которая обошла на наших глазах все европейские народы, не минует и нас; вот она наконец между нами, и, может быть, нам суждено испить еe до дна, испить самую страшную горечь <…> в этой палате было сказано, что совесть обязывает нас не оставлять без наказания невинно пролитой крови; но кто даст ответ за всю ту невинную кровь, которая потечeт, если мы не добудем мира, беотлагательно приступив к переговорам?»[15]

Однако все попытки переговоров оканчивались неудачей. Война растекалась по всей стране. Мелкие стычки, осады и штурмы отдельных городов перемежались крупными битвами: под Ньюбери (сентябрь 1642), под Марстон-Муром (июль 1644), под Нэзби (июль 1645). Впоследствии историкам-марксистам было нелегко вписывать эту смуту в схему противоборства классов, ибо против короля воевали многие видные представители знати: граф Эссекс, граф Манчестер, лорд Брук, лорд Ферфакс и другие.

В восточных графствах большого успеха добились подразделения парламентских войск, созданные Оливером Кромвелем. Их отличал высокий уровень религиозности и дисциплины, в их лагерях не случалось воровства, буйства, драк, божбы. Даже королевский канцлер Хайд-Кларендон отдавал должное этой «Армии нового образца»:

«С самого начала войны многими отмечалась разница между войсками короля и теми, что находились под командой Кромвеля. Хотя первый натиск королевской конницы бывал очень силeн и, как правило, прорывал ряды противников, кавалеристы так увлекались преследованием и грабежом, что их уже невозможно было собрать для новой атаки; в то время как эскадроны Кромвеля, независимо от того, побеждали они или были рассеяны, немедленно собирались снова и в боевом порядке ожидали новых приказов».[16]

Религиозная вражда играла огромную роль в этой войне, но она не сводилась к противоборству католиков с протестантами. Хотя королева была католичкой и большую поддержку королю оказывали ирландские католики, главным для короля оставалась его роль главы англиканской церкви, его право назначать и смещать епископов, быть верховным арбитром в вопросах вероисповедания. Среди сторонников парламента были пресвитериане, пуритане, индепенденты и множество представителей других ответвлений христианства, объединeнных только ненавистью к любой церковной иерархии. Когда войска короля потерпели поражение и сам он сдался в плен шотландцам (1646), борьба перешла в следующую стадию: пресвитериане, захватившие большинство в Палате общин, против индепендентов, доминировавших в созданной Кромвелем армии.

Боевые действия на время затихли, но смута продолжалась. Никто не знал, как управлять страной без короля, а о том, чтобы вернуть ему власть, не могло быть и речи. Возникает впечатление, что решение судить короля и предать его казни созрело в умах революционеров из желания достичь точки невозврата, обрести сплочeнность в беспрецедентном акте казни законного монарха.

«30 январа 1649 года под охраной полка пехоты король был доставлен из Сент-Джеймса в Уайтхолл. Его провели через банкетный зал дворца на эшафот, пристроенный вплотную к окну второго этажа, затянутый чeрной материей, где посредине уже стояла плаха, а на ней — приготовленный топор.

Король произнeс небольшую речь к сопровождавшим его, потом повернулся к палачу и сказал: „Я прочту короткую молитву, потом выброшу руки вперeд. Мои волосы не помешают вам?“ Палач попросил убрать их под шапочку. Король снял плащ, опустился пред плахой на колени и после короткой паузы дал условленный знак. Палач отсeк ему голову с одного удара».[17]

Англия превратилась в диктатуру, в которой вся власть сосредоточилась в руках одного человека — Оливера Кромвеля. Парламент — вернее то, что от него осталось после многих чисток и к чему прилипло название «огузок» (rump), — присвоил ему звание «лорд-протектор». Страстная религиозность победивших пуритан начала проявлять себя в мелочном надзоре за поведением людей в повседневной жизни. Были запрещены все любимые народом развлечения, от танцев и театра до петушиных боeв и ярмарочных увеселений. Любые украшения на одежде могли быть сорваны экзальтированными фанатиками. В Рождество солдаты обходили дома лондонцев и заглядывали в кастрюли, проверяя, не варится ли там мясо.

Уинстон Черчилль в своей книге так характеризует эпоху лорда-протектора:

«Диктатура Кромвеля сильно отличалась от диктатур, которые мы видим сегодня. Хотя на прессу была наложена цензура и роялистов притесняли, хотя на судей оказывали давление, голос республиканской оппозиции всегда был слышен. Не было попыток создать партию, подчинeнную диктатору. Частная собственность уважалась, и ни один человек не был брошен в тюрьму без суда. Веря, что евреи представляют собой ценный элемент общественной жизни, Кромвель разрешил им возвращаться в Англию после четырeхсотлетнего изгнания. Не было серьeзных преследований по религиозным мотивам, и даже католикам были оставлены многие свободы».[18]

Когда Кромвель умер в 1658 году, его сыновья, Ричард и Генри, попытались занять его место, но армия не поддержала их. После года закулисных переговоров между различными политическими и религиозными группировками страна решила вернуться к монархическому правлению, и изумлeнный Карл Второй Стюарт въехал в ликующий Лондон. Снова у власти оказались король, лорды, общины и епископы. Но это отнюдь не означало возврата к дореволюционному статус-кво. Новые английские короли прекрасно понимали, к чему могут привести попытки покушаться на власть и прерогативы парламента. Следующие сто лет английской истории были украшены ростом военной мощи, богатства, культуры. Новый кризис случился только тогда, когда законодательная ветвь власти — парламент — попыталась распространить своe право налогообложения и на тех подданных короны, которые не голосовали на выборах в Палату общин, — на жителей американских колоний.

Война Севера и Юга в Америке

Вплоть до наших дней, полтора столетия спустя, тема гражданской войны 1860–1865 годов остаeтся кровоточащей раной, отзывается болью в сердцах американцев и смятением в умах. Каждый год публикуются новые исторические исследования, новые романы и фильмы, поэмы и пьесы, пытающиеся проникнуть в тайну этой великой исторической трагедии. Кто виноват в ней? Была ли она неизбежна? Давала ли конституция американским штатам право на отделение? Было ли у президента право отдать приказ о вторжении в Южные штаты? Неужели белые южане шли на смерть только ради сохранения института рабовладения?

Избранный на пост президента Авраам Линкольн ещe не успел вступить в должность, не успел издать никаких указов, когда в Южных штатах начался гул возмущения, сводимый к простой формуле: «Пусть выборы президента показали волю большинства, но под властью такого большинства мы жить отказываемся». Многолетняя пропаганда аболиционистов в Северных штатах была пронизана презрением и ненавистью к защитникам такого бесчеловечного института как рабство, а рейд Джона Брауна, закончившийся кровопролитием, показал, что противники рабовладения не остановятся ни перед чем.

Гордые южане не были готовы мириться с таким отношением к себе. В их глазах идея дать свободу чeрным, когда они находились на таком уровне невежества и дикости, выглядела безумием. Они слишком хорошо помнили, с какой жестокостью расправлялись негры с белыми хозяевами, получив свободу на острове Святого Доминика (1791–1803), помнили и восстание Ната Тeрнера в 1831-м. Слухи о заговорах чeрных, о собираемых ими запасах оружия и пороха муссировались, расползались, обрастали красочными и пугающими домыслами.

Конечно, новоизбранный президент не мог бы сразу отменить рабство своей волей. Но федеральное правительство имело большой арсенал приeмов, которые можно было использовать для ослабления власти рабовладельцев. Оно могло отменить цензуру почтовых отправлений, введeнную южанами в своих штатах, после чего поток аболиционистской литературы хлынул бы в их города. Оно могло назначать на должности федеральных судей активных противников рабовладения. Оно могло отменить законы, разрешавшие охоту за рабами, убежавшими в Северные штаты.

Законодательное собрание Южной Каролины первым проголосовало за отделение от Союза уже в декабре 1860 года. В январе его примеру последовали собрания Миссисипи, Флориды, Алабамы, Джорджии, Луизианы, Техаса.[19] Конвенция, собравшаяся в Монтгомери (Алабама) 4 февраля 1861 года, объявила о создании нового государства: Конфедерации независимых Южных штатов, со своим конгрессом, президентом, конституцией. Эта конституция категорически запрещала конгрессу Конфедерации принимать какие-либо законы, направленные против института рабовладения или ограничивающие права рабовладельцев.[20]

Вирджиния некоторое время колебалась. Многие политики предпочли бы получить от Севера гарантии своих прав, статус автономного самоуправления. Генерал Джордж Пикет, вступивший в армию Конфедерации, писал своей возлюбленной: «Я всегда решительно возражал против распада Союза, но никогда не сомневался в нашем праве на отделение. Так нас учили все учебники в военной академии в Вест-Пойнте».[21]

В своей пропаганде южане уверяли, что конституция разрешает штатам выходить из Союза, что отделение произойдeт мирно и освободит Юг от политического и экономического доминирования Севера.

Линкольн оказался в крайне затруднительном положении. На территории отделившихся штатов находилось множество военных и гражданских учреждений, принадлежавших федеральному правительству. Военные форты, таможенные посты, почтовые и телеграфные отделения десятками переходили в распоряжение Конфедерации. Воспрепятствовать этому можно было только военным вмешательством. Однако для начала военных действий необходима была санкция Конгресса США, а по расписанию новый Конгресс должен был возобновить свою работу только в июле. В течение весны 1861 года правительство предпринимало судорожные усилия в поисках компромисса, вело переговоры с южанами, пыталось избежать войны.

Всe было тщетно.

12 апреля 1861 года береговые батареи Чарльстона (штат Южная Каролина) открыли огонь по форту Самтер, отказавшемуся перейти под власть Конфедерации и осаждeнному южанами. Это стало началом долгой кровопролитной войны, которой, казалось бы, никто не хотел, в возможность которой никто не верил. Обе стороны объявили призыв добровольцев на военную службу. Выпускники военной академии Вест-Пойнта должны были принять мучительное решение: на чьей стороне сражаться? Тем южанам, которые служили на Севере, правительство не препятствовало уволиться из армии и уехать на Юг, в родные штаты.

Выбор «на чьей стороне воевать?» не предопределялся местом рождения, родственными связями, уровнем богатства. Как и в религиозных войнах, людьми двигала вера — на этот раз вера в те или иные политические и моральные идеалы. «Семьи трагически раскалывались. Один сын сенатора Криттендена сражался за конфедератов в чине генерал-майора, другой, в таком же чине, — за Союз. Издатель аболиционистского журнала в Луисвиле, Джордж Прентис, имел двух сыновей, вступивших в армию южан. Три внука Генри Клэя записались в армию Союза, а четыре вступили в ряды конфедератов».[22]

Первая крупная битва произошла 21 июля в Вирджинии. Армию северян, двигавшуюся от Вашингтона в направлении Ричмонда, сопровождали сотни штатских джентльменов и дам, пожелавших увидеть своими глазами разгром бунтовщиков. Их ожиданиям не суждено было сбыться. После упорного сражения северяне в беспорядке отступили, увлекая с собой толпу перепуганных зрителей.

В XIX веке ещe не существовало такого понятия — «линия фронта». Большие армии и маленькие отряды перемещались на огромных территориях, нападали друг на друга, вступали в бой или осаждали города и форты. Генералам было нелегко координировать эти перемещения, нелегко оценивать правильно силы противника. Командовавший северянами генерал Макклеллан часто отказывался выполнять приказы президента о наступлении, заявляя, что силы противника превышают его вдвое. Проверить это было невозможно, и Линкольн долго не решался заменить нерешительного военачальника.

Уинстон Черчилль в своей книге отдаeт должное стратегическим талантам Макклеллана, но даже он признаeт, что во многих важных моментах войны тот проявлял непростительную нерешительность. Принадлежа к партии демократов, этот генерал очень дорожил еe поддержкой в Конгрессе. Любая военная неудача могла разрушить его планы занять президентское кресло в 1864 году. «Понимая, что каждая ошибка даст возможность политическим врагам пошатнуть его репутацию, он действовал с удвоенной осторожностью. Во время битвы при Харпер Ферри (сентябрь 1862) он потерял день и упустил возможность разбить армию генерала Ли».[23]

Политика постоянно вторгалась в военную стратегию. Демократическая партия составляла мощную оппозицию в Конгрессе США, военные поражения северян усиливали позиции того крыла демократов, которое призывало к мирным переговорам с Югом. В выборе генералов Линкольн не мог исходить только из их боевых качеств, ему приходилось считаться с тем, какую поддержку тот или другой имел на Капитолии и в прессе.

Весной 1862 года Конфедерация — впервые в истории США — приняла закон об обязательном призыве в армию мужчин от 18 до 35 лет. Год спустя северяне последовали их примеру. Обе стороны разрешали призванному нанять за деньги человека, который займeт его место в рядах сражающихся. Кроме того, у южан многие профессии освобождались от военной службы: школьные учителя, священники, аптекари, почтальоны, телеграфисты, сапожники, кузнецы, мельники и многие другие. Также освобождались плантаторы и их надсмотрщики — считалось, что они незаменимы в качестве полицейской силы, контролирующей три с половиной миллиона чeрных.[24]

Потери обеих сторон были ужасными, и они росли стремительно. Техническое оснащение армий использовало уже многие достижения индустриальной эры, а тактические приeмы всe ещe следовали образцам времeн войны за независимость. На поле боя солдаты перемещались густыми колоннами, никто и слыхом не слыхал о рассыпном строе. Такие колонны, попадая под огонь нарезных ружей и залпы картечи, теряли до половины своего состава.

Северяне превосходили южан численностью почти в четыре раза. Их экономическое и индустриальное превосходство было ещe более значительным. Пропаганда южан часто указывала на то, что их врагам помогали иностранные добровольцы. Современные историки считают, что в армии северян от 20 % до 25 % были люди, рождeнные вне США. Но и в армии южан служили полки, составленные из ирландцев, немцев, поляков.[25]

Конфедерация прилагала огромные усилия к тому, чтобы добиться дипломатического признания в Европе. Но никому за океаном не хотелось ссориться с могучей Америкой. Французский император Наполеон Третий попытался воспользоваться гражданской войной в США, чтобы подчинить себе Мексику и создать там монархию со своим ставленником на троне, но из этого ничего не вышло.

Война тянулась с переменным успехом, победы сменялись поражениями, Линкольн менял военачальников одного за другим, пока не остановился на генерале Улиссе Гранте. Президенту импонировало упорство этого полководца, стиль которого сравнивали с хваткой бульдога. Неудачи не расхолаживали его — он продолжал наступать, маневрировать, сражаться. Такими же свойствами обладал его друг и соратник, генерал Уильям Шерман. Именно Шерману в 1864 году было поручено выполнение смелого плана: повести армию в глубь вражеской территории с целью нанести как можно больший урон ресурсам, коммуникациям, промышленности противника.

Знаменитый марш-бросок Шермана через Теннеси, Алабаму, Джорджию, Южную Каролину сыграл ту же роль, какую в войнах XX века стала играть бомбардировочная авиация дальнего действия. Армия северян оставляла после себя пустыню. Мало того, что 40 тысяч солдат и офицеров снабжали себя, реквизируя у местного населения зерно, коров, овец, лошадей, мулов. Что нельзя было использовать — уничтожалось. Одновременно разрушались расположенные в важных стратегических пунктах укреплeнные здания, предприятия, железнодорожные станции и сама колея.

Безжалостность обеих сторон ярко воссоздана в американской литературе: поэма Винсента Бене «Тело Джона Брауна», роман Маргарет Митчелл «Унесeнные ветром», роман Эдгара Доктороу «Марш» и многие другие. Не имея достаточно сил, чтобы остановить продвижение армии Шермана, конфедераты стали зарывать в землю на пути движения северян самодельные мины, на которых подорвалось несколько солдат. Тогда Шерман распорядился вести перед колоннами группы пленных, которых заставляли кирками и лопатами откапывать мины. Конечно, некоторые гибли при этом, но обвинения в намеренной жестокости Шерман отметал, заявляя, что он просто спасает жизни своих солдат, а чужих он жалеть не обязан.

«Конец был близок. В 1865 году Шерман планировал подвергнуть Южную Каролину ещe более страшному опустошению, чем Джорджию. Ведь это был штат, который своей безрассудной дерзостью развязал войну, принeсшую столько страданий американскому народу. Некоторые министры в правительстве Линкольна предлагали разрушить Чарльстон до основания и символически посыпать развалины солью».[26]

Отчаянное положение южан вынудило их искать мира. Но в своих предложениях они говорили «о достижении мира между нашими двумя странами». Такая формула была абсолютно неприемлема для северян. Они четыре года сражались за сохранение Союза. В случае возвращения Южных штатов в Союз они обещали помощь в восстановлении разрушенного и амнистию участникам боевых действий. «О какой амнистии идeт речь?! — с возмущением воскликнул президент южан Джефферсон Дэвис. — Амнистировать можно преступников. Мы же сражались за свои законные права!»

Бои продолжались и в 1865 году, но силы были слишком неравными. В апреле Ричмонд пал, и Линкольн смог въехать в столицу врага. 9 апреля генерал южан Роберт Ли принял условия капитуляции, предложенные победоносным генералом Грантом. По этим условиям сдавшимся в плен конфедератам разрешено было вернуться в их дома, офицерам — даже с оружием. Грант разрешил побеждeнным сохранить лошадей и мулов, чтобы их можно было использовать для весенних посевов.[27]

14 апреля пуля убийцы оборвала жизнь президента Линкольна. Другой заговорщик сумел проникнуть в дом министра иностранных дел Уильяма Сьюарда и тяжело ранить его кинжалом. Уинстон Черчилль впоследствии писал, что все помыслы погибшего президента «были направлены на врачевание ран, нанесeнных его стране. Он обладал мудростью и силой духа, нужными для этого, а также огромным авторитетом. Другие могли пытаться имитировать его великодушие. Но только он смог бы удержать под контролем бушевание яростной политической вражды, которая неизбежно выплеснулась наружу».[28]

Гражданская война в России 1917-1921

Этот исторический пожар запечатлeн в воображении каждого россиянина сотнями и тысячами романов, кинофильмов, поэм, пьес, мемуаров, живописных полотен. В школьные и университетские программы были включены «Тихий Дон» Шолохова, «Хождение по мукам» и «Хлеб» Алексея Толстого, «Железный поток» Серафимовича, «Разгром» Фадеева, «Конармия» Бабеля и многое другое. После падения коммунизма стали доступны «Окаянные дни» Бунина, «Мои службы» Цветаевой, «Годы. Дни» Василия Шульгина, «Очерки русской смуты» Деникина, «Доктор Живаго» Пастернака, «Красное колесо» Солженицына, множество мемуаров русских эмигрантов. Всe это даeт мне право не касаться хронологической канвы событий, а сосредоточиться на внутренних коллизиях противоборства и главных векторах бушевавшей вражды.

В течение восьми месяцев нахождения у власти (март — октябрь 1917 года) Временное правительство во главе с Керенским стремительно теряло популярность. В глазах солдат его власть означала продолжение бойни под лозунгом «Война до победного конца!». В глазах офицеров это были безумцы, разрушившие армейскую дисциплину, выпустившие «Приказ № 1», позволявший рядовым привлекать к суду своих командиров и судить их. Для малых народов, мечтавших о независимости, министры, сидевшие в Зимнем дворце, были ничем не лучше царских министров. Для участников Корниловского мятежа (август — сентябрь 1917 года) социалист Керенский был ничем не лучше большевиков, которых он вооружил для защиты Петрограда от подступавшего Казачьего корпуса.

Поэтому Октябрьский переворот, устроенный большевиками под эгидой Съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, не вызвал серьeзного сопротивления. Многие в России возлагали надежды на приближавшиеся выборы в Учредительное собрание, которое должно было выработать конституционные основы нового государственного здания. Однако результаты этих выборов явидись шоком для культурного россиянина той поры. 41 % мандатов получили эсеры, то есть партия, двадцать лет занимавшаяся террором, требовавшая отмены частной собственности на землю и проведения множества реформ чисто социалистического толка. В союзе с другими малыми партиями эсеры легко могли стать доминирующей силой в Учредительном собрании. Поэтому разгон его, произведeнный большевиками в январе 1918 года, вызвал лишь слабые протесты в провинции и несколько демонстраций в столицах.

Задачей номер один для новых правителей России был выход из войны. Троцкий приехал в Брест-Литовск вести переговоры с представителями германского Генштаба о сепаратном мире. Подъезжая к городу, он мог увидеть своими глазами, что на русской стороне фронта окопы практически опустели — дезертирство было повальным. Тем не менее он дерзко выдвигал то одни, то другие условия, совершенно неприемлемые для немецкой стороны. Например, он требовал включить в договор пункт, запрещающий переброску германских войск с восточного фронта на западный. Конечно, немцы отказались.[29]

Переговоры закончились диковинным гибридом — «ни мира, ни войны». «Мы распускаем армию, но мирный договор не подписываем», — объявила большевистская делегация. В этом, конечно, был свой политико-пропагандный расчeт: солдатская масса, получив демобилизацию от новой власти, должна была сильно качнуться в еe сторону. Многие члены большевистского Политбюро также возлагали преувеличенные надежды на наступление мировой революции. Эти надежды подогревались большой стачкой в Австрии, усилением коммунистических движений в Финляндии, Венгрии, Баварии.

С другой стороны, государства Антанты, возмущенные выходом России из войны, начали отправку экспедиционных корпусов для свержения большевистского режима. В марте 1918 англичане высадились в Мурманске, в июне — в Архангельске, в апреле японские корабли вошли в гавань Владивостока, позднее французы оккупировали Одессу.[30] Одновременно из Сибири наступал легион, составленный из военнопленных чехов, который поддержал альтернативное правительство правых эсеров, обосновавшееся в Самаре. Создание Красной армии делалось срочно необходимым.

Ленин поручил эту задачу Льву Троцкому, и тот показал себя великолепным организатором. В середине лета 1918 года военные силы большевиков были ничтожны. Они могли рассчитывать на пять тысяч штыков в Петрограде и столько же в Москве, ставшей к тому времени столицей. Когда в июле вспыхнуло восстание левых эсеров, его удалось подавить лишь с помощью батальона латышских стрелков и нескольких рот венгерских революционеров, возглавляемых Белой Куном. Но из Сибири надвигались соединeнные силы чехов и Колчака, в конце лета они взяли Казань. Для отражения этой угрозы было необходимо возобновить мобилизацию.

Ключевым оказался вопрос: где взять командиров? Троцкий настаивал на том, чтобы привлекать бывших офицеров царской армии. Ему возражали Зиновьев и другие члены ЦК, включая Сталина. «Всегда будет угроза, что офицерьe для вида согласится, а при всяком удобном случае станет перебегать к врагу», — говорили они. Чтобы парировать эти возражения, Троцкий предложил проводить регистрацию членов семей мобилизованных офицеров. «Пусть знают, что в случае измены их родные будут сурово наказаны!»[31]

Для усиления контроля за командным составом Красной армии в каждое подразделение назначался комиссар из проверенных большевиков. Это двуначалие было чревато многочисленными конфликтами. Комиссар и командир могли по-разному оценивать военную ситуацию и настаивать на прямо противоположных тактических решениях. Тем не менее дисциплина в Красной армии заметно укреплялась, и осенью 1918 года Троцкий и Каменев могли докладывать о первых победах: наступление Колчака и чехов было остановлено, Казань отбита.[32]

Революция разрушила нормальную работу всех хозяйственных институтов в стране. Снабжение Красной армии и городского населения продовольствием осуществлялось путeм откровенного грабежа сельчан. В деревни рассылались вооружeнные продотряды, которые конфисковывали зерно, овощи, птицу, скот. Озлобленные крестьяне прятали свои запасы или убегали в партизанские отряды и в контрреволюционные формирования.

В 1919 году антибольшевистские армии набирали силу в виде трeх главных группировок, разделeнных тысячами километров и не имевших возможности эффективно координировать свои действия. Весной Колчак возобновил наступление с востока, из Сибири. Летом армия Деникина успешно продвигалась с юга на Москву. Осенью корпус под командованием генерала Юденича, наступавший с запада, почти достиг Петрограда. В какой-то момент положение большевиков казалось безнадeжным. Некоторые историки считают, что главным спасительным канатом для них явилась их политика и пропаганда в национальном вопросе.

Для малых народов бывшей Российской империи большевики с их интернационализмом олицетворяли надежду на изменение статуса зависимости и второсортности. Колчак в Сибири и Приуралье мог находить опору только в русском населении. Для татар, мордвинов, чувашей, башкир, удмуртов, калмыков он олицетворял возврат к доминированию великороссов. Деникин, наступая с юга на Москву, должен был постоянно отвлекать большие контингенты своей армии для отражения атак с запада, со стороны украинских националистов Петлюры и анархистов батьки Махно. Тыловой базой для войск Юденича служили Эстония и Латвия, которые видели в разгроме большевиков конец своим мечтам о независимости и не хотели поддерживать наступление белых на Петроград.

Командующие тремя армиями белых имели разные политические взгляды, но в одном они были единодушны и непоколебимы: цельность Российского государства должна остаться нерушимой. В 1920 году остатки южных белогвардейцев оказались заперты в Крыму. Они судорожно искали союзников для продолжения борьбы с большевиками. Летом генерал Врагнель получил известие о том, что поляки под командой Пилсудского успешно отбили красных под Варшавой, вошли в Украину, захватили Киев.[33] Он отправил в Варшаву послов с предложением военного союза. Но что же он предлагал главе практически уже независимого польского государства? Он обещал в случае победы над большевиками начать переговоры о предоставлении Польше большей автономии внутри Великой и Неделимой России.

Надежды малых народов на освобождение не были тщетными. После окончания Гражданской войны на карте появилось несколько новых независимых государств: Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша, ненадолго — Грузия. И всe же уместно задаться вопросом: почему белые армии, выиграв так много сражений в 1919 году, в итоге проиграли войну в 1920-м? Думается, что в дополнение к национальной политике большевиков ещe два фактора оказались решающими.

Первый: невероятная сплочeнность большевистской партии, превращeнной Лениным в чисто военную организацию. При наличии телеграфной, телефонной, а потом и радиосвязи, приказ, посланный из Москвы, достигал ячейки коммунистов в далeких провинциальных городах и выполнялся неукоснительно. Приказано Екатеринбургскому комитету ликвидировать царскую семью — и всех Романовых вместе с детьми ведут в подвал и расстреливают. Белые армии не имели такой централизованной связи, не могли синхронизировать свои действия, поэтому красным удалось разбить по отдельности Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля.

Второй: макиавеллевское искусство, с которым большевики сумели привлечь и использовать значительную часть профессионалов старого режима, как военных, так и штатских. В течение всего XIX века российская интеллигенция жадно впитывала идеи равноправия, идеализировала народную массу, зачитывалась Герценом, Чернышевским, Толстым, Некрасовым, Горьким. Поначалу многим казалось, что большевики и есть те долгожданные спасители народа от неравенства, гнeта, нищеты, несправедливости. Играя на этих чувствах, Троцкий сумел, вопреки противодействию многих членов ЦК, успешно завербовать в Красную армию около 30 тысяч бывших царских офицеров.[34]

Измены этих офицеров, конечно, имели место, но случались они не так часто, как повальное дезертирство рядовых. Реввоенсовет в июне 1919 года объявил амнистию тем, кто вернeтся в строй, и пригрозил суровыми наказаниями тем, кто попытается уклониться. Эти меры подействовали, и к концу года численность Красной армии достигла полутора миллиона бойцов.[35]

Страна была доведена до такого разорения четырeхлетней кровопролитной войной, что в 1921 году большевики были вынуждены пойти против своих идеологических догматов и разрешить половинчатое возвращение частной собственности и рынка. Введeнные правила Новой экономической политики (НЭП) способствовали возвращению товарооборота и производства, голод отступил. Люди вздохнули с облегчением и надеждой, возобновились дипломатические отношения с остальным миром. Мог ли кто-нибудь предвидеть тогда, каким адом коллективизации, раскулачивания, лагерей, террора обернeтся обещанный коммунистический рай?

По ком звонил колокол в Испании 1936–1939 годов?

Призрак коммунизма, бродивший по Европе и явивший себя Карлу Марксу в середине XIX века, после победы большевиков в Гражданской войне обрeл плоть. Миллионы людей в обоих полушариях увидели, что да — это возможно! Разрушить старый мир до основанья и устремиться к строительству нового мира. Каждый человек, чувствовавший себя обделeнным, готов был рвануться к забрезжившей мечте. Мираж коммунистического рая манил неудержимо, потому что давал надежду на утоление всех трeх главных страстей человека: жажды самоутверждения, жажды сплочения, жажды бессмертия. Революционная борьба обещала безграничные возможности самоутверждения в победах над «эксплуататорами и тиранами». Отмена собственности открывала сказочное счастье сплочения в абсолютном равенстве. Если коммунизм есть научно доказанное светлое будущее всего человечества, то, борясь за него, ты точно приобщаешься к чему-то бессмертному.

Весьма показателен тот факт, что всюду, где марксизм обретал силу, церковь подвергалась гонениям. Рай мог быть только один — либо коммунистический, либо христианский. Даже в таких традиционно католических странах, как Мексика и Испания, в 1930-х годах священнослужители подвергались жестоким преследованиям, арестам, конфискациям имущества почти в такой же мере, как и в СССР.

Борцам с коммунистическим интернационалом казалось, что это какая-то внешняя зараза, умело рассылаемая из Москвы кучкой заговорщиков-большевиков, засевших в Кремле. На самом деле коммунизм многим мерещился единственной гарантией от повторения ужасов Первой мировой войны и спасением от Великой депрессии. Жадность «буржуев» была объявлена главной причиной войн, поэтому прогнать их казалось путeм к миру во всeм мире. Испании суждено было стать первой в длинном ряду стран, последовавших примеру России и рухнувших в гражданскую войну между «буржуями» и марксистами всех мастей.

Вглядываясь в гражданские войны XVII–XIX веков, мы замечаем обязательный приток иностранных добровольцев в ряды сражавшихся по обе стороны фронта. Но никогда раньше это явление не было таким массовым, как это случилось на Пиренейском полуострове. Демократические страны заняли позицию невмешательства, Америка, Франция, Англия наложили запрет на импорт оружия в Испанию. Но они не могли удержать тысячи молодых людей, рвавшихся сражаться с теми врагами свободы, которые уже показали своe лицо: фашистами, нацистами, фалангистами.

Сумевшие добраться до Мадрида американцы дали своему батальону имя Линкольна, итальянцы — Гарибальди, французы — Андре Марти, немцы — Тельмана, балканские славяне — Димитрова.[36] Увы, молодые идеалисты оказались в траншеях бок о бок с коммунистами и анархистами, которые в середине 1930-х ещe умели прятать свою волчью суть под «человеческим лицом».

Лучше всего шок, пережитый бойцами интернациональных бригад, описан в книге Джорджа Оруэлла «Посвящается Каталонии». Также и в романе Хемингуэя «По ком звонит колокол» и в его же пьесе «Пятая колонна» испанская трагедия воссоздана ярко, незабываемо. Италия и Германия снабжали оружием и военной техникой войска Франко, республиканцы же получали помощь только от СССР. Поэтому влияние «военных советников», посылаемых из Москвы, было непропорционально сильным. Очень часто они настаивали на лобовых атаках хорошо укреплeнных позиций франкистов, что оборачивалось тяжeлыми потерями.

Также республиканская армия скопировала большевистскую модель организации командного состава: при каждом командире подразделения назначался политический комиссар. Один американский доброволец писал, что «в войсках не было даже подобия армейской дисциплины. Военный командир мог арестовать своего комиссара, и, наоборот, комиссар мог арестовать командира».[37]

Внутри республиканского правительства и в армейском руководстве продолжалась яростная политическая борьба между социалистами, коммунистами, анархистами и другими партийными группировками. В стране шла стихийная коллективизация и национализация ферм и фабрик. Вся Каталония оказалась под властью анархистов; в мае 1937 года они подняли в Барселоне открытое восстание против мадридских властей. Внутренние раздоры, отсутствие централизованного командования войсками, уменьшение поставок оружия из Советского Союза привело к тому, что правительство Народного фронта потерпело поражение.

В марте 1939 года войска Франко вошли в Мадрид. Число погибших и эмигрировавших историки оценивают в миллион человек. Разрушены были тысячи промышленных предприятий, поместий и ферм, железных дорог и портов. Страна погрузилась в долгий процесс восстановления хозяйства и залечивания ран. По крайней мере ей удалось избежать участия во Второй мировой войне. Более того: неблагодарный диктатор Франко не разрешил войскам своего бывшего союзника Гитлера пройти через испанскую территорию, чтобы атаковать Гибралтар. Захват немцами этой важнейшей крепости, запиравшей вход в Средиземное море, был бы чреват тяжeлыми стратегическими последствиями для Великобритании.

Гражданская война в Испании отдалась многими потрясениями в политической жизни мира. Меня всегда занимал вопрос: случайно ли она хронологически совпала со вспышкой террора 1937–1938 годов в России? Историки, изучавшие уничтожение Сталиным командного состава Красной армии, единодушны в том, что не было никакого заговора военных. Все обвинения против маршалов, генералов, дивизионных командиров были абсолютной ложью, их признания вины были вырваны пытками или угрозами расправиться с родными. Что же могло толкнуть всевластного тирана на такое кардинальное ослабление собственной армии в тот момент, когда угроза иностранного вторжения сделалась уже несомненной и реализовалась, когда начались бои с японцами у озера Хасан и реки Халхин-Гол?

Я посмею высказать гипотезу: Сталина насмерть напугало успешное восстание военных в Испании. Когда войска Франко в конце 1936 года стремительно достигли Мадрида, он должен был прикинуть эту ситуацию на себя и понять, что у него нет никакой защиты от бунта собственных генералов. А кто стоял во главе армии? Все бывшие герои Гражданской войны в России, его соперники и скрытые недруги: Тухачевский, Блюхер, Егоров, Якир, Уборевич и множество других. Тем более что германская разведка подбрасывала в Москву дезинформацию об их сговоре с троцкистами и бухаринцами. Звериный инстинкт самосохранения должен был сработать в Сталине и тут, и он обрушил опричников НКВД на командный состав РККА.

Опыт гражданских войн последних двух тысяч лет даeт нам право сделать важное обобщение.

Все они разгорались только там, где конструкция государственной постройки включала народное представительство в той или иной форме — сенат, вече, парламент, дума.

Кровавый опыт военного раздора после конца боeв каждый раз рождал в народе неудержимый импульс обрести безопасность под стабильной властью самодержавного владыки. Отсюда и возникали на исторической арене Октавиан Август, Кромвель, Наполеон, Сталин, Франко, Мао Цзэдун. Кажется, только Соединeнным Штатам удалось сохранить республиканское правление после гражданской войны. Но если бы Линкольн пережил покушение, не исключено, что Конгресс вручил бы ему диктаторские полномочия, чтобы он смог справиться с хаосом послевоенной разрухи.

«Кто был ничем, тот станет всем!»

После конца Второй мировой войны началась длинная полоса войн гражданских, в которых фронт вражды отчeтливо прошeл по идейно-классовым критериям: «марксисты» всех мастей против «буржуев». Если соотнести этот раскол с главными страстями человека, можно сказать, что в лагерь «марксистов» уносило людей, обуянных жаждой сплочения, а в лагерь «буржуев» — тех, кто больше всего ценил свободу самоутверждения.

Первой в Европе запылала Греция — там в течение 1947–1949 годов кипели упорные бои в горных районах. Англия помогала оружием правительственным войскам, Москва засылала военное снаряжение «красным» через Албанию.

После разгрома Японии в Китае вспыхнула гражданская война между коммунистами, возглавлявшимися Мао Цзэдуном, и националистами, ведомыми генералом Чан Кайши. Сталин помогал «красным», США — «буржуям». Остатки разбитой армии националистов укрылись на острове Тайвань (1949), и понадобилась вся мощь американского флота, чтобы оградить их там от полного уничтожения и дать время для создания собственного государства, не признанного до сих пор большинством стран.[38]

В 1950 запылала Корея. Но там очень быстро в войну между Северной и Южной частями страны вмешались две сверхдержавы: США и Китай. В сознании среднего американца эта тяжeлая трeхлетняя война запечатлелась длинным комедийным телесериалом «МЭШ», изображающим будни полевого американского госпиталя. Этот голливудский блокбастер ни в малейшей степени не отражает мужества и военного искусства, проявленных американцами в боях с противником, численно превосходившим их в несколько раз.

Мне довелось слушать лекцию американского полковника — ветерана Корейской войны, — описывавшего среди прочего, как эффективно использовалась там полевая артиллерия. Батареи устанавливались в одном-двух километрах за линией траншей и огневых точек. Всe пространство перед траншеями разбивалось на карте на квадраты и заранее пристреливалось. Когда китайская пехота кидалась на штурм, радистам в траншеях оставалось только передавать на батареи номера соответствующих квадратов, и шквал снарядов сметал половину наступающих ещe до того, как они попадали в сферу огня пулемeтов.

Китайцы потеряли в этой войне около миллиона солдат, северокорейские коммунисты — полмиллиона. Потери американцев и их союзников — около 100 тысяч.[39] После подписания перемирия в 1953 году произошeл обмен пленными между сторонами. В плен к американцам попало 150 тысяч северных корейцев и 20 тысяч китайцев. 23 тысячи пленных попросили не посылать их обратно и начали новую жизнь в Южной Корее и на Тайване.[40]

Американская сторона продемонстрировала в Корейской войне не только превосходные боевые качества, но и политическую мудрость. С самого начала командовавший войсками генерал Дуглас Маккартур, имевший огромный опыт отношений с народами Азии, обращался с южными корейцами как с союзниками, а не как с марионетками. Он не пытался сместить южнокорейского президента Сингмана Ри, несмотря на то что его методы правления были далеки от американских представлений о демократии. Ри энергично руководил действиями южнокорейской армии, остался на своeм посту и после войны вплоть до 1960 года.[41]

Совсем по-другому разворачивалось вмешательство США в гражданскую войну во Вьетнаме.

После ухода французов из Индокитая (1954) страна распалась на две части. В Северной укрепились коммунисты во главе с Хо Ши Мином, в Южной к власти пришeл решительный националист Нго Динь Дьем. Он приложил усилия к тому, чтобы помочь обосноваться на Юге миллиону вьетнамцев, бежавших с Севера от «красных». Его методы правления были вполне диктаторскими, однако при президенте Эйзенхауэре американская администрация смотрела на это сквозь пальцы и помогала Южному Вьетнаму деньгами и оружием.

Но правительство Джона Кеннеди, исповедовавшее либерально-демократические идеалы, воображало, что с мировым коммунизмом можно бороться, не нарушая принципов демократии. Оно поддержало заговор южновьетнамских генералов, и в первых числах ноября 1963 года Нго Динь Зьем был свергнут и убит. Ханой пришeл в восторг: «Мы не подозревали, что американцы могут быть так глупы, — вспоминал потом один из командиров Вьетконга. — Зьем был самым непримиримым и упорным врагом коммунизма».[42]

Видимо, «красные» учли опыт Корейской войны. Они избегали боeв с американскими подразделениями на открытой местности, нападали из засад и быстро исчезали в джунглях. Вербовка местного населения производилась примитивным, но весьма действенным способом. Небольшая группа вооружeнных вьетконговцев входила в деревню, выстраивала мужчин в ряд, первому в ряду задавали вопрос: «Ты записываешься во Вьетконг?» Если спрошенный пытался отговориться по какой-нибудь причине, тут же получал пулю в голову. Понятно, что после этого второй, третий, четвeртый и все остальные отвечали: «Да». Отряд «новобранцев» выходил из деревни и пополнял ряды «красных».

Чтобы пресечь эту практику и лишить вьетконговцев источников снабжения продовольствием, американцы сгоняли крестьян в большие огороженные поселения, вход в которые возможно было охранять и контролировать. Этот процесс обманчиво назывался «замирением» (pacification). Но выяснилось, что партизанские отряды Вьетконга имели какие-то способы запугивать и тех, кто находился внутри этих резерваций. Поддаваясь угрозам, крестьяне посылали деньги по почте в указанные адреса, то есть платили налог Северному Вьетнаму.[43]

В своe время, после разгрома Японии, генерал Макартур нанeс визит вежливости японскому императору. Это признание престижа национального лидера произвело огромное впечатление на весь народ. К сожалению, американские дипломаты во Вьетнаме не понимали, как важно беречь чувство собственного достоинства тех, кто сражается бок о бок с тобой. Генри Киссинджер обращался с президентом Южного Вьетнама Нгуеном Ван Тхьеу не как с союзником, а как с марионеткой, вeл без его ведома и согласия секретные переговоры с посланниками Хо Ши Мина в Париже, делал им уступки, на которые президент Тью никогда бы не согласился.[44] Для американцев главным было покончить с войной, которая тянулась уже десять лет и вызывала бурю протестов в США. Они ушли из Вьетнама в 1973 году, а два года спустя Ханой нарушил все условия мирного договора, пересeк линию демаркации — 17-ю параллель — и водрузил своe знамя над Сайгоном.

Самой страшной оказалась гражданская война в Камбодже (1968–1975). Победившие под знаменем с серпом и молотом «красные кхмеры» уничтожали в основном горожан, национальные меньшинства, священослужителей, интеллигенцию, объявляя их «эксплуататорами и пособниками империалистов». В стране с населением в девять миллионов человек погибло от двух до трeх миллионов, то есть четверть.[45]

Параллельно с гражданскими войнами в Азии коммунисты разжигали военные конфликты и в Западном полушарии: на Кубе, в Доминиканской Республике, Никарагуа, Сальвадоре, Перу, Гренаде, Колумбии. СССР засылал оружие и советников в африканские Анголу, Южный Судан, Конго, а также использовал контингенты кубинских войск.

После распада СССР и решительного поворота Китая на курс рыночной экономики манящее сияние коммунистического рая заметно ослабло. Сегодня дракон вражды возвращается на привычные племенные и религиозные границы: курды против турок, тамилы против индусов, северные кавказцы против русских, шииты против суннитов. Серп и молот исчезли со знамeн тех, кто сегодня сражается в Южном Судане, Йемене, Сирии, Ираке, Сомали, Кашмире, Ливии, Афганистане.

Но есть одна общая черта, свойственная почти всем гражданским войнам нашего времени: они все происходят в странах, оказавшихся на рубеже между земледельческой эрой цивилизации и индустриальной.

Никакой народ не может преодолеть этот важнейший порог без потерь. Мера готовности к переходу у дальнозорких и близоруких всегда будет различной, и это всегда будет порождать вражду и конфликты. Если индустриальные страны и дальше будут вмешиваться в эту конфронтацию, хорошо бы, чтобы их лидеры сначала вгляделись в суть происходящего, а не лезли с «универсальной» панацеей демократии. Нельзя ускорить рождение ребeнка путeм давления на живот беременной женщины. Так и ход цивилизации невозможно ускорить, засыпая отстающие народы бомбами, снарядами, ракетами.

Примечания

1. Durant Will. Caesar and Christ. A History of Civilization, Part III. New York, 1944. P. 113, 115.

2. Ibid. P. 120.

3. Ibid. P. 119.

4. Ibid. P. 122.

5. Plutarch. The Lives of the Noble Grecians and Romans. New York, 1964. P. 552.

6. Ibid. P. 570.

7. Ibid. P. 790.

8. Словарь античности. М., 1989. С. 38.

9. Plutarch, op. cit. P. 1142.

10. Ефимов Игорь. Свергнуть всякое иго. М., 1977. Далее — СВИ. Среди источников на русском языке могу порекомендовать: Гизо Франсуа. История Английской революции. СПб., 1868; Попов-Ленский И. Л. Лилберн и левеллеры. М.—П., 1928; Савин А. Н. Лекции по истории Английской революции. М., 1924, 1937.

11. Ефимов Игорь. Свергнуть всякое иго. С. 55.

12. Там же. С. 51.

13. Там же. С. 120.

14. Там же. С. 121.

15. Там же. С. 134.

16. Там же. С. 190.

17. Там же. С. 333.

18. Churchill Winston S., arranged by Commager, Henry Steele. History of the English Speaking Peoples. New York, 1994. P. 202.

19. Eaton, Clement. A History of the Southern Confederacy. New York, 1956. P. 14.

20. Ibid. P. 44.

21. Ibid. P. 29.

22. Ibid. P. 35–36.

23. Churchill, op. cit. P. 403.

24. Eaton, op. cit. P. 8.

25. Ibid. P. 88–89.

26. Churchill, op. cit. P. 428.

27. Eaton, op. cit. P. 300.

28. Churchill, op. cit. P. 430.

29. Deutscher Isaac. The Prophet Armed. Trotsky: 1879–1921. London, 1954. P. 354.

30. Volkogonov Dmitry. Lenin. A New Biography. New York, 1994. P. XXI.

31. Deutscher, op. cit. P. 412, 414.

32. Volkogonov, op. cit. P. XXII.

33. Ibid.

34. Deutscher, op. cit. P. 429.

35. Volkogonov, op. cit. P. 199.

36. Brome Vincent. The International Brigades. Spain 1936–1939. New York, 1966. P. 106.

37. Ibid.

38. На сегодняшний день число стран, признавших Тайвань, достигло 22.

39. Roberts Andrew. A History of the English Speaking People Since 1900. New York, 2007. P. 414.

40. Ibid.

41. Britannica, v. 22. P. 527.

42. http://en.wikipedia.org/wiki/Ngo_Dinh_Diem.

43. Isaacson Walter. Kissinger. A Biography. New York, 1992. P. 120.

44. Ibid. P. 443.

45. https://ru.wikipedia.org/wiki/Красные_кхмеры.

Content

Игорь Ефимов
ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ

Древний Рим в огне

Великий мятеж в Англии XVII века

Война Севера и Юга в Америке

Гражданская война в России 1917-1921

По ком звонил колокол в Испании 1936–1939 годов?

«Кто был ничем, тот станет всем!»

Примечания