Казимир Адамович Ревяко

Пунические войны

Римский военный корабль (барельеф).

Предисловие

Рим уничтожил Карфаген. Уничтожил варварски, стерев с лица земли, с расчетом на то, чтобы память о былой славе Карфагена ушла в прошлое. Все должны знать и помнить лишь о величии Рима. Но жестокость вызвала обратный эффект: Карфаген на тысячелетия сохранился в памяти потомков.

Не повторить ошибок прошлого, искоренить из жизни человеческого общества войны — с этой целью прогрессивные ученые мира снова и снова обращаются к событиям самых разрушительных в древности войн Рима с Карфагеном — Пунических войн[1] (264–144 годы до н. э.[2]).

Исследование причин, порождавших смертоносные столкновения в древности, имеет большое значение для предотвращения войн в современную эпоху. Извлекая уроки из трагического прошлого, человечество в силах уберечь себя от ужасов новых войн.

С разрушением Карфагена Риму никогда, вплоть до нашествия уничтоживших его варваров, не приходилось больше сталкиваться с врагом, более опасным. Античный историк Тит Ливий (XXI, 1, 1–2)[3], приступая к описанию Пунических войн, счел необходимым предупредить читателей, что будет писать о войне самой достопамятной из всех, которые когда-либо велись народами. Действительно, после борьбы Рима с Карфагеном на всем протяжении древней истории не было воин такого размаха и такой продолжительности.

В исторической науке Пунические войны всегда находились в центре внимания многих исследователей. Но их интересовали в основном вопросы военного искусства, роль полководцев, и в частности Ганнибала. В оценке некоторых буржуазных ученых он предстает как «самый большой полководец», «великая личность», «гений»{1}. К Реакционная литература и кинофильмы, воскресающие события Пунических войн, преувеличивают значение Ганнибала. Достаточно сказать, что его походы сравниваются с маршем Наполеона в Россию{2} и с событиями 1941 года{3}.

Классики марксизма-ленинизма не отрицали роль личности в истории, однако постоянно опровергали антинаучные доводы о том, что все и всякие перевороты в обществе происходят благодаря гениальным личностям, полководцам. Так, Ф. Энгельс, говоря о роли полководцев, указывал, что вся их деятельность определяется не столько проявлением их воли, сколько материальным производством, полностью зависящим от народных масс. «Не «свободное творчество ума» гениальных полководцев действовало здесь революционизирующим образом, а изобретение лучшего оружия и изменение солдатского материала; влияние гениальных полководцев в лучшем случае ограничивается тем, что они приспособляют способ ведения боя к новому оружию и к новым бойцам»{4}. Вот так проявляется гений полководца — в том, как он умеет оптимально использовать объективные условия: военную технику, личный состав, условия местности, разработку плана ведения боя и т. п. Ибо, как отмечал Энгельс, «вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения»{5}. Следовательно, гениальность тактики полководца, примененная в бою, должна исследоваться в тесном взаимодействии с материальным производством. Однако многих исследователей интересует только система «двойного окружения», успешно примененная Ганнибалом в Каннском сражении, которому, кстати, в 1985 году исполнилось 2200 лет. «С тех пор «Канны» стали считаться высшим образцом полководческого искусства», — признает и советская историческая наука{6} с той существенной разницей, что тактические вопросы неразрывно связываются с социально-политическим состоянием воюющих сторон.

Историки и полководцы разных стран не одно столетие изучали тактику боя при Каннах, желая применить ее на практике. Особенно много в этом отношении сделали немецкие военные специалисты. Их стратегический план в первой мировой войне, разработанный поклонником Канн фон Шлиффеном{7}, предусматривал молниеносное окружение французской армии. Но события повернулись так, что германская армия потерпела крупное поражение на реке Марне. Провалился и план окружения германскими войсками русской армии в 1915 году. В ходе Великой Отечественной войны 1941–1945 годов гитлеровские генералы неоднократно пытались устроить «Канны» для Красной Армии. Не оправдал себя этот план под Сталинградом в 1942–1943 годах, потерпел он крах и под Курском летом 1943 года{8}. Мечты гитлеровского вермахта не могли увенчаться успехом: подобные сражения не повторяются по воле военачальников.

В отечественной историографии нет специальных монографических исследований, обобщающих историю всех Пунических войн с их перерывами, за исключением книги И. Ш. Кораблева «Ганнибал» (М., 1976), в которой история столь длительной первой войны Рима с Карфагеном изложена конспективно. Небольшие работы общего характера, авторами которых выступают преимущественно военные специалисты, не восполняют этот пробел. Исходя из этого, автор предлагаемой вниманию читателей книги поставил перед собой задачу: осветить в едином комплексе три войны с их предысторией, ходом, перерывами и последствиями. На основе изучения марксистско-ленинского теоретического наследия военной истории, критического анализа письменных источников и достижений отечественной и зарубежной историографии в работе делается попытка выявить зависимость политики и военного искусства воюющих государств от их экономического и социального развития.

Исследовать историю Пунических войн труднее, чем историю других подобных явлений. Это объясняется тем, что мы извлекаем сведения главным образом из римских источников, содержащих свою, далеко не объективную точку зрения. Иных документов не сохранилось. И все же история Пунических войн отражена во всех учебных пособиях по истории древнего мира, в многочисленных статьях и исследованиях общего характера. Немало монографических работ, посвященных проблеме войн Рима с Карфагеном, в буржуазной историографии. Мы остановимся только на самых значительных исследованиях буржуазных ученых, в которых освещена предыстория войн и дан их анализ или наиболее ярко представлены воюющие стороны, взаимоотношения различных слоев населения и политические группировки в войнах. Рассмотрены будут также достижения отечественной науки в изучении войн Рима с Карфагеном. Особо выделены исследования этого вопроса в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина.

Автор

Глава I

Состояние изученности проблемы и источники

Клио — муза истории (мраморная статуя).

К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин

об армиях Рима и Карфагена и войнах между ними

Пунические войны в исследовании классиков марксизма-ленинизма охарактеризованы как захватнические, несправедливые с обеих сторон. Между обоими противниками, по определению В. И. Ленина, шла «борьба за колонии, за рынки и т. п. (Рим и Карфаген…). По общему правилу, война такого рода с обеих сторон есть грабеж…»{9}. К Продолжая характеристику войн Рима с Карфагеном, В. И. Ленин писал, что «всякую войну, в которой обе воюющие стороны угнетают чужие страны или народности, воюя из-за раздела добычи, из-за того, «кому больше угнетать или грабить», нельзя не назвать империалистской»{10}. Конечно, нужно учитывать своеобразие этого «империализма». «Империалистская» политика вовсе не означала существование капитализма. «Колониальная политика и империализм существовали и до новейшей ступени капитализма и даже до капитализма. Рим, основанный на рабстве, вел колониальную политику и осуществлял империализм»{11}.

Характеристика первых двух войн Рима с Карфагеном как империалистских вполне справедлива. Третья война была со стороны Карфагена войной за независимость и вошла в историю как освободительная, справедливая для пунийцев. Ф. Энгельс писал о ней: «Третью же Пуническую войну едва ли можно назвать войной; это было простое покорение слабейшего противника в десять раз сильнейшим…»{12}. В серии статей по военной истории для «Новой американской энциклопедии» он определил роль армии и военной организации Древнего Рима и Карфагена. В этих и других работах Ф. Энгельс обобщил опыт римлян и пунийцев и выявил закономерности, выражающие зависимость вооруженных сил и военного искусства от характера и уровня производства, от социально-политических и моральных факторов[4]. Эту мысль К. Маркс в письме к Ф. Энгельсу выразил так: «История армии всего нагляднее подтверждает правильность нашего воззрения на связь производительных сил и общественных отношений. Вообще, армия играет важную роль в экономическом развитии. <…>…В истории армии с поразительной ясностью резюмируется вся история гражданского общества»{13}. Ф. Энгельс всегда подчеркивал, что на способы и формы ведения войны определяющее влияние оказывает производство — от него зависит оружие и качество личного состава вооруженных сил. «…Вся организация армий и применяемый ими способ ведения боя, а вместе с этим победы и поражения, оказываются зависящими от материальных, т. е. экономических, условий: от человеческого материала и от оружия, следовательно — от качества и количества населения и от техники»{14}. Качество техники и количество населения позволяли Риму долгое время оставаться победителем.

Известно, что римская военная система окончательно сложилась к III веку до н. э. в результате многочисленных войн и ряда реформ и достигла, по словам Энгельса, «своего полного развития во времена Пунических войн»{15}. В Риме каждый гражданин, «если только он не принадлежал к самому низшему классу», был военнообязанным{16}. Пролетарии — шестой разряд римских граждан — были отстранены от политической власти и военной службы. «Публичная власть сосредоточилась здесь в руках военнообязанных граждан и была направлена не только против рабов, — пояснял Ф. Энгельс, — но и против так называемых пролетариев, отстраненных от военной службы и лишенных вооружения»{17}. Государство не решалось дать оружие неимущим.

Основной ударной силой римской армии была пехота. Сравнивая тактико-технические данные армий воюющих государств, Ф. Энгельс указывал: «Карфагенская пехота была значительно хуже римской, даже после длительного обучения под руководством двух своих великих предводителей; она не имела бы ни малейшего шанса на успех в борьбе против римских легионов, если бы не поддержка той конницы, которая одна обеспечила Ганнибалу возможность продержаться в Италии 16 лет…»{18}. Далее Энгельс отметил высокое мастерство пунической конницы, одержавшей многочисленные победы и доказавшей свое превосходство в первой и второй Пунических войнах. «…Когда эта конница была обессилена лишениями, испытанными в столь многочисленных кампаниях, — но отнюдь не оружием врага, — Ганнибалу пришлось очистить Италию»{19}. В то же время о римской коннице Энгельс отзывался весьма нелестно. По своим технико-тактическим данным она уступала даже пехоте и вполне понятна ирония, отчетливо высказанная им в следующей фразе: «У римлян конница никогда не совершала чего-либо достойного упоминания…»{20}В слабости римской кавалерии Энгельс видел причину многих неудач в войне с Карфагеном. «Римляне никогда не были наездниками. Та немногочисленная конница, которая входила в их легионы, предпочитала сражаться в пешем строю. Их лошади были плохой породы, а воины не умели держаться в седле»{21}. На протяжении всей своей истории римляне так и не смогли создать боеспособной кавалерии. «В более поздние времена римская конница была не намного лучше, чем во времена Пунических войн», — отметил Энгельс{22}.

В случае неудач на поле боя армии отступали, скрываясь в лагере. «Римский лагерь видоизменялся в зависимости от времени года, продолжительности срока размещения в нем войск и числа легионов, а также характера местности и других обстоятельств»{23}. И римляне и пунийцы умело строили не только лагеря, но и другие оборонительные укрепления. Они, писал Энгельс, «владели этим искусством даже в значительно большей степени, чем наши современные армии. Римские легионы, находясь вблизи неприятеля, каждую ночь окапывали свой лагерь»{24}.

И все же легион стал утрачивать свои боевые качества и преимущества после второй Пунической войны. Отныне, отмечал Энгельс, всеобщая воинская повинность была почти неосуществимой из-за непрекращающихся войн и социальных перемен в Риме и во всей Италии. «…Римская армия начала постепенно комплектоваться добровольцами из неимущих классов, образуя таким образом армию профессиональных солдат вместо прежней милиции, в которую включались все граждане»{25}.

Кроме сухопутной армии оба государства имели военно-морские силы. Морской флот Карфагена был главным оплотом армии. В Риме же военно-морские силы не играли заметной роли до Пунических войн. Только в годы первой войны с Карфагеном произошла настоящая революция в развитии римского флота, которая, по словам Ф. Энгельса, «положила конец господству Карфагена на море»{26}.

Марксистско-ленинская методология военной истории, следуя указаниям К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, дает оценку действительной роли выдающихся личностей, обращая особое внимание на то, что военное искусство, как и весь исторический процесс, творят массы, хотя именно полководцы оставляют самый заметный след в истории войн. Но и оставляют они его потому, что умеют уловить объективные требования своего времени и приспособить к ним ведение военных действий.

В трудах классиков марксизма-ленинизма дан глубокий анализ и объективная оценка многолетней борьбы Рима с Карфагеном за господство в Средиземноморье, показаны формы организации и способы применения вооруженных сил, определено состояние и характер военного искусства обоих противников, прямо зависевшего от экономических условий, уровня производительных сил и производственных отношений.

Исследование Пунических войн буржуазными учеными

В многочисленных исследованиях буржуазных ученых борьбы Рима с Карфагеном за господство в Средиземноморье выделим только важнейшие аспекты этой борьбы: социально-экономический, дипломатический и военный. Наиболее ярко они представлены в трудах Т. Моммзена (1817–1903) — крупнейшего представителя исторической науки XIX века. Идеалистический взгляд на историю, модернизм — главные черты, свойственные не только ему, но и большинству ученых того времени. Заслуга Моммзена в том, что он оперировал огромнейшим фактическим материалом и критически относился к источникам. В многотомной «Истории Рима»{27} он исследовал положение Рима и Карфагена до и во время Пунических войн, уделил большое внимание взаимоотношениям различных слоев населения в обоих воюющих государствах. Следует обратить внимание и на его выводы о римских цензах, которые проводились для определения военнообязанных. Моммзен заметил, что вольноотпущенники и пролетарии не вносились в цензовые списки и не входили в общее число военнообязанных{28}. У него же мы находим списки италийцев, годных к военной службе, — пеших и конных воинов, их общую численность. Он утверждал, что цифры, приведенные им из источников, не подлежат сомнению{29}. Видимо, это действительно так.

Состояние различных категорий римско-италийского населения, экономику, государственное устройство Карфагена, борьбу пунийцев с наемниками исследовал соотечественник Моммзена К. В. Нич (1819–1880) в «Истории Римской республики»{30}. Он привел интересные сведения о наемниках-кельтах в римской армии в годы первой Пунической войны{31}. Исследуя вопрос о пополнении войска во второй войне, он, ссылаясь на Полибия, писал, что после битвы при Каннах легионы формировались без учета возрастного ценза, а плебеи шестого разряда привлекались в матросы{32}. Объективности исследований Моммзена и Нича не помешало даже то, что они признавали развитие капитализма в античном мире и оправдывали захватнический характер войн Рима.

Военные силы, неистощимые запасы римлян отражены на основе богатого материала источников итальянским ученым XIX века Дж. Босси в монографии «Война Ганнибала в Италии от Канн до Метавра»{33}. Он обратил внимание на то, что Ганнибал даже после победы при Каннах не имел достаточных сил для ведения дальнейшей войны. Римское войско во второй Пунической войне представлено и в исследовании итальянца П. Канталуни{34}. Вопреки данным источников он выдвинул свою точку зрения на количественный состав сил и потерь в битве при Каннах. По его убеждению, численность армии Рима не превышала 44 тыс. человек, в то время как Полибий и Ливий доводят ее до 87 тыс. Выводы его неубедительны и бездоказательны. Мы на стороне тех авторов, которые придерживаются сведений Полибия — Ливия, опирающихся па общепризнанный источник Силена.

Особого внимания заслуживает работа американского историка Т. Франка (1876–4939) — «Римская цензовая статистика с 225 по 28 гг. до н. э.»{35}, включившая в себя богатый фактический материал о количественном соотношении армии и населения. На основании его цифровых данных можно делать выводы о социально-экономическом и политическом состоянии Римского государства в эпоху его войн с Карфагеном.

Ряд серьезных исследований о проведении цензов во времена Республики, социальной структуре цензов и статусе цензоров имеется в англо-американской историографии античности{36}. Представители ее рассматривают не только людские ресурсы Италии, но и численный состав военных сил, условия армейской службы, трудности в комплектовании легионов. Известно, что социально-экономическое и политическое положение римлян эпохи Республики зависело от наличия движимого и недвижимого имущества. Имущественный ценз был определяющим при голосовании и при комплектовании легионов. Эти вопросы затронуты, в частности, в многочисленных исследованиях ученых разных стран.

Социально-экономические аспекты Ганнибаловой войны анализируются в трудах немецкого историка-модерниста Э. Мейера (1855–1930){37}, сторонника циклизма, сравнивающего военные силы Рима второй Пунической войны с военными силами Германии в первой мировой войне{38}. Ганнибал, по его мнению, сделал все, чтобы разложить римско-италийский союз изнутри. После битвы при Каннах к нему перешла большая часть италийцев юга, вплоть до Капуи. Тем не менее, справедливо отметил Мейер, ядро союзников Средней Италии сохранило верность Риму. Представлен также количественный состав римских граждан по цензам. Заслуживает внимания вывод, что в Ганнибаловой войне общее число погибших с римской стороны за 16 лет составило 300 тыс. человек. Нельзя не согласиться и с тем, что основная часть павших приходится на два первых года войны{39}. Исследуя римские вооруженные силы после битвы при Каннах, Мейер доказал, что сведения Ливия о количественном соотношении между легионами и численностью населения достоверны, хотя и не соответствуют социальному и экономическому состоянию государства{40}.

Римский нобилитет (знать, образовавшаяся в результате слияния патрицианской и плебейской верхушки), вышедший на арену во время второй Пунической войны, в конечном счете принес успех римскому оружию — таков вывод итальянского ученого Э. Пайса (1856–1939) в двухтомной монографии «История Рима в эпоху Пунических войн»{41}. Характерно, что придавая важное значение экономическому базису Рима и Карфагена, автор все же объяснил политические и военные успехи римлян религиозной и социальной концепциями — единством и сплоченностью римлян и италийцев{42}. Ганнибалову войну он рассматривал как утверждение Рима в Средиземноморье, а римское господство считает благом для всех народов.

Социально-экономическая политика римского сената во время второй Пунической войны прослежена в докторской диссертации западногерманского исследователя У. Таммлера «Структура и деятельность римского сената в 218–201 гг. до н. э.»{43}. Автор близок к марксистскому направлению. На убедительных примерах он оценил роль сенатских решений во внутренней и внешней политике Рима. Действительно, как он верно замечает, от согласованных действий сената и магистратов во многом зависел исход войны. Прежде всего это касалось социально-экономических изменений, выразившихся в более гуманном отношении к беднейшим слоям плебса и союзникам-италийцам. После ряда значительных поражений и гибели легионов старая система комплектования стала неприемлемой. Сенат, чтобы выйти из затруднительного положения, постановил: выкупить у граждан рабов и призвать их в армию, просить морских союзников увеличить поставки, провести строгую перепись граждан и увеличить набор воинов в соответствии с подоходным налогом. Результат энергичных мер — 25 легионов через год после разгрома при Каннах. Вскоре легионы принесли первые победы Риму, которые Таммлер перечисляет.

Закономерность возникновения войн в неразрывной связи с экономическим развитием общества исследовал французский ученый И. Гарлан в монографии «Война и античность»{44}. Опираясь на марксистско-ленинское учение, он осветил войны от Гомеровских времен до падения античных обществ. Наиболее удачны те места книги, где автор говорит о пролетаризации римской армии, разновидностях боя, организации войска. Ошибочно, однако, его утверждение о том, что минимальный имущественный ценз пятого разряда упал с 11 до 4 тыс. ассов только с середины II века до н. э. Известно, что пролетаризация армии началась не с реформы Гая Мария, а гораздо раньше — со времен второй Пунической войны. Заканчивается исследование убедительным выводом: причина всех войн античности обусловлена историческим развитием рабовладельческих обществ, их экономикой.

Социально-экономические вопросы во время и после Пунических войн — в центре внимания английского историка и философа А. Тойнби (1889–1975). В монографии «Наследие Ганнибала. Влияние Ганнибаловой войны на римскую жизнь»{45} он всесторонне исследовал жизнь Рима и Италии, дал характеристику римско-италийской федерации и подсчитал потери римлян на полях сражений. Опустошения в Италии и Сицилии, трудности в комплектовании армии вынудили Рим, как пишет Тойнби, призвать в армию плебеев шестого разряда. Однако он не связывает социальных изменений в обществе с исходом войны. Автор осовременивает события, видя капитализм в Риме и Карфагене. Его историософия наиболее ярко выражена в идее замкнутых цивилизаций, независимых друг от друга, каждая из которых проходит пять исторических стадий. После гибели отдельной цивилизации появляется новая, повторяя в своем развитии все процессы предшествующей. В новой цивилизации можно проследить события, аналогичные для ушедших. Следовательно, Пунические войны сравнимы с войнами Наполеона, а Ганнибал — с Наполеоном и даже с Гитлером. С таких же позиций, кстати говоря, рассматривают историю Пунических войн и другие современные исследователи{46}.

Тойнби отмечает, что наиболее болезненно последствия Ганнибаловой войны сказались во II веке до н. э., и последствия эти неправомерно им охарактеризованы как революция Гракхов.

Нельзя не отметить, что Тойнби либеральный ученый, со страниц его книг звучит протест против агрессивных войн{47}.

Соотечественник Тойнби В. Харрис в исследовании «Война и империализм в республиканском Риме 327—70 гг. до н. э.»{48} оспаривает значение экономических факторов римской экспансии. Автор убежден: «Экономические причины войн отсутствовали вплоть до того, как начались постепенные изменения в последние годы II века до н. э.», а все рассуждения об экономических факторах войн — миф, внешняя политика Рима во II веке до н. э. от них не зависела {49}. Харрис говорит, что его мнение о незаинтересованности Рима в экономических выгодах покажется странным поколению, воспитанному на идеях Маркса. Выходит, война Рима с Карфагеном и уничтожение пунической цивилизации — не борьба двух хищников из-за Средиземноморья, а лишь обеспечение все той же пресловутой собственной безопасности. Работа Харриса направлена против марксистского понимания истории, в том числе и истории Пунических войн. Автор прямо заявляет, что представители марксистского направления традиционно, т. е., надо понимать, формально, выводят основные причины войн из экономических условий. Но как он ни изощряется в фальсификации, решающую роль в развязывании войн античности все же играл экономический фактор. Харрису остается лишь посетовать на то, что «историки, противоречащие марксизму, подвергаются опасности быть отвергнутыми»{50}. Здесь с ним нельзя не согласиться. В то же время интересен его цифровой материал, приведенный из различных источников и исследований. Важно, что Харрис обратил внимание на привлечение в римское войско во время Ганнибаловой войны беднейших слоев населения, составлявших в легионах значительный процент.

Трудности Рима в комплектовании армии после поражения при Каннах рассматриваются и в монографии Дж. Лейзенби «Ганнибалова война. Военная история второй Пунической войны»{51}. Автор пишет, что после событий при Каннах Рим вынужден был увеличить армию и призвал для службы в сухопутные войска плебеев, имущество которых оценивалось от 11 до 4 тыс. ассов{52}. Этим и отличается данное исследование от других: признается изменение социального состава армии после битвы при Каннах.

Проблема снижения имущественного ценза в исторической науке, хотя и не является новой, окончательно не исследована. Интересны в этом плане работы итальянского ученого Э. Габба, показавшего численное соотношение социального состава римской армии в зависимости от имущественного ценза{53}. Полностью доверяя сведениям Полибия (VI, 19, 2–3), ученый вносит ясность в недостаточно изученный вопрос о снижении минимального имущественного ценза пятого разряда с 11 до 4 тыс. ассов при комплектовании римской армии, что позволяло плебеям шестого разряда влиться в пятый и служить в легионах. Габба называет время таких изменений — между 214 и 212 годами.

Немаловажным в исследовании буржуазной историографией войн Рима с Карфагеном следует отметить международные отношения и договоры до начала и во время войн.

В «Кембриджской древней истории» Т. Франк, исследуя внешнюю политику Рима и многочисленные его посольства и переговоры, подчеркивает, что он был обязан вмешаться в дела Сицилии, чтобы покончить с Мессанским конфликтом{54}. Разрешение конфликта началось вынужденной первой Пунической войной.

Предысторию Ганнибаловой войны — Сагунтинский кризис исследовал Б. Халлуард. Он приходит к заслуживающему внимания выводу: виновниками в развязывании второй Пунической войны являлись обе стороны— Рим и Карфаген{55}.

М. Олло рассматривает взаимоотношения Рима и Македонии в этой войне, а также действия македонского царя Филиппа V в союзе с Ганнибалом против Рима{56}. Проримские позиции автора особенно чувствуются там, где он пишет, что первая Македонская война со стороны Рима была вызвана необходимостью самозащиты и развязана исключительно по вине Македонии, ибо Филипп до битвы при Каннах стремился захватить Великую Грецию. В целом восточную политику Рима Олло считает превентивной{57}.

Анализируя договоры Рима с Карфагеном, французский историк Ш.-А. Жюльеи в монографии «История Северной Африки»{58} делает обоснованный вывод: «Рим не объявлял войны, но сделал ее неизбежной. Под предлогом возможного нападения карфагенян на Италию он начал превентивную войну, лицемерно прикрывая свой военно-политический империализм»{59}.

«Проблемы предыстории второй Пунической войны» — так называется докторская диссертация западно-германского ученого X. Ойкена{60}. Она посвящена одному из нерешенных в современных исследованиях вопросов— развязыванию Ганнибаловой войны. Всесторонне анализируя сохранившиеся греческие и латинские источники, Ойкен приходит к заключению: виновниками войны являлись обе стороны. Их договоры были лишь прологом дальнейших, более острых противоречий, вылившихся в Сагунтинский конфликт, разрешить который смогла только война.

Зарождение Пунических войн — в центре внимания австрийского историка Ф. Хампля («К предыстории первой и второй Пунических войн»){61}. Он совершенно справедливо обращает внимание на то, что все исследователи первой Пунической войны исходят из сообщений Полибия, который пользовался сведениями Фабия Пиктора. Последний оправдывал римлян и считал Карфаген виновником военного конфликта. Хампль анализирует и сопоставляет сведения Диона Кассия и Зонары, последователей Фабия Пиктора и Филина — современников описываемых событий, располагавших карфагенскими источниками. И хотя виновниками войны ученый считает и карфагенян и римлян, его выводам присущ модернизаторский уклон, что привело к антиисторическим сравнениям. Скажем, Мамертинский конфликт (кризис) 264 года сравнивается с событиями 1939 года в Европе — когда, как известно, была развязана вторая мировая война. Проводятся также параллели между договором о ненападении Гиерона II Сиракузского с Карфагеном и Римом и пактом 23 августа 1939 года о ненападении, заключенным Советским Союзом и Германией.

Предыстория последней войны Рима с Карфагеном (дипломатические миссии) представлена в монографии западногерманского историка Д. Кинаста «Цензор Катон»{62}. Автор стремится показать необходимость третьей войны и уничтожение Карфагена только в связи с личными желаниями цензора, а не Римского государства в целом. Катон, якобы убедившись в новом подъеме Карфагена, опасался, чтобы его силы и мощь не обрушились на римлян.

Победа Рима над Карфагеном была обеспечена благодаря умелой римской дипломатии, сумевшей привлечь на свою сторону местные племена Иберии и Африки, — так заявляет апологет римских завоеваний современной англо-американской историографии Р. М. Эррингтон в монографии «Рождение империи. Подъем Рима к мировому господству»{63}. Он обращает внимание и на то, что для борьбы с Македонией на Балканском полуострове римляне широко использовали Этолийский союз греческих государств.

В ряде фундаментальных исследований прослеживается доминирующий военный аспект борьбы Рима с Карфагеном. В первую очередь это работы воинствующего немецкого националиста X. Дельбрюка (1848–1929). Его многотомная «История военного искусства в рамках политической истории»{64} написана с позиций превосходства арийской расы. Дельбрюк стоял на идеалистических позициях. Он отрицал закономерности общественного развития и связь с ним военного искусства, всячески сглаживал классовую сущность войн. Рассматривая развитие военного дела в отрыве от экономики, победы и поражения римлян и карфагенян объяснял только тактическими приемами{65}. Тщательно изучив тактику противников, проведя множество географических и топографических исследований, он установил точное место последнего сражения Ганнибаловой войны — не под Замой, как обычно считали и считают исследователи, а под Нараггарой{66}. Советская историческая наука, отмечая слабые стороны исследовательского труда X. Дельбрюка, не отрицает его положительных моментов. К достоинствам работы следует отнести глубокий профессиональный анализ военных операций вообще и численного соотношения сил противников в частности.

В первой половине XX века с усилением агрессивной политики империализма, а затем с приходом к власти фашизма в германской и итальянской историографиях продолжается исследование Пунических войн и важнейших сражений в духе воинствующего национализма. Битва при Каннах оказывается в центре внимания А. Шлиффена и Ф. Корнелиуса{67}. Шлиффен восторгается тем, что при Каннах «было дано сражение на уничтожение, и, — что удивительно, — наперекор всем теориям победа была одержана меньшими силами». Он продолжает: «Бой на уничтожение может быть дан и ныне по плану Ганнибала, составленному в незапамятные времена»{68}. Субъективность и ошибочность подобного утверждения налицо: автор совершенно игнорировал тот исторический факт, что оружие и способы ведения боя к XX веку неузнаваемо изменились.

Реакционные тенденции в освещении Пунических войн проявляются и в монографии Т. Франка «Римский империализм»{69}. Он не только оправдывает римскую агрессию, но и стремится доказать, что политику Рима во времена Сципионов нельзя назвать захватнической{70}. По его мнению, Рим никогда не вел агрессивных войн, а если и оккупировал те или иные территории, то лишь потому, что римляне преследовали благородные цели — несли цивилизацию народам.

Защита римской агрессии прослеживается и в двухтомной истории «Древнего Рима» Дж. Джаннелли{71}. Анализируя вторую Пуническую войну, он говорит, что хотя она и мешала объединить италийские племена вокруг Рима, но конечная победа над Карфагеном была заложена именно в тесном единении римлян с союзниками и в прочной государственной системе. И все же нельзя согласиться с переоценкой им роли Сципиона, полководческий гений которого, как полагает Джаннелли, наряду с государственной системой был решающим в исходе войны. Славя вторую Пуническую войну, он считает, что она способствовала возникновению империи — самого прогрессивного общественного строя в истории Рима. Под империей понимается расширение римских агрессивных завоеваний в Средиземноморье. Победа в Ганнибаловой войне и заключение мира с Карфагеном, по Джаннелли, рассматривались римлянами и италийцами как путь к дальнейшим завоеваниям. Долгожданный мир стал казаться предшественником будущих войн. И все же при некоторых ошибочных позициях в исследованиях историка верно развит тезис о том, что среди перешедших на сторону Ганнибала городов и общин италийцев не было единства, так как в аристократических группировках господствовали проримские настроения, а в демократических держались стороны Ганнибала.

К защитникам римской агрессии относится и английский исследователь X. Скаллард{72}. Модернизируя историю и видя в Риме и Карфагене становление капитализма, он сравнивает Ганнибала с Наполеоном{73}. Затушевывая римскую агрессию, Скаллард называет ее «оборонительным империализмом»{74}, следуя в своих убеждениях Т. Моммзену. Он считает, что не экономическими и торговыми, а только политическими мотивами руководствовались римляне в войнах. Более того: они якобы экономически даже не были заинтересованы в разрушении Карфагена и сделали это из-за боязни усиления Нумидийского царства, которое могло захватить город.

Решается судьба не только двух городов, но и двух цивилизаций. «Карфаген или Рим?» — так назвал свою книгу французский ученый Ж.-П. Бриссон{75}. Его задача, как им верно замечено, — не просто описать стратегические планы, тактические маневры и столкновения воюющих сторон, а вскрыть те мотивы, которые побудили к конфликтам, т. с. выявить причины войн и их последствия. Бриссон проследил все этапы трех Пунических войн. Неудачи в первой войне римской армии во главе с Регулом объясняются виной не только главнокомандующего, но и сената. «По подобию Александра»— так характеризуется вторая война, война молниеносная, с неудачными последствиями для Карфагена. Однако основные причины, приведшие Рим к победе, Бриссоном так и не выяснены. Зато он верно определил причины уничтожения города и пунической цивилизации. «Победа из страха» — это было главным в устранении Римом своего соперника. Мания величия не давала ему покоя. Быть хозяином не только Западного, но и всего Средиземноморья— вот цель Вечного города, заключает исследователь.

Обзор трех Пунических войн дан также в научно-популярной книге американских исследователей Т. Дори и Д. Дадли «Рим против Карфагена»{76}. Большое значение справедливо придается количественному превосходству римской армии над пунической, причем отмечается, что по военным ресурсам Рим превосходил любое средиземноморское государство. Правы авторы и в определении слабых сторон военной организации римлян, когда указывают на ежегодную смену консулов и ежедневную — при командовании ими легионами, несогласованность консулов в военных действиях. Слабость Карфагена, по мнению Дори и Дадли, заключалась и в том, что он не смог использовать резервы Северной Африки, как это сделал Рим в Италии. Истоки Пунических войн они трактуют традиционно, считая, что основная причина первой войны — борьба из-за Сицилии. Говоря о причинах второй войны, исследователи справедливо отмечают, что семена се были посеяны в конце первой: противоречия между воюющими государствами так и остались неразрешенными. Цель же войны обоих противников — мировая империя, но неправомерно, модернистски она сравнивается с войнами XVIII и XIX веков, а Ганнибал — с Наполеоном. Противопоставляя Рим Карфагену, авторы противопоставляют Запад Востоку. Они пишут, что в борьбе с Востоком Запад дважды одерживал решающие победы: первый раз в войне греков с персами в V веке, второй — в войне Рима с Карфагеном. Римляне, по их убеждению, на протяжении тысячелетий обеспечивали господствующее развитие западной культуры, а не восточной (пунической, семитской), что отдает расизмом.

История трех войн Рима с Карфагеном изложена также в популярной книге английского историка Б. Кавена «Пунические войны»{77}. В предисловии он предупреждает читателя, что излагает только военную историю. Что же касается политической и социальной истории войн, то Кавен отсылает к исследованиям Тойнби, Бранта и Скалларда. Его рассказ начинается с Мамертинского конфликта и начала первой Пунической войны и завершается разрушением Карфагена. В заслугу автора следует отнести то, что он пишет не с позиций «оборонительного империализма», а, скорее, наоборот, оправдывает Карфаген. И все же методология Кавена определяется модернистскими воззрениями.

Одна из особенностей современной буржуазной историографии античности проявляется в повышенном интересе к биографическим исследованиям. Это связано с убеждениями, что сложный и противоречивый исторический процесс понять невозможно. Можно лишь проследить судьбы отдельных личностей и через них раскрыть особенности исторического периода. Однако для таких исследований характерно преувеличение роли полководцев и государственных деятелей Рима и Карфагена. Ярким примером может служить американский историк Л. Коттрелл. Игнорируя влияние социально-экономических условий на ход исторических событий, он заявляет, что «марксистские историки определяют все исторические события экономическими причинами. Они могут справедливо приводить соперничество между Римом и Карфагеном как иллюстрацию этого тезиса, хотя человеческие эмоции остаются. Думал ли мальчик Ганнибал о торговой войне, когда он положил свою дрожащую руку на алтарь?… Очевидно, нет, и если бы ребенок был обыкновенным мальчиком, его ярость вылилась бы в бесполезных слезах, и история пошла бы другим курсом»{78}. Вот типичное объяснение влияния личности на исторические события.

Обращение к истории Пунических войн ученых разных стран позволяет судить об актуальности данной проблемы в мировой историографии. Выделенные нами три аспекта в изучении борьбы Рима с Карфагеном не исчерпывают глубины и масштабности буржуазного антиковедения по данной теме. Заслугой большинства исследований, проведенных и ведущихся в буржуазных странах, является накопление и обработка материалов, анализ и систематизация источников, хронологическое освещение событий с подробным описанием предыстории конфликта, борьбы партийных группировок воюющих государств, эволюции римской и карфагенской армий, вооружения, хода военных действий и влияния Пунических войн на развитие как римского, так и всех европейских народов. Часть ученых, придерживаясь марксистского направления и выступая против фальсификации античной истории, верно объяснила причины войн, изменения социального состава римской армии и отношение различных слоев населения к войнам. Общим недостатком многих работ следует назвать прежде всего описательный характер событий, защиту римской агрессии, стремление показать вынужденную необходимость войн Рима с Карфагеном. Некоторые ученые выступают в роли апологетов римского империализма, преувеличивая роль полководцев и недооценивая роль народных масс. Переоценивают они и всю политическую систему Рима, недостаточно внимания уделяя экономическим факторам. Отдельным авторам присущ модернизм, искажающий смысл анализируемых событий.

Мы далеки от огульного отрицания заслуг ученых в детальной разработке некоторых вопросов и признаем, что буржуазная историческая наука в 70—80-х годах внесла определенный вклад в дальнейшее изучение проблем Пунических войн.

Пунические войны в отечественной историографии

и историографии европейских стран социализма

Первые исследования Пунических войн в России появились только во второй половине XIX столетня. Специалист по военной истории Н. Голицын (1809–1892) осветил их во «Всеобщей военной истории древних времен»{79}. Ум и храбрость легионеров, дополненные искусством полководца Сципиона, его «превосходством ума над мечом»{80}, — вот причина успехов римской армии, заключает автор. Ничего не говоря о социально-экономической стороне и ее роли в ведении войн Рима с Карфагеном, он явно преувеличивал и качества воинов и личность военачальника. В то же время заслуживают внимания его сведения о борьбе двух партийных группировок в Карфагене и непоправимой ошибке римлян при распределении и отправке армии в различные районы. Разделение на три части армии, заключает Голицын, привело к роковым последствиям в сражениях при Тицине, Требии и Тразименском озере.

Военная организация карфагенян и римлян, стратегия и тактика Ганнибала исследованы им же в сочинении «Аннибал» из серии «Великие полководцы истории»{81}.

Историография античности о Древнем Риме и его войнах незначительно пополнилась исследованиями ученых конца XIX — начала XX века. Военный историк и теоретик Н. Михневич (1849–1927) в своих трудах «История военного искусства» и «Стратегия»{82} много внимания уделил Пуническим войнам. Он исходил из надклассового представления о войне и армии, но военное дело считал сугубо социальным, пытаясь вскрыть зависимость войны и военного искусства от уровня развития экономики и политического устройства государства, хотя и рассматривал принципы военного искусства идеалистически, называя их вечными. Но как бы то ни было, Михневич признавал объективность и изменчивость сил, техники и условий борьбы и их влияние на ход военных действий.

Обобщая сказанное, нужно признать, что историки дореволюционной России не осветили отношение к войнам различных социально-политических группировок, не нашла в их трудах глубокого отражения и социально-политическая борьба в Риме и Карфагене, не получили полного освещения три Пунические войны.

После Великой Октябрьской социалистической революции многочисленные исследования различных проблем древней истории стали гордостью советского антиковедения, но история Пунических войн не изучалась монографически. Лишь в общих учебных курсах освещалась она в том объеме, какой позволяли рамки пособий.

Первая попытка проанализировать вторую Пуническую войну была предпринята в небольших монографиях Д. П. Кончаловского «Аннибал»{83} и Н. А. Лапина «Ганнибал»{84}. Но обе работы — скорее популярные очерки о деятельности пунического полководца и его войнах. Отдельные сражения и победы карфагенского вождя представлены как вершина военного искусства, о которую разбивались все планы римлян. Так что научной ценности монографии не представляют.

Краткий анализ войн и связанных с ними основных событий содержат научно-популярные статьи «Пунические войны» А. И. Немировского{85}. Заслуживают внимания и его популярные книги{86} о войнах Рима с Карфагеном, в которых в занимательной форме ведется рассказ порой о сложных явлениях самой длительной в истории борьбы двух рабовладельческих хищников.

Монументальным исследованием жизни и деятельности карфагенского полководца Ганнибала, его войны с Римом мы вправе назвать монографию И. Ш. Кораблева «Ганнибал»{87}. Анализируя борьбу Карфагена и Рима, автор вскрыл причины, приведшие Карфаген к гибели. Битвы пунического полководца с римлянами до сражения при Каннах он назвал «бесполезными победами», а период с момента победы при Каннах до поражения при Заме-Нараггаре — «путем к закату». Из книги следует, что основная причина поражения Ганнибала кроется не только во внутренних противоречиях в Карфагене, борьбе основных классов рабовладельческого государства и войнах с туземными племенами, но и в личных промахах полководца, не сумевшего вовремя оценить обстановку. Кораблев отдает должное Ганнибалу, показывая масштабность его планов, гуманное отношение к перешедшим на его сторону племенам и коварство к своим врагам.

Важными в изучении Пунических войн являются статьи Н. А. Машкина «Карфагенская держава до Пунических войн» и «Последний век пунического Карфагена»{88}, в которых вскрыты междоусобицы внутри господствующего класса Карфагена. Политику пунийцев накануне войн определяли Баркиды, справедливо отмечает исследователь. Борьба партийных группировок привела к тому, что былая мощь Карфагенского государства в результате третьей войны с Римом рухнула навсегда. Машкин называет и еще одну причину падения Карфагена — внутренние противоречия: правительство не смогло объединигь в единое целое различные территории, находившиеся под его властью. Город господствовал над ними до тех пор, пока у него не было серьезного конкурента. Большие трудности во внешней политике, дополненные внутренними конфликтами, принесли державе гибель.

В предыстории Пунических войн важным является вопрос об отношениях Рима с Карфагеном. Из немногих работ, посвященных этой теме, центральное место занимает в отечественной историографии монография И. И. Вейцковского «Внешняя политика стран Западного Средиземноморья в 264–219 гг. до н. з.»{89}. Заслуживают одобрения его рассуждения о том, что все исторические источники в большей или меньшей степени отражают проримские устои, реабилитируя захватническую политику Рима в отношении Карфагена. Как полагает ученый, восстановить истинную историю римско-карфагенских отношений можно только путем анализа дошедших до нас сведений Полибия, Аммана и Диона Кассия, так как сообщения эти восходят не только к римской, но и к греческой традиции, хотя, конечно, и они требуют критического подхода. Выявление элементов греческой традиции позволяет сделать вывод о том, что материалы древних авторов о вероломной политике пунийцев и нарушении ими мирного договора с Римом ложны.

Предыстория первой Пунической войны освещается в небольших исследованиях А. В. Мишулина, А. Г. Бокщанина, Π. Н. Таркова и О. С. Оржеховского{90}. Авторы правомерно заявляют: римляне были убеждены, что никогда не предпринимали никаких войн, кроме законных и справедливых. Уже исходя из этого, следует особо критически относиться ко всем римским источникам.

Напряженная дипломатическая борьба во время Пунических войн и создание противоборствующих коалиций показаны в исследованиях Η. Н. Трухиной{91}. В статье «Политика Рима в Восточном Средиземноморье во второй половине III в. до н. э.» отмечено, что римско-этолийский пакт 211 года характеризуется как соглашение о военном сотрудничестве, не влекущее за собой никаких юридических обязательств для партнеров. Автор приводит интересные сведения о заключении скрепленного договором союза между Ганнибалом и Македонским царем Филиппом V в 215 году. Ряд ее статей и монография «Политика и политики «золотого века» Римской республики» вносят ясность в сложные перипетии политической борьбы в Риме в эпоху Ганнибаловой войны, вскрывают причины этой борьбы, подробно анализируют политические программы партийных группировок и их представителей.

Римско-италийские отношения, исследуемые Η. Н. Беловой, Ф. М. Нечаем и И. Л. Маяк{92}, также затрагивают проблему Пунических войн и помогают понять внутреннее состояние римской рабовладельческой республики, от которого во многом зависело успешное ведение войны с Ганнибалом. Особого внимания заслуживает вывод Маяк о том, что Пунические войны стали серьезным испытанием созданной Римом системы господства в Италии. Эта система оправдала себя, римско-италийский союз выдержал испытание войнами. Прочность римско-италийской коалиции единодушно признана советской историографией, отметившей хорошо известные «различные типы федеративных устройств от эфемерных образований до устойчивых федеративных государств типа римско-италийской федерации»{93}. Ценными являются сведения Нечая о римской колонизации и двух видах колоний — гражданского и латинского права, об их отношении к войне Рима с Карфагеном. Исследуя римско-италийский плебс и его роль в политической, экономической и военной сферах Римской республики, автор пришел к заключению, что при военной опасности плебс шестого разряда, отстраненный от несения воинской службы, призывался в сухопутную армию и оставался ее постоянным и неисчерпаемым резервом. Так было и во время Ганнибаловой войны после поражения при Каннах{94}.

Понять процессы, происходившие в недрах Римской и Карфагенской рабовладельческих республик эпохи войн между ними, помогают исследования крупнейшего советского романиста С. Л. Утченко{95}. Он отмечает, что государственные органы Рима находились в расцвете и поэтому были более дееспособными по сравнению с отжившими пуническими. «Этим, — продолжает ученый, — и объясняются конечные результаты войн: тот факт, что, несмотря на сокрушительные поражения в самом начале, римляне все же выиграли войну и торжествовали свою победу над карфагенянами»{96}. Превосходство римлян, по мнению Утченко, заключалось в том, что их армия была гражданским ополчением из собственных граждан и союзников, а пунийцы комплектовали армию из наемников.

С разгромом фашистской Германии и победой народно-демократического строя в ряде стран Европы началось строительство социалистического общества. Положив в основу исследований проблем античной истории марксистско-ленинскую методологию, ученые социалистических стран по-новому освещают вопросы античности.

Пуническим войнам отвел много места в монографии «Захватнический Рим» венгерский исследователь И. Кертес{97}. Он исходит из ленинского определения войн Рима с Карфагеном как захватнических с обеих сторон. Во всей сложности войн помогает разобраться проведенный им анализ международных отношений, договоров и союзов. Важнейшие сражения, отношение к войнам различных италийских племен и народов Африки, Балканского полуострова и стран Восточного Средиземноморья исследованы по сообщениям Ливия, Полибия, Аппиана, Флора и других античных авторов. Особое место в монографии отведено Ганнибаловой войне и переходу пунического полководца через Альпы. Рассматривая трудности в комплектовании римской армии, Кертес правильно утверждает, что неиссякаемым источником ее пополнения были римские граждане и их союзники — италийцы. Этот фактор и стал определяющим в окончательной победе Рима над Карфагеном и всем Средиземноморьем.

Среди исследователей Пунических войн отметим ученых-историков ГДР. Эпиграфист Г. Клаффенбах изучил римско-этолийский союз 212 (211) года по материалам греческих и латинских надписей и определил роль этого союза в ведении войны с Ганнибалом{98}.

«Войны древности. Греция и Рим в борьбе за Средиземноморье» — книга Г.-Й. Дизнера{99}. Правда, она рассчитана на широкого читателя, и, видимо, поэтому автор не всегда аргументирует свои выводы. Но ценно то, что он с марксистских позиций подошел к развитию военного дела, искусству боя. Дизнер пишет, например, что стремился «представить область военного искусства во взаимосвязи с общественным развитием»{100}. Рассматривая причины победы Рима во второй Пунической войне, ученый сделал правильный вывод: Рим вышел победителем благодаря своему экономическому базису, который был стабильнее карфагенского. Внутренние противоречия в Карфагене обострились сильнее, чем в Риме, именно поэтому Ганнибал не получил от соотечественников необходимого подкрепления. Подводя итоги Пуническим войнам и поражению Карфагена, Дизнер замечает, что в результате этой «всемирно-исторической трагедии» Рим возвысился в социально-экономическом, политическом и военном отношениях. Не было равного ему противника.

Вклад в исследование проблемы войн Рима с Карфагеном внесли ученые Польши. X. Адамчик в монографии «Карфаген и Рим до Пунических войн»{101} осветил предысторию войн. Его интересует достоверность и интерпретация договоров Рима с Карфагеном в различных источниках. Прослежены также процессы политической и общественной жизни обоих государств от первых контактов до начала военных действий.

В изучении второй и третьей войн Рима с Карфагеном представляет интерес книга Т. Котули «Масинисса»{102}. Это не биография нумидийского царя, первоначально союзника Карфагена, потом Рима, а историческое исследование в научно-популярной форме политического развития событий в Карфагене, Риме, Северной Африке и во всем Средиземноморье эпохи войн. Автор, анализируя литературные, эпиграфические и археологические данные, ставит новую проблему оценки исторической роли представителя «третьего мира» в этих событиях и его неоценимые услуги в победе Рима на заключительном этапе второй Пунической войны и в развязывании третьей. В частности, Котуля отмечает, что «без смелой атаки нумидийской конницы Масиниссы не было бы успеха в сражении под Замой»{103}. После Ганнибаловой войны, по словам автора, он был в качестве «миротворца» в Северной Африке. Но условия мира, заключенного между Римом и Карфагеном в 201 году, только способствовали Масиниссе сконцентрировать внимание на Карфагене, захвате его территорий. Такая обстановка в регионе соответствовала римской политике развязывания третьей войны с Карфагеном.

Для историографии некоторых социалистических стран характерны биографические исследования Ганнибала. Болгарский историк С. Стоилов, венгерский — С. Балаш, румынский — Д. Тудор и чехословацкие антиковеды Ф. Кнотек и Ю. Буриан{104} в своих монографиях показали военную и государственную карьеру Ганнибала в неразрывной связи с историей Карфагена и его войнами с Римом, не обошли стороной и политическую борьбу партийных группировок в Карфагене.

Советские историки-античники и представители исторической науки социалистических стран, руководствуясь марксистско-ленинским учением о войнах, роли личности и народных масс в истории, методологически правильно исследуют борьбу Рима с Карфагеном за господство в Средиземноморье — одну из сложнейших проблем в античной истории. Ими же поставлен, но еще окончательно не решен вопрос о причинах победы Рима. Заметный вклад внесен в исследование международных отношений воюющих государств накануне и в период Пунических войн, изучение политического, экономического и военного развития римлян и карфагенян. Сделан вывод, заслуживающий всеобщего признания: беднейшие слои римских граждан стали тем постоянным резервом пополнения армии, который в трудные моменты способствовал победам Рима.

Краткий обзор источников

Давность времен сказалась неблагоприятно на судьбе источников: большинство из них погибло. И все же наука располагает ценными сведениями по истории Пунических войн. Прежде всего их донесли до нас письменные памятники, важнейшими из которых по праву считаются произведения античных авторов — Полибия, Корнелия Непота, Цицерона, Диодора Сицилийского, Страбона, Тита Ливия, Веллея Патеркула, Силия Италика, Плутарха, Фронтина, Ахшиана, Флора, Авла Геллия, Диона Кассия, Вегеция Рената, Орозия, Юстина[5]. К сожалению, в произведениях большинства из них данные о Пунических войнах фрагментарны, достоверность некоторых утверждений весьма сомнительна. Многие дошедшие до нас произведения неполны, необходимые сведения отрывочны.

В связи с победоносным окончанием войн Рима с царем Эпира Пирром, а затем и Карфагеном в римском обществе появился небывалый интерес к прошлому своего народа и государства. Излагая события по годам с древнейших времен, римляне создавали летописи (анналы). Летописцы, или старшие анналисты (конец III — середина II века), — первые римские историки. Писали они по-гречески, используя, кроме римских документов, материалы греков. В прозе и стихах они прославляли Рим и его жителей.

Современник Пунических войн Гней Невий (274–206), уроженец Кампании, написал о первой Пунической войне поэму «Пуника»{105}, от которой сохранились незначительные отрывки. Поэма состояла из семи книг. В первых двух излагалась древнейшая история Рима (прибытие троянцев в Лаций), последующие книги — это история первой войны Рима с Карфагеном, прозвучавшая как гимн воинской доблести, мужеству и непобедимости римлян.

Современник Невия Квиет Энний (239–169), уроженец Калабрии, участник второй Пунической войны, в стихотворной форме исторического эпоса «Анналы» описывает борьбу римлян с Ганнибалом. Он начал историю Рима с появления Энея в Лации и довел ее до 171 года (начала третьей Македонской войны). От «Анналов» сохранились лишь отрывки{106}и немногочисленные цитаты в произведениях других римских авторов. Энний был участником Сципиоиова кружка[6] и воспевает в стихах ратные подвиги своего покровителя — победителя Ганнибала.

В трудах Полибия, Ливия, Аппиана, Авла Геллия, Орозия неоднократно встречаются ссылки на историка, современника Пунических войн, старшего анналиста Квинта Фабия Пиктора (родился около 254 года). Он первым создал прозаическое произведение на греческом языке «Анналы» (сохранились в отрывках){107} и довел историю Рима до второй Пунической войны. Происхождение автора из знатного рода Фабиев и пост сенатора не могли не отразиться на изложении событий — они поданы слишком субъективно и не отражают истинного хода истории.

Главнокомандующий римской армией Фабий — выходец из того же рода, что явствует из сообщения Плутарха: «Пиктор — родственник Фабия» (Плут., Фаб. Макс., 18). Вот почему следует быть осторожным в оценке сведений Фабия об отношении народных масс к роду Фабиев и войне. Несмотря на то, что он писал по-гречески, его патриотические симпатии выражены ясно и определенно «в пристрастном отношении к соотечественникам»{108}. Источниками его «Анналов» были «Великие анналы» понтификов и семейная традиция рода, игравшего активную роль в политической жизни общества. Использовал Фабий также рассказы современников и свои личные наблюдения. Такой широкий диапазон источников имеет большое значение. Благодаря сохранившимся фрагментам трудов Фабия современные историки располагают важными данными о причинах Пунических войн, поведении галлов накануне и в ходе Ганнибаловой войны, цифровым материалом, относящимся к сражению у Тразименского озера.

Цинций Алимент (претор 210 года){109} — еще один современник Пунических войн, пленник Ганнибала. Он написал по-гречески «Анналы», пронизанные духом римского патриотизма. Они не сохранились, но были хорошо известны Ливию (XXI, 38, 2; XXII, 7) и Дионисию Галикарнасскому (I, 74, 79; II, 38; XII). Цинций Алимент сообщает о помощи, которую оказывали Ганнибалу галлы и лигуры, о людских потерях Ганнибала при переправе через реку Родан (совр. Рона).

Участником второй Пунической войны, оказавшим непосредственное влияние на развязывание Римом третьей войны с Карфагеном, был римский политический деятель и писатель Марк Порций Катон — Катон Старший (234–149){110}. Ему принадлежит написанная латинской прозой история Италии и Рима «Origines» («Начала») в семи книгах, четвертая и пятая из которых излагают события первой и второй Пунических войн. Книги до нас не дошли, однако из сохранившихся отрывков известно о некоторых сражениях римлян во времена первых двух войн. Правда, автор не называет ни одного их участника, а лишь прославляет римскую доблесть. Многие сведения о военных действиях в Сицилии во время первой Пунической войны, причинах и начале Ганнибаловой войны, положении Испании после нее и необходимости третьей войны стали известны благодаря ему (Фаб., фр., 84, 86, 87, 185).

Старшие анналисты, писавшие о Пунических войнах, использовали достоверные первоисточники, но последовательно проводили римскую точку зрения: успехи римлян преувеличивали, неудачи преуменьшали. Впоследствии историки заимствовали данные старшей анналистики, во многом сохранив в своих трудах проримские взгляды. Но как бы то ни было, благодаря старшим анналистам мы располагаем ценными сведениями об эпохе Пунических войн.

Из ранней римской литературы более значимы для нас исторические сочинения, относящиеся ко времени Гракхов. Первую попытку написания истории второй Пунической войны сделал Целий Антипатр (около 123 года до н. э.). Он многое заимствовал из трудов Фабия Пиктора, Цинция Алимента, Силена, Энния, из народных преданий, хранивших немало интересного о той разрушительной войне. Его сочинение погибло, сохранились только фрагменты{111}. Оно было одним из главных источников Ливия, Плутарха, Фронтина, Плиния, Цицерона[7], поэтому о нем сложилось достаточно полное представление.

В числе анналистов среднего поколения, оставивших заметный след в произведениях других авторов, Луций Кальпурний Писон (II век до н. э.){112}. Его сочинение «Анналы», заимствованное Ливием (IX, 44, 2; X, 9, 12; XXV, 39, 15), Дионисием Галикарнасским (II, 38; XII), Дионом Кассием (II, 79; IV, 15, 7; XII, 9—10), Авлом Геллием (XI, 14), Плинием Старшим (XVI, 192; XV, 126), — важнейший источник сведений о неудачных военных действиях братьев Сципионов в Испании, политике партийной группировки Ганнона в Карфагене, противодействовавшей Баркидам, об успешных переговорах Сципиона Африканского Старшего и нумидийского царя Сифакса, поведении этрусков в Ганнибаловой войне.

Историю трех Пунических войн описал представитель младшей анналистики Валерий Анциат (II–I века){113}, повествовавший в духе Фабия Пиктора. Его история состояла из 70 книг и охватывала события от седой древности Рима до 91 года до н. э. Ливий критически относится к сведениям Анциата, но активно их заимствовал. Сохранившиеся фрагменты (22–56) рассказывают о событиях в Испании во время второй Пунической войны, заключительном ее этапе, событиях в Средиземноморье до начала и во время третьей войны с Карфагеном. Долгое время историки относились к этому автору с недоверием, отмечая хронологические неточности и даже ошибки в его книгах. Считалось, что из-за патриотических чувств он умышленно уменьшал число убитых римлян и завышал другие цифры — взятых в плен и павших противников, сознательно преувеличивая заслуги римских военачальников. В настоящее время новые исследования позволили по достоинству оценить труд Валерия Анциата{114}.

Современник Анциата Клавдий Квадригарий (II–I века) написал «Анналы» в 22 книгах, включив в них и историю Пунических войн{115}. Он был хорошо известен Ливию (X, 37, 13; XXXIII, 10, 7; 30; 36, 13; XXXVIII, 41, 11; 23, 6; XLIV, 14, 8), Авлу Геллию (XVII, 2, 4; VI (VII) 11, 7; II, 2, 13), Орозию (V, 3, 4, 20). И хотя из книг Клавдия Квадригария сохранились лишь отрывки, они остаются незаменимым источником сведений о военных действиях 216 года, событиях после Ганнибаловой войны и разрушении Карфагена (фр. 53–69).

Несмотря на недоверие отдельных представителей советской исторической науки к младшей анналистике{116}, мы, исследуя ее данные, приходим к выводу, что она дает ценные сведения о выборах консулов и преторов, военных действиях римлян и пунийцев в Италии, Испании, Сицилии и Африке и формировавшихся ежегодно легионах. Используя материалы летописцев-предшественников о разрушительной войне с Карфагеном, склонные к риторике анналисты стремились оживить сухие таблицы цифр, приукрашивая их всевозможными подробностями, вплоть до речей и команд. Оценивая сведения анналистов, Тойнби верно заметил, что «мы должны… признать за документальный материал традиционные сведения о войсках, выставленных (с римской стороны) во второй Пунической войне… За использование и соответственное сохранение этого материала мы должны благодарить многоругаемых анналистов»{117}. Такого же мнения придерживался и Клотц{118}.

Итак, в литературных источниках господствует римское мнение о событиях анализируемой эпохи. Зная о том, что себялюбивый Рим с антипатией относился к своему врагу Карфагену, нужно особенно критически подходить к изучению исторических материалов того периода. К этому призывает, в частности, Одиссио, указывая на «бедность источников Ганнибаловой войны и подозрительность их содержания»{119}. И он прав: ведь ничего из написанного карфагенянами не сохранилось. Правда, есть описания войн, принадлежащие грекам, которые жили в то время в Карфагене. Об этих авторах можно сказать, что они были беспристрастными. С карфагенской, так сказать, точки зрения излагали события того времени эллины Силен, Сосил, Филин и мавританский царь Юба. Силен из Лакедемона — свидетель, современник и участник походов Ганнибала на Рим. Труды его по римской истории и по истории второй Пунической войны погибли, но оставили заметный след в исторической традиции (Лив., XXVI, 49, 3; Корн. Ней., Ганниб., 13; Циц., О див., I, 24, 49). Друг и биограф Ганнибала спартанец Соеил (Полиб., III, 20, 5; Корн. Кеп., Ганниб., 13; Диод., XXVI, 4–5) написал его биографию в семи книгах, но этот труд утерян и почти не упоминается другими авторами. Филин — сицилийский грек, сочувствовавший Карфагену, современник первой и второй Пунических войн. Он придерживался баркидской ориентации и использовал в своих сочинениях греческие и карфагенские источники. Его история была известна Полибию (1, 14; III, 26, 2–6) и Диодору (XXIII, 8; XXIV, 11). Юба (I век до н. э. — I век н. э.) написал ряд исторических трудов{120}, в которые вошли и сведения по истории Пунических войн. Эти труды не сохранились, но были одним из основных источников Аппиаиа при составлении книг «Пуника» и «Либика».

Для нашего исследования особую ценность представляет «Всеобщая история» ахейца Полибия (около 200–118). В качестве заложника Полибий 16 лет жил в Риме, сблизился с римскими государственными деятелями. Он был свидетелем третьей войны и разрушения Карфагена. События войн Полибий излагает от начала первой до окончания третьей войны и разрушения Карфагена{121}. Материалы, относящиеся к истории первой войны, дошли до нас полностью (кн. I). По истории второй войны сохранились только сведения о событиях до битвы при Каннах (кн. III). Дальнейший ход событий восполняют уцелевшие отрывки из последующих книг Полибия (VII–XVII) и сведения других античных авторов — Ливия, Ашшана, Непота, Плутарха и др. История третьей Пунической войны изложена в не полностью сохранившихся книгах (XXXVI–XXXIX). Стремясь к достоверному изложению материала, историк много путешествовал, изучал побережье Северной Африки, Иберии, путь Ганнибала через Альпы. В Риме он имел доступ в государственные архивы. Знакомясь с общественным и государственным устройством Римской рабовладельческой республики в период расцвета, Полибий постепенно становился поклонником Рима и сторонником установления его господства над всем Средиземноморьем. Он и свою «Всеобщую историю» написал с целью объяснить, «каким образом, когда и почему все известные земли попали под власть римлян» (Полиб., III, 1, 4). Его учение о смешанном государственном устройстве — ответ на поставленный им же вопрос. А ответ прост: благодаря совершенству государственных институтов Рим покорил весь известный мир (Полиб., VI, 1, 3).

Во «Всеобщей истории» излагаются не только события Пунических войн, по и подробно описан римский и карфагенский государственный строй, приведены ценнейшие сведения о структуре римской армии. Более того, широко используя документальный материал, Полибий приводит выдержки из договоров, сенатских постановлений, многочисленных писем, а текст некоторых дал в нескольких редакциях (Полиб., I, 62, 8–9; III, 22–27, 2—10; XV, 18). Социальная история также не оставлена в стороне: большой интерес представляют сведения о галлах, кампанцах, общинах италийцев и других народов. Хорошо освещена борьба партийных группировок в Риме и Карфагене. Объективность и достоверность Полибия в трактовке событий отмечают советские{122} и современные буржуазные историки{123}.

Полибий (XII, 27, 1) сам предупреждает, что описывает он только те события, очевидцем которых был или о которых имел достоверные сведения. Он использует также многочисленные римские списки поставки воинов и надписи, оставленные Ганнибалом (Полиб., II, 24; III, 33, 18; 56, 3–4), архивные документы: договоры, постановления сената, письма и т. п. Критическое отношение к многочисленным источникам, стремление обосновать свой, без преувеличения, колоссальный труд документальными данными делает «Всеобщую историю» достоверной. С. Л. Утченко пишет, что для Полибия «форма изложения… всегда на втором плане, ибо основную задачу историка он видел не в том, чтобы показать или впечатлить, но объяснить. Поэтому Полибия… смело можно считать родоначальником научного (и даже научно-исследовательского) направления в историографии»{124}. Особенно ценен Полибий тем, что он привлек не только римские, но и пунические источники (Полиб., III, 30, 2, прим.), хотя, конечно, зависел от римской традиции. Но карфагенские источники — Силен, Сосил и Филин — не находили у него одобрения. Нелепость их, пишет Полибий (III, 20, 5), очевидна для читателя сама по себе. Однако он широко использовал свидетельства грека Филина и римлянина Фабия Пиктора (I, 14, 1–8; 15, 1; III, 8–9, 26), о котором писал с уважением. В анналах Фабия, как мы знаем, первая и вторая Пунические войны занимают значительное место. Особенно ценным делает сведения Полибия критическое отношение к этим авторам.

Таким образом, при освещении Пунических войн историк отразил, с одной стороны, римскую точку зрения на события, преобладающую в анналах Фабия Пиктора, а с другой — карфагенскую, почерпнутую из сведений Силена, Сосила и Филина. Тем не менее его «Всеобщая история», как отмечает советская историческая наука, в целом написана с проримских позиций{125}. Одновременное заимствование сведений из карфагенских и римских источников привело к разногласию по некоторым вопросам между Полибием, Ливием и Аппианом.

При общей положительной оценке труда Полибия исследователи не всегда доверяют ему. Он достоверен в описании армии, военных действий, международных отношений, причин войны и т. д. Однако в правдивости его сведений нельзя не сомневаться там, где он говорит о народных массах, их поведении в войне. Историк выразил свое негодование консулу Фламинию[8] только за то, что тот поставил аграрный вопрос на народное голосование и тем самым проложил путь Гракхам. С язвительной насмешкой он назвал его простолюдином (Полиб., III, 20), хотя фактического материала об участии «простолюдина» в войне у него немало.

В изложении событий Пунических войн, да и во всей сорокатонной истории, Полибий даже не намекает на роль народных масс в этих войнах и в истории вообще. «Личность как исторический фактор занимает у Полибия неизмеримо большее место, — отмечает А. И. Немировский, — чем, например, у Фукидида. Это отражает ту линию преувеличения роли выдающихся людей, которая была обусловлена все усугубляющимся кризисом полиса со всеми его морально-политическими последствиями»{126}. По мнению Полибия (XI, 29, 9-10), «личности» играют активную роль, а «народ» — пассивную: «толпа всегда проявляет те самые свойства, какими отличаются вожаки ее и советчики». Со злобой и ненавистью он пишет (VI, 57) о «толпе», победа которой — гибель государства.

Историк (I, 1, 5; III, 1, 4; XXXIX, 19, 7) ставит перед собой задачу всесторонне показать величие и могущество Рима. Поэтому в центре его внимания была не только политическая, но и социально-экономическая история. Его постоянно интересовало финансовое положение воюющих государств, сбор налогов, запасы продовольствия, плодородие почвы, природные богатства, стоимость продуктов. Полибий выявляет причины событий, их взаимосвязь, анализирует обстоятельства, предшествовавшие и сопутствовавшие им и следовавшие за ними.

Потомки высоко оценили его «Всеобщую историю» за правдивость. Цицерон (Pec., II, 14) считает великого ахейца добросовестнейшим писателем: «Никто не был тщательнее нашего Полибия в исследовании минувших времен». Высокого мнения о нем был и Ливий (XXX, 45, 5): «Полибий — писатель, заслуживающий величайшего доверия…»

Много ценного о Пунических войнах и об отношении к ним римлян и италийцев содержится в «Истории Рима от основания города» Тита Ливия (59 год до н. э. — 17 год н. э.) — первого римского профессионального историка. Он восполняет пробелы книг Полибия. В 142 книгах, большинство из которых не сохранилось, Ливий отразил события Пунических войн. История первой из них изложена во второй декаде книг. Они тоже погибли, остались только развернутые оглавления — периохи (XVI–XIX). А вот труды по истории второй Пунической войны дошли до нас полностью. Они составляют третью декаду (XXI–XXX). Последняя война с Карфагеном изложена в четвертой и частично сохранившейся пятой декаде (XXXVII–L){127}.

История Ливия написана исключительно с проримских позиций. Пренебрегая карфагенскими источниками и используя только римские, он не всегда достоверен в описании событий. Этим и объясняются существенные различия между Ливием и Полибием в изложении международных отношений, отдельных битв, подсчетах павших в битве при Каннах.

Кроме сочинений Фабия Пиктора, на которого Ливий ссылается несколько раз (I, 44; 55, 7; II, 40, 10; VIII, 30, 9; X, 37, 14; XXII, 7, 4), он использует материалы других историков — современников войн Рима с Карфагеном.

Большим авторитетом для него был Цинций Алимент. О нем Ливий пишет, что более всех поверил бы ему (XXI, 38, 3). Заимствовал он и сведения Писона (Лив., I, 55; XXV, 39, 15), писавшего по-гречески. Его латинскими источниками были Целий Антипатр, Валерий Анциат и Клавдий Квадригарий[9]. Иногда Ливий (XXII, 31) ссылается на все летописи. Названные источники утрачены, вот почему его труд, вобравший в себя не сохранившуюся историческую традицию Пунических войн, представляет большую ценность.

Историк некритически относится к анализу источников, хотя придирчиво сравнивал разные версии, осуждал ненадежные. Если данные источников противоречивые, то он придерживается мнения большинства. Он сам не всему верит, что сообщает. На первое место им ставится моральный или художественный критерий. Не следует забывать, что в древности историческое сочинение часто писалось в виде эпических стихотворений, а это требовало изысканного слога. Ливий на широком историческом фоне создал в первую очередь художественное произведение, проникнутое патриотическим содержанием. Он поэтому рассматривается исследователями как историк-художник, историк-живописец.

Рассказ Ливия о военных событиях до битвы при Каннах (XXI–XXII) во многом тождествен третьей книге Полибия {128}. Начиная с XXIV книги о событиях в Греции и Сицилии основным источником для него остается Полибий, как и в повествовании о военных кампаниях в Италии и Испании (Лив., XXI, 19, 2 ср.: Полиб., III, 29; Лив., XXII, 36, 2 ср.: Полиб., III, 107, 19; Лив., XXIV, 21 ср.: Полиб., VIII, 3). Полибий же был источником и для освещения экспедиции в Африку. В некоторых местах он дословно переводит ахейца (Лив., XXI, 36 ср.: Полиб., III, 55; Лив., XXI, 39 ср.: Полиб., III, 60, 61; Лив., XXI, 43, 2 ср.: Полиб., III, 63, 2). И вообще, сопоставляя оба источника, легко убедиться, что Ливий во многом следует Полибию и заимствует его сведения.

Историк не всегда ссылается на свои источники, поэтому логично предполагать, что круг писателей, чьи труды он использовал, гораздо шире упомянутого им. И все же, описывая какие-то события, он по обыкновению следует очень ограниченному количеству источников, наиболее полно освещающих события. Так, историю второй Пунической войны он изложил, взяв за основу монографию Целия Антипатра и «Всеобщую историю» Полибия, а в исследовании, посвященном завоеванию Восточного Средиземноморья, положена та же «Всеобщая история» Полибия и отдельные сведения нескольких других авторов. О признанной современной исторической наукой достоверности сведений Ливия по истории Пунических войн свидетельствует анализ эпиграфического текста римско-этолийского договора 212 (211) года до н. э.{129}

Близость Ливия к императору Августу (император считал его одним из своих друзей[10]) отразилась на стиле и духе изложения римской истории. Он с презрением относится к плебсу (XXII, 34, 2), который, по его мнению, не должен иметь равного положения с патрициями. Справедливые требования плебеев историк называет бунтом (XXVI, 35, 4) и осуждает вольность капу а неких плебеев (XXIII, 2). Рабы и узники у него — «сброд, чернь» (XXIV, 32, 9). И все же Ливий отводит много места в своей истории римскому и италийскому плебсу, хотя все его симпатии на стороне патрициев. Он ревностно восхваляет их подвиги и с пренебрежением пишет о Варроне, бывшем преторе, что он низкого происхождения (XXII, 26, 2). Ненависть и негодование повсеместны в его описании пунийцев: они жестоки и дики, неверны (XXI, 4, 9; XXVI, 6, 12; 17, 16 и др.). Такими же качествами наделены и «легкомысленные» галлы (XXII, 2, 4; XXVII, 48, 16 и др.). Армия Ганнибала — «сброд разных племен» (XXVIII, 12, 3), а гениальность полководца для Ливия (XXI, 49; 57, 14; XXIV, 45, 13; XXVI, 38, 3) очевидна, тем не менее, желая опорочить Ганнибала в глазах читателя, он на первый план выдвигает его жестокость, вероломство и алчность. Сципион же предстает не реальным человеком, а, скорее, божественной личностью, средоточием всех добродетелей. Его милосердие подчеркивается постоянно (XXVI, 19, 2; XXVIII, 34; XXXVII, 3, 3 и др.). Безусловно, высшие качества, по мнению Ливия, воплотились в римском полководце и в римском народе — только они способны были выстоять и победить в таких войнах, как Пунические. Описывая самое кровопролитное в античной истории сражение при Каинах, он (XXII, 54, 10) утверждает: «Ни один народ не мог бы избежать гибели при столь горестных обстоятельствах».

Воспитанный в уважении к авгурам (жрецы-гадатели), Ливий в римских делах видел волю богов. Поэтому так много у него божественных предсказаний — чудесных явлений (продигий). Они прежде всего в тех случаях, когда римляне терпели неудачи. Иными словами, римлян поражали боги, а не враги. Боги, как считалось в Вечном городе, посылали грозные предзнаменования. От граждан требовались очистительные жертвоприношения и пышные религиозные церемонии. Только умилостивив богов, можно было ждать благополучного исхода войны. И все же Ливий часто объясняет продигии как естественные явления, истолкованные суеверной толпой гневом богов.

Не менее важным источником по истории Пунических войн по праву считается «Римская история» Аппиана Александрийского (II век до н. э.){130}. Многие части этого большого труда не сохранились. Интересующая нас эпоха освещена в дошедших до наших дней книгах, которые входят в этот труд: VI — «Иберика» («Испания»), VII — «Ганнибалова война» («Ганнибалика»), VIII — «Ливийские войны», IX — «Иллирийская война» (только фрагменты), XI — «Сирийские дела», XIII–XVII — «Гражданские войны». Указанные книги представляют отдельные монографии, написанные по этнографическому признаку. Материал изложен в хронологической последовательности, систематизировать его автору не помешало даже отсутствие исторической связи.

Особенно важно определить, какими источниками пользовался Аппиан, ибо от этого зависит достоверность его изложения. Среди исследователей нет единого мнения на этот счет. Из его книг видно, что он использовал труды римских и греческих историков, особенно Полибия, Ливия и Диодора. Заимствовал Аппиан и другие источники, но какие — сказать трудно. Сам он пишет: «Я же предпочитаю следовать за теми римскими писателями, которые дают нам более достоверные сведения…» (Граждан, войны, 70). В любом случае существенно то, что книги Аппиана — не механическое заимствование материала, а осмысленная, самостоятельная интерпретация. Так, описывая взаимоотношения Рима и Македонии в эпоху между второй и третьей Пуническими войнами, он отстаивает сторону царя Персея, идя в разрез с Полибием и Ливием. Промакедонские симпатии Аппиана чувствуются и в освещении других событий. Автор стремится докопаться до «материальной основы»{131} не только гражданских войн, но и всех описываемых событий. Этим он приближается к пониманию классовой борьбы. «Из древних историков, которые описывали борьбу, происходившую в недрах Римской республики, только Аппиан говорит нам ясно и отчетливо, из-за чего она в конечном счете велась; из-за земельной собственности»{132}. Такая высокая оценка, данная Аштаану К. Марксом и Ф. Энгельсом, поставила его в один ряд с Ливием и Полибием. Историк реалистически освещает события Пунических войн и выражает свое отношение к ним и к народным массам.

Много внимания Аппиан уделяет борьбе партийных группировок в Карфагене, что делает его сведения еще более ценными. Нам известно, что от внутренней борьбы в Карфагене во многом зависел исход второй Пунической войны в пользу римлян. В книге «Либика» подробно рассмотрены также связи Карфагена с нумидийским царем Масиниссой, не оставлена в стороне к политика Рима в отношении Карфагена после Ганнибаловой войны, показано, как была развязана третья война, описана гибель Карфагена. В «Гражданских войнах» (1, 24) Аппиан исследует положение Северной Африки и организацию Римом провинции на территории бывших земель Карфагена.

И все же, несмотря на свой реализм, историк не полностью освободился от распространенного в древности толкования событий и потому многое из случившегося приписывал воле богов, судьбе. Он, например, не сомневался, что не кто иной, как бог отвратил Ганнибала от похода на Рим после поражения при Каннах (Ann., Ганниб., III, 12; VIII, 53).

Аппиан жил и писал в Риме, работая в государственном аппарате. Его задача — прославление могущества и доблести римлян, поэтому он недоброжелательно относится к народному движению, а вождей демократии — Фламиния и Теренция Варрона показывает «честолюбцами» и «тщеславцами», заискивающими перед народом (Ann., Граждан, войны, III, 17). Но как бы отрицательно ни смотрел Аппиан на плебс, в его истории правдиво отражена классовая борьба в Риме до и во время нашествия Ганнибала, что, собственно, и оттолкнуло многих буржуазных ученых от этого историка древности. Прогрессивные ученые всегда ценили и ценят его. «Римская история» остается для них одним из основных источников, помогающих глубоко изучить эпоху, предысторию и историю последней войны Рима с Карфагеном.

В исследованиях Пунических войн немаловажное значение имеют и фрагментарные сведения Корнелия Непота (109—32){133}. Из написанных им биографий Гамилькара, Ганнибала и Марка Порция Катона вырисовывается картина внутренней жизни Карфагена накануне и во время Ганнибаловой войны, наглядно предстают поход великого полководца на Италию, предыстория третьей Пунической войны. Сочинения Непота — это художественная проза без ссылок на источники, что в некоторой степени снижает их научную ценность.

Среди письменных источников следует выделить несколько трактатов Цицерона (106—43){134}. В трактате «О государстве» красочно описаны сновидения Сципиона Младшего. Его прадед Сципион Африканский — победитель Ганнибала — предсказал во сне Сципиону Младшему успешное ведение будущей, третьей войны: «Ты как консул, разрушишь его [Карфаген] через два года, и у тебя будет тобой самим заслуженное прозвание, которое ты пока носишь как унаследованное от меня…» (Циц., Госуд., VI, 11). Во втором трактате «Об обязанностях» (I, 1, 79) Цицерон рассуждает о Катоне как о важной исторической личности, отмечая его авторитет и значимость для Римской республики. Он пишет, что даже третья Пуническая война была объявлена благодаря авторитету Катона. «Я указываю сенату, какие войны надлежит вести и каким образом…», — цитирует Катона Цицерон (Циц., Кат., 18). В трактатах «О государстве», «О законах», «Об обязанностях» изложены основы усовершенствованного государственного строя Римской рабовладельческой республики, представлена модель ее идеального гражданина. О роли Испании и Сицилии в Пунических войнах и о значении этих провинций для Рима с покорением Карфагена Цицерон сообщает в «Речах против Верреса» (II, 1–3, 6; III, 12; 45; 106).

Любопытные сведения об истории международных отношений и социальной борьбе III–II веков содержатся в сохранившихся книгах и фрагментах «Исторической библиотеки» Диодора Сицилийского (90–21 годы){135}. Описывая события первой Пунической войны, он использовал сведения Филина — это подтверждают отрывки из книг XXIII и XXIV. И хотя автор некритически относился к заимствованным произведениям греческих и римских историков, в его труде содержится ценная информация о противоборстве партийных группировок в Карфагене (XXV), оборонительных укреплениях города и его защите (XXXII), о колонизационной активности пунийцев (V).

Описание отдельных областей и населения Апеннинского полуострова, Иберии, Нового Карфагена и серебряных рудников мы находим в «Географии» Страбона (64 год до н. э. — 24 год н. э.){136}. Он же рассказывает об отношениях Карфагена и нумидийского царя Масиниссы, укреплении города накануне третьей Пунической войны. Исторический материал Страбон заимствовал, по его словам (III, 2, 10), из трудов анналистов, Полибия и других античных авторов.

В краткой «Истории Рима» Веллея Патеркула (18 год до н. э. — I век н. э.){137} собраны сведения о римской колонизации и колониях, государственных деятелях Рима, сражении при Каннах, войнах с Македонией, третьей Пунической войне и разрушении Карфагена.

Пуническая традиция больше всего сохранена в историческом сочинении Помпея Трога (I век н. э.), однако, этот труд дошел до нас лишь в сокращенном изложении Юстина (II век н. э.), сохранившем также пуническую традицию{138}. Благодаря ему известны некоторые стороны внутренней и внешней жизни Рима и Карфагена до войн между ними, события от второй до начала третьей войны, Иллирийские войны, совместные планы Ганнибала и сирийского царя Антиоха.

Несомненный интерес для нашего исследования представляет большая эпическая поэма «Пуника», созданная римским поэтом Силием Италиком (26—101){139}. Произведение полностью сохранилось. Автор описывает вторую Пуническую войну от осады Ганнибалом города Сагунта до последней битвы при Заме и триумфа Сципиона. Силий не дает развернутой картины эпохи. Он ставит перед собой более скромную, но исторически важную задачу — объяснить причины успешного для римлян завершения войны. Он называет их. Патриотизм римского народа и его величине — вот что принесло победу, по его мнению. В то время такое объяснение вполне удовлетворяло и поэта и публику.

Некоторые сведения по истории войн Рима с Карфагеном содержатся в биографиях Плутарха (около 46—130) {140}. В жизнеописаниях Фабия Максима, Марцелла, Катона Старшего, Эмилия Павла Плутарх затрагивает некоторые внутриполитические события, обращается к сражениям, в которых принимали участие его герои. Он очень внимательно, но субъективно, согласно своему мировоззрению, отбирал материал, заранее предупреждая читателя: «Мы пишем не историю, а биографии» (Плут., Алекс., I).

Современник Плутарха Луций Анней Флор (II век н. э.) в труде «Эпитомы римской истории»{141} концентрирует внимание на войнах Рима, которые сначала велись с италийцами, затем, после покорения Апеннинского полуострова, — с народами Средиземноморья. Этот труд составлен автором не по первоисточникам, а по сочинениям своих предшественников. Материал расположен в виде систематических обзоров войн. Следует отметить, что его эпитомы — «не механическое собрание фактов типа позднейших сжатых переложений — бревиариев, а краткий очерк римской истории, основанный на обширной литературе»{142}. С проримских позиций Флор оправдывает захватническую политику Рима, его войны с Карфагеном, утверждая, что только необходимость заставила Рим присоединить к себе Сицилию (I, 18, 2, 2).

Ценным источником, содержащим важные сведения о комплектовании римской армии по имущественному цензу, является компилятивное сочинение Авла Геллия (II век н. э.) «Аттические ночи» («Афинских ночей записки»){143}.

О Пунических войнах пишет в своей «Всемирной истории» в 80 книгах Дион Кассий Коккеан (около 155–235){144}. Занимая высокие государственные должности сенатора и консула, он преподносит историю с римских позиций. Тем не менее его сведения о Мессанском конфликте и выводы о виновности обеих сторон в развязывании Пунических войн достойны внимания. Не сохранилась та часть книг Диона Кассия, которая повествовала об интересующей нас эпохе, но остались отрывки и многочисленные цитаты, широко использованные средневековым историком Зонарой (XII век){145}. В результате нам известна такая информация, которой нет в других источниках: римское посольство в Испанию, дискуссии в римском сенате накануне Ганнибаловой войны и т. д, Дион Кассий правильно объясняет поведение этрусков в войне.

Эпоха Римской империи характеризуется рядом компилятивных сочинений. Среди них — конспекты объемных трудов Полибия, Ливия и других античных авторов. Изложенный таким образом материал ценен тем, что хотя и кратко, но восполняет некоторые пробелы утерянных книг Полибия и Ливия. Это прежде всего Евтропий (IV век), который по указанию императора Валента составил краткую историю Рима{146}. События периода Республики изложены по годам деятельности консулов и диктаторов. Сведения о Пунических войнах кратки и расположены строго в хронологическом порядке. Такое же сокращенное изложение материала находим у христианского священника Орозия (IV–V века), уроженца Испании. Он написал «Семь книг против язычников»{147}. Это всемирная история «от Адама» до разгрома Рима готами. Материалы заимствованы из трудов Ливия, Саллюстия, Диона Кассия и заключают в себе фрагментарные данные о войнах Рима с Карфагеном.

Привлекают нас и «Военные хитрости» — «Стратегемы» различных народов и полководцев, в том числе римских и пунических, римского полководца, государственного деятеля, ученого и писателя Секста Юлия Фронтина (40—103){148}. Он дает советы военачальникам, как устраивать лагеря, вести разведку, передвигать войска, маскироваться и т. п., затрагивает вопросы стратегии, тактики, организации армии. Военному делу римлян посвящен и трактат Вегеция Рената (IV–V века) «Краткое изложение военного дела»{149}. Автор не был ни компетентным историком, ни военным специалистом, поэтому в его сочинении много неточностей, ценны лишь фрагменты из заимствованных им источников.

Проанализировав произведения античных авторов, по достоинству оценив каждое и отвергнув все лишнее, ошибочное, можно с полным правом считать представленные материалы основой для изучения предыстории, истории и последствий Пунических войн, мирных периодов между ними. Хорошим дополнением к литературным источникам являются сохранившиеся надписи, которые проливают свет на некоторые стороны государственной, военной, религиозной и частной жизни римского, италийского и карфагенского народов, однако осветить по ним историю Пунических войн невозможно. Но ценность надписей велика, потому что они — подлинные голоса той далекой эпохи и дополняют, подтверждают или опровергают, причем бесспорно, данные некоторых античных авторов.

В нашем исследовании привлечена надпись на саркофаге политического и военного деятеля Луция Корнелия Бородатого (III век до н. э.), позволившая уточнить некоторые сообщения Ливия{150}. Другая надпись — на мраморной колонне, воздвигнутой в Риме в честь морской победы консула Дуилия во время первой Пунической войны близ берегов Сицилии, у мыса Милы (260 год){151}, сообщает об успешном для римлян морском сражении. Надпись Квинта Фабия Максима{152}, Истрийская надпись{153}, элогия в честь Эмилия Павла{154} и другие уточняют хронологические события, освещают заслуги полководцев, поясняют события. Совокупность данных эпиграфики, подтверждающих свидетельства античных авторов, помогает более детально исследовать проблему Пунических войн.

Глава II

Рим и Карфаген до Пунических войн

Ошейник раба.

Римские крестьяне-пахари.

Порт Карфагена (реставрация).

Сравнительная характеристика Рима и Карфагена

Придерживаясь захватнической политики «разделяй и властвуй», Рим к 60-м годам III века до н. э., т. е. до начала войн с Карфагеном, подчинил себе Апеннинский полуостров до Паданской долины. Результатом покорения явилось создание под его эгидой римско-италийского союза — своеобразной формы государственной организации, характерной только для Древнего Рима. Федерация окончательно оформилась к началу Пунических войн. Связь между отдельными частями завоеванной Италии и Вечным городом была в основном политической и удерживалась силой римского оружия. Покоренные племена и общины заключили с ним многочисленные договоры. Большинство италийских племен находилось в неравном союзе, а с течением времени в положении неравноправных римских союзников оказались все племена Италии. Всякое государство, объявленное врагом римлян, автоматически считалось врагом союзников.

Рим был заинтересован поставить италийские племена в такое положение, чтобы вторжение неприятеля в его пределы было нежелательным и для италийцев и чтобы их интересы были тесно связаны с римскими. Италийцам поэтому предоставлялось право римского гражданства, но без права голоса. «Почетное гражданство» — так назвал его французский историк У. Сестон{155}.

Только тесное содружество Рима с италийцами могло укрепить его обороноспособность. Поэтому он рассматривал завоеванные территории как союзные, а не как покоренные. Они сохраняли автономию, но теряли суверенитет в области внешних сношений; освобождались от налогов и дани, но обязаны были служить в римской армии и полностью несли расходы по содержанию снаряжаемых ими отрядов. Приморские города поставляли суда, укомплектованные гребцами и матросами (Лив., XXI, 61; XXII, 57; XXVI, 39). Рим определял лишь число воинов[11], необходимое для армии, а союзники сами производили набор, вооружение и комплектование. Очень часто это условие нарушалось, и римляне набирали армию практически в неограниченном количестве. Союзники находились на положении вспомогательных отрядов и никогда не составляли отдельного корпуса, сражаясь на флангах римского. Высший командный состав в союзных частях был из римлян. Союзникам же предоставлялись низшие чины (Полиб., VI, 26, 5){156}.

Уже в последней четверти III века Рим достиг господства над обширной территорией с населением приблизительно 6 млн человек{157}. В случае крайней опасности он мог выставить армию около 800 тыс. воинов: 273 тыс. римских граждан, 85 тыс. латинов и примерно 430 тыс. человек союзников (Полиб., II, 24).

В римско-италийском союзе все свободное население подразделялось на три категории — римские граждане, население латинского имени и союзники.

Римские граждане обладали правом голоса в народных собраниях и могли занимать высшие государственные должности. К ним принадлежали как коренные жители Рима, так и некоторых муниципиев (латинские или сабинские города, получившие римское гражданство), а также обитатели римских колоний. Такие колонии представляли точную копию и подобие своей метрополии.

Жители латинских городов и их колоний[12] в Италии, не получившие римского гражданства, составляли разряд латинских граждан. Латинские колонии устраивались римской общиной при соблюдении тех же условий, что и гражданские, но они могли состоять не только из римских граждан, но и из латинов. В отличие от гражданских колоний латинские имели самостоятельную республику со всеми правами автономных общин. Положение латинов было одинаково с положением союзников, официально они даже числились в одном разряде с ними под общим наименованием — италийские союзники и латиняне. Однако от союзников граждане латинских колоний существенно отличались тем, что в случае переселения в Рим они получали все права гражданства и в ходе ближайшего ценза заносились в списки триб — округов. В армии представители латинских колоний, как и союзники, служили не в легионах римских граждан, а в союзнических отрядах — параллельных римским легионах.

Италийские племена, побежденные римлянами и заключившие с ними союз, назывались союзниками (socii). Победители положили конец кровавым раздорам союзников и даже предоставили им командование над отрядами воинов, набранными из них же. Это предоставляло возможность отличиться на войне, приобрести уважение своих сограждан и добыть себе еще большее богатство по праву союзников на военную добычу.

На самой низкой ступени в римско-италийском союзе стояли галлы и самниты, так как вели длительную борьбу с Римом. Их называли сдавшимися (dediticii). Они пользовались ограниченным самоуправлением. Потеряв независимость, эти племена враждебно относились к римлянам. Такая враждебность была благоприятной почвой для вторжения Ганнибала в пределы Италии с севера.

Накануне Пунических войн, когда уже сложился римско-италийский союз, проводилась усиленная колонизация на отдаленных землях[13]. Эти окраины закреплялись путем основания там колоний. В то же время колонисты несли обязанности по охране завоеваний Римского государства, т. е. утверждали его господство над покоренными племенами и территориями.

Чрезвычайно разнообразно было положение населения в системе Карфагенского государства, имевшего заморские владения — часть Испании, области в Сицилии, Сардинию, острова в Средиземном море. Единство покоренных народов исключалось неодинаковым их положением.

Социальный статус карфагенского общества можно представить так: «могущественные», или сенат [аристократия], и «малые», или плебс (Юст., XXI, 4, 3; Салл., Юг., 19, 1; 21, 4), — это граждане города. Аристократия — правящая верхушка, в руках которой концентрировалась экономическая и политическая власть; плебс, пользующийся некоторыми подачками «могущественных», поддерживал их в народном собрании{158}. Остальное население подразделялось на несколько групп.

Первую группу составляли финикийские союзные города Северной Африки, находившиеся на привилегированном положении. Некоторые из них (Утика, Коссура) считались юридически равноправными с Карфагеном (CIL, I, 448), но были лишены возможности вести самостоятельную внешнюю политику и внешнюю торговлю. Пунийцы эксплуатировали и союзников. Хотя они имели самостоятельное управление, но поставляли воинов в карфагенскую армию и облагались податями (Диод., XXIV, 10, 2).

Во вторую группу входили карфагенские колонии, пользовавшиеся определенными привилегиями. Это были союзники с ограниченным суверенитетом и во всех сферах гражданской жизни они приравнивались к пунийцам, даже могли вступать с ними в браки, служить в армии, но не участвовали в политической жизни. Не разрешалось им и торговать за пределами государства (Полиб., VII, 9, 5; Лив., XXXVI, 62; Диод., XIV, 47, 4; XX, 55).

Затем шли города и территории финикийцев, находившиеся под протекторатом Карфагена. Их населению тоже позволялось вступать в брак с карфагенянами, служить в армии, но внешнюю торговлю оно вело под наблюдением города и выплачивало ему налоги (Лив., XXXVI, 62; Диод., XIII, 59, 3; 114, 1; Циц., Верр., II, III, 6, 13).

На самое тяжелое положение были обречены коренные жители Африки — ливийцы, племена Испании и Сардинии. Они составляли категорию «подданных» (Полиб., VII, 9, 5). Их территория делилась на округа, управляемые карфагенскими стратегами{159}. Общины этих племен не имели ни внутренней, ни внешней самостоятельности. Полибий (1, 72, 1–3) пишет, что пунийцы особенно жестоко обращались с населением Ливии, собирая с сельских жителей налог в виде половины урожая, с горожан — двойную дань. За неуплату налогов и поборов главу семейства превращали в раба. О насилиях карфагенян над туземцами сообщает также Диодор (XX, 55). Признать верховную власть Карфагена вынуждены были и кочевники, оттесненные в пустыню. Они платили дань и поставляли вспомогательные войска.

Многочисленным классом карфагенского общества были рабы. У некоторых рабовладельцев их сосредоточивались тысячи (Юст., XXI, 4, 6). Характерно, что положение различных групп рабов было неодинаковым{160}.

Оружие римских воинов и шлемы.

Неотъемлемой частью и римского и карфагенского рабовладельческих государств являлась армия. Римская армия — гордость государства, комплектовалась из своих граждан и союзников. Служить в армии было почетно. Существовали даже ограничения для новобранцев: возрастной и имущественный цензы, физические и нравственные недостатки. Во вспомогательные отряды набирались союзники — италийцы. И те и другие служили с 17 до 50 лет. Такая армия имела явные преимущества перед карфагенской: воины были привязаны к своему отечеству, мобилизация занимала немного времени. Поэтому в любой момент она могла выступить в поход. Боевая единица армии — легион с его тактическими самостоятельными подразделениями, построенными в три линии с интервалами, был необычайно маневренным. Это давало возможность повторять атаку последующих линий, «вводимых в действие одна вслед за другой, в зависимости от требований момента»{161}.

Основу легнона составляла тяжелая пехота, набиравшаяся из состоятельных классов. Она подразделялась на три разряда: гастаты, принципы и триарии. Вооружение воинов находилось в прямой зависимости от их имущественного положения (Полиб., VI, 19–20). Гастаты, или копейщики, составляли первую линию легиона. Это молодые воины, их вооружение — два метательных копья (пилума) и меч, защитные доспехи: медный щит, поножи и шлем. Принципы (лучшие, главные) — самые опытные воины зрелого возраста. Они образовывали вторую линию. Их вооружение такое же, как и у гастатов, только из защитных доспехов — кожаные панцири, покрытые медными пластинками. И тех и других в легионе насчитывалось по 1200 человек, организованных в 10 манипул по 120 воинов. Самые испытанные воины-ветераны — триарии образовывали третью линию легиона. Они же — самые богатые. Оружие у них такое же, только вместо пилумов — тяжелое короткое копье. Насчитывалось их в легионе 600 человек, организованных в 10 манипул по 60 человек.

Гастаты.

Легкая пехота (велиты) комплектовалась из новобранцев и представителей низших разрядов населения. Ее назначение — завязывать бой с противником и нести охрану легионов. Легкий деревянный щит, меч и дротики составляли вооружение велита.

Составная часть легионов и союзнических отрядов — конница. В каждом легионе насчитывалось 300 кавалеристов, которые относились к самому высокому имущественному цензу. В параллельных союзнических отрядах их насчитывалось по 900. И римляне и союзники организовывались в эскадроны (турмы). Конница была самым слабым звеном легиона.

Организация римской армии в III веке до н. э.

Основной ударной силой римской армии оставалась пехота. Даже Ганнибал во время похода в Италию организовал и вооружил свою пехоту по системе римской.

«О карфагенской армии мы не имеем никаких подробностей…», — писал Ф. Энгельс{162}. История не сохранила о ней сведений. И все же из отрывочных данных источников нам известно, что все подвластное Карфагену население Африки, средиземноморских островов и Испании было обязано поставлять ему воинов. Ливийские (африканские) воины составляли главную силу пунической армии, по крайней мере в ее численном выражении. Ядро армии — священная дружина, служила в ней карфагенская знать. Здесь проходили подготовку будущие- военачальники.

Триарии и принцины.

В целом армия была разношерстной: в ней служили карфагеняне и их союзники, а в случае необходимости (она возникала довольно часто) вербовались многочисленные наемники — нумидийцы (коренные кочевые племена Северной Африки), иберы (испанцы), галлы, италийцы, по различным причинам покинувшие свою родину. Набор и подготовка наемников для военного похода занимали много времени, кроме того, наемники были ненадежны и опасны, иногда опаснее, чем враги, их настроения во многом зависели от политической обстановки и уплаченной им суммы. Известно, что наемники и союзники часто обращали свое оружие против Карфагена. В этом основной недостаток пунической армии. Главной ударной силой ее была конница. Она доказала свое превосходство перед римской в первой и второй Пунических войнах. Ф. Энгельс отмечал, что этот род войск всегда обеспечивал пуническим полководцам победы{163}. Однако римский полководец Сципион лишил карфагенян этого преимущества, когда покорил Испанию и заключил союз с нумидийским царем Масиниссой. В конечном счете нумидийская кавалерия помогла обеспечить победу Риму в последней битве Ганнибаловой войны — при Заме.

Велит.

Военно-морские силы обоих государств находились на разном положении. Морской флот Рима до Пунических войн не играл заметной роли. Даже служба во флоте не была почетной. Комплектовался состав флота из самых низких разрядов населения. Моряки всегда находились на полном государственном обеспечении.

Гордостью Карфагена всегда был его военно-морской флот. В этом состояло одно из преимуществ пунической армии над римской.

Всадник.

Что же касается государственного устройства Рима и Карфагена, то оно было схожим: римский сенат состоял из богатых и знатных, карфагенский — также из богатых и знатных. Основу римского сенаторского сословия составил нобилитет, т. е. знать. Богатство было определяющим в выборах на высшие государственные должности в Риме. Знатность, т. е. благородное происхождение, и богатство считались самым надежным мандатом при выборах и назначении на государственные должности в Карфагене. За деньги можно было купить любой пост. Аристотель (Полит., II, 8, 6) делает из этого вывод: «Плохо, когда высшие из должностей, именно царское достоинство и стратегия, могут покупаться за деньги. Такого рода закон ведет к тому, что богатство ценится выше добродетели, и все государство становится корыстолюбивым». И Полибий (VI, 56, 4) подтверждает, что «у карфагенян, открыто давая взятки, получают должности». Исследователи позднейших времен также отмечали, что «Карфаген усилил свою власть посредством богатства, а потом стал умножать богатства посредством власти»{164}.

Пунический воин-испанец (кавалерист).

Пунические воины-испанцы.

Государственное устройство Карфагена описали греко-римские авторы Полибий (VI, 51), Аристотель (Полит., II, 8; IV, 5; V, 10) и Юстин (XIX), которым не все было попятно в чужих институтах, Аристотель назвал государственный строй карфагенян переходным от монархии к аристократии или демократии, которая клонилась к олигархии. До начала войн с Римом у власти стояла аристократия. Высшая исполнительная власть находилась в руках суффетов (царей), ежегодно избиравшихся народным собранием из среды знатных и богатых (Корн. Ней., Ганниб., VII, 4). Суффеты не должны были принадлежать к одному и тому же роду — это исключало установление диктатуры. Они были верховными судьями и никаким особым влиянием не пользовались, даже не имели права на военную власть. Аристотель (Полит., II, 8, 5) отмечает, что пунийцы выбирали как царей, так и полководцев. Сенат, насчитывающий 300 человек, состоял из самых знатных и богатых, пожизненно облеченных властью. В сенате выделялся совет старшин — высший орган власти, состоявший первоначально из десяти, позже из тридцати человек. Он вел текущую работу. В совете старшин сначала все вопросы обсуждались, а затем выносились на окончательное решение большого совета ста четырех (все члены совета из состава сенаторов). В его функции входили кроме решения внутренних вопросов надзор за полководцами и ведение внешних сношений. Он же являлся высшим контрольным и судебным органом карфагенской олигархии. Члены большого совета ста четырех избирались коллегией — советом пяти (Арист., Полит., II, 8, 4). Перед советом пяти отчитывались даже полководцы. Больше о его функциях истории ничего не известно.

Народное собрание в Карфагене, по мнению Аристотеля (Полит., II, 8, 3; VI, 3, 5), играло самостоятельную роль только в периоды кризиса (разногласия между суффетами и сенатом, внутри советов и магистратов), в остальное время оно находилось под влиянием аристократии и не имело сколько-нибудь серьезной фактической власти, хотя считалось высшей властью. В основном оно занималось проведением выборов магистратов. Знатность и богатство на выборах — единственный критерий. Подкуп и коррупция в политических группировках в борьбе за власть процветали веками (Арист., Полит., II, 8, 6; Полиб., X, 10, 9). Все управление в Карфагене держала в руках правящая аристократия, так что государство молено называть олигархической республикой (Юст., XXI, 4, 3).

В Риме же роль народного собрания была значительнее. Оно принимало и отменяло законы, являлось верховной судебной инстанцией, объявляло войну и заключало мир. На все должности в государстве избирались только им. Важная роль принадлежала сенату — сюда поступали законопроекты и отсюда они уходили на рассмотрение народного собрания. Законы, принятые им, утверждались сенатом, так что деятельность народного собрания контролировалась сенатом.

Постоянного чиновничьего аппарата в Риме не было. Вся исполнительная власть принадлежала избиравшимся на один год магистратам — консулам, цензорам, преторам, эдилам, квесторам. Эти должности не оплачивались. Консулы обладали высшей гражданской властью. Они же командовали армией. Судебную власть осуществляли преторы. Вопросы обеспечения порядка в городе, благоустройства, поставок продовольствия решались эдилами. Переписью граждан и распределением их по имущественным классам ведали цензоры, они же составляли списки сенаторов. Квесторы управляли государственной казной и архивом.

Наказание раба (слева). Раб за работой.

В эпоху войн с Карфагеном магистраты и сенат Рима сконцентрировали у себя всю полноту власти и были оплотом власти римских рабовладельцев, так что Республика получила ярко выраженный аристократический характер.

В экономическом отношении области Италии стояли на различных ступенях развития, но во всех процветало рабовладение. В центре и на юге высокого развития достигло ростовщичество, которое вело к концентрации земельной собственности и обезземеливанию крестьянства. Менее развитой была Северная Италия. И все же основу экономики Рима ко времени столкновения с Карфагеном составляло сельское хозяйство и его мелкие производители — крестьяне. Они еще не были разорены крупными рабовладельцами и ростовщиками[14].

Для заморской экспансии Риму необходима была сильная боеспособная армия. Она набиралась преимущественно из мелких производителей. «Крестьянин выступал в качестве наиболее прочной опоры армии и римского общества как стойкий солдат и достойный гражданин»{165}.

Карфаген возделывал землю руками рабов и наемных рабочих (Варр., I, 17, 3). Основу сельского хозяйства Карфагена к тому времени составляло крупное землевладение{166}. Пунийцы издавна вкладывали свои доходы в приобретение земли, плодородие которой отмечают древние авторы (Плин., XV, 8; XVIII, 94; Варр., I, 44, 2). Так, урожай пшеницы достигал сам-100, сам-150. Высокого уровня развития достигло виноградарство и оливководство, а также выращивание других фруктов и овощей (Кол., II, 10; III, 12; XV; IV, 10; V, 5; XII, 39; 46; Плин., XIII, 112; XVII, 63, 131; XXI, ПО—112). Свидетельством развитого сельского хозяйства может служить и 28-томное сочинение ученого-агронома Магона[15]. По распоряжению римского сената оно было переведено на латинский язык и рекомендовано как руководство по сельскому хозяйству земледельцам Рима. И все же аграрная экономика не дает никаких оснований говорить о капитализме в Карфагене, как это делали и делают многие исследователи{167}, сравнивая плантации пунических рабовладельцев с американскими рабовладельческими плантациями, работавшими на капиталистический рынок. К. Маркс развенчал всякие попытки некоторых ученых модернизировать античные отношения: «И даже в тех земледельческих хозяйствах древнего мира, в которых обнаруживается наибольшая аналогия с капиталистическим сельским хозяйством, в Карфагене и Риме, больше сходства с плантаторским хозяйством, чем с формой, соответствующей действительно капиталистическому способу эксплуатации»{168}[16].

Карфагенская серебряная монета.

В Риме сельское хозяйство меньше было связано с рынком, оставаясь натуральным. Римляне сами возделывали поля, у них господствовали суровость нравов и бережливость, тогда как в Карфагене — роскошь и ростовщичество. Полибий (IX, 11, 2; XVIII, 35, 9) неоднократно подчеркивал, что Карфаген — самый богатый город в мире. О несметных его богатствах и исключительной роли богатства сообщают многие античные авторы (Фук., VI, 34, 2; Арист., Полит., II, 8, 6; IV, 5, 11; V, 10, 9; Диод., V, 36, 2). Моммзен назвал Карфаген Лондоном древнего мира{169}. К. Маркс отнес Карфаген и Александрию к центрам мировой торговли древности{170}, пояснив, что «торговый капитал имеет преобладающее господство, он представляет систему грабежа, и недаром его развитие у торговых народов как древнего, так и нового времени непосредственно связано с насильственным грабежом, морским разбоем, хищением рабов; порабощением колоний; так было в Карфагене, в Риме…»{171}

Торговые связи Карфагена охватывали в то время все известные пунийцам страны и народы{172}. Главную роль играла работорговля. Не менее важным объектом торговых сделок были металлы — олово и серебро из Иберии, золото из Африки, железо с острова Эльбы и из Африки, Серебро из Иберии широким потоком направлялось па рынки Средиземноморья. К. Маркс писал по этому поводу: «Эксплуатация испанских серебряных рудников Карфагеном и позднее Римом оказывала в древнее время приблизительно такое же действие, какое оказало на современную Европу открытие американских рудников»{173}. Овладев торговлей серебром и золотом, пунийцы взяли в своп руки торговлю свинцом и оловом. Сухопутным путем эти металлы доставляли от галльских океанских портов к портам средиземноморским.

Карфагенская монета с изображением богини Тиннит.

Из Карфагена вывозилось много сельскохозяйственных продуктов, особенно вина и оливкового масла. Качество вина было невысоким и поэтому его экспортировали африканским племенам. Сами же карфагеняне употребляли импортные вина. Вывозили также миндаль, орехи, гранаты. Предметы роскоши занимали особо важное место в экспорте. Но, несмотря на развитие некоторых отраслей производства, торговля карфагенян определялась К. Марксом как «чисто посредническая, основывалась на варварстве производящих народов, для которых они [карфагеняне] играли роль посредников»{174}.

Развитая торговля способствовала образованию в Карфагене торговой группировки (аристократической), возглавляемой Баркидами, самыми влиятельными лицами в государстве. Ей противостояла аграрная партийная группировка (демократическая) — Ганнона. Первая хотела войны, вторая — мира. Постоянные же разногласия между ними не позволяли ни сохранить мир, ни успешно вести войну. Возникновение этих крайне враждебных группировок обостряло противоречия, содействовало внутренним раздорам и смутам. Борьба землевладельцев составляла основное противоречие господствующего класса. Крупные землевладельцы стремились прочнее утвердиться в Африке и расширить там свои владения. Торговые круги ориентировались на противоположную политику, добиваясь расширения заморских владений. Сдерживали эти агрессивные стремления к захвату территорий договоры, заключенные между Римом и Карфагеном{175}.

Предыстория первой Пунической войны

Раздел сфер влияния между Римом и Карфагеном до конфликта зафиксирован в договоре 306 года[17]: «…чтобы ни римляне не приближались к берегам карфагенян, ни карфагеняне не подходили к берегам римлян; это допускалось возможным только в результате морских войн между римлянами и африканцами…» (Серв., Вер. Эн., IV, 628).

Реабилитируя агрессивную внешнюю политику Рима, римская историография покрыла мраком тайны договор, а Полибий (III, 26, 3–4) открыто сомневается в его существовании. Но, полемизируя с Филином (Нолиб., III, 26, 2–6), он цитирует его достаточно весомые аргументы в пользу того, что «с заключением договора между римлянами и карфагенянами для римлян была закрыта вся Сицилия, а для карфагенян Италия. Римляне нарушили договор и клятву, когда впервые переправились в Сицилию». Такой подход к договору давал возможность затушевывать вероломный и агрессивный характер развязывания первой Пунической войны (переправы римлян в Сицилию в 264 году).

Богатая Сицилия оставалась «яблоком раздора» между двумя могущественными рабовладельческими государствами. Самые коварные и вероломные методы были применены обеими сторонами в борьбе за этот остров.

Рим был отделен от Сицилии лишь узким Мессинским проливом. «Победив Италию, — пишет Флор (I, 18, 2, 1–2), — римский народ дошел до пролива и остановился… Вскоре увидел вблизи богатейшую добычу, каким-то образом отторгнутую, словно оторванную, от Италии. Он воспылал страстным стремлением к ней, а поскольку ее нельзя было привязать ни насыпью, ни мостами, решил, что ее следует взять силой и присоединить к материку с помощью войны». Но сделать это было не просто: ведь большая часть острова находилась под властью Карфагена, который был связан с Римом не одним договором о дружбе и взаимопомощи. Меньшая часть Сицилии подчинялась Сиракузам, северо-восточными землями с городом Мессаной (совр. Мессина) правили мамертинцы[18], сделавшись, по словам Моммзена, «третьей державой на острове»{176}. Мамертинцы — жители Мамертия в Бруттии, называвшие себя «сыновьями Марса» (бога войны). Их воины служили наемниками у тирана города Мессаны Агафокла. После его смерти (289 год) они захватили там власть (288 год).

История, однако, распорядилась так, что содружество Рима и Карфагена продолжалось недолго, между ними начались разногласия. Средиземноморье было недостаточно велико для двух сильных держав, расположенных друг против друга, по обе стороны узкого Мессинского пролива. После войны римлян с Пирром (280–275 годы) союз Карфагена и Рима стал так непрочен, что о дальнейших взаимосвязях, не могло быть и речи. Поводом для разногласий явилась попытка Карфагена оказать помощь Таренту в его сопротивлении римской экспансии (Лив., Сод. XIV; Ороз., IV, 3,1–2; V, 2; Зон., VIII, 6). Мощный карфагенский флот, появившийся в гавани Тарента, грозил овладеть городом. Это и послужило поводом к развязыванию первой Пунической войны (Лив., XIV; XX, 10; Дион Касс., фр. 43, 1; Зон., VIII, б; Ороз., IV, 3).

Монета с изображением на лицевой стороне Зевса (вверху), на оборотной — воина-мамертинца.

С падением в 272 году Тарента и включением его в римско-италийский союз только Рим мог угрожать карфагенскому господству в западной части Сицилии. Ход событий содействовал тому, что Рим вмешался в дела Сицилии и прежде всего Мессаны, так как уверенно обосновавшиеся там мамертинцы даже овладели отпавшим от Рима южноиталийским городом Регием (Полиб., I, 6, 8; Ороз., IV, 5). В 270 году Рим возвратил себе Регий и ликвидировал находящийся там четырехтысячный гарнизон (Полиб., I, 9, 8; Лив., Сод., XII).

Мамертинцы взимали дань с покоренных областей, грабили сиракузские и пунические владения[19]. Против их бесчинств выступил правитель Сиракуз Гиерон. Началась Мамертинская война (269–268 годы). Гиерон нанес мамертинцам сокрушительное поражение у реки Лонгано, взяв в плен их полководцев (Полиб., I, 9, 7–8; VII, 8, 4; Диод., XXII, 13)[20]. После возвращения в Сиракузы в 268 году он был провозглашен царем[21]. Вскоре в Мессане высадились пунийцы, и мамертинцы не увидели иного пути защитить себя от Гиерона, как подчиниться карфагенской оккупации. Стражем Мессаны и пролива стал Карфаген[22].

Появление карфагенян в Мессане встревожило Рим — под власть Карфагена могла попасть вся Сицилия. В Мессане, по данным источников (Полиб., I, 10; Зон., VIII, 1—23), было две группировки, одна ориентировалась на Карфаген, другая — на Рим. С приходом пунийцев часть мамертинцев перешла на их сторону. Представители второй группировки направили посольство в Рим с предложением принять их город и как соплеменникам помочь в войне с Сиракузами и Карфагеном (Полиб., I, 10, 2; Зон., VIII, 9).

Посланцев Мессаны встретили в Риме с пониманием. Полибий (I, 10, 7–8) объясняет, почему: «Было совершенно ясно, что, если, римляне откаоюут в помощи маме ртинцам, Сицилия будет завоевана карфагенянами, ибо они, завладев передавшейся им Мессаной, подчинили бы вскоре и Сиракузы, так как почти вся остальная часть Сицилии уже была в их власти». И все же римский сенат не сразу принял решение об оказании помощи мамертинцам. Трезво оценив обстановку на острове, сенаторы опасались, что вмешательство в конфликт вызовет войну с Карфагеном. Рим жаждал захвата Сицилии, но не был еще готов к войне с таким сильным государством, как Карфаген. К тому же римляне воевали в то время (265–264 годы) с этрусским городом Вольсинием (Лив., Сод., XVI; Зон., VIII, 7). Немедленно оказать мамертинцам помощь не позволяла также слабость римского флота. Но и это не все причины колебания сената. Многие из входивших в его состав представителей нобилитета, основой могущества которых была земельная собственность, с опаской и недоверием относились к заморским завоеваниям. Римские всадники, напротив, были заинтересованы в завоевательной политике, сулившей им новые рынки и земли, и всегда стремились вмешаться в любой конфликт, тем более в дела богатой Сицилии.

Дебаты в сенате завершились тем, что вопрос о помощи мамертинцам был передан для решения в трибутные комиции (народное собрание)[23], которые и постановили заключить с мамертинцами соглашение, принять их в римско-италийский союз и оказать им помощь — послать войско в Сицилию, Вот что сообщает по этому поводу Полибий (1,11,2): «Народ, истощенный предшествовавшими войнами и жаждавший поправить свои дела каким бы то ни было способом, решил, по внушению консулов, оказать помощь мамертинцам…»

Принимая такое решение, народное собрание Рима руководствовалось корыстными расчетами: с помощью ограбления сицилийских городов и земель легко можно было обогатиться. Трибутные комиции в большинстве своем состояли из представителей мелкого крестьянства, которому война с богатым Карфагеном представлялась весьма доходным предприятием. Полибий (I, 11, 2) даже замечает, что перед отправкой в Сицилию подсчитывались «частные выгоды войны для отдельных граждан». Расчет же господствующего класса строился на том, что обращение военнопленных в рабство увеличит число рабов, которые были так необходимы для быстро развивающегося рабовладельческого хозяйства. Заключением союза с мамертинцами и было положено начало войны, которую, как и все свои прежние войны, Рим считал оборонительной и справедливой.

«И вот под видом помощи, — сообщает Флор (I, 18, 2, 4), — а на деле из-за того, что вводила в соблазн добыча», весной 264 года в Мессану отправился гарнизон во главе с трибуном Гаем Клавдием. Совершенно случайно помощь не прибыла вовремя, а потом она уже не понадобилась: до прибытия Клавдия карфагеняне уладили сиракузско-мамертинский конфликт и даже заключили мир с Гиероном и мамертинцами. Тут тоже был свой расчет: не допустить римлян в Сицилию. Так благоприятно для Карфагена, Сиракуз и Мессаиы закончились чреватые войной события, и пунийцы остались стражами пролива.

Гаю Клавдию пришлось отправиться в Мессану на переговоры. И хотя они не дали никаких результатов, визит Гая породил разногласия между проримской и прокарфагенской группировками.

Мессанский конфликт — это прежде всего столкновение политических и экономических интересов Рима и Карфагена. В таких условиях союзнические отношения Рима и Мессаны (мамертинцев) позволяли римлянам объявить войну Карфагену. Однако военачальник пунического гарнизона в Айессане Ганнон не хотел брать на себя ответственность за развязывание войны с Римом.

Он даже не препятствовал Гаю Клавдию высадиться с гарнизоном в Мессане. По настоянию римлян мамертинцы заставили Ганнона уйти из города. Обвинив своего полководца в сдаче Мессаны из-за трусости, карфагеняне распяли его на кресте. Карфаген тут же направил свой флот к берегам Сицилии и вскоре осадил Мессану (Полиб., I, 11, 4–6; Зон., VIII, 8, 196. 3–7, 21–31; 197, 1–2; VIII, 9, 198, 1—15, 19). Сиракузский царь Гиерон, решив воспользоваться удобным моментом, чтобы очистить Сицилию от римлян и вернуть Мессану, заключил союз с Карфагеном (Полиб., I, 11, 7; Диод., XXIII, 1, 2) и, ободряемый пунийцами, двинулся с армией к Мессане и расположился у ее стен. Война Рима и Карфагена стала неизбежной. Римские трибутные комиции приняли постановление о войне и отправили в Сицилию, уже второй раз, новые подкрепления во главе с консулом Аппием Клавдием (Полиб., 1, 11, 3; Диод., XXIII, 1, 3; Лив., Сод., XVI; Ороз., IV, 7, 1; Зон., VIII, 198, 25–28).

Прибыв в Мессану, Клавдий начал переговоры с Гиероном и пунийцами и потребовал сиять осаду Мессаны. Гиерон в ответ заявил, что этим требованием Рим выражает стремление захватить не только Мессану, но и всю Сицилию. Осаду не сняли ни пунийцы, ни Гиерон. Переговоры были затеяны римлянами с той целью, чтобы карфагеняне и Гиерон отклонили предъявленные Клавдием требования. Получив категорический отказ, консул имел формальное право объявить «справедливую» войну Карфагену и Гиерону (Энн., Анн., VII; Сил. Ит., VII, 660). Вот откуда римские авторы исторических эпосов Некий (фр. 31) и Энний (Анн., 223) взяли свой тезис о справедливой войне Рима с Карфагеном[24].

У римлян всякая начатая ими война считалась справедливой и законной — были бы предварительно исполнены соответствующие религиозные обряды. Следовательно, вопрос о справедливой или несправедливой войне не зависел от того, кто первым напал и каково было это нападение. Главное, пишет А. Мишулин, «в том, что было до начала войны, как она была подготовлена процессуально, выполнены ли были все формальные религиозные обряды, произнесены ли магические формулы. Если фециал[25] произносил формулу перед объявлением войны, то война считалась у римлян справедливой и законной»{177}.

С точки зрения римского права война справедливая, или законная, должна быть сначала объявлена, а потом уже начата. Первую Пуническую войну Рим не объявлял, но сделал ее неизбежной. Под предлогом возможного нападения карфагенян на Италию он начал мнимопревентивную войну, лицемерно прикрывая свою агрессию. Первоначально дипломатические переговоры Аппия Клавдия с Гиероном и карфагенянами усыпили их бдительность, а вскоре, воспользовавшись этим, римская армия под покровом ночи благополучно переправилась из Регия в Сицилию (Полиб., I, 11, 9; Зон., VIII, 198, 25–28; Фронт., I, 4, 11). Так началась первая Пуническая война (264–241 годы).

Несомненно, что вторжение римлян в Сицилию носило агрессивный характер. Но и вмешательство Карфагена в дела Сицилии диктовалось теми же захватническими побуждениями. Кто же в таком случае был истинным виновником первой Пунической войны? Источники, в основу которых положена римская традиция, оправдывают римлян и обвиняют карфагенян. Вся предыстория войн и все исследования о ней исходят из сообщений Полибия о событиях в Сицилии и Риме, приведших к началу военного конфликта. Мы считаем, что эти сведения почерпнуты Полибием у Фабия Пиктора, члена римского нобилитета. Согласно римской (фабианской) традиции виновниками первой Пунической войны являются карфагеняне, и только они. Проримский историк-сенатор Фабий Пиктор обошел молчанием третий договор Рима с Карфагеном 306 года, запрещавший переправу римлян в Сицилию, а карфагенян в Италию, и представил таким образом картину начала войны в извращенном свете. В свою очередь его мнение обрело широкое распространение потому, что Полибий, в данном случае некритически используя источники Фабия, пустил по свету неверное толкование событий.

Дион Кассий (фр. 43) и Зонара (VII, 4), у которых фабианская традиция соединяется с греческой традицией Филина, видят виновниками войны обе стороны — карфагенян и римлян. Дион Кассий правильно определяет действительную причину вооруженного столкновения — взаимное недоверие и стремление каждой из сторон захватить владения другой. Зонара (VIII, 328А) уверен, что римляне, идя на помощь мамертинцам, нарушили договор с Карфагеном и стали инициаторами войны. При этом он верно отмечает, что обе стороны ставили перед собой захватнические цели.

Вопреки исторической правде многие буржуазные историки оправдывают захватнические цели Рима в первой Пунической войне. Среди них выделяется немецкий исследователь Г. Б. Нибур. Он защищал и даже восхвалял позицию римлян накануне войны. По его мнению, тогдашнюю политику Рима можно назвать честной и добросовестной{178}. Вторит ему и И. Дройзен, заявивший, что вторжение римлян в Сицилию вызвано «политической необходимостью, это было самое великодушное и крайне отважное дело, на какое когда-либо решался народ»{179}. Английский исследователь модернист X. Скаллард называет римскую политику «оборонительным империализмом», хотя, как известно, «оборона» закончилась захватом всего Средиземноморья. Оправдывая римскую агрессию, X. Скаллард ссылается в своих доводах на Полибия. В целом его труд, отрицая экономические мотивы войн, приводит к выводу, что на внешней арене капиталистическая система Рима руководствовалась исключительно политическими интересами{180}. Тенденция подвергать сомнению захватнические намерения римлян отмечается и у ряда исследователей, рассматривающих 264 год как эпохальный, когда Рим сознательно сделал шаг от италийской к мировой политике. Это мнение, высказанное Моммзеном, развили Мейер и Корнеманн{181}.

Мессанский конфликт — итог агрессивной политики Рима и Карфагена в Сицилии. Вторжение в Сицилию носило агрессивный характер с обеих сторон и послужило началом бесчисленных вооруженных столкновений. Оба государства втянули себя в длительную несправедливую войну. «Сицилии домогались как римляне, так и карфагеняне. Равные в своих стремлениях и силах, они одновременно помышляли о власти над миром», — справедливо оценивает события Флор (I, 18, 2, 3).

Глава III

Первая Пуническая война

(264–241 гг.)

Колонна Дуилия, украшенная носами разбитых кораблей.

Начало и первый этап

Вблизи сиракузского стана римляне появились внезапно. Гиерон, возлагая надежды на карфагенян, не ожидал появления здесь римлян и не успел подготовить свое войско к битве. И хотя его конница поначалу действовала весьма успешно, римская пехота, вклинившись в ряды воинов-сиракузцев, рассеяла их. Гиерон отступил. Римляне вошли в Мессану (264 год). Мамертинцы дружелюбно встретили консула (Полиб., I, 11, 4; Зон., VIII, 32, 4). В Мессане был оставлен сильный гарнизон, обеспечивавший безопасность города.

Римские легионеры, захватив ряд сильно укрепленных пунических крепостей, достигли границы владений Гиерон а и Карфагена. Путь на Сиракузы был открыт, и римляне очень быстро подошли к стенам этого города. Но отчаянное сопротивление оборонявших его затянуло осаду (Полиб., I, 12, 4). В это время срок полномочий консула истекал, и он отбыл в Регий (Южная Италия), чтобы оттуда отправиться в Рим. Первый год войны не принес утешительных результатов, которых так ждали в Риме. Вот почему консул Аппий Клавдий не был удостоен триумфа{182}[26].

Рим придавал самое серьезное значение войне в Сицилии, и военная кампания следующего, 263, года была более масштабной: в Сицилию переправились со своими легионами оба консула — Марк Валерий Максим и Маний Отацилий Красе (Полиб., I, 1, 16)[27]. Небывалый успех сопутствовал им. И пунийцы и сиракузцы терпели поражение за поражением (Полиб., I, 16, 1–8; Диод., XXIII, 4; Зон., VIII, 9, 10). Многие города Сицилии, находившиеся под карфагенским и сиракузским влиянием, слали к римлянам свои делегации с согласием сдаться на милость победителя. Историк Евтропий (II, 10) подчеркивает, что Рим принял тогда под свое покровительство более 50 сицилийских городов. Их добровольный переход на сторону римлян следует рассматривать как стремление освободиться от карфагенского и греческого господства.

Первая пуническая война 267–241 гг. до н. э. Бой у мыса Экном в 256 г. до н. э.

Римляне умело использовали военные силы новых союзников и быстро продвигались в центральные районы Сицилии. Успешно шла и осада Сиракуз. Безвыходное положение заставило царя Гиерона трезво оценить обстановку и просить у Рима мира и союза. Посольство Сиракуз к римским консулам предложило договор о мире (Полиб., I, 16, 5; Лив., Сод., XVI; Диод., XXIII, 4). Он был заключен в 263 году — сначала на 15 лет, а потом навечно. Суть его сводилась к тому, что Гиерон оставлял за римлянами захваченные ими города, отдавал их пленных без выкупа и уплачивал контрибуцию в 100 серебряных талантов[28]. Договор сохранял власть Гиерона над Сиракузами и обширной, но не всей, территорией сиракузского царства. Его владения ограничивались юго-восточной частью острова, на северо-востоке они включали только Тавромений (Диод., XXIII, 4). Так была достигнута ближайшая цель Рима. Вместе с новым союзником он покорил множество карфагенских городов, в результате чего положение Карфагена в Сицилии резко ухудшилось.

Союз с Сиракузами и Мессаной и прочное господство над восточным побережьем Сицилии дали римлянам возможность беспрепятственно доставлять на остров войска и продовольствие, что раньше делать было крайне сложно. Отныне война в Сицилии, представлявшаяся до тех пор очень опасной, стала не такой рискованной и трудной. Рим даже замедлил темп ведения войны и решил послать в Сицилию только одно консульское войско (два легиона) — этого казалось достаточно, чтобы при помощи новых союзников осаждать пунийцев, укрывавшихся внутри крепостей.

Соединив свои войска с войсками нового союзника — Гиерона, римляне начали осаду самого укрепленного города в Сицилии — Акраганта (Полиб., I, 17, 8—13).

Удобное расположение, мощная оборона, обеспеченность всем необходимым делали город неприступной крепостью. Осада длилась семь месяцев, и, несмотря на столь длительный срок, римляне не потеряли терпения, не отказались от намерения захватить Акрагант, так как не испытывали нужды ни в чем. Полибий (I, 18, 5), описывая осаду Акраганта, сообщает: «Жизненные припасы и вообще все нужное собирали и доставляли в Гербес все союзники римлян… так что [римляне] имели все нужное в изобилии». В конце концов благодаря надежному тылу римские войска овладели городом, разрушили его до основания, а жителей продали в рабство (Полиб., I, 19, 15; Диод., XXIII, 7–9, 2; Ороз., IV, 1–6). Теперь почти весь остров, за исключением приморских крепостей, попал под власть Рима.

Поражение пунийцев усугублялось тем, что в их армии начались волнения. Наемники-галлы требовали выплаты задерживаемого несколько месяцев жалования и не скрывали своей готовности перебежать к римлянам. Боясь мятежа, полководец Ганнон не решался наказать их, более того — обещал щедро возместить несвоевременную выдачу жалования и повел четырехтысячный отряд наемников на город Энтеллу (юго-запад Сицилии) якобы для грабежа. Но это была уловка. Предварительно послав к римскому консулу Отацилию своего гонца с сообщением, Ганнон осуществил свой коварный план. Устроив засаду, римляне перебили всех воинов-наемников (Диод., XXIII, 8, 3; Фронт., III, 16, 3; Зон., VIII, 10).

В первые годы военных действий Карфаген проигрывал навязанные ему сражения. Ганнона отозвали из Сицилии и оштрафовали. Его заменил Гамилькар — энергичный и дальновидный полководец. Зная, что римлян невозможно победить на суше, он развернул активные боевые действия на море. Семьдесят карфагенских судов опустошали берега Сицилии и Италии (Ороз., IV, 7, 7). Совершенно парализованной оказалась торговля, что грозило Риму разорением и запустением многих торговых центров — Цере, Неаполя, Остии, Тарента, Сиракуз. Карфаген же компенсировал свои потери в войне захватом римских торговых судов и сбором контрибуции с покоренных ливийских племен.

Вскоре римляне убедились, что не смогут победить пунийцев, не имея боеспособного морского флота. Насколько силен был Рим своими сухопутными легионами, настолько слабым показал он себя перед Карфагеном на море. Создание могучего флота стало первостепенной задачей (Полиб., I, 20, 21), решительным историческим моментом, от успеха которого зависела, без преувеличения, дальнейшая судьба Римской республики. Консулы следили за постройкой судов. В рекордно короткий срок — за два месяца — римляне снарядили 100 пятипалубных и 20 трехпалубных судов (Полиб., I, 20, 9; Флор, I, 18, 2, 7[29]). Такой флот можно было назвать уже многочисленным, он требовал не меньше 30 тыс. гребцов{183}. Большую помощь в создании и оснащении нового флота оказали Риму союзники — италийцы[30]. Они поставляли корабли и матросов. Для работы были привлечены рабы. На морскую службу набирали и большое число бедняков, лишенных права служить в сухопутной армии (Полиб., VI, 19, 2).

Многое в технике кораблестроения римляне позаимствовали у греков и карфагенян. Но это не значит, что римляне, создавая флот, полностью копировали пунические суда, что утверждают некоторые исследователи. Они пишут, что римские корабелы, не имея опыта в строительстве морских судов, сооружали свои корабли по модели захваченной карфагенской пентеры{184}. Подобные заявления базируются на сообщении Полибия (I, 20, 15), которое в данном случае нельзя назвать иначе, чем риторическим преувеличением. Прав X. Дельбрюк, отвергающий домыслы о заимствовании римлянами техники кораблестроения у карфагенян. Он считает, что «Рим сам издревле был торговым городом, портом Лациума, и в его гербе красовалась галера; союз же, возглавляемый им, включал города исконных мореходов…»{185}. Эти мореходы и оказали государству действенную помощь в создании флота. Такого мнения придерживаются многие исследователи{186}.

Усилия римлян не сразу увенчались успехом. Созданный флот, каким бы многочисленным он ни был, по тактико-техническим данным явно уступал пуническому, главное преимущество которого заключалось в быстроходности и маневренности. А морской бой выигрывал тот, кто первый нападал и успевал потопить вражеские корабли. Успеху атаки карфагенян способствовало и то, что передняя часть их кораблей покрывалась железом. Морские офицеры, лоцманы и гребцы у карфагенян во многом превосходили римских. Но римляне вскоре устранили тактико-технические недостатки своего флота, приделав к передней части корабля подъемный мост — ворон. При помощи такого приспособления морское сражение частично превращалось в сухопутное. Ворон мог опускаться и подниматься, поворачиваться вправо и влево. Более того, подобные приспособления пристраивали на судах с обеих сторон. У специальных устройств — брустверов располагались группы воинов. Когда подъемный мост брал вражеское судно на абордаж, они перебегали на захваченный корабль и овладевали им (Полиб., I, 22). В морских сражениях, таким образом, стала широко использоваться сухопутная армия. Вновь созданный римский флот уже не уступал по своим качествам карфагенскому. Командование флотом было поручено (по жребию) консулу-патрицию Гнею Корнелию Сципиону, а сухопутную армию возглавил консул-плебей Дуилий.

Мост-ворон (модель).

Летом 260 года римляне направили свой флот к Липарским островам. Липарцы обещали изменить пунийцам и сдать римлянам город. Гней Корнелий поспешил с авангардом флота из 17 судов к Липаре. Благополучно приблизившись к городу, римляне умелым маневром карфагенян были заперты в гавани, взяты в плен и вместе с консулом и всеми судами отправлены в Карфаген (Полиб., I, 21–22; Лив., XVII; Зон., VIII, 10, 7).

В такой сложной обстановке командование флотом у мыса Милы взял на себя Дуилий. Началось морское сражение[31]. Хотя римские суда и не были быстроходными и поворотливыми, но применение ворона способствовало успеху. На флоте, как мы уже упоминали, широко использовались боевые качества пехоты. К римским судам невозможно было подступиться ни с одной стороны, так что примененные на судах новшества полностью оправдали себя — римляне обрели несокрушимую силу в море. Пунический флот в составе 130 судов (Полиб., I, 23, 3) под командованием некоего Ганнибала впервые изведал горечь и последствия поражения: было разбито 30 судов, в том числе судно полководца (сам он едва спасся в шлюпке), потоплено 14 и взято в плен 31 судно с 7 тыс. человек, к тому же 3 тыс. воинов противника римляне уничтожили (CIL, I, 195; Полиб., I, 23, 7, 10; Евтроп., II, 10). Победа принесла Риму власть над сицилийскими городами Сегеста, Макелла и окрестными землями. Полибий (I, 24, 2) с восторгом пишет об освобождении этих городов и селений, игнорируя тот существенный момент, что все они попали в не меньшую политическую и экономическую зависимость — теперь уже от Рима.

Первый крупный успех в морском сражении вселил в римлян уверенность в том, что, имея такой мощный флот, они способны окончательно сокрушить врага. Евтропий (II, 10) отмечает, что «никакая победа римлянам так приятна не была, как эта. Ибо будучи непобедимыми на суше, они стали сильными и на море…». В то же время победу при Милах следует рассматривать нс только как выигрыш боя, но и как политический выигрыш демократической партийной группировки, настаивавшей на энергичном ведении войны с Карфагеном — торговым соперником Рима.

В честь крупнейшей по тому времени морской победы, тесно связанной, естественно, с именем консула Дуилия, впервые в Риме отпраздновали морской триумф (Лив., Сод., XVII; Флор, I, 18, 2, 10), а в назидание потомкам на форуме поставили беломраморную колонну, украшенную носами захваченных карфагенских кораблей. На колонне сохранилась надпись, рассказывающая о количестве плененных и потопленных судов, сданного в казну золота и серебра[32].

В 259 году консул Луций Корнелий Сципион отправился на завоевание Корсики и Сардинии — богатых островов, подвластных Карфагену (Лив., Сод., XVII; Евтроп., II, 10; Фронт., III, 10, 2). Во время этого похода особенно проявилась захватническая политика Рима. Завоевывая земли Сицилии, римляне всегда, как пишет Полибий (I, 24, 7), «помышляли и о завоевании Сардинии». Население этих двух крупных, опустошенных пунийцами островов находилось в полной зависимости от Карфагена. Под угрозой смертной казни жителям было запрещено даже сеять хлеб, выращивать плодовые деревья. Все необходимое для пропитания доставлялось из Африки.

Без особого труда римляне покорили Корсику. По пути в Сардинию они встретились с пуническим флотом и заставили его плыть назад, после чего осадили хорошо укрепленный город Ольбию на Сардинии. Однако из-за нехватки сил осада была вскоре снята, консул возвратился в Рим для набора воинов. Пополнив армию, он взял город. Под стенами Ольбии был убит карфагенский полководец Ганнон. Консул похоронил его с почестями.

Как видим, шестой (259) год войны ознаменовался новым успехом. Возглавляемые консулом Сципионом римские воины на правах победителей безжалостно грабили Корсику и Сардинию. По свидетельству Евтропия (II, 10), консул привел оттуда много тысяч пленных. По случаю захвата островов был отпразднован очередной триумф (Евтроп., там же). И все-таки сопротивление местного населения не сразу позволило римлянам прочно обосноваться на обоих островах. Они были окончательно присоединены к Риму и стали его провинцией только после завершения первой Пунической войны.

С прибытием в Сицилию нового карфагенского полководца Гамилькара положение римлян значительно ухудшилось. Он искусно вел войну на суше и на море, причем не столько оружием, сколько умелой политической пропагандой. В результате многие города, селения и общины отпадали от Рима и переходили на его сторону. Разумеется, римляне возвращали захваченные территории неохотно, но вынуждены были покориться превосходящей силе противника. Пунийцы стали полными хозяевами в приморских крепостях.

Затянувшаяся война неблагоприятно сказалась на внутреннем положении Римского государства. Казна была истощена, в связи с чем сенат принудил граждан в соответствии с доходами каждого обеспечить флот матросами и содержать их.

Историки Орозий (IV, 7) и Дион Кассий (Зон., VIII, 11, 8) сообщают о раскрытии заговора в римской армии. Заговор зрел на благодатной почве. Дело в том, что флот был укомплектован частично вольноотпущенниками, а частично морскими союзниками. 4 тыс. матросов-самнитян (из числа союзников), находившихся в городе Риме, открыто выразили свое нежелание служить во флоте. Они составили ядро заговора, конечной целью которого было разграбить и сжечь Рим. К матросам присоединились 3 тыс. рабов, но заговор был подавлен в зародыше.

В 260 году началось крупное восстание рабов в этрусском городе Вольсинии[33]. Оно вошло в историю как война римлян с рабами, к которым примкнули многие вольсинийцы. Восставшие даже захватили власть в городе, правда, ненадолго. Рим вынужден был послать свои легионы во главе с консулом Фабием, чтобы успокоить волнения. Только голод заставил рабов отступить. Консул жестоко расправился с восставшими и сравнял город с землей. Ливий (Сод., XVI) называет действия Фабия удачными. Войне с вольсинийцами в Риме придавали такое же значение, как и войне с Карфагеном. Недостаточность сведений не позволяет глубже осветить антиримские выступления рабов на данном этапе первой Пунической войны. Впрочем, не только рабов, но и италийцев.

Римляне всегда стремились показать союзникам превосходство своей армии. Победы, одержанные над врагом совместно с союзниками, они приписывали себе, хотя, сражаясь плечом к плечу, должны были делить славу поровну. Ущемление гордости италийцев выливалось иногда в откровенно выраженное недовольство. Так случилось, например, после крупной победы у мыса Милы. Полибий (I, 24, 3) сообщает, что «в римском лагере после морского сражения возникли распри между союзниками и римлянами [т. е. между матросами и легионерами] из-за того, кому из них принадлежала честь победы в битве». Решение вопроса о чести победы не просто определяло превосходство в военном мастерстве — оно давало право на львиную долю добычи, на грабеж поверженного противника. Вот что заставляло римлян теснить союзников на задний план. И когда победа у Милы привела к подобным распрям, карфагеняне, воспользовавшись удобным моментом, внезапно напали на римский лагерь и уничтожили около 4 тыс. человек (Полиб., I, 24, 4–5).

Усилив сухопутную армию и флот, римляне успешно продолжали войну. Новые победы принес им 258 год. В Сицилии было взято несколько укрепленных городов — Гиппаны, Митистрата, Каманина, Энна, Камик и Гербес (Полиб., I, 24, 10–13; Лив., Сод., XVII). Карфагенский гарнизон в Митистрате долго сопротивлялся, но вскоре вынужден был оставить город. Жители отворили ворота и сдались, но и к сдавшимся римляне не проявили милости и снисхождения. И тех, кого не убили, продали в рабство, а город отдали воинам на разграбление (Диод., XXII, 9). Камариной удалось овладеть с помощью осадных орудий, так же были захвачены Энна и другие мелкие города (Полиб., I, 24, 12–43).

Окрыленный боевыми успехами и горя желанием быстрее окончить войну, римский сенат решил изменить тактику ведения войны и высадить легионы в Африке. Весной 257 года 330 триер и пентер с 140-тысячным войском (четыре легиона вместе с флотом) под руководством консула Гая Атилия Регула направились к берегам Сицилии, чтобы оттуда отплыть в Африку (Полиб., I, 25, 7; 26, 7).

Командующий карфагенским флотом Ганнибал получил приказ выступить против римлян, но не смог даже выйти из осажденной противником сардинской гавани. Сражение у берегов Сардинии для пунийцев окончилось катастрофой. Большая часть их судов была взята в плен. Побежденного Ганнибала распяли на кресте его же воины (Полиб., I, 24; Лив., Сод., XVII). Так римляне открыли себе путь в Африку.

Летом 256 года римский флот направился к Карфагену. В юго-западной части Сицилии у мыса Экном, по мнению историков, произошло одно из самых больших морский сражений древности. С обеих сторон в нем участвовало около 300 тыс. человек и почти 700 кораблей[34]. Между двумя могущественными державами решался спор о господстве над Сицилией. Противники были абсолютно равносильны, замечает Полибий (I, 28, 5). Единственное преимущество пунийцев состояло лишь в том, что их суда были легче и быстроходнее. В речах, обращенных к своим воинам, полководцы обеих сторон подчеркивали, что их победа в этой жестокой битве приведет к окончанию войны, а поражение подвергнет родину большой опасности (Полиб., I, 27, 1). Жаркая экномская схватка на море принесла успех Риму — еще один крупный военный успех, который был обеспечен многими факторами, и прежде всего новой тактикой римлян. Карфагеняне расположили свой флот растянутой линией на очень большое расстояние. Римские же суда выстроились треугольником (Полиб., I, 26, 13–16). Замкнутый треугольник-клин двинулся на карфагенян, за ним последовал резерв судов и воинов. Построение клином позволило ослабить таранный удар противника, римляне смогли широко применить абордажный бой, в результате которого линия карфагенян была легко прорвана. Подоспевшие из резерва суда решили исход сражения. Пунические эскадры обратились в бегство.

В сражении участвовали, морально поддерживая действующих у них на виду воинов, оба римских консула — Марк Атилий Регул и Луций Вульсон Манлий. Объединив военно-морские силы, римляне окружили врага и взяли в плен 50 судов со всем снаряжением и командой. Кроме того, 30 судов было потоплено. Всего римляне захватили 64 судна, сами же лишились 24 кораблей, причем в руки неприятеля не попало ни одно судно с экипажем (Полиб., I, 28, 12–14). Сражение у мыса Экном еще раз подтвердило возросшее значение абордажного боя — таранный явно потерял свое значение. Посаженный на корабль и умело действовавший в абордажном бою римский легионер одержал победу благодаря нехитрому, но весьма эффективному устройству, каким оказался уже описанный нами ворон.

Поражение Карфагена ускорило вторжение римлян в Африку. Пунические полководцы стремились отдалить его, выиграть время, подготовиться к обороне. Аграрная партийная группировка склонялась к переговорам о мире, и в правительстве Карфагена уже серьезно думали о заключении мирного договора (Дион Касс., фр. 43, 22 — Зон., VIII, 12). Но пьянящий расчет на великие успехи окрылил римских полководцев, и мирному сосуществованию они предпочли войну.

Благополучно прибыв в Африку, римляне осадили город Клупею (Полиб., I, 29; Евтроп., II, 11) в восточной части Карфагенского полуострова. Это застало пунийцев врасплох, так как они ожидали высадки противника на западе своей территории, а не на востоке, где у них поэтому не было обороны. Римляне беспрепятственно укрепились на берегу удобной, защищенной от всяких ветров гавани. С их появлением карфагенян охватило смятение. Флор (I, 18, 2, 21) сообщает, что имя консула Регула всем в Карфагене внушало страх.

Едва ступив на африканскую землю, римляне захватили огромное количество скота, пленных, освободили из плена своих соотечественников. Консулы послали гонцов в Рим — известить о благополучном прибытии в Африку и о взятии Клупеи и получить указания сената о дальнейших действиях. Сенат принял указ о продолжении войны. Консул Луций Вульсон Манлий отправился на родину с большой добычей. «Манлий победителем в Рим возвратился и 27 тысяч пленников с собою привез», — пишет Евтропий (II, 11).

В честь побед в Африке и благополучного возвращения консула в Риме отпраздновали морской триумф. Римляне были уверены в скором окончании войны. Сенат даже дал указание отозвать большую часть флота и половину армии. В Африке остался Марк Регул с 40 кораблями, 15 тыс. пехотинцев и 500 всадниками (Полиб., I, 29, 9; Ороз., IV, 8, 16; Вал. Макс., IV, 5, 5).

Отправка войск, гребцов и пленных в Италию была вызвана, во-первых, невозможностью прокормить большое число людей на вражеской земле и, во-вторых, недовольством воинов, оторванных на длительный срок от своих хозяйств. По этому поводу сохранились интересные сведения у древних историков Валерия Максима (IV, 4, 6) и Ливия (Сод., XVIII). Они сообщают, в частности, что консул Регул письменно просил сенат освободить его от командования на следующий, 255, год. Просьба мотивировалась тем, что его небольшое хозяйство, обрабатываемое наемными работниками (батраками), пришло в запустение. Раб умер, а виллик (управляющий) сбежал, захватив инвентарь[35]. Отказав Регулу, сенат постановил обрабатывать имение за государственный счет. Этот факт характеризует и состояние крестьянских хозяйств во время длительной войны, и положение небольших земельных владений знати. Римская армия в Африке состояла в основном из крестьян. Длительное время находиться вне Италии они не могли, а их недовольство грозило волнениями, поэтому часть армии была отозвана. Борьба Карфагена с римлянами на своей территории осложнялась тем, что против пунийцев восстали нумидийцы. Полибий (I, 31, 2) замечает, что «в довершение бедствия в одно время с римлянами нападали на них нумидийцы, причиняя стране больший вред, нежели римляне». Обстановка вынудила карфагенян возвратить из Сицилии войска, возглавляемые Гамилькаром. Для обороны столицы были сформированы сухопутные вооруженные силы. Полководцы пришли к заключению, что армия, находящаяся в Карфагене, должна быть выведена из города на открытую местность.

Между тем в Африке римляне разоряли пунические селения между Утикой и Карфагеном. Завоеватели принесли с собой разбой, насилие, грабежи, и в этом особенно ярко проявлялся захватнический характер войны. Регул одержал еще одну блестящую победу — у города Адиса (Полиб., I, 30)[36], позволившую за короткий срок овладеть более чем 70 городами и селениями (Евтрога., II, 11; Ороз, IV, 8, 16; Ann., Лив., 3)[37]. Взят был и большой, укрепленный город Ту нет (Полиб., I, 30, 15). Чем дальше продвигались римляне, тем с большей жестокостью разоряли они пунические земли. И вот их лагерь расположился уже у стен Карфагена. Очередному успеху заморских захватчиков сопутствовал переход к ним порабощенных карфагенянами нумидийцев.

Карфаген оказался в критическом положении. С женами и детьми сюда бежали жители окрестных селений, усилив и без того губительное для города смятение. Начались голод и болезни. Правительство Карфагена вынуждено было обратиться к римскому военачальнику с призывом заключить мир (Полиб., I, 31, 3–8; Диод., XXIII, 12; Дион Касс., фр. 43, 24; Евтроп., II, 11; Ороз., IV, 9, 1). В свою очередь Регул не мог с небольшим количеством воинов долго держать осаду. Взвесив все за и против и опасаясь, что преемник отнимет у него славу победителя, он согласился на переговоры.

Агрессивность внешней политики Рима отчетливо проявилась в предложенных Карфагену условиях мира. Римский главнокомандующий потребовал целиком передать Риму Сицилию и Сардинию, вернуть без выкупа всех римских пленных, а пленников-африканцев выкупать за указанную сумму. Кроме того, карфагеняне обязаны были возместить убытки, понесенные Римом в войне, и ежегодно платить дань. И наконец, еще одно условие, поставленное Регулом: отныне друзьями и врагами Карфагена будут соответственно друзья и враги римлян. Такой неравный союз обязывал Карфаген отказаться от собственного военного флота и поставлять корабли Риму (Полиб., I, 31, 5–6; Дион Касс., фр. 43, 24–25).

Послы Карфагена просили хоть каких-то уступок, но Регул был неумолим. Жестокость и надменность римлян вынудили пунийцев отказаться от предложенных условий мира. Карфагенский сенат, еще имея в своем распоряжении армию, флот и неразрушенную столицу, принял решение: лучше погибнуть с оружием в бою, чем согласиться на такой унизительный мир (Полиб., I, 31, 8). В Карфагене стали усиленно готовиться к решающему сражению. Как ни велика была опасность, огромное воодушевление охватило всех горожан. Они обратились за помощью к спартанцам. «Лакедемон послал к ним полководца Ксантиппа, опытнейшего в военном искусстве», — пишут древние историки Полибий (I, 32, 1), Ливий (Сод., XVIII), Флор (I, 18, 2, 23) и Евтропий (II, II). Ксантипп вселил в пунийцев бодрость и надежду на освобождение. Дальновидный полководец, отличный организатор и проницательный стратег, он, изучив обстановку и причины поражения карфагенян, пришел к выводу, что неудачи кроются в неспособности полководцев дать отпор римлянам. Сил же в городе достаточно даже для того, чтобы страну освободить от неприятеля.

Из Сицилии вскоре прибыли отборные войска во главе с Гамилькаром. Они составили ядро вновь набранной армии. Важную роль сыграли связи карфагенян с нумидийцами, которые за золото поставили первоклассных наездников. Драгоценные металлы обеспечивали вербовку достаточного числа наемников. Воодушевленные все той же надеждой на освобождение, карфагеняне доверили командование своими вооруженными силами спартанцу Ксантиппу. Он обучал армию, готовил ее к решающему сражению, что требовало энергичных и длительных усилий. Римский же главнокомандующий Регул со своей армией в течение этого времени бездействовал. Самоуверенность и беспечность римлян привели к тому, что весной 255 года военную кампанию начали не они, а пунийцы, поспешившие навязать противнику сражение с таким расчетом, чтобы Рим не успел прислать помощь.

Уверенные в победе, римляне приняли бой близ Тунета. Силы обеих сторон были уже далеко не равными: пуническая армия состояла из 12 тыс. человек пехоты, 4 тыс. конницы и 100 боевых слонов (Полиб., I, 32, 9). Полибий не пишет о числе римлян, участвовавших в сражении, но по его предыдущим сведениям (Полиб., I, 29, 9) известно, что их было 15 тыс. человек в пехоте и 500— в коннице. Кавалерия и слоны давали решительное преимущество Карфагену.

Тактика Ксантиппа в бою с Регулом сыграла решающую роль и принесла победу карфагенянам. Фронтин (II, 2, 11) замечает, что «Ксантипп одной только переменой позиции повернул ход Пунической войны…». Суть этой перемены заключается в следующем. Пунийцы, превосходившие противника, как мы подчеркивали, конницей и слонами, всегда стремились воевать на холмистой местности, а римляне, сила которых была в пехоте, обычно действовали на равнинах — это как-то уравнивало мощь противоборствующих сторон. И вот тогда Ксантипп вывел свою армию на ровное место. Слоны легко нарушили порядок в рядах римлян, и карфагеняне, преследуя рассыпавшихся конников и пехоту, добились победы. Торжественным маршем армия Ксантиппа вошла в Карфаген, ведя перед собой римского военачальника Регула и пленных воинов. «Позорное поражение, неведомое ранее римлянам: живым попал в руки варваров храбрейший полководец», — со скорбью говорит Флор (I, 18, 2, 23). Из римской армии спаслось только 2 тыс. человек, остальные попали в плен или были убиты (Полиб., I, 34, 7—12; Диод., XXIII, 14, 1–2; Ann., Лив., 3; Евтроп., II, 11; Ороз., IV, 9, 3).

Причины неудач африканской экспедиции римлян следует считать не столько объективными, сколько, по крайней мере в основном, субъективными. Хорошо организованное вторжение не было доведено до конца. Ошибку допустил и сенат, отозвавший из Африки большую часть армии и флота, и Регул, не сумевший заключить важного, на выгодных условиях мира с Карфагеном и не вступивший в союз с нумидийцами, чтобы иметь резерв для пополнения своей армии, особенно конницей. Поражение римлян в Африке объясняется неподготовленностью римской армии и флота к таким сложным военным операциям, а также бездарностью римского высшего командования{187}. В разгроме римлян признается, кроме того, роль спартанца Ксантиппа[38]{188}.

Карфаген, еще недавно находившийся на краю гибели, торжествовал и веселился, Рим скорбел о поражении. Был потерян важный и удобный опорный пункт, который мог бы в дальнейшем обеспечивать высадку войск. К тому же римляне бросили на произвол судьбы своих немногочисленных африканских союзников, и карфагеняне расправились с ними, жестоко наказав те города и общины, которые добровольно сдались римлянам, — они были обложены штрафом в тысячу талантов и поставили пунийцам 20 тыс. воинов. Поплатились и руководители городов и общин: 3 тыс. человек расстались с жизнью на виселицах, многих продали в рабство (Ann., Сиц., II, 3; Ороз., IV, 9, 9). Очень быстро было восстановлено карфагенское господство и в Ливии. Гамилькар покорил нумидийские племена. Нумидия была включена в сферу политического влияния Карфагена. Однако африканцы были так беспощадно наказаны и подвергались такому гнету, что через несколько лет они подняли восстание.

Узнав о поражении и взятии в плен Регула, римляне и сенат встревожились, справедливо полагая, что карфагеняне могут теперь мстить, опустошая берега Италии, как сами они опустошали африканские берега. Обеспечение безопасности страны стало основной заботой сената. Его решения были четкими и сводились к восстановлению прежней силы армии и флота. Флот должен был отправиться в Сицилию, а оттуда в Африку, опередив нападение неприятеля на Италию.

Снарядив экспедицию в 350 галер (Полиб., I, 36, 10)[39], римские консулы Марк Эмилий Павел и Сервий Фульвий Петин летом 255 года отплыли к берегам Сицилии. Оставив гарнизоны в сицилийских городах, корабли двинулись в Африку, чтобы спасти остатки армии, все еще находившиеся в Клупее. У мыса Гермейского, близ Клупеи, римский флот встретился с карфагенским, насчитывающим 200 кораблей. В морском сражении римляне одержали победу, потопив и обратив в бегство пунические галеры, а также захватив в плен 114 кораблей с командой. Пунийцы потеряли около 15 тыс. воинов, римляне — 1100 и лишь 9 судов (Полиб., I, 36, 8— 11; Диод., XXIII, 18, 1; Евтроп., II, 12; Ороз., IV, 9). А вскоре Рим одержал еще одну победу — в сухопутном сражении у города Клупеи. После этих событий военные действия вновь переносятся в Сицилию. Так безрезультатно для обеих сторон закончился десятилетний (264–255 годы) первый период войны.

Второй этап

Итак, римляне отправились из Африки в Сицилию. В этом походе разыгравшаяся стихия у берегов острова почти полностью уничтожила их флот. Из 364 судов спаслось только 80. Погибло около 70 тыс. гребцов и 25 тыс. воинов (Полиб., I, 37, 1–5; Диод., XXIII, 18, 1; Евтроп., II, 12; Ороз., IV, 9, 8). «История не знает более тяжелого несчастья, разом обрушившегося на море: причина его лежит не столько в судьбе, сколько в самих начальниках», — объясняет Полибий (I, 37, 3), имея в виду тот факт, что консулы пренебрегли советами кормчих. Древний историк убежден, что беда постигла римлян прежде всего из-за неумения начальников провести суда более удобным и безопасным путем.

Карфагеняне, воспользовавшись тяжелым положением противника, осадили город-крепость Акрагант. Их армия, доставленная в Сицилию, была сильной и многочисленной. Людские ресурсы дополняли 140 боевых слонов. Слоны и конница компенсировали недостаток пехоты. Отправив столь грозную армию во главе с Гасдрубалом, Карфаген снарядил еще 200 кораблей и заготовил все необходимое к морской войне (Полиб., I, 38, 2–3).

Римские союзники в Сицилии, отражая нападение карфагенян, оказали существенную помощь Риму. Великодушие к римлянам проявил сиракузский царь Гиерон: он снабдил их всем необходимым и проводил суда до Мессаны.

Между тем взамен уничтоженного быстрыми темпами сооружался новый римский флот. К концу 254 года он насчитывал 300 кораблей, которые и отплыли вскоре к берегам Сицилии (Полиб., I, 38, 7), пристали к городу-крепости Панорму и осадили его. В карфагенской части Сицилии этот город считался самым значительным, но римляне, широко использовав осадные сооружения и машины, быстро взяли его приступом (Полиб., I, 38, 8–9; Диод., XXIII, 18, 5). Последовала добровольная сдача многих других городов — Петы, Солуса, Петры, Имахары, Тиндариса. Их жители изгоняли карфагенские гарнизоны и открывали ворота римским войскам.

В 253 году римляне организовали новую экспедицию в Африку. 260 судов, ведомые консулами Гнеем Сервилием Цепионом и Гаем Семпронием Блезом, отплыли к берегам африканского материка и учинили здесь подлинное пиратство. Ничего не изменив в ходе войны и не ускорив ее окончания, консулы повернули корабли назад — к Сицилии. И вновь разыгравшаяся буря потопила более 150 судов, не считая множества барж (Полиб., I, 39, 6; Диод., XXIII, 19; Евтроп., II, 13; Ороз., IV, 9, 10–11). Вторично за короткое время Рим лишился своего флота. Обрушившиеся на них несчастья суеверные римляне объясняли волей богов, не пожелавших, чтобы они стали хозяевами моря. Указания сената с тех пор сводились к тому, чтобы не снаряжать больше флот для плавания за пределы Италии. Тем самым было признано, что военно-морские силы Рима находятся далеко не на должном уровне. Численность флота ограничили 60 судами для обеспечения безопасности берегов Италии и перевозки воинов, снаряжения и продовольствия, конвоирования транспортных судов (Полиб., I, 39, 7–8; Евтроп., II, 13).

Неудача римлян на море компенсировалась благоприятным исходом сухопутных сражений в Сицилии и на окрестных островах. В 252 году римские войска заняли последний опорный пункт пунийцев на северном побережье Сицилии — город Термы. В следующем году с помощью флота консул Гай Аврелий Котта овладел островом и городом Липарой, устроив там резню (Полиб., I, 39, 13; Вал. Макс., II, 4; Диод., XXIII, 20; Ороз., IV, 9, 13).

Хотя война затянулась, Рим не испытывал недостатка в живой силе. В том же, 252, году была проведена перепись граждан, она выявила 297 797 человек, способных служить в армии (Лив., Сод., XVIII)[40]. Имея такой мощный по сравнению с основным ядром наемной пунической армии потенциал, Рим был в состоянии справиться с любым противником и прибрать к рукам Сицилию.

Но время шло, а Сицилия так и не стала римской провинцией. Карфагенский полководец Гасдрубал прочно обосновался на острове.

Окончить войну Рим мог лишь в том случае, если бы имел боеспособный флот. Он был создан и летом 251 года направлен к берегам Сицилии. Пунийцы к тому времени появились с огромной сухопутной армией у сицилийского города Панорма. Здесь и произошла битва. В описании Полибия (I, 40) она названа ужасным кровопролитием. Превосходство карфагенян, как всегда, давали их боевые слоны — 130 из них участвовали в сражении при Панорме. Римский консул Луций Цецилий Метелл пошел на хитрость. Устроив засаду, он повернул слонов против карфагенян и расстроил их ряды. Затем римляне внезапно напали на охваченного паникой врага, разгромили его и овладели слонами. Помимо слонов карфагеняне потеряли в сухопутном сражении 20 тыс. воинов. Слоны были отправлены в Рим и выступали там в цирке (Евтроп., II, 13; Фронт., I, 7; II, 15, 4; Плин., VIII, 6). Победа ободрила римлян, вселила уверенность в будущее. Наконец рассеян был многолетний панический страх перед слонами.

Битва за Панорм принесла Риму самую крупную в этой войне победу. Триумфом был отмечен новый успех римского оружия. Во время торжеств вели 13 неприятельских вождей и 120 боевых слонов (Лив., Сод., XIX). Из 27-тысячного населения захваченного Панорма 14 тыс. человек римляне продали в рабство.

Поверженные пунийцы пали духом и в дальнейшем уже не решались вступать в сухопутные бои. За поражение в Панорме карфагенские воины казнили своего полководца Гасдрубала. Карфаген лишился всех территорий в Сицилии, кроме крепостей Лилибей, Дрепан и Эрике, и вторично просил мира. Причем посольство карфагенян, направленное в Рим с целью договориться о мире или хотя бы об обмене военнопленными, возглавил бывший консул Регул, захваченный когда-то в плен и уже несколько лет томившийся в тюрьме (Лив., Сод., XVIII; Ann., Сиц., 2, 1; Евтроп., II, 14). Дальнейшая судьба Регула зависела от успеха переговоров о мире. С него было взято клятвенное обещание, что, даже не заключив перемирия, он возвратится в Карфаген.

Прибыв в Рим, Регул отказался вступить в город, так как, по обычаям предков, став по воле рока неприятельским послом, должен быть выслушан за городом. Регул доложил сенату, что производить обмен военнопленных не следует, ибо римляне-пленники проявили трусость и сдали оружие неприятелю, — следовательно, они недостойны сожаления и не могут с пользой служить отечеству. Тем более, убеждал Регул, многие пунические полководцы, возвратившись в Карфаген, преумножат славу карфагенского оружия. Ни мира, ни перемирия заключать не нужно, потому что дела врага находятся в плачевном состоянии, а если уж и заключить мир, то на более выгодных условиях, хотя лучше решительно продолжать войну. Римский сенат согласился с мнением посла. Регул же, верный своей клятве, возвратился в Карфаген, где и умер в ужасных муках (Лив., Сод., XVIII; Ann., Сиц., 2, 1; Евтроп., II, 14)[41].

После переговоров с Регулом перевес в сенате взяла та партийная группировка, которая ратовала за энергичные военные действия. Она и отвергла мирные предложения. Было решено немедленно начать осаду сицилийских городов-крепостей Лилибей, Дрепан и Эрике. Оба консула с четырьмя легионами отправились (250 год) в Сицилию, чтобы окончательно покорить остров и присоединить его к римским владениям. Флот римлян насчитывал 200 крупных и значительное количество небольших судов (Полиб., I, 41, 3). Вся армада двинулась к Лилибею, расположенному напротив африканского побережья. Этот город был опорой карфагенян в Сицилии, его захват мог привести к потере пунийцами всех владений на острове и открыл бы Риму ход в Африку.

Началась длительная осада города с моря и суши. Руководил осадой консул Аппий Клавдий (249 год). Римлянам удалось разрушить таранами один участок мощной стены с башнями и ворваться в город. Карфагенский полководец Гимилькон с гарнизоном, насчитывавшим около 20 тыс. воинов (Полиб., I, 42), не считая жителей, мужественно отстаивал крепость, всячески препятствовал продвижению римлян. Защитники города делали подкопы, поджигали осадные машины. Искусные пунические моряки, хорошо знающие морские пути, поддерживали на быстроходных парусных судах сообщение между осажденными и стоящим в гавани Дрепана карфагенским флотом. Хитростью карфагенской эскадре удалось проникнуть в гавань и доставить в Лилибей большое количество продовольствия и подкрепление из 10 тыс. человек (Полиб., I, 44, 1–2; Фронт., III, 10, 9).

Морское сражение у Дрепана в 249 г. до н. э.

Озабоченный затянувшейся войной, не имеющий средств для ее быстрейшего окончания, Карфаген обратился за помощью к царю Египта Птолемею II (Ann., Сиц., I) и просил у него заем в 2 тыс. серебряных талантов. Не желая обострять отношений ни с Римом, ни с Карфагеном, Птолемей решил примирить враждующих и, ссылаясь на верность договору с Римом, ответил карфагенянам, что помогать приятелям, воюющим против приятелей, он не может. На протяжении всей войны царь Египта сохранял нейтралитет. Потеряв надежду на помощь с его стороны, пунийцы вынуждены были продолжать борьбу с Римом в Сицилии своими силами.

Несмотря на то, что под Лилибеем римляне во всем имели перевес, они неумело вели осаду и не смогли добиться успеха. Карфагенские воины-наемники устроили заговор, пытаясь сдать город римлянам, но он не удался (Полиб., I, 43, 1–2). Вскоре карфагеняне получили подкрепление из Африки и перешли в наступление. Сражение у стен Лилибея было жестоким и кровопролитным. Не соблюдая порядка, воины обеих противоборствующих сторон дрались мужественно и самоотверженно. В конце концов Лилибей остался у карфагенян. Осажденным в городе удалось поджечь римские осадные машины. Сильный ветер способствовал распространению пожара, и едва ли не мгновенно загорелась вся осадная техника. Римляне потеряли надежду взять город силой. Тем более, что вскоре на их лагерь обрушились голод и мор — погибло 10 тыс. человек. Оставшиеся в живых намеревались уже снять осаду, но случилось непредвиденное — сиракузский царь Гиерон прислал им подкрепление. По словам Полибия (I, 49, 1–2), дошедшие до Рима известия о том, что часть войска погибла от голода и болезней, не сломили римлян, а мобилизовали их на решительные действия. За короткое время было набрано 10 тыс. воинов — ровно столько, сколько армия потеряла так неожиданно и трагически. Новобранцы благополучно прибыли к Дрепану. Консул Аппий Клавдий с кораблями совершил рейд от Лилибея к Дрепану и возглавил осаду. А чтобы осажденный город не мог получать помощи и даже вестей, консул решил засыпать землей и камнями вход в гавань. Море, однако, в том месте очень глубокое и неспокойное, и из его затеи ничего не вышло. Тогда Клавдий задумал внезапно напасть на карфагенского полководца Адгербала в городе.

На рассвете отборные легионеры на 200 судах подплыли к стенам Дрепана. Адгербал, хотя и не ожидал такого маневра со стороны римлян, не растерялся и пошел на хитрость: дал указание флоту выйти из гавани в открытое море. Зашедшие в гавань римляне с изумлением следили за уплывающими карфагенянами. Консул приказал правому крылу своей флотилии тоже покинуть гавань и соединиться с оставшимися за ее пределами кораблями. Расчет Адгербала оказался верным: возвращающиеся в море суда нарушили ход движения остальных. Римляне сражались у самого берега и их корабли, теснимые карфагенянами, не могли отступить. Более того, выходя из гавани, они сталкивались с судами, входящими в нее. Ломались весла, падали в воду люди, смятение, беспорядок, страх, паника охватили римлян. Так римский флот был потоплен еще раз (Полиб., I, 51). И снова катастрофу у Дрепана римляне объясняли волей богов. Кстати, и веский довод нашелся. Оказывается, перед началом битвы консулу было доложено, что священные куры не выходят из клеток и не хотят клевать зерна. Консул распорядился бросить их в море, сказав: «Пусть же они пьют, если не хотят есть» (Лив., Сод., XIX). Это надругательство, по мнению большинства древних историков, и привело к несчастью.

«Римский народ был побежден не врагами, — пишет Флор (I, 18, 2, 29), — а самими богами, знамениями которых он пренебрег; римский флот был сразу же потоплен там, где консул приказал выбросить жертвенных цыплят, поведение которых запрещало вступать в сражение». Полибий склонен толковать причины катастрофы отрицательными качествами консула Публия Клавдия Пульхра. «Публий потерял всякое уважение у римлян и подвергся тяжким укорам за легкомысленное и безрассудное поведение, причинившее Риму столь большие потери» (Полиб., I, 52, 2). Солидарен с Полибием и Т. Моммзен: «Опрометчивость неопытного и преступно легкомысленного начальника уничтожила все плоды долгой и изнурительной осады, а те римские военные корабли, которые уцелели, вскоре после этого сделались жертвой безрассудства его товарищей»{189}.

По нашему мнению, одна из причин неудачи римлян у Дрепана та, что их флот в маневренности уступал карфагенскому. Легкие, подвижные суда в любой момент могли повернуть в нужном направлении. Их гребцы и мореходы были непревзойденными мастерами морского боя. И доказательством служит тот факт, что перед началом битвы карфагеняне построились не в гавани, а в открытом море. Их суда быстро уходили от римлян и могли нападать на них с любой стороны. Римские же корабли маневрировали с большим трудом, так как были громоздкими, тяжеловесными. К тому же морское командование и гребцы римлян уступали карфагенским. Но все же основная причина поражения римлян в том, как замечает Полибий (I, 51), что они «сражались у самого берега». Итак, не только плохая маневренность римских судов, но и неудачная позиция: они были прижаты к берегу.

Остатки римского флота вынуждены были возвратиться на прежние позиции, но римляне настолько обессилели, что не смогли даже запереть гавань. Из 200 судов спаслось только 30, 93 корабля взяли в плен вместе с воинами, остальные потопили в морской пучине. Римляне потеряли 8 тыс. человек убитыми, до 20 тыс. воинов и гребцов попали в плен и были отосланы в Карфаген (Полиб., I, 51, 11–12; Ороз., IV, 8; 10, 3; Евтроп., II, 15; Фронт., II, 13, 9). После этих событий римляне сняли осаду Лилибея с моря.

Несмотря на позорное поражение у Дрепана, Рим все же решил продолжать войну до победного конца. Полибий (I, 52, 4) замечает, что после «этих неудач римляне до того были преисполнены жаждой всемирного владычества, что изыскали все средства, какие были в их власти, чтобы продолоюать борьбу без перерыва». С целью поправить пошатнувшееся положение в Сицилии они направили в Лилибей консула Луция Юния Пулла с караваном продовольствия в 60 судов. Караван благополучно прибыл в Мессану, а оттуда — в Сиракузы. Вместе с сицилийским римский флот составил 120 долгих судов и около 80 ластовых кораблей с продовольствием (Полиб., I, 52, 5–6). Продовольствие было отправлено в лагерь. Консул остался в Сиракузах, ожидая другие корабли из Мессаны. Здесь же он принимал все необходимое для армии от сицилийских и материковых союзников (Полиб., I, 52, 8).

После победы карфагенян у Дрепана им сопутствовал успех и под Лилибеем (Полиб., I, 53–54). План карфагенян сводился к тому, чтобы неожиданно напасть на римлян, чьи корабли стояли на якорях у Лилибея, и захватить их, а имущество уничтожить. Задуманное удалось. На рассвете пунические воины сожгли почти весь римский флот, а оставшиеся корабли разогнали по морю, где они вскоре были потоплены поднявшейся бурей. Одновременно карфагеняне напали и с суши. «Римляне, — сообщает Полибий (I, 55, 2–3), — потерпев полное крушение, очистили море, хотя суша все еще была в их власти; карфагеняне господствовали на море, но не теряли надежды и на обладание сушей».

Консул, завершив свои дела в Сиракузах, отправился к Лилибею. Он ничего не знал о случившемся. Навстречу ему пунийцы направили флот, но на битву не отважились, так как предвидели бурю и своевременно укрыли корабли в надежном месте. Буря и шторм были так велики, что римский флот, за исключением двух судов, полностью затонул. Экипаж и армию спасли, погибли корабли и продовольствие, предназначенное для воинов в Сицилии (Полиб., I, 49–50; Диод., XXIV, 1, 5; Ороз., IV, 10, 2–3).

Римских сенаторов охватила если не паника, то растерянность. Шел шестнадцатый год войны, а Рим не только не приблизился, а все более отдалялся от своей цели. Четырежды был полностью уничтожен его флот, причем не один раз вместе с армией. Вторично (248 год), как и пять лет назад (253 год), римляне приняли решение никогда не снаряжать впредь большое количество кораблей, а содержать несколько транспортных судов для перевозок грузов в Сицилию (Полиб., I, 59, 4). Таким образом, Рим вновь уступил первенство на море.

Но как бы то ни было, от осады Лилибея римляне не отказались. Они решили доставить державшим осаду продовольствие и для улучшения дел назначить диктатора над армией в Сицилии. Характерно, что до тех пор ни один из диктаторов не посылался за пределы Италии. Консул Аппий Клавдий Пульхр (сын Аппия Клавдия Слепого) определил в диктаторы своего писаря Глиция, чем вызвал возмущение народа. Негодующие римляне предали Аппия Клавдия суду. Но подлинная причина такого наказания — поражение римлян у Дрепана. Диктатором стал Аппий Калатин. Командующим конницей он назначил Цецилия Метелла. Оба отправились в Сицилию. Но поправить там дела не смогли.

К тому времени (247 год) командование пуническим флотом в Сицилии принял Гамилькар, по прозвищу Барка (Молния), отец будущего полководца Ганнибала. Карфагенский флот во главе с Гамилькаром отправился опустошать земли области Бруттия (Полиб., I, 56, 2–3, 10–11). В походе он имел возможность убедиться, что армии недостает хорошо обученной пехоты. Барка реорганизовал армию, повысил дисциплину.

Молодой, одаренный и энергичный полководец, он успешно вел войну в Сицилии. Укрепления на горе Эриксе близ Панорма он превратил в неприступные и держал постоянную связь с транспортным флотом и гарнизоном у Дрепана. Его назначение главнокомандующим армией последовало в момент смены партийных группировок в карфагенском правительстве. Баркиды, возглавлявшие торгово-промышленные круги Карфагена, жаждали войны и вели ее энергично в противовес Ганнонам, руководившим аграрной партийной группировкой и выступавшим против военных действий.

Карфаген активно вел войну в Сицилии и Африке. Воюя на африканском континенте, карфагеняне стремились обеспечить себе прочный тыл и компенсировать потери в Сицилии и Испании. Испанские племена, воспользовавшись войной и тяжелым положением Карфагена, изменили ему. Верность сохранили только древние финикийские колонии на южном побережье Пиренейского полуострова. И вот теперь пунийцы смогли покорить нумидийские племена (Диод., XXIV, 10, 2). За счет Нумидии Карфаген стремился получить территориальные владения и пополнить свою армию — потери в войне с Римом ощущались во всем. Экономическая сторона также играла важную роль: собираемая с различных племен дань обеспечивала продовольствием не только армию, но и жителей Карфагена.

В то время, когда карфагеняне энергично действовали в Африке, покоряя Нумидию, римляне добились некоторых, совсем незначительных успехов в Сицилии. Карфагенский полководец Карфалон продолжал опустошать берега Италии — против римских консулов в Сицилии он был бессилен. Вскоре пунический флот взял курс на Сицилию — война шла на полное истощение сил.

Помочь римлянам в Сицилии опять взялся сиракузский царь Гиерон. Но и его помощь не приблизила их к успешному завершению войны. Единоборство с Карфагеном требовало мощного флота. Однако оставалось в силе решение сената не воевать на море и не возрождать флот. Все колебания пресекло общественное мнение, заставившее Рим поступить вопреки этому решению. Ощутимые пожертвования народа оказали действенную помощь в снаряжении галер, обеспечении нового флота людьми и продовольствием. В 247 году заново созданный многочисленный флот вновь появился у берегов Африки, в гавани города Гиппон (близ Утики). Римляне подожгли стоявшие здесь вражеские суда, разрушили много домов в городе и овладели богатой добычей. Тем не менее война не была и не могла быть окончена, пока карфагеняне оставались в Сицилии. Военные действия обеих сторон фактически превратились в грабежи и опустошение захваченных территорий. Пленных скопилось столько, что было легко достигнуть соглашения об их обмене (Лив., Сод., XIX). Но так как карфагенян в плену оказалось больше, они уплатили еще дополнительно солидную денежную сумму.

Длительная война отрицательно сказалась на численном соотношении боеспособных и непригодных к воинской службе римских граждан. Значительно сократилось число мужчин, которым можно было доверить оружие. Перепись населения 247 года зарегистрировала 251 222 человека — почти на 50 тыс. меньше, чем по предыдущей переписи 252 года (Лив., Сод., XIX)[42]. Причем в это число не вошли потери союзников на море и на суше. За 20 лет войны римляне потеряли около 400 тыс. человек погибшими и взятыми в плен{190}. Такие внушительные потери, по всей видимости, заставили римлян прибегнуть к вербовке наемников. Было привлечено, замечает К. В. Нич, «800 кельтов на Эриксе — единственный случай в римской истории»{191}.

Пополнив армию, римляне успешно действовали на суше: хитростью взяли город-крепость Эрике с сокровищницей храма Афродиты. Полибий (I, 55, 7–9) замечает, что это святилище было богатейшим в Сицилии. В ответ карфагеняне направили свой флот во главе с Гамилькаром Баркой опустошать берега Южной Италии. Римляне в это время расположились против пунического лагеря у города-крепости Панорм. «Невозможно сосчитать всех засад, наступлений и нападений, какие происходили между воюющими сторонами», — пишет Полибий (I, 57, 3)

Карфагеняне блокировали римлян, занимавших вершину горы Эрике и его подножье. Обе стороны пустили в ход против друг друга всю свою изворотливость и силу, но до окончания войны было далеко.

Для укрепления своего положения в Южной Италии, покоренной накануне первой Пунической войны, Рим вывел в 246 году колонию Брундизий в Калабрии (Лив., Сод., XIX; Вел. Пат., I, 15). За время войны (264–241 годы) Рим вывел семь колоний[43], четыре из которых — морские портовые города или речные порты, связанные с морем, — Брундизий, Эзис, Алсий и Фирм. Потребность в земле заставила римлян вывести колонии Эзернию, Фрегены и Сполетий.

Проводя колонизацию, Рим укреплял внутреннее положение государства, стремясь не ущемлять интересов плебеев в политических и религиозных вопросах. В 243 году Великим Понтификом был избран плебей Цецилий Метелл (Лив., Сод., XIX), сменивший на этой должности плебея Тиберия Корункания (Лив., Сод., XVIII).

Война могла вызвать озлобление италийцев непомерными поборами, налогами и поставкой воинов, часто не возвращавшихся с полей сражений.

Дальнейшие военные действия на протяжении нескольких лет не принесли успехов ни римлянам, ни карфагенянам. Так, в 245 году трагически для тех и других закончилось морское сражение близ острова Эгимуры в Карфагенском заливе. Пунийцы, плывшие в сторону Италии, были разбиты, а разыгравшаяся буря потопила римлян (Флор, I, 18, 2, 30–32; Фронт., III, 10). Известны и другие сражения, не принесшие победы ни той, ни другой стороне. Римляне так и не взяли Лилибей. Карфагеняне во главе с Гамилькаром, сумев ввезти в город продовольствие, долго оказывали сопротивление безуспешно атакующему противнику. Римляне снова убедились, что им нужен флот. В третий раз Рим решил испытать судьбу в морской войне (Полиб., I, 59, 4–5)[44]. Но строительство флота требовало колоссальных средств, а государственная казна была истощена (Полиб., I, 59, 6). Сенат постановил произвести государственный заем (трибут) у состоятельных людей. Наиболее богатые граждане были обложены налогом. После окончания войны государство обещало возвратить деньги с процентами. Многие римляне объединились и поставляли оснащение кораблям (Полиб., I, 59, 7). Каждый, исходя из своих возможностей, жертвовал в фонд государства на нужды войны. В пожертвованиях не только проявились патриотические чувства, но и была отчетливо видна надежда получить богатую добычу от выигрыша в войне.

Т. Моммзен восхищался высокими моральными качествами римских рабовладельцев, одолживших государству материальные средства для строительства флота{192}. С. И. Ковалев считает эти качества преимуществом римского нобилитета над карфагенской олигархией{193}. Но, видимо, правы не они, а И. И. Вейцковский, отмечающий, что так ставить вопрос нельзя — недопустимо говорить о моральных преимуществах тех или других хищников, ведь война с обеих сторон была захватнической{194}.

В 243 году римляне на средства богатейших граждан построили 200 пятипалубных судов. Флот под командованием консула Гая Лутация Катула в 242 году пересек сицилийские воды и прервал снабжение опорных пунктов карфагенян — Лилибея и Дрепана. Мощный флот давал возможность Риму окончательно завоевать Сицилию и перейти к военным действиям в других местах. Тем более, что к этому времени римляне одержали важную победу в сухопутном сражении под Эриксом, лишив карфагенян подвоза жизненных припасов со стороны моря (Полиб., I, 59, 1–9).

Римский флот появился в Сицилии совершенно неожиданно для карфагенян. Римляне быстро овладели дрепанской гаванью и всеми пристанями у Лилибея, но крепости не были взяты. Катул знал, что скоро придется вести морское сражение, и готовился к нему. Всех своих людей без исключения он обучал морскому делу и ведению морского боя. За сравнительно короткое время из гребцов были подготовлены первоклассные воины (Полиб., I, 59, 12; 61, 3).

Военный марш римлян в Сицилию удивил карфагенян — ведь они были убеждены, что флота у Рима нет. Наспех собрав и снарядив свою эскадру, Карфаген направил ее в Сицилию под командованием Ганнона (Полиб., I, 60, 2–4; Евтроп., II, 16). Карфагеняне считали себя непобедимыми на море и пренебрегали врагами. Римские же отборные воины, матросы и гребцы, хорошо обученные на легких, не уступающих по боевым и тактическим качествам карфагенским, судах, представляли теперь грозную силу. Противники встретились в марте 241 года у Эгатских островов. Пунические корабли, нагруженные припасами, представляли собой полную противоположность римским: были неповоротливы, неманевренны, на веслах сидели совсем необученные гребцы, а воины-новобранцы, как показало сражение, были совсем неиспытанными в войне. Короче говоря, карфагеняне с самого падала битвы оказались слабее римлян, и первый же натиск последних оказался успешным: 50 судов было потоплено, а 70 с 10-тысячным экипажем и снаряжением взято в плен. Остальные карфагенские суда, используя попутный ветер, ушли в укрытие к небольшому острову Гиери (Полиб., I, 60, 5—10; Флор, I, 18, 2, 33–37; Диод., XXIV, 11). Всего пунический флот потерял в этой битве около 120 судов[45]. Ганнон отплыл в Африку с уцелевшими судами, но поплатился жизнью за поражение: соотечественники распяли его на кресте. «Победа была такова, — считает Флор (I, 18, 2, 37), — что не возникло необходимости в разрушении вражеских стен. Казалось излишним сокрушать крепость и стены, когда Карфаген у оке был побежден на море».

Самое крупное в этой войне морское сражение закончилось для Рима победоносно. Торжествуя, римляне под командованием консула Лутация направились к Лилибею. Лилибей и Дрепан, осажденные вначале с суши, теперь были блокированы и с моря. До их падения оставалось не много времени[46]. Поражение карфагенского флота при Эгатских островах предопределило исход войны и судьбу Карфагена.

Одержав победы на суше и на море, Рим стал властелином морских просторов и Сицилии. На острове у Карфагена остались только крепости Дрепан и Лилибей, да и то осажденные. Карфагеняне, сообщает Полибий (I, 62, 2), «не могли уже доставлять продовольствие своему войску в Сицилии, а отказавшись от надежд на то войско и как бы даже отдав его неприятелю, карфагеняне не знали, откуда добыть для войны и солдат и вождей».

Да, Карфаген больше не мог вести войну. Его мощь на суше была недостаточной, чтобы возвратить города и крепости Сицилии. Гамилькару Барке — главнокомандующему пунической армией в Сицилии — были предоставлены неограниченные полномочия, дозволено поступать так, как он сочтет нужным (Полиб., I, 62, 3). И вот, видя бессмысленность дальнейших военных действий, он предложил римскому консулу заключить союз и мир (Полиб., I, 62, 5–7; Лив., Сод., XVIII; Евтроп., II, 16). Хотя Карфаген не был еще окончательно побежден, но, сознавая, что полная победа для него невозможна, Гамилькар согласился на сносных условиях подписать мирный договор. Рим также не мог добиться большего в этом многолетнем военном конфликте и пошел на заключение мира. Длительная война была тягостной для обеих стран.

Катул продиктовал карфагенянам условия мира. Они сводились к следующему: Карфаген уйдет из Сицилии, отказавшись от войны с Гиероном, т. е. Сиракузами, и его союзниками; Риму будут возвращены без выкупа все военнопленные и перебежчики. Кроме того, назначалась контрибуция в 2 тыс. эвбейских серебряных талантов, которая должна быть выплачена на протяжении 20 лет (Полиб., I, 62, 7–9; Ann., Сиц., 2, 2). Римский консул потребовал также, чтобы пуническое войско, находящееся в Эриксе, сдало оружие. С последним требованием Гамилькар Барка не согласился. Пришли к соглашению: вместо сдачи оружия карфагеняне уплатят определенную сумму за вооружение каждого эрикского воина (Евтроп., II, 16).

В Риме признали, что условия договора умеренные, и комиссия десяти сенаторских легатов, направленная в Сицилию, уточнила и усложнила некоторые детали.

В конечном варианте договор сокращал сроки выплаты контрибуции до 10 лет, увеличив ее на тысячу талантов, которые должны быть уплачены немедленно. Карфагену было указано немедленно оставить все острова между Италией и Сицилией (Полиб., I, 63, 3; III, 27, 1—10). Корсика и Сардиния в договор не включались[47]. Несмотря на всю тяжесть и унизительность предложенных условий, Карфаген не мог отказаться от мира. Карфагенская рабовладельческая республика находилась накануне всеобщей войны со своими наемниками и покоренными ливийскими племенами. Государственная казна была пуста. Источники дохода от торговли и торговые пошлины иссякли.

Многолетняя вооруженная борьба с Карфагеном закончилась для Рима успешно. «Длилась война двадцать четыре года (264–241 годы) и была продолжительнее, упорнее и важнее всех войн, какие известны нам в истории» — так оценивал ее с проримских позиций Полибий (I, 63, 4). Вскоре после окончания войны был заключен еще один договор. Он содержал дополнительные требования: карфагенян обязали оставить Сардинию и уплатить дополнительно 1200 талантов (Полиб., III, 27, 8; 1, 88; III, 10, 1). Пунийцы ушли из Сардинии в 238 году, так как были заняты войной с наемниками.

Сравнивая воюющих противников, Полибий (1, 64, 5) верно заметил, что «в войне оба государства оказались равносильными как по смелости замыслов и могуществу, так и в особенности по ревнивому стремлению к господству». И все же Рим и Карфаген во многом не были равнозначны.

Сухопутные силы римлян, о которых уже было сказано, имели ряд преимуществ по сравнению с пуническими. По этому поводу Ф. Энгельс писал: «Римская армия дает нам образец самой совершенной из всех систем тактики пехоты, изобретенных в эпоху, не знавшую употребления пороха»{195}. Но не только более совершенной, чем у карфагенян, тактикой отличалась сухопутная армия Рима. Она, и это, пожалуй, главное, комплектовалась из свободных граждан и союзников-италийцев и поэтому была заинтересована в победе. Карфагенская армия набиралась из подданных и наемников. Наемники воевали за деньги. Они сводили на нет материальные ресурсы карфагенян. Содержание армии обходилось Риму намного дешевле, чем Карфагену. Поэтому римляне могли выставлять значительно больше воинов.

Вечный город уступал противнику в морском искусстве. Пунический флот был сильнее по тактическим и боевым качествам. Легкие подвижные галеры, превосходно организованная морская служба и ее кадры, в совершенстве знающие моря и береговые линии, умеющие предсказывать шторм, все это делало карфагенские военно-морские силы непревзойденными. 700 пятипалубных галер, потерянных Римом в войне, — убедительное свидетельство превосходства вражеского флота (Полиб., I, 63, 6; Ann., Сиц., 2, 2). Карфагеняне потеряли до 500 судов[48]. «Раньше никогда еще подобные силы не вступали в борьбу на море» (Полиб., I, 63, 8). Но огромные потери Рима продемонстрировали и силу, могущество, возможности народа, способного быстро поставлять все новые и новые мощности. Мало какому народу древности были по плечу такие трудности.

В ходе первой Пунической войны римляне, не имевшие вначале средств для борьбы с крупными военно-морскими силами Карфагена, создали мощный флот и нанесли пунийцам ряд серьезных поражений на море.

Важным фактором победы Рима явилась, несомненно, и прочность римско-италийского союза. Римские союзники и добровольно и принудительно, но постоянно помогали комплектовать и обеспечивать флот и армию всем необходимым. Большую помощь неоднократно получал Рим от Сиракузского государства во главе с Гиероном. Проримски настроенные сиракузские рабовладельцы были в союзе с римским нобилитетом, гавани Сиракуз служили базами римского флота. Благодаря помощи Гиерона римляне захватили Акрагант и другие пунические крепости и опорные пункты. Ощутимой была помощь сиракузян и в борьбе за Липарские острова и город-крепость Лилибей.

Роковой для Карфагена оказалась его внутриполитическая слабость. Две партийные группировки стоявшей у власти рабовладельческой олигархии в ходе военной кампании не приняли ни одного согласованного решения. Разногласия в правящих кругах во многом сказались на результатах войны.

Оба государства тратили на войну колоссальные материальные средства, но расходы покрывались продажей в рабство населения захваченных городов. Война даже дала Риму прибыли. По подсчетам Н. А. Машкина, «общая сумма доходов Рима во время войны от военных контрибуций, выкупных сумм и продажи в рабство составила 65,5 млн талантов»{196}, не считая добычи от грабежей захваченных территорий. В этом как раз наиболее выпукло проявилась захватническая политика Рима. Агрессия Карфагена, как и Рима, была направлена на утверждение господства в Западном Средиземноморье. Война обоих хищников диктовалась не только политическими, но и экономическими соображениями. Первая Пуническая война — наглядный пример агрессивных войн древнего мира.

Глава IV

Западное Средиземноморье

между первой и второй Пуническими войнами

(241–218 гг.)

Гамилькар Барка (лицевая сторона монеты), боевой слон (оборотная сторона монеты).

Гасдрубал Барка (лицевая сторона монеты).

Ганнибал (лицевая сторона монеты).

По случаю успешно завершившейся войны римляне пышно отпраздновали очередной триумф, а через 15 лет — в 227 году образовали первые заморские провинции — Сицилию и Сардинию с Корсикой. Провинции рассматривались как собственность Рима, их население было подчинено неограниченной власти римских наместников (преторов). Привилегии была даны только Мессане. Она сохранила автономию и формально не находилась под властью римского претора. Ежегодно Рим посылал в провинции квесторов (казначеев) для сбора податей и преторов для ведения суда, расправы и для командования войском, если в этом была необходимость. Римский претор Сицилии жил в Лилибее, где раньше находился карфагенский наместник. В городе размещался гарнизон, в порту стоял римский флот. Рим стал питаться хлебом Сицилии. Остров был превращен в трамплин для дальнейшей борьбы с Карфагеном за господство в Средиземноморье.

Подписание мирного договора между Римом и Карфагеном в 241 году не означало, что между ними установился мир. Договор лишь обеспечил передышку для восстановления сил. Ни та, ни другая сторона в течение 20 лет не переставали думать о продолжении войны, условия мира то и дело нарушались. Так что победа Рима в войне с Карфагеном была неполной, а установившийся мир — непрочным. Политическое и экономическое соперничество двух соседних и сильнейших рабовладельческих республик древности вновь и вновь перерастало во взаимную вражду, ожесточение и ненависть. Ни мира между обоими государствами, ни внутреннего спокойствия в том и другом вплоть до второй Пунической войны не было. Полибий (I, 65, 1–4) сообщает, что сразу после заключения мира и римляне и карфагеняне подверглись одинаковым испытаниям: «Они были вовлечены в домашнюю войну, римляне с так называемыми фалисками[49]… Одновременно у карфагенян была война с наемниками, нумидийцами, а также с изменившими ливийцами, война немаловажная и трудная, в которой они терпели много серьезных неудач и в конце концов вынуждены были бороться не только за свою землю, но и за самое существование свое и родины».

Подчинение фалисков воле Рима в результате кратковременной войны сопровождалось уничтожением их главного города Фалерия, переселением его жителей в Рим и присоединением их территории к римской ager publicus[50]. Что послужило поводом для восстания фалисков, мы не знаем, но причины, безусловно, «кроются в расширении римской агрессии, сопровождавшейся территориальными захватами. Нужда в земле отражает процесс имущественной дифференциации, разъедавшей римское общество»{197}. Хотя война с фалисками была успешной, однако мира в пределах Римской республики не достигли: римляне отправились на усмирение сардов и корсов, взявшихся тоже за оружие (Лив., Сод., XX). Врата храма Януса ненадолго были закрыты лишь в 235 году, остальное время в течение более 200 лет они оставались открытыми, что свидетельствовало о военном состоянии Рима.

Внутреннее положение Карфагена было еще труднее. Заключенный с Римом в 241 году мир принес пунийцам опустошительную гражданскую войну — вспыхнуло восстание наемников (242–238 годы), метко названное Полибием (I, 13, 3; 70, 7; II, 1, 3) Ливийской войной (Диод., XXV, 2–6; Корн. Неп., Гам., 2; Ann., Сиц., 2). Марксистские исследователи относят ее к справедливым войнам{198}. К восставшим, потребовавшим от истощенного государства выплаты длительное время задерживаемого жалования, присоединились полузависимые крестьяне-ливийцы, рабы[51] и свободные нумидийские племена. Основную массу восставших составляли ливийцы. Пытаясь вскрыть причины восстания, Полибий (I, 72, 2–3) пишет, что жестокость карфагенян по отношению к ливийцам и непомерно высокие налоги вызвали повсеместные волнения, которые переросли в гражданскую войну с участием всех слоев населения. По словам Полибия (I, 73, 3), армия восставших насчитывала около 70 тыс. человек, ее возглавили ливиец Мафос (Полиб., I, 69, 4—14)[52], кампанец-раб Спендий (Полиб., I, 69, 4) и галл Автарит (Полиб., I, 77, 1). Разделившись на две части, восставшие успешно осаждали верные Карфагену города Утику и Гиппакрит[53], «отрезав карфагенян от остальной страны, и теперь угрожали самому городу» (Полиб., I, 73, 6–7), а вскоре приступили и к осаде Карфагена (Полиб., I, 82, 11).

Доведенные пуническим насилием до отчаяния, взбунтовавшиеся ливийцы уплатили всем карфагенским наемникам удержанное Карфагеном жалованье, чтобы привлечь их на свою сторону и вместе пойти войной на пунийцев (Полиб., I, 72, 6). Война с наемниками и ливийцами была для Карфагена более опасной, чем война с Римом. «Прежде карфагеняне боролись с римлянами за Сицилию, теперь им предстояло в домашней войне бороться за существование свое и своей родины», — поясняет Полибий (I, 71, 5). После поражений в войне с Римом Карфаген не имел достаточных средств на подавление восстания, а помощи извне ему было ждать не от кого. Без особой надежды он обратился к своему давнему врагу — Риму, и тот пошел навстречу (Корн. Неп., Гам, 2). Ничего противоестественного тут не было — проявилась международная классовая солидарность рабовладельцев. Но солидарность эта вскоре рухнула: в Риме увидели, что с их поддержкой Карфаген одержит победу, что вовсе не отвечало интересам римского сената.

Восставшие неоднократно добивались успеха (Полиб., I, 86, 5–6), но Карфаген делал все, что могло спасти его от поражения. По указанию Гамилькара Барки были вооружены все граждане, способные носить оружие (Полиб., I, 87, 3). Борьба все более обострялась. Взяв в плен карфагенского полководца Гескона (Полиб., I, 80, 10–13) и 700 карфагенян, восставшие после страшных истязаний умертвили их. Был беспощаден и Гамилькар. Он уничтожал и затаптывал восставших боевыми слонами, большое число их окружил, голодом довел до людоедства и уничтожил, Спендия и Автарита распял на крестах (Полиб., I, 86, 4). В решающем сражении (Полиб., I, 87, 8—10) победили карфагеняне. Большинство их противников пало, часть бежала, остальные покорились Карфагену. Мафос попал в плен. Успех был на стороне пунийцев потому, что африканская знать перешла на сторону Гамилькара Барки (Полиб., I, 78) — антикарфагенское движение приобрело невыгодный для нее характер. Это вызвало замешательство и дезорганизацию в среде восставших. Конечно, роль Гамилькара в подавлении восстания велика, но не гений полководца спас карфагенское государство от гибели, а измена знати в лагере восставших.

В дальнейшей борьбе с восставшими знатнейший из нумидийцев Нарава вместе с перешедшими к карфагенянам нумидийцами оказал неоценимые услуги Карфагену.

Пока над Карфагеном висела угроза гибели, Рим относился к нему благосклонно. Это отношение круто изменилось после того, как пунийцы вышли победителями в Ливийской войне. Римляне встали на путь вымогательств и шантажа. Следуя своей обычной политике ослаблять побежденного врага до крайности, они продолжали строить отношения с Карфагеном на основе жестокости и несправедливости. Воспользовавшись трудным положением своего постоянного противника, Рим оказал помощь восставшим пунийским наемникам в Сардинии (Полиб., I, 79). Когда же послы Карфагена появились в Риме с требованием очистить остров, римский сенат пригрозил им войной (Полиб., I, 88, 10) под предлогом, что карфагеняне вооружаются не против сардов, а против римлян. До предела ослабленный борьбой с наемниками, Карфаген не мог снова воевать с Вечным городом и решил отказаться от Сардинии (238 год), которой владел несколько столетий[54]. В дополнение к этому Рим потребовал еще уплатить 1200 талантов (Полиб., I, 88, 12; Юст., XVIII, 7, 1; XIX, 1, 5; Диод., V, 15, 5). «Так была потеряна для карфагенян Сардиния, — пишет Полибий (I, 79, 5), — остров замечательный, большой по величине, обильный населением и плодородный». На острове были большие запасы серебра, меди и свинца{199}.

Вскоре римляне оккупировали и соседнюю Корсику, присоединив ее к сардинской провинции. Флор (I, 18, 2, 15–16) отмечает, что Сицилия уже была римской провинцией и римляне, распространяя войну вширь, переправились на Сардинию и прилегающую к ней Корсику. Устрашая местных жителей, они разрушили Ольбию — главный город Сардинии и Алерию — главный город Корсики. Успешно были очищены от карфагенян суша и море. Для полной победы уже не оставалось ничего, кроме покорения самой Африки. Так, сравнительно легко, без особых расходов и потерь были приобретены большие острова, имеющие стратегическое значение: они прикрывали Римское государство с запада.

В оккупации этих островов проявилось беспредельное вероломство римлян. Между тем о неприкосновенности Сардинии со стороны Рима неоднократно говорилось в подписанных с Карфагеном договорах (Полиб., III, 22–25). Правда, в последнем из них, заключенном в 241 году, как справедливо отмечает Полибий (I, 88, 8—12), о Сардинии уже ничего не сказано. Римляне вероломно и незаконно аннексировали этот остров, и даже Полибий отстаивал правоту карфагенян. Конечно, Рим не принял справедливых возражений пунийцев, и те вынуждены были отказаться от Сардинии и уплатить требуемую контрибуцию, лишь бы не допустить войны.

Реабилитируя захватническую внешнюю политику Рима, Де Санктис фальсифицирует исторические источники поздней римской традиции (Орозий и Евтропий) и находит юридическое оправдание захвата Сардинии{200}, как, впрочем, и историк А. Пиганьоль{201}: Карфаген вынужден был отдать оба острова — Корсику и Сардинию вопреки протесту римлян, убеждают они, вступая в противоречие с логикой.

Римляне заняли только прибрежную часть Сардинии, на остальной территории они вели постоянную войну с туземцами. Окончательное покорение островов произошло через много лет — в 177 году до н. э.{202} Захватив Сицилию, Корсику и Сардинию, Римское государство превращалось из союза италийских племен в сильнейшую державу Средиземноморья с заморскими владениями.

С присоединением к Риму Корсики и Сардинии в Карфагене обострилась политическая борьба. Она вызвала новый взрыв ненависти к римлянам. Еще больше вырос авторитет руководителя демократической партийной группировки Гамилькара Барки. В годы войны с наемниками вообще усилилось влияние Баркидов. Они разработали план больших завоеваний в Иберии, чтобы компенсировать потерю островов и создать новый арсенал для борьбы с Римом.

Рим в свою очередь был занят Северной Италией и Балканами. В 238 году против римлян с огромной армией выступили галльские племена. Полибий (II, 21, 1–4) сообщает, что положение Рима было похожим на состояние войны. Ослабленные войной с Карфагеном, римляне не посмели вступить в войну с галлами и заключили с ними перемирие, чтобы выиграть время. Собравшись с силами, они успешно сражались с североиталийскими племенами лигуров и победили их в 233 году. В честь этого консул Квинт Фабий Максим торжественно отпраздновал триумф (Плут., Фаб., II).

В 232 году народный трибун Гай Фламиний вопреки желанию сената провел аграрный закон (Полиб., II, 21, 8)[55], по которому часть земель пиценов и галлов-сенонов на побережье Адриатики была обращена в ager publicus и мелкими участками роздана по жребию римским гражданам. Знатные же римляне встретили этот закон враждебно: земля отбиралась у них, они владели ею как узурпаторы. Вызов, брошенный аристократии Рима, укрепил связи трибуна с крестьянами, которые в 223 году избрали его консулом (Полиб., II, 32, 1). Аграрный закон Фламиния частично разрешил земельный голод в стране, но обострил ситуацию в Северной Италии и вызвал войну с кельтскими племенами бойями. Отныне Риму открывалась широкая дорога для колонизации Пицена и всей Цисальпинской Галлии. Устанавливались морские коммуникации в Адриатическом море и была остро поставлена проблема борьбы с пиратами.

Большой ущерб римской и греческой торговле и сношениям Рима с эллинами наносили пиратские разбои иллирийцев на Адриатике, объединившихся в единое государство. Оно достигло расцвета в 30-х годах III века при царе Агроне, а позже при его вдове, царице Тевте. Побережье Иллирии с необычайно изрезанной береговой линией служило прекрасной базой для морского разбоя. Пиратство и послужило причиной римского вторжения на Балканы. Опасность со стороны иллирийцев еще более возросла, так как правители Иллирийского царства были в союзе с Македонией.

Дипломатические переговоры Рима с Иллирийским царством не увенчались успехом (Полиб., II, 8, 6—13), и весной 229 года римский сенат послал свой флот с десантной армией в Адриатическое море к Керкире и Аполлонии. Так началась первая Иллирийская война (229–228 годы). Консул Гней Фульвий с 200 кораблями и консул Луций Постумий с 20 тыс. пехоты и 2 тыс. конницы (Полиб., II, 11, I—2, 7) при содействии Ахейского и Этолийского союзов греков рассеяли легкие суда пиратов, а римская армия разрушила их крепости. «Керкиряне обрадовались появлению римлян… передали им гарнизон иллирян, а затем единодушно приняли предложение римлян и отдали себя под их покровительство» (Полиб., II, 11, 5). Жители Аполлонии, подобно керкирянам, добровольно сдались римлянам и попросили у них защиты от иллирян. Римские войска взяли также под свою защиту эпидамян и покорили ардиэев. Многие племена побережья Адриатики доверились римлянам и перешли под их покровительство (Полиб., II, 11, 11).

В начале 228 года иллирийская царица Тевта вынуждена была отказаться от ведения войны и попросила мира. Рим продиктовал свои, тяжелые для Иллирийского царства условия, которые за неимением другого выхода были приняты. Керкира и береговая полоса Адриатики с Эпидамном и другими городами переходили к Риму. Иллирийцы оттеснялись в глубь страны, а их военным кораблям запрещалось появляться южнее Лиссьц ограничено было также плавание торговых и иных невоенных кораблей (Полиб., II, 12, 3–6). Кроме того, иллирийцы обязывались платить Риму ежегодную дань. Тевта лишилась престола, так как римляне объявили царем ее малолетнего пасынка и назначили опекуном Деметрия Фаросского, который получил часть Иллирии в свое владение под эгидой Рима. Римляне щедро вознаградили Деметрия за дружбу с ними и за услуги, обещанные им на будущее.

Самые важные города на берегах Адриатического моря — Керкира, Аполлония, Эпидамн и другие оказались под влиянием римлян. Риму нужна была на Адриатике морская база, и он ее получил. Римский сенат вступил в регулярные дипломатические сношения с греческими городами, главам Ахейского и Этолийского союзов были посланы копии мирного трактата с Иллирией (Полиб., II, 12, 4–5). Греки, торговля которых терпела от иллирийских пиратов не меньший ущерб, чем римская, были обрадованы вниманием римлян, оказывали им почести и устраивали торжества в честь их послов. Но успехам Рима на Балканах мешала Македония. Отношения между двумя государствами резко ухудшились.

Обострились отношения и с галлами. Раздел захваченных Римом земель в Северной Италии привел к такому недовольству галлов, что обе стороны оказались на пороге войны. Страх перед надвигающейся вооруженной борьбой с галлами заставил Рим искать дружбы с Карфагеном (Полиб., II, 13, 5–7). Римляне боялись, что пунийцы поддержат галлов в предстоящей войне, поэтому свою дипломатию они направили на установление дружественных отношений с Карфагеном.

После того, как Карфаген подавил восстание наемников и порабощенного ливийского населения, главнокомандующим пунической армией был назначен Гамилькар Барка (Диод., XXV, 8). Он же и возглавлял партийную группировку, которая обрела наибольшее влияние в Карфагене. От имени государства ее представители заключали договоры и соглашения, ратификация которых высшими властями[56] была пустой формальностью. Все свои надежды Гамилькар возлагал на армию— лишь она могла принести государству несокрушимую мощь и величие. Но ее нужно было еще создать — из наемников и ливийских рекрутов, набиравшихся принудительно. Гамилькар вел курс на войну, решив начать ее, как только соберет необходимые силы и средства, определит способы ведения военных действий. Он составил и предложил правительству план компенсации за утраченные острова (Сицилия, Корсика и Сардиния), включавший в себя завоевание Иберии.

Отправление Гамилькара в Иберию можно считать одной из уступок Баркидам со стороны господствующей тогда олигархической партийной группировки Ганнона. Источники дают об этих событиях противоречивые сведения. Некоторые авторы (Ann., Ганниб., 2; Ибер., 5; Диод., фр. 8) сообщают, что Гамилькар отправился без согласия карфагенского правительства, возглавляемого Ганноном. Полибий же (II, 1, 6) подчеркивает, что полководец отбыл в Иберию с согласия правительства. Трудно отрицать последнюю версию, но вполне возможно, что представители правящей группировки были против похода Гамилькара, в то время как демократическая группировка поддерживала этот поход. Надо иметь в виду, что карфагенская олигархия не противилась восстановлению былого господства своей страны в областях, издавна входивших в сферу ее влияния, более того, она поддерживала идею завоевания иберийских земель, богатых серебром и другими полезными ископаемыми. Олигархии не нравилось другое, а именно то, что поход в Иберию возглавил Гамилькар — представитель демократии. Политические враги Баркидов хорошо понимали, что если прочные позиции в Иберии займут вожди демократической группировки и им будет сопутствовать успех в захватнической политике, то авторитет Гамилькара и его партии среди широких народных масс Карфагена еще больше возрастет, а использование иберийских богатств укрепит их положение. Широким массам, однако, было ясно, что реализация планов Гамилькара выгодна всем кругам карфагенского общества, вот почему в непримиримой ненависти к римлянам народ дружно одобрил новый поход Барки.

Отправляясь в Иберию в 237 году, полководец взял с собой старшего сына — Ганнибала, которому тогда было десять лет. Перед жертвенником мальчик поклялся, что никогда не будет другом римлян[57].

Чтобы не привлекать внимания противника, Гамилькар двинул армию сухопутным путем, а затем через Гибралтарский пролив переправился в Иберию (236 год). Девять лет вел он войну с иберами (236–227 годы), пока утвердил власть Карфагена на значительной части Пиренейского полуострова.

Рим, естественно, обеспокоился боевыми успехами Гамилькара, ведь Иберия превращалась в мощную базу возрождения могущества Карфагена. Римский сенат решил отправить на Пиренеи свое посольство, чтобы узнать о планах Барки. В 231 году послы прибыли в Иберию (Дион Касс., фр. 46)[58]. Гамилькар разъяснил им, что его завоевания на Пиренейском полуострове необходимы Карфагену для уплаты контрибуции Риму. Вмешиваться в иберийские дела на данном этапе у римлян не было оснований, да и не представлялось возможным: на севере Италии продолжались волнения галлов, назревала новая война с Иллирией. Таким образом, историческая обстановка благоприятствовала осуществлению агрессивных планов Карфагена.

Захватническая политика Карфагена в Иберии диктовалась рабовладельческим способом производства, требующим даровой рабочей силы (пленных превращали в рабов) и постоянного пополнения материальных ресурсов. Карфагенская экономика в результате длительных войн с Римом и Ливийской войны находилась в состоянии упадка. И вот остро необходимые Карфагену рабы и материальные ресурсы были приобретены благодаря военной активности Гамилькара. Богатые области Иберии с лихвой компенсировали потерю. Сицилии, Корсики и Сардинии.

В 227 году в бою с иберами Гамилькар погиб. Его войско провозгласило своим предводителем Гасдрубала — зятя Гамилькара (Полиб., II, 1, 9; Лив., XXI, 2, 3–4; Диод., XXV, 12). Зная о заслугах нового полководца, карфагенское правительство не могло не утвердить его избрания на высокую командную должность. Он же стал карфагенским наместником в Иберии. Диодор (XXV, 10–12) сообщает, что Гасдрубал так умело привлек иберов на свою сторону, что те сделали его своим стратегом, вождем, а армия под его руководством так быстро увеличивалась, что вскоре достигла 60 тыс. человек пехоты, 8 тыс. конницы и 200 боевых слонов. Он расширил владения Карфагена в Иберии, основал опорные пункты (крепости) и торговые фактории. Так было положено начало Новому Городу — Новому Карфагену (Полиб., II, 13, 1; X, 8—10; Страб., III, 4, 6), который «служил для карфагенян в Иберии как бы столицею и царской резиденцией» (Полиб., III, 15, 3). Здесь же был и арсенал, где 2 тыс. ремесленников изготовляли оружие (Полиб., X, 17, 9).

Быстрое и прочное укрепление карфагенского господства на Пиренейском полуострове вызвало беспокойство у римлян, и они решили серьезно заняться иберийскими делами. Направленное ими в 226 году посольство заключило договор с Гасдрубалом (Полиб., II, 13, 7; Лив., XXI, 2, 7; Aim., Ганниб., 2). Полибий не приводит текст договора, но пишет, что река Ибер стала границей, за которую карфагеняне не должны были переходить с военной целью. Условия договора, сохранившиеся в редакции Аппиана (Ибер., 7; Ганниб., 2; Лив., 6) и Ливия (XXI, 2, 7), гарантировали свободу и неприкосновенность союзному римлянам городу Сагунту (Заканф).

В советской и зарубежной историографии этот договор в большинстве случаев рассматривается как диктат Рима и одностороннее обязательство карфагенян не переходить Ибер. В действительно же римляне не осмеливались выдвигать свои требования хотя бы потому, что дело могло дойти до войны с карфагенянами. Объясняется это легко: римляне боялись кельтов, выступления которых ожидали со дня на день. Требование Рима к пунийцам не переходить реку Ибер преследовало обоюдную выгоду, а никак не было диктатом. Рим получил время успокоить кельтов, Карфагену же договор гарантировал завоевание огромной территории в Иберии без каких-либо препятствий и в то же время не допускал, что отвечало интересам Рима, расширения карфагенской зоны севернее Ибера[59]{203}. Это мнение подтверждает и Полибий (II, 22, 11): «Вот почему они [римляне] закрепили мир с карфагенянами заключением с Гасдрубалом договора… а пока обратили все свои помыслы к войне с кельтами, необходимо, думали они, покончить с этими врагами».

Договор сыграл важную роль в нормализации римско-карфагенских отношений. Он развязал руки римлянам для борьбы с галлами и содействовал их победе. Главная задача теперь оставалась за римской дипломатией — развалить единый фронт галльских племен, населявших долину реки По. Придерживаясь своего классического лозунга «разделяй и властвуй», римляне мастерски разобщали своих врагов. Так, накануне войны с галлами, они сумели вовлечь в свой союз венетов и галльское племя ценоманов (Полиб., II, 23, 2; Страб., V, 1, 9). Эти племена даже поставили армию из 20 тыс. воинов (Полиб., II, 24, 7). Благодаря искусной римской дипломатии силы галлов были ослаблены. Их войско, выступившее в 225 году против римлян, насчитывало немногим более 50 тыс. пехотинцев и 20 тыс. конников (Полиб., II, 23, 4). Римляне же выставили против них более 150 тыс. пехоты и более 6 тыс. конницы (Полиб., II, 24, 15).

Описывая эту войну (225–222 годы), Полибий (II, 23–35) подчеркивает, что она была наиболее опасной для всей Италии, и особенно для римлян. Рим не был уверен в победе, когда послал на галлов две консульские армии. Но все же римское войско заставило противника повернуть к Альпам. Сенат полностью переключился на войну с галлами: давались указания, комплектовались новые легионы, создавались запасы продовольствия и фуража. Всем союзникам было велено прислать точные списки достигших призывного возраста юношей (Полиб., II, 23, 7–9). Трудностей было немало, но Полибий преувеличивает их, когда заявляет (II, 35, 2), что «ни одна из описываемых историками войн не сравнится с этой по безумной отваге сражающихся, по количеству битв, по множеству участвовавших в них и убитых». Благодаря превосходству в оружии, высокой воинской дисциплине римляне одержали победу. Ожесточенно сопротивлялись инсубры, но и они были покорены. Римские легионы достигли Альп, вся долина По перешла в их владение, но до полного покорения галльских племен было еще далеко.

Успеху захватнической политики Рима на севере Италии содействовала разрозненность галльских племен, не противопоставивших римской агрессии единого фронта. К тому же в установлении господства Рима в Предальпийской Галлии были заинтересованы венеты и ценоманы. Они активно помогали римлянам.

Как ни трудна и опасна была война с галлами, в ходе ее осуществилась мечта крестьянства: завоеванной землей частично наделяли неимущих плебеев, вывозимых в колонии. Перед Римом встала и новая задача — романизировать захваченную территорию. С этой целью в 220 году были основаны колонии: Плацентия и Кремона (Полиб., III, 40, 4–5, 8; Страб., V, 1, 10–11; Лив., Сод., XX; Велл. Пат., 1, 15). Фламиниева дорога — военностратегическая магистраль, проложенная в 220 году в цензорство Фламиния, связала эту область с Римом и Адриатикой. Использовалась она при создании укреплений и для продвижения римлян в Предальпийскую Галлию.

После успешного окончания войны с галлами всю свою внешнеполитическую деятельность Рим направил на Адриатическое побережье Балканского полуострова и Иберию. В 221–220 годах были предприняты военные походы в Истрию под видом наказания за разбои и набеги ее жителей (Лив., Сод., XX; Евтроп., III, 7, 1; Ороз., IV, 13, 16). В действительности же Рим опасался нападения Македонии на восточное побережье Северной Италии и подчинил Истрию своему господству.

Конечно, военные успехи Рима не могли не беспокоить Македонию, стремившуюся установить свою гегемонию над всеми Балканами. Назревал новый вооруженный конфликт, и дальновидные политики Македонии старались заручиться поддержкой Карфагена, которая помогла бы им в войне с римлянами.

Подстрекаемый и поддерживаемый Македонией римский союзник Деметрий Фаросский вопреки заключенному с Римом ранее договору покорял и опустошал подчиненные Риму города Иллирии и острова Адриатики. Так, летом 219 года вспыхнула вторая Иллирийская война (Полиб., III, 16, 6; Юст., XXIX, 2). Истинной причиной войны, как заметил Полибий (III, 16, 1), было укрепление Римом тыла со стороны Иллирии в связи с назревавшей войной с Карфагеном.

Прибывшая в Иллирию римская армия в течение семи дней овладела крепостью Деметрия Дималы (Полиб., III, 18, 5), после чего из всех городов явились представители иллирян с предложением взять их под покровительство Рима. Консул Луций Эмилий направил свою армию на столицу Деметрия — Фаросе. Деметрий же с флотом вышел из укрепленного города в открытое море, разъединив и ослабив свои силы. В обоих сражениях — морском и сухопутном его армия потерпела полное поражение. Римляне легко овладели остальной территорией, и в конце лета 219 года консул с триумфом возвратился в Рим (Полиб., III, 18, 7—12; 19, 12; Ann., Иллир., 8).

В результате второй Иллирийской победоносной войны римляне утвердились на Балканах. Заинтересованность Рима в этом регионе диктовалась не только политическими, но и экономическими интересами в Адриатическом море — море торговли. Однако утверждение Рима на Балканах и его влияние на греков прямо затрагивало интересы Македонии, столкновение с которой становилось теперь вопросом времени.

Французский исследователь М. Олло выступает в роли защитника римской агрессии на Балканах. Он доказывает, что борьба Рима за Иллирию — это не создание плацдарма для дальнейших захватов, а попытка устранить угрозу нападения со стороны Македонии{204}.

К этому времени в Иберии командование карфагенской армией возглавил Ганнибал. Воины единодушно выдвинули его полководцем, так как Гасдрубал был коварно убит одним кельтом «из личной мести» (Полиб., II, 36, 1–2; III, 12, 4). В Карфагене утвердили этот выбор, хотя правительство Ганнона не одобряло его (Полиб., II, 36, 3; III, 13, 4; Лив., XXI, 3; Ann., Ибер., 8; Ганниб., 3; Корн. Неп., Гам., 4; Ганниб., 1).

После убийства Гасдрубала группировка Ганнона перешла в наступление на своих политических противников Баркидов, решив окончательно лишить их власти. Аппиан (Ибер., 8) сообщает, что враги Ганнибала — олигархи начали судебные преследования единомышленников и друзей Гасдрубала, обвиняя их в различных махинациях. Ганнибал, только что возглавивший руководство Иберией и армией, вынужден был действовать осторожно, чтобы не обострить отношения с олигархами и не вызвать их недовольство. В Карфагене были крайне обеспокоены сложившейся ситуацией: владения в Иберии расширяли Баркиды, олигархи же (Ганнон) хотели иметь на Пиренейском полуострове своего лидера. Сама политика увеличения карфагенских владений и господства в Иберии не вызывала противодействия, лишь отдельные выступали против новых завоеваний.

Став главнокомандующим, Ганнибал решил осуществить план Гамилькара и Гасдрубала, не претворенный в жизнь из-за их преждевременной смерти. Предстояло окончательно покорить Иберию, прочно утвердиться в ней и, опираясь на размещенные там силы, перейти реку Ибер (совр. Эбро), Пиренеи и Альпы, земли галлов, войти в Италию и начать наступательную войну против Рима. План, возможно, и гениальный, но неимоверно трудный для исполнения. Тем не менее уже в 219 году Ганнибал решил, что пора осуществлять свой замысел. Этому благоприятствовала и международная обстановка: галлы Северной Италии вновь выступили против Рима, война римлян с Македонией казалась неизбежной. Торопился Ганнибал и потому, что опасался инициативы со стороны римлян — они могли первыми начать военные действия в Африке и Иберии, т. е. как раз там, где это было более всего удобно Риму и менее всего желательно Карфагену.

Многочисленная армия Ганнибала была готова к походу на Рим, его казну буквально распирало от золота и серебра. Плиний (XXXIII, 96) сообщает, что только один рудник ежедневно давал Ганнибалу 300 фунтов серебра. Сдерживало Ганнибала только то, что группировка Ганнона опять взяла верх и отвергла войну с Римом. Ганнон преследовал Баркидов, и Ганнибал не решался осуществить запланированный военный поход вопреки воле правительства, хотя и ждал удобного повода для начала. Причем ждал не сложа руки, а, как сообщают источники, содействовал разжиганию страстей в разногласиях между иберийскими племенами торболетами — карфагенскими союзниками и жителями города Сагунта — союзниками римлян[60]. Междоусобицы и ссоры этих племен вылились в военное столкновение. Сагунтинцы отправили послов в Рим с просьбой о помощи (Полиб., III, 15, 1–3; Ann., Ибер., 6–8). Так Риму представился случай вмешаться в иберийские дела и положить конец завоеваниям Ганнибала.

Ганнибал, добиваясь разрыва отношений между Римом и Карфагеном, тоже воспользовался им же спровоцированным конфликтом, взял под защиту торболетов и весной 219 года напал на союзный Риму Сагунт (Заканф). Осада была начата, чтобы, во-первых, наказать сагунтинцев за обиду, нанесенную подвластным Карфагену племенам, и, во-вторых, уничтожить оплот римского влияния в Иберии.

Заключая в свое время союз с Сагунтом, Рим ставил перед собой цель иметь опору на Пиренейском полуострове, так как сенат считал неизбежной новую войну с Карфагеном в Иберии и Африке. Включение Сагунта в число союзников Рима пришлось, конечно, не по нраву пунийцам, и они не признали римским союзником город, находящийся в сфере их господства. Рим же настаивал на таком признании. В этом и заключалась главная причина конфликта. И. Ш. Шифман (Кораблев), проанализировав источники и мнения различных ученых, пришел к выводу, что Ганнибал осадой и разрушением Сагунта не нарушал договорных обязательств с Римом, так как о Сагунте в договоре Рима с Гасдрубалом (226 год) ничего не говорилось. Автор предполагает, что в Риме находился подложный вариант договора, в который и была включена статья о Сагунте как римском союзнике. Рим действительно заключил союз с Сагунтом, но не в 226 году, а гораздо раньше{205}.

Рим заключил союз с Сагунтом по договору 226 года — так утверждает немецкий исследователь Ф. М. Гейхельгейм. Он по сагунтинским монетам датирует договор указанным годом и определяет его роль в возникновении второй Пунической войны{206}.

Т. Моммзен и некоторые другие историки называют виновником Сагунтинского конфликта исключительно Ганнибала, который начал осаду города, а следовательно, и войну против Рима, не имея на то санкций Карфагена{207}. Полностью реабилитирует внешнюю политику Рима в этот период, продолжая называть ее «оборонительным империализмом», Скаллард. Он же применительно к Риму рассуждает о политике защиты и обороны{208}.

Ошибочность таких заявлений проявляется при критическом анализе источников — виновниками Сагунтинского конфликта и второй Пунической войны являются оба государства.

Исследуя внешнюю политику Рима и Карфагена между первой и второй Пуническими войнами, следует вскрывать истоки, проявления и последствия агрессии, а не защищать того или иного участника военных действий. Только марксистская историография правильно, с позиций исторического материализма рассматривает столкновения Рима и Карфагена как неизбежные, а войны между ними — как результат экономического и политического развития рабовладельческих государств.

Ганнибал постепенно покорял новые племена Иберии. Стараясь не нарушать договор с Римом о переходе через реку Ибер, пуниец всячески обходил Сагунт, чтобы не подавать римлянам повода к войне, пока окончательно не покорит всю Иберию. Сагунтинцы, разгадав маневр полководца, несколько раз извещали о нем в Рим. Там долго оставляли без внимания сообщения своих союзников, но все же вынуждены были прислушаться к их голосу и отправили своих послов на Пиренейский полуостров, чтобы те проверили достоверность полученных сведений (Полиб., III, 15, 1–2).

Во время Сагунтинского конфликта Ганнибал ожидал от прибывших в Иберию римских послов (Полиб., III, 15; Ann., Ибер., 11) объявления войны. Но послы, выяснив сложившуюся обстановку и видя полную готовность Ганнибала к войне, отправились с протестом в Карфаген, а в Рим послали сообщение о предстоящей войне. До встречи с Ганнибалом римляне, как пишет Полибий (III, 15, 13), «рассчитывали, что воевать [они] будут не в Италии, а в Иберии, и воспользуются городом сагунтинцев как опорным пунктом для войны». Но даже понимая, что война неминуема, Рим не торопился начинать ее по двум причинам: во-первых, от Карфагена исправно поступала военная контрибуция, с объявлением войны ее уплата прекратилась бы, и, во-вторых, необходимо было сначала покончить с галлами.

Ганнибал со своей армией выступил из Нового Карфагена к Сагунту. Полибий (III, 17, 1—11) дает подробные сведения об этих событиях. Он пишет: «Здесь-το расположился лагерем Ганнибал и ревностно повел осаду в ожидании важных выгод, какие сулили ему с завоеванием этого города. Он, во-первых, рассчитывал сокрушить надежды римлян на ведение войны в Иберии; во-вторых, он не сомневался, что запугает все тамошние народы и тем сделает иберов уже подчиненных более покорными… всего же важнее было то, что в тылу не осталось бы больше врагов, и он мог безопасно идти вперед». И полководца и его воинов манила обильная добыча в богатом городе. Отправка части добычи в Карфаген позволила бы ему сыскать благосклонное отношение соотечественников. «Ценою всевозможных лишений и трудом он взял наконец город приступом после восьмимесячной осады» (Полиб., III, 17, 9). Распределив богатства среди воинов, пополнив казну, а львиную долю отправив в Карфаген, Ганнибал не обманулся в своих расчетах: воины смелее сражались, а сограждане «готовы были охотно выполнить его требования».

Ганнибал между тем, расправившись с Сагунтом, уничтожив город и его жителей, вернулся в свою резиденцию— Новый Карфаген и стал усиленно готовиться к походу на Италию.

В Риме падение Сагунта было воспринято как начало войны с Ганнибалом. Но война еще не была объявлена. С этой целью в Карфаген было направлено второе посольство во главе с Квинтом Фабием Максимом. В карфагенском сенате римское посольство потребовало наказать или выдать Риму виновника сагунтинской трагедии (Полиб., III, 8, 8—10; 20, 6—10; Ann., Ибер., 13). Но так как Ганнибал и карфагенский сенат в период конфликта действовали согласованно, что подтверждается сообщениями Ливия (XXI, 11, 1–3) и Полибия (ПК 15, 8—11), то Карфаген не считал Ганнибала повинным в войне с Сагунтом. Римским послам было однозначно сказано, что войну развязали сагунтинцы, а не Ганнибал. В ответ римский посол Квинт Фабий в обращенной к карфагенскому правительству речи заявил, что под своей тогой он принес мир и войну — что предпочтут собеседники по переговорам? Карфагеняне предложили сделать выбор ему самому (Полиб., III, 33, 1–4). И выбор был сделан: война[61].

То, что римляне не удержали Сагунт, было их непоправимой ошибкой. И нельзя оправдать ее тем, что оба консула 219 года занимались войной в Иллирии. Иберийский вопрос был куда важнее, и римский сенат мог послать крупные силы на помощь Сагунту. Сделай он это — война с Ганнибалом велась бы иначе, его италийский поход был бы сорван.

Готовясь к войне с Римом, Ганнибал сформировал армию, которая состояла из набранных для военной службы карфагенских подданных — ливийцев и испанцев. Прежде чем отправиться в поход, Ганнибал послал доверенных людей по намеченному пути к Пиренеям и Альпам, чтобы разведать дорогу через горы и узнать отношение галлов и их вождей к предстоящей войне (Полиб., III, 34, 1–6). Его посланцы благополучно возвратились и доложили, что галлы готовы к союзу с Карфагеном, но путь через высокие горы чрезвычайно сложен. Последнее сообщение не обескуражило полководца. Перед ним стояла грандиозная задача — поднять и объединить против Рима все недовольные племена, найти помощников и союзников для похода на Рим.

Посланцы Ганнибала собрали необходимые сведения о плодородии земель, по которым будет двигаться его армия, о количестве населения и его воинском мастерстве, но «самое главное, — как замечает Полибий (III, 34, 3), — о присущей ненависти населения к римлянам». Полководец был убежден, что только тогда он может достичь успеха в войне с римлянами, когда его армия преодолеет все трудности длительного пути и приобретет в кельтах союзников.

Зная о неприязни галлов к Риму, Ганнибал избрал путь похода с севера, через Альпы — здесь было самое слабое звено в римско-италийском союзе. План был дерзок, но соответствовал обстоятельствам времени: господство Рима над всей Италией еще не упрочилось, покоренные племена не примирились со своим подчинением. Замысел Ганнибала строился на том, чтобы восстановить против Рима его союзников, затем уничтожить его. Это была целая политическая программа, использующая противоречия между римлянами и покоренными ими италийскими общинами. Ганнибал рассчитывал также на помощь Македонии.

Накануне похода на Рим Ганнибал «переместил ливийские войска в Иберию, а, иберийские в Ливию и тем соединил обе части войск узами верности» (Полиб., III, 33, 8), т. е. обменял заложников. Для защиты Карфагена он отправил 13 850 балеарских стрелков (Полиб., III, 33, 8—11; Лив., XXI, 21, 12). В Ливии, кроме того, было мобилизовано еще 4 тыс. воинов — своего рода заложников. Они были размещены в Карфагене для обороны города (Полиб., III, 33, 14–16; Лив., XXI, 21, 13).

В Иберии Ганнибал оставил своего брата Гасдрубала с армией в 12 650 человек пехоты и 2550 конницы, придав ему еще 21 слона и около 60 судов для связи с Африкой (Полиб., III, 33, 14–15). Войско в Италию — около 90 тыс. пехотинцев, 12 тыс. конников и 37 боевых слонов — он повел сам (Полиб., III, 35, 1–2; Лив., XXI, 23, 1). После переправы через реку Ибер 10 тыс. человек из состава пехоты и тысячу всадников Ганнибал передал Ганнону — своему доверенному военачальнику, назначив его правителем восточной части Иберии. Столько же воинов-иберов он отпустил в родные места, чтобы иметь надежных людей в тылу. Большие потери он понес в борьбе с илургетами. В конце концов у Ганнибала осталось 50 тыс. пехотинцев и около 9 тыс. конников (Полиб., III, 35, 7), с которыми он и двинулся к Альпам. Полибий (III, 35, 8) подчеркивает, что «его войско отличалось не столько многочисленностью, сколько крепостью здоровья, и было превосходно испытано в непрерывных битвах Иберии».

Сопоставляя силы Рима с силами Ганнибала и их размещение, легко убедиться, что накануне войны римляне допустили непоправимые ошибки. Большую часть армии, например, они определили для ведения военных действий в Сицилии и Африке, а меньшую отправили в Цисальпинскую Галлию, не подозревая, что поход Ганнибала в эту часть Италии уже начался. Назначение в Сицилию, а оттуда в Африку получил консул Тиберий Семпроний Лонг, возглавивший два римских легиона по 4 тыс. пехотинцев, 300 всадников и 17 800 воинов (16 тыс. пехоты и 1800 конницы) из числа союзных войск и флотилию из 160 пятипалубных боевых кораблей и 12 легких вспомогательных судов (Полиб., III, 40, 2; 41, 2). В общей сложности армия Лонга насчитывала более 26 тыс. человек. Другой консул — Публий Корнелий Сципион получил назначение в Иберию. Его армия состояла из двух легионов, 14 тыс. пехотинцев и 1200 конников, 60 пятипалубных кораблей и 8 легких вспомогательных судов (Полиб., III, 40, 2; 41, 2). Таким образом, у него было 23 800 воинов. Почти такое же войско (23 600 человек) вел за собой в Цисальпинскую Галлию претор Луций Манлий. Всего римская армия насчитывала немногим более 70 тыс. воинов. Распределив их по фронтам, сенат раздробил и без того немногочисленные силы, лишил их единого командования. К тому же римляне плохо знали обстановку и недооценивали чрезвычайно опасного врага. Они были опьянены успехами в первой Пунической войне и, презирая побежденный Карфаген, не сочли нужным серьезно подготовиться к борьбе с ним. А ведь возможности и резервы были. Полибий (II, 24) сообщает, что римляне в это время могли выставить 700 тыс. пехотинцев и 70 тыс. кавалеристов[62]. В наличии же имелась только десятая часть.

Итак, война началась. Ганнибал со своей армией двигался к границам Рима. Время и место войны были избраны пунийцами, имевшими численное преимущество в армии, и особенно в коннице. Но римляне превосходили их во флоте, в материальных и людских ресурсах.

Глава V

Вторая Пуническая война

(218–201 гг.)

Ганнибал Барка — побежденный в войне, победитель в истории (мраморный бюст).

Сципион Африканский — победитель Ганнибала, побежденный в истории (мраморный бюст).

Поход Ганнибала в Италию. Первые победы

Весной 218 года, продвигаясь вдоль морского побережья в сторону Италии, армия Ганнибала встретила упорное сопротивление местного населения на берегах реки Эбро. В жестоких сражениях пала четверть войска, однако Ганнибал, делая ставку на внезапность первого удара, быстрым маршем устремился к Пиренеям. Римляне допустили непоправимую ошибку: своевременная помощь иберам-сагунтинцам и вступление римской армии в Испанию могли предотвратить поход Ганнибала на Италию. Но армия во главе с консулом Публием Корнелием Сципионом, не знавшим о продвижении Ганнибала к Италии, прибыла в Испанию с опозданием (Полиб., III, 40). Второй консул Тиберий Семпроний Лонг с армией на 160 пятипалубных судах отбыл в Сицилию, чтобы переправиться в Ливию (Полиб., III, 41, 2–3).

Появление карфагенских воинов на территории галлов было встречено волнениями[63]. Галльские племена боялись потерять свободу с вторжением новых завоевателей. У Ганнибала было два пути утихомирить галлов — подчинить их силой оружия или нейтрализовать посредством переговоров. Он избрал переговоры и направил надежных людей к племенным вождям и старейшинам. Повсюду его послы заявляли, что карфагеняне пришли воевать не с галлами, а с римлянами. Этим словам поверили, и войску Ганнибала разрешили следовать через галльские земли к Альпам.

Только в середине лета карфагенская армия достигла реки Родан. Римский консул Сципион, находясь на пути в Испанию, узнал, что его легионы опоздали и Ганнибал перешел не только Ибер, но и Пиренеи. Консул решил встретить и остановить его на берегах Родана. Первое столкновение нескольких отрядов римлян и уже переправившихся через Ибер карфагенян принесло победу римскому оружию (Полиб., III, 44, 3; 45, 1–3; Лив., XXI, 27, 7—28; 29, 1–4). Но сорвать переправу и задержать продвижение Ганнибала с армией римляне не смогли. Карфагенский полководец сумел покорить стремительную реку. Для переправы людей, лошадей, слонов и грузов было изготовлено множество плотов-паромов. Воины-испанцы налегке переплыли реку на кожаных щитах. Большинство кавалеристов переправилось вплавь на лошадях, часть лошадей, привязанных к корме ремнями, плыла за судами, некоторые были перевезены на судах. Хуже было со слонами, но искусные проводники провели слонов на большие паромы, покрытые землей.

Армия Ганнибала держала путь к Альпам. Полководец с одобрения воинов решил избегать в дальнейшем встреч с римской армией, понимая, что новые столкновения принесут лишь бессмысленные потери. В любом случае, даже победив римлян в самом кровопролитном сражении, он не прервал бы похода в Италию. Никто и ничто не могло уже остановить его. Сципион же проявил недальновидность, отправив часть войска под руководством своего брата Гнея в Испанию, тогда как сам с меньшим числом воинов возвратился в Италию (Пизу), вместо того чтобы не медля всей армией направиться к Альпам, куда держал путь Ганнибал.

В сентябре 218 года Ганнибал подошел к Альпам. Он еще раз убедился в точности своих планов и расчетов. Галльские племена увидели в нем своего союзника и освободителя и присоединились к нему (Полиб., III, 48). Вдобавок к этому он как дальновидный политик умело использовал междоусобную племенную борьбу аллоброгов — кого-то из них подкупил, кого-то силой заставил пойти на союз с ним (Полиб., III, 51, 9; Лив., XXI, 31), кого-то покорил. В целом надежды карфагенского полководца оправдались: еще до его прихода послы кельтских племен бойев у реки Родан звали его в Италию, а с приближением пунической армии все галльские племена восставали против римлян и переходили на сторону Ганнибала. Восставшие преследовали римлян-колонистов, а в городе Мутине заперли знатных римлян, посланных сюда для раздела земли. И делалось это из ненависти не столько к римлянам, сколько к колониальной политике Рима, выразившейся, в частности, в основании на галльской земле колоний Плаце-тии и Кремоны. На усмирение галлов Северной Италии был послан с армией претор Манилий. Бойи, устроив засаду в лесах, напали на римских воинов, многих перебили, а бежавших преследовали. Моральный дух римлян был явно сломлен. Весть о поражении в битве с галлами с тревогой встретили в Риме. «Сенат узнал, что кроме Пунической войны придется вести войну с галлами…» (Лив., XXI, 26, 1). На помощь отступающим войскам Рим послал легион, который благополучно прибыл на место.

В ноябре армия Ганнибала начала переправу через Альпы. Неимоверных усилий, полного напряжения физических и духовных сил потребовал этот беспримерный в истории переход. Осталось только 20 тыс. пехоты, 9 тыс. конницы и несколько боевых слонов (Полиб., III, 56, 4). Измученные, голодные, обессиленные воины Ганнибала раскинули свой лагерь на равнине (Полиб., III, 50–56; Лив., XXI, 32–37; Ороз., IV, 14, 3–4). Т. Моммзен правильно заметил, что «если бы римляне поставили где-нибудь недалеко от Турина, а они это могли сделать, корпус из 30 тысяч неизмученных и готовых к бою солдат и если бы они немедленно принудили неприятеля принять сражение, то великий замысел Ганнибала едва ли имел бы успех»{209}. Но римлян снова не было там, где им следовало быть, и они ничем не нарушили столь необходимого для неприятельской армии отдыха.

Ганнибал очутился на территории тавринов, которые воевали с инсубрами. Карфагеняне установили дружественные отношения, с инсубрами, совместно с ними сломили сопротивление отказавшихся от предложенного союза тавринов и взяли их столицу Таврисию (совр. Турин) (Полиб., III, 60, 8–9; Лив., XXI, 39, 1, 4; Ann., Ганниб., 5)[64]. Жестокая расправа с жителями города навела ужас на соседние племена, и те перешли на сторону Карфагена. Галлы нужны были Ганнибалу не только как союзники, но и как воины для пополнения поредевшей армии.

Ободренный поведением галлов и преисполненный уверенности в их сочувствии, Ганнибал стал усиленно готовить войска к борьбе с римлянами. Учитывая свободолюбивые настроения италийцев, он стремился показать себя по отношению к ним не как завоеватель, а как освободитель от римского гнета: без какого бы то ни было выкупа отпускал пленников — союзников Рима, спрашивая у каждого: «Римский гражданин ты или латинский союзник?» (Полиб., III, 77, 4–7; 85, 4; Лив., XXI, 20; 24; 52; XXII, 50, 6; XXIII, 43, 11).

Появление пунической армии в Северной Италии полностью изменило план ведения войны, составленный в Риме. Согласно этому плану, предполагалось основным театром военных действий сделать Африку и Испанию. Ганнибал же избрал для этого Италию. Поэтому часть римской армии под руководством консула Публия Сципиона не была на месте вторжения противника. Она еще не пришла из Испании. Вторая армия во главе с консулом Тиберием Семпронием Лонгом размещалась в Сицилии и предназначалась для переправы в Африку и только из-за медлительности римлян не успела преодолеть морской рубеж и также возвращалась в Италию (Полиб., III, 61, 9—11; Лив., XXI, 51, 5–7). Но, когда Ганнибал спустился с Альп, в Северной Италии был только один легион, безуспешно пытавшийся подавить восстание галлов. Подоспевшие затем из Рима воины второго легиона под руководством претора Луция Атилия помогли своему осажденному войску и колонистам справиться с галлами.

В Риме считали невозможным переход пунической армии через Альпы, поэтому в момент появления Ганнибала в Северной Италии не было римских легионов. Карфагеняне получили достаточно времени, чтобы отдохнуть и собраться с силами.

Прибыв на берега По, Публий Сципион принял главное командование. Трудная задача стояла перед ним: сдержать наступление вражеской армии и подавить повсеместные выступления кельтов. Положение римлян осложнялось и тем, что Ганнибал имел преимущество в коннице. Римляне форсировали По и вышли навстречу пунийцам. Во время разведывательного рейда Сципион с конницей и отрядом легкой пехоты у реки Тицин неожиданно натолкнулся на кавалерию Ганнибала, отряд которой вместе с полководцем вел рекогносцировку местности. Отряды обеих сторон остановились и подготовились к бою. Встречный конный бой трагически окончился для римлян (ноябрь 218 года). Ливий (XXI, 46, 7) пишет, что римляне, увидя карфагенскую конницу, топчущую их воинов, бежали с поля боя, их «объяла дрожь». Он ничего не говорит о судьбе находившихся в авангарде галльских всадников, но об этом мы узнаем из сообщений Полибия (III, 65, 5—11): римляне обратились в бегство под натиском нумидийцев с тыла и увлекли за собой галлов. Ливий (XXI, 47, 1) объясняет разгром римлян исключительно превосходством карфагенской конницы: «Это первое сражение с Ганнибалом доказало с очевидностью, что пуническая конница лучше римской и что поэтому война на открытой местности… не благоприятствовала римлянам». Конечно, с этими доводами нельзя не согласиться, но следует помнить и о моральном факторе. Оружие у римлян было не хуже карфагенского. С одной стороны, мощь карфагенской конницы, с другой — моральная неустойчивость римской армии и неверность союзников-кельтов обеспечили победу Ганнибалу. Малодушие римлян в этой битве стало одной из главных причин их поражения. Моральный же дух пунических воинов укрепился — они одержали первую победу над римлянами, считавшимися в то время непобедимыми. Потери римлян были весьма внушительными. На поле боя тяжело ранили консула. Он спасся только благодаря своему 17-летнему сыну Публию Корнелию Сципиону, будущему победителю Ганнибала (Полиб., III, 65; Лив., XXI, 45).

Победой при Тицине Ганнибал укрепил политический союз с галльским населением. Бойи и инсубры примкнули к пунической армии. Они увидели в ее победе над Римом свое освобождение. Антиримские восстания союзников Рима очень помогли Ганнибалу на первом этапе войны. Ведь у него было только 20 тыс. пехотинцев и 6 тыс. конников.

Полибий (III, 67) и Ливий (XXI, 48, 1–2) рассказывают, что после победоносного для пунийцев сражения у реки Тицин кельты перебили римлян в их же лагере и ушли к карфагенянам (2 тыс. пехотинцев и около 200 всадников). Ганнибал отпустил перешедших на его сторону кельтов по домам, чтобы они рассказали о случившемся своим согражданам и склонили их к союзу с Карфагеном. Так и произошло: все окрестные кельты предложили пунийцам свою дружбу, обеспечили их необходимыми припасами и приняли участие в войне с Римом. Сумев склонить на свою сторону племена галлов, Ганнибал со своей малочисленной армией побеждал римлян на их же собственной территории.

После первой неудачи римское войско двинулось к реке Требии, протекающей по холмистой, неблагоприятной для боевых действий кавалерии местности. Преследуя противника, Ганнибал разместил свой лагерь рядом с римским. Он имел солидный запас продовольствия, поставляемого галлами и захваченного при взятии крепости Кластидии (Полиб., III, 68, 1–8; 59, 1–5; Лив., XXI, 48), так что трудностей в снабжении в отличие от римлян он не испытывал.

Однако у Требии к римлянам прибыла помощь: сицилийская армия консула Семпрония Лонга объединилась с легионами Сципиона. Воспрянув духом, римские воины ждали победоносного сражения. Каждый из консулов жаждал сам победить Ганнибала, поэтому стремление к славе победителя превращалось во вражду между ними. Полибий и Ливий считают, что Сципион, ссылаясь на собственные неудачи, предупреждал об огромной опасности, которой грозит новое сражение с Ганнибалом. Семпроний легкомысленно отнесся к этим предостережениям и из корыстных целей требовал скорейшего вступления в бой. Ганнибал же стремился быстрее начать битву из расчета, что промедление может свести на нет помощь галлов. К тому же тяжелораненый Сципион еще не залечил раны и не мог участвовать в сражении, а жажда к бою Семпрония была хорошо известна Ганнибалу.

Битва при Требии в 218 г. до н. э.

В небольших стычках с римлянами пунийцы умышленно дали возможность Семпронию добиться нескольких незначительных побед, чтобы укрепить его уверенность в победе и на поле большого, решающего боя. Отмахнувшись от советов Сципиона, Семпроний начал сражение на месте, выбранном Ганнибалом и, конечно же, удобном прежде всего для его войска. Римский консул не учел этого, и его ошибка оказалась роковой.

Силы обеих сторон были неравными. Ганнибал располагал 8 тыс. воинами легкой и 20 тыс. тяжеловооруженной пехоты, 9 тыс., по Ливию (XXI, 54; 55), или более чем 10 тыс. конницы и несколькими боевыми слонами, по Полибию (III, 72, 7–9). У римлян насчитывалось 16–48 тыс. римских граждан-пехотинцев, 20 тыс. пехотинцев-союзников и около 4 тыс. конницы (Лив., XXI, 54–55; Полиб., III, 72, 11–13). Карфагеняне, как обычно, имели перевес в коннице и слонах. Это и составило одну из причин, предопределивших исход сражения.

Полибий (III, 72, 3) отмечает, что было очень холодно, выпал снег. Римские полководцы переправили через реку Требию без завтрака армию и голодных лошадей. Промокшие, озябшие, голодные, воины вынуждены были вступить в бой. Карфагеняне подкрепились пищей, накормили лошадей и вышли с полководцем навстречу римлянам. Они выстроили пехоту в одну прямую линию. На флангах размещалась конница, перед нею слоны.

Римская пехота также была построена в одну линию (16 тыс. римлян и 20 тыс. союзников). На флангах Тиберий поставил конницу (4 тыс.). Началось сражение. С самого начала обнаружился перевес на стороне карфагенян. Изнуренные римские пешие и конные воины с трудом вели бой. Пуническая армия теснила римлян с флангов. Римская конница отступила и этим открыла фланги пехоты, по которым ударила пуническая легкая пехота. Только тяжеловооруженные воины, занимавшие передние и средние ряды боевого строя, сражались долго и упорно и с равным успехом. Но внезапно из засады ударили по римлянам с тыла нумидийские воины. Удар произвел сильное замешательство и вызвал тревогу. К тому же оба римских фланга, теснимые спереди слонами, а сзади и с боков легковооруженными воинами, были прижаты к реке. И все же передним легионерам удалось прорвать боевую линию карфагенян и 10 тыс. человек отступили к Плацентии. Остальные были истреблены у реки слонами и конницей.

Ганнибал одержал победу, как говорится, по всем статьям. Конница в битве при Требии явилась решающим фактором, важную роль сыграла и непогода. Обратим внимание и на то, что начало войны было отмечено массовым переходом галльских племен на сторону Ганнибала. Полибий (III, 75, 3–4) также отмечает, что при Требии «все кельты примкнули к ним [карфагенянам]… тогда они [римляне] ясно поняли, чем кончилась битва. Все это для римлян было совершенно неожиданно…» Ливий (XXI, 56) подтверждает, что «римляне с ужасом увидели, что последняя их надежда — союзники — оставили поле битвы». По данным Полибия и Ливия, триумф Ганнибала при Требии — следствие укрепления политического союза с галльским населением.

После победы карфагенян при Тицине и Требии Рим утратил господство в Северной Италии. Только крепости Плацентия и Кремона держались силой римского оружия. Вся Цисальпинская Галлия перешла в руки Ганнибала и стала базой, обеспечивающей его продовольствием и живой силой. Римляне со страхом ожидали приближения карфагенских войск к столице, а поэтому усиленно вооружались и готовились к защите. Были отправлены также войска в Сицилию, Сардинию и Тарент. Вооружили и флот в количестве 60 пятипалубных кораблей (Полиб., III, 75, 4). Остатки римского войска были переведены консулом Сципионом в Плацентию, а оттуда часть переправлена в Кремону. Это было сделано с той целью, чтобы не обременять одну колонию зимними квартирами двух армий (Лив., XXI, 56).

В это время в городе Риме на 217 год были избраны консулами предводитель аристократии Гней Сервилий Гемин и лидер плебейских масс Гай Фламиний. Выборы проходили в острой политической борьбе партийных группировок. Гай Фламиний непримиримо боролся с сенатом. Будучи народным трибуном еще в 232 году, он вопреки интересам нобилитета провел закон о раздаче галльских земель, а вскоре поддержал «закон Клавдия», запрещавший сенаторам заниматься морской торговлей (Лив., XXI, 63, 4), чем защитил интересы римского крестьянства и всадников. Открывались новые горизонты для купеческой части плебса. Закон был принят вопреки мнению сената. Ненависть знати компенсировалась любовью народа, обеспечившей Фламинию вторичное консульство.

О бурной борьбе партийных группировок свидетельствует процесс, в котором оказались замешанными оба консула 219 года. Мы не знаем подробности, не знаем также, почему были осуждены Ливий Салинатор и Эмилий Павел, но известно, что они принадлежали к сенаторской партийной группировке. Впоследствии, в 204 году, бывший тогда цензором Салинатор ввел новую пошлину на соль (Лив., XXIX, 37, 2), чтобы отомстить народу за неправый, по его мнению, суд.

Значительное влияние на политическую жизнь Рима продолжал оказывать плебс. Это выражалось прежде всего в неоднократном избрании на высшие государственные должности его представителей, не угодных сенату, — Гая Фламиния (Лив., XXI, 57, 4), позже Теренция Варрона (Лив., XXII, 34) и других. Плебс постоянно обвинял знать и сенат в том, что по их вине перенесена война в Италию (Лив., XXII, 34, 4; 38). Однако сплоченность патрицианско-плебейской знати сглаживала вражду партийных группировок.

Новые консулы Гней Сервилий и Гай Фламиний набирали легионы, комплектовали отряды союзников, доставляли припасы и фураж (Полиб., III, 75, 5–6). Римляне даже обратились за помощью к Гиерону Сиракузскому, который прислал им 500 критян и 1000 пельтастов[65] (Полиб., III, 75, 7).

Весной 217 года, снявшись с зимних квартир, Ганнибал двинул свою армию через Этрурию в Центральную Италию (Лив., XXI, 58–59), намереваясь склонить на свою сторону местные племена. Он всегда напоминал римским союзникам о том, что «пришел воевать не против них, а с римлянами. Поэтому им следует примкнуть к нему, ибо он пришел прежде всего для восстановления свободы италийцев и для возвращения им городов и земель, отнятых римлянами» (Полиб., III, 77, 5–6). Полководец прекрасно понимал, что не столько военные, сколько политические успехи, т. е. разложение римско-италийского союза изнутри, могут содействовать окончательной победе в борьбе с Римом.

Ганнибал с армией продвигался к Апеннинам, привлекая на свою сторону местное население. При переправе через горы стояли такие холода, которых не было даже при переходе через Альпы. Ливий (XXI, 58) сообщает, что погибло много людей, вьючных животных и семь слонов. Спустившись с Апеннин, армия Ганнибала снова направилась к Плацентии, где произошло сражение ни в его, ни в пользу римлян. Оба противника отступили. Ганнибал делал все, чтобы привлечь на свою сторону римских союзников.

Фламиний со своими легионами поспешил в Этрурию и расположился у города Арреций, намереваясь преградить карфагенскому полководцу путь в Центральную Италию (Полиб., III, 77, 1–2; Лив., XXI, 63; XXII, 1, 4–7; Ann., Ганниб., 9). Но отправляясь в поход, консул в спешке не совершил религиозных церемоний, что вызвало новую волну нападок на него в сенате. Вскоре второй консул — Гней Сервилий прибыл со своим войском к городу Аримину (побережье Адриатики). Все дороги, таким образом, были перекрыты римлянами. Однако Ганнибал опередил обоих консулов и, хотя с большим трудом, продвигался по Этрурии. Он провел армию через труднопроходимое болото реки Арн. Внезапность появления пунийцев в тылу у римлян в результате гениального марша-броска определила финал битвы у озера Тразименского (Полиб., III, 78, 6–8; Лив., XXII, 2, 2; Ann., Ганниб., 10). Переход Ганнибала из Северной Италии через Этрурию вполне можно сравнить с походом через Альпы. За четыре дня и три ночи по топким болотам с ядовитыми испарениями, лишившись в пути одного глаза (он страдал тяжелой глазной болезнью), карфагенский полководец с большими, правда, потерями преодолел этот путь и перекрыл узкое ущелье-проход к озеру Тразименскому.

Сражение у Тразименского озера в 217 г. до н. э.

Сторонник наступательной стратегии, Фламиний, не дождавшись подхода армии Сервилия, решил нанести удар и разбить карфагенскую армию. Он не знал, что Ганнибал с армией находится уже у озера. Густой утренний туман благоприятствовал засаде пунийцев. Армия Фламиния на рассвете двинулась вдоль озера. Ганнибал внезапно нанес по ней удар. Римляне попали в ловушку. В панике они не успели занять боевого порядка и не смогли оказать серьезного сопротивления, хотя сражались отчаянно. Резня была такой ожесточенной, что никто не заметил сильного землетрясения, случившегося в этих местах (Плут., Фаб., 3; Флор, I, 22, 6, 14; Циц., Предв., I, 35; Плин., II, 86). Фламиний был убит инсубром Дукарием — озлобленные кельты наконец-то утолили жажду мести (Лив., XXII, 6, 3–4). Римляне потеряли в этой битве 15 тыс. убитыми, 15 тыс. воинов были взяты в плен. Остальные спаслись бегством. Потери карфагенян составили 2500 человек[66]. Сражение у Тразименского озера — редкий в военной истории пример успешного нападения одной армии на другую из засады.

Полибий (III, 80, 9) объясняет поражение римлян личными недостатками главнокомандующего: «Нерассудительность, слепая смелость, безумная стремительность, а также суетность и высокомерие — качества вождя, выгодные для врагов, весьма гибельные для своих, ибо подобный человек легко становится жертвой всяческих козней, обмана… Ганнибал постиг и принял во внимание все качества неприятельского вождя, благодаря чему и удался его план». Отчасти такое толкование верно, поскольку умелый тактический маневр в этой битве мог бы спасти римскую армию от гибели. Ливий (XXII, 9, 7) видит в случившемся волю и гнев богов: «Консул Фламиний пострадал не столько из-за безрассудства и незнания дела, сколько вследствие пренебрежения священными обрядами и гаданиями».

Разгром римского войска у Тразименского озера еще более обострил и без того ожесточенную межпартийную борьбу в Риме. Прежде всего это был удар по крестьянской группировке во главе с Фламинием. Крестьянство надеялось на победу и окончание войны. Полибий (III, 82, 8) пишет, что плебеи были настолько уверены в победе, что у Фламиния «было меньше людей вооруженных, чем безоружных, следовавших за войском в расчете на добычу: они несли цепи, кандалы и другие принадлежности победителей». «Великое несчастье» — так было встречено поражение всеми гражданами (Лив., XXII, 7, 8).

Хотя Ганнибал вступил в Этрурию и открытым для него оказался путь к Риму, победа не принесла ему удовлетворения. Разгромлена была римская армия, но не Рим. И прав немецкий историк К. Лоренц, поставивший вопрос так: «Рим или Карфаген вышел победителем из этой битвы?»{210} В узком смысле слова, конечно, Карфаген. Но какой свободной ни была теперь дорога на Рим, Ганнибал не двинул по ней свою армию. Он знал, что в первую очередь нужно расстроить римско-италийский союз, ибо до сих пор он побеждал не Рим, а римских полководцев, выигрывал отдельные битвы, а не войну в целом. Из военачальника он превратился в дипломата, прекрасно понимающего, что окончание войны зависит не только от успехов на полях сражений, но и от побед на политическом фронте. И всю свою энергию Ганнибал направил на изоляцию города Рима, на создание антиримского союза из городов и общин Италии. Он развивал, в частности, свои отношения с кельтами, северными этрусками и лигурами. Поведение этрусков и других северных народов объясняет Дион Кассий (XIII, 54). Все народы, отмечает он, которые жили на севере Италии, восстали против Рима, чтобы примкнуть к карфагенянам. Делали они это не потому, что желали карфагенской власти, а из ненависти к римскому господству. Только этими мотивами можно объяснить то, что карфагеняне имели союзников во всех племенах. Причина отхода галлов и лигурийских племен от Рима кроется в различии их общественного строя: Рим был рабовладельческим государством, а галлы и лигуры жили первобытной общиной, находящейся на грани разложения (Полиб., II, 17, 9—11; Лив., V, 28, 4–7; Страб., V, 2, 1; Диод., V, 39, 5).

Из всех северных галльских племен верными римлянам остались только ценоманы (Лив., XXI, 55, 3–4) и анамары (Лив., XXI, 48, 9). Они враждебно встретили карфагенян. Все же хитростью Ганнибалу удалось взять и их город Кластидий — римскую крепость. Впрочем, верность ценоманов и анамаров Риму держалась только силой оружия. Дело в том, что их территория контролировалась легионами, не будь этого — они тоже перешли бы на сторону карфагенян.

Через Умбрию Ганнибал направился к побережью Адриатического моря и далее на Апулию, чтобы продолжить разрушение римско-италийского союза уже в Центральной и Южной Италии. К верным Риму союзникам он применял тактику «выжженной земли» и всячески поддерживал перешедших на его сторону италийцев. Выйдя к Адриатике, Ганнибал счел необходимым официально сообщить сенату о результатах военных действий за два года. В Карфагене в свою очередь решили оказать помощь своим войскам в Италии и Испании (Полиб., III, 87, 4–5). Правда, делать это не торопились.

Продвижение Ганнибала к югу Апеннинского полуострова давало возможность римлянам выиграть время и восстановить боеспособность своей армии. Римское государство прибегло к средству, к которому давно не прибегало — к назначению диктатора. Причем назначение это произвел народ, чего до того времени не допускалось (Полиб., III, 87, 6–9; Лив., XXII, 8, 6; Ann., Ганниб., 11). Диктатор Квинт Фабий Максим Веррукоз, прозванный Кунктатором (Медлитель) назначил себе в помощники начальника конницы Марка Минуция Руфа (Полиб., III, 87, 9; Лив., XXII, 8). Легионы во главе с начальником конницы выступили в поход. Их четыре наспех набранных легиона соединились с войсками, которые шли на помощь от Аримина, и расположились лагерем против карфагенян в окрестностях города Эки, недалеко от границы Самния.

Фабий Максим — приверженец сенатской консервативной партийной группировки. Хорошо разбираясь в обстановке, он прибег к новой системе действий, рассчитанных на избежание решительных сражений. Диктатор стремился истощить противника частыми походами, преследованиями и нападениями на отдельные отряды пунийцев, добывающих продовольствие и фураж. Плутарх (Моралии, 74, 1) пишет так: «Фабий Максим, не желая сражаться с Ганнибалом, а желая брать его измором и недостатком средств и пропитания, шел за ним по горам и ущельям, повторяя все его движения; над ним смеялись и обзывали его Ганнибаловым дядькой, но он не обращал на это внимания и делал, как считал нужным, а друзьям говорил, что бояться насмешек и поношений еще постыднее, чем бояться врага». Но такая система ведения войны была рассчитана на длительное время и не удовлетворяла тех, кто требовал решительных действий и быстрого ее окончания. Тем не менее Фабий настойчиво осуществлял свою тактику. «Сначала такой образ действий возбуждал презрение к Фабию и вызывал толки, что он трус и боится сражения. Но с течением времени все вынуждены были признать, что в данных обстоятельствах нельзя было бы действовать разумнее и осмотрительнее» (Полиб., III, 89, 3).

Идя в стороне от неприятеля, римляне заблаговременно занимали поселения, богатые продовольствием и фуражом. Так Фабий сохранил и укрепил армию. Воинам же Ганнибала приходилось постоянно отлучаться из лагеря или с места стоянки для пополнения запасов. Как правило, они погибали от рук неприятеля. Войско Ганнибала изматывалось, пополнения не поступали, а к обращениям о помощи в карфагенском совете относились скептически (Дион Касс., фр. 57, 14— Зон., VIII, 26). Враждебная Баркидам партийная группировка получила большинство и отказала ему в необходимой помощи. Так что расчет на политический и военный союз со Средней и Южной Италией провалился. Следовательно, тактика замедленного ведения войны, избранная Фабием, оправдывала себя. Однако она не одобрялась начальником его конницы Минуцием Руфом — сторонником наступательных действий. «Он в присутствии всех и каждого поносил Фабия, говоря, что он ведет себя недостойно и трусливо; сам он горел желанием помериться с неприятелем в битве» (Полиб., III, 90, 6). Минуций для Фабия был более ожесточенным противником, чем Ганнибал, пишет Ливий (XXII, 12).

Недовольных в Риме Фабий стремился успокоить рядом сакральных мер. Были даны обеты «священной весны» и «строительства храма Венере Эруцинской и Разуму» (Лив., XXII, 9, 7—10). Религиозная деятельность производила впечатление на народ, но все эти обеты, ауспиции, жертвоприношения проводились вопреки военным планам и нависшей угрозе. Даже несмотря на трагические поражения при Тицине и Тразименском озере, сенат продолжал отзывать из армии диктатора Квинта Фабия для того, чтобы совершить обряды жертвоприношений (Лив., XXII, 18, 6—10). Гибель Фламиния и его армии объясняли в Риме только тем, что консул, считая все религиозные акты суеверием, тайно уехал в армию, не приняв участия в ауспициях. В чужих же землях он не мог предпринять новых гаданий, следовательно, не имел права на командование войском.

Тем временем Ганнибал следовал по Центральной Италии, не встречая там никакой поддержки. Вполне естественно, что в Умбрии (Лив., XXII, 9, 1–2) ему не была оказана помощь. В эту область Рим выводил колонии только в военно-стратегических целях[67], так как холмистая местность не благоприятствовала земледелию. Если учесть, что римские колонии носили прежде всего военно-земледельческий характер, то понятно, что господство римлян в Умбрии не было тягостным для местного населения. Не нашел Ганнибал понимания и в Пицене, населенном преимущественно римскими гражданами. В этой области, как и в Умбрии, он приказал убивать всех взрослых, оказавшихся на пути следования (Полиб., III, 86, 11). В Фалернской области, несмотря на значительные опустошения, вызванные нашествием Ганнибала, панику и бегство местного населения, союзники не нарушили верности Риму (Лив., XXII, 13, 10–11). Не поддержали пунийцев и на других захваченных ими территориях — в Самнии, Кампании, некоторых общинах Апулии. Здесь оказывали помощь римскому диктатору Квинту Фабию Максиму[68]. Несмотря на усилия Ганнибала, «ни один из городов [Центральной] Италии не отпал от римлян и не перешел на сторону карфагенян, все они оставались верными данным обязательствам, хотя некоторые из них жестоко терпели от неприятеля», — замечает Полибий (III, 90, 13).

Преданность латинов и сабеллов союзу с Римом давала ему громадный перевес перед Ганнибалом и практически предрешила исход войны. Ганнибал полагал, что его появление в Средней Италии будет толчком к всеобщему восстанию италийских племен. Оказалось же, что ядро среднеиталийских союзников крепко держалось за римлян, поддерживало их и активно сопротивлялось карфагенянам (Полиб., III, 75, 7–8; 90, 13–14; 100, 3–4). Причина их верности объясняется не только страхом нового порабощения, но и тем, что в этой части Италии многочисленная римская рабовладельческая верхушка в союзе с местной знатью удерживала население от измены. Во всяком случае до событий при Каннах ни один из союзных городов не отпал от Рима. Вот, собственно, почему после Тразименской битвы, открывшей карфагенской армии дорогу на Рим, Ганнибал не воспользовался предоставившейся возможностью, так как прекрасно понимал, что невозможно осаждать столицу, имея в тылу незавоеванную страну. Рим в свою очередь без ущерба для себя направил войска на юг, для защиты южно-италийских союзников (Лив., XXII, 39, 40).

В то время как Ганнибал совершал опустошительные рейды в Кампании и Апулии, начальник римской конницы Марк Минуций во время отсутствия диктатора (Фабий отлучился в Рим для совершения жертвоприношений) подошел к неприятелю и стал лагерем. Этим Минуций затруднил карфагенской армии сбор продовольствия и фуража. Он даже одержал несколько побед в небольших стычках (Лив., XXII, 23). Успешные военные действия Минуция вскоре стали известны в столице. Противников у Квинта Фабия стало еще больше. Странной казалась такая система обороны диктатора, позволявшая пунийцам беспрепятственно опустошать Среднюю Италию на глазах римской армии. Политические противники Фабия воспользовались распрями и при поддержке недовольных добились, что народное собрание вынесло постановление, чтобы звание диктатора в равной степени с Фабием было возложено и на начальника конницы Марка Минуция[69]. Так римская армия была разделена на две отдельные армии со своими начальниками (Полиб., III, 103, 7–8; Лив., XXII, 27; Ann., Ганниб., 13), придерживающимися совершенно противоположных планов ведения войны: Фабий — замедленных действий, Минуций — наступательной стратегии. Но первое сражение диктатора Минуция провалилось и он не оправдал диктаторского звания. Благодаря помощи Фабия, пославшего подкрепление — 8 тыс. пехоты и 2,5 тыс. конницы во главе с Нумерием Дещшием (Лив., XXII, 24, 11–12), армия Минуция была спасена.

Немногого достиг Ганнибал своими рейдами по Италии. Снабжение армии продовольствием и фуражом становилось все труднее. Его расчет на повсеместную помощь со стороны рабов не оправдался. Союзники и даже рабы остались преимущественно верными Риму и пополняли его армию. Провалился и его план восстания рабов в Риме. Видя в Ганнибале своего освободителя, рабы после ряда поражений римлян решили поднять в городе восстание. Они стремились помочь Ганнибалу в захвате Рима. Истовия располагает очень скудными сведениями об этих событиях. Только у Ливия (XXII, 33, 2) имеется беглое упоминание о последствиях заговора: «25 рабов были распяты на крестах за то, что составили заговор на Марсовом поле; доносчику была дана свобода и 20 тысяч тяжелых ассов». Возможно, из патриотических соображений Ливий не пожелал сказать больше об этом заговоре, однако и умолчать о нем не мог. Благодаря этому сообщению есть основания предположить, что заговор 217 года был задуман с размахом и вполне мог вылиться в восстание, не последуй измена. О том, что заговорщики были связаны с Ганнибалом и ставили своей целью содействовать ему в захвате города, косвенным доказательством служит сообщение Ливия (XXII, 33, 1) о том, что в Риме был схвачен проживавший тут два года карфагенский шпион. Римляне отрубили ему руки и отправили в лагерь Ганнибала, чтобы тот убедился в провале своих планов.

Зиму 217/216 года Ганнибал с армией благополучно провел в лагере около Гереония (Апулия). Но постоянной угрозой был Фабий. Его пунический полководец сравнивал с тучей на горах, которая могла разразиться грозой и дождем в любое время.

Неудачи не сокрушили римлян. Они вооружались и готовились к дальнейшим военным действиям. Многие союзники предлагали им помощь для быстрейшего разгрома врага. В Рим прибыли неаполитанские послы. Они принесли в курию 40 золотых тяжеловесных чаш и заявили, что, если римляне сочтут их содействие полезным, они окажут его с полной готовностью. Послам выразили благодарность за подарки и усердие, была принята лишь самая малая чаша (Лив., XXII, 32, 4, 8–9). Такой же дар доставили послы из Пестума. Их тоже поблагодарили, но золота не приняли (Лив., XXII, 36, 9). От сиракузского царя Гиерона в Остию прибыл флот с 220 фунтами золота, 300 тыс. мер[70] пшеницы и 200 тыс. мер ячменя, 1 тыс. стрелков и пращников. Были даны заверения, что в случае необходимости царь готов оказать дополнительную помощь. Ко всему этому поступил совет Гиерона: от претора, которому достанется провинция Сицилия, переправить флот в Африку — пусть Карфаген и на своей земле ведет войну, что не позволит ему посылать вспомогательные войска Ганнибалу (Лив., XXII, 37, 1–9). Римляне приняли от Гиерона все, кроме золота. К флоту, состоявшему из 50 кораблей и находившемуся в Сицилии, было добавлено 25 пентер, и претору Отацилию позволили переправиться в Африку (Лив., XXII, 37, 10–13), но он только совершил пиратский набег на ее побережье.

Воюя с Ганнибалом в Италии, Рим постоянно держал в поле зрения Испанию — там обстановка складывалась весьма неблагоприятно для карфагенян. Римская армия под командованием проконсула Гнея Корнелия Сципиона, брата консула Публия, успешно осуществляла военные операции. В битве при Кисее римляне одержали крупную победу над иберийско-пуническими войсками, возглавляемыми братом Ганнибала— Гасдрубалом. Большая часть Иберии была возвращена в сферу римского господства. Ливий (XXII, 20, 11) сообщает, что «народов [т. е. племен], которые дали заложников, приняли подданство и признали власть римлян, было 120». Господство Карфагена на Пиренейском полуострове становилось все более шатким. А вскоре (216 год) сенат, увеличив свои вооруженные силы на полуострове, решил окончательно вытеснить пунийцев. С этой целью в Иберию было отправлено 20 кораблей и 8 тыс. воинов под командованием Публия Корнелия Сципиона (Полиб., III, 97; 106, 7; Лив., XXII, 22, 1). Оба Сципиона действовали успешно и не пропустили Гасдрубала с подкреплением, направлявшимся в Италию. Был не только прегражден путь, но и нанесен сокрушительный разгром армии карфагенян. Умело действуя в Иберии, Сципионы привлекли на свою сторону многочисленные племена, лишив этим Ганнибала подкрепления.

Предпринимая столь решительные шаги, Рим был озабочен тем, чтобы пунийцы не завладели Испанией. Случись это — они располагали бы изобилием продовольствия и людьми, утвердились бы на море и приняли бы участие в нападении на Италию, отправив Ганнибалу войска и деньги. Вот почему войне в этой области римский сенат придавал важное значение. Но, перенося в Испанию военные действия, римляне не теряли активности в Сицилии, Сардинии и Корсике — здесь действовал их флот в составе 120 пятипалубных кораблей под командованием консула Гнея Сервилия Гемина (Полиб., III, 96, 10; Лив., XXII, 31, 1). Этот флот заставил 152 карфагенский флот уйти от берегов Италии. Плывшее подкрепление Ганнибалу на 70 судах (Пол и б., III, 96, 8—10) возвратилось к берегам Сардинии, а потом в Африку. Консул отправился даже к берегам Африки, но его воины, опустошая прибрежные поля и селения, попадали в засады карфагенян и терпели поражение за поражением. Гней возвратился с остатками армии в Сицилию. Неудачный исход экспедиции не помешал, однако, убедиться в уязвимости карфагенских позиций на африканском континенте.

Неудачи диктатора Минуция в Италии воспринимались в Риме как полумеры, принятые сенатом: недостаточно было дано ему армии. Сенат решил произвести новый набор и создать многочисленную армию, какой еще не было: 8 легионов и соответственное им число союзных войск. Следовало подумать и о главнокомандующем. В Риме требовали от сената решительных действий, даже были слухи, что сенат умышленно затягивает войну замедленной тактикой Фабия.

По истечении срока диктатуры Фабия консулы Сервилий и Атилий вернулись к исполнению своих обязанностей. На консульских выборах на 216 год были избраны консулами Гай Теренций Варрон и Луций Эмилий Павел. Варрон выражал интересы плебса. От него ждали успешного и быстрого окончания войны. Ливий (XXII, 25, 18–26; ср.: Дион Касс., фр. 57, 23–25) пренебрежительно пишет о его происхождении из социальных низов, называет выскочкой и карьеристом. «Конец-лаплебея провожали преданные ему плебеи, толпа более внушительная, хотя и не было в ней людей с весом» (Лив., XXII, 40, 4). Аристократия выдвинула в консулы Эмилия Павла (Лив., XXII, 35, 3) — противника Варрона.

Легионы опять были разделены на две отдельные консульские армии, так как консулы придерживались противоположных мнений относительно ведения войны. Варрон был сторонником решительных военных действий, а его соперник — Эмилий Павел, как и Фабий, приверженец замедленных. Так четко выделились два направления ведения войны — наступательная стратегия: Фламиний — Минуций — Варрон (демократическая партийная группировка) и оборонительная: Фабий — Павел (консервативная группировка).

Горький опыт прошедших лет не убедил противоборствующие группировки в необходимости сгладить разногласия, объединиться. И вот в критический момент во главе армий встали представители враждующих группировок, придерживающиеся противоположных мнений о методах ведения войны и не имеющие единого плана борьбы с противником. Ливий (XXII, 39) отмечает, что примером вражды между консулами может служить речь Фабия Максима, обращенная к консулу Павлу перед выступлением последнего в поход. Он говорил, что Эмилий Павел ошибается, если думает, что ему предстоит бороться с Теренцием Варроном меньше, чем с Ганнибалом. С пунийцами Павлу придется сражаться только в строю, а с Варроном — повсюду и по всякому поводу. Очевидно, острая политическая борьба между патрициями и плебеями все более обострялась. Это и помогло Ганнибалу совершить опустошительный поход по Италии — силы римлян тратились на внутренние междоусобицы, их почти не оставалось на отражение внешней агрессии. Оценив обстановку, сенат окончательно отверг наконец фабианскую тактику ведения войны и решил приостановить наступательные походы Ганнибала. С этой целью в 216 году началась усиленная подготовка к решающему сражению.

Битва при Каннах — коренной перелом в ходе второй Пунической войны

После ряда принятых мер в римскую армию было набрано небывалое число людей: даже вольноотпущенников, имевших детей, привлекали к присяге. Часть воинов посадили на корабли, остальных направили на защиту города. Учитывая верность союзников Центральной Италии, сенат за их счет увеличил армию. Усилены были легионы: к каждому прибавлено по тысяче пехотинцев и по 100 всадников. Легион состоял теперь из 5 тыс. пеших воинов и 300 кавалеристов (Полиб., III, 106, 3; Лив., XXII, 36, 3). Готовясь к решающему сражению, сенат ввел в армии новую присягу. Ее основные требования сводились к клятве не покидать воинских рядов и не бежать с поля боя[71]. «Прежде этого никогда не делалось, — указывает Ливий (XXII, 38, 2), но массовое бегство воинов во время предыдущих битв вынудило римлян пойти на такой шаг»[72].

Усиленный набор увеличил армию вдвое: при Каннах римляне воевали восемью легионами, в которых насчитывалось 87 200 человек, из них более 6 тыс. всадников, по Полибию (III, 113, 5), и 7200, по Ливию (XXII, 36). Была организована армия, какой Рим никогда не посылал в бой. Этого, казалось, было достаточно, чтобы раздавить противника, вдвое меньше по численности: у Ганнибала насчитывалось лишь 40 тыс. пехотинцев и 10 тыс. конников (Полиб., III, 114, 5).

Тщательно подготовившись к битве, римские войска под командованием консулов Луция Эмилия Павла и Гая Теренция Варрона прибыли в Апулию к Каннам, занятым пунийцами. Расположившись основным лагерем на одном берегу реки Ауфид и небольшим, в 10 тыс. человек, — на другом, римляне ждали начала битвы[73]. В римской армии было правилом: ежедневно командование, т. е. решающий голос в военном совете, переходило от одного консула к другому. Накануне сражения при Каннах решающим голосом обладал Варрон.

2 августа 216 года легионы перешли реку Ауфид и выстроились в боевом порядке. Конница разместилась на флангах, пехота в центре. Левым флангом командовал Теренций Варрон, правым — Эмилий Павел, центром — Гней Сервилий Гемин, бывший консул (Полиб., III, 112, 1–5; 113, 1–5; Лив., XXII, 45)[74]. Варрон умышленно очень растянул фронт, чтобы замедлить продвижение вражеских войск. И хотя учитывалось превосходство пунической конницы, обойти и охватить фланги, по его мнению, было невозможно.

Напротив римской пехоты Ганнибал выстроил свою в форме полумесяца. В передней части центра были поставлены кельты и испанцы с собственным вооружением. Африканцы, вооруженные по-римски, расположились по бокам флангов. Тяжелая конница заняла позиции у реки, его командовал Гасдрубал, а со стороны равнины разместилась легкая нумидийская конница во главе с Махарбалом. Центр возглавил сам полководец, правой рукой у него был его брат Магон. Ганнибал обратился к воинам с речью: «С победой в этой битве вы тотчас станете господами всей Италии; одна эта битва положит конец нынешним трудам вашим, и вы будете обладателями всех богатств римлян, станете повелителями и владыками всей земли. Вот почему не нужно более слов — дела нужны…» (Полиб., III, 111, 9—10).

Сражение при Каннах в 216 г. до н. э.

Консул Эмилий Павел также обратился с речью к легионам, в которой подчеркнул: «… идите в битву с мыслью о том, что отечество борется… за самое свое существование… на вас покоятся все надежды его на спасение. Оправдайте эти надежды, докажите преданность отечеству, какая ему подобает, покажите всем народам, что прежние поражения произошли не от того, что римляне уступают будто бы карфагенянам в доблести, но от неопытности сражавшихся тогда воинов и от случайных обстоятельств» (Полиб., III, 109, 9—12).

Карфагенские воины были расположены удобнее, чем римские: они стояли к ветру и солнцу спиной, римлянам в лицо дул ветер и нес песок, слепили лучи солнца. Широкая равнина позволяла Ганнибалу еще раз показать преимущества своей конницы. Трезво оценив ситуацию, консул Эмилий Павел решил уклониться от боя, отойти с занятых позиций и увлечь за собой пунийцев. После этого на удобных для пехоты позициях дать сражение. Теренций Варрон, придерживавшийся мнения дать сражение на равнине при Каннах, уже выстроил армию. Конечно, разногласия консулов не могли не сказаться отрицательно на состоянии воинов.

Сражение начали легковооруженные воины[75]. Вначале успех сопутствовал римлянам, так как Ганнибал специально ослабил центр полумесяца и римская пехота смогла дать отпор встречным войскам галлов и иберов. Римляне воспрянули духом и, пренебрегая осторожностью, начали преследовать иберийско-галльскую пехоту, которая, медленно отступая, увлекла противника в центр своих войск. Затем стремительной атакой конницы с обоих флангов и с тыла пунийцы взяли в клещи часть римской конницы и почти всю пехоту. Раненый консул Павел прибыл в центр, надеясь еще спасти армию от разгрома. Легионы быстро перестроились и клином врезались в центр карфагенян. Но молниеносная атака африканской пехоты справа и слева остановила римлян. К этому времени тяжелая конница Гасдрубала разгромила фланг под командованием Павла и напала на левый фланг Варрона. Нумидийская конница рассеяла всадников Варрона и преследовала их. Гасдрубал по приказу Ганнибала в третий раз быстро перестроил тяжелую кавалерию, чтобы напасть с тыла на римскую пехоту. Этим ударом и был решен исход сражения. Бегство было исключено. Бой превратился в кровавую резню, жертвами которой стали римляне. Итак, тыловая атака карфагенской конницы была решающей на поле сражения при построении армии полумесяцем. «Как ни правильно то положение, — писал X. Дельбрюк, — что более слабой стороне не следует обходить неприятеля одновременно с двух сторон, ибо этим чрезмерно ослабляется центр, Ганнибал решился наперекор этому правилу окружить с 50 тысячами человек неприятельское войско в 70 тысяч и почти целиком уничтожил его в этом железном кольце»{211}.

Так кончилась битва римлян и карфагенян при Каннах, в которой и победители и побежденные отличились величайшей храбростью. «Никогда еще не происходило такого полного уничтожения целой армии», — отмечал Ф. Энгельс{212}. По Полибию (III, 117, 6), Ганнибал лишился 6 тыс. воинов, по сведениям Ливия (XXII, 52), — 8 тыс. Потери Рима были куда более многочисленными. Полибий называет такие цифры (III, 117, 3): погибло около 70 тыс. римлян и союзников, бежало около 3 тыс. Ливий дает другую статистику: 48 200 воинов убито (XXII, 49, 15), 19 300 взято в плен (XXII, 49, 13, 18; 50, 9, 19), 15 800 осталось в живых и спаслось бегством (XXII, 50, 11; 60, 19; 52, 4; 54, 1, 4). Европий (III, 10) пишет, что римляне потеряли 60 тыс. пехотинцев, 3,5 тыс. всадников и 350 представителей знати (сенаторов и лиц, занимавших ранее высшие должности). Орозий (IV, 16, 2), явно приуменьшив потери Рима, называет 44 тыс. убитых. Плутарх (Фаб., 6) предлагает свою версию: 50 тыс. убитых, 4 тыс. пленных и 10 тыс. плененных в обоих лагерях. Противоречия древних авторов объясняются тем, что они предвзято отнеслись к цифровому материалу источников. Так, Полибий определил 70 тыс. павших простым вычислением: от 87 200 (первоначальное количество воинов) он отнял 10 тыс. пленных и несколько тысяч спасенных и пропавших без вести. Мы же не можем признать достоверным число погибших, названное Полибием, по той причине, что из спасшихся воинов было образовано два полных римских легиона. Следовательно, кроме римлян должно было спастись примерно столько же союзников, так как каждый легион обязательно имел отряд союзников-италийцев, который численно был крупнее легиона. Ближе к истине данные Ливия. Ведь не вся римская конница была окружена, большая ее часть бежала. Полибий же утверждает, что конница полностью полегла на поле боя.

В сражении пали консул Эмилий Павел, бывший консул Гней Сервилий, две трети офицерского состава и 80 человек сенаторского сословия. Консул Теренций Варрон с 70 всадниками бежал в Венусию (Полиб., III, 115–116; Лив., XXII, 47–49; Ann., Ганниб., 17, 24; Фронт., II, 3, 7). Сюда же, спасшись бегством, прибыли остатки римских легионов. 2 тыс. воинов бежали в Канны. Римский гарнизон малого лагеря почти целиком был взят в плен. О масштабах римских потерь можно судить и по тому, что после Канн Ганнибал отправил в Карфаген три аттических медимна золотых колец, снятых только с убитых сенаторов и всадников (Лив., XXIII, 12; ср.: Дион Касс., фр. 27; Ороз., IV, 16, 5)[76]. Все воины, кому удалось бежать, были собраны в Канусии трибунами Аппием Клавдием и Публием Сципионом-сыном. Из них образовали два легиона и командование возложили на претора Марка Клавдия Марцелла, испытанного в войнах с галлами. Сенат и римский народ верили в этого храброго и опытного в военном деле командующего армией и видели в нем спасителя от надвигающейся опасности.

Каннской катастрофе римлян и небывалому успеху карфагенян способствовали полководческий талант Ганнибала и превосходство его конницы, на что обратил внимание Ф. Энгельс{213}, помноженные на поведение римских союзников. Из сообщений Ливия вытекает, что около 4 тыс. римских воинов пропали без вести[77]. Но такая масса людей не могла исчезнуть бесследно. Вполне допустимо, что «пропавшие» бежали к Ганнибалу, что, кстати, подтверждают события, развернувшиеся после Канн.

Вскоре известие о несчастье пришло в Рим. В городе не знали, что часть войска уцелела, жив один консул — Теренций Варрон и даже есть «надежда на сформирование армии, достойной носить название консульской; уже она, по-видимому, была в состоянии защититься от неприятеля, если не в открытом поле, то хотя бы за стенами города», — сообщает Ливий (XX, 54).

Ужас и смятение охватили столицу. Многие на улицах оплакивали своих близких «и с воплями ожидали, что они сами вот-вот будут взяты в плен, женщины с детьми молились в храмах…» (Ann., Ганниб., 27). Следовало срочно принять меры по укреплению безопасности Рима и успокоить общественное мнение в городе. С этой целью был созван сенат. «Все были того мнения, что, истребив римские войска, враг поспешит осадить Рим» (Лив., XXII, 55). Сами сенаторы взяли на себя обязанность восстановить порядок в городе, положить конец смятению и страху. Даже траур был ограничен 30-дневным сроком. Не замедлили также послать в Дельфы посла Квинта Фабия Пиктора спросить оракула, что делать дальше и какие жертвы приносить богам. В Риме были умерщвлены две весталки, уличенные в нарушении обета целомудрия, зарыты живыми в землю галл и галльская женщина, грек и гречанка (Лив., XXII, 57). «Таким образом, боги были, по общему мнению, умилостивлены достаточно» (там же). Для защиты города направили полторы тысячи мужчин, набранных для флота.

Сенат назначил диктатором Марка Юния, а начальником конницы Тиберия Семпрония (там же). Были изданы декреты о срочном призыве в армию.

Реакция на Каннскую катастрофу в окрестных странах была в пользу Ганнибала. Союз и дружбу с Карфагеном сразу предложили Македония и Сиракузы, нейтральным остался Египет.

Вскоре Рим постигло новое несчастье. В конце 216 года в Галлии погибли два легиона вместе с консулом Постумием. Устроив засаду в лесистой местности и подпилив деревья, галлы уничтожили 25 тыс. римских воинов (Лив., XXIII, 24, 8). Большие потери в живой силе заставили Рим принять срочные меры, чтобы пополнить ряды армии. Из-за трудностей в решении этой задачи он временно отказался от войны с Галлией, не ослабляя в то же время военных действий в Испании (Лив., XXIII, 25, 4—11).

Римский сенат, анализируя поражение при Каннах, строго наказал воинов-союзников и воинов — римских граждан, оставшихся в живых. За недостойное поведение на поле боя и те и другие были отправлены до окончания войны в штрафные легионы в Сицилию (Лив., XXIV, 18; XXV, 5–7; XXVI, 1; Фронт., IV, 1,25). Прощение получили только офицеры. Воинов-пленников из римских граждан сенат попросту отказался выкупать, ибо «причина их постыдного рабства заключается в их страхе и малодушии» (Полиб., VI, 58, 2; Лив., XXII, 60, 21; Ann., Ганниб., 28). Они ждали рассвета, когда можно было уйти от врага, а утром сдались в плен (Лив., XXV, 22, 3). В сенате решили: лучше призвать в армию рабов, чем выкупать пленников (Лив., XXII, 57, 11). По этому поводу Ф. Энгельс заметил, что «роды объединялись для выкупа своих пленных сородичей; сенат запретил им это»{214}. Но не только сдача в плен повлекла столь печальные для воинов последствия, а то, что сенаторы преследовали прежде всего тактические цели: не дать Ганнибалу возможность пополнить казну и поднять дисциплину в римской армии. Были и глубокие политические мотивы: после Канн сенат хотел показать всем италийцам, что не желает вести переговоры с Ганнибалом, ибо уверен в победоносном для Рима исходе войны. Впрочем, и без того римская верхушка всегда сдержанно относилась к выкупу пленных. Ливий (XXII, 59; 61) сообщает, к примеру, что «ни у одного государства пленные не ценились ниже, чем у нашего». Рим «уже с древних времен не потворствовал пленным».

Разгромленный наголову Варрон собрал остатки войска и направился в Рим. Он был виновен в этом поражении, но за поражением, каким жестоким оно ни было, видел грядущую победу. За его веру в спасение отечества сенаторы проявили к нему великодушие, благосклонно встретили его в Риме и даже публично благодарили. Да и могли ли они поступить иначе, если сами были причастны к поражению? Цель пышной встречи Варрона — сгладить обострившиеся противоречия между плебсом и нобилитетом. Характерно, что впоследствии Варрон занимал важные должности, находившиеся исключительно в ведении сената. А пока консульскую власть Варрона продлили на три года (214–212).

Канны обеспечили карфагенскому полководцу всемирно известную славу. Но они же для него стали «пирровой победой»: принесли славу и никаких выгод. Его расчет на поддержку со стороны римских союзников не оправдался. Канны не сломили сопротивление Рима, исход войны еще трудно было предсказать. Да, карфагеняне нанесли римлянам ряд тяжелых поражений, но Рим располагал практически неистощимыми людскими резервами и потому всегда мог иметь численный перевес в армии, а это кое-что значило. Бремя же войны, которую вел Ганнибал в Италии в интересах Карфагена, всей тяжестью ложилось на его италийских союзников и тем самым отталкивало их.

Пунийцы уничтожили при Каннах римскую армию, но это не привело их к окончательной победе. Ганнибал отказался идти на Рим, как советовали ему друзья и соратники. Ставшие крылатыми слова начальника карфагенской конницы Махарбала «Ганнибал, ты умеешь побеждать, но пользоваться победой не умеешь»[78], казалось бы, лишний раз подтверждают, что выгоды из своих побед карфагенский полководец извлекать действительно не мог. Подобные обвинения предъявляли ему и другие, но вряд ли они были обоснованными. Махарбал же исходил из личных претензий к полководцу, рожденных непринятием его, начальника конницы, плана военных действий. Между тем план этот, считают многие исследователи, был отвергнут обоснованно как нереальный{215}. Однако И. Ш. Кораблев придерживается противоположного мнения: «Операция, которую он, [Махарбал] предлагал, могла стать успешной только в одном случае — если не давала врагу опомниться от понесенного страшного поражения»{216}.

Ганнибал сознавал, что идти на Рим ослабленной армией, не имевшей поддержки из Карфагена, слишком рискованно. Карфагенский сенат в свою очередь не поддерживал своего полководца ни деньгами, ни флотом, ни воинами, боясь усиления его власти. Так эгоистические цели враждебной Баркидам партийной группировки помешали использовать победу при Каннах. И если в Риме изо дня в день ждали появления Ганнибала, то сам он не спешил очутиться у городских ворот, твердо решив восстановить сначала против Рима всех союзников, оставить римлян совершенно одинокими в борьбе с ним, — только тогда можно было победить хорошо укрепленный город с сильным гарнизоном, тем более что значительная часть Италии была настроена против Ганнибала. Одним словом, осторожность диктовалась обстановкой и была вполне обоснованной: неудачный штурм города свел бы на нет результаты всех побед и помешал бы разрушению римско-италийского союза и сокрушению Рима. Но тактически верный расчет Ганнибала оказался палкой о двух концах. После Канн римлянам понадобилось, естественно, время для восстановления сил. Медлительность пунийцев обеспечила их этим временем, чем и спасла Рим, предоставив ему возможность создать боеспособную армию и развернуть наступление.

За первые годы войны (до битвы при Каннах) римляне потеряли свыше 200 тыс. человек убитыми и 50 тыс. пленными из числа своих граждан и союзников (Лив., XXIII, 11)[79]. На большие потери было обращено внимание сената. Сенатор Спурий Карвилий выступил с предложением: чтобы пополнить сенат и достичь тесного единства латинского и римского населения, следует по усмотрению сенаторов предоставить права гражданства двум латинянам из каждого племени, избрав их одновременно в сенаторы на место погибших (Лив., XXIII, 22, 4–5). Но идея Карвилия была встречена в штыки, по всей курии зазвучали негодующие голоса. Чтобы не обозлить союзников, вопрос был закрыт, но сама постановка его свидетельствует о том, что классовые противоречия в ходе войны обострились не только внутри италийских общин, но и между италийцами и римлянами.

Сенат обратился к союзникам с просьбой о помощи и сам в свою очередь призвал к оружию всех мужчин, даже юношей, не достигших призывного возраста. Из молодежи было сформировано четыре легиона и кавалерия из тысячи всадников (Лив., XXII, 57, 9). И все же призванными не смогли укомплектовать все легионы. Государство издало эдикт об освобождении 6 тыс. должников и уголовников, пожелавших служить в армии, выкупило у частных лиц и вооружило 8 тыс. рабов. Казалось, воинов уже было достаточно (Лив., XXIII, 14, 3–4; Зон., IX, 2). Едва ли рабы-вольноотпущенники составляли отдельные легионы или войско, как пишет Ливий (XXIII, 32, 1), скорее всего, они были включены в состав нескольких легионов. Так, по крайней мере, считает А. Клотц{217}, и, по-видимому, он прав.

В римской армии сражалось много вольноотпущенников. Забегая вперед, отметим, что, по словам Флора (I, 22, 6, 30), в битве под Нолой (214 год) армия Марцелла победой была обязана рабам, которыми командовал Гракх. Воины, набранные из рабов, помогли впоследствии ему взять важный город в Самнии Беневент, жители которого радушно встретили победителей. За это удачное сражение консул Тиберий Семпроний Гракх даровал от имени народа свободу и гражданские права воинам из числа набранных на военную службу рабов (Лив., XXIV, 14–18). Став гражданами, бывшие рабы пировали в шапках или с белыми повязками на голове (знак достижения прав гражданства).

Между прочим, рабы служили в римской армии не только после Каннского сражения, но и до него. Есть на этот счет любопытное свидетельство. Захватив большую группу пленных при Каннах, Ганнибал предложил римлянам выкупить их, назначив определенную сумму: «За всадника 500 денариев, за пехотинца 300, а за раба 100» (Лив., XXII, 58, 4). Следовательно, рабы участвовали в Каннском сражении. Они служили в обозе и денщиками.

Ливий (XXIII, 35, 5–8) сообщает, что добровольцы из рабов, призванные в армию, находились на таком же положении, как и остальные воины. Консул заботился о том, чтобы никому из воинов не ставилось в упрек его прошлое — это могло внести раздор в ряды войска. Действовал принцип равенства: служилый воин равен в правах новобранцу, бывший раб — свободному. Всем им римский народ даровал свое оружие и знамена. Хотя эти принципы и соблюдались вождями со всей точностью, полного равенства в армии достичь не удалось. Достаточно вспомнить, что каждый воин имел оружие в зависимости от своего имущественного положения в обществе, а самым строгим наказанием для легионера было его разжалование и перевод в ряды легковооруженных.

Де Санктис, игнорируя тот бесспорный факт, что численность римских граждан после первых лет войны уменьшилась, пытается доказать, будто призыв в армию рабов-добровольцев был вызван не недостатком мужчин-воинов, а нежеланием правительства призывать в армию римских граждан и союзников{218}. Но это противоречит источникам. У Ливия (XXII, 57, 11) четко сказано: «Недостаток свободных граждан и необходимость заставили иначе произвести небывалый набор…»[80] Признает недостаток римских граждан и союзников при новых наборах в армию и X. Дельбрюк. О привлечении рабов к военной службе он пишет: «К тому крайнему средству, конечно, не прибегли бы, если бы еще был слой граждан, которых можно было бы мобилизовать»{219}.

Свидетельством уменьшения числа римских граждан служат и цензовые списки, содержащиеся в истории Ливия и Полибия. Так, довоенный ценз 231/230 года указывает цифру 270 213 — столько тогда насчитывалось римских граждан. А вот сохранившиеся данные ценза 210/209 года: 137 108 (Лив., Сод., XX; XXVII, 36, 6–7). Уменьшение численности населения на 133 105 человек только римских граждан вполне реально, если учесть, что минуло десять лет войны. Тем не менее без споров не обошлось. К. Белох вместо 137 108 пишет — 237 108, т. е. вдвое увеличивает первую цифру, ибо число 137 108 свидетельствует о сокращении боеспособных римских граждан наполовину по сравнению с довоенными цензами, что, по его мнению, нереально{220}. А. Тойнби считает, что данные ценза 210/209 года достоверны и обосновывает это тяжелыми поражениями римлян при Тицине, Требии, Тразименском озере и Каннах{221}. В последующих сражениях были разбиты еще две армии: Тиберия Гракха (212 год в Луканин) и Фульвия (210 год при Гердонии в Апулии). Армии обоих Сципионов погибли в Испании (Лив., XXV, 20–21; 35, 36; XXVII, 1). Добавим еще ряд мелких стычек, в которых пало немало римлян. Число 137 108 наиболее достоверно и потому, что следующий ценз 204/203 года определил численность римских граждан в 214 тыс. человек (Лив., XXIX, 37, 5–6; Вал. Макс., И, 9, 6; Дион Касс., фр. 57, 70–71). Исправление же дошедшего до нас числа 137 108 на 237 108 превышает даже данные ценза 204/203 года на 21 108 человек, а это нереально. Следует учесть и то, что армия всякий раз и в полном составе учитывалась в цензовых списках (Лив., XXIX, 37, 5){222}.

Увеличивая армию и комплектуя новые легионы молодежью, не достигшей призывного возраста, рабами и заключенными, римский (сенат решил, по-видимому, окончательно ликвидировать те ощутимые потери воинов, которые римляне несли в битвах до Канн и при Каннах. Снизить имущественный ценз при наборе в армию и призвать в состав пехоты многочисленный шестой разряд плебеев, отстраненный от воинской службы, — вот тот путь, которым пошел Рим для достижения поставленной цели. Римский писатель Авл Геллий (XVI, 10, 13) подтверждает, что плебеев шестого разряда брали не только в матросы, но и в сухопутные войска. «В трудные для государства времена, когда ощущался недостаток боеспособной молодежи, они [плебеи] призывались к военной службе в собранных наспех отрядах и получали вооружение на казенный счет». Правда, у Полибия мы не находим примеров набора по сниженному имущественному цензу, но это, возможно, потому, что его книги, освещающие события после битвы при Каннах, утеряны. Однако он (VI, 19, 2–3) также говорит, что граждане, «имущественный ценз которых ниже четырехсот драхм: эти последние оставляются для службы во флоте. Впрочем эти граждане, если обстоятельства к тому вынуждают, обязаны совершить двадцать годичных походов в пехоте».

В отечественной историографии снижение имущественного ценза и призыв в сухопутную армию плебеев самого низкого разряда аргументировались неоднократно и веско. Так, Н. С. Голицын обратил внимание на то, что римские граждане шестого разряда освобождались от службы в армии. Но во время второй Пунической войны, когда набиралось до 20 и более легионов, снимались некоторые ограничения и устанавливался наименьший имущественный ценз в 6 тыс. ассов{223}.

А. А. Строков один из первых советских ученых назвал граждан, не включенных в пять разрядов, пролетариями. Они не призывались на военную службу, а если же ввиду особой опасности и привлекались в ополчение, то содержались за счет государства{224}. «Римскую армию омолодил римский пролетарий, — так оценивает это новшество Ф. М. Нечай. — Последнее не замедлило положительно сказаться на дальнейшем развитии военных событий в борьбе Рима с Карфагеном, а также и на Востоке по окончании второй Пунической войны»{225}. О снижении имущественного ценза упоминает Л. А. Ельницкий, но эта мысль не получила в его исследованиях дальнейшего развития. Он отмечает, что в трудное время Риму не хватало солдат и приходилось прибегать к мобилизации неполноправных и малопригодных в военном отношении контингентов, тогда как в нормальных условиях безземельные и неимущие граждане не должны были призываться в ряды войска{226}. С. Л. Утченко, говоря о снижении имущественного ценза в сложных условиях формирования армии, указывает, что такая политика «была далеко не нова. Так, снижение ценза с 11 тыс. ассов (Лив., I, 43, 8; Дион. Гал., 4, 6; ср.: Полиб., VI, 19) Смит датирует довольно осторожно II в., тогда как Габба определенно относит его ко времени II Пунической войны»{227}.

Снижение минимального имущественного ценза при призыве в армию после Канн признается также буржуазной историографией{228}.

В результате целенаправленной политики снижения имущественного ценза Рим в определенные периоды своей истории имел неиссякаемые людские резервы. 17 легионов до битвы при Каннах и 25 после нее в 212 году — таковы огромные возможности нового политического курса[81]. Пополняясь плебеями шестого разряда, армия улучшила и свой качественный состав. Это благоприятно сказалось на ходе военных действий в последующие годы: в битвах под Нолой, Беневентом, Капуей и Салапией римляне уверенно победили Ганнибала (Лив., XXIII, 16; XXIV, 14–18; XXVI, 16, 38, 14). Изменив социальный состав армии и сформировав 16 новых легионов[82] (не следует думать, что все они из плебеев шестого разряда), Рим надежно защищал Италию.

Однако римско-италийский союз, выдержав мощные удары начального периода войны, стал расшатываться, и хотя полного распада не произошло, верность союзников поколебалась. К карфагенянам, пишет Ливий (XXII, 61, 11–12; см. также: Полиб., III, 118, 2–4; Евтроп., III, 11; Ороз., IV, 16, 10), «отпали следующие народы: ателланы, калатины, гирпины, часть апулийцев, самниты, кроме центров, все бруттии, луканы, кроме этих, узентины и почти вся приморская область греков — тарентинцы, метапонцы, кротонцы, локры и все предальпийские галлы». Список Ливия неполон: в нем не хватает частично отошедших от Рима на втором этапе войны общин этрусков, умбров, кампанцев (Лив., XXIII, 2; 4; 7; XXVII, 21, 6–7; XXVIII, 10; XXIX, 36, 10). Дело тут не только в победе Ганнибала. Прочность союза была нарушена самими отношениями Рима с италийцами. Канны стали лишь поводом к тому, что свершилось. Иными словами, не так страшны были для римлян Канны, уничтожившие их армию, как события, развернувшиеся несколько позже. Переходя на сторону Ганнибала, общины италийцев надеялись избавиться от римского порабощения, но попадали в зависимость от карфагенян и вынуждены были обеспечивать пуническую армию всем необходимым. Социально-политическая борьба в таких общинах обострялась, так как часть населения не желала ни союза с Римом, ни союза с пунийцами. Примкнув к Ганнибалу, италийцы изменили Риму, но в любое время могли изменить и ему.

После битвы при Каннах Ганнибал с армией держал путь в Самний — центр римской оппозиции. Его надежды оправдались. Взятие города Компсы — центральный эпизод перехода к Ганнибалу самнитских общин. Мы говорили о тяготении к нему италийского плебса, но часто к пунийцу переходила и знать. Иногда эти переходы вызывались борьбой родовых партийных группировок. Так, знатный компсский гражданин Статий Требий знал Ганнибала и обещал передать ему город, но его преследовала группировка рода Мопсиев. С приближением полководца сторонники Мопсиев ушли из Компсы. Жители впустили карфагенский гарнизон и сдались без боя (Лив., XXIII, 1, 3). Из Компсы Ганнибал отправил брата Магона в глубь Самния, чтобы он всех самнитов приобщил к союзу с Карфагеном (Лив., XXIII, 1, 4). Добровольная сдача городов и переход самнитских общин к пунийцам — свидетельство избавления от римского господства (Лив., XXIII, 39, 6). Сам же полководец направился в Кампанию к Неаполю — важному портовому городу, намереваясь установить связь с Карфагеном. Эта попытка не удалась. Совместно с римлянами неаполитанцы отстояли свой город, и он оставался верным Риму на протяжении всей войны, оказывая посильную помощь. Верность эта была обусловлена всем ходом развития дружественных отношений Неаполя и Рима. Господствовавшая в Неаполе еще с 20-х годов IV века проримская аристократическая партийная группировка настойчиво поддерживала Рим. Тем не менее с приближением Ганнибала классовая борьба в городе продолжала обостряться. И все же пунический полководец не решился осаждать Неаполь (Лив., XXIII, 1, 10; ср.: Зон., IX, 2).

Преданность Неаполя Риму заставила Ганнибала направиться к врагу и соседу Неаполя — Капуе. От исхода битвы за Капую (столица Кампании, второй по значению город Римского государства) зависело, на чью сторону перейдут те общины, жители которых колебались в выборе союзника. Если город займет Ганнибал — уверенное в его силе население примкнет к нему. Останется Капуя у римлян — под их власть вернутся даже те общины, которые уже перешли на сторону карфагенян, а оставшиеся верными союзники станут еще более надежными. Все это хорошо понимали и в Карфагене, и в Риме.

Ганнибал спешил к Капуе. В тот конкретный момент исход войны зависел не столько от успешного сражения, сколько от поведения римских союзников — италийцев. Вопрос о союзниках стал коренным для всей второй Пунической войны.

С приближением карфагенян в Капуе обострилась внутриполитическая борьба. Влиятельная аристократическая группировка, тесно связанная с Римом, противилась переходу к Ганнибалу. В силу давно установленного права заключать брачные союзы с римлянами многие знатные и влиятельные семьи Капуи породнились с ними (Лив., XXIII, 4;. XXVI, 33). Кроме того, горожане служили в римской армии, и, естественно, 300 знатных их всадников, направленных Римом для защиты сицилийских городов (Лив., XXIII, 7, 2), были тормозом для перехода населения к Ганнибалу. Но как все это ни сдерживало прокарфагенские настроения, плебеи здесь имели большее, чем в Риме, влияние. Некто «Пакувий Калавий подчинил себе и плебеям сенат», — сообщает Ливий (XXIII, 2, 7), — и заявил, что они желают освободить общину от сенаторов, убив их, и затем передать ее Ганнибалу. Этот зловещий замысел капуанцев Ливий (XXIII, 2, 1) объясняет «своеволием плебеев, которые неумеренно пользовались свободой». Из его же сообщения можно сделать вывод, что плебеи-капуаицы предварительно договорились с Ганнибалом о возвращении им земли, некогда отнятой римлянами. Дальше античный историк (XXIII, 4, 6) рассуждает следующим образом: в капуанском сенате стали обсуждаться все дела совершенно так, как если бы там было собрание плебеев, а после сражения при Каннах отчетливо проявилось еще и пренебрежение к римской власти. Плебейская партийная группировка продолжала стоять на стороне Ганнибала. Он в свою очередь арестовал и отправил в Карфаген вождя аристократической группировки Деция Магия, упорно отстаивавшего союз с Римом (Лив., XXIII, 10). Но это был просчет карфагенского полководца.

Отходя от Рима и заключая союз с Ганнибалом, капуанцы стремились освободиться и от римской, и от карфагенской власти. Они полагали, что пунийские чиновники не должны обладать юридическим правом подчинять себе горожан, принуждать их нести военную или иную службу. Капуе следует жить по своим законам и со своими должностными лидами. Более того, Ганнибал обязан выдать им по их выбору 300 римских пленников для обмена на всадников, служивших в Сицилии (Лив., XXIII, 7, 1–2). Ливий (XXIII, 6, 1–2) замечает, что капуанцы поставили себе цель не только возвратить земли, отнятые у них когда-то римлянами, но и установить господство в Италии. Вступая в союз с Ганнибалом, они надеялись, что с его уходом в Африку власть на Апеннинском полуострове будет принадлежать Капуе, а не Риму. Свой союз с карфагенским полководцем жители Капуи закрепили тем, что задушили в городской бане всех римских граждан, находившихся в то время в городе (Лив., XXIII, 7, 3).

Ганнибал дал Капуе свободу. Потеря этого города была особенно тяжелым ударом для Рима, так как он в дальнейшем лишался капуанских воинов[83]. Своим переходом к Ганнибалу Капуя увлекла соседние города — Ателлу, Калацию, ряд других общин (Полиб., VII, 1, 4). Но Ганнибал не получил от капуанцев ни подкрепления для своей армии, ни материальной помощи.

Капуя, италийские союзники и греки, принимавшие сторону Ганнибала, оговаривали условия, на которых они переходят к нему. Так, позже перешедшие тарентин-цы-греки потребовали, чтобы их не облагали данью, сохранили их законы, имущество и свободу, избавили от постоев карфагенских гарнизонов (Полиб., VIII, 27, 2; Лив., XXIV, 8). Луканцы также вступали в союз с Ганнибалом с расчетом на полную свободу и собственное законодательство (Лив., XXV, 16, 7). Равноправный характер нового союза в противовес старому, с Римом, независимость, свобода от всех повинностей и налогов, сохранение своих земель были главными и общими требованиями большей части римских союзников, перешедших к Ганнибалу. Их массовый отход от Рима объясняется именно тем, что удовлетворить свои требования они могли, только воспользовавшись помощью Ганнибала. И все же неверно было бы утверждать, что италийские общины в одинаковой мере стремились к измене римлянам. В первую очередь отходили от них те италийцы, которые чувствовали наибольшее угнетение, причем в каждом случае этот процесс сопровождался острой классовой борьбой, особенно внутри тех общин, которые уже пережили социальную дифференциацию.

Итак, неравное положение в системе римско-италийского союза, социальная дифференциация прежде всего определили поведение отдельных общин и различных социальных группировок внутри них. Возлагая все надежды на создание антиримской коалиции центральных, южноиталийских и греческих городов во главе с Капуей, Ганнибал просчитался в своих планах па полный распад римско-италийского союза. Да, после Канн Капуя и несколько городов Центральной и Южной Италии отпали от Рима и вошли в состав антиримской коалиции, образованной Ганнибалом. Капуанская федерация обрела жизнь, была даже выпущена особая монета пунического образца весом в три грамма, обязательная для всей федерации. Однако новорожденная коалиция просуществовала недолго — события развивались вопреки желаниям и планам карфагенян.

Капуя вынуждена была подчиниться власти карфагенян, но в целом Кампания и соседний с ней Лаций оставались на стороне Рима. Кроме Капуи Ганнибал владел только немногими незначительными городами в Кампании. Верность Риму продемонстрировали города Кумы и Гамы, несмотря на то, что капуанцы пытались подчинить эти города себе и настойчиво подстрекали их отойти от римлян (Лив., XXIII, 35; 36). Претор Марк Клавдий Марцелл с легионами поддерживал верные Риму города и направился к Ноле. В этом городе долгое время враждовали проримская и прокарфагенская группировки. Близость Ганнибала вызвала волнения ноланских плебеев, которые уже давно были не расположены к римлянам и выступали против своего сената. Ливий (XXIII, 14, 7) сообщает, что «сенаторы, и в особенности знатнейшие из них, упорно оставались верными римскому союзу, народ оке по обыкновению чрезвычайно склонен к переговорам и потому всецело предан Ганнибалу». Тайно от народа сенаторы направили послов к Марцеллу, находившемуся в Касилине, и уведомили его о положении дел в Ноле. Плебеи, тоже тайно, вынашивали планы избиения знати и передачи города карфагенскому полководцу. В конце концов верх одержала проримская группировка (Лив., XXIII, 16). В битве за Нолу (216 год) римляне впервые за все годы войны одержали победу. О ее значении можно судить по рассуждениям Ливия (XXIII, 16, 16): «В этот день совершен был великий и, пожалуй, величайший подвиг в этой войне: ибо не понести поражения от Ганнибала было в то время для. победителей труднее, нежели потом победить его». Не так важен был материальный ущерб, нанесенный врагу, как моральное влияние поражения Ганнибала. Победа после многих тяжелых поражений подняла боевой дух римлян.

Монеты Капуанской федерации.

Не овладев Полой и Тарентом, Ганнибал направился к Нуцерии, отказавшейся примкнуть к нему (Лив., XXIII, 15; Ann., Ганниб., 49). Он осадил город и взял его штурмом. Жители разбежались по городам Кампании, Нуцерия была разграблена и сожжена. Затем Ганнибал успешно штурмовал Ацерры (Лив., XXIII, 17, 1–7; Ann., Ганниб., 63; Дион Касс., 34). Любопытно, что в обоих городах (Нуцерия и Ацерры) упорное сопротивление завоевателям оказала не только аристократия, но и все жители. Разграбив Ацерры, карфагеняне двинулись к Касилину. Не взяв город штурмом, Ганнибал начал осаду одним гарнизоном. Остальная его армия ушла на зимние квартиры в Капую (216/215 год). За самоотверженную защиту Касилина, которую возглавил начальник конницы Тиберий Семпроний (диктатор Юний уехал в Рим), римский сенат выдал воинам-пренестинцам двойное жалованье и на пять лет освободил их от военной службы. Однако от предложенных прав на римское гражданство воины отказались (Лив., XXIII, 20). Описывая доблесть защитников Касилина, Страбон (V, 4, 10) поясняет: «540 осажденных пренестинцев так долго оказывали сопротивление Ганнибалу на вершине его славы, что из-за голода медимн[84] [хлеба] продавали за 200 драхм, и продавец умер от голода, а покупатель остался в живых. Когда Ганнибал увидел, что они сеют репу близ стен, то не без основания удивился их упорству, так как они надеялись выдержать осаду до тех пор, пока репа не вырастет». Не взяв Касилин силой, Ганнибал пошел на переговоры, в результате которых, получив за каждого жителя семь унций золота, разрешил осажденным покинуть город.

Взятие Касилина открывало карфагенянам путь к новым успехам на юге Италии, но Ганнибалу необходима была помощь. Посланный в Карфаген его брат Магон доложил сенату о достигнутых победах (Лив., XXIII, 11, 7—13, 8). Антибаркидская группировка назвала их «бесплодными»: ведь «победитель» требовал воинов, продовольствия и денег. И все же карфагенский совет постановил выделить в помощь Ганнибалу 4 тыс. нумидийских всадников, 40 слонов и деньги. Помимо этого для вербовки наемников в пуническую армию в Испанию был послан агент из совета.

Ганнибал томительно ждал подкреплений, но в Карфагене не спешили выполнить принятые решения. Не мог рассчитывать полководец и на помощь из Испании, так как там успешно вели военные действия братья Публий и Гней Сципионы. В битве у реки Ибер в 216 году они нанесли непоправимый урон пунической армии, подготовленной для отправки в Италию. По свидетельству Евтропия (III, 11), брат Ганнибала Гасдрубал потерял в этом сражении 25 тыс. убитыми и 10 тыс. пленными. Карфагенская пехота была перебита и разогнана, слоны и конница обращены в бегство. Ганнибалу оставалось надеяться только на себя и на своих ветеранов.

Неблагоприятно складывалась для него и обстановка в Кампании. Поражение под Нолой убедило Ганнибала в том, что Канны не только не приблизили окончательную победу, но даже ухудшили его положение. Мы не можем поверить объяснению Ливия (XXIII, 45, 2–4), что карфагенские воины «обессилели от кампанской роскоши: их доконало вино, развратные оюенщины и вообще распутный образ жизни… Капуя для Ганнибала обратилась в Канны: там погибли военная доблесть, дисциплина, слава прошлого и надежда на будущее». Страбон (V, 4, 13) также заявляет, что на зимних квартирах в Капуе воины Ганнибала «настолько изнежились сладострастными удовольствиями, что Ганнибал заявил, что хотя он и победил, но подвергается опасности попасть в руки врагов, так как воины вернулись к нему не мужчинами, а женщинами»[85]. «Победивший мечом был побежден пороками» — так оценил состояние пунической армии Луций Анней Сенека (Луц., 51, 4).

Изнурительная война продолжалась, и конца ее не было видно. Сильные резервы римлян в Сицилии оставались постоянной угрозой не только для оккупированной Южной Италии, но и для Северной Африки. Так, римский флот под командованием претора Сицилии Тита Отацилия вышел из Лилибея и опустошил пунические берега Африки. После Канн Карфаген вообще не был гарантирован от римской агрессии. К тому же Рим убедительно продемонстрировал быстроту возрождения своих сил. На обратном пути из Африки римский флот рассеял возвращавшуюся в Карфаген из Сардинии эскадру и захватил семь кораблей (Лив., XXIII, 41, 8–9). В Сардинии в это время широко развернулись антиримские выступления, и карфагенское правительство, надеясь отвоевать остров, послало помощь восставшим: армию во главе с Гасдрубалом Плешивым (Лив., XXIII, 32, 7—12; 41). Но римская армия под командованием Манлия Торквата успела полностью уничтожить карфагенские гарнизоны вместе с командным составом. Так силой оружия Рим восстановил свое господство в Сардинии и пресек оказание обещанной Ганнибалу помощи из Карфагена.

Пуническая армия между тем продвигалась по югу Апеннинского полуострова. Многие города были захвачены или принуждены к заключению союза. Жертвой стала Петелия. Ливий (XXIII, 20) пишет, что это «единственный народ бруттиев, устоявший в верности Римскому союзу, был предметом постоянных нападений не только карфагенян… но и своих земляков бруттиев». Вместе с карфагенянами город осаждали и их союзники бруттии. Из города были посланы в Рим послы с просьбой о помощи. Но он поневоле вынужден был отказать. Послам петелин сенат посоветовал возвратиться домой и «самим позаботиться о себе» (Лив., XXIII, 20, 5; Полиб., VII, 1, 3; Ann., Ганниб., 29; 57). Петелины были легко покорены Ганнибалом уже потому, что голод заставил их прекратить сопротивление. Только 800 человек спаслись бегством. Римляне лишились последнего опорного пункта в Бруттии.

Взяв еще несколько мелких городов и Консентию (Лив., XXIII, 30, 5–6), карфагеняне направились к греческому городу Кротон и осадили его совместно с бруттиями, которые набрали для этого самостоятельную армию из молодежи. Классовые разногласия в Кротоне привели к тому, что его пришлось сдать врагу. Плебеи впустили бруттиев и с их помощью завладели городом. Только кремль оставался в руках оптиматов (сторонники Рима).

Изменил Риму и греческий город Локры. Его жители позволили римскому гарнизону свободно уйти. Как и ка-пуанцы, локрийцы заключили договор с Ганнибалом на равных условиях: им предоставили право жить свободно, по своим законам, город оставался открытым для карфагенян, гавань — во власти локрийцев. Основу союза составляла взаимопомощь в мирное и военное время (Лив., XXIII, 30, 8; XXIV, 1, 13).

Так закончился 216 год, третий год войны, в котором армия Марцелла, стоявшая в Ноле, так опустошила земли своих врагов гирпинов и самнитов, что послы этих племен к Ганнибалу напомнили ему, что за этот год они «столько пострадали от опустошения, как будто победителем при Каннах был не Ганнибал, а Марцелл» (Лив. XXIII, 42).

В 215 году в должность консула вступили Тиберий Семпроний Гракх и Марк Клавдий Марцелл. Ливий (XXIII, 30) отмечает, что «Марцелла народ оставил своим определением в должности консула за то, что он один из всех римских полководцев с успехом сражался в Италии против неприятеля». Война со стороны римлян приняла наступательный характер. Задача всех трех армий, во главе которых стояли Марк Марцелл, начальник конницы Тиберий Семпроний Гракх и проконсул, престарелый Квинт Фабий Максим, — окружить Капую и Ганнибала. Основным театром военных действий оставалась Южная Италия.

Ганнибал через Кампанию двинул армию в Апулию, к городу Арпы. Цель похода — воспрепятствовать успехам римлян и защитить гирпинов и самнитов. Вслед за пунийцами к Арпам шел со своей армией Гракх, а две армии во главе с Марцеллом и Фабием Максимом готовились к нападению на Капую. Римляне одержали несколько побед в небольших сражениях и возвратили некоторые города. Внезапно Ганнибал напал на армию Марцелла под стенами Нолы, успех все же был на стороне римлян. Пунийцам был нанесен сокрушительный удар (Лив., XXIII, 41–46). Не помогли Ганнибалу прибывшие из Карфагена воины, слоны и продовольствие. Его войско потеряло 5 тыс. убитыми, 600 человек было взято в плен, погибло 4 слона и 2 попали в руки римлян. Один отряд из 272 воинов перешел к римлянам. Ганнибал отныне не мог полагаться на своих воинов — они потеряли уверенность в конечной победе. Вторая победа под Нолой (215 год) имела в то время колоссальное значение для римлян: она воскресила надежду на победу над Ганнибалом (Лив., XXIII, 41–46; Ороз., IV, 16, 12)[86].

Поход Ганнибала в Апулию к Арпам и его здесь зимовка (215/214 год — Лив., XXIII, 46) не увенчались успехом, хотя несколько городов и Арпы перешли на его сторону. Однако контрнаступления римлян сковывали противника, и апулийцы не могли поддержать Ганнибала. Жители Апулии не дорожили союзом с Римом, так как римляне, отняв у них земли, образовали на них несколько колоний[87]. Так, Венусия была заселена 20 тыс. колонистов, наделенных латинским гражданством. Вместе с семьями здесь насчитывалось 80— 100 тыс. человек (Лив., XXVII, 10; Велл. Пат., 1, 14), связанных с Римом как семейными, так и экономическими узами. Не удивительно, что в Венусии остаткам римского войска, бежавшего из-под Канн, была оказана поддержка.

Ганнибал не смог закрепить свое господство в Апулии и вынужден был вести оборонительную войну, уведя войска в Кампанию к Путеолам (Лив., XXIV, 12, 1–2). В Арпах были оставлены воины-иберы и нумидийцы.

Пуническая армия находилась в крайне тяжелом положении, численность ее все уменьшалась. Время работало на римлян. Затруднения Ганнибала привлекли внимание Филиппа V, царя Македонии, воевавшего с Этолийским союзом греческих государств. Македонии предоставился удобный случай вернуть Иллирию, часть которой находилась под властью Рима. К Ганнибалу было направлено посольство во главе с Ксенофаном. Карфагенский полководец мог заручиться поддержкой Филиппа V и отвлечь часть римских сил на борьбу с македонскими войсками за пределами Италии. Ганнибал лелеял надежду, что и другие эллинистические государства присоединятся к его союзу с Филиппом V с целью скорейшего разгрома Рима. В результате переговоров (Лив., XXIII, 33, 10–12; Евтроп., III, 12) был заключен договор (215 год), текст которого полностью сохранился у Полибия (VII, 9; см. также: Лив., XXIII, 33; Юст., XXIX, 4, 1–4; Ann., Макед., 1; Зон., IX, 4){229}. Сиракузы также заключили союз с Карфагеном{230}. Это было естественно с их стороны. После Каннского сражения обстановка в Сицилии обострилась, и в Сиракузах появилась партийная группировка, требующая разрыва союза с Римом. Антиримское движение усилилось после смерти 90-летнего сиракузского царя Гиерона II, верного союзника римлян. Новый царь — юный Гиероним, изменив Риму (215 год), заключил союз с Карфагеном.

Царь Гиерона II Сиракузский.

Царь Филипп V Македонский.

Царь Гиероним Сиракузский.

Резкий переход Сиракуз на сторону карфагенян объясняется следующими причинами. Во-первых, союз с Римом тяжелым бременем лег на сиракузян, так как материальная помощь Риму требовала больших затрат; во-вторых, союз не был перспективен, ибо не мог расширить владения Сиракуз в Сицилии; в-третьих, после Каннской трагедии со стороны Карфагена могли последовать любые санкции. Переход же к карфагенянам давал Сиракузам возможность освободиться от римской зависимости и рассчитывать, что отношения с Карфагеном будут не такими обременительными, как были с Римом. Сиракузы надеялись на равноправный союз. Ганнибал возлагал большие надежды на объединение с сицилийским городом, оно расшатало бы господство Рима в Южной Италии и дало возможность получить новые силы для ведения войны с Римом. С заключением тройственного союза (Ганнибал, Филипп V, Гиероним) центр тяжести военных действий перемещался в Сицилию.

В ответ на македонско-карфагенский союз Рим объявил войну (Лив., XXIII, 38; XXIV, 40) Македонии (215 год) и действовал как агрессор[88]. Римский флот во главе с претором Марком Валерием Левином, находившимся до этого у Тарента, прибыл в Адриатическое море. Успешно действуя на море и на суше, римляне заняли иллирийское побережье. Ганнибал не смог оказать помощь Филиппу, так как его флот был занят важными операциями в Сицилии. И все же в Иллирии на побережье Филипп добился крупных успехов: римляне были вытеснены, оставшись только на узкой прибрежной полосе. Им ничего не оставалось, как прибегнуть к дипломатии. Пустив ее в ход, и небезуспешно, они создали антимакедонскую коалицию (Полиб., IX, 30, 7; 37–39; XI, 5, 2–6; Лив., XXVI, 24, 37) из Этолии, Спарты, Мессении, Элиды и других греческих государств[89], которая надолго отвлекла внимание Македонии от Рима. Первая Македонская война (215–205 годы) превратилась в борьбу Македонии с этолийцами и их союзниками. Участие римлян играло здесь лишь второстепенную роль. Договор между Ганнибалом и Филиппом V потерял силу. Последний не мог вмешаться в дела Рима, так как война с Этолийским союзом требовала безопасности македонских границ (Лив., XXVI, 24–26). Таким образом, римская дипломатия сыграла в этой войне не меньшую роль, чем оружие.

Французский исследователь М. Олло обвиняет Македонию в развязывании войны с Римом. Только необходимость самозащиты, по утверждению автора, вызвала этот военный конфликт. Он же придерживается мнения, что греческие государства в то время не были способны вести самостоятельную политику без Рима{231}. Но тут все перевернуто с ног на голову. Оценивая те же события, Η. Н. Трухина справедливо отмечает, что «особенно выразительный пример перерастания римской обороны в агрессию дает нам история первой Македонской войны»{232}. Агрессорами были римляне, а не македонцы.

О наступательных военных операциях Ганнибалу нечего было и думать, обороняться же с каждым годом становилось труднее. Полководец прекрасно понимал, что вторая часть его великой задачи — покорение латинов и овладение Римом — не может быть осуществлена имеющимися у него силами с учетом даже сил италийских союзников. Все теперь зависело от карфагенского сената.

Ганнибал находился в тяжелом положении: трудно было с продовольствием, грабить своих союзников, отказавшихся от постоев его армии, он не мог, их и без того давило бремя войны, и поборы только обозлили бы и оттолкнули их. Ганнибал вынужден был часто отводить армию и разорять союзников римлян. Эффективной помощи из Карфагена не поступало, ибо в городе большое влияние приобрела олигархическая группировка. Из Испании тоже напрасно было ждать подкрепления — там успешно действовали Сципионы. Македонский царь находился в критическом положении. Летом 214 года он решил возобновить поход в Эпир, закрепиться в этой области и вообще в Иллирии. Об этих событиях стало известно Риму и римскому военному командованию на юге Италии. Претор Марк Валерий Левин, охранявший с армией Южную Италию, переправился в Эпир и поддержал местных жителей в борьбе с Филиппом V. Царь не смог осуществить свои агрессивные планы и возвратился в Македонию (Лив., XXIV, 40), не оказав помощи Ганнибалу. Да и какой помощи можно было ждать от него, если он сам зависел от поддержки Карфагена. Не оправдалась, отметим еще раз, и надежда Ганнибала на распад римско-италийского союза, на рабов, которым он обещал свободу (Лив., XXI, 45, 7).

Летом 214 года Гиероним, верный заключенному с Карфагеном союзу, отправил 2 тыс. воинов под командованием Гиппократа и Эпикида против римских гарнизонов в Сицилии. В глубь острова, к Леонтинам, с армией в 15 тыс. человек двинулся сам царь. Однако в результате заговора он был убит (Полиб., VII, 6; 7; Лив., XXIV, 7, 3–7).

Острая политическая борьба разгорелась в Сиракузах. Она привлекла внимание римского правительства, но оно не могло поддержать группировки, ориентировавшиеся на Рим, так как их войск на острове было недостаточно. До того времени важного значения Сицилии, считавшейся надежной в римском союзе, не придавалось. Даже военная служба здесь была у легионеров бесперспективной. Поэтому не случайно после Каннской битвы сюда были сосланы беглецы из-под Канн — без жалованья и без надежды реабилитировать себя в бою. Но все вдруг изменилось: сюда прибыл с легионами консул Марк Клавдий Марцелл, флот занял Сиракузскую гавань, что вызвало всеобщее недовольство горожан, попытавшихся воспрепятствовать морякам сойти на берег (Лив., XXIV, 21, 1; 27, 8–9). Однако проримская группировка убедила народное собрание заключить мирный договор с Римом, доказав, что в противном случае Сиракузы оказались бы в состоянии неизбежной войны.

Придерживавшиеся карфагенской ориентации Леонтины в 214 году были захвачены римскими войсками. Для устрашения других городов они перебили жителей, а город разграбили (Полиб., VII, 6–7; Лив., XXIV, 30, 1, 4; Плут., Марц., 14). Столь жестокая расправа вызвала настороженность Сиракуз по отношению к Риму. У сиракузян невольно возникла мысль, что такое могло случиться и с ними. Заперев ворота, они взяли под строгий контроль охрану города. Внутренняя борьба в Сиракузах продолжала обостряться, и сюда быстрым маршем из Леонтин направился Марцелл. Не открыв городские ворота, сиракузяне показали этим, что окончательно порвали с Римом и стали союзниками Карфагена.

Расположившись лагерем неподалеку от Сиракуз, римские воины готовились к бою, так как мирные переговоры не увенчались успехом (Полиб., VIII, 5–9; Лив., XXIV, 33, 3–8). Штурм начался с суши и моря (213 год). Весьма умелое сопротивление сиракузян было неожиданным для римлян. Что касается умения, то мы знаем: великий ученый Архимед, изобретя оригинальные и эффективные защитные средства и приспособления, сделал штурм безуспешным. Марцеллу ничего не оставалось, как перейти к длительной осаде и блокаде города.

Неудачный штурм Сиракуз вызвал подъем антирим-ских настроений в Сицилии. Здесь появились карфагенские сухопутные и морские войска. Война приняла серьезный характер. Многие города изгоняли римских воинов и переходили на сторону карфагенян (Лив., XXIV, 36, 10; 37–39). Первой подала пример Марганция, выдав пунийцам римский гарнизон и приняв их власть. Правда, не обошлось без предательства, и после восьмимесячной осады изменники, оказавшиеся среди мужественных сиракузян, помогли римлянам взять город (212 год). Марцелл отдал Сиракузы на разграбление. Во время разбоя и насилия в городе погиб Архимед[90].

Но с падением Сиракуз война в Сицилии не была закончена. Продолжалась острая политическая борьба между сторонниками Рима и Карфагена. Проримски настроенным группировкам Марцелл шел на уступки, хотя это не всегда отвечало интересам римлян. Как свидетельствует Аппиан (Сиц., 5), консул, заключая договор с Тавромением, отказался размещать в этом городе римские гарнизоны и набирать воинов во вспомогательные отряды.

В конце 212 года римляне во главе с Марцеллом одержали еще одну победу, у реки Гимера (Лив., XXV, 40–41; Зон., IX, 7). Взятие Сиракуз, подкрепленное этой победой, определило исход борьбы за Сицилию. И несмотря на то, что карфагеняне еще оставались в Акраганте и некоторых других местах, Сицилия становилась римской.

Римлянам удалось полностью очистить остров от пунийцев лишь во второй половине 210 года, когда был взят последний карфагенский опорный пункт — Акрагант.

Южная Италия по-прежнему была основным театром военных действий. Римляне действовали здесь успешно. В Бруттийской области из 12 городов, перешедших на сторону врага, возвратились в римское подданство консентины и таврины (Лив., XXV, 1, 2). Несколько городов были взяты штурмом в Лукании. Греческие города Регий, Фурии, Метапонт, Тарент, Кумы, Элеа и другие оставались в союзе с Римом потому, что на их территории находились римские гарнизоны, сдерживали раскол и влиятельные проримские группировки. Как только римский гарнизон был переведен из Метапонта в Тарент, Метапонт сразу же изменил Риму (Лив., XXV, 15, 7; Ann., Ганниб., 35).

Греки Южной Италии испытывали вражду к обоим завоевателям. В Карфагене они не могли не видеть исконного врага, с которым не одно столетие вели борьбу как с торговым соперником. Победа Ганнибала привела бы к утрате всех греческих торговых связей, более того — к их гибели. Коренное население Южной Италии в свою очередь было враждебно настроено к греческим колонистам и стремилось ликвидировать их колонии. Такое положение греков и обусловливало их настороженность к карфагенянам и римлянам одновременно. В каждом городе создавались две партийные группировки: одна с ориентацией на Рим, вторая — на Карфаген.

Жестокая внутренняя борьба сопутствовала разрыву Тарента с Римом. Плебеи были на стороне Ганнибала и поспешили к нему с сообщением. Тарент был богат и удобно расположен у моря. Ганнибал предвидел, что македонский царь Филипп V при переправе в Италию постарается занять городскую гавань. Молодежь Тарента, сагитированная отпущенными Ганнибалом юношами-пленниками, также поддерживала карфагенян. Но город оставался в руках римлян, поэтому жители не могли выйти навстречу пунийцам и сдать им Тарент. Они решили перейти к ним, организовав заговор, но предварительно, еще в 214 году, выдвинули условия: оставаться свободными и соблюдать собственные законы, не платить дани, самим решать, ставить ли гарнизоны, выдать римских воинов карфагенянам (Полиб., VIII, 27, 2; 30, 1; 33, 2; Лив., XXIV, 13, 1–2; XXV, 8, 8—10).

Заручившись поддержкой большинства жителей, в 212 году Ганнибал взял Тарент. Таким же путем в его руки перешли Гераклея, Фурии и Метапонт. Успехи Ганнибала Ливий (XXV, 15, 7) объясняет тем, что города были недовольны римлянами за недавнее избиение их заложников. Можем добавить, что римское господство было вообще тягостным для обитателей Южной Италии.

Служившие в армии фурийцы всячески стремились избавиться от римлян. Сражаясь беспорядочной толпой, недисциплинированные, они при первой опасности обращались в бегство. И они же не пустили своих союзников-римлян в город, когда на поле боя их громил Ганнибал (Лив., XXV, 15).

Массовым был переход на сторону карфагенян луканских и бруттийских общин, но среди них нашлись группировки, тяготевшие к Риму. Известно, что такая группировка была в Лукании, руководил ею некто Флав. Часть луканского общества, в основном правящие и зажиточные слои, стояла за союз с Римом и с течением времени обеспечила передачу своих городов римлянам, предав гарнизоны Ганнибала (Лив., XXVII, 15, 2). Римское командование воспользовалось этим и сформировало в Лукании несколько когорт. Перешедшие же на сторону Ганнибала луканы оговорили свой переход правом полной свободы в карфагенском союзе.

Ганнибал использовал луканов и бруттиев прежде всего для пополнения своей армии. Известно, что в 214 году под Беневентом в пунической армии, выставленной против легионов Тиберия Гракха, было 17 тыс. пехотинцев, большинство которых составляли бруттии и луканы. Часть из них последовала за Ганнибалом в Африку (Ann., Лив., VII, 40, 47, 54; IX, 58) и до конца войны сражалась на его стороне.

Характеризуя поведение южноиталийцев, можно сказать, что они рассчитывали, что Ганнибал восстановит их прежние границы общин и возвратит земли, отнятые римлянами для латинских колоний. Верными Риму оставались только его военные колонии-крепости с гарнизонами — опорные пункты воссоздания федерации.

Отпадение от Рима южноиталийских и некоторых общин Центральной Италии не принесло Ганнибалу той выгоды, какую он получил в Северной Италии при содействии галлов. Те пополняли своими отрядами его армию. Эти не хотели идти к нему воевать. Например, Капуя, заключая союз, поставила даже условие: никто из граждан Кампании не обязан служить против воли в армии Ганнибала (Лив., XXIII, 7, 2). Следовательно, те силы, которые Рим терял, далеко не полностью переходили к карфагенянам. И такой союз с жителями Южной Италии был не только не выгоден, но и обременителен для пунического полководца: он вынужден был защищать своих союзников от римлян.

Наиболее устойчивыми оказались отношения Рима с теми общинами, где власть находилась в руках проримских группировок, — Неаполем, Кумами, Нолой, Петелией и рядом этрусских городов. Рим служил им гарантией нерушимости господствующего положения местной знати.

Основная цель, которую преследовали все отделившиеся на этом этапе войны от Рима союзники, — отстоять автономию, самостоятельную, независимую общину. Вспомним пренестинских воинов, отличившихся в битве за Касилин: они отказались от римского гражданства, предоставленного им сенатом. Италийцы, перешедшие на сторону Ганнибала, проявили недовольство диктаторством Рима. К пунийцам, как правило, переходили те общины, в которых были влиятельны демократические элементы — плебс. Местные же рабовладельцы поддерживали Рим, так как он защищал их классовые интересы. Именно поэтому общины тавринов, анамаров, буксанов, южных умбров, где была сильна местная аристократия, остались верными ему.

Средняя Италия, древнейший центр римского господства, твердо стояла на стороне Рима, не подданным, а сподвижником которого считал себя здесь каждый, и каждый был опорой в борьбе с карфагенянами. Население этой части Апеннинского полуострова было завоевано и подчинено раньше, чем на юге. Тут проживало немало старых римских союзников, веками сражавшихся вместе с римлянами, совместно разделявших добычу. Не видя никаких выгод от перехода на сторону Ганнибала, население Средней Италии оставалось верным Риму. Идя сюда, карфагенский полководец обманулся в своих ожиданиях, что римско-италийский союз начнет распадаться. Италийцы, разочаровавшись в освободителях, сохранили союз с Римом. Ганнибал не смог привлечь на свою сторону древнейшую и наиболее значительную часть римских союзников — эквов, марсов, френтанов, марруцинов, сабинян, пиценов, осков, а также часть италийских греков. Их города один за другим запирали перед ним свои ворота, ни одна из общин не вступила с ним в союз. Еще до войны (225 год) были призваны и служили во вспомогательных отрядах римской армии десятки тысяч их воинов (Полиб., II, 24, 5—12; Лив., XXIV, 14). Помощь центральноиталийских союзников давала римлянам громадный перевес над Карфагеном и в итоге предрешила исход войны в их пользу. Оставаясь верной Риму, Центральная Италия служила неиссякаемым источником людских резервов в борьбе с Ганнибалом. Противники полководца в карфагенском сенате напомнили ему через его брата Магона, посланного в Карфаген с отчетом, что из 35 триб ни один римский гражданин и ни одна латинская община не приняли его сторону (Лив., ХХШ, 12, 16), что и составляло фундамент римского могущества в войне с Карфагеном, и разрушить его было нелегко.

Воюя на Апеннинском полуострове и в Сицилии, Рим не терял из виду далекой Испании. Постепенно основные военные действия переместились на Пиренейский полуостров. Судьба всей войны решалась в Испании, и как далеко ни была она от Италии, римляне сражались там и за Италию, и за Рим. Италия могла быть защищена только в Испании, служившей резервом и стратегической базой Карфагена в войне против Рима. Испания пополняла пуническую армию живой силой, ее неисчислимые запасы серебра давали деньги для комплектования наемной армии. Удачные военные действия римлян во главе с Гнеем и Публием Сципионами заставили Гасдрубала отказаться от намерения переправить войско из Испании в Италию на помощь Ганнибалу. Римляне так успешно действовали в Иберии, что в одном только сражении у города Мунды в 214 году уничтожили 12 тыс. карфагенских воинов, захватили 3 тыс. пленников и 39 боевых слонов (Лив., XXIV, 41–42). Римляне заняли территорию почти до Геркулесовых столбов. Пунийцы повсеместно вытеснялись из Иберии. Братья Сципионы умелыми действиями и политикой смогли не только добиться успехов на Пиренейском полуострове, но и найти (213 год) в Северной Африке верного Риму союзника в лице Сифакса, царя нумидийского племени масайсилиев.

Карфагенянам было небезопасно оставаться в Испании, так как население, разоренное поборами и поставкой воинов, тяготело к римлянам и переходило на их сторону. Здесь «не столько оружием сражались враждебные стороны, сколько политикой», — замечает Ливий (XXV, 32, 1–2). Именно политика дала возможность римлянам вооружить 20 тыс. кельтиберийцев и пополнить ими свою армию. Успехи римских полководцев в военной кампании 212 года заставили присоединиться к ним даже те испанские племена, которые колебались. Гасдрубал лишился надежды переправить войско в Италию.

Тем временем новый союзник Сципионов — Сифакс успешно действовал против подданных Карфагена в Северной Африке. Эти действия вынудили Гасдрубала Барку отправиться в Африку с отборными войсками для наведения там спокойствия. Началась Ливийская война, в которой Сифакс был разбит, Гасдрубал смог возвратиться в Испанию (211 год). Вслед за ним прибыло подкрепление вместе с нумидийским царем Масиниссой. Хотя римские главнокомандующие и пополнили армию местными племенами кельтиберов, но грозная опасность нависла над ними: три неприятельских армии во главе с Гасдрубалом Баркой, Гасдрубалом, сыном Гискона, и Магоном находились в разных частях Испании. Сципионы, разделив свои войска, действовали разрозненно. Сначала пунийцы покончили с армией Публия (Лив., XXV, 34; Ann., Исп., 15), а потом и Гнея Сципиона (Лив., XXV, 35–36; ср.: Ann., Исп., 15). Братья погибли, а остатки их армий, переправившись на другой берег Эбро, были собраны всадником Марцием и соединились с отрядом легата Фонтея. Воины избрали Марция начальником армии. Опять хозяевами Испании стали карфагеняне.

Основной задачей римлян в то время было возвращение Капуи. Они понимали, что утрата знаменитого и могущественного города повлекла за собой измену многих городов, возвращение же его восстановит уважение к римской власти. Как важна была Капуя для Рима, видно из того, что в трудное для него время хозяйничанья в Италии чужеземных врагов сенат счел необходимым послать в 212 году на ее завоевание двух консулов — Аппия Клавдия Пульхра и Квинта Фульвия Флакка с войсками (Лив., XXVI, 13). Началась осада Капуи, «которая была им ненавистнее Карфагена» (Лив., XXVI, 13). Шел 211 год, центром военных действий оставалась Капуя, от которой зависел ход дальнейших событий. Ее участь станет примером для остальных италийцев. Поэтому Ганнибал, оставив часть армии с обозом в Бруттии, двинулся с отборной пехотой, конницей и боевыми слонами в Кампанию, чтобы спасти Капую. Римским консулам на время осады этого города были продлены полномочия, а новыми консулами избрали Гнея Фульвия Центумала и Публия Сульпиция Гальбу, С приближением армии Ганнибала командующие легионами решили разделить свои войска. Аппий Клавдий остался штурмовать город, а Квинт Фульвий отправился навстречу Ганнибалу. Сражение началось у стен Капуи. Капуанцы напали на войска Аппия Клавдия, но римляне оттеснили их к воротам.

Нумидийский царь Масинисса.

Ганнибалу сначала сопутствовала удача в сражении с легионами Квинта Фульвия, но римлянам удалось противостоять врагу и многочисленными атаками остановить противника. Ганнибал отступил (Лив., XXVI, 5–6; Ann., Ганниб., 41). Результат сражения — ничья. Но для Ганнибала это было поражение, так как замысел отвратить римлян от Капуи провалился. Пуниец решил идти на Рим «как корень всей войны»[91], чтобы отвлечь внимание от осажденного города. Ганнибал не собирался начинать осаду Рима, он хотел вынудить римлян отойти от стен Капуи, поясняют Полибий (IX, 1–2; 6–7) и Ливий (XXVI, 7, 3; 8, 5).

Ганнибал у ворот! Страх, паника, смятение — все перемешалось в Вечном городе. Однако вскоре жителей удалось успокоить, показав одновременно Ганнибалу, насколько уверены римляне в победе. Пока пуническая армия стояла у стен города, были посланы дополнительные войска на помощь в Испанию. Поле, на котором разбили лагерь, продали в Риме по обычной цене. Следовательно, пребывание Ганнибала у стен столицы было временным. Такие политические демонстрации укрепили положение Рима. Ганнибалу ничего не оставалось, как уйти от него. Шел он через Лаций, надеясь поднять латинов против римлян и осуществить свою цель — приступить к штурму Рима. Но и этому плану не суждено было осуществиться. Латины сохранили тесный союз с римлянами, все, способные носить оружие, были мобилизованы в их армию. Карфагенянину пришлось уйти на юг Апеннинского полуострова (Лив., XXVI, 11). Его трюк не удался. Это было военно-политическое поражение Ганнибала.

Нумидийский царь Сифакс (лицевая сторона монеты, вверху), кавалерист (оборотная сторона).

Капуя не сдавалась римлянам. На их предложение о переходе на сторону Рима граждане города ответили молчанием (Лив., XXVI, 12). Карфагенский гарнизон в городе и жители обратились с письмом к Ганнибалу за помощью, упрекая его в предательстве, но письмо полководец не получил. Замысел был раскрыт римлянами. Капуанцы после долгих колебаний и раздумий все же решили отправить послов на переговоры к римским командующим о сдаче города (Лив., XXVI, 14). На следующий день после переговоров городские ворота открыли, и легионеры вошли в Капую. Карфагенский гарнизон был пленен, сенат и магистры города арестованы, знать уничтожена, ее имущество конфисковано, большинство жителей продано в рабство. Земля и городские здания были объявлены собственностью Рима. Суд и расправу чинил в городе римский наместник (Лив., XXVI, 16). Так был устранен соперник Рима — Капуя.

Победа римлян у стен Капуи в 211 году и возвращение города — завершающий этап коренного перелома. В этом блистательном успехе открылся для римлян источник новой энергии и силы.

На пути к победе

После падения Капуи пошатнулось уважение и доверие союзников к Ганнибалу. Полибий (IX, 2–3) так характеризует обстановку: «Лишь только Капуя перешла в руки римлян, тотчас города заволновались, как и следовало ожидать, и только ждали случая или предлога, чтобы перейти на сторону римлян. Раздосадованный этим Ганнибал недоумевал, что делать». Он вынужден был ставить в общинах свои гарнизоны, чем ослаблял свое и без того малочисленное войско, или же удерживать их в повиновении беспощадными наказаниями за измену. Но каждая не слишком скомпрометировавшая себя община старалась вступить в римско-италийский союз на сколько-нибудь сносных условиях. Ганнибал понял, наконец, как силен Рим и как бессилен он, не способный защитить себя и тех союзников, которые искали у него помощи.

И все же римлянам требовались большие усилия, чтобы одерживать победы. Тяжесть войны ощущалась не только римлянами, но и италийцами. Опустошались поля, по которым двигалась армия Ганнибала, да и все племена были истощены наборами и гибелью войск. Война становилась затяжной.

Учитывая такое состояние государства и народа, сенат решил уменьшить свои и союзные войска на 210–209 годы (Лив., XXVI, 28). Воины, давно служившие в армии, были отпущены домой. Ливий сообщает, что сенат предписал консулам при наборе легионов в городе не брать воинов, которые служили в войсках Аппия Клавдия Пульхра, Квинта Фульвия Флакка (консулов 212 года) и Марка Валерия Левина (претора 214 года). Тем не менее недовольство плебеев, вызванное тяготами войны, росло. У римских граждан ничего не оставалось, кроме опустошенной земли, даже рабы были взяты по распоряжению правительства или выкуплены за ничтожную плату для службы в пехоте. Специально заседавший по вопросу о пополнении флота матросами сенат вынужден был признать, что жалобы народа совершенно обоснованны, но так как матросы и гребцы необходимы, все обязаны принять на себя их поставку (Лив., XXVI, 35). В Риме начались волнения. Задолженность по налогам (денежную и людьми) удалось погасить только тогда, когда часть ее уплаты сенаторы и всадническое сословие взяли на себя. Таким образом, государство получило гребцов и деньги на их жалование (Лив., XXIV, 36).

Рим вел войну благодаря неиссякаемости людских ресурсов. Его граждане и Лаций поставляли подраставшую молодежь. Испытав огромные трудности экономического, социального и политического характера, римский плебс остался верен государству на всем протяжении войны. Хотя на различных этапах он и выражал недовольство политикой нобилитета, борясь за наделение землей, это не могло толкнуть его на сторону врага отечества, несшего еще большее угнетение и уничтожение.

Противопоставив Ганнибалу значительно большую армию, римляне полностью овладели обстановкой. Карфагенский полководец не в силах был сохранить за собой все города, разделенные большими расстояниями. Он понимал, что предоставленные самим себе жители тотчас перейдут на сторону римлян (Полиб., IX, 26, 6–9). Его расчет на раскол единства италийских племен с Римом оправдался лишь на короткий срок. Испытав карфагенское владычество, они снова переходили на сторону Рима.

Италийцы были бы верны Ганнибалу, если бы он создал новую, свободную федерацию в противовес римской, основанной на неравенстве и порабощении. Его победы при таких условиях были бы прочны и поддержаны римскими союзниками. Ганнибал же обращался с ними как командующий враждебной армией, навязывая законы победителя.

Римский сенат вынес особое определение тем общинам, которые первоначально присоединились к пунийцам. Они должны быть свободными, но так как были захвачены неприятелем, то «никто из них не может быть ни гражданином римским, ни союзником латинского имени» (Лив., XXVI, 34, 7). Что же касается кампанцев, то почти по каждой фамилии приняли отдельные декреты (Лив., XXVI, 34, 2). Одних, поддерживающих Ганнибала, разорили, передав имущество к продаже с публичного торга, других заковали в цепи, чтобы впоследствии решить их участь. Страбон (V, 4, 13) пишет, что «когда римляне установили свое владычество над страной, они научили кампанцев уму-разуму, дав им много суровых уроков, и под конец даже разделили страну [Кампанию] между римскими поселенцами».

Часть кампанцев не могла примириться с поражением и продолжала мстить Риму — своему злейшему врагу. Им удалось даже поджечь город, и пожар опустошил Рим. Вскоре были найдены виновники преступления — ими оказались те кампанцы, чьих родных казнил римский консул Квинт Фульвий (Лив., XXVI, 27, 7).

Вскоре началась массовая конфискация земель у отпавших во время войны союзников. Огромные земельные участки, отобранные у луканов, апулийцев, бруттийцев и других племен, стали превращаться в государственное достояние — ager publicus.

Правители и знать италийских городов охотно поддерживали возросшую мощь Рима. Благодаря этой помощи он вернул город Салапию в Апулии и уничтожил там 500 нумидийских конников противника (Лив., XXVI, 38, 11). Их гибель была для Ганнибала чувствительнее, чем потеря Салапии. Карфагеняне утратили свое превосходство в коннице, и Ганнибал вынужден был отправиться в Бруттий. По дороге он узнал, что римский лагерь проконсула Гнея Фульвия Центумала, расположенный у Гердонии, не находится в боевой готовности. Пуниец без колебаний последовал к городу и занял боевую позицию, применив тактику Каннского сражения. Надежды полководца оправдались. Армия противника была разгромлена: вместе с Фульвием погибло 13 тыс. воинов (Лив., XXVI1, 1; Ann., Ганниб., 48). Жителей жестоко наказали за то, что они замышляли переход к римлянам. Их переселили в Метапонт и Фурии, город сожгли, а старейшин казнили за связь с римлянами.

Остатки бежавшей римской армии влились в армию Марцелла. Ганнибал же после неудачного сражения с Марцеллом пошел в Апулию, а оттуда в Тарент — важнейший опорный пункт карфагенян на юге Италии. К Таренту направлялась и римская армия Квинта Фабия Максима. В результате удачных для него вооруженных схваток, хитрости и помощи знатных бруттийцев, поддерживавших союз с Римом, Фабий овладел Тарентом (Полиб., VIII, 32–36; X, 1; Лив., XXVII, 15, 16; Плут., Фаб., 18, 7; Ann., Ганниб., 34, 2), жестоко расправился с жителями, захватил 30 тыс. рабов, 83 тыс. фунтов золота, много серебра. Вслед за Тарентом армия Квинта Фабия Максима вернула Риму много других городов и общин южных италийцев. Положение Ганнибала катастрофически ухудшилось.

Трудности войны наиболее ощущались латинскими союзниками — особой категорией союзников Рима. Постоянные наборы армии истощали их. Многие латины, призванные в армию, служили далеко за пределами Италии — в Сицилии и Испании. С усилением военных действий в Испании туда опять были посланы войска латинских союзников[92]. В Сицилию также были отправлены новые войска и флот, состоявшие большей частью из латинов и их союзников, расформированной армии проконсула Центумала, разбитого при Гердонии в 210 году (Лив., XXVII, 7, 9). Вторичная отправка в Сицилию[93] вызвала возмущение латинов и других союзников Рима. А в латинских колониях вспыхнул бунт (209 год). Причинами послужили истощение материальных ресурсов и людских резервов в результате поставок на протяжении десяти лет и жестокое отношение Рима к их воинам. Участь тех воинов, которые попадали в руки неприятеля, была завиднее судьбы находившихся в римской армии. Ганнибал без выкупа отпускал пленных по домам, а римляне отсылали союзников на службу вне Италии, которую правильнее можно назвать ссылкой. Восьмой год воины — участники Каннского сражения находились в Сицилии, и было неизвестно, сколько они еще там пробудут.

Трудности экономического и социального положения, неравенство в армии латинов и союзников привели к возмущению двенадцати латинских колоний (209 год). Через своих послов в Риме Ардеа, Непет, Сутрий, Альба, Карсеолы, Сора, Суесса, Цирцеи, Сетия, Калес, Нарниа, Интерамна (Лив., XXVII, 9, 7) отказали консулам в помощи, мотивируя это тем, что неоткуда взять ни денег, ни воинов. Консулы поразились такому заявлению — явной измене римскому народу. В сенате царил страх: ведь остальные союзники и колонии, по мнению сенатора, не замедлят поступить так же. Но большинство латинских поселений подтвердило свою преданность Риму и готовность поставить необходимое число воинов в сответствии с условиями договора, а если потребуется, то и больше. Это были Сигния, Норба, Сатикула, Фрегеллы, Луцерия, Венусия, Брундизий, Адрия, Фирм и Аримин; с другого морского берега — Понтия, Пест, Коза; поселения на внутренних землях — Беневет, Эзерния, Сполеций, Плацентия и Кремона. При поддержке этих колоний, сообщает Ливий (XXVII, 10, 7–9), устояло тогда господство римского народа.

Помощь, оказанная Риму восемнадцатью латинскими колониями, не послужила примером для их двенадцати колоний-соседей. Остатки союзных контингентов армии Фульвия Центумала были влиты в качестве пополнения в каннские штрафные легионы, давно находившиеся в Сицилии. Прибывшее к сосланным каннским воинам пополнение большей частью как раз состояло из представителей 12 колоний (Лив., XXVII, 7, 9, 1–5). Потери воинов в Гердонии в 210 году падали в основном тоже на эти колонии (Лив., XXVII, 1). Факты подтверждают справедливость заявления о трудностях отказавших в помощи римлянам колоний. Следует еще добавить, что недостаток у них мужчин-воинов объясняется тем, что двенадцать колоний, за исключением Калес, были расположены относительно недалеко от Рима, и многие мужчины мигрировали в город. Рим был политической и экономической столицей Италии и требовал в военное время много людей для военных ремесел и защиты города. Ворота его были открыты для любого латина, пожелавшего стать жителем Рима. При миграции в столицу или какую-нибудь другую часть Римской земли на постоянное жительство переселенец регистрировался при следующем цензе как римлянин{233}. В одной из двенадцати латинских колоний — Нарнии с окончанием войны (к 199 году) было так мало жителей, что она попросила у Рима (и получила от него) подкрепление на том основании, что число ее граждан оказалось ниже требуемого уровня (Лив., XXXII, 2).

Можно заключить, что только с окончанием второй Пунической войны римское правительство поняло, что отказ в помощи Риму двенадцати латинских колоний в 209 году был обоснованным. Т. Моммзен, К. Белох, А. Шервин-Уайт верно считают, что выступление этих колоний было протестом против ущемления их прав, но не изменой отечеству, т. е. Риму{234}. Т. Моммзен писал: «Полуотпадение упомянутых выше общин, конечно, не было изменой отечеству, а было вызвано недальновидностью и истощением сил: не подлежит сомнению, что те же самые города с отвращением отвергли бы союз с финикийцами. Но все-таки это был разрыв между римлянами и латинами, который не мог остаться без внимания…»{235}

Рим очень болезненно реагировал на неповиновение двенадцати колоний и строго наказал их. До этого выступления все они были свободны от налога и сами отвечали за денежное довольствие и содержание своих воинов{236}. С 204 года их обложили ежегодным налогом в количестве одного асса с тысячи ассов оцененного имущества (Лив., XXIX, 15, 9){237}. Их автономное управление и значение латинского гражданства пошло на убыль. Цензы, проводимые самостоятельно избранными чиновниками и по собственной форме, а также автономия цензора были сведены на нет. Отныне для этих колоний был введен специальный термин «двенадцать колоний» (Лив., XXIX, 15, 15; 37, 7). Цензы проводились только по римской форме и под надзором римских цензоров, цензовые списки передавались в Рим. Он же стал определять и уровень призыва и повышал его с оговоркой по мере надобности. Пешие и конные воины выбирались из самых богатых семейств и отправлялись на службу за пределы Италии (Лив., XXIX, 15, 6–7).

Как уже отмечалось, римляне успешно вели боевые действия не только в Италии, но и в Испании. Несмотря на временные поражения и гибель обоих Сципионов, избранный римскими воинами главнокомандующий Луций Марций сумел сохранить плацдарм в районе реки Эбро и вновь начать борьбу за Испанию. Театр военных действий на Пиренеях стал определяющим. Это видно из того, что даже во время стоянки Ганнибала у ворот Рима сенат отправил в Испанию легионы воинов. Вскоре в 211 году еще один легион из 12 тыс. римских граждан и союзников под командованием проконсула Гая Клавдия Нерона двинулся на Пиренейский полуостров. Благополучно прибыв в Испанию, Нерон принял командование над всеми войсками и сразу же начал успешные военные действия против карфагенян и иберов (Лив., XXVI, 17). Нерон был способным офицером, но из-за вспыльчивости и высокомерия не смог стать популярным среди воинов и местного населения. Не сумел он также возобновить давние связи с туземным населением и завести новые.

Верно оценив обстановку в Испании и узнав, что Карфаген отправляет туда новые подкрепления во главе с Гасдрубалом и Масиниссой, римский сенат решил дополнительно послать на испанский фронт новую армию и еще одного командующего с большими полномочиями.

Народ избрал 24-летнего, по Ливию (XXVI, 18), и 27-летнего, по Полибию (X, 6, 10), офицера Публия Сципиона, сына убитого в Испании полководца.

Отправка одного сверхукомплектованного легиона и казны состоялась в конце 210 года. Помощником молодого Сципиона был назначен претор Марк Силан, а командующим флотом Сципион сам определил легата Гнея Лэлия. Уже весной 209 года Сципион успешно повел военную операцию и штурмом взял Новый Карфаген (Полиб., X, 8, 1) — важнейший опорный пункт пунийцев в Испании. Вместе с карфагенской столицей было захвачено 18 военных кораблей, 63 транспортных корабля, много хлебных запасов, казна с 600 талантами, 10 тыс. свободных мужчин и заложников от всех иберов-союзников Карфагена (Полиб., X, 6—20; Лив., XXVI, 41–45; Ann., Ганниб., 20–22; Ороз., IV, 18, 1; Евтроп., III, 15). Всех граждан Нового Карфагена Сципион отпустил на свободу, а городу разрешил сохранить свое самоуправление. Молодых мужчин и здоровых рабов он отправил гребцами на корабли и на верфи Нового Карфагена (Лив., XXVI, 47, 9). Им была обещана свобода после окончания войны. Сципион также распорядился вернуть на родину всех заложников от испанских племен, которые находились в Новом Карфагене. Эти меры были предприняты с целью заручиться поддержкой местного населения, показать себя не завоевателем, а освободителем от карфагенского господства. Гуманное обхождение с пленниками, союзниками и местным населением позволило достигнуть цели: на сторону римлян перешли многие испанцы и Сципион смог пополнить свою армию. Весной 208 года он вступил в Андалузию, где при Бекуле произошла битва с пунической армией Гасдрубала Барки (Полиб., X, 38, 7—39, 9; Лив., XXVII, 18–19; Ann., Исп., 24–28). В результате Гасдрубал потерял убитыми 10 тыс. воинов и 12 тыс. было взято в плен. Соединив остатки своей армии с войсками Гасдрубала — сына Гискона — и Магона Барки, он ушел к Пиренеям, чтобы оттуда отправиться на помощь брату Ганнибалу в Италию. Сципион совершил непоправимую ошибку, выпустив Гасдрубала из Испании.

Успешно завершая войну на Пиренейском полуострове и в Сицилии, римляне продолжали борьбу с Ганнибалом на юге Италии. Главная задача Рима заключалась теперь в том, чтобы отрезать Ганнибала от моря. Для этого необходимо было овладеть всеми городами на юге. Римляне успешно осаждали населенные пункты Великой Греции. На помощь осаждающим Локры по требованию консулов была направлена часть гарнизона от Тарента. Ганнибал узнал об этом и послал к Локрам в засаду 3 тыс. всадников и 2 тыс. пехотинцев (208 год). Римляне, ничего не подозревая, попали в засаду, потеряв 2 тыс. убитыми и 1500 пленными (Лив., XXVII, 26). Вскоре после разгрома тарентинского отряда во время разведки погиб и консул Марцелл, а второй консул Криспин скончался от ран. Ганнибал смог не только освободить Локры от римской осады, но и удержал свои позиции на юге Италии.

Гасдрубал тем временем перешел Пиренеи и двигался в направлении Италии. Весной 207 года он беспрепятственно преодолел Альпы (Лив., XXVII, 39) тем же путем, что и Ганнибал. В Риме были очень озабочены тем, чтобы с переходом Альп Гасдрубал не увлек за собой цисальпинских галлов и этрусков. И те и другие с нетерпением ждали повода к восстанию (Лив., XXVII, 38, 6). Но Гасдрубал так быстро появился в Италии, что римляне не успели воспрепятствовать его продвижению. Сорокатысячная римская армия под командованием консула Марка Ливия двинулась на север, где 8 тыс. лигу-ров с оружием в руках готовы были тотчас присоединиться к врагу (Лив., XXVII, 39, 2).

Этруски, кельты и умбры с появлением Гасдрубала (207 год) оживились. Кельты приняли его дружелюбно, а некоторые общины Этрурии и Умбрии, изменив союзу с Римом, укрепили добровольцами пуническую армию (Полиб., XI, 1; Лив., XXVII, 39; XXVIII, 10, 5; Ann., Ганниб., 52).

У римлян в это время создалось очень тяжелое положение с новым набором армии. «Число молодых людей, из которых должен быть произведен набор, уменьшилось», — пишет Ливий (XXVII, 38). Чтобы выйти из затруднительного положения, консулы заставили приморские колонии, освобожденные законом от военной службы, поставить воинов. Так как Гасдрубал находился уже в Италии и мог соединиться с Ганнибалом, жалобы этих колоний на консулов были отклонены. Удовлетворили только права жителей Антия и Остии.

И вновь к оружию были призваны волонтеры. Их включили в два легиона (Лив., XXVII, 38, 10). Большую помощь в усилении армии оказал Публий Сципион — он прислал из Испании 8 тыс. галлов и иберов, 2 тыс. пеших воинов и тысячу всадников из своих легионов (Лив., XXVII, 38, 11). Из Сицилии прибыло еще около 3 тыс. стрелков и пращников.

Тревожная обстановка сложилась в Италии с появлением Гасдрубала. По сути дела, теперь нужно было вести две войны — с двумя «Ганнибалами». Гасдрубал был опытным полководцем, это он истребил римские легионы в Испании. Быстротой похода и успешным союзом с галльскими племенами он превзошел даже своего брата.

Ганнибал, находившийся в области луканов, понес большой урон от римского консула Клавдия Нерона — потери доходили до 8 тыс. убитыми и 700 пленными (По-либ., XI, 1; Лив., XXVII, 42, 7). Некогда непобедимый карфагенский полководец ушел в Апулию, но и здесь его настигли римляне и в сражении у Венусия уничтожили около 2 тыс. воинов. Ганнибал возвратился в Канусий. После таких больших потерь он уже не мог продолжать войну.

Гасдрубал же с помощью лигуров, галлов и этрусков осаждал Плацентию. Цель осады — устрашить другие города и этим склонить их к союзу. Но необходимо было спешить на помощь брату. Гасдрубал послал сообщение Ганнибалу, что идет на соединение с ним. Однако письмо было перехвачено римлянами, и, решительно изменив план военных действий, римский сенат направил второго консула — Клавдия Нерона в Галлию (Лив., XXVII, 44, 9) к находящемуся там с легионами консулу Марку Ливию.

Нерон с армией в 7 тыс. воинов скрытно от Ганнибала быстрым маршем устремился на север. Ганнибал был обманут: перед ним стояла горстка римлян, имитировавшая ушедшую к Метавру армию.

Ливий (XXVII, 45) описывает, как щедры были италийцы к римскому войску, шедшему из Апулии в Галлию. Население всех областей и общин выходило навстречу и предлагало все необходимое. Оно видело в римлянах свою надежду и защиту. Такая горячая поддержка не только римлян, но и италийцев укрепила уверенность воинов в победе. Их приподнятое настроение, высокий моральный дух способствовали хорошему началу предстоящей битвы, а соединение двух консульских армий было залогом победы над врагом. Гасдрубал вынужден был принять сражение у реки Метавр (207 год). Это его последняя битва: армия его была полностью уничтожена (56 тыс. человек убито, 5400 взято в плен), сам он погиб. Римляне потеряли 8 тыс. воинов (Полиб., XI, 1, 2—12; Лив., XXVII, 47–49; ср.: Ann., Ганниб., 52; Ороз., IV, 18, 9—14). «Побоище это могло только равняться с Каннским как гибелью всей армии, так и смертью главного вождя», — замечает Ливий (там же). Эта решающая победа на втором этапе войны восстановила общее доверие граждан и италийцев к государству и друг к другу. Италия освободилась от грозных опасностей, каким подвергался Рим после битвы при Каннах. И в Италии, и в Испании война уже окончательно близилась к завершению в пользу Рима.

Сражение при Метавре в 207 г. до н. э.

Весть о разгроме армии при Метавре и трагическая гибель брата, голову которого коварные римляне бросили в пунический лагерь, потрясла Ганнибала. В этом несчастье он предвидел не только собственную участь и участь своего семейства, но и судьбу отечества (Лив., XXVII, 51). Оставив Апулию, Луканию, город Метапонт, растерянный полководец с остатками своей армии, бежавшей от мести римлян, направился в самый крайний угол полуострова, в Бруттий. Там он надеялся получить помощь тех городов, которые были заняты его войском (Лив., XXVII, 51).

Итак, римское правительство опять стало полным хозяином Италии. Однако война не была окончена. Огромнейшая пуническая армия была собрана в Испании и весной 206 года главнокомандующие Гасдрубал — сын Гискона, Магон и Масинисса начали наступление на римские укрепления и на армию Сципиона. В сражении при Бекуле-Илипе[94] все три армии были разбиты (около 70 тыс. человек — Полиб., XI, 21–24; Лив., XXVIII, 12–13). Наголову разгромленная пуническая армия прекратила свое существование. Римляне вскоре заняли последнее владение карфагенян на территории Испании — Гадес. Так после 13-летней борьбы Испания перестала быть карфагенской провинцией и подчинилась Риму. Сципион смог даже отправиться в Ливию на переговоры с нумидийским царем Сифаксом. С Масиниссой он вел переговоры в Испании. Встречи с обоими нумидийскими царями были успешными: римляне заручились их поддержкой в случае высадки и перенесения войны в Африку.

В начале 206 года Римом была предпринята попытка восстановить сельское хозяйство в опустошенных центральных районах. Сенат дал указание консулам не продолжать военную кампанию до тех пор, пока они не обеспечат возвращение населения на прежние места жительства (Лив., XXVIII, 11). Не хватало рабов, постройки были разрушены или опустошены.

Опасность для Рима миновала, но до сих пор не внушали доверия галлы, частично этруски и умбры. В том же году Рим усилил свою армию в Этрурии. Проконсул Ливий укрепил легионы добровольцами, переданными ему пропретором Теренцием. В числе этих войск, призванных подавлять этрусков, было много рабов и заключенных (Лив., XXVIII, 10, 11–12). Введение в бой людей, которые ничего не теряли, но многое выигрывали, гарантировало исход дела и было надежнее, чем использование свободных граждан.

Проконсул Ливий остался со своими легионами в Этрурии. В 205 году сенат поручил ему расследовать, какие общины этрусков и умбров замышляли отделение от римлян и помогали Гасдрубалу людьми или другими средствами (Лив., XXVIII, 10, 4). Очевидно, положение в Этрурии было чрезвычайно серьезным, так как расследование длилось несколько лет. Чем оно закончилось, неизвестно, источники умалчивают об этом. Документы военного суда не были доступны историкам и никогда не публиковались, поэтому установилось мнение, что Этрурия на протяжении всей войны с Ганнибалом была лояльной Риму[95].

Острая борьба происходила в сенате в связи с решением Сципиона перенести военные действия в том же, 205, году в Африку. Возвратившись из Испании, Сципион не получил триумфа за удачно оконченную войну и по требованию сената должен был дать отчет о военной кампании. Сенат свячески стремился ограничить политическое влияние популярного полководца, но волей народа он все же был избран консулом и добился в сенате поддержки своего предложения о перенесении войны в Африку (Лив., XXVIII, 40). Против этой войны выступил бывший диктатор Фабий. Он требовал сначала разбить и изгнать Ганнибала из Италии и только после этого переправиться в Африку (Лив., XXVIII, 40–42; Энн., Анн., 370–372; Циц., Обяз., I, 84). Несогласие Фабия с планами Сципиона следует прежде всего рассматривать как длительную борьбу за власть между группировками Фабиев и Корнелиев. О противниках африканской экспедиции сообщает Аппиан (Лив., 7). Он пишет, что сторонники Фабия были за полное освобождение Италии от Ганнибала. Невозможно, по их мнению, было воевать в Африке, не освободив своей страны. Сторонники Сципиона исходили из того, что Карфаген будет вынужден сражаться на собственной территории и Ганнибала поэтому отзовут из Италии.

Хотя сторонники Фабия оказались в меньшинстве, помехи в организации африканской экспедиции были велики. Сципиону не разрешили набирать армию в Италии, не оказали ему и денежной помощи из государственной казны. Он должен был ограничиться добровольцами и финансировал экспедицию из своих средств и за счет займов у частных лиц (Лив., XXVIII, 45–46; Ann., Лив., 7). Расходы были в большинстве покрыты благодаря этрускам и умбро-сабельским племенам, чувствовавшим свою вину за помощь карфагенянам. Поддержали Сципиона и жители сицилийский городов. Многие этруски, по Ливию (XXVIII, 45, 13) поставляли все необходимое для снаряжения флота. «Народы Этрурии вызвались первые помочь консулу, каждый соразмерно со своими средствами». Цериты приготовили провиант для морских союзников, жители Популонии железо, тарквинийцы холстину для парусов, волатеранцы дали хлеб и корабельную смолу. Перузины, клузины и рузелланы обещали поставить строительное дерево для постройки судов и большое количество хлеба. Арретинцы превосходили всех. Они давали 120 тыс. мер пшеницы, по 3 тыс. щитов и шлемов, по 50 тыс. пик, копий, пращей и на 40 военных кораблей желобов и ручных мельниц; а также секиры, лопаты, стенные крюки. Кроме того, арретинцы брали на себя путевые издержки для десятских и гребцов (Лив., XXVIII, 45, 15–18). Умбро-сабелльские племена (умбры, сабины, марсы, марруцины, пелигны) даже поставили полководцу добровольцев (Лив., XXVIII, 45, 19).

Этруски не пожелали служить добровольцами в армии Сципиона и отправиться с ним в африканскую экспедицию. Из источников явствует, что и помощь их городов и общин в снаряжении заморского похода была вынужденной. Среди перечисленных Ливием этрусков, поставивших все необходимое для армии и флота, не находим города — Вольци, Вольсинии, Кортону, Ветуло-нию, Сену, Ферентины, Пизу и др. С этими общинами Рим был в благоприятных отношениях.

Прибыв в Сицилию, Сципион деятельно готовился там к экспедиции в Африку. Добровольцев, набранных из физически сильных мужчин, он распределил по родам войск, частично заменив ими переданные ему каннские легионы. 300 самых здоровых молодых безоружных волонтеров полководец оставил в резерве. Не имея средств пополнить кавалерию, он решил заменить ими 300 сицилийских юношей-всадников на своих конях и с полным вооружением, которых он выбрал из богатых и знатных семей. Предложение полководца о замене было радушно встречено сицилийцами, которые охотно передали римлянам своих коней и вооружение. В результате такого хитрого маневра «Сципион имел вместо трехсот сицилийских триста римских всадников, и притом без всяких расходов со стороны общественной казны… образовавшийся таким образом конный отряд был превосходный, и в сражениях оказал большие услуги…» (Лив., XXIX, 1, 10).

В разгар лета 205 года Магон, младший брат Ганнибала и его последняя надежда, высадился в Лигурии с 12 тыс. пехотинцев и 2 тыс. всадников. Вторжением Магона в Италию Карфаген ставил перед собой задачу не допустить Сципиона в Африку. С этой целью вслед Магону было послано еще 6 тыс. пеших воинов, 800 всадников и 7 боевых слонов. Кроме того, он должен был опереться на союзников — местных жителей (галлы и этруски) (Лив., XXIX, 4, 6; Ann., Лив., 9). Эти племена не замедлили прислать ему своих послов. Выслушав их сообщение о немедленном сборе войск, Магон созвал совет галлов и в речи сказал, что прибыл возвратить им свободу, для этого ему прислали из Карфагена подкрепление. От них же зависит, с какими силами и с какими войсками вести войну. Но приведенных им войск все же было недостаточно для наступления на Италию, а Ганнибал располагал незначительными силами и, не имея поддержки среди италийцев Юга и Центра, не в состоянии был двинуться навстречу брату. В это время две римские армии находились на севере Италии: одна в Этрурии, другая — в Галлии (Лив., XXIX, 5, 5,). Соединив их, римляне отрезали путь Магону к Риму и прикрыли Италию с севера.

Магон знал о силе римлян, поэтому призывал галлов и лигуров вооружаться, чтобы быть в состоянии бороться с двумя вражескими армиями. Галлы и лигуры не остались в стороне, они были готовы выступить против Рима. Но открыто содействовать карфагенянам боялись, так как на их территории располагался один римский лагерь, а другой был по соседству, в Этрурии. Они помогали тайно — и продовольствием и воинами. Магон нанимал воинов на службу, лигуры обязывались в два месяца поставить армию (Лив., XXIX, 5, 3–7).

Римляне не прекращали политических преследований в Этрурии, чем и склонили этрусков на сторону карфагенян. Многие этруски готовы были поддержать Магона, надеясь на перемену власти, но удерживали их жесткие судебные приговоры (Лив., XXIX, 36, 10–13). Везде велось следствие, не щадили никого. Несколько знатных фамилий этрусков были осуждены за то, что или сами ходили к Магону, или посылали к нему послов. Часть из них отправилась в ссылку добровольно и была осуждена заочно, их имущество конфисковали. Террор римского военного трибунала был так силен, что проконсул даже смог ехать в Рим на комиции.

И все же многие этрусские общины и города оставались нейтральными по отношению к пунийцам, хотя Ганнибал и Магон, а в свое время и Гасдрубал, возлагали на них большие надежды.

Позже, с отплытием Ганнибала в Африку, римский сенат объявил амнистию всем народам Италии, за исключением тех, кто до конца был предан врагу (Ann., Ганниб., 61). Они жестоко были наказаны: население или истреблялось, или изгонялось, общины теряли свое самоуправление, их обитатели становились бесправными подданными. В число наказанных, кроме кампанцев, попали южные пицены и бруттии. Им запрещали служить в римской армии как людям несвободным, но разрешалось поступать на службу в аппарат управления провинциями для выполнения государственных работ (Гелл. А., 3, 19; Ann., Ганниб., 61; Страб., V, 4, 13). Такими служащими при римских магистратах, по конституции, были, как правило, рабы или вольноотпущенники.

События на севере Италии складывались благополучно: там было достаточно сил, чтобы разгромить карфагенян во главе с Магоном. И на юге успех сопутствовал консулу Сципиону. Стратегический рубеж, последняя опора Ганнибала — Локры были взяты. Оставив здесь гарнизон под командованием Племиния, Сципион возвратился в Мессану. Римляне занялись грабежом и насилием и так бесчинствовали в городе, что между ними возникали раздоры и даже столкновения (Лив XXIX, 5—22).

Благополучное ведение войны и приближение ее к окончанию расценивалось римлянами как проявление воли богов. Используя суеверность своих сограждан, сенат объявил, что неприятеля может изгнать из пределов государства только помощь Великой матери богов (Кибела) (Лив., XXIX, 10, 4; 10–11; Диод, XXXIV, 33; Ann, Ганниб, 56). Это был хитроумный маневр, имевший двоякую цель: во-первых, поднять дух народа, во-вторых, установить контакты с народами Малой Азии. Чтобы приблизить культ фригийской богини к верованиям римлян, вспомнили легенду о троянце Энее. Его сын Ромул был основателем Вечного города, а другой — на горе Ида во Фригии построил алтарь Великой матери богов (Диод, V, 48; Дионис, I, 47, 61). Так проявлялась связь культа богини с Римом. Об этой связи историк Геродиан (I, 11) приводит предание, по которому римляне заявляют о своем родстве с фригийцами и напоминают им об Энее.

Таким образом, соединение Кибелы с легендой послужило предлогом для отправки делегации в Пергам к царю Атталу. Состав делегации из патрицианско-плебейских представителей подтверждает, что заимствование культа было прежде всего политическим, а не религиозным актом. Аттал оказал римлянам теплый прием и отдал им священный черный камень, олицетворявший богиню (Лив, XXIX, 11). Он не мог поступить иначе, так как нуждался в Риме: границы его государства не были прочны из-за многочисленных войн с соседними государствами. Опасался он и сирийского могущества, а также Македонии.

В порту Остия Кибелу из рук жрецов принял главнокомандующий Сципион. Он же перенес священный камень с корабля на землю, и знатные патрицианки по очереди несли его в Рим. Там на Палатине в храме Виктории (богиня-победительница) и находилась Великая мать богов до сооружения специального святилища. Отныне две богини содействовали римлянам в победе. Ливий замечает (XXVI, 37), что «счастье как бы предвещало римлянам господство на Востоке».

Весной 204 года Сципион отплыл из Сицилии к берегам Африки. У него было два легиона (около 30 тыс. человек), 40 военных судов и 400 транспортных кораблей. Не встретив сопротивления, армия благополучно высадилась близ Утики и разбила лагерь (Лив., XXIX, 27–28).

Карфагенский совет предпринял ряд мер к обороне: поспешно проводилась мобилизация, укреплялся город, подвозилось продовольствие, готовилось вооружение, снаряжался флот. Еще до прибытия римлян карфагеняне отправили посольства к африканскому царю Сифаксу и другим царям, чтобы усилить союзнические связи. В свою очередь они вели переговоры и с македонским царем Филиппом V, целью которых было организовать вторжение в Италию или Сицилию. Но борьба с Этолийским союзом и присутствие римлян в оккупированной Иллирии не позволили Филиппу осуществить намеченные планы. Не желая окончательно порывать связей с Карфагеном, он послал в помощь ему армию. Его воины приняли участие в сражении при Заме-Нараггаре.

Африканский союзник Масинисса предоставил римлянам свою конницу. С ее помощью Сципион опустошал карфагенские поля, занял небольшие города и осадил Утику. Осада длилась 40 дней. После безуспешных усилий овладеть городом консул пошел на переговоры с нумидийским царем Сифаксом, стремясь установить с ним союзные соглашения, не прекращая атак на город (Полиб., XIX, 1, 1—13). Переговоры были безуспешны. К городу вскоре с огромной армией подошел Сифакс и пунийский полководец Гасдрубал (Лив., XXIX, 34–35; Ann., Лив., 16; Ороз., IV, 18, 17). Римлянам противостояли внушительные силы карфагенян.

Ганнибал все еще оставался в Южной Италии. На севере полуострова безынициативно действовал Магон, склоняя на свою сторону этрусков, галлов и других италийцев. Однако главный театр военных действий переместился уже на африканский континент, и ни Магон, ни Ганнибал не могли ничего сделать, чтобы возвратить оттуда Сципиона и отвлечь римлян от войны в Африке. Здесь успешно для Рима шли военные действия, и он близился к окончанию войны, хотя и испытывал большие трудности в пополнении легионов. Резкое увеличение количества римских граждан более чем на 76 тыс. человек по цензовым спискам 204/203 года — не что иное, как повторное снижение имущественного ценза при призыве в армию плебеев шестого разряда[96]. В историографии, правда, имеется иная точка зрения: перепись проводилась по окончании войн, когда армии возвращались на родину. Численность римских граждан, годных служить в армии, возросла на 76 892 человека, так как, поясняет Я. Ю. Заборовский, в 205 году в цензовые списки были внесены воины, вернувшиеся с полей битв первой. Македонской войны{238}. Однако в источниках прямо сказано, что «перепись была проведена позднее вследствие того, что цензоров посылали в провинции и вели перепись римских граждан, служивших в армии, вместе с которыми было насчитано 214 тысяч человек» (Лив., XXIX, 37, 5).

Шла весна 203 года. Разведав расположение войск в лагерях нумидийцев и карфагенян (построенных из деревянных и тростниковых хижин), римские лазутчики подожгли их. Выбегавших за ограду римляне перебили. Так одним ударом были уничтожены две вражеские армии— Гасдрубала и Сифакса (Полиб., XIV, 4–5; Лив., XXX, 5; Ann., Лив., 19–22; Фронт., II, 5, 29; Ороз., IV, 18, 18–19).

Город Карфаген с ужасом ожидал появления римской армии во главе со Сципионом. А тот возвратился к Утике и продолжал ее осаду. Гасдрубал и Сифакс собрали новую армию в 30 тыс. человек (Полиб., XIV, 6; Лив., XXX, 7). Узнав об этом, Сципион оставил у стен Утики небольшие отряды и отправился навстречу основному противнику. В сражении на Великих Равнинах римляне совместно со своим африканским союзником царем Масиниссой уничтожили карфагенскую и нумидийскую армии, а вскоре взяли в плен царя Нумидии Сифакса (Полиб., XIV, 8; Лив., XXX, 8, 11). Сознавая безвыходность своего положения, аристократическая партийная группировка Карфагена во главе с Магоном потребовала заключения мира с Римом. Влияние ее было так велико, что правительство вступило в переговоры о перемирии. Но группировка Баркидов, поддерживавшая Ганнибала и его фамилию, имела перевес в массе народа и настаивала на продолжении войны. Она потребовала вызвать Ганнибала из Италии: коль полководец еще не побежден, Карфаген, по мнению этой группировки, не должен унизительно просить мира у врагов. Борьба партийных группировок на последнем этапе войны явилась одним из факторов поражения карфагенян.

Детально обсудив положение, правительство Карфагена решило направить флот к осажденной Утике и напасть там на римлян. Решено было также отозвать Ганнибала и Магона и заключить мир с Римом (Полиб., XIV, 9, 6—11; Лив., XXX, 9). В лагерь Сципиона прибыли представители совета тридцати с просьбой о переговорах о мире. Сципион, однако, заявил, что он пришел не заключать договоры, а одержать победу, но готов заключить мир, продиктовав свои условия. И хотя условия эти были очень тяжелы, карфагеняне приняли их и отправили в Рим посольство с полномочиями подписать перемирие. Время шло. Переговоры затягивались, Карфаген ждал прибытия в Африку Ганнибала, чтобы уже не подписывать, а отвергнуть поставленные римлянами условия мира.

Тем временем карфагеняне одержали морскую победу при Утике (Полиб., XIV, 10; 9—11; Ann., Лив., 25; 30), но она уже не могла изменить ход военных действий в их пользу. Пуническая армия Магона в Италии отступала к берегам Лигурии и вскоре, получив приказание из Карфагена, отплыла в Африку. По дороге от ран скончался Магон. В 203 году добровольно покинул Италию и Ганнибал, предварительно перебив воинов-италийцев, отказавшихся следовать за ним (Ann., Ганниб., 59; Диод., XXVII, 9).

Благополучно прибыв в Африку, Ганнибал установил дружественные контакты с некоторыми племенами. К нему перешел нумидийский царек Месотила (Масэтул) (Ann., Лив., 33; Лив., XXIX, 29–30), который активно вел борьбу за власть над Нумидией. Фронтин (III, 6, 1) сообщает, что Ганнибал, кроме того, сразу же привлек на свою сторону много ливийских городов и общин.

Началась кампания 202 года. Римляне успешно прошли в глубь страны и остановились у селения Нараггары. Сюда же прибыл и Ганнибал. Личное свидание и переговоры двух полководцев не дали никаких результатов (Полиб., XV, 5, 8, 14; Лив., XXX, 29–32; Ann., Лив., 39; Евтроп., III, 22). Началось решающее сражение при Заме-Нараггаре{239}. Ганнибал расположил свою армию в три линии: в первой разместились наемные вспомогательные отряды (галлы, лигуры, мавры, балеары), во второй — пунийцы, ливийцы и македоняне, присланные Филиппом V, в третьей — ветераны, пришедшие с Ганнибалом из Италии. Впереди были поставлены 80 боевых слонов, а на флангах — карфагенская и нумидийская конница (Полиб., XV, 9; Лив., XXX, 26–33; Ann., Лив., 40–48; Фронт., II, 3, 16).

Сражение при Заме-Нараггаре в 202 г. до н. э.

Сципион также расположил свои легионы в три линии, но с достаточным расстоянием между ними для свободного прохода слонов. Отряды тяжеловооруженной пехоты чередовались с отрядами легковооруженных пехотинцев. При наступлении слонов задача легковооруженных воинов — освободить проходы между отрядами тяжеловооруженных воинов, убежав в тыл или присоединившись к другим отрядам. Слоны Ганнибала, таким образом, попадут под перекрестный обстрел дротиками. На флангах была расположена конница. Левым флангом италийских всадников командовал Лэлий, правым — нумидийской конницей Масинисса.

Сражение началось летом 202 года. Крики, сигналы труб и рожков перепугали слонов, и они бросились бежать на своих воинов. Нумидийский царь Масинисса направил основной удар на карфагенских наемников. Римская конница Лэлия при поддержке основных резервов триариев и копейщиков заставила карфагенскую пехоту бежать с поля боя. В этом сражении Сципион применил маневр Ганнибала при Каннах; дав разбить с ходу слабую часть, увлек за собой при мнимом отступлении конницу противника. Конница Масиниссы и римская под командованием Лэлия на флангах и с тыла окружили войска Ганнибала и часть их уничтожили. Войско с Ганнибалом во главе убежало с поля боя, преследуемое нумидийской кавалерией. В сражении погибло 20 тыс. воинов-карфагенян и их союзников, столько же было взято в плен (Лив., XXX, 32; ср.: Ann., Лив., 48). По сведениям же Полибия (XV, 9—14), карфагеняне потеряли более 10 тыс. человек. Потери римлян, по явно приуменьшенным данным, составили 3,5 тыс. человек. С небольшим отрядом Ганнибал бежал в Гадрумет. Оценивая сражение при Заме-Нараггаре, Ф. Энгельс писал: «…внезапное нападение было отнюдь не внезапным нападением, а очень солидной военной операцией, которая явилась вполне естественным завершением продолжительной и в конце концов в течение длительного времени успешной для Рима войны»{240}.

Ашшан (Лив., 48), восхищаясь победой римлян, замечает, что победитель Сципион «отослал в Рим на кораблях 10 талантов золота, 2500 талантов серебра, изделия из слоновой кости и наиболее видных из пленных…» Вскоре незамедлили прибыть в Рим македонские послы, которые требовали возвращения их воинов, служивших в войске Ганнибала и попавших в плен к римлянам. Ответ послам был краток: «Царь [Филипп V] желает войны и получит ее скоро, если будет действовать по-прежнему» (Лив., XXX, 42, 7).

Продолжать войну Карфаген был не в состоянии. Римляне же могли сразу осадить вражескую столицу, но Сципион согласился на заключение мира, так как город невозможно было взять без длительной осады и дополнительных средств, которых не хватало для такой солидной операции. Торопили и события в Риме. Славы победителя Карфагена жаждали многие — консул Гай Сервилий, консулы 202 года Марк Сервилий и Тиберий Клавдий Нерон, консул 201 года Гней Корнелий Лентул (Лив., XXX, 24; 27; 40; Ann., Лив., 56). Сципион предложил следующие условия мира: Карфаген и его жители останутся свободными и будут жить по своим законам, пунические владения сохранятся только в Африке; все захваченные у нумидийского царя Масиниссы земли и имущество должны быть немедленно возвращены, перебежчики, военнопленные и беглые рабы выданы Риму, военный флот, кроме 10 судов, римские транспортные суда и прирученные слоны переданы римлянам. Карфагену не разрешалось воевать без согласия Рима. Накладывалась контрибуция в размере 10 тыс. талантов на 50 лет. Сципион по своему выбору получал 100 заложников (Полиб., XV, 18; Лив., XXX, 37; Ann., Лив., 54; Дион Касс., фр. 82).

Условия, продиктованные римским полководцем, были крайне тяжелыми. Карфаген, хотя и провозглашался суверенным государством, в действительности полностью попадал в зависимость от Рима, так как не мог объявлять войну и заключать мир. Утратив положение великой державы, он был скован в борьбе с любым противником. Сципион сознательно не урегулировал отношений между Карфагеном и нумидийским царством во главе с Масиниссой. В Африке создавалась взрывоопасная ситуация, что необходимо было Риму для постоянного вмешательства в дела континента в качестве арбитра.

Ганнибал был убежден, что в таких условиях вести войну Карфаген не в состоянии. Сохранив же свое существование, можно в будущем восстановить могущество и не признать мира с Римом. Все свои силы полководец приложил к тому, чтобы убедить сограждан принять унизительные условия мира (Полиб., XV, 19; Лив., XXX, 36–37). В Рим отправилось карфагенское посольство. Сенат одобрил условия мира, в 201 году мирный договор был подписан и скреплен печатями в лагере Сципиона, а вскоре ратифицирован сенатом. Пышный триумф отпраздновали в Риме, и Сципиона отныне прозвали «Африканский». Так закончилась длившаяся 17 лет вторая Пуническая, или Ганнибалова, война, окончательно установившая господство Рима в Западном Средиземноморье.

Подведя итоги этой войны, отметим, что не тактика решила ее исход, а экономика и внутренняя политика обеих держав. Как более молодое рабовладельческое государство, Рим вышел победителем в этой длительной войне. В трудный час римляне сумели призвать в армию новые слои населения, причем не только из числа своих граждан, но и из италийцев. Были привлечены также плебеи шестого разряда, ранее отстраненные от воинской службы. Резервы армии в результате этих мер оказались неиссякаемыми. Полибий (III, 89, 9) правильно заметил, что «преимущества римлян состояли в неистощимости запасов и в численном перевесе их войска». Ганнибал же воевал на чужой территории, долгое время не находя поддержки у своего правительства, а потом изолировал себя захватнической политикой от новых союзников-италийцев.

Социальные противоречия, обострившиеся в ходе войны в Римском государстве, не зашли так далеко, как в Карфагене. Хотя и были временные недовольства римского и италийского плебса, однако все понимали, против какого опасного врага воюют. И римляне и италийцы видели и чувствовали, что Ганнибал нес им порабощение, поэтому римско-италийский союз, образованный по договорной системе, показал себя сильнее складывающегося колониального государства завоевателя. Созданная Римом в Италии государственная система выдержала испытания длительной войны.

Туземное население, порабощенное Карфагеном и доведенное до отчаяния жестокой эксплуатацией, не хотело воевать за интересы эксплуататорской верхушки. Число же пунийцев было не настолько велико, чтобы укомплектовать армию для войны с таким сильным противником. Приходилось держать наемников. Тормозили ход военных действий и враждующие между собой партийные группировки — аграрная во главе с Ганноном торжествовала, видя, что Баркиды, руководимые Ганнибалом, терпят крах. Слишком поздно была оценена Ганноном и Баркидами серьезность политического положения — их помощь Ганнибалу уже не могла что-либо изменить.

Карфаген, воюя с Римом, опирался на Иберию, главный же фронт находился в Италии. Отдаленность фронта от пунических коммуникаций и трудности доставки подкрепления также не благоприятствовали победе Ганнибала. К тому же армия Ганнибала находилась длительное время на чужой территории.

Постоянные восстания не только в Африке, но и в провинциях Пиренейского полуострова, направленные против карфагенян, не давали возможности в полной мере использовать материальные и людские силы подвластных территорий. Рим же, хотя и испытал огромнейшие трудности, вышел победителем в этой войне. А на войне, подчеркивал В. И. Ленин: «Побеждает… тот, у кого больше резервов, больше источников силы, больше выдержки в народной толще»{241}.

Глава VI

Третья Пуническая война

(149–146 гг.)

Завершающий этап борьбы Рима с Карфагеном

за господство в Восточном Средиземноморье

Оборонительная стена Карфагена (реставрация).

Ящичный ворон, применявшийся при осаде городов (реставрация художника)

Истоки войны

После заключения в 201 году мирного договора с Римом Ганнибал благодаря огромным усилиям пришел к власти. У него было немало противников, но многочисленные друзья постоянно оказывали ему поддержку. Враги Баркидов — приверженцы Ганнона считали Ганнибала главным виновником бед, постигших Карфаген. Они всячески стремились помешать его приходу к власти. Но сторонники полководца — купцы, торговцы, ремесленники, а также бедняки, возмущенные произволом крупных собственников-аристократов, которые обогатились за счет доходов города, поддержали Ганнибала, и в 196 году он был избран на высшую в государстве должность суффета (Лив., XXXIII, 46; Корн. Неп., Ганниб., 7, 4). Рим увидел в этом серьезную угрозу, так как давший в детстве клятву оставаться его врагом, Ганнибал по-прежнему символизировал политику войны.

Опасность для Рима представляла и Македония, заключившая военно-политический союз с государством Селевкидов (Сирия). Македонский царь Филипп V и сирийский правитель Антиох III разрабатывали планы передела Восточного Средиземноморья. Египет к этому времени ослабел. Малолетний царь Птолемей V (Эпифан) не смог вернуть его былую славу. Воспользовавшись этим, оба монарха начали необъявленную войну против Египта. Между Филиппом и Антиохом шла постоянная борьба за гегемонию в этом районе.

Ослабление Египта и военные действия Антиоха III против Родоса наносили ущерб торговле Рима с Востоком: она зависела теперь от Македонии и Сирии. Территориальные захваты Филиппа V и его стремление превратить свое государство в сильнейшее на Эгейском море вызвали выступление против Македонии находившихся в зависимости от нее Пергамского царства, Родоса и греческих государств. Так в Эгейском бассейне сложилась антимакедонская коалиция — пергамо-родосский союз. Однако, развивая военные действия против Македонии, союзники не надеялись на собственные силы и обратились за помощью к Риму (Лив., XXXI, 1–2). Прибыли в Рим и египетские послы с просьбой принять под опеку их малолетнего царя (Юст., XXX, 2, 8). Римляне хорошо помнили о верности Египта во время Ганнибаловой войны. Теперь им представился удобный случай вмешаться в восточные дела (Юст., XXX, 3, I), но совсем неподходящим было время для второй войны с Македонией: длительная борьба с Ганнибалом опустошила Италию, уничтожила много населения, народ не хотел воевать.

Основная причина, все же побудившая Рим воевать с Македонией, — борьба за Восточное Средиземноморье. Предлог нашелся легко: усиление Македонии и Сирии, союз между ними якобы угрожал Риму на Востоке. Превентивная война послужила ширмой, призванной скрыть агрессивные цели.

Готовясь к войне с Македонией, римляне направили посольство к Антиоху III, стремясь добиться его нейтралитета в предстоящей войне (Юст., XXX, 3, 4). Договоренность была достигнута и, заключив союз с Пергамом и Родосом, они надежно укрепили свой тыл на Востоке. Между тем осенью 200 года легионы, отправленные в Иллирию, успешно продвигались к Македонии. Ширились военные действия на фронтах второй Македонской войны (200–197 годы)[97]. Война затянулась, римляне не добились существенных успехов и обратились к услугам дипломатии. Умело используя антимакедонское движение в греческих городах-полисах, они вовлекли в вооруженный конфликт с Македонией Этолийский (Лив., XXXI, 39–41) и Ахейский (Лив., XXXII, 19–23) союзы (198 год), расширив тем самым антимакедонскую коалицию (Юст., XXX, 3, 7, 9). Потерпев поражение в сражении при Киноскефалах (197 год), Филипп V вынужден был заключить с Римом невыгодный мир (196 год) (Полиб., XVIII, 44, 67; Лив., XXXIII, 30; Ann., Макед., 9). Македонский царь отказался от всех завоеваний, очистил от своих войск Грецию, выдал военный флот, вернул пленных и перебежчиков и уплатил тысячу талантов контрибуции. Македония была изолирована, влияние Рима на Балканах усилилось.

После победоносной войны с Филиппом Македонским Рим потребовал от сирийского царя Антиоха III немедленно очистить находившиеся под властью Филиппа и Птолемея города Азии и не трогать свободных государств (Лив., XXXIII, 34). В ответ Антиох III попытался поставить все азиатские государства в прежнюю зависимость от себя и выступил войной против некоторых из них. Неоднократные посольства (Лив., XXXIII, 39) Рима в Сирию не увенчались успехом. Особенно встревожили римлян военные действия Антиоха в Европе. Ливий (XXXIII, 45) сообщает: «Важно обратить внимание на то, как поступят Ганнибал и карфагеняне, если начнется война с Антиохом». В Риме стало известно о переговорах сирийского царя с Ганнибалом. Их секретные контакты, переписка и возможность союза с Филиппом не могли не беспокоить Рим (Лив., XXXIII, 45; 47).

Возглавляя правительство Карфагена и тайно ведя переговоры с сирийским царем, Ганнибал должен был одновременно демонстрировать свою лояльность к Риму и исправно выполнять условия мирного договора. Он же осуществлял программу внутреннего обновления страны, где главным считал устранение антибаркидской группировки, и прежде всего олигархического совета ста четырех. Члены совета не подчинялись закону, присвоив себе пожизненную власть. Они деспотически распоряжались жизнью, свободой и имуществом граждан. При поддержке народного собрания Ганнибал полностью обновил совет. Он же навел строгую финансовую дисциплину. Не прибегая к повышению налогов на граждан, а использовав все взимаемые на суше и на море пошлины на государственные нужды, Ганнибал смог не только исправно выплачивать Риму контрибуцию, но и пополнить государственную казну. Эти действия были направлены на создание прочной основы для ведения войны с Римом.

До прихода Ганнибала к власти карфагенская олигархия распоряжалась доходами от пошлин в свою пользу. Аристократы в штыки встретили новую финансовую политику и обвинили главу правительства в ущемлении их свобод и прав. Ливий (XXXIII, 47) сообщает, что те, кто питался казнокрадством в «раздражении и гневе стали направлять на Ганнибала римлян, которые и сами искали предлога обнаружить свою ненависть».

Рим отправил в Карфаген послов с целью предъявить Ганнибалу обвинение в том, что он вместе с Антиохом III вынашивает план новой войны. Ганнибал бежал к Антиоху и был им принят (Лив., XXXIII, 49; Ann., Сир, 4). В беседе он заявил царю: «Когда ты будешь помышлять о войне с римлянами, то считай Ганнибала в числе лучших друзей своих» (Лив., XXXV, 19; см. также: Полиб., III, 11, 3–9; Корн. Неп., Ганниб., 2, 3–6; Ороз., IV, 20, 13). Он же разработал своеобразный план войны с Римом, заключавшийся в том, что военные действия предполагалось вести на территории Италии с расчетом на помощь союзников римлян италийцев, уже оказавших пунийцам поддержку продовольствием, воинами и фуражом во время второй Пунической войны. За пределами Италии, понимал Ганнибал, римляне непобедимы, на своей же территории они уязвимы. Он потребовал для себя 100 крытых кораблей, 10 тыс. пехотинцев и тысячу всадников, чтобы направиться сначала в Африку (Лив., XXXIV, 60) и поднять Карфаген. Если же карфагеняне не решатся на войну с Римом, Ганнибал намеревался переправиться в Италию, призвать италийцев и с ними сокрушить Рим. От Антиоха Ганнибал ждал только одного — выйти в Европу или хотя бы продемонстрировать свою готовность к вторжению, что, собственно, и было сделано: карфагенские послы в Риме сообщили сенату, что Антиох III при содействии Ганнибала готовится к войне.

По плану Ганнибала, в новой войне с Римом должны были принять участие все государства Средиземноморья вместе с Карфагеном. Увы, план хорош, но невыполним: раздираемые глубокими противоречиями государства не смогли объединиться в антиримскую коалицию.

Встревоженный происходящими событиями, римский сенат через свое посольство к Антиоху начал в 193 году в Эфесе переговоры, стремясь разрешить спорные вопросы и добиться от сирийского царя невмешательства на Балканах. Не менее важной задачей послов, как сообщает Юстин (XXXI, 4, 4), было установление контактов с Ганнибалом. Предполагалось создать по крайней мере видимость таких контактов. Если ни то, ни другое не удастся, Рим собирался скомпрометировать полководца в глазах Антиоха.

Античные авторы (Лив., XXXV, 14; Плут., Флам., 21; Ann., Сир., 10) передают интересные сведения. Оказывается, в римском посольстве был Сципион Африканский, он и встретился с Ганнибалом. Во время беседы Сципион спросил карфагенянина, кого он считает величайшим полководцем. Тот назвал первым Александра Македонского, вторым — Пирра, а третьим себя. Последовал новый вопрос Сципиона: «Что бы ты сказал, если бы победил меня?» Ганнибал ответил: «Тогда я считал бы себя выше и Александра, и Пирра, и всех других полководцев». Как выясняется из источников (Лив., XXXV, 14; Полиб., III, 11, 1–4; Ann., Сир. 9; Корн. Неп., Ганниб., 22; Фронт., I, 8, 7; Юст., XXXI, 4, 8–9), римлянам удалось скомпрометировать Ганнибала, породить у Антиоха недоверие к нему. И хотя Ганнибал вскоре рассеял сомнения сирийского царя, с мнением великого пунийца в военном совете больше не считались (Юст., XXXI, 4–5, 1). Антиох настолько был уверен в победе над Римом в предстоящей войне, что уже не желал делить боевую славу с Ганнибалом и пренебрег его советом заключить союз с Филиппом V, перенести войну в Италию и т. п.

Переговоры римлян с Антиохом кончились безрезультатно: царь твердо решил вести войну и переправился с армией через Геллеспонт. Рим объявил войну Сирии (ноябрь 192 года). Из греков только этолийцы и афаманы (в Эпире) были готовы поддержать Антиоха. Этолийский союз даже провозгласил его своим верховным стратегом. С помощью сирийцев этолийцы надеялись избавиться от римского гнета.

Для ведения войны Рим направил экспедицию под руководством Сципиона Африканского. И вновь ему сопутствовали победы, а Ганнибал, возглавлявший одну из эскадр флота Антиоха, терпел неудачи (Лив., XXXVII, 23–24; Корн. Неп., Ганниб., VIII, 3–4; Евтроп., IV, 4; Ann., Сир., 22; Юст., XXXI, 6). Окончательное поражение Антиоху было нанесено в сражении при Магнезии в 189 году. Рим даровал ему мир, по которому сирийский царь отказался от всех владений в Европе и Малой Азии и лишился права вести наступательные войны с западными государствами. Кроме того, на него возлагалась обязанность выдать Ганнибала[98]. Полководец бежал в Армению, затем на Крит и потом в Вифинию к царю Прусию. Преследуемый римлянами, скитаясь пять лет, Ганнибал в возрасте 63 лет принял яд в столице Никее (Лив., XXXIX, 51, 56, 7; Юст., XXXII, 4, 8; Плут., Флам., 20; Ann., Сир., 11; Вал. Макс., IX, 2; Зон., IX, 21).

В то время, когда Сципион Африканский на Востоке добился таких важных побед над Антиохом III, анти-сципионовская партийная группировка обвинила его в государственной неблагонадежности и потребовала отчета о финансовых делах. Полководца привлекли к суду и удалили из Рима. Таким образом Сципион был убран с политической арены. Л. Анней Сенека (Луц., 86) сообщает: «Сципион Африканский, победитель Ганнибала, в 184 г. до н. э. был обвинен народными трибунами, желавшими подорвать его возросшую власть, и добровольно удалился в свою усадьбу в Литерне [городок Кампании], где и умер в следующем году».

Преследование Сципиона свидетельствует о резко обострившейся борьбе партийных группировок. С его смертью подняли головы его враги, возглавляемые Марком Порцием Катоном[99].

В 179 году Филипп V умер, оставив государство старшему сыну Персею, враждебно, как и отец, настроенному к Риму, Энергично продолжая дело отца, новый царь усиленно готовился к войне. Конфликт между противоборствующими сторонами все более назревал, и в 171 году началась третья Македонская война (171–167)[100]. Исход войны таков: 22 июня 168 года при городе Пи дна произошла последняя битва, в которой Персей потерпел поражение (Полиб., XXIX, 17, 5; 19, 1; Лив., XLV, 6; Юст., XXXIII, 2). Вечный город был в апогее славы и пышно отпраздновал сразу несколько триумфов. Отныне Рим не нуждался в друзьях и союзниках. И друзья и недруги попали в прямую от него зависимость.

В 150 году истекал 50-летний срок тяжелой зависимости Карфагена как данника Рима. Сенат задумался, как поступить по истечении этого срока со все еще сильным противником. Оставить его в таком положении было недостаточно, следовало найти пути, еще более усугубляющие его. Такой путь нашелся. Верный римский союзник в Африке — нумидийский царь Масинисса, осуществляя надзор за карфагенянами и прекрасно зная, что им по мирному договору 201 года запрещалось прибегать к вооруженной самозащите, постоянно вторгался в пределы пунических земель. В конце концов он оккупировал богатую область Эмпории[101]. Неоднократные жалобные речи карфагенян в римском сенате не возымели действия, а вот лживым речам нумидийцев внимали и сочувствовали. Посольства римлян, несколько раз посылавшиеся по приказу сената в Африку, ничего определенного не решили (Лив., XXXIV, 62; 68; XL, 17; XLII, 23, 24; XLIII, 3; Зон., IX, 18). Конфликт следовало сохранять, в противном случае спорный вопрос был бы разрешен справедливо, что не отвечало интересам Рима. Поэтому там не спешили удовлетворить требования карфагенян, затягивали время, чтобы их верный нумидийский союзник укрепился. В действительности же захваченные земли не были спорными: они находились у карфагенян несколько веков.

Масинисса, уверенный в безнаказанности со стороны Рима, постепенно захватывал все новые территории и окружил Карфаген землями своего царства. Ливий (XXXIV, 62; см. также: Ann., Лив., 67) сообщает, что «Масинисса, заметив слабость Карфагена… счел время удобным для присоединения карфагенян. Он опустошил их земли по берегу моря и некоторые города, подвластные им, заставил платить дань себе… город Лептис, который один платил еоюедневно карфагенянам по таланту». Захваченная Масиниссой приморская земля была плодородной и богатой, и он превратил Северную Африку в хлебородную страну, а нумиднйцев-кочевников — в земледельцев и воинов (Страб., XVII, 3, 15).

Развязывая третью войну с Карфагеном, римский сенат добивался осуществления своих целей руками Масиниссы. Действия нумидийского царя постоянно давали повод Риму вмешаться в дела Карфагена. Пунические послы доложили римскому сенату, что Масинисса кроме захваченных земель только за два года (174–173) отнял у них больше 70 городов и селений (Лив., XLII, 23; ср.: Ann., Лив., 68).

Карфагеняне отчетливо видели угрозу со стороны Рима. К их тревогам добавились разногласия в обществе. Проримскую группировку возглавлял Ганнон, а выделившихся из аристократии сторонников Масиниссы — Ганнибал Скворец (Ann., Лив., 68). Предводителями карфагенского демоса были Гамилькар и Карталон. Вожди демоса, ненавидевшие Масиниссу, напали на его подданных, живших на «спорной земле» (Ann., Лив., 68). Военные столкновения карфагенян с нумидийцами вынудили Рим отправить в 152 году новых послов в Африку для разрешения спора. На этот раз посольство возглавил Марк Порций Катон (Ann., Лив., 69; Лив., Сод., XLVIII, Плут., Кат., XXVI). Разбирая африканские дела, послы не ущемляли интересов нумидийцев. Карфагеняне, требовавшие восстановления справедливости, заявили, что «договор, заключенный при Сципионе, не нуждается ни в каком разбирательстве, ни в каком исправлении; надо только, чтобы из него ничего не нарушалось» (Ann., Лив. 69). Но послы и на этот раз не спешили выносить окончательное решение, а захотели осмотреть Карфаген — страну недавно побежденную, но быстро возродившуюся, «тщательно обработанную и имевшую большие источники доходов» (Ann., Лив., 69). Аппиан (там же) сообщает, что «войдя в город, они [римляне!] увидели, насколько он стал могуществен и насколько увеличилось его население после бывшего незадолго перед тем истребления, причиненного ему Сципионом».

Застав Карфаген не в бедственном, а в процветающем состоянии, римляне решили, что «теперь не время заниматься делами нумидийцев и Масиниссы и улаживать их, но что если римляне не захватят город, исстари им враждебный, а теперь озлобленный и невероятно усилившийся, они снова окажутся перед лицом такой же точно опасности, как прежде» (Плут., Кат., XXVI). Красочно описывая процветающий Карфаген, Аппиан и Плутарх пытаются по отношению к нему определить истоки позиции Катона, а в его лице и римского сената. В действительности же в Риме и до Катона не могли не знать о благополучии и процветании пунической столицы — с ней были налажены прочные торговые и дипломатические связи.

По возвращении в Рим послы доложили сенату, что «не столько зависть, сколько страх вызывает у них положение Карфагена, города враждебного и столь значительного, соседнего и так быстро растущего» (Ann., Лив., 69; см. также: Плут., Кат., 26). Катон заявил, что «никогда у римлян даже свобода не будет прочной, пока они не уничтожат Карфаген» (Ann., Лив., 69). В подтверждение своих слов он высыпал перед сенаторами оливки, привезенные из Карфагена. Величина и красота плодов изумили всех. В своих речах Катон внушал сенату, что прошлые поражения и несчастья не так уж трагичны для карфагенян, испытания сделали их более опытными в военном искусстве, а нападение на нумидийцев — не что иное, как начало борьбы против римлян, выжидается лишь удобный случай разжечь войну. В Рим также дошли слухи, что недалеко от Карфагена находится огромное войско нумидийцев под предводительством внука Сифакса Ариобарзана, верного пунийцам. Ливий (Сод., XLVIII) пишет, что это войско «будто бы против царя Масиниссы, а на деле против римлян».

Дебатировавшийся в сенате вопрос об отношении к Карфагену выявил разногласия между сенаторами умеренных и крайних взглядов — единомышленников Сципиона (нобилитет), с одной стороны, и их противников во главе с Марком Порцием Катоном — с другой[102]. Главным и наиболее влиятельным сторонником Катона было сенаторское сословие (политически активный слой богатых землевладельческих фамилий, финансистов и купцов). С уничтожением Карфагена им достались бы его богатства и торговля. Катон — противник знати, враг аристократии{242} но по высокому социальному положению, богатству и установленным связям «стал типичным представителем римского нобилитета того времени»{243}.

Конечно, между соперничавшими партийными группировками Рима не было принципиальных различий в направлении внешней политики, разногласия сводились к методам осуществления и путям достижения конечной цели. Сципионы высказывали мнение о сохранении Карфагена и превращении его в союзный город Рима. Катон же постоянно повторял, что Карфаген должен быть разрушен и требовал скорейшего начала войны[103]{244}. Имелись в сенате и люди, осуждавшие несправедливые по отношению к Карфегену действия, но интересы жадных к добыче рабовладельцев и стремившихся к торговой монополии купцов взяли верх. Авторитет Катона был столь велик, что его мнение победило. Цицерон (Обяз., I, 79) пишет: «Люди, которые стоят во главе государства, будучи облечены в тоги, приносят ему пользу не меньшую, чем та, какую ему приносят те, кто ведет войну. Так, по совету в одних случаях войн часто не начинали, в других заканчивали их, а иногда даже объявляли, как это было при третьей Пунической войне, когда был велик авторитет Марка Катона, и притом даже после его смерти». Луций Сенека (Луц., 87, 9) также весьма лестно отзывается о его авторитете: «Марк Катон Цензор (его жизнь значила для государства не меньше, чем жизнь Сципиона: один вел войну с нашими врагами, другой — с нашими нравами)…»

Римский сенат решил воевать с Карфагеном. Это решение было принято тайно и не разглашалось: сначала предстояло обезоружить врага, а уж затем стереть его с лица земли.

В Карфагене к началу 50-х годов II века усилилась демократическая партийная группировка, которая ставила своей целью отстоять суверенитет государства. Ее сторонники в 152 году изгнали из Карфагена 40 приверженцев Масиниссы. Известно (Полиб., XXXIV, 16; Ann., Лив., 70), что изгнанные бежали к нему, чтобы убедить нумидийского царя начать войну с Карфагеном. Масинисса, как мы знаем, желал войны и через направленное к пунийцам посольство, которое возглавили его сыновья Гулусса и Миципса, потребовал от них принять изгнанников, прекрасно зная, что они этого не сделают. В Карфагене посольство не приняли, более того, перед ним заперли городские ворота. Вооруженный отряд карфагенян во главе с Гамилькаром Самнитом напал на возвращавшихся послов и нескольких убил. Эти действия и послужили для Масиниссы поводом начать военные действия и осаду города Героскопа (Полиб., XXXII, 2; XXXVII, 10; Ann., Лив., 70).

Карфагеняне в свою очередь вопреки условиям мирного договора с Римом выступили в 152 году против Масиниссы с армией в 25 тыс. пехотинцев и 400 всадников под началом Гасдрубала (Ann., Лив., 70). Пунический полководец добился даже успеха — как-никак у него был численный перевес в живой силе. В армии противника не было единства, и часть его военачальников с б тыс. всадников перешла на сторону карфагенян (Ann., Лив., 71–72).

Идя на столкновения с Иумидией, пунийцы знали, что нарушают условия договора с Римом, поэтому стремились скорее урегулировать конфликт. Послы Карфагена встретились с послами Масиниссы. Пунийцы согласились уступить землю около города Эмпория и выдать сначала 200, а затем еще 800 талантов серебра (Полиб., III, 23, 2; Ann., Лив., 72). Царь со своей стороны потребовал вернуть ему перебежчиков. В результате переговоры не достигли цели, после чего римский сенат послал в Африку уполномоченных с деликатным поручением: «Если у Масиниссы дела хуже [чем у пунийцев], чтобы они прекратили их спор, если же он имеет преимущество, чтобы они еще более подстрекнули его к борьбе» (Ann., Лив., 72). Все это было исполнено римскими послами. Масинисса окружил карфагенский лагерь Гасдрубала и голодом принудил пунийцев к сдаче и принятию условий о выплате 5 тыс. талантов. Когда обезоруженные по договору карфагеняне покидали лагерь, Гулусса почти всех их перебил. «Из 58 тысяч воинов Гасдрубала совсем немногие спаслись в Карфаген и с ними полководец и другие из знатных людей» (Ann., Лив., 73).

Победа принесла Масиниссе новую, весьма значительную часть карфагенской территорий, считавшейся «спорной». Североафриканское государство Масиниссы готово было полностью поглотить соседнюю страну. Нумидия, окрепнув за счет Карфагена, могла породить нового Ганнибала. «Опасность Карфагена была не в том, что он был слишком силен, а в том, что он стал слишком слаб», — отмечают английские исследователи Б. Халлуард и М. Чарлзуэрт{245}.

Карфагеняне вопреки договору 201 года начали войну с Масиниссой и потерпели поражение (150 год). Царь намеревался захватить Карфаген на глазах, так сказать, у Рима. Теперь у Вечного города вновь появилась мысль разрушить Карфаген, чтобы не пришлось видеть, как он попадет в руки Масиниссы{246}. Эти доводы буржуазных историков о неизбежности римско-карфагенской войны — не что иное, как реабилитация Рима. Известно, что Рим и без провокационных действий Масиниссы начал бы войну с Карфагеном.

Большинство древних авторов выводило причину третьей Пунической войны из повода, т. е. из военного конфликта Карфагена с Масиниссой (Флор., I, 31, 15, 3; Велл. Пат., I, 13). Флор, в частности, пишет: «Причина третьей Пунической войны в том, что вопреки условию договора карфагеняне подготовили флот и войско против нумидийцев» (там же). Полибий (XXXVI, 2) правильно отмечает, что воевать с Карфагеном было решено в Риме, «оставалось только выждать удобного момента и подыскать благовидный для других предлог». И предлог и причины начать войну с Карфагеном были налицо. Однако Полибий (фр. 157) старается выявить необходимость данной войны для Рима. Он пишет, что «римляне всегда заботились о том, чтобы не показаться людьми, затевающими распри и начинающими войны, нападая на других; напротив, они всегда хотели выглядеть так, как будто приступают к войне только ради самообороны, из нужды».

Карфагеняне, побежденные Масиниссой, поняли, что отныне их судьба в руках Рима. Самовольно, вопреки договору, они прибегли к войне и поэтому теперь должны были ждать наказания от римлян. Не желая воевать, пунийцы приговорили к смертной казни виновников войны с Масиниссой — Гасдрубала[104], Карталона и других видных деятелей демократического движения. Через посольство, направленное в Рим, власти просили у римлян прощения. Но сенат был неумолим. Прибывшие в Карфаген римские послы спросили, почему виновники войны осуждены на смерть так поздно. Вразумительного ответа не последовало. Все еще надеясь предотвратить войну, карфагеняне отправили в Рим новых послов (Ann., Лив., 76), 30 из них — с неограниченными полномочиями. Они и заявили, что отдают себя и город с его населением в распоряжение Рима. Однако тщетными были и эти, последние надежды карфагенян — вопрос о войне был уже окончательно решен сенатом. Римская армия в это время продвигалась к Лилибею и Утике. Сенат не отказывал пунам в мире, но обещал его по выполнении всех условий, которые высказывались постепенно. Очередным было требование в течение 30 дней доставить в порт 300 заложников — сыновей сенаторов и старейшин (Полиб., XXXVI, 4, 5–6; Диод., XXII, 6; Ann., Лив., 76). Карфагеняне исполнили волю римлян. Из Лилибея заложники были переправлены в Рим, где их заключили в доки шестнадцатипалубника (Полиб., XXXVI, 5, 9; XXXIX, 4; Лив., Сод. XLIX; Диод., XXXII, 23; Зон., IX, 30; Ороз., IV, 23, 1–5).

Еще не была объявлена война и римское войско не отправилось в Африку, когда в Рим прибыли послы из карфагенского города Утики — второго по величине после Карфагена. Ливий (Сод., XLIX) сообщает, что «посольство это, как благоприятное предзнаменование, было приятно сенаторам и в высшей степени оскорбительно для карфагенян». Послы заявили, что добровольно вручают себя и свой город с населением власти римлян. Так Утика вступила в союз с Римом (Полиб., XXXVI, 3, 1; Лив, Сод, XLIX; Ann, Лив, 75).

Добровольная сдача Утики показала римскому правительству, что Карфаген не может полагаться в войне даже на своих близких и верных союзников. Полибий (XXXVI, 3) по этому поводу замечает, что «жители Утики передали свой город римлянам и тем расстроили их собственный план». Карфагенский союз оказался нарушенным, поэтому пунийцам «оставалось выбирать из двух зол одно: или мужественно принять войну, или отдать себя на усмотрение римлян» (Полиб, XXXVI, 5).

Кроме Утики во время третьей Пунической войны дружественным Риму оставался ряд пунических общин и городов, от которых римляне получали продовольствие и поддержку, — Гадрумет, Лептис, Сакс и Ахулла (CIL, 1, 200; Ann, Лив, 94); Тапс, Исима и города внутри страны — Бизерта, Тевдалис{247}.

Приняв окончательное решение о войне с Карфагеном, римляне задумались о комплектовании армии, так как с середины II века набор в легионы затруднялся. Завоевательная политика принесла большие людские потери. В Иберии в 154 году вспыхнула война местных племен с Римом. Туда была направлена армия (Полиб., XXXV, 4). Там уже находилось два легиона (Ann., Ибер., 45–49). В 149 году в Греции и Македонии размещался римский легион из 5 тыс. человек. С 148 года на Балканах было уже два легиона, насчитывающих в 146 году более 26 тыс. воинов (Павсан., VII, 16). Ввиду трудностей в комплектовании армии, Публий Сципион Назика и консервативная часть сената не хотели дальнейших захватов чужих территорий и выступали против плана Катона окончательно уничтожить Карфаген (Плут., Кат., 27, 1–2; Ann., Лив., 69). Тем не менее римский сенат объявил пунийцам войну, мотивируя это тем, что вопреки условиям мирного договора 201 года они создали и вооружили свой флот, армию и начали войну с Масиниссой, чем оскорбили и его, Масиниссу, и Рим (Лив., Сод., XLIX; Ann., Лив., 75–76). Стереть Карфаген с лица земли — только выполнив это решение сената, консулы могли возвратиться в Рим. Ведение военных операций поручили консулам Манию Манилию и Луцию Марцию Цензорину. Любое мирное урегулирование конфликта исключалось.

Так началась третья война Рима с Карфагеном (149 год). Веллей Патеркул (1, 13) отмечает, что 115 лет отделяют третью Пуническую войну от начала первой (264 год) и на протяжении этого периода «либо вели явную войну эти народы [римляне и карфагеняне], либо готовились к ней, либо жили в мире, который однако, нарушали; и Рим, покорив уже весь мир, не мог быть в безопасности, пока не будет уничтожен Карфаген».

Начало военных действий

Летом 149 года римская армия в составе 80 тыс. пехотинцев и 4 тыс. всадников, собранных в Сицилии, под командованием консулов Манилия и Цензорина начала переправу в Африку. Четыре легиона прибыли в гавань города У тики и расположились лагерем вдоль моря у реки Баграды (Лук., Фарс., IV, 582–588; Ann., Лив., 78). Карфагеняне должны были воевать одновременно с римлянами и нумидийцами, успев к тому же потерять много молодежи в войне с Масиниссой. Оценив обстановку, Карфаген был готов принять любые условия римлян и направил послов к консулам. Последние созвали военный совет, но прежде чем объявить свои условия, потребовали от пунийцев сдать оружие и флот. Они беспрекословно подчинились. «Римлянам карфагеняне выдали больше 200 тысяч комплектов оружия и 2 тысячи катапульт» (Полиб., XXXVI, 6, 7). Сведения Полибия не совсем совпадают с данными Страбона (XVII, 3, 15)[105]. Флор (I, 31, 15, 7) добавляет, что на виду у всего города римляне сожгли карфагенский флот, «добровольно сданный в надежде на мир». Но и этого Риму показалось недостаточно. Убедившись, что всякая опасность со стороны Карфагена устранена, римские консулы объявили приговор сената. Жители должны были покинуть свой город и построить новый на расстоянии 80 стадий от моря (Ann., Лив., 81; Диод., XXXII, 6, 3; Лив., Сод., XLIX; Зон., 26)[106]. Так безоружному Карфагену римляне объявили смертный приговор. Обитателям огромного города повелевали жить без торговли и без защиты. Нельзя не согласиться с мнением Ш.-А. Жюльена о том, что «им [карфагенянам] предоставлялся выбор места и гарантировалась неприкосновенность храмов и кладбищ. Лицемерие, с которым навязывались эти обязательства народу моряков, придавало жестокости римлян еще более гнусный характер»{248}.

Аппиан (Лив., 84) так пересказал просьбы карфагенян об отмене столь коварного решения: «Относительно переселения, если кому-либо покажется, что вы предлагаете нам это в утешение, то это дело невыполнимое, переселиться в глубь материка людям, живущим благодаря морю, бесчисленное количество которых работает на море. Вместо этого мы делаем вам другое предложение, более приемлемое для нас и более славное для вас: город, ни в чем не повинный перед вами, оставьте невредимым, нас же самих убейте. Ведь только так вы покажете, что гневаетесь на людей, а не на храмы, богов, могилы и город, ни в чем не виновный». На мольбы о пощаде консул Цензорин дал лицемерный ответ: Рим действует во имя общей пользы (Ann., Лив., 86). Римляне убеждали карфагенян: причина всех их бед и несчастий — море. Из-за него Карфаген грабил римских купцов, хотел захватить Сицилию, Сардинию и Иберию, но потерял их. Римляне теперь предлагали карфагенянам переселиться подальше от моря, где жизнь, как они убеждали, более устойчива и менее опасна, доходы от земледелия надежнее, чем от морской торговли. Поэтому в древности, замечает Аппиан (Лив., 87; см. также: 86), царские резиденции, как правило, были в центре обширных царств мидян, ассирийцев, персов и других народов.

Римляне лицемерно приводили карфагенянам доводы, что переселившись, они смогут создать новые очаги и святилища и новое скоро станет таким же дорогим, как в Карфагене. «Коротко говоря, — продолжали консулы, — поймите, что мы постановили это не по вражде к вам, но для сохранения твердого согласия и общей безопасности» (Ann., Лив., 89).

Ужас, страх, возмущение, ненависть охватили город, отчаянию его жителей не было предела. «Эта жестокость, — сообщает Флор (I, 31, 15, 8–9), — вызвала такой гнев, что карфагеняне предпочли самое худшее. Раздался вненародный клич: «К оружию!» Они приняли решение сопротивляться, и не потому, что не оставалось никакой надеоюды, но потому, что предпочли, чтобы родина была уничтожена не их руками, а руками врагов».

Полибий, создавший свой труд с проримских позиций, и тот возмущался несправедливостью римлян. Он (XXXVII, I, 10–11) пишет: «Поведение их с карфагенянами исполнено было обмана и хитрости, когда они одно за другим предлагали ряд условий… Это скорее лукавый образ действий единовластия, а не доблестное поведение римлян, которое близко подходило к нечестию и вероломству». И все же античный автор (XXXVII, 1, 16) находит оправдание вероломству: «Римляне не повинны ни в одном из этих преступлений, ибо они не погрешили ни против богов, ни против родителей или умерших, не нарушили клятвы или договора, напротив, сами обвиняли карфагенян в клятвопреступлении».

Римские консулы, находясь в Африке, не спешили к открытым военным действиям против безоружного Карфагена. Этим воспользовались карфагеняне и начали ускоренными темпами готовить город к обороне. Городской совет, где преобладали демократы, решил воевать, и первым его мероприятием было освобождение рабов и включение их в армию (Ann., Лив., 93; Зон., IX, 26).

Вне города карфагеняне назначили полководцем 25-тысячной армии Гасдрубала — руководителя патриотической антиримской партийной группировки, врага Масиниссы. Оборону внутри города возглавил другой Гасдрубал — внук Масиниссы (Ann., Лив., 93), перешедший к карфагенянам.

Приведя город в боевую готовность и мобилизовав население на его защиту, карфагенский сенат начал поиски поддержки. С помощью дипломатии ее нашли у мавров и нумидийцев. Мавритания послала осажденному городу подкрепление, но его отбили римляне{249}. Римская армия во главе с консулами подошла к Карфагену, надеясь войти в безоружный город без сопротивления. Городские ворота оказались запертыми, а на крепостных стенах было много метательных орудий. Взрыв отчаянного сопротивления римские консулы восприняли как проявление дурного настроения пунов. Они предложили заключить месячное перемирие, чтобы утихли страсти. Но город активно готовился к неравной борьбе. Всё и все были мобилизованы на оборону. Народ взял дело защиты родины в свои руки.

Громадный город, насчитывавший 700 тыс. человек (Страб., XVII, 3, 15), превратился в оружейную мастерскую. Население лихорадочно трудилось день и ночь, чтобы выковать новые орудия. Работали вместе мужчины и женщины, отдыхая и получая пищу посменно в назначенном размере. Они вырабатывали каждый день по 100 щитов, 300 мечей, по тысяче стрел для катапульт; дротиков и длинных копий по 500 и катапульт, сколько смогут. Для того, чтобы их натягивать, нужен был волос. Они остригали женщин из-за недостатка в другом волосе (Ann., Лив., 93; Фронт, I, 7, 3). Из Диодора (XXXII, 9) добавим к рассказам Аппиана и Фронтина, что карфагенские женщины отдали золотые украшения на покупку продовольствия и вооружения. «Это еще одна из удивительных черт этого удивительного народного движения, вызванного поистине гениальной, даже, можно сказать, демонической народной ненавистью», — так оценивал энтузиазм горожан поклонник Рима Т. Моммзен{250}. Гавани Карфагена имели огромные набережные с верфями и доками, рассчитанными на 220 кораблей, с многочисленными складами, где было все необходимое для оснащения триер (Ann., Лив., 96; Страб., XVII, 3, 14; Диод., III, 44, 8).

Союзник Рима Масинисса наблюдал за всем происходившим и был крайне недоволен римлянами. «Ему было тяжело, что сам он, поставив на колени мощь карфагенян, должен видеть, как быстро появились другие, чтобы получить титул победителей, не согласовавшись с ним раньше, чем прийти, как они это делали в прежних войнах» (Ann., Лив., 94). Когда римские консулы попросили нумидийца о содействии в войне, тот отделался обещаниями послать войска в случае необходимости. Значительно позже он предлагал римлянам помощь, но они ему ответили, что попросят ее, когда будут в ней нуждаться. Кроме того, не так просто было забыть и то, что внук Масиниссы командовал карфагенской армией.

Разногласия Рима с Масиниссой усилились на той почве, что Рим, уверенный в победе над Карфагеном, не нуждался больше в своих союзниках. Они были нужны ему только до определенного времени. Не взяв город с ходу, римляне начали его осаду.

Осада Карфагена и его падение

Карфаген своей неприступностью был обязан местоположению и искусным защитным сооружениям. По описанию Страбона (XVII, 14–16), Аппиана (Лив., 95) и Орозия (IV, 22), он находился на полуострове большого залива. От материка его отделял перешеек шириной в 25 стадий. От перешейка тянулась к западу длинной и узкой лентой коса. Город со стороны моря был обнесен одинарной стеной. Она проходила по отвесным скалам. Южная часть города со стороны материка, где на перешейке находилась и Бирса (крепость), была обнесена тройной стеной. Археологические исследования обнаружили остатки огромной этой стены высотой в 45 футов (15 м) и шириной в 33 фута (8,5 м), не считая зубцов и башен{251}. Страбон (XVII, 3, 14) и Аппиан (Лив., 95) сообщают, что внутри стены были стойла для лошадей и слонов. В этих стойлах помещались 300 слонов, 4 тыс. лошадей и располагались склады для фуража и продовольствия. В стенах также находились казармы для 25 тыс. пеших воинов и 4 тыс. всадников. Угол стены загибался к заливу, был слабо укреплен и с самого начала оставлен без внимания.

Воды Тунисского залива омывали южную сторону города. Здесь находилась искусственная двойная гавань: торговая, по обеим сторонам которой тянулись широкие набережные, и военная — круглой формы — Кафон[107]. Гавани соединялись каналом, так что можно было проплывать из одной в другую. Вход в них из открытого моря шириной в 22 м запирался железными цепями (Ann., Лив., 96). Посреди военной гавани находился остров, на котором размещалось адмиралтейство.

План города Карфагена.

Недалеко от военной гавани располагалась рыночная площадь, которая была соединена тремя узкими улицами с крепостью. В северной части города находилось обширное предместье, называемое Мегалией (Мегара). Оно было обнесено валом, примыкавшим к городской стене. Город Карфаген занимал большую территорию — 360 стадий (около 67 км) в окружности.

Разделив между собой участки для ведения боевых операций, римские консулы двинулись на город. Манилий с материка штурмовал стены, Цензорин с кораблей и суши устанавливал лестницы и приспособления в наиболее уязвимом месте стены. «Оба презирали карфагенян… но, натолкнувшись на новое оружие и на неожиданную решимость воинов, они были поражены и отступили. Это было первое, что сразу помешало им, надеявшимся без боя взять город» (Ann., Лив., 97). Вторая попытка консулов также была неудачной. Опасаясь Гасдрубала, который стоял лагерем у них в тылу, римляне разбили два лагеря: Цензорин — под стенами Карфагена, Манилий — на перешейке, у дороги, которая вела к материку. Наличие в глубоком тылу римской армии значительных карфагенских сил действительно очень осложняло осаду. Тем не менее она продолжалась при поддержке флота.

Осенью 148 года Цензорин с отрядом солдат-лесорубов отправился рубить лес для постройки осадных машин (башен), но на него внезапно напал начальник пунической конницы Гимилькон, прозванный Фамеей. Источники (Полиб., XXXVI, 8, 1; Диод., XXXII, 17; Ann., Лив., 97) сообщают, что при этом столкновении Цензорин потерял 500 человек, занятых рубкой леса, и много оружия.

Римляне предприняли новую попытку штурмом захватить город, но опять потерпели неудачу. Вначале, правда, все шло хорошо: засыпав болото и пододвинув к городским стенам две большие осадные машины с таранами[108], они разрушили часть стены. Был уже виден внутренний город. Римская армия ринулась в город, лишь военный трибун Сципион не позволил своим воинам сделать это. На вторгшихся со всех сторон нападали карфагеняне, Сципион со своим отрядом спас римлян от позорного разгрома. Аппиан (Лив., 98) пишет, что «это было первое, что создало ему [Сципиону] славу, так как он оказался более дальновидным и осторожным, чем консул».

Вскоре Сципион вторично спас армию, затем еще несколько раз вывел отряды из критических ситуаций. Слава его росла. Консул же Манилий, как оценивает его Аппиан (Лив., 102), «вообще человек неопытный в военном деле», вопреки возражениям Сципиона вступил в сражение с Гасдрубалом у города Нефериса и отступил с большими потерями (Ann., Лив., 102–104; дион. Касс., фр. 69, 1–6; Плин., XXII, 13, 3).

В целом кампании двух лет войны не увенчались успехом римлян. К военным затруднениям прибавились политические, ибо Масинисса смотрел на Карфаген как на отнятую у него добычу. И без того неважное положение Рима ухудшалось еще и тем, что на востоке против него выступил македонский царь Андриск, мнимый сын Персея, а на западе, в Иберии, — борьбу с римлянами возглавил вождь лузитан Вириат. Андриск одержал несколько побед и вступил в союз с Карфагеном и многочисленными противниками Рима в Греции (Лив., Сод.; L; Ann, Лив, 105–111; Диод, XXXII, 13, 14, 16).

Неудачное ведение войны в Африке стало предметом обсуждения в римском сенате. В Африку направили послов с целью узнать и подробно доложить обстановку. Вернувшись, они способствовали распространению славы Сципиона, рассказывая о большой привязанности к нему войска. Сенат радовался и ждал окончания консульства Цензорина и Манилия, чтобы определить на эту должность Сципиона. Престарелый Марк Порций Катон, скупой на похвалу и щедрый на осуждение, стихами «Одиссеи» (X, 495) так оценил Сципиона Эмилиана и его военные успехи: «Он лишь с умом; все другие безумными тенями реют» (Полиб, XXXVI, 8, 6; Лив, Сод, XLIX; Плут, Кат, 27).

Оценив обстановку в Африке, сенат решил обратиться за помощью к Масиниссе. Но римские послы уже не застали его в живых. Перед смертью он позвал к себе Сципиона (Евтроп, IV, 11; Ороз, IV, 22, 8) и завещал ему распорядиться его царством и наследством. «Масинисса, — пишет Аппиан (Лив, 106), — оставил огромное сокровище в деньгах и большое, хорошо обученное войско; из числа своих врагов Сифакса он собственноручно взял в плен; Карфаген он оставил настолько ослабленным, что мог считаться виновником разрушения».

Царские сокровища, государственные доходы и титул царя по распоряжению Сципиона были отданы в общее владение сыновьям. Учитывая желание каждого из трех законных сыновей Масиниссы, Сципион разделил между ними бразды правления: к Миципсе перешла верховная власть, Гулуссе досталось командование армией, Мастанабе — гражданское управление (Лив., Сод., L; Ann., Лив., 105–106). Более 40 незаконнорожденных сыновей получили подарки. Это разделение сфер правления между наследниками Масиниссы соответствовало римской политике «разделяй и властвуй». Таким дроблением царской власти и имущества царя была подготовлена почва для раздоров в будущем между членами нумидийского двора.

Сципиону удалось убедить среднего сына Гулуссу выступить с огромной армией против Карфагена. Умелые тактические маневры Сципиона и его дипломатия склонили также на римскую сторону храбрейшего из карфагенских полководцев Фамею с отрядом из 2200 всадников (Ann., Лив., 108; Лив., Сод., L; Зон., IX, 27), хотя Диодор (XXXII, 12) сообщает, что Фамея перешел к римлянам с 1200 воинами. Небывалые успехи военного трибуна в сражениях и дипломатии произвели на римских воинов такое впечатление, что они прославляли его, как триумфатора.

С присоединившимися отрядами карфагенянина Фамеи и иумидийца Гулуссы Сципион захватил много добычи и продовольствия (Ann., Лив., 109). Воинская доблесть Сципиона по заслугам была оценена в Риме, и сенат требовал его прибытия вместе с Фамеей. Аппиан (Лив., 109), описывая проводы в Рим, замечает, что «войско провожало уезжавшего Сципиона до самого корабля и возносило молитвы богам, чтобы он вернулся в Ливию консулом, считая, что ему одному суждено взять Карфаген».

В Риме, восхищаясь Сципионом, сенат одобрил его военные действия. Фамея получил почетный подарок: пурпурную одежду с золотой застежкой, коня с золотой сбруей, полное вооружение и вознаграждение в 10 тыс. серебряных драхм, 100 мин серебра в различных изделиях, палатку с полным оборудованием. Ему сулили еще больше, если в дальнейшем он будет оказывать Риму свое содействие. «Он, пообещав иль сделать это, отплыл в Ливию к римскому войску» (Ann., Лив., 109).

Военные успехи римского консула 148 года Кальпурния Писона, прибывшего с опозданием в Африку вместо бывшего консула Манилия, были весьма скромными и незамеченными в сенате (Лив., Сод., LI; Ann., Лив., 109–113; Плин., XXXV, 4). Карфагеняне даже воспряли духом, так как оказались сильнее римлян в сражении у города Гиппагрет. От римского союзника Гулуссы к ним перешел иумидиец Бития с 800 всадниками (Ann., Лив., III). Два сына Масиииссы — Миципса и Мастанаба, хотя и обещали римлянам поддержку оружием и деньгами, но медлили, не зная, как повернутся события. Пунические отряды почти беспрепятственно действовали в это время вне города, захватывая все новые территории. Аппиан (там же) сообщает, что карфагеняне где силой, а где убеждениями овладели всей Ливией.

Карфагенский совет развернул дипломатическую деятельность, стремясь создать антиримскую коалицию. Его старания были небезуспешны. Продолжались переговоры с псевдо-Филиппом Андриском, одержавшим победы над римлянами в Македонии. Одновременно были отправлены послы к нумидийцам Миципсе и Мастанабе, а также к маврам — всех звали на помощь, убеждая в том, что римляне, покорив Карфаген, приберут к рукам и их. Сыновья Масиниссы воздерживались оказывать поддержку римлянам. Однако в Карфагене вскоре возобновилась борьба за власть в среде демократической партийной группировки. Командующий городским гарнизоном Гасдрубал — внук Масиниссы, неправомерно обвиненный в измене — в помощи своему дяде Гулуссе, был убит членами городского совета (Лив., Сод., L). Внутренние разногласия угрожали Карфагену не меньше, чем римляне. Вся армия пунийцев была подчинена теперь Гасдрубалу — главнокомандующему вне города (Ann., Лив., III; Ороз., IV, 22, 8).

Неудачи римлян в Африке и новые приготовления карфагенян вызвали негодования в Риме. Там единодушно требовали послать консулом против Карфагена Сципиона, но он по возрасту не мог быть им избран и добивался должности эдила[109]. И все же, несмотря на ограничения возрастного ценза, народ избрал Сципиона консулом. Плутарх (Моралии, 81,4) сообщает, что «когда он приехал из похода в Рим искать консульства, то был избран не просто как угодный притязатель, а как скорый и верный победитель Карфагена». Назначив Сципиона командующим армией (147 год), сенат полностью доверил ему ведение войны в Африке. Полученное им подкрепление возмещало численность погибших воинов. К тому же он мог взять у союзников столько добровольцев, сколько их сумеет убедить. Короче говоря, в Африку Сципион отправился с солидным подкреплением.

Шел третий год войны с безоружным Карфагеном, а до победы было не ближе, чем в первый день. Это убедительно свидетельствовало о значительном ослаблении военной мощи Римского государства.

В отсутствие Сципиона Кальпурний Писон осаждал карфагенские города, а командующий флотом Манцин стоял у стен Карфагена. «Видя, что одна часть стены оставлена без внимания, там, где шли непрерывной линией труднопроходимые отвислые скалы, из-за чего это место и было охраняемо не так тщательно, решил незаметно подвести лестницы к стене. И, действительно, он их приставил, и некоторые из солдат смело взошли на стену. Так как их было еще мало, карфагеняне, отнесясь к ним с презрением, открыли ворота, выходившие на эти скалы, и бросились на римлян. Но римляне, обратив их в бегство и преследуя, вместе с ними ворвались в город через ворота» (Ann., Лив., 113). С криком радости легкомысленный Манцин и его воины, оставив корабли, невооруженные устремились к стене в предместье Мегалии. Попав в ловушку, римляне уже были готовы к тому, что будут выбиты карфагенянами и сброшены на острые утесы. Но в самый критический момент появились корабли Сципиона. Спасение римских воинов было неожиданным для всех (Ann., Лив., 114). Бездарного Манцина Сципион отослал в Рим, а сам разбил лагерь недалеко от стен города. Лагерь карфагенян во главе с Гасдрубалом разместился на расстоянии немногим более 5 стадий (один километр).

Сципион быстро обнаружил, что в армии царит беспорядок и анархия. Аппиан (Лив., 115) отмечает, что он «не видел у воинов, находившихся под командованием Писана, никакой привычки к порядку и дисциплине, но что они приучены Писоном к лености, жадности и грабежам и что им сопутствуют множество мелких торговцев, которые, следуя за войском ради добычи, делали набеги вместе…». Очистив армию от бесполезных людей, Сципион вернул в ее ряды боеспособность и внушил воинам уверенность в победе.

Консул готовился к важной военной операции: в одну ночь напасть в двух местах на Мегалию, обнесенную стеной. Часть войска была послана в северо-западную сторону, а с другой — юго-восточной — 4 тыс. воинов во главе со Сципионом двинулись с топорами, лестницами и рычагами. Разбив маленькие ворота, военачальник смог с отрядом войти в город. Началось поспешное бегство карфагенян в Бирсу (Полиб., XXXIX; 3; Ann., Лив., 117). В лагере Гасдрубала, расположенном вне стен Карфагена, возникла паника. Пуны очистили перешеек и бежали в город. От оккупации Мегалии Сципион воздержался, так как боялся распылить силы среди садов, каналов и зарослей терновника.

Пунический укрепленный лагерь у городских стен был уничтожен. Римляне овладели всем перешейком, на котором разместился город. Разбив свой лагерь на всю ширину перешейка — «от моря до моря», Сципион отрезал город от материка, лишив его снабжения продовольствием. В городе начался голод. Под руководством консула были построены мощные укрепления, за которыми и укрылась римская армия, готовая к штурму Карфагена. Сознавая безвыходность положения, Гасдрубал для поднятия духа сограждан учинил неслыханную расправу над пленниками-римлянами. Их вывели на городские стены и подвергли ужасным истязаниям — вырывали внутренние органы, отрезали ступни, отрубали руки, сдирали кожу, искалеченных и умирающих сбрасывали со стен. Однако этим жестоким актом пуниец достиг противоположного эффекта: ожесточил римлян и вызвал возмущение горожан, надеявшихся еще на милость победителей. Даже члены карфагенского совета потеряли надежду на пощаду. Гасдрубал же продолжал действовать жестоко, применяя силу и подавляя всякое сопротивление. В его лице в городе окончательно установилась военная диктатура. И все же он в порыве отчаяния решил вести со Сципионом переговоры о мире при посредничестве сына Масиниссы Гулуссы. Цель переговоров — просить пощады для горожан и принять любые требования римлян. Первоначально Сципион отклонил это предложение, но Гулусса убедил полководца, что консульство его может окончиться, и в следующем году будут присланы новые консулы. Консул согласился гарантировать жизнь только Гасдрубалу, его семье и десяти близким ему семьям и разрешил взять с собой 10 талантов денег или всех рабов (Полиб., XXXVIII, 1, 1–2, 9; Диод., XXXII, 22). Пуниец отклонил эти предложения.

Осаждая Карфаген, Сципион решил лишить его всякой связи с морем. Для этого необходимо было закрыть выход в гавань. Римляне начали сооружать длинную насыпь (Ann., Лив., 121; Флор, I, 31, 15, 14). Когда работы уже подходили к концу, карфагеняне в испуге стали рыть новый проход к морю на другой стороне гавани. «Рыли все: и женщины и дети… они строили корабли из старого леса, пентеры и триеры, не теряя ни бодрости, ни смелости» (Ann., Лив., 121). Вскоре карфагенский флот, вновь построенный в невиданно трудных условиях в количестве 120 кораблей, вышел в открытое море (Ann., Лив., 121; Страб., XVII, 3, 15). Флор (I, 31, 15, 15), описывая небывалый героизм пунийцев, восклицает: «Как пламя из пепла потушенного пожара, днем и ночью пробивалась последняя сила, последняя надежда, последний отряд отчаявшихся людей».

Внезапно образовавшийся проход и появление в открытом море столь внушительного флота «настолько испугали римлян, что если бы карфагеняне тотчас напали своими кораблями на корабли римлян, оставленные без внимания, как это бывает во время осадных работ, так, что на них не было ни моряков, ни гребцов, то они завладели бы всем морским лагерем римлян» (Ann., Лив., 121). Но осажденные выплыли в открытое море для демонстрации своей силы и, посмеявшись над своим противником, возвратились в город. Только на третий день карфагенский флот выстроился в море для сражения. Римляне к этому времени привели в боевой порядок свои корабли и вышли навстречу. Пунийцы возлагали большие надежды на это сражение, а римляне рассчитывали на окончательную победу. Однако морской бой был безрезультатным для обеих сторон.

Нанеся большой ущерб вражескому флоту, карфагеняне отступили только потому, что наступила ночь. Утром римляне возобновили сражение и оттеснили неприятеля обратно в гавань, которую со всех сторон блокировали. Ночью осажденные предприняли смелую вылазку и подожгли осадные машины римлян. Ужас и смятение охватили римский лагерь. Испугавшись последствий, Сципион со всадниками объехал охваченные пожаром места за косой и приказал убивать всех убегающих. Карфагеняне же, уничтожив вражеские машины, вернулись в город (Ann., Лив., 124).

Бой на улицах Карфагена.

Римляне возвели новые укрепления, построили осадные машины и продолжали осаду. Так прошло лето 147 года. Сципион решил ликвидировать силы противника и его союзников зимой вне города, так как в Карфаген поступало продовольствие, и осада могла длиться бесконечно. Большую помощь консулу оказал римский союзник Гулусса. Он с боевыми слонами во время военной операции у Нефериса уничтожил до 70 тыс. и взял в плен до 10 тыс. жителей этого города-крепости (Ann., Лив., 126). Овладев приступом после 22-дневной осады Неферисом, римляне лишили ливийские племена надежды на спасение Карфагена. «Эта победа — сообщает Аппиан (там же), — имела очень большое значение для взятия самого Карфагена. Ведь это войско доставляло им продовольствие, и, взирая на этот лагерь, ливийцы чувствовали прилив уверенности. Когда же Неферис был взят, то и остальные укрепленные пункты Ливии сдались полководцам Сципиона или были взяты без труда. Карфагеняне лишились продовольствия и ничего не получали ни морем, ни сушей».

Весной 146 года римляне прорвались через гавань в город. По трем длинным улицам они с трудом пробирались к Бирсе — главной крепости города. Борьба шла за каждый дом, сражались и на крышах. По обеим сторонам улиц стояли высокие, шестиэтажные дома, их отчаянно защищали жители. Каждый дом приходилось брать с боем, как крепость. «Все было полно стонов, плача, криков и всевозможных страданий, так как одних убивали в рукопашном боюл других, еще живых, сбрасывали вниз с крыш на землю» (Ann., Лив., 128). Вскоре в городе возник пожар. Римские воины расчищали улицы от камней, пепла, трупов для проходящих войск. Шесть дней и ночей пробивали они себе путь к крепости Бирсе с кремлем и храмом бога Эшмуна (Асклепия). Там собралось 55 тыс. воинов, безоружных мужчин, женщин, детей. На седьмой день, когда нижняя часть города была сожжена, римляне добрались до цитадели. К Сципиону прибыли послы из храма Эшмуна с просьбой о милосердии. Он даровал жизнь всем находящимся в крепости, кроме перебежчиков. Всех сдавшихся ожидало рабство.

Видя безнадежность дальнейшего сопротивления и желая сохранить себе жизнь, Гасдрубал бежал к Сципиону. Вместе с пунийцем сдалось 36 тыс. воинов. Римские перебежчики подожгли храм и сгорели вместе с ним. Жена Гасдрубала, как передают многочисленные источники[110], вместе с детьми обратилась со стены с речью к Сципиону, в которой обвинила мужа в предательстве отечества, святилищ и своих детей. Произнося эти проклятья, она зарезала своих детей, бросила их в огонь и последовала за ними. Флор (I, 31, 15, 17) восклицает: «Насколько храбрее оказалась женщина супруга-полководца! Схватив детей, она с кровли бросилась в пламя, подражая царице, основательнице Карфагена». Немецкие историки В. Ине и К. Беккер находят этот рассказ слишком театральным и совершенно невероятным. Они предполагают, что женщина с детьми была сброшена с крыши храма римскими перебежчиками в отмщение за бегство Гасдрубала к Сципиону{252}.

Уничтожением Карфагена руководил сам полководец. «Подумать только, — удивляется Флор (1, 31, 15, 12), — по воле судьбы гороод, которому угрожал дед, был окончательно разрушен внуком!» При виде рушившегося Карфагена Сципион в глубоком раздумье смотрел на горящий город, вспоминая его славную историю, и не мог удержаться от слез. Но это были не слезы сострадания. Это были слезы предвидения — перед мысленным взором полководца предстала гибель Рима. Судьба городов, государств и народов переменчива (Полиб., XXXIX, 6). Таков исход Илиона, держав ассирийцев, персов, мидян, македонян. Предания гласят, что, оторвавшись от мрачных мыслей, Сципион процитировал стихи Гомера (Ил., VI, 448–449) о гибели Трои:

«Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама».

Карфаген, процветавший 700 лет, властвовавший над огромнейшей территорией и морем, был предан огню и уничтожению. «О величии разрушенного города можно судить, не говоря уже о прочем, по продолжительности пожара. За 17 дней и ночей едва мог угаснуть огонь, который враги добровольно направили на свои дома и храмы: если не смог устоять против римлян город, должен был сгореть их триумф» (Флор, I, 31, 15, 17).

Вместе с городом погиб и непобежденный народ. Карфаген превратился в кладбище. Это самый страшный пример тотального уничтожения народа. А Рим ликовал. Оценивая торжества горожан по случаю победы над Карфагеном, Аппиан (Лив., 134) сообщает, что «они были так поражены победой, что не верили ей, и вновь спрашивали друг друга, действительно ли разрушен Карфаген?». Эта война, как справедливо отмечает Флор (I, 31, 15, 1), была незначительной по времени и по сравнению с первыми стоила меньше труда, ибо «сражались не столько с воинами, сколько с самим городом. Но по исходу она, безусловно, оказалась величайшей, так как было, наконец, покончено с Карфагеном».

Римский сенат не замедлил послать в Африку послов с целью организации новой провинции — Ливии. Было также указано, чтобы Сципион разрушил все, что еще осталось от Карфагена, и запретил кому бы то ни было там селиться. Место, где стоял город, было проклято, а земля перепахана и засеяна солью (символ вечного проклятия) (Полиб., XXXVIII, 2; XXXIX, 5, 1; Ann., Лив., 135; Ороз., IV, 23, 6). Но никому не было запрещено приезжать туда и смотреть. Римляне хотели, чтобы все видели печальные развалины цветущего города, посмевшего бороться с Римом.

Все города, оказавшие сопротивление Риму и помощь Карфагену, тоже подлежали разрушению. Городам же, помогавшим римлянам, были отданы завоеванные земли.

Расправившись с Карфагеном, Сципион сжег оружие и осадные машины, а также часть кораблей. Это был ритуал в честь бога войны Марса.

Затем полководец принес жертвы другим богам, устроил празднества в честь победы и «по примеру своего настоящего отца Эмилия Павла, победителя Македонии, дал игры, а перебежчиков и дезертиров отдал на съедение зверям» (Лив., Сод., LI). Многие воины, отличившиеся при взятии Карфагена, получили награды. Особо был отмечен Тиберий Гракх и Гай Фанний. Сам же «Сципион по праву заслужил своей храбростью имя своего деда и был назван Сципионом Африканским Младшим — Scipio Africanus minor» (Eutrop., IV, 2).

Победоносно окончив последнюю войну с Карфагеном и завершив все дела в Африке, Сципион Африканский Младший отплыл в Рим, где справил самый пышный в истории Рима триумф. «Этот триумф, — сообщает Аппиан (Лив., 135), — совпал с тем временем, когда справлялся в третий раз триумф над Македонией, так как был взят в плен Андриск…» Это был триумф в честь победы над Элладой, разрушения Коринфа и гибели Карфагена. «После Карфагена никто не стыдился быть побежденным», — писал Флор (I, 23, 7, 1).

Виктория — римская победы богиня.

Политические и социально-экономические последствия Пунических войн

(Вместо заключения)

Непримиримая борьба двух рабовладельческих хищников — Рима и Карфагена за господство в Западном и Восточном Средиземноморье, длившаяся 118 лет (264–146 годы) окончилась победоносно для Рима. Оба государства вели захватнические войны. Только третья Пуническая война в системе этих войн со стороны Карфагена была справедливой.

Уничтожив своего соперника, Рим неограниченно господствовал во всем Средиземноморье. Его владения занимали огромнейшее пространство от Нила до Гибралтара, включая Балканский полуостров. Он утвердил также свое политическое влияние в Малой Азии и Сирии.

«С Пунических войн, — справедливо отмечает Е. М. Штаерман, — Рим вошел в возраст сильного юноши и, уничтожив своего соперника — Карфаген, простер свои руки на все земли и моря, подчинив все народы»{253}. Мировое господство Рима было достигнуто в результате длительной и упорной борьбы, благодаря экономическому, политическому и военному превосходству молодого рабовладельческого хищника над старым, отжившим рабовладельческим Карфагеном, внутренние противоречия которого привели к ослаблению его экономики, политики и военного могущества. Конечно, Риму трудно было достигнуть мирового господства, но еще труднее сохранить его. Первую задачу он выполнил успешно, вторая оказалась ему не по силам.

Сразу же победитель принял ряд мер по организации управления завоеванной территорией. Все земли Карфагена были аннексированы. Для определения дальнейшей их судьбы была создана специальная комиссия из десяти человек (Ann., Лив., 135). Комиссия решила превратить пунические земли в новую провинцию. Так возникла шестая заморская провинция — Африка (146 год)[111].

Ее территория была определена в 25 тыс. кв. км, столицей стал город Утика. Провинцию разделили на квадратные центурии — участки в 50 га. Эти размеры земли стали наделами при выведении колоний{254}. Сыновья нумидийского царя Масиниссы не только сохранили свои владения, но и получили львиную долю захваченных ими пунических земель. Страбон (XVII, 3, 15) пишет: «Что касается карфагенской области, то одну ее часть, именно подвластную карфагенянам, римляне обратили в провинцию, владыкой же другой части они сделали Масиниссу и его потомков». В данном случае Страбон не точен: Масинисса к этому времени умер.

Рим точно определил границы своей повой провинции с окружавшей ее с трех сторон территорией нумидийского царства. Одно это уже свидетельствовало о том, что он ни в коем случае не потерпит в своих владениях того, что допускал по отношению к Карфагену. Название новой провинции — Африка указывало на то, что в сенате не считают установленные границы окончательными. Границы провинции не охранялись, так как Нумидийское царство — верный союзник отделяло территорию римлян от племен пустыни. Сенат назначил в провинцию своего наместника. Те общины, которые были на стороне Рима во время войны с Карфагеном, сохранили свои земли и считались свободными городами, имели самоуправление. Особый союзный договор (foedus) определял права и свободу таких городов. Они считались союзными и пользовались автономией, не платили налогов, но во время войны поставляли воинов и корабли. Такой статус имели приморские города Утика, Малый Лептис, Гадрумет, Ахулла, Тапс, Узалис и город внутри страны Тевдалис. Аналогичные права распространялись и на перебежчиков. Большинство же населения городов были зависимы, подчинялись римскому правительству и сохраняли автономию лишь в решении местных вопросов. Они платили налоги, юридически лишившись своей земельной собственности.

Земли разрушенных городов стали достоянием римского государства, как и превращенные в ager publicus земли Коринфа, Иберии и других завоеванных территорий. Большой фонд таких земель давал возможность сдавать их в аренду богатым гражданам — сенаторам и всадникам. Сенат категорически возражал против выведения за море гражданских колоний: только Цезарь переступил это неписаное правило. До него проекты выведения гражданских колоний в Карфаген (Юнония) и в Нарбонскую Галлию (Нарбон) вызвали страшный скандал. Однако, спустя 24 года после разрушения Карфагена, Гай Гракх основал на карфагенском полуострове римскую колонию Юнония. Аппиан (Граждан, войны, I, 24) сообщает по этому поводу: «Вывести колонию в Африку было постановлено ввиду плодородия ее почвы. Основателями колонии были избраны Гай Гракх и Фульвий Флакк [консул 125 г.]… Гай и Флакк выбрали то место для основания колонии, где некогда стоял Карфаген, нисколько не считаясь с тем, что Сципион, когда разрушал его, произнес заклятие, по которому карфагенская территория должна была на веки вечные представлять собою пастбище для скота».

Так в 123 году была основана римская колония Карфаген (Юнония) на землях бывшего города (Лив., Сод., LX, 72; Велл. Пат., I, 15). Это была первая колония вне Италии. Спустя некоторое время Цезарь отдал земли проклятого города своим ветеранам и основал новый город, римский Карфаген, который и был заселен[112]. И колония и город в императорскую эпоху так процветали, что по населению и богатству город считался вторым в Римской империи.

Большая масса рабов, наводнивших Италию в связи с войнами, использовалась для обработки земель. Огромные материальные ценности и рабы создавали условия для быстрого развития рабовладельческих хозяйств в италийской деревне. Римский сенат давал широкие возможности всем желающим использовать труд рабов в земледелии. Он делал все для восстановления расстроенной экономики, предоставляя в распоряжение рабовладельцев участки земли или разрешая им неофициально занимать пустующие земли. Правда, он обязывал отдавать государству часть дохода. Так во II веке до н. э. быстро шел процесс концентрации земельной собственности. В аграрном отношении Италия превратилась в страну с развитым рабовладельческим хозяйством и интенсивным земледелием, неразрывно связанным с рынком.

Дальнейший приток в Рим денег, драгоценных металлов и изделий из них, рабов из провинций стимулировал экономическую жизнь Италии{255}. Благодаря спекуляции наживались состояния. Ловкие на руку люди вкладывали деньги в приобретение земли, ремесленное производство. Государство поощряло развитие земледелия и землевладения, ремесленной промышленности, с развитием которой создавались благоприятные условия для торговли. Обширный рынок Запада и Востока требовал в большом количестве разнообразных товаров. Производимые в Италии вино и оливковое масло[113], металл и керамика находили широкий спрос.

Следствием быстрого роста экономики Италии во II веке до н. э. явились изменения в экономической, социальной и политической жизни страны. Рим отныне перестал быть чисто крестьянской сельскохозяйственной страной, управляемой аристократами-землевладельца-ми. На всем Апеннинском полуострове и за его пределами появились римские ростовщики, торговцы, богатые землевладельцы, владельцы крупных ремесленных мастерских. Эти изменения в промышленности, сельском хозяйстве и торговле в буржуазной историографии рассматриваются как становление капитализма{256}.

Бурное развитие рабовладельческих отношений в Италии вызвало подъем городской жизни, который выразился, «с одной стороны, в оживлении уже существующих городов, а с другой — в появлении новых городских центров»{257}. Многие жители густонаселенных италийских городов теряли связь с земледелием, занимаясь ремеслом и торговлей, финансовыми операциями.

Пунические войны способствовали широкой колонизации. Римские и латинские колонисты расселились на кельтских землях Северной Италии, выводились колонии и на опустошенные местности Центральной и Южной Италии. Необходимость основания колоний вызывалась больше политическими, чем экономическими факторами. Основная масса колоний на севере была создана с целью защиты от галлов. В Риме помнили галльское нашествие, не забыли и их помощи Ганнибалу. Юг Италии, опустошенный войнами, меньше подвергался опасности, и колоний туда выводилось гораздо меньше.

Новые провинции Сицилия и Сардиния с Корсикой, а также Испания с окончанием Пунических войн привлекли множество предприимчивых людей. Завоеванные территории оставались для Рима тем, чем они были в свое время для Карфагена — житницей, поставщиком различных металлов и дешевой рабочей силы. В Рим стекались несметные богатства. Серебряные рудники Испании приносили баснословную прибыль: 25 тыс. драхм ежедневно (Страб., III, 2, 10). Одна только копальня ежегодно поставляла 36 т серебра (Полиб., XXXIV, 9, 9). А говоря о доходах от Сицилии, Цицерон (Верр., III, 45, 106) с восторгом восклицает: «50 тысяч медимнов [пшеницы|] и 50 тысяч сестерциев. Боги бессмертные! С одной области, в течение одного года»[114]. Сицилия всегда доставляла хлеб и не было такого случая, чтобы она его не доставила в срок (Циц., Верр., II, 2, 5). К Маркс отмечал, что «римляне обрабатывали землю в Сицилии, используя бесчисленные отряды рабов, чтобы накормить с помощью сицилийской пшеницы неимущих пролетариев Вечного города»{258}. О роли Сицилии в системе Римского государства Цицерон (Верр., II, 1–3) заявляет: «Она служила нашим предкам ступенью для распространения своего владычества на Африку; действительно сильный Карфаген не был бы покорен так легко, если бы она не доставляла провианта и не служила убежищем нашему флоту». Провинции рассматривались римлянами как доходная статья, как поместья римского народа, как его достояние.

В эпоху Поздней империи вандалы завоевали Карфаген, и их король Гензерих сделал его столицей Вандальского государства (439 год н. э.). В 533 году город был завоеван византийцами во главе с Велизарием и в честь императора назван Юстинианой. В 647 году арабы разрушили его.

Список сокращений

1. Названия иностранных периодических и других изданий

AJPh — American Journal of Philology

САН — Cambridge Ancient History

CIL–Corpus Inscriptionum Latinorum

CHJ — Classical History Journal

CPh — Classical Philology

CW — The Classical World

CQ — Classical Quarterly

JHS — Journal of Hellenic Studies

JRS — Journal of Roman Studies

P.-W. RE — Paulus-Wissowa Real-Encyclopadie der classischen Alteriumswissenschaft

SO — Studia Oriental

SSA— Studi di Storia Antica

SDAWB-KSLK — Sitzungsberichte der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Klasse fur Sprachen, Literatur und Kunst

WZ K-M. U. — Wissenschaftliche Zeitschrift (Karl-Marx-Universitet)

2. Названия источников

Ann., Граждан, войны — Appianus, Bella civila

Ann., Сиц. — Appianus, Sicelica

Ann., Ибер. — Appianus, Iberica (Hispanica)

Ann., Ганниб. — Appianus, Hannibalica

Ann., Лив. — Appianus, Libyca

Ann., Иллир. — Appianus, Illirica

Ann., Макед. — Appianus, Macedonia

Ann., Сир. — Appianus, Syrica

Ann., Сами. — Appianus, Samnitica

Арист., Полит, — Aristoteles, Politica

Вал. Макс. — Valerius Maximus, Dictorum factorumque memorabilium

Bap. — Varro, De re rustica

Велл. Пат. — Velleius Paterculus, Historia Romana

Гелл. A. — Gellius Aulus, Noctes Atticae

Гом., Ил. — Homerus, Iliada

Диод. — Diodorus Siculus, Bibliotheca historica

Дион. Гал. — Dionysii Halicarnassensis Antiquitatum Romanorum quae supersunt

Дион Касс. — Cassius Dio, Historia Romana

Евтроп. — Eutropius, Breviarum historiae Romanae

Зон. — Zonaras, Epitomi aed Cassius Dio

Кол. — Columella, Res rusticae

Кат., Нач. — Cato, Origines

Корн. Hen., Гам. — Cornelius Nepos, Hamilcar

Корн. Hen., Ганниб. — Cornelius Nepos, Hannibal

Кл. Квад. — Claudii Quadrigarii, Annales

Лив. — Livius Titus, Ab Urbe condita

Лив., Сод. — Livius Titus, Ab Urbe condita, Periocha

Лук., Фарс. — Lucanus M. Annaeus, Pharsalia

Нев. — Nevius, Bellum Punicum

Ороз. — Paulus Orosius, Hisioria adversus paganos

Павсан. — Pausanias, Description of Greece

Плин. — Plinius, Naturalis Historia

Плут., Фаб. — Plutarchus, Fabius Maximus

Плут., Кат. — Plutarchus, Cato Maior

Плут., Марц. — Plutarchus, Claudius Marcellus

Плут., Алекс. — Plutarchus, Alexander Magnus

Плут., Флам. — Plutarchus, Flaminius

Плут., Пирр — Plutarchus, Pyrrhus

Плут., Пиф. — Plutarchus, De Pythiac oraculis

Плут., Эм. Павл. — Plutarchus, Aemilius Paulus

Полиб. — Polybius, Historia

Салл., Юг. — Sallusti Crispi, Bellum Jugurtinum

Свет., Кал. — Suetonius Caius, Calligula

Сен., Луц. — Senecae Lucii Annaei, Ad Lucilium epistulae morales

Серв., Вер. Эн. — Servius Maurus Honoratus, Ad Vergili Aeneis

Сил. Ит. — Silius Italicus, De secundo bello Punico

Страб. — Strabo, Geographica

Флор — Florus, Epitome rerum Romanorum

Фронт. — Frontinus Sextus Julius, Strategemata

Фук. — Thucydides, Historia

Циц., Bepp. — Cicero M. Tullius, In Verrem

Циц., Госуд. — Cicero M. Tullius, De re publica

Циц., Кат. — Cicero M. Tullius, Cato Maior

Циц., Обяз. — Cicero M. Tullius, De officiis

Циц., Предв. — Cicero M. Tullius, De divinatione

Циц., Туск. — Cicero M. Tullius, Tusculanae disputationes

Циц., Фил. — Cicero M. Tullius, Philippica

Энн., Анн. — Ennius, Annales

Юст. — Justinus, Trogi Pompei historiarum Philippicarum epitoma

3. Названия периодических изданий и энциклопедий

ВИ — Вопросы истории

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

ИЖ — Исторический журнал

СИЭ — Советская историческая энциклопедия

ЭСБ-Е — Энциклопедический словарь Брокгауз-Ефрон

Комментарии

1

Audisio G. Hannibal. Paris, 1961. Р. 13, 49;

Cottrell L. Hannibal: Enemy of Rome. New York, 1962. P. 98;

Usher S. The Historians of Greece and Rome. London, 1969. P. 114.

2

Liddel В. H. A greater than Napoleon: Scipio Africanus. New York, 1971 (London, 1926);

Scullard Η. H. Scipio Africanus in the Second Punic War. Cambridge, 1930. P. 262;

Dorey T. A., Dudley D. R. Rome against Carthage: A history of the Punic War. New York, 1971. P. 94;

Моммзен T. История Рима. Μ., 1936. T. 1. С. 542.

3

Usher S. Op. cit. P. 114;

Hampl F. Zur Vorgeschichte des ersten punischcn Krieges // Von den Anfangen bis zum Ausgang dcr Re-publik. Berlin; New York, 1972. Bd. 1. S. 422–433.

4

Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К., Энгельс Φ. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 171.

5

Там же.

6

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945: В 6 т. М., 1961. Т. 3. С. 66.

7

Schliffen A. von. Cannae. Berlin, 1913.

8

История Великой Отечественной войны… Т. 3. С. 240.

9

Ленин В. И. И. Ф. Арманд, 19 янв. 1917 г. // Поли. собр. соч. Т. 49. С. 370.

10

Ленин В. И. К пересмотру партийной программы // Там же. Т. 34. С. 364.

11

Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма // Там же. Т. 27. С. 379.

12

Энгельс Ф. Англия // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 221.

13

Маркс К. Энгельсу Ф., 25 сент. 1857 г. // Там же. Т. 29. С. 154.

14

Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Там же. Т. 20. С. 175.

15

Энгельс Ф. Пехота // Там же. Т. 14. С. 357.

16

Энгельс Ф. Армия // Там же. С. 18.

17

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Там же. Т. 21. С. 129.

18

Энгельс Ф. Кавалерия // Там же. Т. 14. С. 300.

19

Там же.

20

Там же. С. 302–303.

21

Там нее. С. 299.

22

Там же. С. 302.

23

Энгельс Ф. Лагерь // Там же. Т. 14. С. 277.

24

Энгельс Ф. Фортификация // Там же. С. 350.

25

Энгельс Ф. Пехота // Там лее. С. 359.

26

Энгельс Ф. Военно-морской флот // Там же. С. 381.

27

Mommsen Th. Romische Geschichte. Berlin, 1854. Bd. 1–2.

28

Mommsen Th. Romische Forschungen Berlin, 1879. Bd. 2. S. 402–403.

29

Mommsen Th. Romische Forschungen. Berlin, 1879. Bd. 3. S. 385.

30

Nitsch K. W. Geschichie der Romischen Republic. Leipzig, 1884. Нич К. В. История Римской республики. Μ., 1908.

31

Там же. С. 157.

32

Там же. С. 161.

33

Bossi G. La guerra d’Annibale in Italia da Canne a Metauro. Roma, 1891.

34

Canlalupi P. Lc legioni Romane nella guerra d’Annibale // SSA. Rome, 1891. Fas. 1. P. 3—48.

35

Frank T. Roman census statistics from 225 to 28 В. C. // CPh. 1924. Vol. XIX. P. 329–341.

36

Frank T. Roman census statistics from 509 to 225 В. C. // AJPh. 1930. N 204. Vol. 51. P. 313–324;

Bourne F. C. The Roman Republica and census statistic // CW. 1952. Vol. 45, 1. P. 129; 1954. Vol. 14. N 9. P. 129–136;

Chase C. Census // The Oxford classical dictionary. Oxford, 1957. P 179; 1970. P. 220;

Brunt P. A. Italian manpower 225 В. C. — 14 A. D. Oxford, 1971. P. 13–25;

Boer W. den. Demography in Roman history // Mnemosine. 1973. Vol. 21. 1. P. 29.

37

Meyer E. Untersuchungcn zur Geschichte des zweiten punischen Kricgs // Meyer E. Kleine Schriften. 1924. Bd. 1–2;

Idem. Das romische Manipularheer, seine Entwicklung und seine Vorstufen // Ibid. Bd. 2. S. 193–330;

Idem. Die Starke der romischen Hceren in den Jahren nach Cannee // Ibid. Bd. 2.

38

Meyer E. Untersuchungen zur Geschichte… S. 423.

39

Meyer E. Die Starke der romischen Heeren… S. 418.

40

Ibid. S. 415.

41

Pais E. Storia di Roma durante la guerre puniche. Torino, 1935–1936. Vol. 1–2.

42

Ibid. Vol. 1. P. 19.

43

Tammler U. Der romische Senat in der Zcit des zweiten punischen Krieges (218–201). Inaug-Diss. Bonn, 1971.

44

Garlan Y. La guerre ct la antiquite. Paris, 1972.

45

Toynbee A. Hannibal’s legacy: The Hannibalic war’s effects on Roman life. London; etc. 1965. Vol. 1: Rome and her neighbours before Hannibal’s entry; Vol. 2: Rome and her neighbours after Hannibal’s exit.

46

Gorlitz W. Hannibal: Eine politische Biographie. Stuttgart; Berlin; Koln, 1970. S. 60, 98;

Dorey T. A. Dudley D. R. Op. cit. P. 94;

Flampl F. Op. cit. S. 422–433; Usher S. Op. cit. P. 114.

47

Мучник В. И. В поисках утраченного смысла истории: эволюция мировоззрения А. Дж. Тойнби. Томск, 1986.

48

Harris W. V. War and imperialism in Republican Rome 327—70 В. C. Oxford, 1979. P. 182–240.

49

Ibid. P. 55.

50

Ibid. P. 84.

51

Lazenby J. F. Hannibal’s war: A military history of the Second Punic war. Warminster, 1978.

52

Ibid. P. 100–101.

53

Gabba E. Le origini dell’ esercito professional in Rome: i proletarie la riforma di Mario // Athenaeum. 1949. Vol. 27. P. 173–183;

Idem. Ricerche sull’ essercito professional Romano da Mario ad Augusto // Ibid. 1951. Vol. 29. P. 171;

Idem. Ancora sulle cifre dei censimenti // Ibid. 1952. Vol. 30. P. 161–173.

54

The Cambridge ancient history. Cambridge, 1928. Vol. 7: The Helenistic monarchies and the rise of Rome. P. 665–698, 769–792, 822–859; 1930. Vol. 8: Rome and the Mediterranean. 218–133 В. С. P. 1—137, 306–312, 476–494, 718–794.

55

Hallward B. L. Hannibal’s invasion of Italy // CAH. Vol. 8. P. 25–33.

56

Holleaux M. Rome and Macedon: Philip against the Romans // CAH. Vol. 8. P. 116–198.

57

Holleaux M. The Roman in Illyria // CAH. Vol. 7. P. 822–859.

58

Жюльен Ш.-А. История Северной Африки/Пер. с франц. М., 1961. С. 86—130.

59

Там же. С. 97.

60

Eucken Н. Ch. Probleme der Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges: Inaug.-Diss. Freiburg; Breisqau, 1968.

61

Hampl F. Op. cit. S. 412–441.

62

Kinast D. Cato der Zensor. Heidelberg, 1954.

63

Erringtoti R. M. The dawn of empire: Rome’s rise to world power. London, 1872 (New York, 1973).

64

Дельбрюк X. История военного искусства в рамках политической истории/Пер. с нем. М., 1936. Т. 1.

65

Там же. С. 251, 258, 304, 317 и др.;

Delbriick Н. Die Schlacht bei Саппа // Historia. Z. 1912. В. 109.

66

Дельбрюк X. История военного искусства… Т. 1. С. 303, 310, 314, 316;

Lehmann К. Der letzte Feldzug des hannibalischen Krieges. Leipzig, 1894.

67

Schliffen A. Op. cit.;

Cornelius F. Cannae: Das militarische und das literarische Problem // Klio. 1932. Beiheft 26. N. F. 13.

68

Шлиффен А. Канны. M., 1938. C. 87.

69

Frank T. Roman imperialism. New York, 1914; 1921.

70

Ibid. P. 32, 149, 185–186 (1921).

71

Giannelli G. Storia di Roma. Bologna, 1938. T. 1–2. T. 2: Roma nell’ eta delle guerre puniche.

72

Scullard Η. H. Scipio Africanus in the Second Punic war. Cambridge, 1930;

Idem. Roman politics 220–150 В. C. Oxford, 1951;

Idem. A history of the Roman world from 753 to 146 В. C. London, 1951;

Idem. Scipio Africanus: solider and politican. London, 1970.

73

Scullard Η. H. Scipio Africanus in the Second Punic war. P. 262.

74

Scullard Η. H. A history of the Roman world… P. 234–237.

75

Brisson J.-P. Carthage ou Rome? Paris, 1973.

76

Dorey T. A., Dudley D. R. Op. cit.

77

Caven B. The Punic wars. New York, 1980.

78

Cotlrell L. Op. cit. P. 11.

79

Голицын H. С. Всеобщая военная история древних времен. СПб., 1874. Ч. 3. С. 1—276.

80

Там же. С. 220.

81

Голицын Н. С. Аннибал // Голицын Н. С. Великие полководцы истории. СПб., 1875. Ч. 1. С. 55—200.

82

Михневич Н. История военного искусства. СПб., 1895;

Он же. Стратегия. СПб., 1899. Кн. 1; СПб., 1901. Кн. 2.

83

Кончаловский Д. П. Аннибал. Пг., 1923.

84

Лапин Н. А. Ганнибал. М., 1939.

85

Немировский А. И. Пунические войны // БСЭ. 3-е изд. Т. 21. С. 226–227;

Он же: Пунические войны // СИЭ. Т. 11. С. 703–706.

86

Немировский А. И. Три войны. Л., 1961;

Он же. За столбами Мелькарта. М., 1959;

Он же. Слоны Ганнибала. М., 1963.

87

Кораблев И. Ш. Ганнибал. М., 1976.

88

Машкин Н. А. Карфагенская держава до Пунических войн // ВДИ. 1948. № 4. С. 143–185;

Он же. Последний век пунического Карфагена // Там же. 1949. № 2. С. 40–55.

89

Вейцкiвський I. I. Зовшшняя политика краш Захщного Середземномор’я в 264–219 рр. до н. э. Львiв, 1959.

90

Мишулин А. В. Объявление войны и заключение мира у древних римлян // ИЖ-1944. № 10–11. С. 103–113;

Бокщанин А. Г. История международных отношений и дипломатия в древнем мире. М., 1945. С. 61–75;

Тарков П. Н. К истории международных отношений в античном мире // ВДИ. 1950. № 2. С. 28–36;

Оржеховский О. С. К истории Мессанского конфликта // Там же. 1976. № 1. С. 118–129.

91

Трухина Η. Н. Политика Рима в Восточном Средиземноморье во второй половине III в. до н. э. (229–205) // Вести. Моек, ун-та. Сер. 9, история. 1975. № 2. С. 66–74;

Она же. Сенатские группировки и колонизация Италии в первой четверти II в. до н. э. // Проблемы всеобщей истории. М., 1974. С. 275–283;

Она же. Сципион Африканский и Катон Цензор, их политические программы II Древний Восток и античный мир/Под ред. B. И. Кузищина. М., 1980. С. 196–219;

Она же. Политика и политики «золотого века» Римской республики (II в. до н. э.). М., 1986.

92

Белова Η. Н. Римско-италийские отношения в конце III — начале I в. до н. э. // Учен. зап. Уральск, ун-та. 1957. Вып. 16. C. 167–185;

Нечай Ф. М. Рим и италики. Минск, 1963;

Маяк И. Л. Взаимоотношения Рима и италийцев в III–II вв. до н. э. (до Гракханского движения). М., 1971;

Она же. Социально-политическая борьба италийских общин в период Ганнибаловой войны // ВДИ. 1963. № 4. С. 75–95.

93

Значение XXV съезда КПСС для развития советской исторической науки II ВДИ. 1976. № 2. С. 9.

94

Нечай Ф. М. Указ соч. С. 132–133.

95

Утченко С. Л. Борьба Рима за господство в Средиземноморье // Всемирная история. М., 1956. Т. 2. С. 291–302;

Он же. Кризис и падение Римской республики. М., 1965;

Он же. Политические учения Древнего Рима в III–I вв. до н. э. М., 1977.

96

Утченко С. Л. Политические учения Древнего Рима… С. 96.

97

Kertesz I. A hodito Roma. Budapest, 1983.

98

Klaffenbach G. Der Romische-Atolische Biindnisvertrag vom Jahre 212 v. Chr. // SDAWB-KSLK. 1954. N 1. S. 26.

99

Disner H.-J. Kriege des Altertums: Griechenland und Rom im Kampf um den Mittelmeerraum. Berlin, 1974. S. 88—144.

100

Ibid. S. 294.

101

Adamczyk H. Kartagina a Rzym przed wojnami punickimi. Wroclaw, 1978.

102

Kotula T. Masynissa. Warszawa, 1976.

103

Ibid. S. 63.

104

Стоилов С. Анибал. София, 1966;

Balazs S. Viharfelhok Rome felett. Hannibal Spartacus e lete. Budapest, 1973. Tudor D. Hannibal. Bucuresti, 1966;

Knotek F. Hannibal. Praha, 1946; Burian J. Hannibal. Praha, 1967.

105

Nevius. Bellum Punicum // Warmingion E. H. Remains of old Latin. London, 1936, Vol. 2;

Bdmer F. Naevis and Fabius Pictor // SO, 1952. N 29;

Ошеров С. А. «Пунические войны» Гнея Невия // Вестн, Моек, ун-та. Сер. 1, ист. — филол. 1958. № 1. С. 131–146.

106

Ennius Q. Eine Einleitung in das Studium der romischen Poesie. S./u., 1884.

107

Fabius Pirtor. Annales // Peter H. Historiarum Romanorum Relliqiae. Lipsiae, 1870. Vol. 1. S. 69—100, 109–110, 178–181.

108

Утченко С. Л. Древний Рим. События, люди, идеи. М., 1969. С. 226;

Он же. Политические учения Древнего Рима III–I вв. до н. э. М., 1977. С. 71.

109

Cincius Alimentus. Annales // Peter H. Op. cit. Vol. 1. S. 40–43, 100–117.

110

Porcius Cato Superior. Origines // Peter H. Op. cit. Vol. 1. S. 51–94, 127–167 (fr. 77—104).

111

Coelli Antipatri: Belli Punici alterius historiae ad C. Laelium // Peter H. Op. cit. Vol. 1. S. 147–164, 213–237.

112

Calpurnius Piso. Annales // Peter H. Op. cit. Vol. 1. S. 118–137, (fr. 29–32).

113

Valerius Antias. Ex libro // Peter H. Op. cil Vol. 1, S. 237–276, 304–322 (fr. 22–56).

114

Немировский А. И. Надпись из Сатрика — опорный пункт раннеримской истории // ВДИ. 1983. № 1. С. 47.

115

Claudius Quadrigarius. Annales // Peter H. Op. cit. Vol. 1. S. 205–236; 287–304 (fr. 53–69).

116

Ковалев С. И. История Рима. С. 17–18;

Утченко С. Л. Древний Рим. С. 228–229;

Он же. Римская историография и римские историки // Историки Рима. М., 1970. С. 16–17.

117

Toynbee A. J. Op. cit. Vol. 2. Р. 40.

118

Klotz A. Die romische Wehrmacht im 2. Punischen Kriege // Philologus. 1933. Bd. 88. Η. 1 (N. F. Bd. 42. Η. 1). S. 89. m.

119

Audisio G. Op. cit. P. 38.

120

Keller L. Der zweite punische Krieg und seine Quellcn. Marburg, 1875. S. 19–39.

121

Полибий. Всеобщая история в сорока книгах / Пер. с греч. Ф. Мищенко. М., 1890. Т. 1. Кн. I–V; М., 1895. Т. 2. Кн. VI–XXV; М., 1895. Т. 3. Кн. XXVI–XL.

122

Бокщанин А. И. Источниковедение Древнего Рима. М., 1981. С. 69–70;

Вейщйвський I. I. Указ. соч. С. 20;

Машкин Н. А. История Древнего Рима. С. 16;

Маяк И. Л. Взаимоотношения Рима и италийцев… С. 32;

Немировский А. И. У истоков исторической мысли. С. 121–150;

Он же. Полибий как историк // ВИ. 1974. № 6. С. 87–88;

Он же. Рождение Клио: у истоков исторической мысли. Воронеж, 1986. С. 160–191;

Утченко С. Л. Римская историография и римские историки // Историки Рима. М., 1970. С. 5—35.

123

Pedech Р. La mcthode historique de Polybe. Paris, 1954;

Werner R. Der Beginn der romische Republik. Miinchen; Wien, 1963. S. 42–46;

Klotz A. Livius und seine Vorganger. Amsterdam, 1964. S. 100;

Lehmann G. A. Untersuchungen zur historischen Glaubwiirdigkeit des Polibios. Miinster, 1967. S. 306, 408;

Usher S. The historians of Greece and Rome. London; Hamilton, 1969. P. 109, 113–114;

Walbank F. W. A historical commentary on Polybius. London, 1957. Vol. 1–2;

Oxford, 1979. Vol. 3; Russel D. Les historiens grecs. Paris, 1973. P. 148–172.

124

Утченко С. Л. Глазами историка. Μ., 1966. С. 248.

125

Бокщанин А. Г. Источниковедение Древнего Рима… С. 69–70;

Ельницкий Л. А. Возникновение и развитие рабства в Риме в VIII–III вв. до н. э. Μ., 1964. С. 213;

Вейцкiвський I. I. Указ, соч. С. 42;

Немировский А. И. Рождение Клио… С. 179;

Утченко С. Л. Политические учения… С. 93–98, 145–146;

Шофман А. С. История античной Македонии. Ч. 2. С. 87.

126

Немировский А. И. У устоков исторической мысли. С. 141;

о личности и толпе см.: Он же. Рождение Клио… С. 172–175.

127

Livius Т. Ab urbe condita libri. Lipsiae, 1888. T. 1–3. Ливий Т. Римская история от основания города / Пер., под ред. Д. Адрианова. М., 1894–1899. Т. 1–6;

Ливий Т. История народа римского/ Пер. А. Клеванова. М., 1858–1867. Т. 1–5.

128

Walsh P.G. Livy, his historical aims and methods. Cambridge, 1961;

Trankle H. Livius und Polibius: Eine textvergleichende Untersuchungen zur Abhangigkeit der livianischen Ab urbe condita von den poli-bianischen Historien. Basel, 1976;

Кузнецова T. И. Римская эпическая историография // Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография (Геродот. Тит Ливий). М., 1984. С. 80— 187.

129

Balsdon J. Р. V. D. Some questions about historical writing in the 2nd century // CQ. 1953. Vol. 3;

Idem. Rome and Macedon 205–200 В. C. // JRS. 1954. Vol. 44;

Stiehl R. Der Vertrag zwischen Romer und Aitoler vom Jahre 212 v. Chr. // WZK.-M U. Leipzig, 1955–1956. J. 5. H. 3.

130

Аппиан. Римская история / Пер. С. П. Кондратьева // ВДИ. 1959. № 2–4;

Он же. Война с Ганнибалом. События в Ливии // Там же. 1950. № 3. С. 233–288;

Он же. Из книги «О событиях в Нумидии». Из книги «О войнах в Македонии» // Там же. 1950. № 4. С. 217–259;

Он же. Иберийско-римские войны (Иберика) // Там же. 1939. № 2. С. 265–300;

Он же. Митридатовы войны. Сирийские дела /Пер. С. П. Кондратьева // Там же. 1946. № 4;

Он же. Гражданские войны. Л., 1935.

131

Маркс К. Ф. Энгельсу от 27.11.1861 т. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч Т. 30. С. 126;

см. также: Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Там же. Т. 21. С. 312.

132

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Там же. Т. 21. С. 312.

133

Непот К. Ганнибал, Гамилькар, Порций Катон // Непот К. Биографии знаменитых полководцев. СПб., 1883.

134

Ciceronis М. Tulli. De republica; De officis; Cato Maior de sencctute; De lege agraria // Cicero M. Tullius. Opera quae supersunt omnia, ed orellius. Turici, 1896, Vol. 1–2. Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1975.

Он же: О государстве. О законах. М., 1969;

Он же: О дивинации // Цицерон. Философские трактаты. М., 1985;

Он же: Речи в 2 т. М., 1962. Т. 1–2.

135

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. СПб., 1774–1775. Ч. 1–6.

136

Страбон. География в 17 книгах / Пер. Г. Стратановского. М., 1964 (II, IV, V, VI, XVII).

137

Веллей Патеркул. Римская история / Пер. А. И. Немировского // ВДИ. 1983. № 4 (1, 9—14);

Там же. 1984. № 1 (1, 15).

138

Юстин. Всеобщая история/Пер. С. Борзецковского. СПб., 1824;

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога / Пер. М. Рижского и А. Деконского // ВДИ. 1954. № 4 (XXII–XXXIII).

139

Silius Italicus Cajus. De secondo Punico. Amsterdami, 1620.

140

Плутарх. Фабий Максим, Марцелл, Катон старший, Фламинин, Филопемен, Эмилий Павел // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3 т. М., 1961. Т. 1;

Он же. Гай Гракх // Там же. Т. 3. С. 125–126.

141

Флор Луций Анней. Две книги эпитом Римской истории обо всех войнах за семьсот лет // Немировский А. И., Дашкова Μ. Ф. Луций Анней Флор — историк Древнего Рима. Воронеж, 1977.

142

Немировский А. И. Исторический труд Л. Аннея Флора // Немировский А. И., Дашкова Μ. Ф. Указ. соч. С. 8.

143

Gelli A. Historiarum fragmentum // Peter Н. Op. cit. Vol. 1. S. 175;

Idem. Noctes Atticae. Oxford, 1968. T. 1.

144

Cassii Dionis Cocceiatii. Historiarum Romanorum que supersunt. Berolini. 1895. Vol. 1; 1898. Vol. 2; 1898, Vol. 3; 1926 Vol. 4.

145

Zonaras // Studien zur Textgeschichte des Sonaras. Leipzig, 1892. Bd. 1.

146

Евтропий. Сокращение римской истории до времен кесарей Валента и Валентинияна / Пер. с лат. С. Воронцова. М., 1759. С. 29–51.

147

Orosius. Historiarum adversus paganos libri VII. Lipsiae, 1889.

148

Фронтин С. Ю. Стратегемы (Военные хитрости) в четырех книгах. / Пер. с лат. А. Рановича // ВДИ, 1946. № 1. С. 219–306.

149

Вегеций Ренат Ф. Краткое изложение военного дела. / Пер. с лат. С. Кондратьева // ВДИ. 1940. № 1. С. 231–299.

150

Федорова Е. В. Латинская эпиграфика. М., 1969. С. 182 (№ 94, № 126, 127, 129).

151

CIL, I, 195; CIL, VI, 1300.

152

Федорова Е. В. Указ. соч. С. 111 (№ 125).

153

Шифман И. Ш. К восстановлению одной истрийской надписи // ВДИ. 1958. № 4. С. 118–121.

154

Федорова Е. В. Указ. соч. С. 112, 181 (№ 126).

155

Seston W. La citoyennete Romaine // XIII Междунар. конгресс ист. наук. Москва. 1970 г.: Докл. конгресса. М., 1973. Т. 1. Ч. 3. С. 36–42.

156

Suolahti J. The junior officers of the Roman army in the republican period: A study on social structure. Helsinki, 1955. P. 18–24, 57–58, 154–158.

157

Ферреро Г. Величие и падение Рима / Пер. А. Захарова. М., 1915. Т. 1. С. 177;

Голицын Н. С. Аннибал. С. 65.

158

Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1986. С. 94–96.

159

Шифман И. Ш. Возникновение Карфагенской державы. М.; Л., 1963. С. 89–90, 98–99.

160

Каллистов Д, П., Нейхард А. А., Шифман И. Ш., Шишова И. А. Рабство на периферии античного мира. Л., 1968. С. 245–257;

Циркин Ю. Б. Указ. соч. С. 98—100.

161

Энгельс Ф. Армия // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 14. С. 21.

162

Энгельс Ф. Армия // Там же. С. 17.

163

Энгельс Ф. Кавалерия // Там же. С. 299.

164

Монтескье Ш. О духе законов, XX, 11 // Монтескье Ш. Избр. произведения. М., 1955. С. 279–497.

165

Кузищин В. И. Римское рабовладельческое поместье II в. до н. э. — I в. н. э. М., 1973. С. 15.

166

Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия Италии II в. до н. э. — I в. н. э. М., 1966. С. 196.

167

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 470, 770 и др.;

Scullard Η. Н. A history of the Roman world from 753 to 146 В. С. P. 333–334;

Toynbee A. J. Op. cit. Vol. 2. P. 196, 229, 239–247;

Picard Ch. C. Carthage. Paris, 1951. P. 14;

Dorey T., Dudley D. Op. cit. P. 94.

168

Маркс К. Капитал. T. // Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. 2. С. 349;

см. также: Соч. Т. 25. Ч. 1. С. 360; Т. 23. С. 178, прим. 39; Т. 25. Ч. 2. С. 142–160.

169

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 472.

170

Маркс К. Первый международный обзор // Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 232.

171

Маркс К. Капитал. Т. 3 // Там же. Т. 25. Ч. 1. С. 364.

172

Циркин Ю. Б. Указ. соч. С. 70–82;

Шифман И. Ш. Возникновение Карфагенской державы. С. 73–76;

Он же. К восстановлению одной истрийской надписи. С. 118–121.

173

Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 138.

174

Маркс К. Капитал. Т. 3 // Там же. Т. 25. Ч. 1. С. 363.

175

Adamczyk Н. Op. cit. S. 94–98.

176

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 480.

177

Мишулин А. Объявление войны и заключение мира у древних римлян. С. 103–113.

178

Niebuhr G. В. Romische Geschichte. Berlin, 1874. Bd. 3. S. 491.

179

Droysen J. G; Geschichte des Hellenismus. Hamburg, 1843. Bd. 3. S. 194;

Дройзен И. Г. История эллинизма / Пер. Э. Циммермана. М., 1893. Т. 3. С. 153.

180

Scullard Н. A history of the Roman… P. 233–235, 333–334.

181

Моммзен T. История Рима. Т. 1. С. 482–483;

Kornemann Е. Romische Geschichte. Stuttgart, 1941. Bd. 1. S. 170.

182

Вейцкiвський I. I. Указ. соч. С. 60;

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 485.

183

Ковалев С. И. История Рима. С. 192.

184

История военно-морского искусства: Учеб, пособие для Акад. и училищ. М., 1953. Т. 1. С. 34;

Нич К. В. История Римской республики. С. 152;

Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 33.

185

Дельбрюк X. Указ. соч. Т. 1. С. 251.

186

Голицын Н. С. Всеобщая военная история древних времен. Ч. 2. С. 152;

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 488;

Сергеев В. С. Очерки по истории Древнего Рима. М., 1938. Т. 1. С. 88;

Утченко С. Л. Борьба Рима и Карфагена за господство в Западном Средиземноморье // Всемирная история. М., 1956. Т. 2. С. 293.

187

Ковалев С. И., Штаерман Е. М. Очерки истории Древнего Рима. М., 1956. С. 70.

188

История Древнего Рима / Под ред. В. И. Кузищина. М., 1982. С. 81;

Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 34.

189

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 499;

см. такое же объяснение причин поражения римлян у Дрепана: Вrocker L. D. Geschichte des 1. punischen Krieges. Tubingen, 1846. S. 116–120.

190

Сергеев В. И. Указ. соч. Т. 1. С. 89.

191

Нич К. В. Указ. соч. С. 157.

192

Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 503.

193

Ковалев С. И. История Рима. С. 199–200.

194

Вейцкьвський I. I. Указ. соч. С. 76, 83.

195

Энгельс Ф. Армия // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 14. С. 18.

196

Машкин Н. А. История Древнего Рима. М., 1956. С. 151.

197

Маяк И. Л. Взаимоотношения Рима и италийцев… С. 79.

198

Kotula Т. Op. cit. S. 9.

199

Guido М. Sardinia. London, 1963. P. 151–152.

200

De Sanctis G. Storia dei Romani. Turin, 1917. Vol. 3. Part. 1. P. 399–400.

201

Piganiol A. La conqudte Romaine. Paris, 1944. P. 160–161.

202

Вейцкiвський I. I. Указ. соч. С. 91.

203

Ковалев С. И. История Рима. С. 211;

Машкин Н. А. История Древнего Рима… С. 155;

Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 55–69;

De Sanctic G. Op. cit. Vol. 3. Part. 1. P. 412;

Gsel S. Histoire ancienne de L’Afrique du Nord. Paris, 1918. P. 132;

Schulten A. The Carthaginians in Spain // CAH. Vol. 7. P. 788.

204

Holleauch M. The Romans in Illiria // CAH. Vol. 7. P. 834;

Idem. Rome, la Grece et les monarchies hellenistiques. Paris, 1921. P. 211.

205

Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 55–59.

206

Heichelheim F. М. New evidence on the Ebro Treaty // Historia. Zeitschrift fiir alte Geschichte. Wiesbaden. 1954. Bd. 3. H. 2. S 211–219.

207

Mommsen T. Romische Geschichte. Berlin, 1920. Bd. 1. S. 572;

Kahrsiedt U. Geschichte der Kartager von 218–146. Berlin, 1913. S. 364–366;

De Sanctis G. Op. cit. Vol. 3. Part. 1. P. 418–421; Pais E. Op. cit. Vol. 1. P. 197; Vol. 2. P. 87;

Gelzer M. Romische Politik bei Fabius Pictor // Hermes. 1933. Bd. 68. S. 129–166 (Kl. Schriften, Bd. 3. S. 51–91);

Astin A. E. Saguntum and the origins of the Second Punic War // Latomus. 1967. N 26. P. 577–596.

208

Scullard H. El. A History of the Roman World… P. 234–237.

209

Моммзен T. История Рима. Т. 1. С. 552.

210

Lorenz К. Untersuchungen Geschichtswerk des Polibios. Stuttgart, 1931. S. 64.

211

Дельбрюк X. История военного искусства… Т. 1. С. 263.

212

Энгельс Ф. Кавалерия // Маркс К·, Энгельс Ф. Соч. Т. 14. С. 302.

213

Там же.

214

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Там же. Т. 21. С. 122.

215

Голицын Н. С. Аннибал. С. 199; Ковалев С. И. История Рима. С. 238;

Neumann С. Geschichte der Roms im Zeitalter der Punischen Kriege. Breslau, 1863. S. 374;

Bossi G. Op. cit. P. 15–18; Gsell S. Histoire ancienne de L’Afrique du Nord. Paris, 1924. Vol. 4. P. 158;

Pais E. Op. cit. Vol. 1. P. 250;

Warmington В. H. Carthage. London, 1960. P. 177;

Lenschau. Hannibal // P.-W.RE. LI/Bd. 14. Sp. 2337.

216

Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 140.

217

Klotz A. Die romische Wehrmacht im 2. Punischen Kriege // Philologus. 1933. Bd. 88. Η. 1 (N. F. Bd. 42. Η. 1). S. 66.

218

De Sanctis G. Op cit. Vol. 3. Part. 2. P. 319, 322.

219

Дельбрюк X. Указ. соч. T. 1. С. 340.

220

Beloch К. /. Die Bevbikerung der griechisch-romischen Welt. Leipzig, 1886. S. 346–349.

221

Toynbee A. I. Op. cit. Vol. 1. P. 473; см. также: Моммзен T. История Рима. Т. 1. С. 625.

222

Нечай Ф. М. Рим и италики. С. 179;

Ревяко К. А. Снижение имущественного ценза при комплектовании римской армии и его влияние на ход второй Пунической войны // Вести. Бел. ун-та. Сер. 3. 1976. № 3. С. 20–24;

Bourne F. С. The Roman Republica and census statistics // CW. 1952. Vol. 45. Part. 1. P. 129–135.

223

Голицын H. С. Аннибал. C. 62.

224

Строков А. А. История военного искусства. Μ., 1955. Τ. 1. С. 81.

225

Нечай Ф. Μ. Рим и италики. С. 133.

226

Елъницкий Л. А. Указ. соч. С. 47.

227

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 175.

228

Нич К, В. Указ. соч. С. 161; Gabba Е. Le origini dell’ esercito professional in Roma… P. 183;

Idem. Ancora sulle cifre dei censimenti. P. 161–173;

Toynbee A. J. Op. cit. Vol. 2. P. 88–89;

Brisson J.-P. Lcs mutations de la seconde guerre punique // Problemes de la guerre a Rome. Moxton; Paris; La Haue, 1969. P. 4;

Lazenby J. F. Op. cit. P. 100–101.

229

Шофман А. С. История античной Македонии. Казань, 1963. Ч. 2. С. 198–200.

230

Deininger J. Gelon und die Karthager 216 v. Chr. // Livius-Werk und Reception. Miinchen, 1983. S. 125–132.

231

Iiolleauch M. Rome and Macedon: Philip against the Romans // CAH. Vol. 8. P. 121, 822–859.

232

Трухина Η. H. Политика Рима в Восточном Средиземноморье… С. 70.

233

Salmon Е. Т. Roman expansion and Roman colonisation in Italy, in the Phoenix. Oxford. 1955. Vol. 10. P. 63–75;

Toynbee A. I. Op. cit. Vol. 2. P. 91.

234

Моммзен T. История Рима. Τ. 1. С. 610;

Beloch К. J. Der Italische Bund unter Hegemonie. Leipzig, 1880. S. 155–158;

Sherwin-White A. N. The Roman citizenship. Oxford, 1939. P. 96–98.

235

Моммзен T. История Рима. Τ. 1. С. 610.

236

Mommsen Т. RSmische Munzwesen. Leipzig, 1850. S. 310.

237

Виллеме П. Римское государственное право. Киев, 1888. Вып. 1. С. 391.

238

Заборовский Я. Ю. К вопросу о достоверности цензовых списков II в. до н. э. // ВДИ. 1962. № 2. С. 116;

Он же. Римские цензы периода Республики: механизм действия, проблема достоверности (III–II вв. до н. э.) // ВДИ. 1979. № 4. С. 37–58;

Он же. Очерки по истории аграрных отношений в Римской республике. Львов, 1985. С. 21–22, 25, 31, 34 и др.

239

Zelinski Т. Die letzte Jahre des zweiten punischen Krieges. Leipzig, 1880. S. 75;

Mommsen T. Zama // Hermes. 1885. Bd. 20. S. 144–156;

Lehmann K. Der letzte Feldzug des hannibalischen Krieges. Leipzig, 1894;

Sann O. Untesuchungen zu Scipio’s Feldzug in Africa. Leipzig, 1914;

Gardner M. F. The Zama problem. London, 1949; Kotula T. Op. cit. S. 57–63.

240

Энгельс Ф. Англия // Маркс К·, Энгельс Φ. Соч. Τ. 8. С. 221.

241

Ленин В. И. Итоги партийной недели в Москве и наши задачи // Поли. собр. соч. Т. 39. С. 237.

242

Трухина Η. Н. Сципион Африканский и Катон Цензор… С. 213–219.

243

Кузищин В. И. Генезис рабовладельческих латифундий… С. 21.

244

Adcock F. «Delenda est Carthago» // CHJ. 1944–1946. N 8. P. 117.

245

Hallward B. L., Charleswarih Μ. P. The fall of Carthage // CAH. Vol. 8. P. 476.

246

Нич К. В. Указ соч. С. 264.

247

Hallward В. L., Charleswarih Μ. P. Op. cit. // CAH. Vol. 8 P. 478–479.

248

Жюльен Ш.-А. Указ. соч. С. 139.

249

Hallward В. L., Charleswarih Μ. P. Op. cit. P. 481.

250

Моммзен T. История Рима. T. 2. С. 31.

251

Beule. Fouilles a Carthage. Paris, 1861;

Hallward B. L., Charles-worth Μ. P. Op. cit. P. 479;

Моммзен T. История Рима. T. 2. С 32–35.

252

Ihne W. Romische Geschichte. Berlin, 1868. Bd. 3. S. 308;

Беккер К. Ф. Древняя история/Пер. с нем. СПб., 1893. Ч. 3. С. 162.

253

Штаерман Е. М. От гражданина к подданному // Культура Древнего Рима: В 2 т. / Под ред. Е. С. Голубцовой. М., 1985. Т. 1. С. 63.

254

Жюльен Ш.-А. Указ соч. С. 143;

Hallward В. L., Charlesworth Μ. Р. Op. cit. Р. 484.

255

Frank Т. An economic survey of Ancient Rome. Baltimore, 1933. Vol. 1. P. 126–141.

256

Rostovzeff M. The role of economic motivation // Imperialism in the Roman republican / Ed. by E. S. Gruen. New York, 1970. P. 85–90.

257

Кузищин В. И. Генезис рабовладельческих латифундий… С. 14;

см. также: Луццатто Дж. Экономическая история Италии. М., 1954. Т. 1. С. 81–83;

Roslovzew М. Storia economica е sociale dell’ impero Romano. Firence, 1933. P. 22–32;

Hammond M. The city in the ancient world. Cambrige, 1972. P. 263–278.

258

Маркс К. Сицилия и сицилийцы // Маркс К·, Энгельс Ф. Соч. Т. 15. С. 47.

Примечания

1

Пунийцы (пуны) — название, которое, заимствовав у этрусков, древние римляне дали финикийцам, переселившимся в Северную Африку и основавшим там Карфаген и другие города. От слова «пуны» происходит и название войн между Римом и Карфагеном — Пунические войны (Немировский А. И. Этникокы в этрусской ономастике // X авторско-читательская конференция ВДИ АН СССР: Тез. докл. М., 1987. С. 140).

2

Все события, описанные в книге, происходили до нашей эры; там, где это необходимо, выделено: до н. э. и н. э.

3

При ссылке на античного автора первая цифра обозначает книгу, вторая — главу, третья — параграф.

4

См. статьи Ф. Энгельса: «Армия», «Атака», «Артиллерия», «Военно-морской флот», «Кавалерия», «Лагерь», «Пехота», «Сражение», «Фортификация» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 14).

5

Полное название и библиографическое описание трудов античных авторов дано по ходу их анализа в зависимости от значимости, отчасти соблюдена и хронологическая последовательность.

6

«Сципионов кружок» — Сципионы (патрицианский род в Риме, ряд крупных полководцев и государственных деятелей) — ревностные поклонники эллинской культуры, объединявшие вокруг себя писателей, поэтов, философов, стремившихся перенести на римскую почву греческую образованность и искусства.

7

См. некоторые заимствования из сочинения Целия Антипатра у Ливия: XXI, 38, 7; 46, 10; 57, 4; XXII, 31, 8; XXVI, 11, 8; XXVII, 27, 11; XXVIII, 46, 14; XXIX, 25, 1; 27, 14; 35, 2; у Плиния Старшего: III, 132; XXXI, 21; II, 169; у Цицерона: О дивинации, I, 24, 49; 35, 78; 24, 48; 26, 55; 26, 56; у Фронтина: IV, 4, 2.

8

«Этот закон Гай Фламииий провел ради снискания себе народного расположения и тем, молено сказать, положил начало порче нравов у римлян и породил следовавшую за этим войну римлян с названными выше пародами» (галлами, бойями) (Полиб., II, 21, 8).

9

См. многочисленные места, где Лисий говорит о заимствовании из сочинений Целия Аитипатра, Валерия Анциата и Клавдия Квадригария: XXI, 4, 4; XXIII, 6, 8; 34, 9; XXV, 35; 39; XXVI, 11; XXVIII, 46, 14; XXIX, 25, 3; 27, 13; 35; XXX, 3, 6; 19, И; 29, 7; XXXVIII, 32, 8 и др.

10

«Тит Ливий, самый прославленный, самый красноречивый и правдивый из наших историков» — так оценивал император Август Ливия (Тацит, Анналы, IV, 34, 3).

11

Ливий (XXII, 36, 3) указывает, что союзники поставляли двойное число конницы, а пехоты — равное количество римской. Полибий (III, 107, 12) говорит, что конницы союзники давали втрое больше римской.

См. также: Полиб., VI; 26, 7. А. Тойнби (Указ, соч. Т. 2. С. 52) пишет о соотношении воинов в римской армии: пять союзных пехотинцев на четыре римских и три союзных кавалериста на одного римского. В ходе войны соотношение могло увеличиваться.

12

О положении граждан латинских колоний см.:

Нечай Ф. М. Рим и италики. С. 55–56;

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 202–203.

13

О колонизации земель италийцев Римом см.:

Нечай Ф. М. Указ. соч. С. 45–91;

Маяк И. Л. Взаимоотношения Рима и италийцев… С. 45—107.

14

В эпоху Республики, отмечает В. И. Кузищин (Кузищин В. И. Генезис рабовладельческих латифундий в Италии (II в. до н. э. — I в. н. э.). М., 1976. С. 267), латифундий еще не было. Они только появились в эпоху империи в правление Августа. См. также: Кузищин В. И. Римское рабовладельческое поместье II в. до н. э. — I в. н. э. М., 1973. С. 11, 15.

15

Труд упоминается у Варрона (I, 1, 10), Колумеллы (I, 1, 13) и Плиния (XVIII, 22).

16

См. исследования, разоблачающие модернизацию античных отношений:

Шофман А. С. Маркс, Энгельс, Ленин об античном обществе. Казань, 1971. С. 9—30;

Кузищин В. И. Маркс об античной экономике // В ДИ. 1983. № 2. С. 3—38.

17

Это третий по счету договор Карфагена с Римом. Содержание договора сохранилось у Сервия, комментатора Вергилия. Отрывочные сведения о договоре имеются у Полибия (III, 24, 3—13) и Ливия (IX, 43, 26). Четвертый договор был заключен в 279 году (Полиб., III, 25, 1–5; Лив., Сод., ХIII); Катон (Нач., фр. 84) сообщает, что знал этот договор до начала первой Пунической войны. См. также: Диод., XVI, 69, 1; XXII, 7, 5.

18

О мамертинцах и Мессане, Мамертинской войне — см.: Ловягин А. Известия классических писателей о начале первой Пунической войны // ЖМПП. 1894. № 3. С. 125–149.

19

Полибий (I, 8, 1) сообщает: «Мамертинцы… сильно тревожили в пограничных областях карфагенян и сиракузян, к тому же значительную часть Сицилии обложили данью». См. также: Плут., Пирр, 23.

20

Среди ученых свыше 100 лет ведется дискуссия о датировке битвы у Лонгано. Часть исследователей относит ее к 270/269 году. Большинство же называет 265/264 год на том основании, что после нее началась Пуническая война.

21

Согласно Полибию (I, 9, 8), Гиерон был провозглашен царем после битвы. Диодор (XXII, 13) же называет Гиерона царем еще до сражения у Лонгано. См. также: Павсан., VI, 12, 2; Юст… XXIII, 4, 2.

22

Историю Мессанского конфликта см. в источниках:

Диод., XXII, 13, 7–9;

Полиб., I, 9—11;

Зон., VIII, 8, 196, 6—23;

в исследованиях:

Вейцкiвський I. I. Указ. соч. С. 46–59;

Оржеховский О. С. Указ. соч. С. 118–128;

Hoffmann W. Das. Hilfeqesuch der Mamertiner am Vorabend des ersten Punischen Krieges // Historia. 1969. Bd. 18. H. 2. S. 153–180.

23

Для решения вопроса о-войне согласие сената не всегда было необходимо. В данном случае сенат хотел спять с себя ответственность за будущее, и консулы Аппий Кдвдекс и Марк Фульвий Флакк перенесли вопрос в народное собрание. По законам Валерия и Горация (449 год) решения плебеев в собраниях по трибам получали одинаковую силу с решениями всего народа (Полиб., I, 11, 2; Лив., Сод., XVI).

24

См. также: Cichorius С. Romische Studien. Berlin; Leipzig, 1932. S. 261.

Автор пишет, что объявление римлянами справедливой войны произошло после того, как она уже была развязана Римом, а римская традиция показала исторические действия, выставляя на первый план торжественное объявление войны.

25

Фециал — жрец. В Риме была коллегия фециалов, которые объявляли войну и заключали мир при выполнении определенных религиозных обрядов.

26

В историографии можно встретить высказывание, что в Риме консул Аппий Клавдий был удостоен триумфа. Это был первый триумф, отпразднованный в честь победы за пределами Италии (Роллен Г. Римская история от создания Рима… СПб., 1749. Т. 1. С. 7–8). Возможно, такое сообщение обосновывается данными Евтропия (II, 10), сообщившего о триумфе.

27

Четыре римских легиона переправились в Сицилию. По подсчетам Полибия (I, 16, 1–2), это не меньше 30–40 тыс. воинов.

28

Полибий (I, 16, 9), Евтропий (II, 10) и Орозий (IV) сообщают о контрибуции в 200 талантов.

См. также: Зон., VIII, 9, 16; Диод., XXIII, 5. По словам Диодора, было уплачено 25 талантов.

29

Флор указывает, что за 60 дней было построено 160 кораблей.

30

О поставке Риму кораблей его союзниками в 260 г. см.: Tarn W. W. The fleets of the First Panic war// IHS 1907. Vol. 27. S. 50.

31

Мыс Милы расположен на северном берегу Сицилии, к западу от Мессаны.

О морском сражении у мыса см.:

Полиб., I, 24;

Зон, VIII, 377;

Brocket L.D. Geschichte des 1. punischen Krieges. Tubingen, 1846. S. 71–83.

32

См. надпись на беломраморной колонне в кн.: CIL, VI, 1300. В историографии есть сомнения в подлинности надписи на колонне. И. В. Нетушил (Нету шил И. В. Обзор римской истории. Харьков, 1912. С. 103–104) писал, что надпись составлена в век Августа или Тиберия.

33

О восстании рабов в Вольсинии см.: Ревяко К. А. О выступлениях оабов Римской республики // Вопросы истории. Минск, 1981. Вып. 8. С. 108.

34

По данным Полибия (I, 25, 7, 9), у римлян было 330 длинных палубных судов и 350 у карфагенян. Численность войска, судя по кораблям, у карфагенян превышала 150 тыс. человек (Полиб., I, 26, 8–9). У римлян было 140 тыс. воинов (Полиб., I, 26, 7). Новейшее исследование о сражении у мыса Экном см.: Tipps G. К. The battle of Ecnomus // Historia (Wiesbaden), 1985. Bd. 34. H. 4. S. 432–465.

35

В. И. Кузищин поясняет, что «это сообщение имеет в виду тот тип хозяйства, который впоследствии будет называться рабовладельческой виллой и во главе которого стоит виллик» (Кузищин B. И. Римское рабовладельческое поместье II в. до н. э. — I в. н. э. C. 54–55).

36

Евтропий (II, 11) сообщает, что римляне взяли в плен 5 тыс. воинов и 18 слонов, карфагенских воинов погибло 18 тыс.

37

Орозий пишет, что в руках римлян оказалось 82 города, а Аппиан, преувеличивая сведения, называет цифру 200.

38

Конечно, Ксантипп сыграл некоторую роль в победе карфагенян, но его тактические приемы не были главной причиной победы, как это стремятся показать древние авторы Полибий, Диодор и Фронтин. Нужно учесть и то, что сведения Полибия (I, 32–34) и Диодора (XXIII, 13, 14; 15, 5, 7; 16) о Ксантиппе основаны на свидетельствах грека Филина, симпатизирующего соотечественникам и постоянно подчеркивающего значение греков в первой Пунической войне. Филин стремится показать решающую роль Ксантиппа в победе карфагенян, его превосходство над пуническими полководцами. Ксантипп показан учителем пунийцев. Т. Моммзен отрицает роль чужестранца Ксантиппа в спасении Карфагена (Моммзен Т. История Рима. Т. 1. С. 494, прим.). Поддерживает мнение Т. Моммзена и X. Дельбрюк (Указ. соч. Т. 1. С. 252), а также советский исследователь И. И. Вейцковский (Указ, соч. С. 68–69, 83).

39

Евтропий (II, 12) пишет, что римляне снарядили 300 кораблей.

40

Накануне войны, по сообщению Ливия (Сод., XVI) перепись 265 года зарегистрировала 282 234 человека. См. также исследование: Заборовский Я. Ю. Римские цензы периода республики: механизм действия, проблема достоверности (III–II вв. до н. э.) //ВДИ. 1974. № 4. С. 37–58.

41

Полибий ничего не сообщает о судьбе Регула. Римская традиция, вопреки исторической правде, создала легенду о мученической смерти консула. См. аргументированные рассуждения по данному вопросу И. И. Вейцковского (Указ. соч. С. 69). Сомнения о посольстве Регула из плена в Рим высказал в дореволюционной историографии И. В. Нетушил (Нетушил И. В. Обзор римской истории. С. 104).

42

Я. Ю. Заборовский указывает цифру переписи 247 года — 241 212 человек (Заборовский Я. Ю. Римские цензы периода республики… С. 53). Перепись 252 года зарегистрировала 297 797 человек (Лив., Сод., XVIII).

43

О колонизации Римом Италии см.:

Нечай Ф. М. Рим и италики. С. 45–72;

Маяк И. Л. Взаимоотношения Рима и италийцев… С. 81.

44

В первый раз римляне отказались сооружать флот в 255 году в результате обрушившихся случайных бедствий (Полиб., I, 39, 7–8; Евтроп., II, 13); второй раз римляне покинули море в 248 году, потерпев поражение в битве у Дрепана (Полиб., I, 53, 54, 55).

45

Евтропий (II, 16) сообщает, что 73 пунических корабля было взято в плен с 32-тысячным экипажем; 13 тыс. человек убито и 125 судов потоплено. Римлянам досталось «бесчисленное множество серебра и золота», и потеряли они только 12 кораблей.

46

В историографии существует ошибочное мнение, что Лилибей и Дрепан были взяты римлянами еще в 242 году (Ковалев С. И., Штаерман Е. М. Очерки… С. 71; Немировский А. И. Пунические войны II БСЭ. 3-е изд. Т. 21. С. 226; Он же. Пунические войны // СИЭ. Т. 11. С. 705; Машкин Н. А. История Древнего Рима. С. 150). Так же неубедительно утверждение В. М. Дьякова, что Лилибей и Дрепан сдались к началу мирных переговоров (История древнего мира/Под ред. В. М. Дьякова и С. И. Ковалева. М., 1962. С. 493).

В 242 году римляне овладели только гаванью Дрепан и удобными стоянками Лилибея (Полиб., I, 59, 9). Прав И. И. Вейцков-ский (Указ. соч. С. 83, прим. 24), что Лилибей не был взят римлянами, как и Дрепан. Эти города-крепости римляне заняли только после заключения мира с Карфагеном в 241 году. Такого мнения придерживается и В. И. Кузищин (История Древнего Рима / Под ред. В. И. Кузищина. 2-е изд. С. 82).

Орозий (VII, 10) подтверждает нашу мысль. Он сообщает, что после морской победы при Эгатских островах римский консул Лутаций направил флот к Лилибею.

47

У Полибия (I, 62, 8–9; 63, 1–3), сохранившего условия договора, ничего не говорится об островах Корсика и Сардиния. Полибий (I, 88, 8—12; III, 27, 1–9) сообщает о присоединении к Риму Сардинии после первой Пунической войны, Корсика также аннексирована в 237 году.

48

Некоторые исследователи высказывают сомнение по поводу громадных флотов, спущенных обеими сторонами.

См.: Дельбрюк X. Указ. соч. Т. 1. С. 253;

Beloch К. J. Die Bevolkerung der griechisch-romischen Welt. S. 379, 467.

49

Фалиски — племя в Этрурии, здесь же находился и их главный город Фалерий — центр латинской колонии на Фламиниевой дороге.

О борьбе фалисков с Римом см. в источниках:

Полиб., I, 65, 1–4;

Лив., Сод., XX;

Вал. Макс., VI, 51;

Евтроп., II, 16, 28;

Зон., VIII, 18;

Ороз., IV, 11, 10.

50

Ager publicus — фонд государственных земель Рима (общественное поле).

51

У Полибия не находим, что рабы приняли участие в восстании. Аппиан (Сиц., 2, 3) и Зонара (VIII, 17) подчеркивают, что к восставшим присоединились рабы. Н. А. Машкин замечает, что «это одно из первых в истории движений, в котором участие приняли рабы» (Машкин Н. Последний век пунического Карфагена. С. 43). См. также: Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 44–49.

52

Мафос в литературе назван не идентично: Мафос (Полиб., I, 69, 4—14, перевод Ф. Г. Мищенко), Матон (Машкин Н. А. История Древнего Рима. С. 151), Матос (Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 43).

53

Утика — второй по величине город Карфагенской державы. Город Гиппакрит (Гиппон) был расположен близ Тунета (Полиб., I, 70, 9), 20 тыс. восставших наемников расположились лагерем у Тунета, в 120 стадиях от Карфагена (Полиб., I, 67, 13).

54

Археологические раскопки показывают, что на Сардинии было много пунических поселений не только на побережье, но и на внутренней территории (И. Ш. Шифман пишет, что колонизация юга Сардинии и появление карфагенских колоний на острове датируются X в. до н. э. (Шифман И. Ш. Возникновение Карфагенской державы. М.; Л., 1963. С. 26, 31). См. также: Ильинская Л. С. Финикийцы в Сицилии II ВДИ. 1987. № 1. С. 49–52.

55

Детальное исследование этого закона и колонизации галльской земли см.: Corbett J. Н. Flaminius and Roman policy in north Italy // Diss. Toronto, 1968; Gabba E. Caio Flaminio e la sua lcgge sulle colonizzazione dell’ agro gallico//Athenaeum. Pavia, 1979 Vol. 57. Fasc. 57. P. 159–163.

56

У власти в то время находилась партийная группировка Ганнона.

57

О клятве Ганнибала см. в многочисленных источниках:

Полиб., III, 11, 4–7; XV, 19, 5;

Лив., XXI, 1, 4; XXX, 37, 9; XXXV, 19, 2–3;

Корн. Ней., Ганниб., 2, 2–6;

Вал. Макс., IX, 3; Ann., Ганниб., 3;

Сил. Ит., Пун., I, 81–83;

Ороз., IV, 14; Зон., VIII, 21.

58

М. Олло отрицает историчность римского посольства в Иберию в 231 году (Holleauch М. Rome, la Grecc et les monarchies hellenistiques. Paris, 1921. P. 123).

59

В. И. Дьяков и С. И. Ковалев указывают, что инициатива заключения договора принадлежала Гасдрубалу: он заключил его якобы для того, чтобы усыпить бдительность Рима (История Древнего мира / Под ред. В. И. Дьякова, С. И. Ковалева. С. 494). Заключение договора с Гасдрубалом — инициатива Рима в надвигавшейся войне с галлами, считают другие исследователи (Вейцшвсъкий I. I. Указ. соч. С. 103—ПО; Eckstein А. М. Rome, Saguntum and the Ebro Treaty // Emerita. 1984. T. 52. Fasc. 1. P. 51–67; Taubler E. Die Vorgeschichte des zweiten punischen Krieges. Berlin, 1921. S. 49.

60

Ливий (XXI, 6, 1–2) пишет, что Ганнибал содействовал в разжигании конфликта сагунтинцев с турдитанами (торболеты). У Полибия (III, 15, 6—12) мы не находим, что Ганнибал был организатором раздора между сагунтинцами и турдитанами, но обнаруживаем, что он стремился к войне с Сагунтом. Римским послам Ганнибал заявил, что «карфагеняне искони соблюдают правило защищать всех угнетенных», в данном случае обиженных сагунтинцами турдитан (Полиб., III, 15, 7).

61

Обоснование причин объявления второй Пунической войны, их религиозно-правовой аспект см. в исследовании: Schwarte К.-Н. Der Ausbruch des Zweiten Punischen Kxieges — Rechtsfragc und Obcrlieferung. Steiner; Wiesbaden, 1984.

62

Диодор, XXV, 13; Ливий (Сод., XV) сообщает, что Рим в это время был в состоянии выставить 800 тыс. воинов. Разницу в показаниях Полибия и Ливия можно объяснить тем, что Полибий не назвал 4500 человек конницы умбров и ценоманов и 12 тыс. человек союзных войск в Сицилии и Таренте (Полиб., II, 24, 16) (Мищенко Ф. Г. Прим, к кн. II (24, 16)//Полибий. Т. 1).

63

Галлы (кельты), враждебно встретившие Ганнибала и его армию, населяли Галлию Трансальпийскую (совр. Франция и частично Испания). Италийские галлы (Цисальпинская Галлия) с нетерпением ждали Ганнибала как избавителя от римского гнета.

64

Таврипы заключили союз с римлянами в 232 году (Лив., XXI, 48).

65

Пельтасты — воины, вооруженные пельтами — небольшими серповидными щитами.

66

Римская армия в битве у Тразименского озера насчитывала 30 тыс. пехоты и 3 тыс. конницы (Ann., Ганниб., 8). Полибий (III, 84, 7; 85, 1) и Ливий (XXII, 4–6) определяют убитыми 15 тыс. воинов и 15 тыс. пленными. Евтропий (III, 9) и Орозий (IV, 15, 5) сообщают, что римляне потеряли убитыми 25 тыс. человек, 6 тыс. были захвачены в плен, 10 тыс. воинов спаслись бегством. Потери карфагенян составляли 2500 воинов, по Ливию (XXII, 3–7, 5), по Полибию (III, 85, 5) — 1500 воинов, по Орозию (IV, 15, 5) — 2 тыс.

67

В Умбрию были выведены следующие колонии:

Интерамна — 312 год (Лив., IX, 28, 8; 10, 36; Страб., V, 237),

Нарния — 299 год (Лив., X, 10, 5; XXVII, 40),

Сена Галльская — 289 год (Полиб., II, 19, 12),

Споледий — 241 год (Лив., Сод., XX; XXVII, 10; Велл Пат., I, 14).

68

Ливий (XXII, 16, 4) сообщает, что «римлянам подвозили провиант Капуя, Самний и большое количество союзников, находившихся в тылу».

69

Надпись па памятнике Марку Мипуцию свидетельствует о новом диктаторе: Ilercofei sacrum М. Mimicius C. F. dictator vovit (Моммзен T. История Рима. T. 1. С. 567).

См. также:

Полиб., III, 103, 4–5;

Лив., XXII, 26;

Ann., Ганниб., 12.

70

1 мера = 8,754 л.

71

Ливий (XXII, 38, 4) передает текст присяги: «Они поклялись, что не будут бежать из страха, а покинут строй только в том случае, чтобы взять оружие или найти его, чтобы поразить врага, спасти согражданина».

72

Полибий и Тит Ливий сообщают о бегстве с поля боя римлян и союзников на реке Тицин (Полиб., III, 65, 10; XXI, 46, 47), а также па реке Требии (Полиб., III, 74, 8; Лив., 55–56).

73

Мы не можем указать, на каком берегу проходило сражение, гак как источники не говорят об этом определенно. Большинство исследователей склонно считать, что сражение было на левом берегу (см. многочисленную литературу в кн.: Кораблев И. Ш. Указ. соч. С. 362, прим. 80).

74

Аппиан (Ганниб., 9) иначе описывает расположение римских войск и командование ими: центром командовал Эмилий Павел, левым флангом — Сервилий Гемин, правым — Варрон.

75

Сохранились многочисленные сведения в источниках о битве при Каннах:

Кл. Квад., фр. 53;

Полиб., III, 112–118;

Лив., XXII, 43, 10–11; 46, 8–9;

Флор, I, 22, 6, 15–20;

Евтроп., III, 10;

Ороз., IV, 16, 1–5;

Вал. Макс., 7, 4;

Плут., Фаб. 16;

Ann., Ганнпб., 20, 22, 23; Зон., IX, 1.

76

Ливий (XXIII, 12) пишет, что колец высыпали в курии 3,5 модиев, но он оговаривает, что колец было не менее 1 модия. 1 модий = 8,754 л; 1 медимн = 52,5 л (3 медимна — 157,59 л).

77

По исчислению Полибия (III, 113, 5; 117, 2), в Каннском сражении римской конницы вместе с союзниками участвовало немногим более 6 тыс. человек, а с его показаниями (III, 107, 12) в 8 легионах должно быть конницы вместе с союзниками 9600 человек, так как он говорит о тройном количестве всадников в союзнических отрядах (по отношению к римлянам). Следовательно, в легионе вместе с союзническим отрядом должно быть 1200 всадников (300 римлян + 900 союзников). С учетом этого более согласуются с действительностью показания Ливия, так как он сообщает о двойном количестве конницы в союзнических отрядах (Лив., XXII, 36, 3).

Нет оснований не верить цифровому материалу Ливия, ибо двойное соотношение конницы в союзнических отрядах соответствует наличию конницы в легионах — 7200 человек. О двойном соотношении конницы в союзнических отрядах сообщает и Веллей Патеркул (II, 15). По Ливию (XXII, 36, 3–4) определяем, что при Каннах было 7200 кавалеристов (римлян вместе с союзниками: 300 римлян + 600 союзников в каждом легионе с союзническим отрядом) из общего количества 87 200 воинов (Лив., XXII, 36, 4; Полиб., III, 107, 9—14; 109, 4; 113, 5; Ann., Ганниб., 17).

Согласно Ливию, 8 римских легионов вместе с союзниками насчитывали 87 200 воинов (XXII, 36, 3), из которых 48 200 — убито при Каннах, 19 200 — взято в плен (XXII, 49, 13, 18; 60, 19), 15 800 — осталось в живых (XXII, 50, 11; 52, 4; 54, 4; 60, 19). Таким образом, 83 500 воинов было при Каинах, 3700 человек (87 200—83 500) нигде не упоминаются, т. е, пропали без вести.

78

«Vincere scis, Hannibal, victoria uti nescis» (Liv., XXII, 51, 4; Cato, fr. 86).

79

См. также: Klotz A. Livius und seine Vorganger. S. 151.

80

«Είaliam formam novi delectus i nopia liberorum capitum ac necessitas dedit».

81

У римлян было 17 легионов до битвы при Каинах. Аппиан (Ганниб., 8) сообщает о 13 легионах на всех фронтах. Но известно (Полиб., III, 107, 9; Лив., XXII, 36, 4; Ann., Ганниб., 17), что в результате усиленной подготовки к битве при Каннах к имеющимся 13 легионам было прибавлено еще 4 легиона. О 17 легионах см.: Klotz A. Die romische Wehrmacht im 2. punischen Kriege // Philologus. 1933. Bd. 88. Η. 1 (N. F. 42. Η. 1). S. 55, 60–61; Toynbee A. Op. cit. Vol. 2. P. 650.

Ливий (XXV, 3, 7) пишет о 23 легионах в 212 году. Мы, ссылаясь на новейшие исследования А. Тойнби (Указ. соч. Т. 2. С. 55, 524–526, 647), принимаем цифру 25 легионов.

О 25 легионах говорят С. И. Ковалев, Е. М. Штаерман (Указ. соч. С. 84), G. De Sanctis (Op. cit. Vol. 3. Part. 2. P. 632–633), P. Cantalupi (Cantalupi P. ’Le legioni roman e nella guerre d’Annibale//(Studi di Storia Antica. Rome, 1891. Fas. 1. P. 3—48), P. Connoly (Connoly P. Hannibal and the Enemies oi Rome. London; Edinburgh, 1978. P. 71).

82

Из остатков 8 легионов, участвовавших в битве при Каннах, было сформировано только 2 (Лив., XXV, 28; XXVII, 10; XXIX, 24). В конце 216 года 2 легиона с консулом Постумием погибли в Галлии (Лив., XXIII, 24). Следовательно, в 216 году после сражения на всех фронтах было 9 легионов, а в 212 году — 25.

83

Капуя могла выставить 30 тыс. пехотинцев и 4 тыс. всадников (Лив., XXIII, 5, 15). Это помимо тех сил, которые уже служили в римской армии.

84

На основании известий древних авторов (Плин. Ст.,VIII, 82; Вал. Макс., VII, 6) некоторые ученые исправляют «медимн» на «мышь».

85

См. также:

Диод., XXVI, 11;

Вал. Макс., IX, 1.

Римская традиция считает пребывание войск Ганнибала на зимних квартирах в Капуе стратегической ошибкой полководца. Историография по этому вопросу придерживается различных мнений.

86

См. об этом также: Кораблев И. Ш. Указ. соч. С. 181. Т. А. Додж полагает, что у Нолы никто не одержал победы, а противники отступили (Dodge Th. A. Hannibal. Boston, 1891. Р. 420–421).

87

В Апулии в 314 году была образована колония Луцерия (Лив., IX, 26; Велл. Пат., I, 15). Колония Венусия основана в 291 году (Велл. Пат., I, 15; Дионис., XVI/XVII).

88

О первой Македонской войне см.: Шофман А. С. Указ. соч. Ч. 2. С. 202–212.

89

Текст римско-этолийского договора см.: Lehmann G. Un-tersuchungen zur historischen Glaubwiirdigikeit des Polibios. — Munster 1967, S. 365–366. Многие историки датируют договор 212 годом.

90

О штурме города Сиракузы и его осаде, о роли Архимеда в защите города, о взятии Сиракуз римлянами и их бесчинствах в городе см. в источниках:

Полиб., VIII, 5–9, 2;

Лив., XXIV, 25–31;

Плут., Марц., 14–19;

Диод., XXVI, 18, 34;

Дион. Касс., фр. 45;

Фронт., III., 3, 2;

Зон., IX, 4–5;

а также в исследованиях:

Лурье С. Я. Архимед. М., 1945. С. 220–231;

Кораблев И. Ш. Ганнибал. С. 217–227.

91

О походе Ганнибала на Рим. см.:

Полиб., IX, 6—10;

Лив., XXVI, 7–9, 10–11;

Ann., Ганниб., 39;

Евтроп., III, 14;

Ороз., IV, 17, 2–7.

92

Ливий (XXVI, 17, 1) сообщает, что 7 тыс. человек пехоты и 800 кавалеристов из союзников латинского племени были отправлены в Испанию.

93

Первая отправка войск в Сицилию, считавшуюся местом ссылки, была в 216 году. Римские войска, уцелевшие во время сражения при Каннах, состояли большей частью из латинов и союзников. Они были сосланы в Сицилию, так как недоблестно сражались при Каннах (Лив., XXVII, 9, 1–4).

94

Ливий (XXVII, 18–19; XXVIII, 28, 3) называет две битвы при Бекуле, по в литературе принято именовать второе сражение по Полибию (XI, 21) — битвой при Илипе.

95

В советской историографии концепцию о верности Риму этрусков во время Ганнибаловой войны высказал Н. А. Машкин (История Древнего Рима. С. 183): «Некоторые области, например Этрурия, оставались верны Риму». У Ливия (XXVII, 21, 6–7) находим обратное: «В дни комиций государство было встревожено отпадением Этрурии». Далее Ливий пишет: «…консул… сдерживал Этрурию, которая почти вся склонялась на сторону Магона».

См. также: Ревяко К. А. Отношение этрусков к 2-й Пунической войне // Вопросы истории древнего мира и средних веков. Минск, 1974. С. 64–72.

96

Ценз 204/203 года зарегистрировал 214 тыс. римских граждан (Лив., Сод., 29; XXIX, 37, 6;

Вал. Макс., II, 9, 6;

Дион Касс., фр. 57, 70–71), предыдущий — 208/207 года — 137 108 (Лив., Сод., XX; XXVII, 36, 6–7).

97

Ход второй Македонской войны см. в источниках:

Полибий (XVI–XVIII),

Ливий (XXXI, 23–31; XXXII, 1—22; XXXIII, 30; 39, 5–6),

Юстин (XXIX, 4; XXX), Плутарх (Флам., 9—10).

Исследовал войну Λ. С. Шофман (Шофман А. С. Указ. соч. Ч. 2. С. 212–240).

98

Мир заключен в 188 году в городе Апамее (Сирия). О бегстве Ганнибала см. в источниках и исследованиях:

Полиб., XXI, 14, 21; 17, 7; 45, 11;

Страб., XII, 4;

Юст., XXXI, 2; XXXII, 4–6;

Плут., Флам., 20, 2;

Корн. Неп., Ганниб., 9;

Шифман И. Ш. Ганнибал в Армении//Истор. — филол. журн. АН АрмССР. 1980. № 4 (91). С. 257–261.

99

О борьбе партийных группировок в Риме и оппозиции Сципиону Африканскому см.:

Трухина Η. Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. С. 96—115;

Mommsen Th. Romische Forschungen. Bd. 2. Berlin, 1879. S. 417–510.

100

Третья Македонская война нами не исследуется. См. о ней в источниках:

Полиб., XXVII–XXVIII;

Лив., XLII, 48–62; XLIII, 15–23; XLIV;

Юст., XXXIII;

исследование: Шофман А. С. Указ, соч. Ч. 2. С. 240–268.

101

Масинисса захватил карфагенскую приморскую область Эмпории в 193 году (Лив., XXXIV, 62; Ann., Лив., 67). Полибий (XXXII, 2) датирует претензии нумидийда на Эмпорию 161 годом. В историографии принята более достоверная дата, сообщаемая Ливием.

102

О политической борьбе в Риме по отношению к Карфагену накануне третьей Пунической войны см.:

Трухина Η. Н. Сципион Африканский и Катон Цензор, их политические программы. С. 213–219;

Она же. Политика и политики «золотого века»… С. 96—115, 166;

Kinast D. Cato der Zensor. Heidelberg, 1954;

Astin A. Cato the Censor. Oxford, 1978.

103

«Ceierum censeo Carthaginem esse dclendam» (Veil. Pat., I, 13, 1; Cato, fr. 185; Plin., H. N.. XV, 74; Flor., I, 31, 4; Cic., Cat., 18).

104

Гасдрубал бежал и, когда началась война, был назначен главнокомандующим.

105

Страбон (X, 3, 15) сообщает, что карфагеняне выдали 200 тыс. полных комплектов пехотного вооружения и 3 тыс. катапульт. Сведения такие лее, как у Полибия, см. у Диодора (XXXII, 6, 2), Аппиана (Лив., 79), Орозия (IV, 22, 2). Согласно Зонаре (IX, 26), карфагеняне часть оружия спрятали и не выдали римлянам.

106

80 стадий — примерно 15 км (1 стадий — 184,97 м).

107

Кафон — финикийское слово, означает «бассейн», вырытый в форме круга (Диод., III, 44; Страб., XVII, 3, 14; Ann., Лив., 127). Вход в эту гавань запирался.

108

Аппиан (Лив., 98) сообщает, что одну машину передвигали 6 тыс. пехотинцев.

109

Для кандидата в консулы требовалось быть не моложе 43 лет. О выборах Сципиона консулом см.:

Полиб., XXVI, 86;

Диод., XXII, 9а;

Лив., Сод., L;

Ann., Лив., 112;

Циц. Фил., XI;

Велл. Пат., I, 12, 3;

Вал. Макс., VIII, 15, 4;

Евтроп., IV, 12; Зон., IX, 29.

110

Красочное описание пожара Карфагена, речь жены Гасдрубала см. в источниках:

Полиб., XXXIX, 4, 7—11;

Лив., Сод., LI;

Диод., XXXII, 23;

Ann., Лив., 131;

Флор, I, 31, 15, 17;

Ороз., IV, 23, 1–5;

Зон., IX, 30.

111

Список римских провинций, созданных за годы Пунических войн:

1. Сицилия (227 год);

2. Сардиния и Корсика (227 год);

3. Дальняя Испания (Бзтика, 197 год);

4. Ближняя Испания (Тарраконская Испания, 197 год);

5. Македония (148 год);

6. Африка (146 год).

112

Аппиан (Лив., XIX, 136; Граждан, войны, I, 24) сообщает, что Юлий Цезарь решил основать Карфаген, но вскоре был убит и его приемный сын Цезарь Август возобновил Карфаген близ того места, где был старый город. Страбон (XVII, 3, 15) сообщает, что Цезарь сам основал Карфаген. Так пишет и Плутарх (Юлий Цезарь, 57).

113

О быстро прогрессирующем развитии италийского оливководства и виноградарства см.: Кузищин В. И. Римское рабовладельческое поместье… С. 102–103.

114

Цицерон говорит только о доходах некоего Апрония, приспешника Берреса.

Content

Казимир Адамович Ревяко
Пунические войны

Предисловие

Глава I Состояние изученности проблемы и источники

К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин об армиях Рима и Карфагена и войнах между ними

Исследование Пунических войн буржуазными учеными

Пунические войны в отечественной историографии и историографии европейских стран социализма

Краткий обзор источников

Глава II Рим и Карфаген до Пунических войн

Сравнительная характеристика Рима и Карфагена

Предыстория первой Пунической войны

Глава III Первая Пуническая война (264–241 гг.)

Начало и первый этап

Второй этап

Глава IV Западное Средиземноморье между первой и второй Пуническими войнами (241–218 гг.)

Глава V Вторая Пуническая война (218–201 гг.)

Поход Ганнибала в Италию. Первые победы

Битва при Каннах — коренной перелом в ходе второй Пунической войны

На пути к победе

Глава VI Третья Пуническая война (149–146 гг.) Завершающий этап борьбы Рима с Карфагеном за господство в Восточном Средиземноморье

Истоки войны

Начало военных действий

Осада Карфагена и его падение

Политические и социально-экономические последствия Пунических войн (Вместо заключения)

Список сокращений

Комментарии

Примечания