М. В. Супотницкий, Н. С. Супотницкая

ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ЧУМЫ

Книга I

Чума добактериологического периода

История — это союз между умершими, живыми и ещё не родившимися.

Эдмунд Берк

Бескорыстным и беззаветным искателям истины посвящается эта книга.

Братья мои! — возгласил он с силой. — Эта смертоносная охота идет ныне на наших улицах. Смотрите, смотрите, вот он, ангел чумы, прекрасный, как Люцифер, и сверкающий, как само зло, вот он, грозно встающий над вашими кровлями, вот заносит десницу окровавленным копьем над главою своею, а левой рукой указует на домы ваши. Быть может, как раз сейчас он простер перст к вашей двери, и копье с треском вонзается в дерево, и еще через миг чума входит к вам, усаживается в комнате вашей и ждет вашего возвращения. Она там, терпеливая и зоркая, неотвратимая, как сам порядок мироздания. И руку, что она протянет к вам, вам ни одна сила земная, ни даже — запомните это хорошенько! — суетные человеческие знания не отведут от вас. И поверженные на обагренное кровью гумно страданий, вы будете отброшены вместе с плевелами.

Из проповеди отца Панлю.

(Альбер Камю. Чума, 1947).

ВВЕДЕНИЕ

Чума, мор, повальная смерть — в русском языке синонимичные понятия. При анализе термина «чума» в европейских языках (латинском, английском, немецком, французском) отмечается функционирование романского слова «pestis» (или «pestilentia»): «pest» — англ., «peste» — франц., «pest» — нем., обязанное своим происхождением латинскому «pestis» — зараза, повальная болезнь, бич, язва.

Термины «pestis» и «pestilentia» употреблялись римлянами для обозначения любой заразной и повальной эпидемической болезни. Юлий Цезарь употреблял слово «pestilentia» для обозначения болезни, порождаемой голодом и различного рода лишениями. В этом же смысле встречаются эти термины и у Тита Ливия в его «Римской истории от осно вания города»: «fames, pestilentiaque-foeda homini, foeda pecori» — обычные его выражения для обозначения существовавшего в том или другом году голода и связанного с ним поветрия; каждый третий или четвертый год отмечается у Ливия как tempus grave или annus pestilens. Смертность приписывалась гневу богов за провинности народа и несоблюдение обрядов; далее — неблагоприятным временам, зловредным испарениям, принесенным ветрами из «нездоровых» местностей, яду, волшебным чарам.

Некоторые европейские языки сформировали собственные термины. В английском языке появилось слово «plague» в значении «чума», которое в буквальном смысле переводится как «бич». Причем у него есть синоним «black death» — «черная смерть» (Татаринова Л.А., 1996).

Собирательность понятия «чума» затрудняет работу историка. Не всегда из первоисточников можно получить представление, о какой повальной болезни идет в них речь. Например, Фукидид описал под этим названием очень странную контагиозную болезнь, трижды поражавшую афинян в период 430–425 гг. до н. э. Ее основные симптомы следующие: «Внутри же глотка и язык тотчас становились кроваво-красными, а дыхание — прерывистым и зловонным. Сразу же после этих явлений больной начинал чихать и хрипеть, и через некоторое время болезнь переходила на грудь с сильным кашлем. Когда же болезнь проникала в брюшную полость и желудок, то начиналась тошнота и выделение желчи всех разновидностей, известных врачам, с рвотой, сопровождаемой сильной болью. Большинство больных страдало от мучительного позыва на икоту, вызывавшего сильные судороги. Причем у одних это наблюдалось после ослабления рвоты, у других же продолжалось и позднее. Тело больного было не слишком горячим на ощупь и не бледным, но с каким-то красновато-сизым оттенком и покрывалось, как сыпью, маленькими гнойными волдырями и нарывами. Внутри же жар был настолько велик, больные не могли вынести даже тончайших покрывал, кисейных накидок или чего-либо подобного, и им оставалось только лежать нагими, а приятнее всего было погрузиться в холодную воду. Мучимые неутолимой жаждой, больные оставшиеся без присмотра, кидались в колодцы; сколько бы они ни пили, это не приносило облегчения. К тому же больной страдал от беспокойства и бессонницы. На протяжении острого периода болезни организм не ослабевал, но сверх ожидания сопротивлялся болезни, так что наступала смерть либо в большинстве случаев от внутреннего жара на девятый или седьмой день, когда больной был еще не совсем обессилен, либо, если организм преодолевал кризис, то болезнь переходила в брюшную полость, вызывая изъязвление кишечника и жестокий понос». Болезнь вошла в исторические источники как чума Фукидида.

Диодор Сицилийский под названием «сиракузская чума» описал повальную контагиозную болезнь, вспыхнувшую в 396 г. до н. э. в Карфагенской армии, осаждавшей Сиракузы. Болезнь начиналась катаром, т. е., видимо, респираторными симптомами. Затем у больных появлялась опухоль шеи, «жгучая лихорадка», боли в области поясницы, кровавый понос с образованием нарывов и пустул на различных частях тела. Некоторые больные бредили, они бегали во всех направлениях по лагерю и били людей, которые им встречались. По мнению современников, смерть заболевших людей наступала слишком быстро, и по этой причине употребляемые лекарства не успевали оказать свое действие. Ни один из заболевших «чумой» не жил дольше пяти или шести суток. Подобная эпидемия в этом же месте повторилась через 274 года во время другой осады Сиракуз, но уже не карфагенянами, а римлянами.

Другая древняя повальная болезнь, чума Орозия, названа по имени карфагенского епископа, написавшего в 417 г. свои «Historiae adversus paganos». Название нельзя считать правильным, так как эпидемия имела место еще во времена республики, в 125 г. до н. э. Орозий, которого отделяло от эпидемии более пяти веков, оставил нам ее описание, взятое из недошедших до нас книг Ливия. А Ливия можно назвать современником описываемых событий (он родился в 59 г. до н. э. и умер в 17 г. н. э.).

Эпидемия возникла в Африке в консульстве Марка Плавция Гипса и Марка Фульвия Флакка на развалинах разрушенного римлянами Карфа гена. Ей предшествовало стихийное бедствие, в котором современники увидели причину необычайно жестокого мора. Всю Африку несметными массами покрыла саранча. Она уничтожила не только все травы и часть корней, древесные листья и молодые побеги, но не оставила даже горькой коры и сухих деревьев, лишив тем самым всякой надежы на урожай. Потом саранча вдруг была подхвачена внезапным ветром, долго кружилась в воздухе целыми тучами, пока не потонула в Средиземном (Африканском) море. Прибой выбросил на берег, на широком пространстве кучи мертвой саранчи, и от ее гниения стало распространяться зловоние. Вслед за этим начался повальный мор среди животных и птиц, который распространился на людей. Нет никаких данных ни о том, что болезнь пришла из Египта, ни о том, что это была чума. Но ее последствия были чудовищными. В Нумидии погибло, по свидетельствам историков, 800 тыс. человек. В приморской полосе, прилегающей карфагенскому и утическому берегам, — более 200 тыс. У самого города Утики умерло около 30 тыс. солдат, командированных туда Римом для охраны побережья Африки. Эпидемия вспыхнула так внезапно и была так жестока, что под Утикой за один день только из одних ворот лагеря вынесено более 1500 тел солдат. Описание клинических симптомов болезни в исторических источниках отсутствует.

Моровая язва Антонина вспыхнула в 165 г. в Сирии, а затем охватила войска Луция Вера, осаждавшего Селевкию. При возвращении рим ской армии на родину, болезнь, как тогда считалось, была разнесена по путям следования во многие провинции и вскоре, в 166 г., начала распространяться в Риме. В городе она свирепствовала с невероятной силой и унесла громадное число жертв как среди населения, так особенно среди войск. В 168 г. эпидемия повторилась в Риме во второй или даже в третий раз, причем с такой жестокостью, что трупы пришлось вывозить из города возами, а погребение мертвых из неимущего сословия осуществлять за общественный счет. Местами целые деревни, покинутые жителями, были в запустении.

Вскоре болезнь охватила не только Италию, но и огромные пространства от Персии до Галлии и Рейна. Моровая язва Антонина длилась 15 лет и послужила причиной смерти императора Марка Аврелия. Гален, описавший эту эпидемию, утверждал, что он не знал другой подобной болезни, которая имела бы столь широкое распространение и держалась так долго.

Клинические признаки болезни, по описанию Галена, были следующими. Первыми появлялись зловонное дыхание и рожистая грязновато-синеватая краснота языка и полости рта. Больные мучились от внутреннего жара. На 7—10 день болезни наиболее выраженным клиническим симптомом был понос. В начале эпидемии испражнения при поносе были красного или желтого цвета, в дальнейшем у многих больных при поносе выделялись черные испражнения. У части больных испражнения сопровождались мучительными тенезмами, у других же испражнения были совершенно безболезненными. Заболевание сопровождалось высыпанием на коже черной сыпи, у большинства заболевших людей гнойничкового характера, но у всех сухой — из гнойничков жидкости не выделялось. Но они покрывались струпьями, которые в дальнейшем отпадали, и пораженный участок на месте бывшего гнойничка заживал в один или два дня. После этого больные поправлялись.

Моровая болезнь Киприана (251–266) упоминается в трудах историков церкви. Самое подробное описание болезни оставил Евсевий, сделав его со слов очевидцев эпидемии — Киприана и Дионисия. Болезнь началась в Эфиопии. Она дала жестокую вспышку сначала в Египте и распространилась на все известные тогда земли, не пощадив ни одного города. Хотя во всех описаниях болезнь носила название «pestis», но была ли это действительно чума, сказать нельзя, так как до нас не дошло ни одного сколько-нибудь удовлетворительного описания ее клинической картины. Как на главное проявление болезни Киприан указывал на сильный понос, упорную рвоту, язвенное поражение глотки, красноту глаз. У некоторых заболевших отмечалось омертвение ног или других частей тела, паралич нижних конечностей, глухота и слепота.

Григорий Нисский упоминал о том, что неумолимая жажда гнала больных к колодцам и рекам. Многие из них, не желая остаться не похороненными, искали выкопанные могилы, в которых ждали смерти.

Как следует из описаний древних авторов, обычно «чума» распространялась из Египта. Страбон упоминал, что в Египте от большой сухости возникает «нечто вроде чумы»; Атеней приписывал воде Нила ядовитые свойства, смертельные для многих обитателей, а Плиний прямо указы вал на наводнения как на причины сильной чумы.

Кроме описаний «чумы» или «мора», не содержавших симптомов, характерных для болезни, сегодня называемой чумой, в исторических источниках имеется много других описаний, из которых следует, что их авторы видели, по крайней мере, бубоны.

Историк А. Литтре (1873) доказал, что бубонная чума была известна Гиппократу и что тот даже наблюдал ее в самой Греции. «Все горячки, присоединяющиеся к бубонам, дурны, за исключением лишь однодневных», — считал Гиппократ.

По утверждению Г. Гезера (1867), первое известие о появлении чумы в Египте содержится в труде Руфа из Эфеса, современника Трояна в I веке христианского летоисчисления. Он не только утверждал, что бубонная чума есть болезнь, встречающаяся в Ливии, Сирии и Египте, но и указал на целый ряд известий о ней у древних врачей, труды которых до нас не дошли. В числе тех, кто видел чуму «в железах», он называет Дионисия, Диоскорида и Посидония. Врачи Диоскорид и Посидоний жили в I веке н. э. в Александрии. При этом Руф отнюдь не считал, что чумные эпидемии, наблюдаемые этими врачами в Египте, были либо единственными, либо первыми. Руф описывал важнейшие признаки умы и даже прибавлял, что она по преимуществу встречается в болотистых странах. Так же определенно писал о бубонах и Аретей, живший в I веке н. э. Ему кроме «чрезвычайно злокачественных чумных бубонов, происходивших от печени», были известны и другие «подобные опухоли».

После чумы среди филистимлян (1200 г. до н. э.), ее небольшие эпидемии известны в 300 г. до н. э. в Ливанте и в 50 г. до н. э. в Ливии.

100 г. н. э. локальные эпидемии чумы были в Италии, в 501 г. — во Франции, в 517 г. — в Венеции, а незадолго до возникновения первой пандемии, в Константинополе и в Закавказье. Эти наблюдения косвенно свидетельствуют о существовании в те годы неизвестных сегодня природных очагов на юге Европы.

Первой исторически доказанной эпидемией чумы (531–589) считается необычайно смертоносная болезнь, охватившая Европу в период правления императора Юстиниана.

Исследуя эпидемии чумы Средневековья, обращаешь внимание на яростные споры ученых того времени о причинах их появления. Это было вполне понятно, когда дискуссии шли между сторонниками «миазмов» и «контагиев». Но логично ожидать, что открытие возбудителя чумы и механизмов инфицирования им людей (конец XIX столетия), создание учения о природной очаговости чумы (начало XX столетия), также последовавшие за этим успехи в ликвидации болезни, должны привести ученых к какому-то согласию при ответе хотя бы на вопрос: «Каким образом возникают эпидемии чумы?» Однако анализ современных публикаций показывает, что любой однозначный ответ на него до сих пор вызывает дискуссии, по ожесточенности не уступающие тем, что велись между контагионистами и антиконтагионистами (миазматикам) в предыдущие пять столетий. Нельзя не заметить и того обстоятельства, что каждая спорящая сторона в качестве аргументов использует реально существующие закономерности, выхваченные из еще не известного контекста, но которые не учитываются или неправильно толкуются противоположной стороной. Возможен и самый худший вариант ответа на этот вопрос. При наличии обширных сведений о внешних проявлениях отдельного эпидемического процесса (статистика заболеваемости и смертности, клиника болезни и др.) и о вызвавшем эпидемию возбудителе чумы (биохимия, физиология, генетика и другие свойства выделенных в очаге ш таммов), остаются неизвестными внутренние закономерности появления таких эпидемий. На основе имеющихся сегодня знаний об экологии возбудителя чумы, невозможно сказать, где, когда и при каких обстоятельствах возникнет новая чума и почему она не возникает при тех обстоятельствах, при которых, как мы знаем, она должна возникнуть. Более того, анализ обстоятельств появления крупных эпидемий чумы показывает, что как в далеком прошлом, так и сравнительно недавно (Индия, 1994 г.), чума возвращалась неожиданно и месяцами нераспознанной собирала свою смертельную жатву. Поэтому авторы книги разделяют мнение И.В. Домарадского (1998) о том, что сегодня многие направления в исследовании механизмов поддержания возбудителя чумы в природе, его систематики, патогенеза и иммуногенеза, зашли в тупик и уже много лет не только не приносят принципиально новых открытий, но все еще базируются на тех данных, которые были получены «до начала эры антибиотиков».

Цель данной книги— привлечь внимание молодых исследователей к «загадкам чумы».

Наш опыт анализа исторических источников показывает, что описание любой эпидемии зависит от того, к какой исторически сложившейся научной школе (контагионисты, миазматики и др.) принадлежит автор сохранившегося исследования. Поэтому считаем важным объяснить читателю этой книги, из каких представлений о чуме мы исходили из интерпретации исторических и научных фактов.

Во-первых, мы разделяем взгляды ученых, считающих чуму природно-очаговым сапронозом, т. е. ее возбудитель является аутохонным компонентом различных экосистем и не нуждается для своего поддержания в природе в циркуляции среди теплокровных организмов. Поэтому читатель нашей книги не встретит утверждений типа: «Чума шла по путям, по которым перемещались в те годы товары и люди, и со скоростью этих перемещений». Объяснение причин пандемий чумы и отдельных вспышек мы будем искать в рамках гипотезы многовековой глобальной активизации природных очагов чумы.

Во-вторых, считаем, что после открытия возбудителя чумы (Y. pestis) основные усилия исследователей причин возникновения эпидемий были сосредоточены на изучении только одной стороны этого процесса — микроорганизма (его резервуар, переносчик, антигенный состав, раса, вирулентность, токсины и т. п.). Участие же макроорганизма в инфекционном процессе в течение всего XX столетия занимало сравнительно меньшее место в исследованиях, ограничиваясь лишь некоторыми иммунными реакциями на возбудитель болезни. Последнее обстоятельство носило исключительно объективный характер, и до завершения международного проекта «Геном человека» у таких исследований не было методической перспективы. Как это психологически ни тяжело, но лучше признать, что современные представления о чуме как инфекционной болезни человека носят пока еще односторонний и предварительный характер. Для того чтобы у читателя появилась возможность для собственных суждений о зависимости течения болезни от частот встречаемости в популяциях людей отдельных генов, мы приводим подробные описания клиники и патанатомии чумы в различных группах населения в разные исторические эпохи. Разумеется, ответ на вопрос, с какими конкретно генами людей ассоциируется то или иное течение болезни или эпидемии, предстоит еще получить.

В-третьих, мы придерживаемся той точки зрения, что любая эпидемическая ситуация является субъективно фиксируемым нашим сознанием эпизодом непрекращающегося в пространстве и времени глобального и многокомпонентного пандемического процесса, имеющего собственные и не всегда известные закономерности развития. Так как человек занимает очень маленькую территорию в мире биологического разнообразия, а его понятия о времени не имеют ничего общего с временными процессами, в рамках которых существуют паразитические организмы, то за пределами человеческого восприятия остаются многие «петли обратной связи» между различными пандемическими и эпидемическими явлениями. В книге мы обращаем внимание читателя на совпадение появления сокрушительных эпидемий чумы с другими не менее опасными эпидемиями.

Признание сапронозного характера существования чумы в природе требует применения новых определений для описания ее вспышек.

Природный резервуар возбудителя чумы — совокупность одноклеточных организмов — биологических хозяев Y. pestis, без которых ее существование в природе как биологического вида невозможно (фактор Y в понимании Макса Петтенкофера).

Природный очаг чумы — географический ландшафт, в почве которого методами молекулярной диагностики доказано присутствие возбудителя чумы в некультивируемом состоянии (холодный очаг), и/или на его территории фиксируются эпизоотии и эпидемии чумы (пульсирующий или активизировавшийся очаг).

Реликтовый очаг чумы — территория, неопределенно долго включающая природный очаг чумы, о существовании на которой в прошлом вспышек чумы среди людей известно из исторических источников.

Усилители природного резервуара чумы — биотические объекты (грызуны, растения, их эктопаразиты), не имеющие значения для поддержания в природе возбудителя чумы как биологического вида, но способные накапливать, размножать и доставлять его в организм определенного вида теплокровных животных или человека.

Активизировавшийся природный очаг чумы — продолжающееся в течение исторически зафиксированного периода времени (до нескольких столетий) появление на территории природного очага чумы чумных эпизоотий и эпидемий.

Пульсация природного очага чумы — процесс кратковременного (до нескольких лет) и интенсивного разрушения экосистем «простейшие-Y. pestis», проявившийся проникновением Y. pestis в популяции диких и домашних грызунов и их эктопаразитов.

Этими определениями мы будем пользоваться при дальнейшем изложении материала.

Книга состоит из 37 очерков, из них первый посвящен поведению людей во время эпидемической катастрофы, остальные — конкретным эпидемиям. При их рассмотрении мы придерживались в основном следующего порядка изложения материала: предыстория эпидемии, ее ход (развитие эпидемии), клиника, лечение и патанатомия болезни и осуществленные противоэпидемические мероприятия. Мы постарались привести бытовые и исторические подробности, сопровождавшие эпидемии, а путем включения официальных документов и иллюстративного материала — создать для читателя некоторый эффект присутствия как на самих эпидемиях, так и при тех спорах, которые велись тогда между учеными.

Авторы заранее благодарны тем читателям, которые найдут время и возможность высказать свои замечания по прочтении этой книги (msupotnickij@yandex.ru).

Пользуясь случаем, выражаем свою благодарность работникам Центральной научной медицинской библиотеки (Москва).

ОЧЕРК I

Поведение людей во время эпидемической катастрофы

С удивительным постоянством, от одной эпидемической катастрофы к другой, человек проявляет себя определенными стереотипами поведения.

Эпидемическая катастрофа не замечается. При появлении угрозы эпидемии люди стараются ее не замечать. Ж. Делюмо (1994) выделяет два комплекса причин: сознательные и подсознательные. Первые продиктованы, главным образом, нежеланием прерывать экономические связи с внешним миром, потому что карантин оборачивается для города трудностями в снабжении продовольствием, крахом предпринимательства, безработицей, уличными беспорядками и т. п. Пока число жертв эпидемии незначительно, можно надеяться, что эпидемия отступит без опустошения города. В последние десятилетия экономические интересы стали маскироваться фразеологией о необходимости «соблюдения прав человека», что, правда, пока относится только к одной пандемической болезни, но самой смертельной из всех тех, с которыми уже сталкивалось человечество — к СПИДу.

Но кроме сознательных и осознаваемых причин в прошлом были, конечно, и подсознательные мотивы: закономерный страх чумы заставлял людей, как можно дольше оттягивать момент необходимости противостоять ей. Врачи и власти старались сами себя обмануть, а успокаивая население, они успокаивались сами. В мае и июне 1599 г., когда чума свирепствовала повсюду на севере Испании, врачи Бургоса и Валладо, пытаясь успокоить людей, ставят диагноз намеренно неточный: «Это не чума в прямом смысле этого слова», «это общее заболевание», «это осложнение, дифтерия, затяжная простуда, катар, подагра», «у некоторых образовались бубоны, но они легко поддаются лечению».

Когда на горизонте уже маячила угроза заражения всего города, власти действовали обычно таким образом: давали указание врачам обследовать больных, и медики часто, к удовольствию местных начальников, ставили «успокаивающий» диагноз. Если же заключение было пессимистичным, то власти назначали новых хирургов чтобы провести повторное обследование. Так разыгрывались события в Милане в 1630 г., в Марселе в 1720 г. и в Москве в 1771 г. (см. очерк XII). Во многих случаях ошибочный и более безопасный диагноз был вызван недостаточными знаниями о природе болезни. Поразительный случай «неустановления» эпидемии легочной чумы в станице Ветлянской в 1878 г., описан в этой книге. Но и через сто лет, уже при наличии современных методов диагностики инфекционных болезней, не была своевременно установлена чума в индийском городе Сурат. Когда диагноз все же подтвердили лабораторными методами, он все равно стал неожиданностью для администрации и медицинской службы округа.

Делюмо отмечает, что подобное коллективное отношение к эпидемической болезни наблюдалось в Париже во время холеры 1832 г. Газета «Монитор» опубликовала печальное известие о начале эпидемии. Сначала люди отказывались верить этому слишком уж официальному источнику информации. «Дело было в середине поста, день был погожий, солнечный, и толпы парижан заполнили бульвары. Кое-где появлялись маски, пародирующие и высмеивающие страдальческие лица больных холерой и боязнь заразы. Вечером того же дня публичные балы были более многолюдными, чем когда-либо. По любому поводу раздавались взрывы смеха, заглушающие гремевшую музыку. Атмосфера накалялась, людям больше хотелось танцевать, чем думать об эпидемии. Много было съедено разного сорта мороженого и выпито всяческих прохладительных напитков. И вдруг самый неуемный арлекин, почувствовав озноб и слабость в ногах, снял маску, и, к великому изумлению, все увидели, что у него синюшное лицо».

Можно констатировать, что в отношении смертоносных инфекционных болезней прослеживается общая для пространственно-временного континуума тенденция невосприятия слов-табу. Их стараются не произносить или же, как в случае начала эпидемии, употреблять отрицательную форму: «Это не является собственно чумой». Произнести название болезни означает сдачу последних рубежей.

В современном мире в отношении СПИДа ситуация принципиально иная. Населению уже два десятилетия через СМИ внушается мысль, что эта болезнь «незаразная» и вот-вот ученые создадут вакцину или другое чудодейственное средство. На самом деле происходит искусственная подмена понятий. Под «незаразностью» понимается то, что болезнь не передается при рукопожатии, как кишечная инфекция, или воздушно-капельным путем, как грипп. В действительности же болезнь передается по самому надежному пути — половому. «Вакциной», как правило, обывателю представляют некий антигенный препарат, вызывающий у лабораторных животных образование специфических антител отдельным белкам вируса, совершенно не пригодный для практических целей. Отсюда у людей отсутствует ощущение опасности СПИДа.

Паника и бегство. И все-таки наступало время, когда произносилось это чудовищное слово «чума» или когда население осознавало, что действительности происходит. Тогда начиналась паника, а затем принималось другое разумное решение — бежать.

В момент паники население начинало считать, что власти и медицина бессильны, а «пара сапог — лучшее из всех лекарств». Примерно с XIV века врачи университета Сорбонны советуют всем, кто в состоянии это сделать, бежать от чумы «как можно скорее». Первыми пускались в бегство люди состоятельные и создавали тем самым беспокойную обстановку. Люди победнее простаивали в очередях, чтобы получить пропуск и сертификат о состоянии здоровья, улицы городов были запружены повозками и каретами.

Дефо, описывая чуму в Лондоне, утверждал: «Как только стали уезжать состоятельные люди, за ними последовало множество буржуа и прочих жителей: весь город пришел в движение, все куда-то ехали». И далее: «Все городские ворота были забиты толпами уезжавших людей… Все убегают и спасаются, оставляя свой дом».

Такая же реакция населения, по данным, собранным Делюмо, наблюдалась в Париже в 1832 г. во время эпидемии холеры: с 5 по 7 апреля было заказано 618 почтовых лошадей, ежедневно выдавалось до 500 паспортов. Врач из Малаги писал о чуме 1650 г.: «Болезнь была такой свирепой, что люди бежали из города подобно диким животным».

Слух о появлении чумы мгновенно разнесся по индийскому городу Сурат. Возникла паника, подогреваемая отсутствием каких-либо действий со стороны властей и медицинской службы. Начался исход, число беженцев из очага чумы, до введения 15 сентября карантинных заслонов, оценивается в 270–350 тыс. человек (Малеев В.В. с соавт., 1996).

Однако беглецу из эпидемического очага было не просто. Кроме страха перед самой эпидемией, у людей существует еще коллективный страх перед беглецами из зараженных районов. Во время чумы в Саратове в 1808 г., доктор Мильгаузен заметил, что улицы деревень в ближайших — Рязанской и Тамбовской губерниях, были пусты. У въезда в любой населенный пункт находились стражники, следившие за тем, чтобы никто не проезжал из Саратовской губернии. Ночью стража дежурила при огнях. Все побочные дороги к деревням и городам были совершенно закрыты, проезд был возможен только по большим дорогам, на которых были устроены заставы. Во время легочной чумы в станице Ветлянская еще до признания властями этого диагноза (!), в соседних станицах и селениях были выставлены караульщики с дубинами, отгонявшие нежеланных пришельцев. Не находя нигде пристанища, некоторые беглецы жили всю зиму в степи или лесу, в вырытых в земле ямах или шалашах (Дербек Ф.И., 1905).

Разобщение людей. Время «чумы» — это период насильственного одиночества. Боккаччо, очевидец чумы 1346–1351 гг., писал: «Нечего и говорить, что горожане избегали друг друга, соседи не помогали друг другу, родственники редко, а иные и совсем не ходили друг к другу, если же виделись, то издали. Бедствие вселило в сердца мужчин и женщин столь великий страх, что брат покидал брата, дядя — племянника, сестра — брата, а бывали случаи, что и жена — мужа, и, что может показаться совсем уже невероятным, родители избегали навещать детей своих и ходить за ними, как если б то не были родные их дети. Вследствие этого заболевавшие мужчины и женщины, — а таких было множество, — могли рассчитывать на милосердие друзей, каковых было наперечет, либо на корыстолюбие слуг, коих привлекало непомерно большое жалованье, да и тех становилось все меньше и меньше, и то были мужчины, а женщины грубые по натуре, не привыкшие ухаживать за больными, годные только на то, чтобы подать что-нибудь больному да не пропустить той минуты, когда он кончится, и нередко на таковой службе вместе с заработком терявшие жизнь». Отрезанные от всего мира, жители зачумленного города сторонятся друг друга, опасаясь заразиться. Окна домов закрыты, на улицу никто не выходит. Люди стараются выжить с помощью кое-каких запасов, не выходя из дома. Если же нужно выйти за необходимой покупкой, то предпринимаются меры предосторожности. Покупатель и продавец здороваются на некотором расстоянии друг от друга, их всегда разделяет прилавок. Во время чумы 1630 г. в Милане люди выходили на улицу, вооружившись пистолетом, чтобы не подпускать к себе лиц, похожих на больных. Города пустели как от добровольного заточения, так и от насильственной изоляции. Дом запирался, и около него выставлялась стража, если его жители были на подозрении (Делюмо Ж., 1994).

Дефо также писал об удивительном «разобщении людей», характерном для времен чумы. О давящей тишине и всеобщем недоверии говорят итальянские хроники чумы 1630 г.: «Есть более отвратительное и страшное, чем нагромождение трупов, на которые постоянно натыкаются живые и которые превращают город в огромную могилу. Это взаимное недоверие и чудовищная подозрительность… Тень подозрения падает не только на соседа, друга, гостя. Такие нежные ранее имена, как супруг, отец, сын, брат, стали теперь причиной страха. Ужасно и неприлично сказать, но обеденный стол и супружеское ложе стали считаться ловушками, таящими в себе яд».

То же состояние разобщенности описывает П.Л. Юдин (1910) в эпидемию холеры в Саратове в 1830 г. «Редкие горожане бродят по улицам как тени, поникши головами, с завязанными ртами и, кроме глаз, выпачканные дегтем и намазанные чесноком. Ворота, окна домов заперты, и тишина их прерывается лишь стуком телег, везущих умерших на кладбище. Умирают скоро: в час, два, три и не более восьми длится действие сей язвы. Странно и непостижимо: трое идут по улице, один падает и в ужасных судорогах и муках испускает дух, прочие остаются живы. Умирает отец, а сын бежит от него, не слыша последнего излетающего вздоха отца, и боится проводить его до могилы».

Деперсонификация смерти. Обычно у болезни есть ритуалы, объединяющие больного и его окружение. Смерть тем более требует совершения обряда, включающего скорбные одежды, бдение у гроба и погребение; слезы, приглушенные голоса, воспоминания, убранство комнаты, где находится покойник, чтение молитвы, похоронное шествие и присутствие родных и друзей. Таковы элементы, составляющие соответствующий приличию ритуал. Во время чумы, как на войне, люди заканчивают свою жизнь в условиях невыносимого ужаса, анархии, отказа от прочно укоренившихся в коллективном сознании устоев. Смерть перестает быть персонифицированной (Делюмо Ж., 1994).

Боккаччо отмечал: «Теперь люди умирали не только без плакальщиц, но часто и без свидетелей, и лишь у ф оба весьма немногочисленных горожан сходилась родня, и тогда слышались скорбные пения и проливались горючие слезы….мало было таких, которых провожали в церковь человек десять-двенадцать соседей, да и те были не именитые, почтенные граждане — несли тело простолюдины, которые за это получали вознаграждение и сами себя называли похоронщиками: они внезапно вырастали у гроба, затем, подняв его, скорым шагом направлялись в церковь, — при этом чаще всего не в ту, где умерший еще при жизни завещал отпевать его, а в ближайшую. И несли они покойника при небольшом количестве свечей, иногда и вовсе без всяких свечей, а впереди шли духовные лица — человек пять-шесть, — и в храме эти последние не утруждали себя долгим и особо торжественным отпеванием, а потом с помощью похоронщиков опускали тело в первую попавшуюся еще никем не занятую гробницу. Мелкота и большинство людей со средним достатком являли собой еще более прискорбное зрелище: надежда на выздоровление или же бедность удерживали их у себя дома, среди соседей, и заболевали они ежедневно тысячами, а так как никто за ними не ухаживал и никто им не помогал, то почти все они умирали. Иные кончались прямо на улице, кто — днем, кто — ночью, большинство же хотя и умирало дома, однако соседи узнавали об их кончине только по запаху, который исходил от их разлагавшихся трупов. При церквах рыли преогромные ямы и туда опускали целыми сотнями трупы, которые только успевали подносить к храмам. Клали их в ряд, словно тюки с товаром в корабельном трюме, потом посыпали землей, потом клали еще один ряд — и так до тех пор, пока яма не заполнялась доверху».

«Весь город полон был мертвецов. Соседи, побуждаемые страхом заразиться от трупов, а равно и сочувствием к умершим, поступали по большей части одинаково: либо сами, либо руками носильщиков, если только их можно было достать, выносили мертвые тела из домов и клали порога, где их, выставленных во множестве, мог видеть, особенно утром, любой прохожий, затем посылали за носилками, а если таковых не оказывалось, то клали трупы на доски. Бывало, на одних носилках несли два, а то и три тела, и весьма нередко можно было видеть на одних носилках жену и мужа, двух, а то и трех братьев, отца и сына — так далее. Наблюдались случаи, когда за спиной двух священников, шедших с распятием впереди покойника, к похоронной процессии приставало еще несколько носилок, так что священники, намеревавшиеся хоронить одного покойника, в конце концов, хоронили шесть, восемь, то и более. И никто, бывало, не почтит усопших ни слезами, ни свечой, ни проводами — какое там: умерший человек вызывал тогда столько же участия, сколько издохшая коза».

В обычное время убранство и ритуал скрашивают ужасный лик смерти, благодаря чему усопший сохраняет респектабельность и становится в некотором роде объектом культа. Во время чумы, наоборот, из-за поверья в зловредные испарения, главным было как можно быстрее избавиться от покойника. Его спешно выносили из дома, иногда спускали из окна на веревке, где тело подхватывали крючком и бросали в повозку. Впереди шел звонарь, звоном колокольчиков призывающий выносить мертвецов и предупреждающий об опасности заразы.

Вот как воспринимал мор псковский летописец в 1341 г.: «Грехов ради наших, бяше мор зол на людех во Пскове и в Изборске: мряху бо старые и молодые люди, и чернцы и черницы, мужи и жены и малыя детки… и где место воскопают или мужу или жены, и ту с ним положат, малых деток, семеро или осмеро голов в един гроб» (Псков. I. Цит. По Рихтеру, 1814).

Брейгелю не составило труда найти идею своей картины «Триумф смерти», изображающую повозку, нагруженную скелетами. Считалось нормальным, что человек за свою жизнь должен был пережить эпидемию чумы и быть, таким образом, свидетелем массовых захоронений ее жертв (Делюмо Ж., 1994).

Обратимся снова к работе Дефо: «Картина была ужасной: повозка везла шестнадцать или семнадцать трупов, завернутых в простыни или одеяла, а некоторые лежали оголенными без покрывала. Им было все равно, неприличия для них не существовало, скоро все они должны были быть захоронены в общей могиле человечества. Право, их можно было назвать человечеством, так как не было больше различия между богатыми и бедными. И не было другой возможности их захоронения, поскольку не нашлось бы такого количества гробов для всех, кто погиб этом великом бедствии». То же самое происходило и через три столетия в Маньчжурии.

Когда скончался от оспы французский король Людовик XV, тело его наскоро было сброшено в гроб и все бежали от него подальше. Только несколько священников были единственными жертвами, обреченными не покидать останков короля.

Во время страшной холерной эпидемии 1883 г. в китайском городе Фу Му, умирало более 80 % заболевших. От 14 августа по конец сентября, в городе и его предместьях, погибли не меньше 15 тыс. человек. Но многих случаях бедные китайцы, заболев холерой и чувствуя, что их конец близок, ложились у ворот европейских домов в надежде, что когда они умрут, их останки будут прилично погребены европейцами.

Во время больших эпидемий кончина человека ничем не отличается от смерти животного. После смерти людей, подобно павшим баранам или кошкам, закапывают в общей яме, которую сразу же заливают гашеной известью, либо сжигают вместе со всеми остальными телами.

Коллективное отчаяние. Коллективное отчаяние следует за коллективной паникой, но по последствиям оно хуже, так как люди теряют способность к сопротивлению болезни. Еще Фукидид, повествуя об эпидемии в Афинах в 430–427 гг. до н. э., отмечал, что «…самым страш ным во всем этом бедствии был упадок сил духа: как только кто-нибудь чувствовал недомогание, то большей частью впадал в полное уныние и, уже более не сопротивляясь, становился жертвой болезни; поэтому люди умирали, как овцы, заражаясь друг от друга».

Когда смерть являет собой лик без прикрас, когда она «неприлична», кощунственна, до такой степени коллективна, безлика и анонимна, население рискует впасть в отчаяние или безумие, поскольку не имеет поддержки в веками сложившихся церковных традициях, облегчающих испытания и помогающих сохранить достоинство и индивидуальность.

По замечанию Делюмо: «Чума несла людям замирание привычной деятельности, тишину на улицах, одиночество больных, безликость смерти, отказ от радостных и печальных ритуалов, то есть резкий разрыв с повседневными привычками. Но, кроме того, захватив «инициативу» в свои руки, чума лишала людей возможности строить планы на будущее. В обычное время даже старики живут в расчете на будущее, подобно персонажу из басни Лафонтена, сажая деревья. Людям присуще думать о будущем. Во время эпидемии чумы они вынуждены жить одним днем, а будущее для них — смерть.

Излишества и разврат. Основная масса людей не считала стоицизм средством от болезни, а те, кто предавался пьянству и разврату, делали это не в поисках оптимизма. Все хроники эпидемий свидетельствуют о такой характерной черте поведения людей во время чумы, как излишества и разврат. Фукидид почти 2500 лет назад заметил, что с появлением чумы в Афинах все больше начало распространяться беззаконие. Поступки, которые раньше совершались лишь тайком, теперь творились с бесстыдной откровенностью. Действительно, на глазах внезапно менялась судьба людей: можно было видеть, как умирали богатые и как люди, прежде ничего не имевшие, сразу же завладевали всем их добром. Поэтому все ринулись к чувственным наслаждениям, полагая, что и жизнь, и богатство одинаково преходящи. Жертвовать собою ради прекрасной цели никто уже не желал, так как не знал, не умрет ли, прежде чем успеет достичь ее. Наслаждение и все, что как-то могло служить ему, считалось само по себе уже полезным и прекрасным. Ни страх перед богами, ни закон человеческий не могли больше удержать людей от преступлений, так как они видели, что все погибают одинаково и поэтому безразлично, почитать ли богов или нет. С другой стороны, никто не был уверен, что доживет до той поры, когда за преступления понесет наказание по закону. Ведь гораздо более тяжкий приговор судьбы уже висел над головой, и, пока он еще не свершился, человек, естественно, желал, по крайней мере, как-то насладиться жизнью.

Боккаччо в 1348 г. наблюдал ту же картину: «…(для других) самым верным средством от этого ужасного недуга было, по их разумению, открытое злоупотребление вином и развлечениями, дебоши и песни на улицах, всевозможное удовлетворение страсти, смех и шутки по поводу самых прискорбных событий. Чтобы лучше применить этот принцип на практике, они шатались по тавернам, пьянствуя без удержу и меры.

В частных домах пили еще больше из-за отсутствия других развлечений радостей. Вести подобный образ жизни им было тем легче, что они махнули рукой на самих себя и на свое достояние — все равно, мол, скоро умрем, — вот почему почти все дома в городе сделались общими: человек, войдя в чужой дом, распоряжался там, как в своем собственном. Со всем тем эти по-скотски жившие люди любыми способами искали больных».

Дефо, спустя три столетия, писал почти то же самое в отношении Лондона 1665 г.: «В городе происходили всевозможные преступления, скандалы и эксцессы». Ж. Делюмо, отмечает, что в Марселе в 1720 г. «среди населения наблюдались всеобщие излишества, лихорадочная распущенность и ужасающее растление».

И 1921 г. во время легочной чумы во Владивостоке Областная санитарно-исполнительная комиссия (ОСИК) не могла установить охрану противочумных учреждений из-за постоянного пьянства милиционеров. Не имея силы повлиять на их работу, Комиссия сделала попытку заменим. милиционеров, обратившись 26 апреля за содействием в Николько-Уссурийскую бригаду дивизиона народной охраны. Однако ОСИ К уже 28 апреля поспешила отказаться от ее «услуг», так как оказалось, что охраняющий очаги чумы дивизион «представляет из себя пьянствующую банду, берет взятки с обсервируемых, вместе с ними пьянствует» (Захаров П.В. с соавт., 1922).

В этом поведении было все что угодно, но не мужество. Оно было вызывающим, как будто люди хотели бросить вызов болезни и с лихорадочным желанием использовать последние дни жизни. Но одновременно оно было вызвано и страхом, о чем люди старались забыть в опьянении. Бессконтрольное наслаждение всеми ценностями жизни было, по сути, способом скрыться от невыносимого наваждения смерти.

Коллективное безумие. Самоизоляция, бегство и даже беспробудное пьянство — это проявления страха, но не безумия. Историки зафиксировали эпидемии, когда психологическая нагрузка на население Пыла столь велика, что люди начинали вести себя вопреки инстинкту самосохранения и сами шли навстречу своей гибели. Обычно такое психологическое состояние наступало после того, когда уже все средства борьбы с эпидемией были исчерпаны, а она все больше набирала силу.

Результатом коллективного отчаяния, по мнению Дефо, было то, что лондонцы в самые смертоносные недели эпидемии перестали сторониться друг друга и запираться в домах; они стали выходить на улицу, потому что, зачем все эти предосторожности, если «все там будем». Доведенные до отчаяния люди уверовали в неотвратимость смерти: кто-то стал лунатиком, кто-то впал в меланхолию, потеряв всех близких, были умершие от страха или покончивш ие с жизнью. Дефо писал: «Трудно представить себе, сколько больных людей, тяжело страдая от опухолей, в лихорадке безумия покончили с собой» (см. очерк VIII).

Вот одна из безумных сторон чумы, проявивш ейся в Женеве в 1530 г. «Я жил в этой стране, — писал Боннивар в своем сочинении des Defformes Reformateurs, — в то время как чума свирепствовала с такою силою, что в иных домах, где было более шестнадцати и восемнадцати жильцов, не оставалось в живых ни одного. Мимо моих окон беспрерывно проносили мертвых, иногда по шести и семи зараз. Несмотря на это девушки продолжали плясать и петь песни даже в начале поста; и случалось, что в это самое время, которую-нибудь из них начинала трясти лихорадка, и ее уносили в дом, на другое утро — на кладбище, а подруги все-таки не прекращали плясок. И это напомнило мне стадо свиней, которое гонят на рынок; перед ними ясли с овсом и ячменем, и они едят, а тут приходит мясник, берет самую жирную и, уверившись, что она здорова, закалывает ее, а подруги ее преспокойно продолжают питаться» (цит. по Э. Литтре, 1873).

Делюмо (1994) приводит рассказ Монтеня о том, как крестьяне, уверенные в неизбежности чумы, сами себе вырыли могилу, легли в нее и засыпали себя землей. Такой поступок отмечен как отчаянием, так и мужеством.

«Один святой уже рыл себе могилу; другие ложились в могилы еще живыми; один из них, умирая, старался руками и ногами засыпать себя землей». Монтень сравнивает этих заживо погребенных с римскими солдатами, которые «после поражения в Каннах приняли добровольную смерть через удушение».

Подобные факты Ж. Делюмо отметил в описаниях чумы в Малаге, в Лондоне XVII в., то есть речь идет об одном явлении, вызванном одной и той же причиной в разных странах. Лекарь из Малаги писал: «Эта зараза вызвала небывалые ужасы. Одна женщина заживо погребла себя, чтобы не умирать вместе со скотом. Мужчина, похоронив свою дочь, сколотил себе гроб и лег в него рядом с гробом дочери…»

Вдневнике Дефо тоже говорится «о бедных безумцах, которые в горячке сами ложились в могилы».

В труде «Hystory of Grenland» (1767) В. Губерт (1896) нашел ужасающие подробности эпидемии оспы в Гренландии в 1734 г.: «Страна была совсем опустошена, трупы валялись в домах и на улицах. На одном острове осталась всего одна девочка с тремя маленькими братьями, которым ранее была привита оспа. Отец же их, похоронивший всех соседей, лег вместе с младшим больным ребенком в гроб, надвинул гробовую крышку и велел дочери засыпать себя».

Во время голода 1972–1973 гг. французские миссионеры в Верхней Вольте были свидетелями подобного поведения людей.

Описывая чуму в Милане в 1630 г., Манцони заметил: «Вместе с развратом росло безумие». Безумие во время эпидемии выражается в первую очередь в неадекватных поступках отдельных людей (о некоторых речь уже шла выше), а также в коллективном озлоблении, о чем еще будет сказано, но оба проявления находятся во взаимосвязи. Такое поведение людей объясняется разрушением привычных структур, профанацией смерти, разрывом человеческих отношений, постоянной удрученностью и чувством бессилия. Ж. Делюмо (1994) посчитал, что Дефо в «Дневнике чумного года «в шестнадцати местах говорит о том, что больные вопили о невыносимой тоске, столь же часто в его тексте встречаются слова «безумие», «бред», «сумасшедшие». «В это страшное время вместе с безутешностью росло оцепенение людей. Охваченные ужасом, подобно больным в горячке, они совершали безумные поступки; больно было видеть, как они плакали и заламывали себе руки прямо па улице…» По его же данным, в Авиньоне в 1722 г. сиделки госпиталя были уволены за дурное поведение, они играли в чехарду с трупами умерших людей.

В Курской губернии, в Рыльском и Путивльском уездах, во время холеры 1348 г. появилась секта «морельщиков-гробовиков» Они дали обет умереть с голода, собственноручно делали себе гробы, одевались саваны, ложились в них в гробы и начинали петь стих о смерти. Они повторяли его до тех пор, пока голос не отказывался им служить. Мало-помалу, вследствие голода и упадка сил, они впадали в забытье и умирали (Павловская С., 1893).

В православной Москве, во время «чумного бунта» 1771 г., обезумевшая толпа убила своего архиепископа, самоовержено боровшегося эпидемией. Остервенение противоборствующих сторон было таковым, что звонарей с колоколен солдаты могли «снять» только штыками, люди безоружными бросались под картечные залпы.

Во время эпидемии холеры в Европе 1830 г. народным массам трудно было свыкнуться с мыслью, что существует болезнь, способная в течение 1–2 суток или даже нескольких часов убить совершенно здорового и крепкого человека. Внезапное развитие симптомов, напоминавших отравления сильными ядами, быстрая смерть и неудержимое распространение болезни между низшими слоями населения возбуждали невольные подозрения в злонамеренных отравлениях и вызывали во многих местах взрыв народного негодования, обрушившегося преимущественно на врачебный персонал.

У разных народов при одних и тех же обстоятельствах возникла совершено одинаковая и безумная реакция — идея преследования. Начались чудовищные преступления. В России в 1831 г. во время так называемого бунта в «Аракчеевских казармах» (Старая Русса), спровоцированного противохолерными мероприятиями правительства, безумие толпы переросло в чисто зверскую жажду крови. Убивали старики, взрослые, женщины, даже маленькие кантонисты с удовольствием добивали — врачей и офицеров. По рассказу очевидца В.И. Панаева (1792–1859), когда совершалось убийство одного из офицеров, какой-то унтер-офицер лежал ничком на крыльце и громко плакал. На вопросы Панаева он отвечал рыдая: «Что делается! Убивают не командира, отца». Однако через несколько минут Панаев увидел, что этот же унтер-офицер бьет колом своего командира вместе с толпой. «Что ты делашь? — вскричал Панаев. — Не ты ли сам говорил, что он ваш отец, не командир!» Солдат ему отвечает: «Что делать, Ваше благородие, уж видно, что теперь пора такая, видите, весь мир бьет, что же я так буду стоять!» (Павловская С., 1893).

Поданным Г.Ф. Архангельского (1874), в Санкт-Петербурге, 19 июня 1830 г., когда появилось официальное извещение о появлении холеры, народ начал волноваться, распуская слухи об отраве, принимая уксус и хлорный порошок за яд. 21 июня после обедни и общего вокруг города крестного хода люди, собираясь на перекрестке улиц, начали громко роптать на врачей и врачебных инспекторов, распространяя вокруг убеждение, что «простой народ отравляют и хотят извести». Затем они напали на холерные возки и лазареты: начали задерживать и обыскивать подозрительных. В этот день бунтари были отбиты, но 22 июня бунт вспыхнул снова. Были разрушены лазареты на Сенной площади; из окон их вылетали мебель, посуда, а вслед за этим были выброшены и врачи. Несколько человек из них были, а также — люди, казавшиеся подозрительными толпе. В этом же году такие же беспорядки происходили в Венгрии, где народ подозревал отравление. Употреблявшуюся для дезинфекции хлорную известь сочли за яд и заставили врачей ее глотать, в доказательство безвредности.

В Англии, в Бирмингеме, в 1831 г. разнесся слух, что хоронят еще живых людей, заболевших холерой; толпа бросилась на кладбище, разрывала могилы, переломала гробы и убила несколько лиц, заподозренных в воображаемом преступлении.

В этом же году в Манчестере тысячи людей собрались в одно утро на улице; среди толпы несли на носилках обезглавленный труп ребенка, у которого врач отрезал голову для анатомических исследований. Раздавались крики, что ребенок убит врачами холерного госпиталя, здание которого неминуемо было бы разрушено разъяренной толпой, если бы не вмешательство военных.

Самое поразительное в этих коллективных помешательствах — их однотипность. Точно такой же, как в Бирмингеме бунт произошел спустя 62 года в Саратове (10 июля 1892 г.) и так же во время эпидемии холеры. Толпа, приведенная в ярость мыслью о том, что больных будто бы хоронят живыми, разнесла полицейские участки, дом полицмейстера и квартиры врачей. Той же участи подверглись и холерные бараки, из которых были выпущены больные, которые затем погибли. Толпа убивала врачей, больничную прислугу и частных лиц. Порядок (был восстановлен при помощи войск (Гамалея Н.Ф., 1905).

Расслоение «среднего человека». Чтобы понять психологию людей, переживших ужасы эпидемии, следует выявить еще один важный фактор: но время таких испытаний неизбежно происходит «расслоение» среднего человека. Можно проявить себя либо героем, либо трусом, и третьего не дано. Мир золотой середины и полутонов, в котором мы живем в обычное время, мир, где чрезмерные добродетель или порок считаются анормальными, внезапно разрушается. На людей направлен яркий свет, безжалостно обнажающий их сущность: многие обнаруживают гнусность и трусость, другие — святость. Хроники того времени свидетельствуют бесконечное число раз об этих двух сторонах реальности.

Во время эпидемии чумы в 1599 г. в Бильбао священнослужители пс отличались особым мужеством, а в Бургосе и Валладолиде, наоборот, монахи не жалели себя и причащали умирающих «с величайшей пунктуальностью», рискуя собственной жизнью. В Милане 1575 г. и 1630 г. св. Карл, затем его племянник Федериго не уехали из города, несмотря на советы окружающих. Они обходили лазареты, вселяя надежду в больных и утешая родственников. В том же городе в 1630 г. шмечательно проявили себя монахи-капуцины.

Такой же преданностью отличались монахи-капуцины в Париже во время чумы 1580–1581 гг., поэтому, в отличие от иезуитов, их не коснулись гонения и всеобщая ненависть, хотя те и другие были сторонниками католической реформы. Люди были благодарны капуцинам за их самопожертвование в трагические дни эпидемии. В XVII в. во Франции и в других странах городские власти всячески поддерживали братства капуцинов, чтобы в случае эпидемии иметь надежных священников и братьев милосердия. Однако не только капуцины отличались мужеством. В Неаполе 1656 г., в то время как архиепископ заперся у себя, 96 городских священников из 100 умерли от чумы, оставаясь в своих приходах (Делюмо Ж., 1994).

Князь М.П. Пронский в своей челобитной к царю Алексею Михайловичу так описывает чуму в Москве 1654 г.: «Люди же померли мало не все, а мы, холопы твои, тоже ожидаем себе смертоносного посещения с часу на час, и без твоего, великий государь, указа по переменкам с Москвы в подмосковные деревнюшки, ради тяжелого духа, чтобы всем не помереть, съезжать не смеем, и о том, государь, вели нам свой указ учинить». Князь не покинул Москву и погиб от чумы, не дождавшись ответа царя (см. очерк VII).

Однако не выдержал испытаний московской чумой 1771 г. прославленный генерал-фельдмаршал и герой Семилетней войны граф П.С. Салтыков. В разгар эпидемии и без разрешения Екатерины II, находясь в полном отчаянии, он покинул вверенный ему город. На следующий день после его отъезда, 15 сентября, в Москве начались события, известные под названием «чумного бунта 1771 года».

Не таков оказался генерал-поручик П.Д. Е ропкин. Именно ему Екатерина II поручила ликвидировать эпидемию чумы в Москве, а также восстановить спокойствие в городе. Это Еропкин «уложил» 17 сентября на Красной площади картечью, пулями и штыками около тысячи бунтующих москвичей. Однако и его силы были на пределе. Он направил императрице рапорт о московских событиях, прося ее одновременно уволить его с должности, хотя бы на короткое время. Просьбу свою он мотивировал тем, что события последних дней окончательно подорвали его силы: двое суток он не сходил с коня, оставаясь без пищи и сна, все время в страшном волнении, дважды раненный брошенным в него колом и камнем, он «совсем ослабел» и принужден был слечь в постель (см. очерк XII).

Малое количество «героев» во время эпидемии приводит к недостатку добровольцев среди медицинских работников. Во время эпидемии легочной чумы в станице Ветлянской в 1878 г. врачи не могли найти добровольцев для ухода за больными. Так как из казаков и крестьян никто не хотел идти на эту должность, то больничных служителей набирали из всякого сброда. Они предавались пьянству и вскоре все погибли. Казаки считали, что чума страшнее войны.

Такая же проблема возникла перед владивостокскими властями с конца апреля 1921 г., когда в связи с развитием легочной чумы в городе, им необходимо было расширять действующие и создавать новые противоэпидемические учреждения. Несмотря на неоднократные объявления в газетах о крайней нужде в дополнительных работниках, добровольцев не было. Тогда было принято решение сделать предпоследний призыв к желающим работать в противочумных организациях с предупреждением, что «в случае недостаточного количества явившихся, необходимый персонал будет привлечен на борьбу с чумой в порядке обязательного постановления…».

Однако в ответ на это и последующие предложения явиться к определенному сроку (20 и 30 апреля) в ОСИК «для привлечения на службу в противочумные организации» в указанные дни, из 75 подлежавших явке врачей прибыло 18, из которых после освидетельствования были признаны годными к работе только двое. Из 60 фельдшеров пришло шесть, из которых один был освобожден по болезни. Тогда вечером 30 апреля было арестовано 11 человек из числа тех, кто не явился по персональному приглашению, или, явившись, отказался работать в противочумных организациях в соответствии с установленным порядком призыва. Арест был временно приостановлен, так как врачи дали обязательства немедленно явиться в распоряжение противочумной организации и безотговорочно приступить к исполнению порученных обязанностей. Они дали подписку и были освобождены.

Появление «стервятников». Во время эпидемических катастроф трусость одних людей сочетается с цинизмом других — «стервятников», умеренных из-за отсутствия репрессивного аппарата в своей безнаказанности. «Позволено было делать все, что заблагорассудится». Многие злодеяния совершались в Милане людьми специальной службы, которые забирали трупы из лазаретов и домов или подбирали их на улице и пнем отвозили их к месту захоронения. Они же сопровождали больных в лазарет, сжигали вещи умерших или зараженных. Эти люди действо-пали без какого-либо контроля, могли, например за определенную мзду, оставить больного дома, если он не хотел быть госпитализированным, или требовали крупные суммы за то, чтобы вынести полуразложившийся труп из дома, и безнаказанно грабили дома.

В Марселе 1720 г., в Москве в 1771 г. и в Одессе в 1812 г. такую работу выполняли каторжники («мортусы»), на чей счет ходило много зловещих слухов. Из домов они тащили все, что видели, чтобы не возвращаться по несколько раз в дом, где были больные, они бросали в повозку и мертвых, и умирающих. Если эти люди не умирали, когда их привозили к яме для захоронения, то их сталкивали туда вместе с мертвыми. В Марселе появились ложные «черные вороны», они ездили по домам и в отсутствие хозяев грабили их.

Людям свойственно преувеличивать ужасы и злодеяния во время чумы. Дефо, например, сомневался в достоверности того, что сестры милосердия оставляли больных умирать от голода или душили их, что стражники около дома с больными однажды ускорили их кончину. Но он восклицает: «Было столько краж и разврата в это ужасное время, и нельзя это отрицать! Потому что жадность одолела некоторых, и они были готовы на любой риск, лишь бы обогатиться».

Во время эпидемий чумы в Москве в 1654 и 1771 гг. отмечались грабежи: «А воровство де на Москве объявилось: в Белом городе разграбили Филонов двор Оничкова, да Алексеев двор Луговского, да за городом разграбили Осипов двор Костяева и иные выморочные пустые. Многие дворы грабят, а сыскивать про то воровство и воров унять некому».

Во время холеры 1830 г. в Тамбове, в обсервационных заставах, кордонная стража «чинила всевозможные безобразии, измыслив из правительственной меры доход для своих животишек». Пропускали в город только тех, кто платил; достоверность этих фактов подтверждена массой дел, поступивших после прекращения холеры в тамбовский суд, среди них и дело рядового Меркулова, обвинявшегося в пропуске в Тамбов купцов за 4 рубля без 14-дневной обсервации. Словом, карантинная стража как следует «очищала» народ.

В Кабарде во время страшной чумы 1806 г. чеченцы усугубляли эпидемическую ситуацию, расхищая имущество умерших людей, продавая его в соседних деревнях.

«Стервятники» времен пандемии СПИДа более изощрены в своих действиях, чем марсельские каторжники или московские «мортусы» XVIII столетия. Они выступают под видом «защитников прав ВИЧ-инфицированных», а по сути являются защитниками барышей фармацевтических компаний; изображают ученых, обещающих чудодейственные средства и вакцины против СПИДа, и пользуются при этом вполне объяснимой «любовью» чиновников, перекачивающих в их карманы огромные средства; это дельцы наркобизнеса, приучающие молодежь к внутривенным наркотикам; политики и журналисты, стоящие у них «на службе» и еще другие, открыто пока себя не проявившие силы, но каким-то образом заинтересованные в отсутствии реальных мер по противодействию абсолютно смертельной болезни.

Кто виноват? По наблюдению Делюмо, люди, попавшие в эпидемическую катастрофу, несмотря на потрясение, пытаются выяснить, почему они оказались ее жертвами. Найти причину означало воссоздание связи времен и средств борьбы со злом. Во времена чумы были сформулированы три причины ее появления: одна выдвинута учеными, другая — толпой, третья предложена одновременно толпой и Церковью. Первая версия объясняла чуму как следствие зловредных испарений испарений или заражения воздуха, что вызывалось, в свою очередь, небесными явлениями (появлением комет, конъюнкцией планет и др.). Второе объяснение было, по сути, обвинением: были люди, которые специально распространяли заразу. Их следовало выявить и наказать. Согласно третьей причине, Бог или злой дух, разгневанный людскими грехами, насылает искупление, поэтому для его умиротворения требуется покаяние. Например, при появлении погибших от чумы китайцы устраивали шумные процессии жрецов, произносивших заклинания, гимны под бой барабанов, трещоток и свист оркестра различных духовых музыкальных инструментов. По их представлениям, в больного чумой вселяется свирепый дух — дракон — стихийное болезненное начало, нарушающий равновесие в организме между мужским и женским мировыми началами (рис. 1.9). Все три версии воспринимались как единое целое. Бог мог давать знать о своем гневе через различные знамения, поэтому появление комет или конъюнкция Марса и Юпитера вызывали у людей панику.

Дефо писал, что появление ко меты в Лондоне в 1665 г. совпало с началом эпидемии, что вызвало всеобщий ужас. Все говорили о пророчествах, видениях, привидениях и знаках на небе. Церковь, по сути, переработала астрологическое объяснение чумы таким образом, что в сознании людей закрепилась мысль о Божьей каре и ее небесных знаках. Но кто виноват? Сначала виноватых ищут среди чужаков. Делюмо считает, что найти виновных означало найти понимание необъяснимых явлений, а также умение с ними бороться. При более глубоком изучении изучении вопроса оказывается, что при понимании эпидемии как Божьей кари следовало искать козлов отпущения, которые отвечали бы за всеобщие грехи. Еще в древности в любой цивилизации приносились человеческие жертвы для умиротворения разгневанных богов. Запуганное всесилием смерти во время чумы население Европы XIV–XVII вв. не могло не уверовать в неизбежность кровавого жертвоприношения. Причем сознание необходимости умерить гнев всевышних сил сочеталось с агрессивностью, проявляющейся во всех сообществах, охваченных болезнью.

Виновниками, на которых обычно направлялась коллективная жестокость во время эпидемии, были евреи, иностранцы, путешественники, маргинальные группы населения и все, кто не был интегрирован в сообщество. Причин было достаточно: неприятие вероисповедания большинством населения; изгнание из сообщества по очевидным резонам, например, прокаженных; наконец, причиной подозрительности могло быть то, что человек был не из местных, а далекое и неизвестное всегда было подозрительно. В 1348–1350 гг. прокаженных обвинили в разносе заразы: их ужасающая внешность свидетельствовала о понесенном ими Божьем наказании. Они слыли людьми неискренними, распутными и «меланхоликами». Верили также (это из области колдовства), что они могли избавиться от недуга, удовлетворив свою страсть со здоровым человеком или же убив кого-нибудь. Во Франции в 1321 г., еще за 27 лет до начала «черной чумы», многие прокаженные были казнены как отравители колодцев и источников. В период ее пандемии в распространении чумы обвинялись евреи (см. очерк V). Поскольку одни евреи не могли нести всю ответственность, нужно было искать других козлов отпущения, например, среди иноземцев. В 1596–1599 гг. северные испанцы были уверены, что заразу на Иберийский полуостров занесли фламандцы. Она была якобы завезена нидерландскими кораблями. В Лотарингии в 1627 г. чуму считали «венгерской» болезнью, в 1636 г. — «шведской». В Тулузе в 1630 г. чуму считали «миланской». На Кипре во время «черной чумы» христиане избивали рабов-мусульман.

По данным Э. Литтре (1873), в 1563 г., французскому королю представилось несколько итальянцев, которые обещали извести всех гугенотов чумой, и действительно, в скором времени в Монпелье, Ниме, Эгморте и в других протестантских городах распространили слух, что итальянцы исполнили свое обещание. В 1581 г., парижане заметили, что чума все более распространяется от злоумышленников, сеющих чуму разною гнилью и заразительными веществами. Горожане получили позволение от короля на месте убивать всех тех, кто будет уличен в подобных преступлениях, чтобы это служило примером другим.

На Руси в распространении чумы обвиняли татар: «Иземце (татары) бо сердце человеческое мочаху во яду аспидном и полагах в водах, и от сего воды вся в яд обратишася и аще кто от них пияще, абие умираше, от сею великий мор мор бысть по всей Русской земле» (Воскр. лет. Цит. по А. Рихтеру, 1816).

Врагом мог быть объявлен каждый, и охота на колдунов и ведьм выходила из-под контроля. Милан пережил это страшное испытание в 1630 г. Люди были уверены, что на стены и двери общественных зданий и частных домов было нанесено ядовитое вещество. Поговаривали, что этот яд изготовлен из змей и жаб, слюны и гноя больных чумой. Конечно, такую отраву могли приготовить только по внушению дьявола те, кто вступил с ним в сговор. Однажды восьмидесятилетний старик молился на коленях в церкви. Захотев сесть, он вытер скамью подолом плаща. Увидев это, женщины завопили, что он нанес на скамью отраву. Собралась толпа, старика избили, потащили в тюрьму и подвергли пытке. Достоверна трагическая кончина комиссара здравоохранения Пьяцца и цирюльника Мора, обвиненных в том, что они обмазывали стены и двери желтым жирным веществом. В Милане в 1630 г. была установлена монументальная колонна для пущей важности с надписью на латинском языке: «Здесь, на этом месте некогда стояла лавка цирюльника Джанджакомо Мора, вступившего в сговор с комиссаром здравоохранения Гульямо Пьяцца и другими во время страшной чумы посредством смертоносной мази, которую они повсюду наносили, истребили множество народу. Посему они были объявлены Сенатом врагами родины. Их пытали каленым железом, переломали кости и отрубили правые руки. Затем четвертовали, а через шесть часов умертвили сожгли. Чтобы не осталось никакого следа от этих преступников, их имущество было продано с торгов, а прах брошен в реку. И чтобы люди помнили об этом событии, Сенат повелел снести дом, в котором замышлялось преступление, и на его месте воздвигнуть колонну “Позора”. (торонись, сторонись, честный гражданин, из страха вступить на эту опозоренную землю. Август 1630 г.».

Колонна позора простояла до 1778 г., напоминая, что люди, замы шляющие против родины, заслуживают самого сурового наказания.

Во время эпидемии чумы на территории Дальневосточной респуб-пики в конце апреля 1921 г., крестьяне деревни «Валентинъ», распо-ложенной на берегу Тихого океана, после бывших в этой бухте подозрительных смертей среди приехавших китайцев, выгнали «всех до одного п две фанзы их сожгли» (Захаров П.В. с соавт., 1922).

Делюмо даже сравнивает эпидемическую катастрофу с террором. Охваченное чумой население Женевы в 1530 и 1545 гг., Лиона в 1565 г. пли Милана в 1630 г. — проявляло себя подобно парижанам в сентябре 1792 г. при приближении пруссаков: они ликвидировали внутренних врагов. В 1530 г. в Женеве был раскрыт заговор «разносчиков чумы», которых якобы возглавляли заведующий госпиталем, его жена, хирург и сам священник. Под пыткой все признались, что продали душу дьяволу, который раскрыл им секрет смертельной квинтэссенции. Они были приговорены к смерти (к этому эпизоду мы вернемся ниже). Снова в Женеве в 1545 г. не менее 43 человек были обвинены в распространении заразы и 39 были казнены. В 1567–1568 гг. казнят еще 13 «разносчиков чумы», в 1571 г. — еще 36 человек. В том же году городской врач Жан-Антуан Саразен издал трактат о чуме, в котором он не ставил под сом нение, что эпидемия являлась делом рук «разносчиков чумы». В 1615 г., когда в Женеве из-за чумы началась паника, суд приговорил к смерти 6 разносчиков заразы. В Шамбери в 1572 г. патрули получили приказ стрелять в разносчиков заразы. В Фосиньи в 1571 г. по этому обвинению пять женщин были сожжены, шесть отлучены, а 25 преданы суду.

Появление «демонов» эпидемии. Э. Литтре считал, что посев чумы, наравне с колдовством, принадлежит к разряду мнимых преступлений, значение которых невозможно строго определить. Под влиянием воображения страх заразы или зла, проистекающего из сношения со злыми духами, мог разрастаться до бесконечности, равно и требование более и более жестоких кар для преступников. Однако он все же задается страшными вопросами. Если нельзя сеять чуму, существовали ли сеятели ее, подобно тому, как были колдуны, хотя и не было колдовства? Правда ли, что были злоумышленники, делавшие мнимые, конечно, но тем не менее фактически попытки для распространения заразы? Не было ли среди «сеятелей чумы» больных, обреченных на смерть и мстящих таким образом здоровым людям? Мы тоже задаемся вопросом, нет ли их сегодня?

В одном из своих трактатов Лютер рассказывает о явлении, которое, по его мнению, имело место, и изучает его психологический механизм: «Существуют еще худшие преступники. Некоторые люди, чувствуя, что заболевают, ничего об этом не говорят и общаются со своими собратьями в надежде передать им пожирающую их заразу. Проникшись этой мыслью, они бродят по улицам, входят в дома, даже пытаются поцеловать прислугу или детей, надеясь таким способом спастись. Хочется верить, что эти люди действовали по наущению дьявола, что только его следует обвинять. Однако я слышал, что зависть и отчаяние толкает этих горемык на подобное преступление, потому что они не хотят болеть одни. Право, не знаю, верно ли это? Но если это действительно так, то кто же мы, немцы, люди или демоны?» (Делюмо Ж., 1994).

Э. Литгре привел выдержку из книги «История Женевы» Боннива-ра (1496–1570). Вот что писал Боннивар: «В этом году (1530) чума свирепствовала в Женеве и, людям, по-видимому, недостаточно было наказания, посланного Господом за их грехи; злоба человеческая, не удовлетворяясь страданиями, ниспосланными свыше на человеческий род, старалась еще усугубить их; и факт этот показался мне столь достойным сохранения в памяти, что я решился занести его в эту летопись.

Необходимо упомянуть, что в Женеве существовала и еще существует больница для зачумленных во время эпидемии; в этом госпитале есть надзиратель, который вместе с тем и хирург, чтобы перевязывать больных; духовное лицо, чтобы исповедывать и утешать больных; и прислужники, получающие хорошее вознаграждение за опасность, которой они подвергаются, в том числе и женщины для ухода за больными и для содержания помещений в чистоты. Этих женщин называют сиделками (sureresses), но не потому чтобы они оказывали помощь из милосердия, напротив того, они получают хорошее содержание, и еще/ пользуются незаконными барышами, которыми делятся с надзирателем и священником.

Однако, по милости божьей, чума стала ослабевать, что пришлось не по сердцу этим лицам, ибо люди, извлекающие пользу из зла, не могут желать добра и всегда предпочтут поддержать первое. Тут они вспомнили об одном юноше из хорошей фамилии, который занимался всякого рода плутнями. Он даже хвастался ими и гордился прозвищем злого, если его в то же время считали умным; но он еще не совершил такого поступка, за который подвергался бы телесному наказанию. Имя его было Михаил Кадцо. Наконец, он до того довел себя своим плутовством, что очутился без пристанища, и никто из родных и знакомых не хотел пускать его к себе в дом; тогда ему пришлось прибегнуть к отчаянной штуке, чтобы выпутаться из затруднения, он притворился заболевшим чумой, чтобы найти себе убежище и пропитание. Его немедленно отправили в больницу, с приказанием иметь за ним хороший уход, что и было исполнено, и его лечили даже больше вином, чем микстурами. Тут он сообразил, что эта жизнь дарового угощения не может продлиться более сорока дней, по истечении которых его спровадят из больницы, и он придумал средство, продлить ее. С этою цепью он стал убеждать надзирателя де Фосиж и, поддерживать чуму, которая, вредя другим, была им столь выгодна.

Во-первых, они решили отравлять или иным образом ускорять смерть привозимых в госпиталь пациентов, в случае если бы они выказывали расположение к выздоровлению.

Потом они стали вырезать нарывы с тел покойников, превращали их в порошок, и, смешав его с другими составами, давали принимать больным под видом лекарства. Этого мало; они посыпали таким порошком вышитые носовые платки, красивые подвязки и тому подобные вещи, а Михаил Каддо разносил и разбрасывал их ночью по городу, выбирая преимущественно дома, где предвиделась богатая нажива, и даже натирал порошком замки дверей. Утром, когда слуга или служанка выходили из дома, им бросались в глаза эти красивые платки и подвязки; они радовались своей находке, а вечером запирали на замок натертые двери дома или лавки и нередко прикасались к своим господам. Гак попадали они в сети, болезнь их приносила выгоды Каддо, надзирателям, священникам, фельдшерам и сиделкам.

Это оставалось скрытым некоторое время, но дьявол более радеет об увеличении числа грехов, нежели о сокрытии их. Когда Кадцо дос-нпочно поработал ночью, то он не утерпел, чтобы не продолжать свое дело днем, и однажды, в постный день следующего года, кинул сверток с порошком посреди Констанцкой улицы, воображая, что никто его не заметит. Однако нашелся человек, который это увидел, и, не помышляя, что тут может быть опасность, а предполагая скорее шутку, сказал: “Этот кот, Михаил Каддо, что-то бросил сюда, чтобы подтрунить над народом ”, — и хотел поднять сверток. Но другой более рассудительный человек сказал: “ Не годится в нынешнее время дотра-тваться до неизвестной вещи, подними ее чем-нибудь, но не руками, и посмотрим, что это такое”. Они достали щепки и с их помощью подняли и открыли сверток, из которого немедля распространилась страшная вонь. Все были в изумлении и не могли постичь, в чем дело, ia исключением одной бедной женщины, которая незадолго перед тем выписалась из больницы, и она сказала: “ Наверно, господа, это сделано из чумного нарыва”. И все крайне изумились и пошли известить о том синдиков, которыми в то время были Иоганн Базлард, Иоганн Ами, Ботемер, Перрин Вильмет и Иоганн Лерье; и они созвали совет, обсудить дело и дали приказание немедленно схватить Михаила Кадцо. Сольтье, полицейский агент, поймал его в ту самую минуту, когда он думал укрыться в доме Рива.

Он был схвачен и заключен в тюрьму, где синдики вместе с другими делегатами совета учинили ему допрос и требовали его сознания. И на первых порах, он представлял из себя шута, говоря синдикам: “Вы напрасно, господа, так утруждаете мою голову и мешаете мне как следует приготовиться к исповеди (здесь игра слов Confesser un crime: сознаться в преступлении и исповедоваться); подождите до Пасхи, и я все расскажу вам”. Синдики отвечали ему: “Вы должны, прежде всего, сознаться нам ”. Видя, что он виляет, поднесли к нему веревку. Тогда он стал объяснять, что в брошенном свертке была материя из раны, бывшей у него на ноге. Когда же у него спросили, с какою целью он это сделал, то он ответил: “Над моею раною насмехались, и я хотел наказать насмешников”. Синдики, не удовлетворясь ответом, подвергли его пытке, и тогда он обличил надзирателя, сиделок и фельдшеров и открыл, с помощью какого предохранительного средства они могли прикасаться к чуме, не подвергая себя опасности; об этом средстве уже было опубликовано, так что не стоит упоминать о нем здесь.

Немедленно правительство распорядилось арестовать его сообщников, которым делали допросы, очные ставки и которых подвергали пытке. Они все говорили на один лад, за исключением одного прислужника, по имени Лентиль, которому удалось спастись; ему, впрочем, не придавали особого значения и не давали себе труда отыскивать его. Заключенные в тюрьме дожили до Пасхи, по прошествии которой их казнили, но не всех за раз и в один день. Их возили на телеге по всему городу, привязанных к столбу и обнаженных до пояса. И палач держал на телеге готовый огонь, в котором он калил свои щипцы, и когда они накалялись, то на каждом перекрестке вырывал у них кусок мяса. После того их привезли на площадь Моляр, где им отрубили головы на эшафоте; тела же их четвертовали, и части эти разнесли, чтобы выставить в различных местах, за исключением сына надзирателя, которому, во внимание к его молодости, только отрубили голову; он признался, что умеет составлять микстуру отца, и его лишили жизни не ради мести, но чтобы помешать распространению зла» (Боннивар, Хроника Женевы, т. II, с. 395–401).

Случай, приведенный Литтре, отличается от тех, которые приписывали евреям и прокаженным во время эпидемии чумы 1346–1351 гг. (очерк V). Заговорщики подбрасывают не колдовские ладанки с головами ящериц и лапками жаб, а вещ и, пропитанные гноем, извлеченным из чумных бубонов, т. е. содержащие возбудитель чумы.

В работе П.Л. Юдина (1910) мы нашли любопытный факт. Во время холерной пандемии 1830 г., незадолго до ее появления в Саратове, губернатору поступило сообщение, что в селе Карабузаке (Саратовская губерния) какие-то люди бросают в колодцы яд. Как ни странно, на следствии обстоятельство это подтвердилось. 17 июля были найдены в

идиом из ближайших к селу родников два небольших куска мышьяка. Через четыре дня, в другом роднике — «Ореховом», отыскали еще «мел-кис крупинки неизвестного яда». Жители заявили подозрения на однодворца Плешивцева и крестьянина Вольского уезда Пищнина, которые незадолго перед тем проходили через село и будто бы подговаривали крестьянку Шапину «к равному злодеянию». Но веских улик против них пе (п крылось, и суд прекратил дело «за нерозыском виновных».

Литтре упоминает о другом странном факте, который он обнаружил в работе Эпитомии Ксифилина, ссылающегося, в свою очередь, им у траченный труд Дона Кассия. Вот, что писал Кассий: «В правление римского императора Коммода (180–192) появилась самая сильная изо всех мне известных болезней, и часто умирали в Риме по две тысячи людей в день. К тому же многие, не только в столице, но и во всей империи, пали жертвами преступных деяний; ибо злоумышленники на тирали иголки ядом и таким путем распространяли заразу, делая это за деньги, что случалось также в правление Домициана. Некоторые люди стали колоть ядовитыми иголками кого попало, и много умирало от этих уколов, даже не чувствуя их; но с другой стороны, многие из виновных были уличены и наказаны. Это преступление совершалось не в одном Риме, а можно сказать, во всей вселенной».

Приведенные факты подтверждают усиление бионегативности отдельных людей во времена эпидемических катастроф. Нет сомнения, что, по крайней мере, некоторые из них, вели себя так, как об этом иишет Лютер. Вопрос в том, насколько это поведение типично для современных инфекционных больных, например, ВИЧ-инфицированных.

По сообщению журналистки Э. Климовой (1999), в Иркутске, в 1999 г., произошел случай, очень похожий на описанные в Средние века. Женщ ина, ехавшая в троллейбусе, вдруг почувствовала укол в области бедра. Обернувшись, она заметила молодого человека, выскочившего в открытую дверь. Кто-то из стоящих рядом пассажиров сказал, что у того в руке было зажато что-то, похожее на шприц. По Иркутску с начала мая того года упорно ходили слухи о ВИЧ — инфицированных наркоманах, которые с целью преднамеренного заражения СПИДом описанным выше способом укалывали людей и скрывались с места преступления.

Но вот случай, приведенный в научном журнале. В течение второго полугодия 1996 г. в городе Светлогорске (Белоруссия) было выявлено 811 случаев ВИЧ — инфекции, то есть 1 % всего населения оказался инфицированным. Расследование, проведенное правоохранительными органами и эпидемиологами Белоруссии, позволило сделать следующее заключение: с июля по ноябрь 1996 г. имело место массовое заражение наркоманов ВИЧ через завезенные в город заранее инфицированные наркотики (Костикова Л.И. с соавт., 1999).

Видимо, возможность появления такого рода «демонов» во времена эпидемических катастроф всегда надо учитывать как один из факторов, усиливающих их разрушительное действие на общество.

Чувство общей виновности и греховности. В русских летописях мор упоминается как казнь от Бога. Например, об осознании в 1346 г. на Руси надвигающейся беды мы узнаем из таких строк: «Того же лета казнь была от Бога на люди под восточною страной на город Орнач (при устье Дона), на Хавторокань, и на Сарай, и на Бездеж (на рукаве Волги, ниже Ено-таевки) и на прочие грады во станах их; бысть мор силен на Бессермены (хивинцы) и на Татары и на Ормены (армяне) и на Обезы (абазинцы) и на Жиды и на Фрязы и на Черкасы и на всех тамо живущих» (Воскр. лет. Цит. по А. Рихтеру, 1816). О том, что эпидемическая катастрофа как коллективное бедствие — это искупление общих грехов, и не нужно в этом случае искать козла отпущения, говорили многие проповедники и мыслители прошлого: Лютер, Парэ, Дефо, владыка Бельсенс и другие единодушны в этом мнении. «Чума — ниспосланное Богом наказание» (Лютер); «бедствие гнева Господня, и нам ничего не остается, как смириться со злом, когда из-за наших тяжких прегрешений он наслал на нас эту рану египетскую» (Парэ); она — «суд Божий», «наказание» (Дефо). То же восприятие имело место и при других болезнях, сопровождавшихся массовой смертностью.

846 г. оспа поразила норманнов в Париже, после того как они надругались над часовней Святого Германа. Один из монахов, современник этого события, с удовлетворением записал в летописи, что святотатцы гибли ежедневно в огромных количествах, а многие из них ослепли (Губерт В., 1896).

1832 г. во время холеры во Франции духовенство приводило те же доводы: «Эти несчастные умирают во искупление грехов. Но справедлив гнев Божий, и скоро каждый день будет насчитывать тысячи жертв. Преступление разрушения архиепископства не искуплено» (цит. по Ж. Делюмо, 1994).

Из этой доктрины вытекают два следствия. Во-первых, это наказание следует принимать с покорностью и не бояться смерти. Остаться в городе — доблесть, а уклоняться от своих обязанностей и бежать — грех. «Мы должны переносить ее с терпением, не боясь отдать жизнь за ближнего» (Лютер). Парэ дает подобный совет: «Воля Божья… высечь нас этими розгами… и нам следует терпеть, зная, что это делается для нашего блага и искупления».

Ислам объясняет причины эпидемии абсолютно идентично, подчеркивая как достоинство смерть от чумы. Магомет учил, что Бог, кого любит, того и наказывает чумой, поэтому «каждый верный не должен убегать, а если Бог выбрал его и покарал чумой, то он становится мучеником подобно тем, кто погиб в священной войне» (Делюмо Ж., 1994).

Вторым следствием является необходимость покаяния и искупления. На примере чумы мы сталкиваемся с идеей греховности и виновности, воспринятой народными массами Европы. Врачеватели душ настойчиво предлагали покаяние и искупление как единственное средство спасения. Но и сами люди не видели другого выхода.

Во время чумы в Любеке в 1348 г. обезумевшие от страха жители отдавали монастырям все свое достояние. Когда же монахи из боязни чумы перестали принимать пожертвования и заперли ворота, народ, искавший спасения только с неба, стал бросать принесенные вещи через монастырские стены (Гезер Г., 1867).

Делюмо отмечает, что во время эпидемии индивидуального раскаяния обычно не хватало, поскольку весь город был виновен и нес наказание, следовательно, нужны были коллективные моления и публичные покаяния, можно даже сказать многочисленные, чтобы произвести должное впечатление на Всевышнего. Английский эстамп показывает, как во время эпидемии у собора Св. Павла толпа слушает проповедь. Надпись гласит: «Господи, сжалься над нами. Плач, пост и молитвы». Дефо писал, что такую же надпись делали в Лондоне на дверях домов, в которых запирались люди, заболевшие, по мнению представителей властей, чумой (см. очерк VIII).

Во время чумы 1625 г., английский парламент объявил 2 июля постным днем. Король, лорды и судьи слушали две проповеди в Вестминстерском аббатстве, причем граф, барон и епископ отмечали отсутствующих. Члены графской управы, в свою очередь, присутствовали в Сен-Маргарет на трех проповедях. Первая — длилась три часа, две другие — по два часа. Моление от 2 июля оказалось недостаточным, и его повторяли по средам, начиная с 20 июля, причем в эти дни торговля запрещалась, как в праздничные дни.

В католических странах массовые моления проходили в соответствии с обрядами Римско-католической церкви, то есть с большей пышностью, чем у протестантов. Во время молений произносились обеты и обещания, в результате чего южная Германия, Австрия, Хорватия усеяны своеобразными памятниками — чумными колоннами, самой известной из которых считается Венская колонна 1692 г.

Часто вершина колонны украшалась барельефом, изображающим чумные бубоны. Только в Австрии более 200 таких колонн. Католический обряд предусматривал различные посвящения. Так, 1 ноября 1720 г. епископ Бельсенс посвятил Марсель Святому Сердцу, по случаю чего состоялось паломничество к святым местам и торжественный крестный ход. Подобные обряды могли проводиться в разные периоды эпидемии. До эпидемии они были призваны отвести беду, после ее окончания — в знак милости. Или, как это было в 1720 г. в Марселе на исходе эпидемии, чтобы последней молитвой заставить чуму отступить.

Моления в разгар чумы проводились по настоянию толпы. Так, в 1630 г. в Милане архиепископ запретил массовые моления из опасения, что при таком скоплении народа возможно распространение заразы, к тому же этим могли воспользоваться «сеятели чумы». Но под давлением муниципалитета и по просьбе населения он вынужден был уступить, и 11 июня рака с его дядей, святым Карлом, была вынесена на улицы Милана.

Эти процессии поразительны во многих отношениях. Как и протестантские посты, они знаменовали раскаяние: население города молило о прощении и контролировало проявления раскаяния, так как раскаяние во времена «черной чумы» стало причиной массовой истерии и движения самобичевателей. На общем фоне покаяния этих процессий можно увидеть еще одну их сторону — заклинание. Не случайно путь крестного хода в ломбардской столице в 1630 г. проходил по всем кварталам с остановкой на всех перекрестках. Делалось это с целью освящения всех закоулков города их защиты именем святого, пятьдесят пять лет тому назад посвятившего себя спасению города от чумы. Недалеко от Милана, в Бусто, крестный ход был посвящен Богородице и, по словам автора хроники, проходил по всем улицам города и за его стенами, где находились «лачуги больных чумой». Обряд предусматривал изгнание болезни из всего города.

В Марселе 16 ноября 1720 г. Бельсенс с высоты колокольни Ак-куль произнес заклинания против чумы, обратившись к четырем частям света, и отслужил литургию. В Севилье в 1801 г., во время эпидемии желтой лихорадки, толпе были вынесены обломки старого креста, остановившего чуму в 1649 г.

На Руси кроме молений и крестных ходов, практиковались постройки церквей «по обету». Причем иногда церкви строили в один день. Сегодня они известны под названием «обыденных» церквей. В 1390 г. во время мора в Новгороде «поставыша церковь Святого Афанасия, и паки преста мор» (Лахтин М., 1909).

Эпидемии всегда забываются. Это явление с удивительным однообразием встречается при изучении начального периода любой крупной эпидемии. Как правило, никто, в том числе и врачи, не помнят клинических признаков самых смертельных болезней в момент их появления. Но времена «черной смерти» (1347–1351) врачи ничего не знали о чуме Юстиниана (531–580). Чума долго не распознавалась врачами и в Москве в 1771 г.

Появление в начале XIX столетия легочной чумы в некоторых горных районах Индии вызвало недоумение и споры в среде ученых о принадлежности болезни к чуме, так как о такой ее форме они не подозревали. А ведь именно от легочной чумы погибли миллионы людей в XIV и XV столетиях. Не помнили или не знали клинических признаков ни бубонной, ни легочной форм чумы врачи, погибшие от нее в станице Кетлинской в 1879 г. Чума всегда возвращается нераспознанной.

Можно констатировать, что в отношении типологии поведения людей во время эпидемий смертоносных инфекционных болезней про-слеживаются следующие общие закономерности:

1) такие эпидемии люди стараются как можно дольше не замечать, причем это в одинаковой мере касается и властей, и населения;

2) но наступает врем я, когда и те, и другие не могут больше скрывать друг от друга, что осознают то, что на самом деле происходит — начинается паника и бегство (как правило, и тех, и других). Кроме страха перед эпидемией, существует еще коллективный страх перед беглецами из районов, пораженных эпидемией;

3) страх заражения порождает небывалое разобщение людей, когда каждый старается выжить «в одиночку» и в любом другом человеке он видит только носителя инфекции. Время «чумы» становится периодом насильственного одиночества для людей;

4) страх населения усиливается деперсонифицированной смертью, когда ритуально смерть человека постепенно перестает отличаться от околевания животного;

5) параллельно с этими процессами нарастает коллективное отчаяние, по своим последствиям оно хуже коллективной паники, так как люди теряют способность к сопротивлению болезни;

6) страх перед неминуемой смертью, от эпидемии к эпидемии, значительная часть населения старалась заглушить алкоголем и бесконтрольным наслаждением всеми радостями жизни;

7) при наиболее смертоносных эпидемиях возникают различные формы коллективного безумия, люди начинают вести себя вопреки инстинкту самосохранения и сами идут навстречу своей гибели. Обычно такое психологическое состояние наступало тогда, когда уже все средства борьбы с эпидемией были исчерпаны, а она все больше и больше набирала силу;

8) во время эпидемической катастрофы, как и во время войны, неизбежно происходит «расслоение» среднего человека. Можно проявить себя либо героем, либо трусом, и третьего не дано. Но никто, не пережив этого бедствия, не знает, какой выбор останется за ним;

9) чем более губительна эпидемия, тем больше она порождает «стервятников», уверенных из-за отсутствия репрессивного аппарата в своей безнаказанности, особую изощренность в своих действиях приобрели «стервятники» «времен СПИДа»;

10) общество, охваченное смертельной эпидемией, начинает впадать в крайнюю агрессивностью и проявляет коллективную жестокость;

11) отношении всех тех, кого оно считает виновником своего бедствия. Масштабная и жестокая эпидемия способна продолжиться террором против «внутренних врагов»;

12) во времена эпидемических катастроф усиливается бионегативность отдельных людей, они становятся «сеятелями чумы» или, по определению Лютера, «демонами» эпидемий;

13) эпидемическая катастрофа воспринимается людьми разных вероисповеданий как искупление неких общих грехов и вызывает в них потребность к коллективному покаянию и искуплению;

14) эпидемии всегда забываются, и когда они возвращаются, то долго не распознаются.

ОЧЕРК II

Чума филистимлян (1200 г. до н. э.)

Библии первое упоминание об эпидемии чумы относится к 1200 г. до н. э. Тогда она свирепствовала сначала среди филистимлян, затем среди израильтян. В тот год филистимляне победили армию кочующих евреев при Авен-Бзере, захватили ковчег Божий (Ковчег Завета, Кончег Бога Израилевого) и с триумфом доставили его в средиземноморский город Азот.

Но их ликование вскоре было омрачено. «И отяготела рука Господня над азотянами, и он поражал их, и наказал их мучительными наростами в Азоте и в окрестностях его», — читаем в Первой книге Царств, в главе 5, стих 6.

Стремясь избавиться от опасного Ковчега, азотяне переправили его дальше, в город Геф, но вскоре и туда «пришла» чума — «была рука Господа на городе — ужас весьма великий, и поразил Господь жителей от малого, до большого, и показались на них наросты» (там же, глава 5, стих 9). Из Гефа Ковчег отправили в Аскалон. Чума продолжала распространяться и опустошала один филистимский город за другим. Их жителям казалось, что она следовала за Ковчегом. Население Аскало-на, пришедшее в ужас от такого «подарка» властей, собрало всех вождей филистимлян и потребовало от них вернуть израильтянам «Ковчег Бога Израилева». Видимо, эпидемия чумы вскоре вспыхнула и в Ас-калоне. «И те, которые не умерли, поражены были наростами, так, что вопль города восходил до небес» (глава 5, стих 12). Охваченные ужасом филистимляне установили Ковчег на колесницу, запряженную двумя только что отелившимися коровами, и погнали их в сторону израильтян.

Коровы забрели на поле вефсамитянина Иисуса и там остановились. В это время на поле происходила жатва пшеницы. И зраильтяне, увидев свою святыню, обрадовались. Левиты бережно сняли Ковчег Завета с повозки, а привезшие его коровы были тут же принесены в жертву всесожжения. Но радость израильтян была недолгой.

Первой книге Царств описывается дальнейшее продвижение чумы: «И поразил Он жителей Вефсамиса за то, что они заглядывали в Ковчег Господа, и убил из народа пятьдесят тысяч семьдесят человек; и заплакал народ, ибо поразил Господь народ поражением великим» (глава 6, стих 19).

Продолжительность эпидемии чумы можно подсчитать только в городах филистимлян: «И пробыл Ковчег Господень в области Филистимской семь месяцев» (глава 6, стих 1). Видимо, уже после окончания эпидемии в Вефсамисе, Ковчег был перенесен в город Кириафиарим, где он находился все время, пока Давид не перенес его в Иерусалим.

После опустошительной эпидемии чумы, приведшей к падению юродов-государств филистимлян, развитие цивилизации в этом районе земного шара пошло по новому пути. М.П. Козлов и Г.В. Султанов (1993) считают, что потребовалось еще около двух тысячелетий для созревания оптимальных условий проявления классической чумы в виде пандемии в VI в. н. э. (см. очерк III).

Библейское описание позволило Девису Ли (1996) сделать вывод о том, что филистимляне были поражены бубонной чумой, распространившейся от крыс с корабля, которым Ковчег Божий доставили в Азот.

В.П. Козлов и Г.В. Султанов (1993), придерживающиеся учения о природной очаговости чумы, считают вполне вероятным возникновение чумы в городах филистимлян в связи с проникновением возбудителя этой болезни из местных природных очагов Аравии, известных в наше время среди песчанок. Чума могла проникнуть в городские популяции крыс через войсковые лагеря, стоявшие в полях, или торговым путем со стороны Йемена.

Последнюю версию мы не считаем более правильной. В исторических источниках нет никаких свидетельств о том, что чума одновременно с филистимскими городами проникла и в Египет, и в города-государства Финикии, через которые проходили основные торговые пути того времени.

ОЧЕРКИ III

Чума Юстиниана — Первое пришествие чумы в Европу (531–589)

В самый расцвет Восточной империи, завладевшей к этому времени почти всем бассейном Средиземного моря и создавшей блестящую византийскую культуру, в царствование Юстиниана, вспыхнула пандемия чумы, почти 800 лет не имевшая себе равных как по силе, так и по продолжительности. Ее пик пришелся на период с 531 по 589 г., и она была первой исторически доказанной пандемией чумы.

Физические явления, сопровождавшие чуму Юстиниана. Пандемия развертывалась на фоне глобальных событий физического порядка, способствовавших разрушению экосистем «простейшие — Y. pestis и высвобождению Y. pestis из ее природного резервуара (см. очерк XXXVI). По данным Г. Гезера (1867), все произошедшие за это время теллурические потрясения можно разделить на три последовательные группы.

Первая (предш ествует великой чуме) охватывает период времени с 512 г. (извержение Везувия, опустошившее Кампанью) по 533 г. (начало землетрясений по всей Европе) и достигает наибольшего развития в страшной антиохийской катастрофе (Сирия, 526), когда 29 мая, в день Вознесения Христа, страшное землетрясение обратило город в развалины (погибло до 250 тыс. человек). В течение этого периода произошла серия землетрясений, в направлении с Востока на Запад (в 518 г. на острове Родос, позднее в странах, лежащ их к западу от Эгейского моря, в западной и южных час тях Фракийского полуострова), затем сейсмическая активность переместилась на юг (Киликия). В 526 г. наблюдалось странное потускнение Солнца, которое продолжалось один год.

Вторая группа теллурических потрясений совпадает с первым появлением чумы и с еще какими-то малозначимыми эпидемиями. Занимает период с 533 г. по 547 г. и характеризуется не столько силой, сколько повсеместностью природных катаклизмов (землетрясения 543, 547, 547 гг. в Константинополе, всеевропейские землетрясения 543 и 547 гг., наводнение по побережью Фракии возле Варны в 544 г., Черное море залило берег на 4 тыс. шагов) и др. Наибольшего развития тектонические катастрофы этого периода достигли в 544 г. — землетрясения в Европе и части Малой Азии. Видимо, имело место локальное потепление климата, проявившееся неправильностью наводнения Нила (конец лета) и обильным таянием снегов Таврского хребта, приведшему к разливу реки Кид в Малой Азии и затоплению города Таре. Весной 542 г. чума первый раз поразила Константинополь, 16 августа он подвергся разрушительному землетрясению.

Третья группа теллурических потрясений, начавшаяся с серии разрушительных землетрясений 551 г., предшествует второму периоду развития чумы и сопровождает ее до конца столетия. Страшное землетрясение 9 июня 551 г. прошло дугой от Константинополя до Александрии, опустошив берега и острова Эгейского моря и восточного Средиземноморья. Наибольшим разрушениям подверглись города на береговой полосе, вмещавшей в себя Сирию, Палестину, Финикию и остров Кос. Сильные подземные толчки ощущались в Месопотамии и Аравии. Через месяц вновь мощное землетрясение с эпицентром в Коринфском заливе огромным цунами. В полночь 15 августа 554 г. сильное землетрясение в Константинополе, от которого разрушилась даже часть городской стены. Толчки продолжались почти 40 дней; были разрушены часть Никомидии и Вифания. Почти через год еще одно сильное землетрясение поколебало столицу Византийской империи. И, наконец, по следнее землетрясение, завершившее период тектонической активности в этом регионе, пожалуй, наиболее страш ное из них, воспринятое жителями как «конец света», произошло около полуночи 14 декабря 557 г. и продолжалось серией ударов еще в течение 10 дней. Весной следующего года возвратилась Великая чума. Вслед за ней пришла засуха (562–563 гг.), когда большая часть колодцев Константинополя высохла, а вокруг оставшихся происходили кровавые побоища из-за воды.

Земли Верхней и Средней Италии за несколько лет до появления там чумы, были охвачены голодом, особенно пострадали жители Тосканы и Пьяченцы. Прокопий, очевидец этих событий, упоминает о гибели от голода 50 тыс. римских поселян в Тоскане, а к северу от Ровены «и того больше». В 546 и 556 гг. — голод в Константинополе и его окрестностях.

Биологические явления, предшествовавшие Юстиниановой чуме. Они не менее интересны и требуют объяснения. Первая и две последующие пандемии чумы происходят на одном и том же фоне пандемического распространения совершенно разных и вроде бы никак не связанных между собой контагиозных болезней.

Юстиниановой чуме предшествуют пандемий проказы и натуральной оспы. Когда проказа (либо болезнь, которую тогда так называли) ними на распространяться по христианской Европе, неизвестно, но к началу чумы (542) она достигла таких размеров, что потребовала в ряде юсударств устройства особых домов для прокаженных. Г. Гезер (1867), Со ссылкой на Григория Турского (540–594), считал, что первый лепро-юрий в Европе был открыт во Франции в 570 г. В VII столетии проказа, видимо, оставалась еще серьезной проблемой для европейцев, об этом, в частности, говорят свидетельства о принимаемых властями мышах, требующих отделения прокаженных от здоровых людей. Король Пипин Короткий (714–768) в 757 г. постановил, что проказа у одного из супругов есть достаточная причина для развода. Однако судя по тому, что среди историков долгое время бытовало убеждение в том, что проказа проникала в Европу только во время Крестовых походов (Первый крестовый поход состоялся в 1096 г. под предводительством Петра Амьенского), то можно утверждать, что с VIII по начало XI столетия она переживала «период упадка».

Аналогичную ситуации мы наблюдаем и с заболеваемостью натуральной оспой. В. Губерт (1896), основываясь на исторических источниках, считал, что только начиная с VI столетия н. э. можно констатиростатировать фактическое существование оспы в Европе. Первое достоверное указание на оспенные эпидемии он относит к 541 г.; к этому времени, по свидетельству Сигберта Гемблоурского (Sigbert Gemblours, 1030–1112), в Галлии свирепствовала эпидемия, описание которой в сильной степени напоминает натуральную оспу: «Secutae variae clades et malae valetu-diiies cum pustulis et vesicis populos affixerunt». Арабские источники этого времени описывали оспу как новую болезнь.

В конце VI столетия масштабные эпидемии чумы в Европе прекратились, но когда затихла эпидем ия оспы, опи сан ная Григорием Турским, неизвестно. Летописные источники сообщают нам, что в (614–615 гг. оспа вновь распространилась по всей Италии и Франции. Эти эпидемии были самыми обширными и жестокими после появления оспы на европейском континенте в начале VI столетия.

В VIII–X столетиях сообщения об оспенных эпидемиях в Европе стали исключительно редкими и касались только тех случаев, когда ее жертвами становились влиятельные люди или в связи с какими-то другими значительными для современников событиями. В 996 г. в Европе была распространена какая-то смертельная болезнь с папулезной сыпью («Hugo rex papulis toto corpore confectus in oppido Hugonis Judeis extinctus est»). Но более подробных сведений о крупных эпидемиях оспы в X–XI столетиях летописцы не оставили.

Развитие пандемии. Первые сведения о появлении необычных заболеваний в Константинополе относятся к 531 г. Гезер отметил любопытную закономерность тех разрозненных случаев чумы — они представляли опасность только для молодых и сильных мужчин. Началом пандемии чумы принято считать 542 г. Исходным пунктом ее распространения византийский историк Прокопий (VI век) считал Египет — вернее, земли, расположенные в дельте Нила.

По Прокопию, первый раз болезнь появилась в окрестностях Пелу-зия, между Сирбонидской топью и восточным рукавом Нила. Затем она распространилась в двух направлениях — к востоку по Сирии, Персии и Индии. И в западном направлении — по африканскому побережью, после чего чума вспыхнула на европейском континенте. Евагрий утверждал, что чума началась в верховьях Нила, в Эфиопии. Активизация реликтовых очагов чумы Северного побережья Африки, Египта, Ближнего и Среднего Востока, а также на территориях, принадлежащих римлянам в Европе и землях варваров («до тогдашних границ обтаемой земли»), произошла за 5 лет. Гезер (1867) выделял три цикла чумы.

Первый цикл чумы в Константинополе начался весной 542 г. Он продолжался четыре месяца и на высоте эпидемии уносил ежедневно многие сотни жертв. В этом же году эпидемия охватила Грецию, а в 543 г. чумой уже был охвачен весь Апеннинский полуостров. В 545 г. и 546 г. чума опустошила различные области Галлии, особенно ту ее часть, которая расположена в устье Роны, и Клермонтскую область. В 546 г. чума появилась в тогдашней провинции Germania prima, которая включала в себя земли по левому берегу Рейна от Бингена до Шлетштадта, включая города Майнц и Реймс. По записям поздних летописцев, чума не прекращалась полностью до 556 г., когда она появилась во многих городах Византии, поражая, в основном, молодых людей.

Второй цикл чумы в Константинополе начался зимой 558 г., и современники посчитали его результатом землетрясения декабря 557 г. Он был более жестоким, чем первый, и продолжался полгода. Особенно сильно чума свирепствовала в год смерти императора Юстиниана (565 г.) в Италии, в особенности в провинции Лигурия и в Венеции. Прокопий писал: «Когда все прежде существовавшие могилы и гробницы оказались заполнены трупами, а могильщики, которые копали вокруг города во всех местах подряд и как могли, хоронили там умерших, сами перемерли, то, не имея больше сил делать могилы для такого числа умирающих, хоронившие стали подниматься на башни городских стен… Подняв крыши, они в беспорядке бросали вниз трупы, наваливая их, как попало… Все совершаемые при погребении обряды были тогда забыты. Считалось достаточным, если кто-либо, взяв на плечи покойника, относил его к части города, расположенной у самого моря, и бросал его там» («Война с персами»). Агафий (Agathias, 536–582), очевидец этой чумы, писал, что явления болезни были сходными с ними, которые наблюдались при первом ее появлении, только жестокость отдельных случаев была сильнее, а течение болезни быстрее. Им отмечено большее количество случаев внезапной смерти молодых людей. Опустошения в людях в Западной части Римской империи были настолько велики, что римляне оказались не в состоянии дать отпор подступившим лангобардам.

Третий цикл чумы в Константинополе начался в 570 г. На этот же год приходится упоминание чумы французскими летописцами, появившейся одновременно с натуральной оспой. В Антиохии отмечено четыре вспышки чумной эпидемии. По свидетельству Григория Турского, на Пиренейском полуострове чума свирепствовала в 584 г., в районе 1олсдо. Чума в охваченных ею городах и странах хотя и стихала после первого взрыва, но не прекращалась совсем и нередко через тот или иной срок выхватывала новые тысячи жизней. Смерть заболевшего человека следовала, по большей части, в течение первых трех дней. Кто пережил третий день, мог надеяться на выздоровление. Повсюду, отмечал Прокопий, были лишь траур и смерть. Целые города оставались Пел жителей, искавших спасение в бегстве. Вся страна походила на пустыню; человеческие жилища стали убежищем диких зверей.

Болезнь «продвигалась» по Европе со скоростью формирования вторичных крысиных очагов. Некоторые города вымерли от чумы совершенно, другие же пострадали лишь немного. В одном и том же городе одни кварталы оказывались свободными от чумы, другие были охвачены эпидемией, внутри же пораженных кварталов не все дома страдали одинаково.

Эвагрий отметил важный факт: жители зараженных территорий нередко покидали родные земли, переходили в местности, свободные от чумы, и там умирали, что не всегда вело к эпидемии среди окружающих. И наоборот, бывали случаи, когда эти беженцы, сами оставаясь здоровыми, вызывали вокруг себя вспышку чумы.

Требуют самого внимательного к себе отношения следующие наблюдения Прокопия. Чума всегда распространялась от морского побережья во внутренние регионы страны.

Прокопий и Эвагрий придавали большое значение и тому обстоятельству, что чума всюду, где бы она ни появлялась, «подчинялась» определенному закону времени. Если в пораженной стране было какое-то место, пощаженное чумой в начале эпидемии, то она поражала его впоследствии, причем в нем она свирепствовала подобно прежним эпидемиям до тех пор, пока не собирала обычного для нее количества жертв — почти половину населения.

Чума, появивш аяся на пятнадцатом году Юстинианова царствования, полностью не отступала; болезнь то ослабевала, то опять усиливалась. После 565 г. ее первоначальная злокачественность уменьшилась. Всего же, по описаниям современников, эпидемии чумы в Европе продолжались почти 50 лет. До нас не дошло таких фактов, по которым можно вычислить или даже приблизительно определить число людей, лишившихся жизни в этот период необычайной смертности. Эдуард Гиббон (1737–1794) отыскал в древних источниках только тот факт, что в разгар эпидемии (565 г.) в течение трех месяцев в Константинополе ежедневно умирало сначала по пяти тысяч человек, а потом по десяти, что многие из восточных городов Империи остались совершенно пустыми и что в некоторых местностях Италии жатва и виноград гнили неубранными. Более поздние авторы оценивают общее число погибших за эти 50 лет в 100 млн. человек.

Эта цифра кочует из одной книги в другую. Однако насколько она обоснованна? Обратимся к комментарию переводчика Э. Гиббона на французский язык, Франсуа Гизо (1787–1874): «Прокопий сначала прибегает к различным риторическим фигурам, говорит о песках, которые лежат на дне моря и т. д. Затем он старается (Anecdot., гл. 18) выражаться более определенно и говорит, что в царствование коронованного демона погибли myriadas, myriadan, myrias (греч.) Это выражение не ясно и в грамматическом, и в арифметическом отношениях; если его перевести буквально, получается “миллионы миллионов”. A lem annus (с. 80) и Cousin (том 3, с. 178) переводят его словами “двести миллионов”, но мне не ясны их мотивы. Если отбросить слово mvriadas (греч.), то остальные слова, myriadan, myrias (греч.), будут значить "мириада мириад”, или “сто миллионов”, и эту цифру нельзя счичать совершенно неправдоподобной».

Любопытна и последовательность угасания очагов чумы в Европе. Из разрозненных исторических сведений следует, что последними активными очагами на континенте были реликтовые очаги чумы долины реки Роны (см. ниже). Гезер (1867) приводит свидетельство Григория Турсого о чуме в Марселе в 589 г., куда она была «занесена кораблем из Испании». Таким же образом события будут развиваться и во вторую пандемию чумы (см. очерк V).

Поведение людей. В разгар эпидемии чумы Юстиниана психология июлей так же резко изменилась, как и во время Афинской чумы. Не соблюдалось никакого порядка ни при похоронах, ни при распределении мест в могильных склепах. У кого не осталось ни друзей, ни прислуги, ют лежал непогребенным на улице или в своем опустевшем доме. Сознание собственной опасности и страдания окружающих пробудили в луше самых порочных людей нечто похожее на раскаяние, но как только панндемия отступала, в них оживали прежние страсти и привычки.

Клиническая картина болезни. До нас дошло описание клиники боне ши, оставленное Прокопием. Оно настолько живо и определенно, как будто бы сделано врачом нашего времени. Согласно Прокопию, заболевание проявлялось одной из трех основных форм. Часть людей среди полного здоровья умирала внезапно, как бы при поражении ударом. У других — болезнь начиналась внезапно ознобом; появлялось лихорадочное состояние, сопровождавшееся иногда бредом и явлениями тяжелой адинамии. Высыпание на коже петехий (особенно черных) или появление кровавой рвоты, неизменно предвещало смерть. Эти две клинические формы, по Прокопию, соответствуют сегодня первично-септической чуме. Имевшаяся беременность прерывалась, и за абортом следовала смерть.

При таких же лихорадочных явлениях или при явлениях незначительной лихорадки начиналась третья — бубонная форма чумы — у заболевших людей появлялись бубоны, в одних случаях переходившие в омертвение окружающих тканей, что влекло за собой смерть, или нагнаивавшиеся, что нередко приводило к выздоровлению. Для полноты описания бубонного синдрома Прокопий добавлял: «Бубон вздувается не только на том месте, которое называется пах, но также и под мышками, а в некоторых случаях за ухом или в других местах». Из осложнений болезни Прокопий указывал на особое поражение языка, последствием которого было временное или постоянное лишение выздоровевшего способности говорить.

Описание чумы, сделанное Эвагрием в Антиохии и Сирии, несколько отличается от описания Прокопия. Эвагрий чудом уцелел, когда коса смерти проходила по его близким. Он сам перенес чуму в Антиохии во время первого ее цикла, будучи еще ребенком (542 или 543 г.). Во втором и в третьем ему довелось потерять жену, детей, родных и множество рабов, а в четвертом у него умерли дочь и внук. По его горькому восприятию чума начиналась с поражения головы (видимо, он имел в виду невыносимую головную боль), после чего появлялось поражение глотки и глаз. Эвагрий так же отметил смертельные поносы, бубоны, бред и «anthrak.es» (карбункулы). Никто из современников пандемии не упомянул о таком, бросающимся в глаза симптоме, как кровохарканье. По оценке Г. Гезера (1867), смертность среди людей, заболевших чумой во времена первой пандемии достигала 50 %.

Раз перенесенная болезнь обычно не повторялась, хотя встречались отдельные случаи, когда болезнь повторялась два и даже три раза. Описание болезни не оставляет никаких сомнений, что моровая язва Юстиниана, охватившая в VI веке Византию, была истинной чумой.

Константинополе преобладала бубонная форма чумы, передаваемая блохами от крыс. Конечно, сограждане Прокопия и Эвагрия не знали, каким образом передается чума, но они убедились на собственном опыте, что болезнь не «пристает» от близких контактов с зараженными людьми. Врачи и прислуга, несмотря на их постоянные хлопоты вокруг больных, заболевали не чаще или даже реже, чем другие, а те, кто избегал общения с больными и уединялся в своих домах, все же заболевали через какое-то время.

Лечение и профилактика. Константинопольские врачи были сбиты с толку разнообразием болезненных симптомов и упорством болезни: одно и то же медицинское средство давало противоположные результаты. Правительство Юстиниана не знало, что необходимо предпринять для уменьшения масштаба эпидемии. Не было наложено никаких ограничений на свободные и частые сообщения между римскими провинциями. Эдуард Гиббон подчеркивал, что на всем пространстве от Персии до Галлии народы см еш ались одни с другими и зараж ались вследствие войн и переселений.

Реликтовые очаги чумы на территории Европы. Исходя из современных представлений о существовании энзоотичной по чуме территории в Йемене и Аравии М.П. Козлов и Г.В. Султанов предполагают, что в города Византийской империи, через которые проходил торговый караванный путь, чума могла заноситься купцами. Однако и они признают, что только этим нельзя объяснить прерывистость эпидемических проявлений чумы до первой пандемии, и столь частое ее появление в VI веке в государствах, прилежащих территориально к Средиземному морю.

Если посмотреть на современную карту известных и предполагаемых очагов чумы и районов чумных энзоотий, находящихся вблизи от европейского континента (рис. 3.3), то можно заметить, что они расположены фактически на всех традиционных путях движения потоков людей и товаров. Следовательно, если не учитывать вмешательства других природных факторов, то чума должна быть частой гостьей в Европе. Однако этого не происходило.

Доказательтва существования Y. pestis в одноклеточных организмах в принципе меняют и так довольно запутанные представления о географическом распространении чумы. Попытки определить ее древние природные очаги в Европе делались неоднократно, однако в их основе лежали представления о первичности животных (различные виды грызунов) как резервуара возбудителя чумы. Чтобы избежать упреков со стороны оппонентов в отсутствии научного подхода, исследователи, очерчивая границы таких очагов, старались «состыковывать» исторические сведения с ареалами тех или иных грызунов, появление же чумы за их пределами объяснялось «заносом». Например, Н.П. Миронов (1958), проанализировав ископаемые останки флоры и фауны, сделал вывод о том, что северная граница древнего очага чумы проходила через Балканы по линии «Киев — Нижний Новгород». В.Н. Федоров (I960), определял ее на основании анализа сведений о локальных вспышках чумы в Европе в более позднее, чем «черная смерть» (XVI–XVII вв.) время, т. к. тогда границы очагов вписывались в ареал крапчатых сусликов. Но исторические источники свидетельствуют о значительно больших территориях Европы, периодически становящихся эндемичными по чуме. Надо признать, что случайное инфицирование грызунов, происходящее

на некоторых территориях, отмечаемых как «очаги чумы», не отражает подлинный размах этого природного явления. Бубонная чума обычно не выходит за пределы своего природного очага, т. е. территория европейского континента изобилует реликтовыми очагами чумы, угасшими по неизвестным причинам, следовательно, и ее «возвращение» зависит не от плотности диких и синантропных грызунов, а от этих, еще неизвестных причин. Для приблизительного определения границ реликтовых очагов мы воспользуемся работами А. Рихтера (1814), Г. Гезера (1867), Г.Ф. Архангельского (1879), Н.К. Щепотьева (1897), Д.Д. Ахшарумова (1900), Ф.И. Дербека (1905), К.Г. Васильева и А.Е. Сегала (1960), М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993).

Для систематизации реликтовых очагов мы использовали синхронистический принцип. Разумеется, трудно избежать некоторой произвольности их деления на группы, однако мы пока преследуем более скромную задачу — дать направление для обсуждения. Точные же границы таких очагов можно определить только с помощью методов молекулярной диагностики.

Балкано-Придунайские реликтовые очаги чумы. Синхронно активизировались как в первую, так и во вторую пандемии чумы, приводя к массовой гибели людей. Среди них можно выделить три группы реликтовых очагов:

I цепочка очагов на равнинной местности между реками Прутом и Серетом, расположенных от Хотина до Измаила (включая Яссы, Браи-лов, Галац и др.), своей восточной частью вплотную прилегающих к реликтовым очагам Северного Причерноморья и Малороссии;

II цепочка очагов на равнинной местности между Дунаем и Черноморским побережьем от Бабадага до Варны (включая Черноводы, Каварну, Кюстенджи);

III отдельные очаги на равнинной местности между Константинополем, Андрианополем и побережьем Мраморного моря (проявляли небольшую активность также и в начале XX столетия). Максимум ак тивности достигнут в конце XVIII столетия.

Реликтовые очаги чумы долины реки По. Исторически они наиболее смертоносные в Европе и самые активные на Апеннинском полуострове; многократно разгорались в первую и вторую пандемии. Их пульсациями объясняются сокрушительные эпидемии Средневековья и эпохи Возрождения в городах Венеция, Милан, Падуя, Болонья, Пьяченца, Верона, Палермо, и др., иногда воспринимаемые современниками как «конец света». Максимум активности достигнут в средине XVII столетия.

Реликтовые очаги чумы долины реки Арио. Катастрофические эпидемии чумы в Пизе и Флоренции во времена первой и второй пандемий, пик активности приходится на времена «черной смерти» (художественное описание см. у Боккаччо в «Декамероне»).

Реликтовые очаги чумы долины реки Вольтурно. Их пульсации проявлялись тяжелыми эпидемиями в Неаполе в период второй пандемии чумы. Самая смертоносная эпидемия чумы вспыхнула в 1656 г. Она унесла жизни 200 тыс., а возможно и 270 тыс. человек из 400 тыс. населения города. Последний раз активизировались в 1900 г.

Реликтовые очаги чумы долины реки Роны. По многочисленным историческим источникам очень активны. Пульсации проявлялись сокрушительными эпидемиями чумы во времена первой и второй пандемий. Границы очагов можно заключить в треугольник «Авиньон (вершина) — Тулон и Монпелье (основание)». Максимум активности достигнут в 1720–1722 гг.

Сицилийские реликтовые очаги чумы. Располагаются вдоль северного побережья острова между городами Трапани и Сиракузы. Наиболее активно пульсация очагов происходила в период второй пандемии на местности, прилегающей к городу Мессина.

Реликтовые очаги чумы Пиренейского полуострова. Долина реки Дуэро (местность в районе города Порто) — в последний раз активизировались в начале XX столетия; долина реки Гвадалквивир (Севилья); долина реки Тахо (Толедо, Лиссабон); местность южнее и восточней Андалузских гор, включающая Гибралтар, Малагу, Альмерию; низовья реки Турия (Валенсия); долина реки Эбро (Сарагоса); местность, прилегающая к Каталонским горам с востока (Барселона). Пик активности приходится на средину XVII столетия.

Реликтовые очаги чумы долины реки Гаронны. Пульсации проявлялись сокрушительными эпидемиями чумы в городах Бордо и Тулуза во времена второй пандемии. Их пик приходится на конец XVI столетия.

Реликтовые очаги чумы Северо-Восточной Франции. Это обширное равнинное пространство между городами Руан, Амьен, Реймс и Париж, включающее долины рек Сена, Марна, Сомма. Мощные пульсации во времена первой и второй пандемий (пик активности приходится на средину XVII столетия).

Реликтовые очаги чумы полуострова Корнуолс (о. Великобритания). Равнинная местность по форме напоминающая неправильный параллелограмм, расположенная между Бристолем и Уэтмутом и вдоль юго-восточного склона Корнийских гор, где в августе 1348 г. вымерло почти все население («люди ложились, подобно колосьям под серпом жнеца»).

Реликтовые очаги чумы Юго-Восточной Англии. Расположены на местности, включающей Лондон и его пригороды в радиусе 20 миль от Сити. Пульсации достигли максимума в средине XVII столетия. В 1900 г. отмечены чумные эпизоотии среди лондонских крыс, объясненные в соответствии с представлениями того времени «заносом чумы кораблями».

Реликтовые центрально-европейские очаги чумы. Цепочка реликтовых очагов, расположенных вдоль северных отрогов Альп (сокрушительные эпидемии чумы второй пандемии в городах Женева, Базель, Мюнхен Берн, Цюрих, Линц, Вена) и соединяющихся с западной оконечностью Балканских реликтовых очагов чумы (пик активности приходится на первую половину XVII столетия).

Реликтовые очаги чумы долин рек Рейна, Везер, Эльбы. Во время второй пандемии их эпидемическая активность нарастала по мере приближения к побережью Балтийского моря (сокрушительные эпидемии чумы второй пандемии в Страсбурге, Франкфурте, Кельне, Ганновере, Гамбурге, Магдебурге и др.). Видимо, «сливаются» с цепочкой реликтовых очагов чумы, расположенных вдоль побережья пролива Ла-Манш, Северного и Балтийского морей. Пик активности приходится на первую половину XVII столетия. Наиболее упорно эпидемии чумы «держались» на местности, включающей в себя города Дрезден (1680), Магдебург (1681), Галле (1682), Гальберштад, Брауншвейг, Эрфрут, Нордгаузен и Мюльгаузен (1682–1683) — «Германское чумное пятно». На его территории отдельные вспышки и случаи чумы встречались до 1707 г., после чего она «совершенно исчезла» из Германии. Как бы надолго ни угасали реликтовые очаги чумы, они всегда содержат в себе «тлеющие угли» будущей эпидемии. Интересно проследить, какие физические явления длиннопериодического порядка предшествовали таким пульсациям.

По данным Е.П. Борисенкова и В.М. Пасецкого (1988), отличительная особенность климата первого тысячелетия — похолодание на границе нашей эры, после длительного влажного и теплого периода. Похолодание привело к увеличению толщины ледников и к формированию более сухого климата в Европе.

Большой интерес представляет их информация о колебаниях уровней закрытых водоемов. Так, колебание уровня Каспийского моря отражает изменение баланса воды во всем бассейне рек, питающих его.

В теплые и сравнительно сухие климатические периоды с малым количеством осадков в бассейне реки Волги уровень Каспийского моря понижался. В холодные, влажные и дождливые периоды приток воды существенно превышает испарение с поверхности моря, и его уровень повышается. В связи с этим зарегистрированные колебания уровня моря должны согласовываться с другими косвенными показателями кпимата, характеризующими, в первую очередь, режим температуры, осадков и циркуляции климата.

После кратковременного подъема уровня накануне второго тысячелетия во время малого климатического оптимума уровень Каспийского моря был самым низким. Затем он стал повышаться, достигнув максимальной величины в период малого ледникового периода. В представленнных выше трех схемах бесполезно искать абсолютную корреляцию между отдельными пиками и пандемиями чумы. Климатические процессы инерционны, биологические — сложно опосредо-ванны. Но вот что любопытно! Первая и вторая пандемии чумы начинаются в период резкой смены климата в сторону его похолодания. Кратковременный, но значительный подъем уровня Каспийского моря в конце первого тысячелетия не совпал с какими-либо свидетельствами в европейских летописях о крупных эпидемиях чумы, однако о них есть упоминания в восточных источниках. В Киото, древней столице Японии, с 869 г. ежегодно отмечается праздник Гион Мацури, учрежденный императором в связи с прекращением какой-то весьма смертоносной эпидемии чумы.

В условиях отсутствия избыточной влажности воздуха и почвы, характерных для холодного климатического периода, процессы гниения органических остатков сильно замедляются. Гнезда грызунов в таких условиях хорошо сохраняются много лет. Благодаря этому создаются оптимальные условия для жизнедеятельности гнездовых эктопаразитов, обеспечивается их долговечность. Когда по неизвестным причинам начинается «выход» возбудителя чумы из его природного резервуара, появляются инфицированные возбудителем чумы грызуны (усилители природного резервуара) — остававшийся «холодным» несколько столетий очаг чумы «разогревается». Затем происходит «приток» возбудителя чумы из популяций диких грызунов в популяции синантропных. Очаг начинает пульсировать, т. е., периодически вбрасывать посредством инфицированных эктопаразитов в человеческие популяции возбудитель чумы.

С VIII по XIII век в Европе установился период так называемого «малого климатического оптимума» — ледники вновь начали отдавать влагу, климат стал более влажным. В результате этих процессов условия для размножения гнездовых паразитов ухудшились, степные территории сократились: циркуляция возбудителя чумы в наземных экосистемах прервалась, и очаги чумы на юге Европы вновь «угасли». Однако процесс формирования природных очагов чумы продолжался. Влага способствовала увеличению растительного покрова, а соответственно и «выносу» из почвы различных простейших. Размножившиеся, благодаря наличию растительной пищи, крупные позвоночные животные переносили своими фекалиями цисты простейших на другие территории, где последние находили благоприятную для себя среду обитания в почве.

Элиминация генотипов. Для понимания как причин появления новых масштабных и упорных эпидемий чумы, так и их последующего затухания, нам нельзя игнорировать другое наблюдение Прокопия и Эвагрия. Оказывается, чума «не уходила» из определенного населенного пункта до тех пор, «пока не собирала обычного для нее количества жертв». Несомненно, здесь речь идет об «элиминации» определенной части человеческой популяции. Она характеризуется повышенной частотой генов, предопределяющих восприимчивость человека к инфицированию возбудителем чумы и развитию у него тяжелой клиники болезни. За 50 лет Юстиниановой чумы под ее прямым селективным давлением сменилось не менее двух поколений европейцев, поэтому развитие пожара каждой последующей эпидемии сталкивалось с прогрессирующим сокращением количества «сухих дров» для него: эпидемические цепочки высоковирулентных штаммов возбудителя чумы быстро обрывались.

После Юстиниановой чумы. С прекращением Юстиниановой чумы эпидемия не закончилась, однако сведения об этих события носят отрывочный характер. По данным В.И. Еременко с соавт. (2000), в VI с толетии бубонная чума опустошала Армению почти полвека. А в "МI. она вновь объявилась в Арзруме и не покидала его целых тридцать лет, уничтожив тысячи людей. Чуме предшествовало сильное землетрясение в верховьях реки Ефрат. Эти же авторы нашли упоминание 0 чуме в Азербайджане, относящееся к началу X (901) и XI (1013) веков. Видимо, во всех этих случаях имела место активизация очагов чумы Великого Евразийского чумного «излома», однако масштабы этого процесса неизвестны (см. очерк IV).

Любопытные результаты дали проведенные В.И. Еременко с соавт. (2000) палебактериологические исследования. Иммунологический ана-HIII проб, добытых из высокогорного скального аланского могильника VI иска (урочище Уллу-кол, верховья реки Подкумок), показал наличие чумного антигена Ф-1 в губчатых костях скелета, в смыве с прекрасно сохранившихся роскошных женских волос и в почве из-под костных останков. По их мнению, это находка объясняет непродолжительностъ периода расцвета алан в предгорьях Северного Кавказа. Уже и VI–VII веках аланские селения в Кисловодской котловине опустели, юрговые связи, бывшие у них не только с соседними народами, но и простиравшиеся до Малой Азии, оказались прерванными, повсюду парили упадок и запустение. В IX веке жизнь в Кисловодской котло-иппе полностью прекратилась. Более поздние археологические находки относятся уже к X–XII векам. Чума оборвала аланский этногенез.

«Чума» и этногенез. Л.Н. Гумилев (1989) вьщелял следующие фазы пногенеза: подъем, акматическая фаза, надлом, инерционная фаза, обскурация, регенерация и реликт. Исходный момент любого этногенеза — специфическая мутация небольшого числа особей в географическом ареале. Появившийся в генотипе вследствие мутации признак пассионарности обуславливает у особи повышенную по сравнению с нормальной ситуацией абсорбцию энергии из внешней среды. Этот избыток энергии формирует новый стереотип поведения, цементирует новую системную целостность. До акматической фазы (включительно) происходит увеличение генетического разнообразия этноса и усложнение его организации. В последующие фазы генетическое разнообразие этноса необратимо снижается и этническая система упрощается.

Исторический материал показывает, что резистентность этноса к «чуме» (здесь под ней мы имеем в виду любую болезнь, сопровождающуюся повальной смертностью), находится в тесной зависимости от фазы этногенеза. Даже современникам чумы Орозия (251–266) была ясна ее связь с упадком Рима. Население Римской империи утрачивало разнообразные генотипы «героев» и вырождалось в «торгашей» и «жизнелюбов». Люди собирались в большие города. Ближайшие к этим городам поля еще возделывались, отдаленные же лежали пустырями или использовались только для охоты. Эти поля не имели никакой ценности, так как из-за значительного уменьшения числа людей, хватало хлеба без них. Пустыри образовались и внутри Италии. Превращались в болота берега Этрурии и Лациума. «Чума» становилась особенно упорной в генетически однородных популяциях, — она как бы завершала процесс этногенеза — римляне (фаза обскурации) после очередного мора уже не смогли восстановить свою численность. Около 400 г. писатель Иероним (330–419) отмечал, что род человеческий уже истреблен и земля снова превратилась в необработанные пустыри и леса. Однако этносы противников Рима — варваров (акматическая фаза этногенеза), после тех же эпидемий быстро регенерировали и занимали опустошенные «чумой» римские провинции.

Эпидемия чумы Юстиниана пришлась на акматическую фазу византийского этногенеза, поэтому она не привела к необратимой депопуляции населения Восточной Римской империи, как это происходило после эпидемий в ее западной части в II–IV столетиях. Византийцы во время чумы смогли уничтожить государство вандалов на африканском побережье, разгромили армии готов и франков, присоединили Италию, отбили Сицилию у берберов, нанесли поражение персам в Колхиде. Им даже хватило сил на кровавый и продолжительный внутренний конфликт — иконоборчество. Прошло еще почти 1000 лет, отмеченные еще одной сокрушительной пандемией чумы («черная смерть», 1346–1351 гг.), прежде чем Византия перестала существовать.

ОЧЕРК IV

Чума «малого ледникового периода» в России (XII–XVIII столетия)

Псе крупные эпидемии чумы в Европейской России приходятся на пик называемый «малый ледниковый период», длившийся с XII по XVIII столетие. Первые подробные сведения о моровых болезнях, в русских летописях, относятся к 1092 г. (табл. 4.1).

Таблица 4.1

Моровые болезни в русских летописях в период XI–XIV вв.[1]

Год

Правление

Болезнь

Летописное указание

1092

Всеволод Ярославич

Мор в Киеве

В си же времена в Киеве мнози человеци умираху различными недуги, яко же глоголаху продающей корсты, яко продахом корст от Филипова дне до мясопуста 7 тысяч (Лаврентьевская лет., с. 93)

1128

Мстислав Изяславич

Великий голод во многих местностях, особенно же сильный в Новгороде

В се же лето люто бяше: осьминка ржи по гривне бяше, и ядаху люди лист липов, кору березову, иные малиц истолкоше, мятуце с пелми и со соломою, иные уш, мех, конину, и тако другым подыиим от глада, трупия по улицам и по торгу и по путям и всюду; наяше наймиты возити мертвецов из города; а с мором дем нельзя вылезти, туга беда на всех! Отцы и матери чадо свое всажаше в лодью дором гостем, ово их измороша, а друзии роазидошася по чужим землям, и тако, по грехом нашим, погыбе земля наша (Новгородская I лет.)

1158

Ростислав Мстиславич

Мор в Новгороде среди людей и среди скота

Мор бысть мног в Новегороде в людях и в конех, яко нельзя бяше дойти до торгу сквозь город, ни в поле выйти, смрада ради мертвых, и скот рогатый помре (Тверская лет., с. 226)

1173

Андрей Боголюбский

Мор среди войск, осаждавших Новгород

Нападе по мале на них (на осаждавших Новгород) глодок крепок, яко от нужа… умножишася в них мор на люди и кони (Никоновская лет., с. 210)

1187

Святослав Всеволодович

Опустошительные болезни в Новгороде, Белой Руси

тоже лето бысть болесть сильна в людех, не бяше бо ни единого двора без больного (Воскресенская лет., с. 101)

1215

Мстислав Мстиславич

Мор в Новгороде

В Новегороде зло быстьвельми: ядаху люди сосновую кору и лист липов и мох, о горе тьгда, братье, бяше! Дети свои даяхутьодьрен и поставиши скудельницю, и наметаша полну, о горе бяше! По торгу трупие, по улицам трупие, по полю, трупие не можаху пси изъедати человек (Новгородская I лет., с. 33)

1229

Юрий II Всеволодович

Мор в России

Того же лета бысть мор в Смоленске (Патриаршая лет., с. 101)

1230

Юрий II Всеволодович

Мор и голод почти во всей России, особенно в Новгороде, исключая Киев. Чума в Смоленске

Того же лета бысть мор В Смоленске… сеже зло бысть по два лета (Троицкая лет., с. 220)

1237

Юрий II Всеволодович

Мор в Пскове

В се лето бяше мор зол на люди в Пскове и Изборске. Мряху бо старые и молодые люди, мужи и жены и малые дети

1251

Андрей Ярославич

Мор и голод

1265

Ярослав Ярославич

Мор в Пскове

Тогда же мор бяше на людях (Псковская лет., с. 181)

1273

Дмитрий Александрович

Мор

1278

Дмитрий Александрович

Мор и голод

Того же лета мнози человеци умираху различными недугами (Никоновская лет., с. 67)

1286

Дмитрий Александрович

Великий мор по всей Земле Русской

Иземце (т. е. татары) бо сердце человеческое мочаху во яду аспидном и полагах в водах, и от сего воды вся в яд обратишася и аще кто от них пияще, абие умираше, и от сею великий мор бысть по всей Русской земле (Воскресенская лет., с. 185)

1302

Андрей Александрович

Мор по всей Земле Русской

Того же лета бысть мор на люди и на кони и на всякий скот, а жито всякое мыш поела; от того ради дорогое бысть велика и глад велик бысть по всей Земли Русской (Воскресенская лет., с. 185)

1318

Михаил Ярославич

Мор в Твери Тверской

Тое же зимы бысть мор в Твери на люди (Никоновская лет., с. 115)

1341

Иван Калита

Мор в Пскове и Изборске

Грехов ради наших, бяше мор зол на людех во Пскове и в Изборске: мряху бо старые и молодые люди, и чернци и черницы, мужи и жены и малыя детки… и где место воскопают или мужу или жены, и ту с ним положат, малых деток, семеро или осмеро голов в един гроб (Псковская I лет., с. 188—189

1346

Симеон Гордый

Того же лета казнь была от Бога на люди под восточною страной на город Орнач (при устье Дона — Карамзин) и на Хавторокань, и на Сарай и на Бездеж (на рукаве Волге, ниже Енотаевки) и на прочие грады во станах их; бысть мор силен на Бессермены (хивинцы) и на Татары и на Ормены (армяне) и на Обезы (абазинцы) и на Жиды и на Фрязы (генуэзцы и венецианцы в колониях при Черном и Азовском морях) и на Черкасы и на всех тамо живущих (Воскресенская лет., с. 210)

1348

Симеон Гордый

Мор в Полоцке

Того же лета мор бысть на люди в Полоцке (Никоновская лет., с. 192)

1350 и 1351

Симеон Иоаннович Гордый, сам сделавшийся жертвой эпидемии

Чума, названная в летописях «черной смертью» пришла в Чернигов, Новгород, Псков, Смоленск и Москву

Бяшо бо тогда знамение смертное сице: харкнет человек кровью и до 3 дней быв да умрет (Никоновская лет., с. 198)

1360

Дмитрий Суздальский

Вторичное появление мора в Пскове

Бысть во Пскове мор лют зело; бяше тогда се знамение: егда кому где выложится железа, то вскоре умираше; мнози же умираху тою болезнию (Псковская лет., с. 191)

1363

Дмитрий Донской

Вторичное появление «черной смерти» в Нижнем Новгороде и в прочих городах

Бысть мор велик в Новгороде в Нижнем; харкаху людие кровию, а иные железою боляху и не долго боляху, но два дни или три, иные един деньболевше умираху… Тое же осени и той зимы бысть на люди мор велик… Болестьже бе сице: прежде яко рогатиною ударит за лопатку, или под груди, или меж крил, и тако разболевся человек начнет кровию харкати и огнь зажжет, а потом пот, таже дрож и полежав един день или два, редко того кои три дни, и тако умираху; а инии железой умираху, железа не у всякого бываше в едином месте: но оному на шее, а иному под скулою, а иному под пазухою, другому за лопаткою, прочим же на стегнех… также и по всем градам и странам бысть мор велик и страшен (Воскресенская лет., с. 12)

1364

Дмитрий Донской

«Черная смерть» в Нижнем Новгороде

Бысть мор велик в Новгороде Нижнем и в уездах его; харкаху людия кровию, а инии железой боляху (Воскресенская лет., Карамз. спис.)

1365

Дмитрий Донской

«Черная смерть» вторично появляется в Москве и в Литве

Того же лета бысть мор велик во граде Москве и по всем волостям московским. Того же лета бысть мор на Волоце велик зело. Того же лета бысть мор в Литве велик зело (Никоновская лет., с. 12)

1373

Дмитрий Донской

Чума, прерываясь на короткие промежутки, свирепствует в Росии почти до середины XVI века

На кони и на коровы, и на овцы, и на всякий скот был мор велик. Потом же прииде мор по всей Земле. Русской (Никоновская лет., с. 40)

1375

Дмитрий Донской

Чума, прерываясь на короткие промежутки, опустошает Россию почти до середины XVI века

Того же лета мор бысть велик и около града по волости (Новгородская лет., с. IV)

1386

Дмитрий Донской

Той зимы бысть мор велик в Пскове, а знамение железою… Тогда бысть в Блудкине городке мор и по всему залесью железою (Новгородская лет., с. IV)

1388

Дмитрий Донской

Той же осени был мор силен велми в Новгороде. Сице бысть знамение на людех: при смерти явится железа, побыв три дни абие умираше (Новгородская I лет., с. 96)

1395

Василий I Дмитриевич

Мор в Ордынских землях

Тое же осени бывшу царю Темир Аксаку на ордонских местах в приморна и приди на него гнев Божий: мор силен на люди на скоты (Никоновская лет., с. 265)

1403

Василий I Дмитриевич

Чума в Пскове

Того же лета бысть мор во Пскове…мряху перво малыя дети; потом старыя и младьм мужеск пол и женск и знадбабяше такова, а кому явится где железа, на два или на третий день умираше, а редкой воставше в той болезни; а пришел бяше той мор из Немец из Юрьева. (Новгородская I лет., с. 102)

1406

Василий I Дмитриевич

Чума в Пскове продолжается

Тое же осени мор велик во Пскове и по продолжается пригородам… мроша и мужи и жены и малыя дети железою. (Псковская I лет., с. 197)

Краткий обзор активности реликтовых очагов чумы на территории Европейской России. Анализ исторических источников позволяет утверждать, что к началу пандемии «черной смерти» (1346–1351) на Руси уже активизировались, как минимум, две группы очагов чумы.

Реликтовый Северо-Западный природный очаг чумы — представляет собой восточную оконечность цепочки очагов чумы, тянущихся от побережья Северной Франции (пролив Ла-Манш), через территории Голландии, Дании, Швеции (северное побережье Балтийского моря), германских государств, Польшу, Прибалтику и по Карелии до южного побережья Белого моря. Активизация очага зафиксирована в летописях с началом малого ледникового периода (XIII столетие). В 1217 г. — мор в Новгороде, в 1237 г. — мор в Пскове и Изборске. Летописи отмечают большую смертность во время этих эпидемий. В 1265 г. мор в Пскове; 1286 и 1302 гг. — мор по «всей Земле Русской»; 1308 г. — мор в Новгороде; 1341 г. — мор в Пскове и Изборске. Начало «черной смерти» приходится на 1351 г. В Пскове (лето), Новгороде (от 15 августа до Пасхи), Ладоге и Белоозере вспыхнула бубонная чума, осложнившаяся вторично-легочной. В 1360 г. чума повторилась в Пскове: «Бысть во Пскове второй мор лют зело; бяше тогда се знамение: егда кому где выложится железа, то вскоре умираше; мнози же умираху тою болезнию» (Псков, лет.). В 1360–1363 и 1375 годах чма в Новгороде. В 1386 г. — чума в Пскове.

В XV столетии пульсации очага усилились. В 1403 и 1406 гг. в Пскове и его пригородах — «мор железой». В 1408 г. вновь появилась легочная чума — «мор каркотою по всей Русской земле и множество христиан изомроша от глада». В 1417 г. — мор в Новгороде и Пскове: «А дворов много затвориша без люди и прежде яко рогатиной ударит и явится железа, или начнет кровию харкати, и потом дрож имает и огонь расжет, по всем суставам человеческым естьственый недуг походить;

и в той болезни мнози, лежав изъмроша (Новг. лет.)». В 1424 г., судя по территории, охваченной чумой, пульсация очага достигла максимума — бубонная и легочная чума в Новгороде, Пскове, Карелии, а также н «Литве и Немцах». На этот год приходится последнее упоминание в летописях о появлении легочной чумы на территории очага. С 5 декабря 1442 г. до конца лета 1443 г. — в Пскове бубонная чума. С 1465 по 1467 гг. — в Пскове и Новгороде «мор железою», затем он повторяется в Пскове в 1486–1487 гг. В 1478 г. — мор в Новгороде.

В XVI столетии чума в Пскове вспыхивает в 1506, 1508, 1552, 1567 гг., в Новгороде в — 1507, 1552, 1567, 1592, 1596 гг. Последняя эпидемия чумы в Новгороде пришлась на 1606 г., в Пскове — на 1711 г. С этого года очаг можно считать «холодным».

Реликтовый природный очаг чумы Русской равнины. Включает территорию, по форме приближающуюся к четырехугольнику с углами Великие Луки — Вологда — Кострома — Смоленск. В 1229–1230 гг. активизация очага чумы дала о себе знать мором в Смоленске, погибло до 32 тыс. человек. Видимо, эпидемия была локальной, так как о море в этом году в других городах Древней Руси не упоминается. На 1286 и на 1302 гг. приходятся какие-то моры «во всей Земле Русской». В 1318 г. эпидемия в Твери: «Тое же зимы бысть мор в Твери на люди» (Никон).

В 1351 г. «черная смерть» появилась в Смоленске, Суздале и «по всей земле Русской». В городах Глухове и Белоозере, вымерли все жители. Прямых указаний в летописи на то, что чума в этом году затронула Москву, нет. Это не упущение летописца, так как и в 1363 г. чума затронула только ее окрестности. И сториков эпидемий смущает то обстоятельство, что в 1351 г. умер «нечаянно» московский митрополит Феогност, а в 1353 г. — Симеон Гордый с семью детьми и братом Андреем. Однако их заражение чумой могло произойти и в московских вотчинах Великого князя. В 1363 г. чума поразила Переславль, Коломну, Владимир, Суздаль, Дмитров, Можайск, Вологду. В 1364 г. чума появилась в Москве: «Того же лета бысть мор велик во граде Москве и по всем волостям московским. Того же лета бысть мор на Волоце велик зело» (Никон, лет.). В этом же году чума свирепствовала в Переславле, Рязани, Коломне, Суздале, Дмитрове, Можайске, на Волоке «и во все грады разыдеся мор силен и страшен и бысть пустыни вокруг не-проходимыа» (Никон, лет.). В 1364 г. эпидемия продолжалась на фоне сильнейшей засухи. В 1365 г. — голод и мор в Ростове, Твери, Торжке, Москве. В 1375 г. — мор на «люди и скоты» в Твери на фоне сильной засухи. В 1377 г. страшные морозы и «мор бысть в Смоленске», но подробностей этих эпидемий нет. Зато о море 1387 г. в Смоленске известно из двух летописей (Новгородская II и Никоновская). Из всего населения города осталось в живых только 5 человек, которые из него ушли, затворив за собой ворота. В 1396 г. — мор среди татар, осадивших Москву.

В XV столетии первым пострадал от какого-то мора Смоленск (1402). До 1417 г. о чуме не было известий, однако в этом году она отличалась крайней лютостью в городах Твери, Дмитрове, Торжке, Владимире и Русе. Были отмечены как легочные, так и бубонные формы. В 1419–1420 гг. какая-то эпидемия на фоне голода, описание клинической картины отсутствует. Среди городов, пораженных мором, упоминаются Москва, Кострома, Суздаль, Ростов, Переславль. В 1424 г. в Твери и в Москве вновь эпидемия легочно-бубонной чумы, этот мор продолжился и в следующем году. В оставшиеся до конца столетия годы, чума свирепствует, в основном, в Реликтовом Северо-Западном очаге.

В первой половине XVII столетия упоминается об одном море в Москве, захватившем только одну улицу, других подробностей этой эпидемии нет. В 1552 г. — сильнейшая эпидемия «железой» в Смо-дснске. В 1566 г. — мор в Смоленске, Торопце и Великих Луках.

В начале XVIII столетия очаг вновь разгорается. В 1602 и 1603 гг. на фоне голода вспыхнула чума в Смоленске и Москве. В Москве погибло не менее 120 тыс. человек. В 1608–1609 гг. — мор в окрестностях Москвы, в Троицко-Сергиевском монастыре за один день было похоронено 860 человек, умерших от моровой язвы. В Вологде в 1653 г. от мора умерло 532 человека. Однако все эти события были только прелюдией к колоссальной эпидемии бубонно-септической чумы 1654–1656 гг. (пульсация очага достигла максимума: см. очерк VII) В Москве эпидемия началась в августе 1654 г. и продолжалась до января 1655 г., погибло до 300 тыс. человек. С августа по сентябрь 1654 г. ею были охвачены Кострома, Тверь, Коломна, Торжок, Звенигород, К ашин, Переславль-Рязанский, Переславль-Залесский, Суздаль, Тула, Калуга, Углич, Нижний Новгород, Казань, многие их слободы и уезды. В 1667 г. — небольшая вспышка чумы в Смоленске (последняя). II следующие почти 100 лет об эпидемиях чумы на территории Реликто-ного природного очага Русской равнины в исторических источниках не упоминается, они дают о себе знать южнее, в Малороссии и в Причерноморье. Осенью 1771 г. в Москве разгорается эпидемия чумы, сопро-нождающаяся бунтом населения (см. очерк XII). Эпидемия закончилась только в феврале 1773 г., унеся жизни почти 65 тыс. человек. Небольшие вспышки чумы происходят в городах, окружающих Москву (Ярославль, Тула, Коломна, Калуга). По территориальному охвату эпидемия была значительно меньшей, чем в 1654 г. С конца XVIII столетия этот очаг можно считать холодным.

Активизация очагов чумы юга России впервые зафиксирована летописцами в 1346 г..

Реликтовые природные очаги чумы Северного Причерноморья и Мало-росии. Это восточная оконечность последовательности реликтовых очагов чумы, тянущихся от Балкан на восток вдоль всего северного побережья Черного и Азовского морей до очагов чумы Великого Евразийского чумного «излома» (см. ниже). На севере границы очага можно расположить на равнинном пространстве между Волы но-Подольской и Средне-Русской возвышенностями до границ Курской области. Сведений, указывающих на активизацию очагов чумы Северного Причерноморья до пандемии «черной смерти», не обнаружено. По восприятию современников (Контакузен, де Мюсси и др.), чума началась весной 1346 г. в Крыму и Таврии, сразу как масштабная и быстро нарастающая катастрофа. До 1631 г., когда «близ Миргорода вымерло 2 слободы»,

В 1636 г., когда крымские гонцы были не допущены к Москве и подвергнуты карантину в Ливнах и Осколе по случаю «морового поветрия», о масштабных эпидемиях чумы в этом регионе не известно. Со второй половины XVII столетия активность очагов чумы Северного Причерноморья нарастает и распространяется на север. В 1652 г. «за Белою Церковью в казачьих городах во многих местах мор большой из моровых мест в казачьи украинные города пропускать никого не велено». Эпидемия продолжалась и в 1663 г. («сыскали де в Гадиче (Гадичев) воров дву жонок да девку, и их де пытали, и они де с пытки винились: моровое поветрие на люди напускали они, и тех де дву жонок и девку сожгли, после де их моровое поветрие унялось»). В 1684 г. — «в Крыму на люди моровое поветрие».

В начале XVIII столетия вспыхнули масштабные эпидемии чумы на Украине и в Крыму. Особенно пострадали Подольская и Киевская губернии, города Киев, Нежин, Чернигов и др. — мор «с язвами и с синими пятнами и карбункулем» (1703, 1710, 1711); в 1712 и 1717 гг. чумой поражены Киевская и Азовская губернии; в 1727 г. «в Крыму есть великий мор». В 1738 г. активизация очагов чумы Северного Причерноморья и Малоросии достигла максимума. В апреле — чума в Очакове, затем она «поразила» Азов и стала «распространяться» вверх по Днепру, достигла Запорож ской сечи, Харькова, Бахмута, Лебедяни, С таврополя. По Днепру и по всей украинской линии, от Очакова до Курска (в его пригородах ликвидирована небольшая вспышка чумы — верхняя граница очага), учреждаются «крепчайшие заставы», вокруг украинских городов и деревень устанавливаются виселицы для беглецов из «заповет-ренных мест». Во второй половине XVIII столетия чума постепенно отступает в направлении с севера на юг и дробится на мелкие очажки.

В 1761 г. «поветрянная болезнь» только по тракту от Крыма до Киева.

В сентябре 1764 г. — чума в Бендерах, в 1765 г. — чума в Крыму, в Киевской и Крымской областях. В августе 1770 г. очаги чумы Северного Причерноморья и Малоросии вновь активизировались, однако их активность уже не достигла уровня 1738 г. Эпидемии чумы в Киеве, Нежине, Чернигове, Переславле, Козельце, Таганроге, на Кубани и Дону (1770–1771). Одновременно происходили пульсации Балканских очагов чумы и очагов Великого Евразийского чумного «излома». В 90-х годах XVIII столетия вновь эти очаги пульсируют синхронно, однако чума уже «не поднимается» до Киева. В 1784 г. она вспыхнула

В Кременчуге (с 20 мая по 15 ноября 1784 г.), Херсоне, Дубоссарах и окрестностях этих городов. В 1786 г. чума была в Одессе и Очакове, в Подольской губернии — в 1787–1789 гг. и вновь в 1792 г.; в 1792 г. чума вспыхнула в Волынской губернии. В 1796 г. эпидемией охвачена Гамань и весь Фанагорийский полуостров Крыма. В это же время чума свирепствовала в Екатеринодаре и двух селениях Екатеринодарского уезда (восточная граница очага). В 1797 г. два завозных случая чумы в Одессе. В 1798 г. чума вспыхнула в Волынской губернии (западная граница очага), захватив компактную местность, включающую города Поречье, Козин, Берестечку и селения Добрувку и Барятино. Эпидемия продолжалась с июня по декабрь, и лишь в январе 1799 г. Волынская губерния была объявлена благополучной по чуме.

В первой половине XIX столетия активными остаются очаги чумы (северного Причерноморья, расположенные на территории между Кры мским полуостровом и Тирасполем, их границы постепенно сужаются.

В 1812 г. почти одновременно чума появилась в Одессе, Феодосии, Симферополе, Керчи, Еникале и некоторых селениях, расположенных между этими городами. Видимо, эта вспышка своим происхождением обязана реликтовому очагу чумы, пульсацию которого впервые письменно зафиксировал в Крыму де Мюси в 1348 г. Количество умерших от чумы людей в XIX столетии постепенно снижается, временные разрывы между отдельными вспышками увеличиваются. Например, население Одессы в 1812 г. состояло из 25 тыс. человек, заболеваемость чумой составила 14 %, а смертность от нее — 10,6 % (по отношению к численности населения). Из 3500 заболевших чумой погибли 75,8 % (2655 человек). В 1829 г. в Одессе от чумы погибли 219 человек из 288 заболевших (на 52 тыс. жителей). Во время эпидемии 1837 г. заболело чумой 125 человек (из 60 тыс. жителей), из которых 17 выздоро-нели, а 108 умерли (см. очерки XV и XVII). Со второй половины XIX и до начала XX столетия очаг оставался холодным.

Великий Евразийский чумной «излом». Под ним мы понимаем последовательность как реликтовых, так и пульсирующих сегодня природных очагов чумы, расположенных «изломанной» дугой — от пустынь Йемена до возвышенностей, называемых Северными Увалами (север Кировской области). Эта последовательность включает Саудовско-Йеменский очаг с центром в Эль-Асире и Хавлане, Сирийско-Месопотамский пустынный очаг, Курдо-Иранский природный очаг чумы, очаги чумы Центрально-Иранского плоскогорья, Северо-Иранских краевых гор, смежных с ними плоскогорий и впадин Афганистана, Приараксинский участок очаговости чумы, Закавказский равнинно — предгорны й очаг чумы,

Закавказский высокогорный природный очаг чумы, Центрально-Кавказский природный очаг чумы, Восточно-Кавказский природный очаг чумы, Прикаспийский Северо-Западный очаг чумы, Зауральский природный очаг чумы, Волго-Уральский природный очаг чумы и реликтовые очаги чумы долин рек Ветлуги, Вятки и Камы до Северных Увалов. Объединение в «излом» не носит случайный характер. В пульсации этих очагов прослеживается определенная пространственная и временная последовательность.

Активизация очагов «излома» начинается с горного Курдистана. Затем, в промежуток времени в 2–4 года, в этот процесс вовлекаются Сирийско-Месопотамские очаги чумы, поэтому в восприятии современников чума идет с верховьев Тигра и Евфрата по их долинам и опустошает Месопотамию, Юго-Западную Персию и Малоазиатскую часть Турции. В промежуток времени 10–15 лет от начала активизации очагов горного Курдистана, чума «поднимается» на север, вспыхивая сначала ми Карском плато, затем на территориях, которые сегодня называют Приараксинским участком очаговости чумы, затем, в течение еще двух-трех десятилетий, она «скачками» продвигается далее на север, и, описывая дугу вокруг Каспия со стороны Кавказского хребта, «ударяет» по Астрахани (1662, 1693, 1727, 1806, 1877), после чего поднимается по Волги, иногда до Саратова (1808), реже, в максимум активности «излома», еще дальше (Нижний Новгород, 1363; Казань, 1665; Вятка, 1667).

Современники «черной смерти» зафиксировали активизацию очагов чумы Великого Евразийского чумного «излома» — от Курдо-Иранского, мп Прикаспийского Северо-Западного. В их восприятии это была нругая волна чумной эпидемии» (Гезер Г., 1867), прокатившаяся через Сирию, Армению, Малую Азию и прикаспийские земли (города Орнач, Хшгюрокань, Сарай, Бездеж и «прочие грады во станах их»; «бысть мор силен на бессермены и на татары и на ормены и на обезы»).

На территории России наиболее северным участком «излома», на ко юром в 1346 г. наблюдалась пульсации реликтовых очагов чумы, нидимо, была местность в районе Енотаевки (Астраханская область). По указанию летописца произошла «казнь от Бога» на жителей города 1идеж (Воскр. лет.). Самой южной территорией «излома» с пульсирующими очагами, во времена «черной смерти» была местность между реками Тигр и Евфрат в районе Багдада (1347), охваченная бубонной и оубопно-септической чумой с ужаснувшей современников повальной смертностью населения. В годы последующих пульсаций «излома», территории пульсирующих очагов расширялись и смещались на север и на юг. В 1363 г. границы пульсирующ их очагов «поднялись» до Нижнего Новгорода, «а пришел (мор) от низу, от Бездежа, и опусте земля вся и порасте несом, и бысть пустыни всюду непроходимы» (Никоновская лет.). До середины XVII столетия о чуме на территории «излома» в исторических источниках не упоминается, возможно, это не от невнимательности ленч шсцев. Например, Петр Петерей писал: «Московиты, находящиеся ia Рязанью и в Татарии, вовсе не знают моровой язвы, страдают же от нее лишь близкие к западной границе, а именно: Новгород, Псков, Смоленск и др». (История о Великом княжестве Московском, 1620).

Пульсации очагов «излома» возобновились в средине XVI столетия, в конце так называемого «малого климатического оптимума», и их максимум на территории Европы совпал с наибольшей активностью Реликтового природного очага чумы Русской равнины и большинства других европейских реликтовых очагов (см. очерк VII). Летом 1655 г. моровое поветрие появилось в низовьях Волги и в Астрахани. Затем эпидемия вспыхнула в Казани, где по данным С.М. Шпилевского (1878), в тот год от чумы погибло 48 тыс. человек. В 1657 г. чума свирепствовала и в соседней с Казанской — Вятской области (северная граница «излома»), в самом городе Вятке. Летом 1657 г. чума снова возобновилась в низовьях Волги, в 1692 г. чума повторилась в Астрахани. Южная граница «излома», видимо, проходит по западному и восточному побережьям Персидского залива (на восточном побережье она, по крайней мере, достигает Бушира). Максимум в их активности проявился чудовищными эпидемиями чумы в Багдаде и Басре в 70-х гг. XVIII столетия (до двух млн. погибших). В последующие годы «северные территории» пульсирующих очагов «излома» (Россия), сужались и «смещались» к югу (сегодня это Прикаспийские, Волго-Уральские и Кавказские очаги чумы), «южные» (Месопотамия), наоборот, «подтягивались» на север (Закавказские и Иранские очаги чумы). Количеств жертв чумы в одних тех же природных очагах снижалось от вспышки к вспышке, к средине 50-х гг. XIX у ученых появилось иллюзорное представление о победе над чумой (см. очерки XI, XIV, X V III–X X).

Первые противоэпидемические мероприятия. Н.А. Богоявленский (1960) отметил, что вековой опыт ознакомления с условиями происхождения, течения и последствиями «моровых поветрий», естественно, должен был пробуждать в русском народе сознание необходимости мероприятий по борьбе и предупреждению заразы. Формы этой борьбы и профилактики подвергались постоянным изменениям в зависимости от исторических условий. Вначале они носили характер индивидуальной-самоизоляции в пределах личного жилья, непосещения публичных мест: улиц, площадей, храмов и рынков в силу эмпирически установленной связи между появлением свежих заболеваний и контактом даже со здоровыми людьми в местах их массового скопления. В описании «мора» 1092 г. рассказывается об этом так: «И аще кто вылезаше из храмины [из дома] и абье уязвлен невидимо бывшие от бесов язвою и с тото [от этого] умираху». Вследствие этого логически последовало довольно рациональное решение никому не выходить во время эпидемии из изб: «И не смеяху [людие] вылазити из хоромов». Такое же описание сделано в летописи во время мора 1128 г. в Новгороде. В Изборнике Святослава (1076) есть указания о необходимости изоляции заразных больных.

Первые настоящие врачи на Руси появились в духовной среде и, преимущественно, среди монашествующей братии. Вместе с появлением иноков-врачей, в монастырях с XI столетия стали появляться бесплатные больницы для бедноты. Возрождение светской медицины начинается только в царствование Ивана III. На территории Киево-Печерской лавры еще в XI столетии была построена больница, отгороженная от остальных монастырских построек забором, что придавало ей характер изолятора.

Для борьбы с моровыми поветриями возникло некоторое подобие противоэпидемической организации: общественный запрет захоронения заразных трупов в границах человеческого поселения, установление контроля над погребением тел умерших.

В условиях почти беспрерывных войн, чумных эпидемий, голодных «моров» и эпизоотий на площадях, улицах, в окрестностях городов и пи нолях оставалось много неубранных трупов людей и животных. Тогда считалось, что трупы заражают воздух. Летописец сообщал: «Не возмо-мктс (не возможно людям) ити в поле смрада ради и множества избьених». Так было в первые годы после нашествия монголов. Естественно, По освобождение территории от трупов «ради смердящего духу» и их сжигание составляло одну из основных противоэпидемических забот властей и населения.

При всей наивности описания в летописи 1286 г. причин распроранения чумы отравлением татарами воды это первая попытка объяснить ее появление материальными причинами. Ранее все эпидемии пояснялись, как «казни от Бога» или как «попущение Божие» (Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960).

Кроме рациональных противо-эпидемических мероприятий осуществлялись иррациональные. Надежды возлагались на выполнение предписаний церкви: «молебствовали», кропили «святой водой» больных и бывших с ними в контакте здоровых, призывали к покаянию. В большом ходу среди противоэпидемических мероприятий такого рода были постройки церквей по обету. Иногда церкви строили в один день. Сегодня они известны под названием «обыденных» церквей. В 1390 г. во время мора в Новгороде «поставыша церковь (пятого Афанасия, и паки преста мор» (Лахтин М., 1909).

Лечение моровых болезней на Руси. О врачах и их деятельности по время очередного мора в летописях не упоминается ни слова, хотя в XI столетии на Руси, кроме монастырских, уже были «светские» врачи. Но их задача в те времена и позже, вплоть до XVII столетия, состояла в лечении князей. Во время же эпидемий, видимо, их роль сводилась к нулю. Ф.А. Дербек, основываясь только на сведениях, почерпнутых им в летописях, считает, что народ смотрел на повальные болезни как на нечто фатальное, неизбежное, посланное на него разгневанным Богом, и поэтому, по-видимому, считал излишним или даже неправильным обращаться в таком случае к помощи людей.

Обетный Свято-Симеоновский храм.

Среди всеобщей скорби «Симеоновского мора» (1467) святитель И она. Новгородский, во время молитвы услышал глас: «Иди со кресты со всем священным собором в Неревский конец, в Зверин монастырь к Покрову Пресвятой Богородицы, на скудельню. Там явился образ святого Симеона Богоприимца. В честь его поставь там единем днем храм, и тогда мор престанет». Рано утром в день Покрова от Софийского собора через весь Великий Новгород пошел крестный ход в Зверин монастырь. Здесь святитель со слезами помолился пред явленной иконой. Начали петь молебен, во время которого народ рубил бревна и на плечах носил к скудель-не. В тот же день Иона освятил новопоставленную церковь и совершил в ней литургию. Мор прекратился. Вскоре на месте деревянной «обыденной» — однодневной церкви, новгородцы воздвигли обетный каменный храм во имя Св. Симеона Богоприимца, — «мирской соборный» — построенный на собранные миром средства. Сегодня этот храм используется под музей. Судьба иконы после революции неизвестна.

Н.А. Богоявленский (1960), изучив предметы обихода русских людей XI–XIV веков, пришел к выводу, что они не были пассивны в ожидании смерти во время мора, правда, используемые ими средства не принадлежали к, категории вещественных и рациональных средств врачевания. Русский человек XI–XIV веков широко использовал для своей «защиты» от моровых поветрий специальные амулеты — «змеевики», называвшиеся также «ноузами» и «гривнами». В большинстве случаев они были литейными изделиями, делавшимися по восковой модели, и изготовлялись по преимуществу в виде круглых нагрудных медальонов, иногда очень массивных, с ушками для ношения на шее. Известны «змеевики» в виде монет без ушек. Они представляли христианизированную форму античных языческих «профилаксий», или по-русски «оберегов» от болезней.

Наиболее древние «змеевики» на Руси были византийского происхождения с греческими надписями, но уже в XI веке стало налаживаться их русское производство. На поверхности этих предметов часто помещались изображения медузы или двенадцатиголовых змей. От этого и произошло само название. 12 змей олицетворяли двенадцать сестер-лихорадок; такие амулеты употреблялись как «обереги» от малярии, и, видимо, других болезней, сопровождавшихся лихорадками. Рядом с церковными текстами и заклинательными формулами на «змеевиках» отливались владельческие надписи. Одним из частых начертаний на русских «змеевиках» было слово «дъна». В качестве образчика амулетов, приобретавшихся для больных тифом, можно привести так называемый «богумильский змеевик» с надписью: «Гиисусу крест… дажь и нама рабам своима гьоргиево хрьстине сон животьне и мирнее и угаси силу огньную». По мнению историков Д.И. Прозоровского и архимандрита Леонида, «сила огньная» здесь конкретно означала болезнь «огневицу». Неоднократно уже упоминалось, что названием «огневица», «огневая», «недуг, или немочь огненная» в древности именовались иообще длительные и тяжело протекавшие лихорадочные состояния типа тифов, в особенности сыпного тифа. Амулет не имел ушек, следовательно, был предназначен не для ношения на шее, а для хранения в доме, где-либо вблизи лежачего больного: на одре, столе, божнице, тем более что больные тифом пребывали на постельном режиме неделями, а в условиях осложнения — и месяцами. «Змеевики» против огне-иицы изготовлялись мастерами по специальному поручению заказчиков уже в дни болезни, обычно в самый «напор» ее. В данном амулете как раз изложено обращение к Иисусу Христу о даровании обоим больным сна и избавления их от жара огненного. Следовательно, амулет был изготовлен тогда, когда болезнь уже получила яркое развитие (Богоявленский Н.А., 1960).

«Змеевики» от чумы были менее распространенными. Изготовлению такого амулета мешала сложность отливки с именной надписью за два-гри дня, в пределах которых обычно и протекала эта болезнь у больного. Однако сохранился до нашего времени и такой «противочумный» амулет, сделанный из меди в XIV–XV веках с именами Андрея и Евдокии.

ОЧЕРК V

«Черная смерть» — второе пришествие чумы в Европу (1346–1351)

Сокрушительная пандемия чумы 1346–1353 гг., названная современниками «черной смертью», до сих пор не нашла удовлетворительного объяснения. Попытки понять причины катастрофы обычно сводятся либо к поиску доказательств того, что «это была не чума» (Lederberg J., 1997), и охотно принимаются учеными, озабоченными проблемой появления новых инфекций. Либо из контекста исторических событий извлекаются те исторические источники, которые можно интерпретировать как свидетельство применения биологического оружия (БО) татарским ханом Джаныбеком (Kortepeter М. et al., 2001; Wheelis М., 2002 и др). Разумеется, в аспекте биотеррористической настороженности последних лет, и эта версия кажется весьма привлекательной. Мы же попытаемся приблизиться к пониманию «черной смерти» как сложного природного процесса, способного повторяться в виде пандемической катастрофы. Но, прежде чем приступить к анализу исторических источников, необходимо разобраться в том, что же подразумевали их авторы под «чумой», «эпидемией», «заразной лихорадкой» и другими эпидемиологическими терминами, без которых нельзя релевантно отразить смысл не только древних, но и сравнительно поздних, относящихся к концу XIX столетия документов.

Эпидемические представления до «черной смерти». У греков и римлян древнейших времен эпидемические болезни считались карой, ниспосы лаемой разгневанными богами, и их поэтические описания имеют такой неопределенный характер (Гомер и др.), что по ним нельзя себе составить даже приблизительного понятия о нозологической форме болезни.

Термины «pestis» и «pestilentia» употреблялись римлянами в том же широком смысле, как и слово «лоймос» у греков, и поэтому заключали в себе понятие о повальной болезни и вообще о всякой заразной эпидемической лихорадке. Юлий Цезарь применял слово «pestilentia» для обозначения болезни, порождаемой голодом и различного рода лишениями. В этом же смысле встречаются эти термины и у Тита Ливия в его «Истории Рима от основания города»: «fames, pestilentiaque — foeda homini, foeda pecori», — обычные его выражения для обозначения существовавшего в том или другом году голода и связанного с ним поветрия (эпидемии). Каждый третий или четвертый год отмечается у Ливия, как tempusgrave или annus pestilens. Смертность приписывалась гневу богов за провинности народа и несоблюдение обрядов; а также неблагоприятным временам, зловредным испарениям, принесенным ветрами из нездоровых местностей, яду, волшебным чарам и т. п. (Губерт В.О., 1896).

В представлении греческих, а затем и римских врачей существовал целый класс болезней, называемых горячками. При их описании обратили, по преимуществу, внимание на общие явления, особенно на характер горячек (см. «Эпидемии» Гиппократа). На местные же про-ииления, например, на накожные сыпи или опухоли (бубоны), врачи m m времени обращали гораздо меньшее внимание, однако они выде-Iи ли болезни, сопровождавшиеся повальной смертностью.

Гиппократ (460–377 до н. э.) считал лихорадку «общей болезнью», так как она сопутствует всем другим болезням. Под самой лихорадкой тогда понимали не повышенную температуру тела (ее научились измерять юлько во второй половине XIX столетия), а чувство жара у больного, которому предшествовал период озноба. Гиппократ выделял две причины лихорадок: общую или заразу, и плохую диету. Общая лихорадка возникала из-за вдыхания воздуха (пневмы), содержащего болезнетворные миазмы, враждебные природе людей («О ветрах»).

Такие понятия, как эпидемия, эпидемическое происхождение и распространение болезни, понимались древними авторами как клинически сходные заболевания людей на определенной территории, вызванные воздухом, содержащим миазмы, принесенные с зараженных мест, либо испарениями, поднимающимися из-под земли. Когда болезнь действует эпидемически, тогда не образ жизни необходимо считать ее причиной, воздух, поступающий с местностей, в которых угнездилась болезнь. А так как много людей одновременно дышат одним и тем же воздухом, то они и поражаются одинаковой болезнью (отсюда и термин «поветрие»), В этом случае Гиппократ рекомендовал не менять образ жизни, меньше втягивать в себя воздух и уехать из местности, на которой существует болезнь. Пораженные же такими эпидемиями люди заразными (т. е. способными передать болезнь другим), не считались («О природе человека»).

В последующем учение о «пневме» развивали врачи александрийской школы — Герофил (ок. 300 лет до н. э.) и Эрасистрат (IV–III вв. до н. э.), полагавшие, что артерии наполнены вместе с воздухом еще тончайшей «пневмой». В Риме в середине первого столетия н. э. ак тивно развивалась пневматическая школа Атеная, учившая, что все процессы в организме зависят от свойств и распределения «жизненного воздуха» — пневмы.

Через 600 лет после Гиппократа, римлянин Гален (130–201) разработал свое учение о «пневме» — тончайшем и легчайшем веществе, своеобразной переходной ступени от духовного к материальному. Это вещество, проникающее в организм при дыхании, дифференцируется в нем на три различных субстрата; «жизненную пневму» с локализацией в сердце; «психическую пневму», находящуюся в мозге; и «физическую пневму», локализующуюся в печени. Под «эпидемическими» или «лоймосородными» болезнями им понималось появление в одно и то же время многих одинаковых случаев болезни и смерти.

С одичанием нравов и общим упадком наук и искусств, в Европе после краха Западной Римской империи прекратилась и дохристианская традиция освещения явлений внешнего мира. Труды ученых заменили сочинения духовных писателей начавшейся христианской эпохи. Их творчество было обращено исключительно на познание и распространение новых истин, открывшихся в трудах Святых Апостолов и их последователей. Медицинские знания в этот период сохраняются и приумножаются арабскими врачами, получившими доступ к огромным библиотекам, созданным Птолемеями в городах Малой Азии и северного побережья Африки.

Книги античных авторов заботливо переводятся на восточные языки компилируются арабскими и персидскими учеными. Естественно, что представления о «заразности» и «эпидемиях» остаются теми же, что и тысячелетие назад. Сокрушительная первая пандемия чумы (чума Юстиниана, 531–589), также объяснялась на основе учения «пневматиков».

В найденном нами описании этих событий, сделанном византийским историком Прокопием (Procopies, De bello persico), есть следующее указание: «Испарения этих гниющих тел производили вонь, распространившуюся в городе и приготовившую, особенно при соответственном направлении ветра, еще более потерь».

Эти представления древних врачей об эпидемическом процессе оказались очень устойчивыми. Через почти полтора тысячелетия после Гиппократа и спустя четыре столетия после Юстиниановой чумы Авиценна (980—1037), благодаря своим глубоким знаниям носивший тогда название «князя врачей — Шейх-Эль-Рейс», придерживался все той же точки зрения на эпидемический процесс. Он считал, что «с воздухом иногда происходит то же самое, что происходит с водой: его качества изменяются в отношении теплоты и холодности и естество его тоже изменяется, и он застаивается и загнивает, как застаивается, становится зловонной и гниет вода». Здесь поясним, что он подразумевал под гниением. Врачи того времени придерживались точки зрения Аристотеля, что гниение есть уничтожение внутреннего тепла, присущего влажному телу, под действием внешнего тепла окружающих его тел. Вместе с присущим телу (внутренним) теплом исчезает и его влага.

Так же, как вода не гниет в чистом состоянии, а гниет вследствие примеси дурных, землистых тел, которые смешиваются с нею и создают во всем ее составе дурное качество, то, — утверждал Авиценна, — воздух тоже загнивает не в чистом состоянии, а вследствие примеси дурных паров, которые с ним смешиваются и создают во всем его составе дурное качество. Нередко причиной этого бывает ветер, приносящий в здоровые местности дурной дым из отдаленных областей, где имеются стоячие болота или лежат разлагающиеся тела людей, погибших в сражениях или от убийственного мора, не закопанные и не сожженные, а порою, причина находится близко от данного места или существуют в нем самом. Иногда же гнилостности возникают под землей по причинам, частности которых для нас незаметны, и переходят на воду и воздух» («Канон врачебной науки». Книга IV).

Первой отдаленной причиной моровых лихорадок, по мнению Авиценны, являются небесные фигуры, а ближайшей причиной — обстоятельства земные. Когда действующие небесные силы и силы, терпящие воздействие, вызывают значительное увлажнение воздуха, то они поднимают в воздух и рассеивают в нем пары и дым и гноят их слабой теплотой. Приобретя такое качество, воздух доставляется к сердцу и портит природу пневмы, которая в нем находится. Жидкость, содержащаяся и сердце, загнивает и создается теплота, выходящая за пределы естественной, которая расходится в теле по своему пути и возникает моровая лихорадка, охватывающая множество людей, тоже имеющих в себе свойство предрасположения к такой лихорадке. А если налицо лишь воздействующая сила и терпящий воздействие человек не подготовлен к его восприятию, то воздействие и восприятие не осуществляются.

Кроме этих обобщений из представлений Гиппократа и Галена об эпидемическом процессе, Авиценна приводит весьма любопытное собственное наблюдение: «Что же касается признаков, которые как бы сопутствуют причине, то перед мором ты, например, видишь, что стало много лягушек, и видишь, что умножились насекомые, рождающиеся из гнили. Одно из указаний на мор — когда ты видишь, что мыши и зверьки, живущие в глубине земли, выбегают на поверхность земли, ошеломленные» («Канон врачебной науки». Книга IV, часть первая, § 51).

К XIV столетию основные эпидемиологические сочинения античных авторов уже возвратились к европейцам как современные переводы с арабского на латинский язык. Сами же европейцы с начала XI столетия развивают учение о влиянии божьего гнева и созвездий на происхождение великих эпидемий. На основе этих одинаково неправильных и взаимоисключающих представлений об эпидемическом процессе, и осмыслялись причины «черной смерти» ее современниками, которые затем некритично воспринимаются на веру некоторыми современными учеными.

Чума между пандемиями. Со времен первой пандемии чумы прошло более шестисот лет, и ее ужасы уже были прочно забыты европейцами. За этот период локальные эпидемии чумы (или болезней, которые тогда принимали за «чуму») периодически возникали среди населения различных стран Европы и Азии, о чем сохранились упоминания в летописях и других исторических памятниках. Однако чума не получала пандемического распространения. В VII веке в Европе неблагополучных по чуме было 26 лет. Эпидемии возникали на территориях, занимаемых сегодня Францией, Германией, Италией и на Балканах. Особенно частыми они были в Англии. Но уже с VIII века по XIII век включительно чума в Англии не проявлялась.

Во второй половине VII века эпидемии чумы имели место в Малой Азии, Аравии, Месопотамии и Египте. В VIII веке чума как бы покинула Европу, и ее эпидемии дважды возникали лишь в Константинополе (716–717, 746) и один раз на Сицилии (746 г.).

В IX веке небольшие эпидемии чумы зафиксированы только во Франции (803) и в Германии (882–883). В течение этих трех столетий эпидемии периодически обнаруживались в Месопотамии и Закавказье (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993). В XI веке сведения о чуме регистрируются преимущественно на западе. Видимо, они не очень надежны, так как к чуме тогда относили любую «моровую болезнь». По данным, собранным М.П. Козловым и Г.Ф. Султановым, в одной и той же стране чума проявлялась с перерывами в 20–40 лет. В XI в. примерно с такой же частотой эпидемии чумы возникали и в странах Ближнего Востока. Число лет с проявлениями эпидемий чумы зарегистрировано: в Иране — 4, Сирии — 3, Закавказье — 2. Дважды чума проявлялась в Египте — в середине и в конце столетия, и лишь один год оказался неблагополучен по чуме в Индии и на Руси.

В XII веке локальные эпидемии, считавшиеся «чумой», также с большими перерывами возникали на территориях современных Франции — 3 раза, Италии — 2, Германии — 3, Чехии — 3, Австрии — 1, Аравии — 3, Ирака (Месопотамия) — 1.

Таким образом, IX–XII века характеризуются тем, что природные очаги чумы практически повсеместно не проявляли активность. Появление чумы в государствах Европы и Ближнего Востока было весьма редким явлением, ее эпидемии не были опустошительными и не воспринимались как эпидемии «черной смерти».

Начиная со второй половины XIII века, начали «тлеть» Балканский, Саудовско-Йеменский, Сирийско-Месопотамский Курдо-Иранский очаги чумы — эпидемические проявления заболевания, клинически сходного с чумой, стали все чаще обнаруживаться на Балканском полуострове, в Восточной Европе, а также в странах Передней Азии, Аравии, в Египте и Северной Африке. Аналогичные явления в эти годы наблюдались и на территории России (см. очерк IV). Чума незаметно для современников «подкрадывалась» к Европе с востока и юга.

Возможное происхождение чумы в Европе в 1346 г. Пытаясь найти ответ на этот вопрос, историки-контагионисты рассматривают пути, по которым перемещались в те годы товары и люди. Из Азии в Европу с древнейших времен вело три пути: 1) северный путь шел через земли татаp, Крым, Черное море и Константинополь; 2) товары из Индии шли через Герат, к берегам Каспийского моря, в Армению и Малую Азию и опять Константинополь; 3) третий путь шел от берегов Евфрата, по Аравии и Египту в Северную Африку. Г. Гезер (1867), основываясь па учении о «контагии», считал, что чума в Европу из Азии пришла всеми тремя путями. Эта версия формально-логически подкреплялась упоминаниями в русских летописях об эпидемии чумы, возникшей в 1346 г. в устье Дона, по Поволжью и на побережье Черного и Азовского морей, а также на Кавказе. До сегодняшнего дня версия «заносной чумы» кочует из книги в книгу (Вогралик Г.Ф., 1935; Васильев К.Г. Сегал А.И., 1960); и даже у считающего чуму природно-очаговым сап-ронозом И.В. Домарадского (1998). Между тем, кроме факта вероятного заноса чумы из Крыма в сентябре 1348 г. в порты на побережья Апеннинского полуострова, других достоверных сведений о ее заносе в Европу во время второй пандемии историки не знают.

В описании де Мюсси есть деталь, важная для понимания причин появления чумы в Европе. В Крыму «черная смерть» проявлялась бубонной формой чумы. По его словам, болезнь начиналась сильными колющими болями, за которыми сначала следовал сильный озноб, а потом появлялись очень твердые бубоны под мышками и в паху. Лишь после того развивалась чрезвычайно гнилостная гангрена со значительным отторжением тканей. У других больных показывалась кровавая мокрота.

У иных несчастных, по соседству с пораженными внутренними органами, на спине и груди появлялись «опухоли» (видимо, речь идет о карбункулах). Это описание свидетельствует о том, что пандемия чумы начиналась в европейских городах не как первично-легочная, а как бубонная, т. е. инфицирование людей происходило в результате укуса чумных блох. У отдельных заболевших болезнь принимала септический характер или проявлялась во вторично-легочной форме.

Но бубонная чума не выходит за пределы своих природных очагов, и она не смогла бы принять так быстро всеевропейский характер, если бы не осуществлялся «приток» возбудителя чумы из популяций диких грызунов в популяции синантропных — т. е. крыс из «очнувшихся» европейских природных очагов чумы. Более вероятно, что завозные вспышки бубонной чумы ограничились бы единичными случаями в карантинах портовых городов, как это имело место во время предполагаемой третьей пандемии чумы в конце XIX и в начале XX столетия.

Физические явления, предшествовавшие «черной смерти». Свидетельств о катастрофических явлениях в природе накануне «черной смерти» настолько много, что необходимо хотя бы кратко рассказать о тех из них, которые не имеют мистического подтекста.

Климат. Второй пандемии чумы, несомненно, предшествовали какие-то глобальные климатические катаклизмы. По данным Борисенкова и Пасецкого (1988), с началом «малого ледникового периода», климат стал холоднее, неустойчивее, сократился вегетационный период растений. В целом для Европы 1271–1291 гг. и 1300–1309 гг. были необычайно сухими, а 1312–1322 гг., — чрезмерно влажными. Период 1270–1350 гг. характеризуется увеличением внутрисезонной изменчивости климата. К началу XV столетия в Гренландии уже не существовало большинства поселений викингов. К концу столетия льды полностью загородили путь в Гренландию, и она стала «неизвестной землей», о существовании которой узнавали только из старинных рассказов.

Китай. Период геологических и климатических катастроф начался с 1333 г. В этом году вокруг главного города Срединной империи, Кинг-чиа, вследствие сильной жары и засухи начался голод, затем пошли проливные дожди, приведшие к катастрофическому наводнению, погибли 400 тыс. человек. В том же году — сильное землетрясение с обрушением гор и образованием трещин в земле. В следующем году — наводнения в районе Кантона и сильные землетрясения в разных районах Китая. Засухи, наводнения, землетрясения и голод в Китае, сопровождавшиеся массовой гибелью населения (в том числе и от каких-то инфекционных болезней), продолжались до 1347 г., после этого времени «несколько утихло бушевание элементов».

Индия. Сильные землетрясения в Гималаях, активизация вулканической активности. Массовые эпидемии с ужасающей смертностью.

Русь. С началом XIV столетия засушливые годы становятся бедствием, а в 1308 г. повсеместно наблюдалось нашествие грызунов, сопровождающееся мором и голодом.

Европа. Извержение Этны в 1333 г., последнее в Х1У. столетии. Погода на юге Европы в течение нескольких лет перед «черной смертью», отличалась теплом и сыростью. Уже по этой причине появление чумы среди европейцев нельзя связать с расширением степных зон, и, соответственно, увеличением численности полевых грызунов. В 1342 г. — обилие снега зимой и сильные дожди летом — поля Франции опустошены сильным наводнением, в Германии затоплено много городов.

В 1343 г. отмечены постоянные дожди и наводнения. С 1345 г. по всей Европе период «особенной сырости», продолжавшийся еще несколько лет, постоянные неурожаи, нашествия саранчи до Гольштинии. Эпизоотии среди домашних животных. Сильное землетрясение 25 января 1348 г., имевшее всеевропейский характер, повторилось 2 февраля. Толчки ощущались даже в Скандинавии. Особенно пострадали Ломбардия, Каринтия, Истрия, Швабия, Бавария, Моравия, Рим, Парм. С меньшей силой землетрясения повторились в 1349 г. в Польше, Ангин и Северной Европе (подземные толчки на европейском континенте прекратились не ранее 1360 г.). Очень холодная зима 1347–1348 гг., много людей погибло от холода. Отмечена необычайная кровожадность ииких зверей, вызванная голодом; волки врывались в дома и выхватыва-пи из рук матерей грудных младенцев. Неурожай в Голштинии в 1350 г. вследствие засухи. Наводнение со штормом 1 января 1354 г., опустошившее берега Северного моря.

Биологические явления, предшествовавшие «черной смерти». Второй пандемии чумы предшествуют те же события, что и Юстиниановой чуме. 11ачиная с XI столетия, в Европе активизируется проказа. Она достигла своего максимума примерно через 200 лет после начала Крестовых походов — в XIII столетии, т. е., перед началом «черной смерти». Эпидемическая ситуация с этой, сегодня считаемой малозаразной болезнью, стала столь катастрофична, что в целях общественной профилактики церковь устраивала убежища для прокаженных — lazaretti (по имени монашеского ордена лазаристов). Количество этих убежищ быстро возрастало. К моменту смерти Людовика VIII (1229) во Франции, занимавшей тогда территорию, вдвое меньшую, чем теперь, насчитывалось уже 2000 лепрозориев, которым этот король на смертном одре завещал 10 тыс. ливров.

Летописные источники первых веков второго тысячелетия содержат очень мало упоминаний об оспенных эпидемиях. Особенно странно это выглядит на фоне начавшихся Крестовых походов, которые, казалось бы, должны были способствовать их распространению. Но в конце XII столетия оспа в Европе тоже как бы «очнулась». По неизвестным причинам после почти двухсотлетней «спячки» контагиозность и вирулентность возбудителя оспы начали расти, что нашло отражение в летописях. В средине XIV столетия, в канун «черной смерти», оспенные эпидемии в Европе достигли особенного размаха в Ломбардии, Голландии, Франции и Германии.

В 1436 г. знаменитый врач Конкорегио (J.M. Concoregio, 1405–1448), выживший в период масштабных чумных и оспенных эпидемий, заметил, что эпидемия оспы нередко оказывается предвестницей эпидемии чумы и что чума в таких случаях оказывается более опасной. Среди врачей этого столетия бытовало твердое убеждение, что variola (оспа) и morbilli (корь) могут встречаться одиночными случаями в любое время, но когда эти болезни распространяются сильно, то в этом случае они являются предвестниками большой эпидемии чумы (Губерт В., 1896).

Распространение пандемии «черной смерти». В обобщенном виде хроника распространения черной смерти показана в табл. 5.1.

Таблица 5.1

Хронология распространения «черной смерти» в Европе в 1346–1350 гг.[2]

Год | Месяц | Страна или местность

1346 | — | Сицилия, некоторые местности в Италии (?), Константинополь

1347 | Весна, первая половина года | Константинополь, Кипр, Греция, Мальта, Сардиния, Корсика, некоторые прибрежные

— " — | Начало ноября | города Италии Марсель

1348 | Начало года | Испания (Альмерия), Южная Франция (Авиньон)

— " — | Март | Нарбонна, Модена

— " — | Весна | Флоренция — Лангедок, Гасконь, Франш-Коле

— " — | Май | Валенсия (Испания)

— " — | Июнь | Паченца, Падуя, Валенсия (наибольшее развитие эпидемии), Барселона — Перуджия

— " — | Август | — " —

— " — | Сентябрь | Рим, Южная Англия, Шлейзвиг — Гольштейн

— " — | Ноябрь | Сарагоса (наибольшее развитие эпидемии)

— " — | Декабрь | Лондон — Норвегия (Берген) Далмация — Ютландия

1349 | Январь | Каринтия

— " — | Весна | Вена, Франкфурт-на-Майне

— " — | Конец мая | Прекращение эпидемии в Англии

— " — | Август | Любек, Шлезвиг, Торн

1350 | Лето | Польша

При описании этой эпидемической катастрофы со средины XIX столетия стало традицией использовать различные истолкования версии юриста из итальянского города Пьяченцы, Габриэля де Мюссе. Ее суть заключается в разносе по Европе чумы из крымского города Каффы (Феодосия), возникшей там в результате злонамеренных действий татар (Hecker J., 1842; Гезер Г., 1867; Вогралик Г.Ф., 1935; Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960; Ефременко В.И. с соав. 2000; Kortepeter М. et al., 2001; Wheelis М., 2002; Онищенко Г.Г., 2003 и др.). Так как мы с этой версией не согласны, то рассмотрим ее отдельно.

Попробуем хотя бы приблизительно установить границы природных очагов чумы, с пульсации которых началась пандемия «черной смерти». Для европейцев чума началась в 1346 г. на побережье Черного моря и в устье Дуная. Византийский историк Никифор (Nicephorus «Hist. Byzantininas», XVI) так изложил эти события: «Около этого времени овладела людьми тяжкая чумоподобная болезнь, которая, двигаясь от Скифии и Меотии и от устьев Дуная, господствовала еще в первую весну. Она оставалась весь этот год (1347), проходя только в точности по берегам, и опустошала как города, так и села, и наши, и все, которые последовательно простираются до Гада и Столбов Геркулесовых. В следующем году она отправилась и к островам Эгейского моря; потом поразила Родос, также Кипр и жителей остальных островов. Византийский император Кантакузен (Joann Cantakuzenis istoriar») также указывал на то, что чума началась весной 1347 г. в стране гиперборейских скифов» (Таврический полуостров) и распространилась на Понт, Фракию, Македонию, Грецию, Италию, острова Средиземного моря, Египет, Ливию, Иудею, Сирию. Де Мюсси свищ-юл ьствовал о чуме в Каффе (Феодосия) и вокруг нее.

Как это ни покажется странным, но более всего оказался осведомленным русский летописец. В записи, датированной 1346 г., он свидетельствует: «Того же лета казнь была от Бога на люди под восточною страной на город Орнач (при устье Дона — Карамзин) и на Хавторо-кинь, и на Сарай и на Бездеж (город на рукаве Волге, ниже Енотаевки) и на прочие грады во странах их; бысть мор силен на Бессермены (хивинцы) и на Татары и на Ормены (армяне) и на Обезы (абазинцы) и на Жиды и на Фрязы (генуэзцы и венецианцы в колониях при Черном и Азовском морях) и на Черкасы и на всех тамо живущих» (Воскр. лет., 210; цит. по Рихтеру А., 1814).

Следовательно, в 1346–1347 гг. на территории, включающей ни-юнья Волги, Северный Прикаспий, Северный Кавказ, Закавказье, Крым, Восточные отроги Карпат, Причерноморье, Ближний и Средний Восток, Малую Азию, Балканы, Сицилию, Родос, Кипр, Мальту, (ардинию, Корсику, Северную Африку, юг Пиренейского полуострова, устье Роны, началась синхронная пульсация природных очагов чумы. Огромные количества Y. pestis посредством инфицированных жтопаразитов вбрасывались из ее природного резервуара в человеческие популяции. Произошла столь массовая гибель людей, что умерший от чумы человек «вызывал столько же участия, сколько издохшая коза» (Боккаччо).

Летописцы зафиксировали активизацию природных очагов чумы на исем протяжении Великого Евразийского чумного «излома» — от Курдо-Иранского, до Прикаспийского Северо-Западного. В их восприятии это была «другая волна чумной эпидемии» (Гезер Г., 1867).

С ноября 1347 г. «черная смерть» появилась в Марселе, к январю 1348 г. волна эпидемии докатилась до Авиньона, и затем чума стремительно распространилась по всей Франции. Папа, приказав, анатомировать трупы, чтобы найти причину болезни, бежал в свое имение рядом с Валенсией, где закрылся в одиночестве в комнате, постоянно жег огонь, чтобы выкурить инфекцию, и никого к себе не допускал. В Авиньоне смертность была так велика, что не было никакой возможности хоронить покойников. Тогда папа Климент VI освятил реку и тор жественно благословил бросать в нее тела умерших от чумы людей.

К началу 1348 г. «черная смерть» распространилась по всей Испании. К концу января чума свирепствовала во всех крупных портах южной Европы, включая Венецию, Геную, Марсель и Барселону. В Средиземном море находили корабли, полные трупов, дрейфовавшие по воле ветров и течений. Один за другим, несмотря на яростные попытки изолировать себя от внешнего мира, итальянские города «падали» перед эпидемией. Люди рассказывали ужасные истории сверхъестественного происхождения о том, как «на востоке, рядом с Большой Индией, огонь и вонючий дым спалили все города» или как «между Китаем и Персией пошел сильный дождь из огня, падавший хлопьями, подобно снегу, и сжигавший горы и долины со всеми жителями», и сопровождаемый зловещим черным облаком, которое «кто бы ни увидел, тот умирал в течение половины дня». Оттуда, принесенная «нечистым порывом ветра с юга», инфекция наводнила Европу.

Весной, превратив Венецию и Геную в мертвые города, чума достигла Флоренции. В предисловии к своему «Декамерону» Боккаччо оставил собственноручное описание ее ужасов.

Чума «перешагнула» через Альпы, в Баварию. В Испании она настигла королеву Арагона и короля Кастилии. Первую половину 1348 г. «черная смерть» подбиралась к Англии. Весной она объявилась в Гаскони, где погубила младшую дочь короля — принцессу Жанну, которая направлялась в И спанию для сочетания браком с наследником кастильского трона.

Вскоре после этого чума вспыхнула в Париже, где умерло огромное количество человек, включая королев Франции и Наварры. В июле эпидемия охватила северное побережье Франции. В Нормандии, по свидетельству современника, «было такое критическое положение, что нельзя было никого найти, чтобы тащить трупы в могилы. Люди говорили, что наступил конец света». В этом же месяце английское правительство усилило наблюдение за портами. Архиепископ Йоркский Зуш написал своему заместителю, приказывая в каждом приходе дважды в неделю провести процессии и литании, «чтобы остановить эпидемию и инфекцию». Ибо только молитвой, провозгласил он, можно отвести бич Господень. Но хотя епископ Батский и Уэльский, тоже напуганный, приказал также проводить Крестные ходы и сборища во всех церквах, чтобы «защитить людей от эпидемии, которая пришла с Востока в соседние королевства», жизнь в Англии тем летом, казалось, текла в обычном русле. В дни, когда новости передавались из уст в уста, из деревни в деревню, вдоль дорог монахами и коробейниками, народ изолированного северного острова, вероятно, меньше слышал о предполагаемом конце света, чем европейцы по ту сторону пролива. Поглощенные своими внутренними делами, они более были обеспокоены погодой, уничтожением посевов и ящуром, который разразился мор на скота и овец. Даже король, который должен был быть осведомлен об опасности, казался полностью увлеченным своими великолепными строительными проектами по размещению коллегии нового Ордена Подвязки. 6 августа он выпустил приказ о превращении часовни Св. Эдуарда Исповедника, находившейся в Виндзоре, в часовню «со-"Иичствующего великолепия» и для обеспечения места для проживании дополнительных каноников и 24 «беспомощных и бедствующих рыцарей», которых он и его компаньоны должны были представить ко in пилению в Орден. И менно в этот день, несмотря на все предогорожности портовых властей, чума пересекла пролив.

«Черная смерть» пришла в Англию в «обход портортов», разразившись в маленьком прибрежном дорсертширском городке Мельком Регис (Уэймут), «почти полностью лишив его жителей». Только через несколько недель чума появилась в Бристоле, в Лондоне эпидемия вспыхнула в ноябре.

Чума «обращалась» с Англией точно так же, как и с Западной Европой. В Винчестере, включавшем в себя графства Гемпшир и Суррей, которые каким-то чудом избежали эпидемии почти до Рождества, епископ Эдингтон приказал собранию каноников читать семь покаянных и пятнадцать обычных псалмов дважды в неделю. По пятницам было решено проводить крестный ход духовенства и людей по улицам и рыночным местам босоногими и с непокрытыми головами, «пока с (шагочестивыми сердцами они повторяют свои молитвы и, отложив бесполезные разговоры, произносят так часто, как только можно «Отче ниш» и «Тебя Дева славим». Новости, исключительно печальные, пропои ласил Эдингтон, достигли его; жестокая чума, которая превратила города Европы в «логова диких животных», «начала поражать берега английского королевства». Города, замки и деревни «были лишены своего населения эпидемией, более жестокой, чем двуручный меч, и стали жилищами ужаса… Мы поражены самым горестным страхом, который мпрещает Господь, как бы начавшаяся эпидемия не опустошила наш диоцез» (Брайант А., 2001).

В Бристоле «живые едва могли похоронить мертвых», и «жители Глостера не позволяли жителям Бристоля войти в город». В течение гой осени чума поражала одно южное графство за другим. Дорсет и прилегающие графства почти вымерли; Пул был настолько пустынен, что смог возродиться только через столетие. Духовенство и миряне Девоншира и Корнуолла «ложились, подобно колосьям под серпом жнеца». В некоторых деревнях, таких как Бишопстон в Уилтшире, едва ли одна душа выжила, а когда жизнь возродилась после чумы, это место так и осталось пустынным.

Шотландия держалась до конца года. Сначала шотландцы приписы вали несчастья соседей их слабости, грозя «грязной смертью Англии» и поздравляя друг друга со своим своеобразным иммунитетом. Но когда они собрались в Селкиркском лесу, чтобы разорить пограничные английские земли, «их радость превратилась в плач, когда карающий меч Господень… обрушился на них яростно и неожиданно, поражая их не менее чем англичан гнойниками и прыщами». В следующем году наступила очередь Уэльских гор и долин, и «наконец, как будто плывя дальше, чума достигла Ирландии, поразив огромное количество англичан, проживавших там». Она едва затронула самих ирландцев, которые проживали в горах и горных территориях, но и их она безжалостно и неожиданно «уничтожила повсюду самым жестоким образом» в 1357 г.

Осенью 1348 г. чума появилась в Норвегии, Шлезвиг-Голштинии, Ютландии и Далмации. В 1349 г. чума захватила Германию, а в следующем году — Польшу.

«Черная смерть» в России. На территории средневековой Руси она появилась в 1352 г. В восприятии современников, а потом и историков, чума «проникла» в Россию «не с востока, как можно было бы ожидать, а с запада — через Псков». Это заключение историки делают вопреки тому, что эпидемия в городе вспыхнула только на следующий год после того, как она закончилась в Германии и Польше.

Летом 1352 г. «черная смерть» охватила Псков. Эпидемия сразу приняла огромные размеры. Смерть не разбирала ни возрастов, ни полов, ни сословий. Количество умерших было так велико, что их не успевали хоронить, хотя в один гроб клали по 3–5 трупов. Богатые раздавали свое имущество, даже детей, и спасались в монастырях. Взявшие вещи из зараженных домов сами заболевали и умирали. Смерть была «наградой» тем, кто ухаживал за больными или помогал хоронить мертвых. Обезумевшие от ужаса псковитяне послали послов в Новгород к епископу Василию с просьбой приехать к ним и умолить разгневанного ими Бога. Епископ явился, обошел город с крестным ходом и затем направился домой, но по дороге умер от чумы. Новгородцы устроили своему владыке пышные похороны, выставили тело его в соборе Софии, куда явились толпы народа прощаться с умершим. Через короткое время в Новгороде вспыхнул такая же ужасная эпидемия чумы, как и в Пскове, возникшая, как тогда считали, от соприкосновения массы людей с трупом епископа. В течение 15 лет чума распространилась на Ладогу, Суздаль, Смоленск, Чернигов, Киев и по всей Центральной Руси (1363–1365), не пощадив и Московского княжества где «быстрой смертью» умерли митрополит Феогност, Великий князь Симеон Гордый с детьми и тысячи жителей.

Вот еще любопытная подробность «движения» чумы по Руси. Из летописей известно, что в низовьях Волги она появилась в 1346 г., но, опустошая Орду, чума упорно не «заносилась» еще почти 5 лет на территории русских княжеств.

Характер эпидемий. В восприятии современников (Ковино), появлеиию «черной смерти» предшествовало какое-то отравление, вызванное теллурическими факторами, например парами, поднимавшимися из расщелин земли. Внешне это проявлялось следующим образом. Перед эпидемией в каком-нибудь городе, обычно наблюдали людей, у которых отмечали бледность лица и болезненные ощущения в паховой области, этот факт и интерпретировали как «отравление парами». Если следовать современным представлениям о распространении чумы, то появление малоболезненных бубонов означает то, что задолго до появления чумы в клинически выраженной форме, она проникала в отдельные группы населения с маловирулентными штаммами Y. pestis. В начале эпидемии появлялось большое количество людей с так называемой амбулаторной чумой (pestis ambulans), но так как их за больных тогда не считали, то и начало самой эпидемии не замечали. Поэтому «черная смерть» в населенном пункте обычно начиналась вспышкой смертельных случаев болезни, точнее, обращала на себя внимание после такой вспышки. Так, в Авиньоне в январе 1348 г. чуму обнаружили только после того, как все монахи одного монастыря (около 700 человек) умерим и одну ночь. Затем эпидемия с необычной быстротой распространяясь среди жителей населенного пункта и, поглотив огромное число жертв, она затухала обычно через 5–6 месяцев.

Такая последовательность захвата города чумой, характерна для всех ее крупных эпидемий. Ни одна из них не была распознана своевременно. Например, Ж. Буден (1864), приводит описание следующего случая. В 1665 г., за 3 месяца до начала чумы в Лондоне, один человек позвал к себе врача и пожаловался на боли в паховых железах, где в эпидемию 1636 г. у него был чумной бубон. Он предупредил врача о возможной предстоящей чуме, так как перед началом прошлой эпидемии, с ним было то же самое. Сходная ситуация была зафиксирована в русских войсках в Трапезунде летом 1917 г., хотя уже существовали методы бактериальной диагностики. Паховые чумные бубоны оперировали в хирургических клиниках до ноября месяца (!), как «неспецифически нагноившиеся лимфатические узлы». Клиника болезни не позволяла заподозрить чуму и целенаправленно искать ее возбудитель (Шукевич И.И. и Климов В.Н., 1924; Широкогоров И.И., 1925). Не оказалась исключением и легочно-бубонная чума в Индии в 1994 г., нераспознанная в течение месяца при наличии методов молекулярной и иммунологической диагностики (Малеев В.В. с соавт., 1996).

Во время пандемии «черной смерти» отмечалась высокая заболеваемость детей и женщин. Когда чума возвращалась (как правило, в бубонной форме), то она истребляла людей богатых, совсем не пострадавших во времена ее первого появления (Ковино). Во время эпидемии легочной чумы в Маньчжурии (1910–1911), ситуация была обратная — заболевали только взрослые мужчины, женщины очень редко, а в отношении детей вообще бытовало убеждение, что они не заражаются легочной чумой (Богуцкий В.М., 1911).

Распространение эпидемии «черной смерти» шло скачками, нередко из одного города в третий, оставляя лежащий между ними второй город нетронутым и возвращаясь к нему впоследствии. Ряд городов Месопотамии был охвачен этой болезнью, дававшей, как правило, до 100 % смертности заболевших. Но на том же пути многие города, находившиеся в сообщении с зачумленными, остались совершенно нетронутым «черной смертью», что характерно для бубонной чумы, распространяющейся посредством чумных блох из вторичных крысиных очагов.

Клиника «черной смерти». По меткому замечанию Г. Гезера (1867), «черная смерть» если и уклонялась от обычной картины чумы, то это лишь потому, что она совмещала в себе все те явления, которые были порознь в различных чумных эпидемиях. Описания клиники чумы у ав-торов-современников, различаются. Одни видели отдельные клинические формы болезни (де Мюсси, Кантакузен, Никиф ор, Дионисий Колле, Ибнулкатиб, Дегиню, Боккаччо), другие делили эпидемию на периоды и для каждого из них указывали наиболее характерные клинические формы (Гюи Шольяк).

Прежде всего, ими выделялся синдром («основное страдание»), называемый «febris continuae — непрерывная лихорадка». Под ним понимался следующий комплекс симптомов: черный и сухой язык, бред, взрывы бешенства, чувство тоски и боли в стороне сердца, ускоренное дыхание, кашель, разного рода мокроты, мутная и нередко черная моча, черные испражнения на низ, черная кровь (Колле). На фоне «febris continuae» появлялись петехии, карбункулы и бубоны. Трупы людей, умерших от чумы, к всеобщему ужасу живых стремительно чернели и напоминали по цвету уголь — отсюда и появилось название «черная смерть».

Почти все авторы (за исключением Боккаччо) отмечали такой клинический симптом, как кровохарканье. Он всегда ими рассматривался как признак скорой смерти больного, но, видимо, не был известен для чумы из прежней практики. Шольяк называл «черную смерть» чумой с кровохарканьем. Контакузен и де Мюсси выделяли еще третью форму болезни — молниеносную. Больные умирали в первый день и даже час болезни, причем на них не было никаких «чумных знаков» (сын Контакузена, Андроник, умер в течение трех часов от начала болезни).

В других, по наблюдению Кантакузена, болезнь продолжалась до третьего дня и сопровождалась явлениями двоякого рода. Иногда появлялась сильнейшая горячка, больные теряли способность говорить и впадали в глубокую спячку. Если они просыпались, то пробовали говорить, но вскоре умирали. В других случаях «болезнь поражала не голову, а легкие». С сильнейшими болями в груди они выхаркивали вещества, окрашенные кровью. Из их рта выходило болезненное зловоние, затем присоединялись сухость языка и глотки, неутолимая жажда, бессонница и мучительные, распространенные по всему телу ощущения. Преимущественно при этой форме болезни на коже человека выступали красные и черные пятна, различные по плотности и насыщенности циста (карбункулы и петехии). Бубоны появлялись на руках, челюстях и в других частях тела.

Интересно свидетельство Гюи Шольяка об эпидемии в Авиньоне. Он разделил ее на два клинически различных периода. В обоих «febris continuae» служила основным симптомом. Однако в первом, продолжавшемся два месяца, кроме лихорадки (в понимании врачей того времени) основным симптомом становилось кровохарканье. Продолжительность жизни больного не превышала 3-х суток. Во втором периоде к явлениям «febris continuae» присоединялись бубоны, больной погибал в течение 5 суток. Шольяк отмечал значительно большую заразность легочной формы чумы по сравнению с бубонной.

Однако не все ученые того времени придерживались точки зрения Гюи Шольяка на заразность легочной чумы. Последовательный контагионист Ибнулкатиб утверждал, что многие люди, несмотря на контакты с больными с такой формой болезни, оставались здоровыми, и наоборот, получали ее вообще безо всяких контактов, и не будем спешить отвергать его наблюдения.

Клинически вспышки чумы варьировали в различных регионах. Де Мюсси в Крыму видел в основном ее бубонную форму. По его словам, болезнь начиналась сильными колючими болями, за которыми следовал сильный озноб, а потом появлялись очень твердые бубоны под мышками, в пахах. Лишь после этого развивалась чрезвычайно сильная гнилостная горячка со значительной головной болью и глубоким оглушением. 11а груди появлялись «опухоли», вероятно, под ними он понимал карбункулы. Ко всему этому присоединялся невыносимый запах от больного. На последний симптом указывали практически все авторы — современники «черной смерти». О кровавой мокроте де Мюсси тоже упоминает, но одной фразой, как о сопутствующем симптоме.

Особо ужасающее впечатление произвела тогда эпидемия в Багдаде, где смерть людей наступала через несколько часов после начала болезни. Видимо, в этих свидетельствах речь шла только о первично-септической форме чумы.

Большая часть сообщений о чуме с поражением легких касались северных стран (Англия и в особенности Норвегия и Россия). В Англии, где эпидемия, главным образом, распространялась зимой, больные умирали от кровохарканья или кровавой рвоты самое большое через 48 часов после начала болезни. В Норвегии, где эпидемия «черной смерти» показалась в ноябре, гибель людей происходила на фоне кровохарканья.

В России главными явлениями болезни были легочные кровотечения и черные пятна на коже (видимо, речь идет о карбункулах).

Боккаччо, описывая чуму 1348 г. во Флоренции, о легочных симптомах не упомянул, хотя от его внимания не ускользнули бубоны, карбункулы (чумные желваки), петехии (многочисленные темные или синеватые пятна по всему телу) и даже проявления гемморрагического синдрома (носовое кровотечение). Такая форма чумы отмечена почти во всех итальянских летописях того периода. Особняком стоит свидетельство одного итальянского летописца, приведенное Муратори, в котором тот описывает «черную смерть» в форме внезапно появляющейся горячки с кровохарканьем или (!) с огневиками (карбункулами), или свищами (бубонами).

Если интерпретировать приведенные данные в рамках современных представлений о клинических формах чумы (см., например, работу Шуваловой Е.М. с соавт., 2001), то можно прийти к выводу, что во время пандемии «черной смерти» преобладающей была вторично-легочная чума, развивавшаяся как осложнение бубонной чумы. Как правило, такая форма болезни появлялась в начале эпидемического процесса, локально, безо всякой связи с эпидемиями чумы в других городах, затем она сменялась бубонной формой. Но простая констатация этого факта мало что дает для понимания причин «черной смерти» в целом. Особенно не подходит упрощенное толкование вторично-легочной чумы как явления «среднестатистического», встречающегося во время любых эпидемий бубонной чумы (см., работы Николаева Н.И., 1968; Шуваловой Е.П. с соавт., 1976; Величко Л.H. с соавт., 1998; Козлова М.П. и Султанова Г.В., 1993). Например, И.В. Домарадский (1998), исследовавший чуму в «период ее упадка», приводит цифру «присоединения пневмонии» к бубонной чуме 5—10 %, т. е. ничего необычного в легочном осложнении бубонной чумы он не видит. Однако, если мы обратимся к описаниям первой пандемии чумы (например, ее современника, Прокопия Кесарийского или обобщившего огромный исторический материал Эдуарда Гиббона), то ни в одном из них нет даже намека на какие-либо легочные проявления болезни. Гезер (1867) подчеркивал, что Геккеру (1838) стоило больших трудов доказать идентичность «черной смерти» и чумы.

Была ли «черная смерть» следствием бактериологической войны хана Джаныбека? В настоящее время эта версия, совершенно неизвестная современникам «черной смерти», активно популяризируется в научных изданиях и даже используется в политических целях как доказательство доступности БО странам третьего мира. В ее основе лежит единственное свидетельство нотариуса Габриэля де Мюссе, впервые опубликованное в 1842 г. Геншелем по ранее неизвестной и недатированной рукописи, сохранившейся в Бреславле, в Гедигеровской библиотеке. Сначала изложим ее так, как обычно это делают современные западные авторы.

Вследствие каких-то раздоров с просвещенными генуэзцами (каких, обычно не указывается), дикие татары, руководимые ханом Джаныбе-ком, осадили либо в 1346 г., либо 1347 г. город Каффу (Феодосия), по взять его сразу не могли, началась осада (точной даты нет). Якобы осада продолжалась 3 года, потом среди осаждавших появилась смертоносная болезнь, уносившая «бесчисленные тысячи» жертв ежедневно.

Хан Джаныбек решил использовать трупы умерших воинов для заражения противника смертельной болезнью. Эти действия находчивого полководца и запутали историков, пытавшихся понять причины столь стремительного распространения чумы по Европе. Габриэль де Мюсси писал об этих событиях следующее: «Татары, измученные чумой, заразной болезнью, ошеломленные и потрясенные смертью товарищей, гибнущих без всякой надежды на выздоровление, приказывали заряжать трупы в метательные машины и забрасывать им город Каффу, чтобы ни непереносимые снаряды положили конец защитникам города. Город забросали горами мертвецов, и христианам некуда было убежать, и покуда было спрятаться от такого несчастья… Они предавались мертвым волнам. Вскоре весь воздух был заражен, отравленная и испорченная вода стала загнивать. Усилилось нестерпимое зловоние».

Пораженные чумой и ужасом генуэзцы вынуждены были в разгар эпидемии, бежать на родину. Де Мюсси сообщил, что дорогой итальянцев охватила смертельная болезнь, из тысячи оставалось в живых, не заболевая, едва по десяти человек. У него сложилось представление, что где бы ни приставали итальянские корабли, везде быстро умирали все те, кто соприкоснулся с прибывшими на них. Казалось, что новоприбывшие были окружены какой — то убийственной атмосферой. «Родные, друзья и соседи поспешили к нам, но мы принесли с собой убийственные стрелы, при каждом слове распространяли мы своим дыханием смертельный яд», — записал де Мюсси.

Это свидетельство, записанное во времена миазматических представлений о чуме и опубликованное в период господства учения о контагии, было воспринято во второй половине XIX столетия очень серьезно.

О чумных побоищах еще не забыли, подлинных механизмов распространения чумы в городах тогда не знали, однако сам контагий уже представляли вполне материально как органическое вещество. Открытие возбудителя чумы и механизмов его распространения посредством крыс и блох в конце XIX столетия, предельно упростило понимание эпидемиологии чумы. Возникновение эпидемий чумы повсеместно стали объяснять завозом больных чумой грызунов. Во время сокрушительной чумы в Маньчжурии 1910–1911 гг. доктор Л.B. Падлевский обнаружил в носоглотке одного санитара возбудитель чумы (Богуцкий В.М., 1911).

Такие же наблюдения сделали и несколько других ученых. Хотя их эпидемическое значение не было никак доказано, «поздние контагионисты», например, Г.Ф. Вогралик (1935), ухватились за высказывание де Мюсси о передаче чумы через «атмосферу». В частности, Вогралик утверждал следующее: «Совершенно достоверно известно, что болезнь в Италию была занесена здоровыми людьми, бывшими в контакте с больными. Факт чрезвычайной эпидемиологической важности, являвшийся недоказанным до самого последнего времени». Такое же объяснение с опозданием на 70 лет предложил исследователь из Калифорнийского университета М. Wheelis (2002); В.И. Ефременко с соавт. (2000) и М. Kortepeter et al. (2001) просто приняли все на веру в своих работах. Однако надо понимать то, что современник «черной смерти» де Мюсси и его последующие истолкователи бактериологического периода в изучение чумы говорят о совершенно разных вещах.

Для де Мюсси (1350) «убийственная атмосфера» — это «загнившая» пневма, так как пользовался он пневматическими представлениями в распространении даже не контагия чумы, а еще миазмов в понимании Авиценны, Галена и Гиппократа (иного объяснения он просто не воспринял бы). Г.Ф. Вогралик (1935) понимал под «заносом здоровыми людьми» их способность распространять вокруг себя бациллы чумы.

Wheelis (2002), выступающий уже в качестве специалиста по биологическому терроризму, хотел он того или нет, но подразумевал бактериальный аэрозоль с диаметром частиц менее 5 микрон, создаваемый специальными устройствами, иначе инфицирование Y. pestis через легкие в принципе невозможно (см. очерки XXX и XXXIV). Если допустить реализацию этих представлений, то «черная смерть» должна была появиться у европейцев в первично-легочной форме, однако во всех описаниях современников она представляла собой бубонную чуму, или ее осложнения (септическая и вторично-легочная формы болезни), все они характерны исключительно для эпидемий, развивающихся на территориях природных очагов чумы.

Для того чтобы понять действительный уровень знаний о чуме накануне «черной смерти», ознакомимся с текстом отчета, подготовленного в мае 1347 г. по повелению короля Филиппа VI (1293–1350) Париж ским медицинским факультетом (Documents inedits sur la grand peste de 1348. Paris, Londres et New-York, 1860).

Мнение членов Парижского медицинского факультета ХIV века о происхождении эпидемии чумы «черной смерти» и предохранительных мерах против нее.

Мы, члены Парижской медицинской коллегии, по зрелом обсуждении при глубоком рассмотрении теперешней смертности, и согласно с мнением наших древних учителей, полагаем обнародовать причины этого чумного мора (pestilence), по законам и принципам астрологии и естественных наук.

Вследствие сего, мы заявляем следующее: известно, что в Индии и в странах Великого моря, небесные светила, которые борются с лучами солнца и с жаром небесных огней, оказывают специально их влияние на это море и сильно борются с его водами. От того рождаются испарения, которые помрачают солнце и изменяют его свет в тьму. Эти испарения возобновляют свое поднятие и свое падение в течение 28 дней непрерывно; но, наконец, солнце и огонь действуют так сильно на море, что они вытягивают из него большую часть вод и превращают эти воды в испарения, которые поднимаются в воздух, и если это происходит в странах, где воды испорчены мертвыми рыбами, то такая гнилая вода не может быть ни поглощена теплотою солнца, ни превратиться в здоровую воду, град, снег или иней; эти испарения, разлитые в воздухе, покрывают туманом многие страны. Подобное обстоятельство случилось в Аравии, в Индии, в равнинах и долинах Македонии, в Албании, Венгрии, Сицилии и Сардинии, где ни одного человека не осталось в живых; то же самое будет во всех землях, на которые будет дуть воздух, зачумленный Индийским морем, пока солнце будет находиться в знаке Льва.

Если жители не будут соблюдать следующие предписания или другие аналогичные, то мы возвещаем им неизбежную смерть: если только милосердие Христа не призовет их к жизни каким-либо другим образом.

Мы думаем, что небесные светила, вспомоществуемые природой, делают усилия, в своем небесном могуществе, для покровительствования человеческому роду и для исцеления его болезней и, вместе с солнцем, для проникания силою огня, через густоту тумана в продолжение десяти дней и до 17-го числа ближайшего месяца июля. Этот туман превратится в гнилой дождь, падение которого очистить воздух; тотчас как гром или град возвестить его, каждый должен остерегаться этого дождя, зажигая костры из виноградных ветвей, лаврового или другого зеленого дерева; равно пусть жгут в больших количествах полынь и ромашку на общественных площадях и в местах многолюдных; пусть никто не выходить в поле прежде, нежели совершенно не высохнет земля и 3 дня после того, каждый в это время пусть позаботится принимать немного пищи и остерегаться утренней, вечерней и ночной прохлады. Пусть не едят ни живности, ни водяных птиц, ни молодой свинины, ни старого быка, в особенности же жирного мяса. Пусть употребляют мясо животных, одаренных натурой горячей и сухой, но не горячащей, ни раздражающей.

Мы рекомендуем приправы с толченым перцем, корицу и пряности, особенно лицам, которые привыкли ужинать немного и из отборных блюд; спать днем вредно; пусть сон продолжается только до восхода солнца или немножко позже. Пусть мало пьют за завтраком, ужинают в 11 часов и могут во время стола пить немножко больше, чем утром; пусть пьют вино чистое и легкое, смешанное с шестою частью воды; фрукты сухие и свежие, употребляемые с вином, не вредны, без вина же они могут быть опасны. Красная морковь и другие овощи, свежие или маринованные, могут быть вредны; растения ароматические, такие как шалфей и розмарин, напротив здоровы; съестные припасы холодные, водянистые или влажные вообще вредны. Опасно выходить ночью и до 3-х часов утра по причине росы. Не должно есть никакой рыбы, излишнее упражнение может повредить; одеваться тепло, остерегаться холода, сырости, дождя, ничего не варить на дождевой воде, принимать за столом немного териака; оливковое масле в пище смертельно; тучные люди пусть выходят на солнце; очень большое воздержание, беспокойство духа, гнев и пьянство опасны; дизентерии должно бояться; ванны вредны; пусть поддерживают желудок свободным при помощи клистиров; сношение с женщинами смертельно. Эти предписания применимы особенно для тех, которые живут на берегах моря или на островах, на которые подул гибельный ветер.

Уже из содержания этого благодушного документа видно, что Парижский факультет излагал свое мнение о «черной смерти» (название уже использовали!) на основе миазматических представлений об эпидемиях и еще до появления чумы во Франции, т. е., когда она опустошала Индию, Аравию, Македонию, Византию, Венгрию, Италию, Албанию и Сардинию. Даже это обстоятельство (не говоря уж о всеобщей убежденности европейцев в причастности евреев, мавров и прокаженных к распространению болезни), свидетельствует о том, что ее распространение галиотами из Каффы не более чем позднее историческое искажение, удобное для рассмотрения причин появления чумы в Европе с позиций контагионистического учения. В мае 1347 г. власти Франции были хорошо информированы о начавшейся пандемии и готовились ей противодействовать в соответствии с «мнением древних учителей».

Современные представления о механизмах инфицирования людей возбудителем чумы, позволяют утверждать, что «бактериологическая атака» хана Джаныбека имела лишь психологическое значение. Чума не распространяется трупами или исходящим от них запахом. Судя по клинической картине, подробно описанной де Мюсси, среди осаждавших город и его защитников, она распространилась из вторичных крысиных очагов посредством инфицированных блох. Бубонная же чума, даже осложненная легочной, не выходит за пределы своего природного очага. Де Мюсси, чудом вырвавшийся из одного природного очага (осажденной крепости) и попав в другой, не знал, что чума уже распространяется по Южной Европе и ее Средиземноморскому побережью (см. табл. 5.1). Поэтому у него сложилось представление, что прибытие кораблей из Каффы и появление на берегу чумы, связаны между собой.

Любопытно и суперэтническое мироощущение де Мюсси. Подчеркивая варварство татар, он не приводит причину их нападения на Каф фу, а ведь она была. У генуэзцев существовала иная, чем у жителей степи этика. Они считали, что главное в жизни — выгода, что монголы и тюрки почти не люди, а объект коммерческих операций. Поэтому генуэзцы воспользовались страшной засухой, падежом скота и голодом в Причерноморских степях, предшествовавших активизации природных очагов чумы, и организовали скупку по дешевке детей у татар для последующей работорговли. Хан Джаныбек узнав о такой деятельности генуэзцев, возмутился и двинул войска на Каффу (Гумилев Л.Н., 1997).

Лечение и профилактика чумы. Мероприятия властей, предназначенные для борьбы с эпидемией, были так же примитивны, как и знания врачей о причинах возникновения и распространения этой болезни (см., например, «Мнение членов Парижского медицинского факультета»). Большинство врачей стремилось уяснить себе сущность драмы, стремительно разыгрывающейся перед ними, и делали все, что было в их слабых силах для облегчения страданий заболевших, платя за по своей собственной жизнью (рис. 5.1). Так в Венеции умерли от чумы почти все врачи. Правда, современники отмечали, что были и «трусливые наемники, отворачивавшиеся от тех из звавших на помощь, кто не мог доставить им ни славы, ни денег». По словам Гюи де Шольяка, он сам и многие другие врачи оставались на своем посту «propter iliffuge infamium» (чтобы избежать позора). Шольяк тоже перенес чуму, едва не поплатившись жизнью.

Попытки публичного поучения народа, как вести себя во время эпидемии, не охватывали широких масс населения. Книгопечатание отсутствовало. В целях предохранения от заболевания врачи советовали: избегать общения с больными, запираясь у себя дома, или еще лучше, покидая зараженную местность; очищать воздух разведением больших костров на улицах и в домах, что делалось и на Руси, где давалось распоряжение «костры нарядити»; окуривать помещения смолистыми веществами; обмываться пахучими составами, в изобретении которых изощрялось немало врачей. Советовали дышать парами сжигаемой селитры или пороха. Устанавливались «профилактическая диета».

Возникла и проблема «отравленных помещений» — тех, где от чумы скончались люди. Для их обеззараживания врачами давалось много «полезных» рекомендаций. Например, в большое плоское блюдо наливали свежее молоко и оставляли на середине зараженной комнаты, чтобы адсорбировать зараженный воздух. Неизвестный лондонский врач предложил рецепт: «Возьмите несколько крупных луковиц, очистите их, положите 3–4 луковицы на пол, пусть они так полежат 10 дней, лук вберет в себя всю инфекцию зараженной комнаты, только потом луковицы нужно будет закопать глубоко в землю». Доктора советовали вокруг шеи носить человеческие фекалии в защитном мешочке. Боккаччо описывает, что люди гуляли с цветами, душистыми травами или же каким и — либо ароматными веществами в руках и, дабы освежить голову, часто нюхали их, так как воздух был заражен и пропитан запахом, исходившим от трупов, от больных и от снадобий.

К нарывам, для отсасывания «чумного яда», прикладывали пиявок, высушенных жаб и ящериц. В открытые раны вкладывали свиное сало и масло. В яички втыкали иголки. Кровью только что зарезанных голубей и щенков окропляли горящие в лихорадке лбы. Гюи де Шольяк вскрывал бубоны и прижигал открытые раны раскаленной кочергой. Этот примитивный способ «очистки» организма действительно давал результат, если человек, по отношению к которому он был применен, не умирал от сердечного приступа, не впадал в необратимый шок, не сходил с ума от боли.

Эпидемические представления после «черной смерти». Теперь посмотрим, что же понималось под «чумой» после завершения пандемии «черной смерти». Обратимся к описанию клиники болезни, подготовленному незадолго до своей смерти Шаленом де Винарио (1310–1390), бывшего лейб-медиком у пап Иннокентия VI, Урбана V и Григория XI.

К явлениям чумы он относил следующие. «Мучимые внутренним беспокойством безостановочно мечутся на своем ложе. К бессоннице присоединяется тошнота, рвота, обмороки и постоянное чувство разбитости. Иные харкают кровью, или же кровь выходит у них носом, испражнениями или с мочой. В таких случаях смерть наступает в тот же или на следующий день. Другие, тоже безнадежные, впадают в глубочайшую спячку. Сверх того, все вещества, выделяемые больными: пот, испражнения, мокрота и дыхание — распространяют крайне неприятный запах. Следующие явления наблюдаются также и при других болезнях. Моча бывает то черная, мутная, то густая и красноватая, с осадком на дне сосуда, и выделяется то в малом, то в большом количестве, но и в том и другом случае мутная. Иногда же она светла, как у здорового. Пульс то трудно ощутим, часто перемежающийся, то полон и сначала волнообразен, впоследствии же неровен. Кроме того, тело больного покрывается расслабляющим потом. Дети и старики извергают в испражнениях разного рода глисты. Многие кашляют, но им не удается что-либо выкашлять. У некоторых показываются черные, синие, пурпурно-красные сыпи — признак, свойственный только чумным болезням. Те из этих сыпей, которые появляются уже на второй или третий день, служат крайне неблагоприятным предзнаменованием. Если же сыпи появляются под конец болезни, то они имеют критическое значение и часто служат признаком выздоровления. У иных больных на плечах, в махах, в железах позади ушей, и на других частях тела образуются бубоны, огневики, воспаления клетчатки и другие осложнения самого дурного качества. У других являются дрожание сердца и обмороки, предвещающие смерть. У многих наступает понос, испражнения бывают то разноцветные, серые, то черные или желтые; иногда бывает одно только испражнение, но до того значительное, что рождается подозрение о дизентерии. У многих раздувается нижняя часть живота вместе с подреберьями и наполняется воздухом. Многие больные бредят, почти все умирают на третий, пятый или седьмой день, смотря по тому значительнее или слабее их силы, и более или менее накопилось в них ядовитого вещества».

Комментируя описание де Винарио, Г. Гезер (1867) заметил, что врачи времен «черной смерти» под название «чума» соединяли гораздо более обширное понятие, чем это было впоследствии. Среди всех разнообразных признаков «чумных болезней», они считали самым характерным для чумы появление петехий; образование же бубонов, огневиков (карбункулы) и т. д. признавали лишь второстепенными признаками болезни.

Разумеется, под такой «набор» признаков в некоторых случаях подпадали не только случаи чумы, но отдельные злокачественные формы малярии, сыпного тифа, эпидемического менингита, геморрагические лихорадки (Крым-Конго, Эбола, Марбург и др.). Столь разные болезни давали разные результаты наблюдавшим за их распространением врачам — от безусловной прилипчивости (даже от одного взгляда больного), до распространения только на отдельных территориях. Однако чудовищные эпидемии чумы второй половины XIV столетия в густонаселенных городах заставили умолкнуть спорщиков. Тысячекратно сделанные наблюдения «перехода» отдельных заболеваний чумой в масштабные эпидемии привели к распространению представлений о «прилипчивом заражении», т. е. эстафетной передаче какого-то «болезненного начала» от одного человека к другому, находящемуся с ним в контакте. Эта теория, даже не предполагавшая знания подлинных механизмов распространения чумы, а построенная лишь на аберрации творимого ею ужаса, составила важный этап в развитии эпидемиологии. Теперь заболевших во время эпидемий стали считать заразными и отделять от здоровых, а власти получили возможность вмешиваться в процесс эпидемических катастроф «твердой рукой» — в 1348 г. в Венеции было устроено три чумных карантина. За несколько десятилетий после «черной смерти» в Италии и Южной Франции властями была создана стройная система противоэпидемических мероприятий. Она слагалась из закрытия гаваней во время чумы, устройства изоляционных пунктов, карантинов, обязательства сообщать о каждом заболевшем, изоляции больных и ухаживающего персонала, примитивной дезинфекции постелей, сжигания всего, что было в непосредственном соприкосновении с больным или умершим.

Что же касается ученых, то их видение чумных эпидемий раздвоилось. Например, де Винарио по-прежнему придерживался учения греков и арабов об общих, теллурических причинах возникновения повальных болезней (необыкновенный жар, сырость, южные ветры, и наоборот, безветрие и т. п.), способных привести к «изменению в соках» и к «гниению». Среди причин чумных эпидемий он вообще не упоминает «прилипчивое заражение», однако признает за ним большую роль в распространении уже возникшей болезни. Таких же воззрений придерживались и другие современники «черной смерти» — Ковино и де Мюсси. Пандемия «черной смерти» расширила кругозор врачей. За 150 лет появилось несколько сотен трактатов, посвященных чуме. Создалось и скоро прочно перешло в сознание врачей, независимо от того, чему учил в этом отношении Восток, понятие о «заразной болезни» (morbus contagiosus), т. е. о болезнях, заражение которыми происходит путем непосредственного переноса инфекции от человека к человеку. Сначала этих болезней было пять, затем восемь, и, наконец, 13 (к проказе, инфлюэнце, бленнорее глаз, трахоме, чесотке и импетиго присоединили рожу, чуму, сибирскую язву, дифтерию, тифозную лихорадку и даже легочную чахотку). Все они признаны заразными; заболевших ими необходимо было сообщать властям, а больных изолировать.

Меры борьбы логически вытекали из сущности контагиозной боязни, и последующие века едва ли прибавили к ним что-либо принципиально новое. Но мы подчеркиваем, что это все делалось уже в последние десятилетия XIV века. И только в конце XX столетия начался регресс противоэпидемических мероприятий, когда больных абсолютно смертельной и весьма заразной болезнью, которой является СПИД, стали оставлять среди здоровых людей, тщательно скрывая от последних этот факт.

К. Зудгоф (1925) указывал, что лучшим доказательством перемен и медицинской науке стали два слова, которыми самый схоластический из всех медицинских факультетов того времени в Падуе начал свой oilier на обращение властей по поводу чумного регламента 1348 г. Мы находим здесь не «так говорит Гален» или «так гласит Авиценна» (sicut (licit Galienus, или sicut ait Avicenna), как это полагалось по правилам схоластики, но «Visis effectibus», т. е. после того как мы увидели то, что делает чума.

К этиологии клинических проявлений «черной смерти». До последнего промени она была очевидна для историков медицины, это бактерия Yersinia pestis. В 1997 г. лауреат Нобелевской премии по биохимии Дж. Недерберг (Lederberg J., 1997) обратил внимание исследователей на излишнюю стереотипизацию пандемии «черной смерти». Он считает, что эпидемическая картина распространившейся тогда болезни, «подогнана» под клинику чумы. Ледерберг обращает внимание на чудовищную смертность населения Европы во времена первых эпидемий «черной смерти», не характерную ни для одной из последующих эпидемий чумы. По этой причине он ставит под сомнение причастность Y. pestis к развитию пандемии 1346–1351 гг., по крайней мере, тех ее генотипов, которые существуют в природе сегодня.

И.В. Домарадский (1998) считает, что и с вирулентностью современных генотипов возбудителя чумы также нет полной ясности. Он отмечает то обстоятельство, что штаммы, вызывающие вспышки чумы у людей, и штаммы, обычно циркулирующие в природных очагах, по наличию известных факторов патогенности не отличаются друг от друга. Поэтому он настаивает на том, что у Y. pestis есть еще какие-то другие факторы патогенности, «о природе которых можно только предполагать».

Ледерберг и Домарадский, к сожалению, видят только одну сторону, участвующую в инфекционном процессе — возбудитель болезни. Возражая Леденбергу, заметим, что из-за чрезвычайно сложной экологии Y. pestis, нельзя ожидать, чтобы включающая ее экосистема (см. очерк XXXVI) «пропустила» крайнее изменение генотипа своего сочлена. Изменения вирулентности облигатного паразита Y. pestis на любой стадии популяционного цикла проходят «апробацию» у других составляющих экосистемы: хозяев наземного и почвенного резервуаров, переносчиков, носителей и т. п. Здесь же заметим, что Домарадский настаивает на том, что основное отличие авирулентных штаммов от вирулентных заключается в способности последних распространяться и безудержно размножаться в организме, т. е. оно не имеет никакого отношения к различиям по биохимическим и иным показателям, наблюдаемым у штаммов Y. pestis, выделенных в различных природных очагах.

Все вышеуказанные экологические связи носят неслучайный, устойчивый характер, следовательно, их поддержание требует некоторого усреднения генотипов любого своего сочлена, в том числе и возбудителя чумы. Также можно ожидать, что у Y. pestis — древнейшего обитателя почвенных амеб, больше «заинтересованности» в своем существовании именно в почве, а не среди не так давно по масштабам геологического времени распространившихся по поверхности планеты прямоходящих узконосых приматов, относящих себя к виду Homo sapiens sapiensis. Сегодня они есть, а завтра их нет; амебы же будут всегда.

Возможно, что палеобактериологов, которым удастся восстановить геном Y. pestis времен «черной смерти», ждет разочарование, аналогичное испытанному вирусологами после восстановления генома вируса испанского гриппа. В 1918–1920 гг. он вызвал пандемию, жертвами которой стали около 22 млн. человек, но в сравнении с современными вирусами гриппа оказался весьма безобидным (Reid et al., 2002).

Возражая Домарадскому, заметим, что он сам настаивает на том, что Y. pestis не синтезирует истинных экзотоксинов (какими, например, являются дифтерийный или столбнячный), которые в опытах на животных оказались бы способны вызывать основные симптомы, наблюдаемые при чуме. Возбудитель чумы изучен не хуже кишечной палочки. Однако начиная с 1970 г. в исследовании механизмов патогенеза чумы не было сделано никаких принципиальных открытий. Как проявление кризиса исследования специфических механизмов интоксикации при чуме Домарадский рассматривает смещение интереса ученых с такого «специфического» токсина, каким является «мышиный», к неспецифическому фактору патогенности любой грамотрицательной бактерии — липополисахаридному комплексу бактериальной стенки (ЛПС). Тем самым он признает, что так называемая «интоксикация» при чуме носит неспецифический характер. Но тогда о каких неоткрытых еще «специфических» факторах вирулентности Y. pestis может идти речь?

Действительно, многие симптомы в клинической картине чумы наблюдаются при других инфекционных болезнях, в том числе тех, возбудителей которых никак не заподозришь в синтезе истинных экзотоксинов (например, вирусы).

Рассмотрим такой важный синдром клиники чумы, как сердечно-сосудистый, обычно относимый к проявлениям «интоксикации». I.метро нарастающее поражение сердечно-сосудистой системы, резкое падение кровяного давления, помрачение сознания и геморрагии ("Чумные знаки») у некоторых больных чумой развиваются даже раньше, чем бубоны или осложнения со стороны легких. Но они встречаются мри большинстве вирусных инфекций (например, при гриппе и хантавирусных инфекциях) и при паразитарном заболевании — малярии. В то же время эти неспецифические симптомы проявляются далеко не у всех больных, и в разные эпидемии их частота варьируется. Следовательно, их проявление все же зависит от каких-то специфических факторов, которые могут проявляться как в клинике болезни, так и в ее эпидемиологии. Например, переход бубонной формы чумы во вторично легочную, зависящий от наличия такого фактора, делает человека источником инфекции; распространение возбудителя чумы приобретает характер аэрогенной инфекции.

Теперь попробуем ответить на вопрос, что это за специфический фактор, от которого зависят неспецифические клинические проявления чумы? Вновь обратимся к аналогиям. Лица, экспрессирующие ген главного комплекса гистосовместимости В8 (HLA — B8), переносили хантавирусную инфекцию тяжелее, чем экспрессирующие В27. У них болезнь проявлялась понижением кровяного давления, увеличением содержания креатинина в крови. Одновременно наблюдалось большее количество вируса в моче и крови. У лиц с HLA-B27 болезнь протекала в мягкой форме. Почти все больные с гаплотипом HLA-A1-B8-DR3, у которых прогрессивно развивались все те же симптомы шока (наблюдаемые и при чуме), экспрессировали вторую аллель фактора некроза опухолей (TNF2) (Wilson A. et al., 1997). От распространенной аллели ТNF1 аллель TNF2 отличает сильный транскрипционный активатор, способствующий увеличению экспрессии фактора некроза опухолей (TNF-a). Патологическим проявлением повышенной экспрессии ТNF-a становится более тяжелое течение малярии и хантавирусного синдрома. Причем при обеих болезнях наблюдаются «неспецифические симптомы»: нарастающее поражение сердечно-сосудистой системы, резкое падение кровяного давления, помрачение сознания, геморрагии и быстро наступающая смерть. Малярия, как правило, приобретает церебральную форму (McNicholl J. et al., 1997).

Обращает на себя внимание клиника болезни и состояние трупов людей, умерших в разные эпидемии чумы. Например, тела людей, погибших в 1346–1351 гг., когда распространены были легочные формы чумы, наводили ужас на современников тем, что быстро чернели и выглядели как бы «обугленными» (отсюда название пандемии — «черная смерть»). Механизм последнего явления понятен, если допустить, что гибели людей предшествовало массивное развитие геморрагий (о легочной чуме ниже), однако такая неспецифическая реакция зависит от наличия в геноме человека вполне специфической аллели (TNF2).

Разумеется, невозможно указать все аллели генов людей, способствовавших глобальному распространению «черной смерти» в середине XIV столетия, и ею же элиминированных, их еще предстоит установить методами молекулярной диагностики, однако мы хотим обратить внимание исследователей на необходимость их поиска.

Многокомпонентный пандемический процесс. Мы уже подчеркивали выше, что экология возбудителя чумы носит крайне сложный характер, и для того, чтобы вспыхнула даже небольшая эпидемия чумы, требуется сочетание очень многих, обычно не встречающихся одновременно факторов. Однако, когда отдельные и разрозненные эпидемии чумы вдруг переходят в качественно иное явление, в пандемию, то сочетание таких факторов должно быть исключительно уникальным и многообразным.

Неизвестные игроки на пандемическом поле. Анализ пандемических процессов, предшествовавших и сопровождавш их пандемии чумы, свидетельствует о существовании двух типов феномена популяционного повышения восприимчивости населения к контагиозным болезням: с длительным инкубационным периодом (например, для проказы он составляет 3–7 лет, для туберкулеза — до трех месяцев); и относительно коротким инкубационным периодом (натуральная оспа — 8-14 суток). Причем процесс пандемической активации контагиозных болезней инерционен и специфичен. Неконтагиозная, бубонная форма чумы, появляется на этом фоне как востребованная случайность. Синхронность масштабного появления чумы, проказы и туберкулеза можно объяснить тем, что возбудители этих болезней являются природно-очаговыми сап-ронозами. По данным В.Ю. Литвина и др. (1996), возбудитель проказы, Mycobacterium lepreae, имеет природный резервуар в сфагнуме мха. Такие же наблюдения имеются и в отношении патогенных для человека микобактерий. Поданны м P.M. Ермаковой с соавт. (1995), они поддерживаются среди личинок кровососущих комаров. Можно предположить, что та же последовательность событий, которая приводит к колебательным процессам в экосистемах лепрозного и туберкулезного микробов, оказывает аналогичное действие и на экосистему «простейшие Y. pestis». Однако сапронозная теория не объясняет ни «востребованность» и крайне злокачественное течение этих болезней в отдельные исторические эпохи, ни их специфичность, т. е. предопределенность в смене патогенов в человеческом обществе в периоды усиления колебательных процессов в экосистемах сапронозов.

Поэтому складывается впечатление участия на «пандемическом поле» VI и XIV столетий еще каких-то других «игроков», дополнительных к тестной эпидемической триаде (природный резервуар возбудителя чумы — его переносчики — человеческая популяция), собирательно назовем их «фактором X». Благодаря ему особое преимущество в эпидемических цепочках приобретают высоковирулентные штаммы возбудителя болезни, либо они «становятся» высоковирулентными из-за повышенной специфической восприимчивости человеческих популяций. Развивающиеся благодаря «фактору X» контагиозные болезни могут быть разными — чумой, оспой или вызываться еще не известными возбудителями, но они оказываются, как это не парадоксально будет звучать, востребованными отдельными группами населения.

«Востребованность» же заключается в наличии в восприимчивой популяции особей, подбор возбудителей контагиозных инфекций для которых осуществляется специфическим образом, за счет структур «фактора X». Эпидемический процесс сначала запускается по неспецифическому механизму, т. е. в результате каких-то случайных обстоятельств возбудитель болезни проникает в группу восприимчивых особей, но татем его уже поддерживает «фактор X». Отсюда крайне упорное пан-нсмическое течение «черной смерти» в Средние века и туберкулеза в настоящее время. Это явление мы предлагаем назвать многокомпонентным пандемическим процессом.

Что же такое «фактор X» в многокомпонентном пандемическом процессе? Давая ответ на этот вопрос, нам придется на некоторое время оставить в покое первую и вторую пандемии чумы и обратиться к хорошо изученным аналогиям среди современных пандемий.

Обратимся к пандемии СПИДа. Сколько же всего мы наблюдаем пандемий, параллельно и специфически распространяющихся с вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ)? Не менее 18! Это все так называемые СПИД-ассоциированные инфекции. В конце 1990 гг. в мире насчитывалось более 42 млн. человек, инфицированных ВИЧ, а соответственно и пораженных такими инфекциями, — это эпидемическая катастрофа, по масштабам уже не сопоставимая ни с чумой Юстиниана, ни с «черной смертью», но она еще только началась.

Обычно исследователи обращают внимание на последовательность вторжения в человеческий организм возбудителей СПИД-ассоциированных инфекций и даже устанавливают некоторую зависимость от количества в крови человека Т-лимфоцитов. Однако их поражает то обстоятельство, что в самом перечне таких инфекций нет никакой логики. Возбудители крайне таксономически разнородны, у них отсутствуют видимые признаки сходства в жизненных циклах и экологии (Лысенко А.Я. с соавт., 1996).

А между тем перечень все же информативен. По нему, по крайней мере, можно судить о том, что таксономия, жизненный цикл и экология этих возбудителей не являются предопределяющими в развитии СПИДа. Следовательно, существуют специфические причины, следствием действия которых именно эти паразиты становятся востребованными ВИЧ — инфицированной составляющей человечества, а если быть точнее, эти причины и являются тем загадочным явлением, которое мы обобщенно назвали «фактором X».

Теперь нам уже ничего не остается, как попытаться приблизиться к пониманию сути этого фактора на примере ВИЧ.

ВИЧ как паразитический организм, должен постоянно разрушать клетки хозяина и потреблять высвобождающуюся биохимическую энергию. Для этого он индуцирует в инфицированных макрофагах, клетках микроглии и астроцитах синтез большого количества цитокинов (факторы некроза опухолей — TNF; интерлейкины — IL и др.). В норме их действие на уровне центральных органов иммунитета (костный мозг, тимус) является точечным и импульсным. При ВИЧ — инфекции оно становится непрерывным, постоянно оказывая токсическое действие на организм человека. Но одновременно цитокины (IL2 и IL3) являются сильными факторами роста Leismania infantum — (СПИД-индикаторная инфекция) — благодаря этому она получает преимущества в размножении перед другими таксономически сходными организмами (Mazingue С. et al., 1989), т. е. оба цитокина выступают для лейшманий в качестве «фактора X», поэтому распространение лейшманиоза приобретает параллельный ВИЧ, специфический пандемический характер.

Для возбудителя другой СПИД-индикаторной инфекции — М. avium известны — по крайней мере, два «фактора X». Первый — это интерлейкин 6 (IL6). Повышенный синтез этого лимфокина у ВИЧ — инфицированных людей резко увеличивает чувствительность макрофагов к M. avium (Crowle A.J. et al., 1991). Второй — белок gpl20 самого ВИЧ. При сравнительных исследованиях бронхоальвеолярного смыва инфицированных и здоровых лиц было установлено, что присутствие этого белка усиливает размножение М. avium в альвеолярных макрофагах (Denis М., 1994). Эта микобактерия в крови больных СПИДом появляется уже на терминальной стадии болезни, но «ходит» за ними, как говорится, «на коротком поводке» уже с самого момента инфицирования ВИЧ.

Роль одного из «факторов X» для пандемического распространения возбудителя туберкулеза играет сурфактантный белок A (SP-А), присутствующий в бронхо-альвеолярной жидкости ВИЧ-инфицированных людей. Он усиливает прикрепление М. tuberculosis к альвеолярным макрофагам (Downing J.P. et al., 1995), по этой причине пандемия туберкулеза, всегда считавшегося социальной болезнью, имеет крайне упорное течение в богатых странах с развитым здравоохранением. Но какое это имеет значение к злокачественному и упорному пандемическому распространению чумы Юстиниана или «черной смерти»? Опять вернемся к ВИЧ!

Не привлеки в начале 1970-х гт. ретровирусы внимание онкологов, современная инфицированность населения туберкулезом рассматривалась бы учеными как самостоятельное явление, правда, очень злокачественное. Наверное, в истории медицины современная пандемия туберкулеза заняла бы не меньшее место, чем чудовищные пандемии проказы XII–XIV столетий или сифилиса XV–XVI столетий.

Таким образом, многокомпонентные пандемические процессы, в основе которых лежит «фактор X», это то настоящее, на которое страшно обращать внимание. Между чумой и оспой в отношении взаимодействия их возбудителей с общими рецепторами на поверхности клеток-мишеней может оказаться больше сходства, чем между возбудителями токсоплазмоза, криптоспоридоза и норвежской чесотки, распространяющихся параллельно СПИДу. Не исключено, что «фактор X» сам может индуцировать образование рецепторов для вируса натуральной оспы и Y. pestis на поверхности клеток макроорганизма, критически важных для инициации инфекционного процесса.

СПИД— «фактор X» для «черной смерти»? Современные представления о кожных болезнях позволяют утверждать, что за больных проказой в Средние века могли приниматься также больные СПИДом с лимфомами, проявлениями кожного туберкулеза, с пневмоцистозом, с кандидозом и гистоплазмозом, т. е. болезнями, считающимися сегодня «СПИД-индикаторными».

В последнее время ученые находят многочисленные доказательства древнего «знакомства» человека со СПИДом. С самого начала пандемии в конце 1970 гг. их внимание обратила большая, чем у негроидов устойчивость людей белой расы к заражению ВИЧ. В основе этого явления лежит генетический дефект — особая мутация (ее назвали CCR5), приводящая к утрате части специфического белка с поверхности клеток иммунной системы человека-европеоида (Zimmerman P. et al., 1997). Не «найдя» его, вирус не может проникнуть в клетку примерно по тем же причинам, по каким мы не можем попасть домой, обнаружив, что дверной замок кто-то сменил. Поэтому у таких «людей-мутантов» развитие симптомов болезни наступает значительно позже, чем у людей с «нормальным» геном CCR5. Такая устойчивость к инфицированию ВИЧ, имеет весьма относительный характер и не может считаться основной причиной торможения пандемий СПИДа. Ее надо рассматривать только как «генетический шрам», оставшийся от прошлых контактов человечества с ВИЧ. Видимо, в природе существуют какие-то очень древние «терминаторы» пандемий СПИДа и подобных болезней. Ими могут быть те контагиозные инфекции, которые оставили после себя столь дурную славу в прошлом — натуральная оспа, распространяющаяся пандемически чума и туберкулез.

Однако то, что СПИД или какая-то СПИД-индикаторная инфекция были тем «фактором X», который специфически спровоцировал распространение «черной смерти», пока только осторожная гипотеза, подтверждение или опровержение которой возможно в рамках палео-вирусологических и палеобактериологических методов исследования.

«Легочное поражение». Из описаний эпидемий легочной чумы в станице Ветлянской (1878), в Маньчжурии (1910–1911) или во Владивостоке (1921) мы видим, что они всегда носили локальный характер, их «сухими дровами» были лишь отдельные группы населения. Достигнув какого-то максимума, эти эпидемии прекращались, хотя социальные и климатические факторы, способствовавшие их развитию, оставались прежними. Повсеместное развитие в середине XIV столетия в Европе легочной чумы выглядит необъяснимым, если не предположить, что ее первопричиной были случаи вторично-легочной чумы, возникавшие спонтанно в очагах с бубонными формами болезни. Исторический анализ клиники чумных эпидемий показывает, что легочная чума может исчезать на несколько столетий, однако при этом сама чума не прекращается. Бубонная и септическая формы болезни продолжают свирепствовать, если, конечно, возбудитель продолжает проникать в свой наземный резервуар, и там поддерживаются условия, необходимые для его передачи в человеческие популяции. Как правило, «возвращение» легочной чумы происходит в изолированных населенных пунктах, где население представлено родственниками, т. е. имеет относительно однообразный генофонд. Внешне такая вспышка выглядит «семейной», однако она имеет очень упорное течение, и для объективного исследователя остается непонятным происхождение первого случая легочной формы болезни (см. очерки: VI, XIII, XXIV, и XXVI). В этом смысле вторично-легочная чума представляет еще не осознанную загадку для чумологии. Любопытно и то, что во время первой пандемии чумы (Юстинианова чума), ее легочная форма не обратила на себя внимание летописцев.

Появление легочных форм инфекционных болезней в зависимости от генофонда восприимчивой популяции уже отмечено для хантавирусов. Например, в отдельных регионах США у людей с определенными ппотипами хантавирусная инфекция проявляет себя преимущественно неточными симптомами, в Северной Европе ее основным патологическим проявлением является почечный синдром (McNicholl J. et al., 1997). Видимо, в основе распространенности феномена спонтанного возникновения вторично-легочной чумы лежит популяционная частота встречаемости генов, экспрессия которых в ответ на инфекцию сопровождается воспалительными некрозами легочной ткани. К. Geiger и N. Sarvetnic (1996) в опытах на трансгенных мышах показали, что сверхэкспрессия IL-2 сопровождается поражением ЦНС и развитием воспалительных процессов (пневмоний) даже без дополнительного инфицирования их возбудителем какой-либо болезни (!). Известно, что у человека бактериемия появляется уже на ранней стадии развития бубонной чумы н в этот процесс, как правило, вовлекаются бронхолегочные лимфатические узлы. Утрата же некротизированными участками легочной ткани способности сопротивляться возбудителю болезни значительно облегчает развитие в ней специфических очагов поражения.

Количество таких очагов и их «массивность» зависят от экспрессии аллелей генов, продукты которых в повышенных количествах причастны к деструкции легочной ткани. В очерках XXII, XXIV, XXV–XXIX мы приводим результаты патологоанатомических исследований людей, умерших от бубонной чумы, из которых видно, что она могла протекать как с поражением легких, так и без.

Например, во время бубонной чумы среди малороссов во Владимир о в а в 1900 г. осложнения со стороны легких были весьма распространены (3 на 6 вскрытий). У умерших в легких находили уплотнения круглой формы, величиной от лесного ореха до куриного яйца, и даже почти всей нижней доли. Ни в одном случае у больных не наблюдали кровохарканья. Не сыграли эти поражения и какой-либо роли в распространении чумы по Владимировке. Однако почти одновременно вспыхнувшая на территории этого же природного очага чума среди казахов Таловского округа Внутренней Киргизской Орды имела исклю чительно легочный характер (очерк XXVI). Во время бубонной чумы среди китайцев в Гонконге в 1896 г. (очерк XXII) поражений легких практически не было (на 240 вскрытий обнаружено 5 случаев воспалительной инфильтрации в нижних долях легкого).

Следовательно, основное осложнение бубонной чумы во времени «черной смерти» — вторично-легочная чума — стало следствием инерционного генетического процесса (один из составляющих «фактора X»), приведшего к преобладанию в популяциях населения европейского конти нента носителей аллелей генов, экспрессия которых в ответ на инфекцию сопровождалась воспалительными некрозами легочной ткани (предположительно, IL-2). Это подтверждает и то обстоятельство, что во время первых вспышек «черной смерти» погибали в основном молодые люди — носители соответствующих аллелей генов. В 1918–1920 гг. аналогичная возрастная структура заболевших наблюдалась во время пандемии «испанки» — гриппа, клинически проявлявшегося сходными с легочной чумой симптомами шока, геморрагиями, кровохарканьем, помрачением сознания и быстрой смертью.

Вспышки религиозного массового психоза. Стремительное распространения болезни, бессилие врачей и массовая смертность заболевших, побудили людей обратиться к Богу. Но чудовищность чумы породила крайности религиозного мировосприятия. На современников наибольшее впечатление произвел необычайный расцвет секты флагеллантов или самобичевателей. Впервые подобная секта возникла в 1210 г. в Италии. В «Chro-nicon Urlitius Barsiliensis» монах, святой Иустиниан из Падуи, приводит следующее описание:

«Когда Италия была охвачена различного рода преступлениями, прежде всего, появилось до тех пор неизвестное чувство страха у жителей Перузы, охватившее затем римлян, а с течением времени и всех итальянцев. Страх этот ближе всего подходил под понятие суеверия. Люди были преисполнены невероятного ужаса, ожидали чего-то странного от Бога, и положительно все без исключения, молодые и старые, вельможи и простонародье, расхаживали в обнаженном виде по улицам, не испытывая никакого стыда. Знакомые и незнакомые выстраивались в два ряда и представляли собою нечто вроде процессии. У каждого в руке находилась плеть из кожаного ремня, которой «демонстранты» с особым рвением угощали друг друга. При этом отовсюду раздавались душераздирающие стоны и вопли, все молили Бога и Деву Марию простить их, принять раскаяние и не отказать в покаянии…»

Процессии флагеллантов были введены святым Антонием Падуанским (1195–1231). Напомнил о них в 1260 г. эремит Райнер в Италии, I цс и скором времени секта флагеллантов насчитывала в своих рядах около десяти тысяч человек. Отсюда она распространилась за Альпы, обнаружилась в Эльзасе, Баварии и в Польше, причем движению ее не могли воспрепятствовать никакие вмешательства и запреты со стороны правительственных властей.

Когда в 1349 г. в Германии с ужасающей силой свирепствовала чума, и Спиру из Швабии явились двести флагеллантов и ознакомили все население со своей методой самым подробным и добросовестным образом. Покаяние в грехах производилось два раза в течение дня. Утром и вечером расхаживали флагелланты по улицам парами, распевали псалмы под звон церковных колоколов и, по достижении назначенного пня «покойных упражнений» места, обнажали верхнюю часть туловища (они носили обыкновенно только коротенькую полотняную куртку) и снимали обувь. Затем все укладывались крестообразно на землю, принимая различные положения, в зависимости от рода тех проступков, преступлений и прегрешений, в которых они приносили публичное покаяние. Согрешившие в супружеской жизни лежали лицом вниз, клятвопреступники укладывались на бок и лежали с приподнятыми кверху тремя пальцами и т. д. После этого экзекутор начинал свое дело и угощал каждого по заслугам его, затем заставлял отбывшего наказание подняться с земли, для чего произносил следующие слова:

«Встань, прошедший чрез пытки чести,

И остерегайся от дальнейших грехов».

Затем при пении псалмов раскаивающиеся начинали наказывать плетьми друг друга и только после этого громко взывали о прекращении смертоносной эпидемии чумы.

Интерес и воодушевление, проявленные по отношению к этой секте, были настолько велики, что церковь пришла даже в некоторое смущение от их религиозности: сектанты относились друг к другу очень строго и в своей резкости доходили до того, что один другого изгонял из своей среды, лишая при этом всех гражданских прав и состояния. Флагелланты распространили постепенно свое влияние на все церкви, а их новые псалмы и песни были преисполнены глубокой святости.

Начало 1349 г. стало пиком флагеллантского движения. Толпы людей, доходившие до 100 человек, постоянно перемещались по Германии, Франции, Швейцарии, Нидерландам. Сколько их было на самом деле, неизвестно. Полунагие, с красными полосами от ударов на теле, безмолвные или, распевая покаянные каноны, самобичеватели производили жуткое впечатление. Придя в какой-либо город, охваченный чумой, сектанты проделывали акт самобичевания, после которого один из самобичевателей прочитывал собравшейся толпе горожан письмо, которое ангел положил на алтарь Петра в Иерусалиме, где сам Бог призывал людей к покаянию. Затем следовал отчет о ходе чумной эпидемии, объяснялись причины ее появления и распространения и даже давались наставления, как лечить чуму. После этого шел обильный сбор пожертвований с населения. Когда же флагелланты явились в Авиньон на глазах папы Климента VI провели сцену самобичевания, то произвели на него столь сильное впечатление, что движение это было объявлено ересью и подверглось преследованиям со стороны духовных и светских властей. Папа обнародовал против секты особую буллу. Немецкие епископы обнародовали апостольский указ и запретили сектантам селиться в их епархиях. К осени 1349 г. флагеллантское движение почти прекратило свое существование.

В 1414 г. стараниями немца по имени Конрад, секта снова была возвращена к жизни. Конрад всеми силами старался уверить толпу, что на него возложена божественная миссия, причем он и пророк Енох — это одно и то же лицо. Бог, мол, возвеличил флагеллантов и оттолкнул от себя папу римского; другого спасения души не существует, как только путем нового крещения крови, и именно одним средством: сечением и бичеванием. Теперь вмешалась уже сама инквизиция и наложила на предприятие Конрада свое вето. После громкого судебного разбирательства девяносто один человек из конрадовских единомышленников подверглись сожжению на костре только в одном Сангерсгаузене; в других городах также сожгли большое число этих фанатиков.

На Руси в период «черной смерти» царила не меньшая растерянность, чем в Западной Европе. Видя безуспешность, каких бы то ни было «профилактических мероприятий», население, что традиционно для русского менталитета, стало придерживаться фаталистических взглядов на свою судьбу. Люди считали, что «кому же Бог повелел, той умре, а его же Бог соблюде, той наказася страхом Господним, да проча дни лета целомудренно и безгрешно проживет». Русское население усиленно молилось, строило церкви и пополняло казну монастырскую не хуже своих зарубежных соседей.

Еврейские погромы. Г. Гезер (1867) отметил, что начались они в Европе задолго до эпидемии чумы 1346–1351 гг. Уже в XII столетии воодушевление крестоносцев биться за Гроб Господень с сарацинами проявлялось массовыми еврейскими погромами по пути следования их отрядов. Для этого у крестоносцев всегда существовал весомый предлог. Чаще всего евреев обвиняли в осквернении христианских святынь. Однако еврейские погромы времен «черной смерти» не были только примитивной реакцией темного населения на людей чуждого вероисповедания. Им предшествовали малоизвестные сегодня события, отго-поски которых еще можно найти в литературе XIX века.

Прежде всего сыграло свою роль то обстоятельство, что чума возникла на фоне необычайно упорной пандемии проказы или той болезни, которую тогда считали проказой (см. выше).

Проказа достигла своего максимума в Европе примерно через 200 лет после начала Крестовых походов — в XIII столетии. За период времени с 1000 до 1472 г. только в Англии было открыто 112 лепрозориев. Проказа внушала ужас современникам, что привело к принятию ряда решительных и суровых мер для борьбы с нею. Почти повсеместно в Европе прокаженные лишались гражданских прав и наследства, при этом над ними совершался полный похоронный обряд. В заключение всей процедуры на больного бросали лопатой землю, и с этой минуты он считался уже мертвым как перед церковью, так и перед обществом.

Власть предержащая использовала евреев для своих грязных дел, и на них же властители направляли народное недовольство. Вокруг сотрудничества прокаженных и евреев ходило много нелепых слухов, один ужаснее другого, но сегодня уже не имеет смысла разбираться, было эго все на самом деле или нет, главное то, что европейское население тогда считало это все чистой правдой.

Основным слухом в начале XIV столетия, которому верили европейцы, был следующий. Король гренадских мавров, с горестью видя, что его так часто побеждают христиане, задумал отомстить за себя, сговорившись с евреями погубить христиан. Но евреи, будучи сами слишком подозрительны, обратились к прокаженным и при помощи дьявола убедили их уничтожить христиан.

Предводители прокаженных собрали последовательно четыре совета, дьявол через евреев дал им понять, что, так как прокаженные считаются самыми презренными и ничтожными существами, то хорошо бы было устроить так, чтобы все христиане умерли или стали бы прокаженными. Замысел всем понравился; каждый, в свою очередь, поделился им с другим… Многие из прокаженных, подкупленные евреями ложными обещаниями царства, графств и других благ земных, говорили и твердо верили, что так и случится.

Этот «заговор» изобиловал «доказательствами». Само существование общего восстания прокаженных (1321 г.) засвидетельствовано многими авторами того времени. Например, один из них утверждал следующее: «Мы сами своими глазами видели такую ладанку в одном из местечек нашего вассальства. Одна прокаженная, проходившая мимо, боясь, что ее схватят, бросила за собою завязанную тряпку, которую тотчас понесли в суд и в ней нашли голову ящерицы, лапы жабы и что-то вроде женских волос, намазанных черной, вонючей жидкостью, так что страшно было разглядывать и нюхать это. Когда сверток бросили в большой огонь, он не мог гореть: ясное доказательство того, что это был сильный яд».

Сир де Партенэ писал королю, что один «важный прокаженный», схваченный в своем поместье, признался, что какой-то богатый еврей дал ему денег и некоторые снадобья. Они состояли из человеческой крови и мочи с примесью тела Христова. Эту смесь сушили и измельчали в порошок, зашивали в ладанки с тяжестью и бросали в источники и колодца.

Разумеется, описанные снадобья не могли вызвать не только эпидемии, но и даже незначительного отравления. Однако это не имело никакого значения на фоне суеверий того времени.

Важнейшее из таких писем, т. е. оригинальный французский перевод, удостоверенный пятью королевскими нотариусами и припечатанный государственными печатями, еще в средине XIX столетия находился в хранилище рукописей Национального архива Франции (Нац. арх., папка Т, 429, № 18).

В этих письмах гренадский король и турецкий султан сообщали парижским евреям, что посылают им различные снадобья для отравления рек и источников; советуя поручить это прокаженным, обещают прислать много золота и серебра и просят их не жалеть расходов, лишь бы скорее отравить христиан и французского короля в особенности. В конце перевода следуют подписи пяти нотариусов с приложением печатей.

Изложение подобных фактов составляет приложение к письму «De ieprosis» папы Иоанна XXI. В этом письме, помеченном 1321 г., папа воспроизводит донесение, сделанное ему Филиппом, графом Анжуйским, где говорится о различных средствах, пускаемых в ход евреями, чтобы вредить христианам.

«Наконец, на другой день, — сообщает Филипп, — люди нашего графства ворвались к евреям, чтобы потребовать у них объяснения насчет питья (impotationes), приготовленного ими для христиан. Предавшись деятельным поискам в одном из жилищ, принадлежавшем еврею Бананиасу, в темном месте, в маленьком ларце, где хранились его сокровища и заветные вещи, нашли овечью кожу или пергамент, исписанный с обеих сторон. Золотая печать весом в 19 флоринов придерживалась шелковым шнурком. На печати было изображено распятие и перед ним еврей в такой непристойной позе, что я стыжусь ее описать».

«Наши люди не обратили бы внимания на содержание письма, если бы их случайно не поразила длина и ширина этой печати. Новообращенные евреи перевели это письмо. Сам Бананиас и шесть других ученых евреев сделали тот же перевод не своею волею, но будучи принуждены к тому страхом и силою. Затем их заперли отдельно и предали пытке, но они с упорством давали тот же самый перевод. Три писца, сведущих в богословской науке и еврейском языке, наконец, перевели письмо но латыни».

Письмо адресовывалось королю сарацинов, владыке Востока и Палестины. В нем некие лица ходатайствуют о заключении дружеского закона между евреями и сарацинами, и, в надежде, что когда-нибудь два народа сольются в одной религии, просят короля возвратить евреям землю их предков.

«Когда мы навсегда поработим христианский народ, вы нам возвратите наш великий град Иерусалим, Иерихон и Ай, где хранится похищенный ковчег. А мы возвысим ваш престол над царством и великим городом Парижем, если вы нам поможете достигнуть этой цели. Лпока, как вы можете убедиться через вашего заместителя, короля Гренады, мы действовали в этих видах, ловко подсыпая в их питье отравленные вещества, порошки, составленные из горьких и зловредных трав, бросая ядовитых пресмыкающихся в воды, колодцы, цистерны, источники и ручьи для того, чтобы все христиане погибли преждевременно от действия губительных паров, выходящих из этих ядов. Нам удалось привести в исполнение эти намерения, главным образом, благодаря тому, что мы роздали значительные суммы некоторым бедным людям их вероисповедания, называемым прокаженными. Но эти не один вдруг обратились против нас и, видя, что другие христиане их разгадали, они обвинили нас и разоблачили все дело. Тем не менее мы торжествуем, ибо эти христиане отравили своих братьев; это верный признак их раздоров и несогласий».

В этом письме был еще один многозначительный отрывок: «Вам легко будет, с помощью Божией, перейти через море, прибыть в Гренаду и простереть над остальными христианами ваш доблестный меч могучею и непобедимою дланью. А затем вы воссядете на престол в Париже, а в то же время мы, став свободными, вступим в обладание землею наших отцов, которую Бог нам обещал, и будем жить в мире, под одним законом и признавая одного Бога. С этого времени больше не будет ни страха, ни горестей, ибо Соломон сказал: “Тот, кто связан с единым Богом, имеет с ним одну волю”. Давид прибавляет: “О, как хорошо и сладко жить вместе, как братья!” Наш пророк Осия так заранее говорил о христианах: “ В сердце их раздор и вследствие этого они погибнут”».

Следовательно, чума или любой другой мор уже не только ожидались в Европе в течение нескольких десятилетий, но были даже известны, как сегодня говорят, их «заказчики» и «исполнители».

По утверждению Г. Гезера (1867), с началом эпидемии «черной смерти» в 1346 г. появились новые подробности «заговора» — по Европе ходила молва, что евреи были подстрекаемы к этому преступлению посланными им письмами от таинственных старшин из Толедо в Испании. Кроме того, уверяли, что найдено письмо, написанное во время распятия Спасителя и посланное иерусалимскими евреями к своим братьям, например, в Ульян. Содержание письма было таковым, что вызвало у христианского населения Европы ярость и жажду мщения.

В мае 1348 г. в трех городах Франции начались еврейские погромы, однако тогда они еще не носили всеобщий характер. Ситуация изменилась осенью, когда в сентябре в Шильоне (городок у Женевского озера) еврейский врач во время кровавых истязаний признался, что он и еще несколько членов еврейской общины отравили городские колодцы. Новость быстро распространилась по всей Европе. Евреев обвинили в организации массового отравления колодцев, пытками заставили сознаваться в подготовке этого преступления, судили и на основании суда и закона подсудимых вместе с не подвергавшимися суду единоверцами сожгли на кострах.

Такие же зверства повторились в Берне. Затем власти отбросили формальности суда и действовали с помощью толпы. Страх и помеш ательство стали всеобщими. В Базеле было специально построено деревянное здание, куда собрали всех евреев и сожгли. То же было во Фрейбурге и во многих городах Эльзаса. В резиденциях короля Карла IV все еврейское население было перебито, имущество же их было продано магистратами «по закону и справедливости».

Массовые сожжения евреев имели место Аугсбурге, Констанце, Галле, Мюнхене, Зальцбурге, Тюрингене, Эрфурте и других германских городах. В Париже перебито огромное количество евреев, их непохороненные трупы долго служили пищей волкам в окрестных лесах. В некоторых городах Германии, где не было евреев — в Магдебурге, Лейпциге — обвинение в отравлении колодцев было возведено на могильщиков. Так к ужасам эпидемии были присоединены ужасы многотысячных сожжений и избиений еврейского населения. Всего же в Европе в те годы было уничтожено 50 крупных и 150 мелких еврейских общин и устроено 350 погромов.

«Черная смерть» «передает» Русь под правление Дмитрия Донского. V Ивана Калиты было три сына — старший Великий князь Семен (Симеон Гордый), средний Иван и младший Андрей.

Великий князь Симеон умер от «черной смерти» в 1353 г. в дни Великого поста. Но сначала от той же болезни погибли два его сына, т. е. Симеон умирал уже бездетным, и возникла проблема наследования его удела. В помрачившемся сознании Симеон в присутствии духовника, братьев и старших бояр подписал завещание, по которому он оставлял «все свое» (удел, движимое и недвижимое имущество) за не родившимся еще сыном. Была ли беременна в тот момент супруга князя, неизвестно, но и она вскоре умерла. И з-за отсутствия прямых наследников у Симеона, его удел и имущество перешли к Великому князю Ивану. Таким образом, два крупных удела Московского княжества соединились. У Ивана было два сына — старший Дмитрий, известный как Донской, и младший Иван. После смерти Великого князя Ивана в 1359 г. в возрасте 33 лет, Московское княжество вновь разделилось, Дмитрий получил удел своего дяди Симеона, Иван — участок своего огца, а двоюродный их брат Владимир держал волость своего отца Андрея. Московские бояре в 1362 г. купили одиннадцатилетнему Дмитрию в Орде у хана Мюрида ярлык на Великое княжение Владимирское.

В 1365 г. умер малолетний Иван, и Дмитрий вновь соединил княжество. Владимир Андреевич не имел ни малейшей возможности вести борьбу со своим двоюродным братом. Дмитрий же, необычайно усилившийся благодаря наследованию принадлежавших погибшему от чумы Симеону Москвы, Можайска и Коломны (с волостями), оказался способным бросить вызов могущественному темнику Мамаю. Однако пощади «черная смерть» кого-либо из сыновей Симеона, мы бы никогда не услышали такого имени — Дмитрий Донской.

Столетняя война. К началу пандемии «черной смерти» война между Англией и Францией длилась уже 10 лет (1337). Хотя обе страны потеряли от чумы до трети своего населения, война не прекратилась. Пока «черная смерть» свирепствовала, перемирие, заключенное в 1347 г. после поражения французов при Креси, было продлено до лета 1350 г. при обоюдном согласии враждующих сторон. Но той весной до короля Эдуарда, находившегося в Вестминстере, дошли слухи о французском заговоре, имевшем цель неожиданно напасть на Кале и захватить город. Ломбардский рыцарь, посланный к губернатору, который умер от чумы, был подкуплен, чтобы провести французский отряд ночью в замок. Но заговор был раскрыт, и нападавшие были захвачены врасплох. Испанцы воспользовались тем, что пять английских портов обезлюдели после чумы, начали грабить английских купцов в проливе. В августе 1350 г. небольшая английская эскадра разгромила кастильский флот.

Диспропорция между населением Франции и Англии теперь играла большую роль. В Англии в 1353 г. каждому держателю земли с годовым доходом в 15 фунтов было приказано явиться для посвящения в рыцари и несения соответствующей военной службы, в противном случае он должен быть оштрафован как нарушитель закона. Двумя годами спустя половина мужчин в возрасте, пригодном для несения военной службы, из двух Дербиширских деревень, была на войне. Когда население сократилось до двух-трех миллионов, Англия была вынуждена пополнять свои иностранные гарнизоны гасконцами, бретонцами, фламандцами, ирландцами и германцами (сразу после эпидемии англичане имели в своих гарнизонах во Франции около 10 тыс. человек).

Война, таким образом, продолжилась, хотя и в довольно беспорядочной манере — обе страны приходили в себя после «черной смерти». Однако уже к началу 1353 г. французам удалось на юге страны создать большую армию, которая захватила Сентонж.

Новые взрывы чумных эпидемий. Не успела Европа несколько прийти в себя и оправиться от ужасов «черной смерти», флагеллантства и еврейских погромов, как произошел второй взрыв чумы. С 1357 г. чума вновь охватила ряд местностей в Европе — Брабант, Славию, придунайские земли, Богемию, отчасти Германию. К 1360 г. чума с большой силой свирепствовала во Франции, Германии, Польше.

В Кракове погибли от чумы все профессора вновь открытого университета, и за полгода было похоронено 20 тыс. человек. Часть польских деревень вымерла совершенно, часть — наполовину.

В 1359 г. во Флоренции от взрыва чумы вновь погибло 100 тыс. человек (Боккаччо), причем из каждой тысячи заболевших едва оставалось в живых десять (Петрарка). В 1361 г. в Авиньоне умерло 1700 человек, среди них 100 епископов и 5 кардиналов.

В 1360 г. чума появилась в пределах Реликтового Северо-Западного природного очага, в Пскове, где произвела чрезвычайные опустошения. Дальше чума в этом году не проникла. В 1361 г. чума охватила Ломбардию, Павию, Венецию, Падую, Парму, Пиаченцу. В 1363 г. наблюдалась жестокая эпидемия чумы на побережье Балтийского моря, где в ряде городов почти не осталось жителей. В 1368 г. — новая великая эпидемия чумы в Англии.

В 1364 г. на значительной части территории нынешней России вновь начали пульсировать очаги чумы. По восприятию современников, мор начался с низовьев Волги. С чрезвычайной силой эпидемии чумы свирепствовали на территориях Великого Евразийского чумного «излома»: Нижнем Новгороде, Рязани, Коломне, Переяславле, Москве, Твери, Владимире, Ярославле, Суздале, Дмитрове, Можайске, Волоке, Костроме, Белозерске. В 1365 г. вновь напомнил о себе Реликтовый Северо-Западный природный очаг: чума «перебросилась» на Торжок, Ростов, Псков и, разумеется, в их уезды.

В эту эпидемию уже наряду с легочной формой чумы, была бубонная чума с поражением паховых, подмышечных, шейных, затылочных и подчелюстных лимфатических узлов.

Мор был признан на Руси карою Божьей за грехи, однако наблюдатели не могли не заметить ряда фактов, говорящих о «прилипчивости» болезни. Современник записал: «Видяше друг друга скоро умирающе сами на себя того же ожидающе, имения свои даяху убогим и нищим и никто же не взимаху, аще бо кто что у кого возьмет, в той же час иеизцелно умираху». Отсюда появилась такая мера, как изолирование больных от здоровых и ряд других ограничений, вплоть до застав, но нее они в XIV веке еще не проводились систематически, а носили спорил, ический характер.

В Европе новый, третий, взрыв эпидемии чумы начался в 1382 г. По описанию Шалена де Винарио, чума началась в Авиньоне, затем она распространилась по Франции, Италии, Испании, Португалии, Германии, Англии и Греции. От чумы умирали главным образом дети. И первые месяцы эпидемии болезнь, носившая в большинстве случаев характер бубонной чумы, приводила к смерти на 4–5 день, в дальнейшем не только смерть наступала позднее, но появилось большое число людей, выздоровевших от чумы (табл. 5.2)

Таблица 5.2

Смертность при эпидемиях чумы XIV столетия[3]

Годы | Из населения Европы заболело | Выздоровело

1348 («черная смерть») | Две трети | Почти никто

1361 | Половина | Очень немногие

1371 | Одна десятая | Многие

1382 | Одна двадцатая | Большинство

Эпидемии чумы продолжились и в следующем столетии, но они резко изменили свой характер. В XV столетии легочную чуму сменила менее опасная бубонная форма болезни. Это значительно снизило смертность европейцев от чумы, хотя в отдельных регионах Европы, в том числе и в России, очень жестокие эпидемии чумы продолжались.

Художественное отражение темы эпидемий чумы. Ж. Делюмо (1994) обратил внимание на то, что в написанной еще в конце XIII века «Золотой легенде» есть сцена видения святого Доминика, когда на небесах Христос в гневе грозит тремя копьями людям, преисполненным гордыней, алчностью и прелюбодейством. Для духовенства и верующих «черная смерть» и последующие за ней эпидемии воспринимались как смертоносные стрелы, ниспосланные сверху в качестве наказания Господня. Так, в муниципальной регистрационной книге Орвисто 5 июля 1348 г. есть запись, свидетельствующая об «огромном количестве смертей вследствие чумы, разящей всех своими стрелами». В иконографии XV–XVI веков это сравнение распространяется как в Италии, так и за Альпами. Первое изображение чумных стрел в храмах появляется в 1424 г. в Геттингене на панно церковного алтаря, где Христос карает людей тучами стрел и семнадцать уже попали в цель. Но большинству людей удается укрыться под покровом Богородицы (эта тема также будет очень распространенной). Фреска Гоццоли в Сан-Джиминьяно (1464) изображает Бога-отца, который, несмотря на просьбы Христа и Марии, посылает отравленную болезнью стрелу на город. Диптих Шаффнера (около 1510–1514 гг.) из Нюрнберга также посвящен этой теме: слева на фоне грозового неба ангелы мечут стрелы в грешных людей, которые раскаиваются и молят о пощаде; справа Христос по просьбе святых — защитников от чумы, жестом останавливает акт кары,

Эти стрелы огибают город, не попадая в него. Иногда показывается не само наказание, а его результат. На картине неизвестного немецкого художника той же эпохи изображены люди, пораженные ниспосланными свыше стрелами в пах или подмышки, то есть в те места, где обычно образуются чумные бубоны. Падает пронзенная стрелой женщина, дитя и мужчина распростерты на земле — один умирает, второй уже мертв. Мужчине во цвете лет и сил тоже не избежать направленной на него стрелы.

Ж. Делюмо обратил внимание на разящие стрелы чумы на погребальной стеле в Моосбурге (церковь Св. Кастулуса, 1515 г.) в соборе Мюнстера, на полотне Веронезе в Руане, в церкви Ландо-ам-дер-Изар.

В одном из вариантов этой темы Бог передает стрелы в руки Смерти, собирающей жатву среди людей всех сословий, занятых трудом либо развлечением. Этой теме посвящены художественные произведения из городской библиотеки Сьенны (1437 г.), Сент-Этьен де Тинэ (1485 г.), палермского дворца Абателло (Триумф смерти XV в.), гравюра 1630 г. неизвестного английского мастера, на которой изображены жители Лондона, убегающие от трех скелетов, грозящих им стрелами.

Делюмо считает, что художники старались подчеркнуть не только карающий аспект чумы, но также ее внезапность и вездесущность: богач и бедняк, стар и млад — никто не может льстить себя надеждой на спасение. Два последних аспекта болезни производили особо удручающее впечатление на современников. Во всех реляциях об эпидемии чумы подчеркивается внезапность болезни.

Чума — непризнанный источник вдохновения с XIV по XIX век, начиная с флорентийских фресок в Санта-Кроче до картин Гро и Гойи («Чума в Джаффе» и, соответственно, «Чумной госпиталь»). Связь между чумой и сюжетом «Плясок смерти» подтверждается тем, что заказы на эту тему исходили обычно из городов или от лиц, пострадавших от чумы. Гравюра «Пляски смерти» Голбейна Младшего (1530 г., Лондон; художник сам стал жертвой чумы 30 лет спустя) выдержала 88 изданий с 1830 по 1844 г. Этой же теме посвящены гравюры итальянца Стефано Делло Белла (около 1648 г.). Они отражают события во время чумы и Милане в 1630 г.: смерть уносит младенца, толкает в могилу старца, выбрасывает в колодец юношу и убегает в обнимку с женщиной.

С предельным реализмом художники изображают ужасы чумы и кош мар, который довелось пережить их современникам, неизменно подчеркивая быстротечность кончины заболевшего.

Некоторые сюжеты повторяются во многих произведениях, например, ребенок, прильнувший к груди умершей матери. Он изображен у Рафаэля, Доменикино, на двух полотнах Пуссена, на первом плане композиции Тьеполо и др.

По жестам и позам изображенных на картинах персонажей можно догадываться о зловонии, исходящем от трупов: один, зажав нос, отворачивается от умирающего, другой, лекарь, подходит к больному, держа у носа платок. На многих картинах, в том числе и Пуссена, сюжет с ребенком на холодном теле матери дополнен третьим персонажем, который, закрыв нос, уводит ребенка прочь.

Наконец, художники постарались воссоздать в своих произведениях атмосферу ужаса перед лицом стольких смертей, невообразимого смешения живых и мертвых. Улицы буквально усеяны гниющими трупами, которые не успевают убирать. Повозки или лодки, переполненные мертвецами, трупы, привязанные к хвосту лошади или зацепленные крючками, переполненные лазареты, где мертвые лежат рядом с живыми в такой тесноте, что можно ходить по головам. Эти сюжеты переходят из одной композиции в другую. Так, на известной картине «Базарная площадь в Неаполе в 1656 г.» Спадаро изобразил страдания и агонию умирающих, раздутые гниющие тела, крыс, пожирающих внутренности трупов, человека, несущего на своих плечах тело умершего и т. п.

Культы святых. Для защиты города от чумы в дар святым преподносились свечи. В 1384 г. советники Монпелье преподносили в дар Богородице свечу, с которой обошли защитный вал города. В Амьене подобное подношение было сделано в 1418 г., в Компьене — в 1453 г., в Лувье — в 1468 и 1472 гг., в Шалон-сюр-Сон — в 1494 г. и т. д.

Раскаяние и покаянные процессии были искуплением всего города. Зрителями были только больные, смотревшие на процессию из окон. Остальные жители — духовенство и гражданские лица, члены городского совета и простые граждане, монахи всех орденов и конфессий, это есть безликая городская толпа — участвовали в литургии, молились, молили, пели, каялись и вопили. Процессия была многочисленной, гй следовало обойти весь город, поэтому она длилась очень долго. Но независимо от конкретного назначения религиозная процессия должна быть долгой. Мольба о такой опасности может быть услышана Небом, если она длится достаточно долго, чтобы Всевышний Судия сменил гнев па милость. Чтобы быть лучше услышанными и увиденными, нужны были свечи, огни, жалобы самобичевателей, одним словом, беспрерывное моление. В хронике о чуме 1630 г. в Бусто подчеркивается, что во время крестного хода в честь Богородицы пение молитв не прекращалось, так же как и звон колоколов.

При такой опасности, как чума, нужно было не упустить ни один шанс и прибегнуть к помощи самых сильных защитников, чтобы добиться милости Божьей. Считалось, что Богородица никогда не гневается и помогает смягчить гнев своего Сына, поэтому к ней обращались за помощью: «О Матерь Божья, дай приют неприкаянным! Под твоей семью мы обретем покой и защиту от Черной Чумы и ее яда». Начиная с XIV в. покров Богородицы изображается как защита от чумы в итальянской, немецкой и французской живописи. В XVII в. эта тема будет продолжена и дополнена: Богородица будет окружена святыми угодниками, и через них будет принимать людские мольбы.

Святыми защитниками от чумы у европейцев считались св. Себастьян и св. Рок. По легенде, св. Рок родился в Моннелье, затем жил в Италии, заболел чумой и был изгнан из Пьяченцы. Он нашел пристанище в бедной хижине недалеко от города. Охотничий пес жившего по соседству синьора стал воровать с хозяйского стола хлеб, который он относил больному. Его хозяин, Готтар, заинтересовался этим и проследил, куда бегает пес. Он сам стал кормить Рока до его выздоровления. Святой обратил Готтара в веру, и тот стал отшельником. Вернувшись в Монпелье, Рок не был узнан родными. Его посчитали шпионом и бросили в тюрьму, там он умер в 1327 г. Стены камеры, где он находился, осветились светом, и около тела святого появились слова, начертанные ангелом: «Защитник от чумы». Впоследствии его останки были перенесены в Венецию, его слава упрочилась и превысила славу св. Себастьяна.

В иконографии отображен как весь жизненный путь святого Рока (в церквах Лиссабона, Венеции, Нюрнберга), так и отдельные сцены его жития. Обычно он изображается с посохом и собакой и указывает на чумной бубон на своей ноге. Кроме святых Себастьяна и Рока существовало не менее пятидесяти различных святых, неравных по известности и силе воздействия, чтимых в разных странах Европы.

«Следы» чумы XIV столетия в детских сказках.

Некоторые сказки и детские стишки корнями уходят во времена эпидемии чумы 1348 г. «На шее венки из роз, Букетиков полные карманы, Апчхи-апчхи! Все падают на землю».

Несомненно здесь дано описание традиции носить гирлянды цветов во время чумы, чтобы приглушить запах, исходивший от трупов. Две последние строчки свидетельствуют как об отсутствии сколько-нибудь действенного лекарства (если обладатели букетиков делали последний вздох и падали замертво), так и о постоянном страхе детей заразиться чумой при вдыхании зараженного воздуха.

Более «жизнерадостна» сказка о Дудочнике из немецкого города Хамельна, пораженного в 1358 и 1361 гг. чумой и полчищами крыс. Исторические факты совпадают с рассказом и поэмой Р. Браунинга: «Хамельн был наводнен крысами. Власти города наняли странствующего крысолова. Когда он истребил всех крыс и потребовал плату за работу, власти предложили ему жалкие гроши. Крысолов покинул город и поклялся отомстить. Там временем дети Хамельна собирали тушки крыс, которыми были завалены улицы города, и бросали их в реку Везер. Заразившись чумой, дети умерли. Их похоронили на склоне горы Коппельберг. В сказке именно в этом месте гора открылась и навсегда поглотила Дудочника и детей!»

Появление привычки к пьянству в Европе. Дистиллированные спиртные напитки были впервые разработаны в XII столетии в Италии. Но во времена «черной смерти» они стали необыкновенно популярными, так как считались населением предупредительным средством против чумы. Разумеется, это было не так, но в тех обстоятельствах их употребление снижало всеобщий страх перед эпидемией.

Экономические последствия. Непосредственным последствием «черной смерти», так же как и шока, и ужаса, который сопровождал ее распространение, стал экономический хаос. В своем грязном и убогом средневековом существовании люди привыкли к инфекционным болезням, но эта не являлась обычной эпидемией. Пока она продолжалась, прекращались все формы экономической деятельности. Урожай не собирался, налоги или ренты не взимались, рынки не устраивались, правосудие не исполнялось. На суде епископа Даремского в Хогтоне 14 июля 1349 г. было записано, что «никто не желает платить пошлины ни за какие земли, которые находятся в руках лорда, из-за страха перед чумой; и все, таким образом, провозглашаются не выполнившими своих обязательств, пока Господь не принесет какое-нибудь избавление». По всей Европе наблюдались незанятые и необработанные земли, в тот момент было почти невозможно что-нибудь продать.

По словам английского хрониста, «…все шло по низким ценам из-за страха смерти, ибо мало кто беспокоился о богатстве или о любом виде собственности. Человек мог получить лошадь, которая стоила 40 шиллингов, за половину марки, жирного быка — за 4 шиллинга, корову — за 12 пенсов, телку — за шесть пенсов, овцу — за 3 пенса, барана — за 2 пенса, большую свинью — за 5 пенсов, стоун шерсти — за 9 пенсов. Овцы и скот бродили брошенные по полям и среди посевов, и никто не пас их; из-за недостатка ухода они умирали в канавах или под изгородями в огромных количествах». Ухудшая ситуацию, ящур в те годы повсеместно погубил огромное количество скота.

В эпоху, когда вся работа была ручной, а богатство правящих и сражающихся классов покоилось почти полностью на сельском хозяйстве, последствия недостатка рабочей силы вызывали коренные изменения в стоимости. Цены за вспашку, покос и жатву, за выпас скота и перевозки удвоились, а в то же время ренты и ценность земли катастрофически упали.

В июне 1349 г., когда чума все еще свирепствовала в центральных графствах Англии, палата общин выпустила ордонанс (закон) против юго, что называлось «злой умысел работников». Он был усилен последующим ордонансом в ноябре, дававшим право тем работодателям, кто платил заработную плату больше, чем было установлено в пред-чумные годы, изъять переплаченные деньги со своих рабочих и из них оплатить налоги. Этот же ордонанс постановил, что «каждый мужчина и каждая женщина… какого бы состояния они не были, свободного или крепостного, крепкие телом и в возрасте до шестидесяти лет, пе живущие торговлей и не занимающиеся ремеслом, и не имеющие собственности, с которой бы они жили, ни собственной земли, возделыванием которой могли бы быть заняты», должны браться за любую работу, подходящую к их статусу, и за заработную плату, которая была принята в данной местности до чумы. Если неисполнение этого положения будет доказано двумя заслуживающими доверия людьми перед шерифом, бейлифом (представитель короля, осуществлявший административную судебную власть), лордом или констеблем (представитель городской администрации, в обязанность которого входило следить за порядком в городе, задерживать мелких правонарушителей, выдворять бродяг), каждый нарушитель будет сразу же арестован и отправлен в ближайшую тюрьму. Если же он оставил свою службу до конца установленного срока без какой-либо разумной причины, никакому другому работнику это место отдать было нельзя. Любой, предложивший ему заработок выше, чем установленная норма, должен был заплатить изначальному работнику в два раза больше. Ордонанс также предпринял попытку регулировать цены для «мясников, торговцев рыбой, конюхов, пивоваров и хлебников, торговцев домашней птицей и продавцов съестных припасов». В каждом графстве были назначены специальные судьи по рабочим, чтобы ввести ордонанс в действие.

Однако невозможно было добиться соблюдения этого закона. Когда в феврале 1351 г. английский парламент встретился первый раз после чумы, общины подали петицию короне, в которой они подробно остановились на «злонамеренности слуг… не желающих служить иначе, как за чрезмерную плату» и на том, что они не принимают ничего во внимание, кроме как «свою праздную и исключительную алчность».

Было установлено, что «каждый возчик, пахарь, погонщик при плуге, пастух овец, свинопас, скотники и все другие слуги» должны получать тот заработок, который платился сразу перед чумой, и служить годами, но не днями. Никто не может платить за сенокос более чем пенни в день, за покос луга — более чем 5 пенсов, за жатву пшеницы — более чем 3 пенса «без питья и еды и другого угощения». Работники, ищущие работу, должны были посещать то, что стало известным как «статутные сессии» в ближайших рыночных городах, неся в руках свои инструменты и «нанимались в публичном месте и отнюдь не в частном». Те, кто откажется, должны были быть закованы в колодки, которые было приказано выставить в каждой деревне, или помещены в тюрьму, пока не оправдаются. Такая практика наказаний за мелкие преступления просуществовала в Великобритании до 1830 г..

Насколько непопулярными были эти «антирыночные законы», можно увидеть из материалов последующих судебных разбирательств. Так, констебли в Йоркшире передали в магистраты, что Уильям Мартин долгое время не работал, а работать мог, «но наотрез отказался это делать». В Линкольншире была такая же история: Уильям Кеберн из Лимберга, пахарь, не шел на службу, кроме как только на несколько дней или месяц, не ел солонины, но требовал свежего мяса и, так как «никто не смел нанять его, он привык наниматься в нарушение статута наш его господина короля», он незаконно покинул город.

Даже в 1353 г. 25 нортумберлендских приходов были не в состоянии платить какие бы то ни было налоги, в то время как на другом конце страны управляющий принца Уэльского в Корнуолле докладывал своему хозяину, что на протяжении двух лет он не смог получить какие-либо поборы в любой части герцогства из-за «недостатка держателей, которые умерли во времена смертельной болезни». В том же году шериф Девоншира и Бекингемшира потребовал назад из казначейства деньги, выплаченные в предыдущем году сотнями за фермы, бейлифы же этих сотен, в свою очередь, отказались собирать их на обычных условиях из-за падения своих доходов (Брайант А., 2001).

Жертвы эпидемии. В собранном Г. Гезером из многих разбросанных источников цифровом материале содержатся следующие общие оценки человеческих потерь начала второй пандемии чумы. В присланном папе Клименту VI донесении количество умерших от чумы на Востоке в эту эпидемию исчислено в 23 млн. человек, из них на один Китай падает 13 млн. человек. Вогралик считал, что эти цифры вряд ли можно считать преувеличенными, если учесть необычайную густоту населения, имевшую место в то время в ряде азиатских стран, особенно в Китае. Де Мюсси утверждал, что густота населения в Азии в XIV в. «была в тысячу крат большей, чем в Италии». Что касается Европы, то Геккер подсчитал, что жертвами «черной смерти» сделалась одна четвертая часть всего ее населения, т. е. 25 млн. По разным местностям Европы поражаемость чумой, а, следовательно, и смертность от нее, были далеко не одинаковы. Так, в Шлезвиге умерло четыре пятых всего населения, в Гол-штейне умерло две трети всех жителей, в Баварии же только одна восьмая часть. В Авиньоне смертность была так велика, что не было никакой возможности хоронить умерших людей.

В Англии монах из Рочестера, Уилльям Дин, записал следующую сцену: «К нашему великому прискорбию чума унесла такое огромное количество жизней людей обоего пола, что нельзя было найти человека, который бы свозил трупы в могилу. Мужчины и женщины относили детей на плечах к церкви и сбрасывали их в общий ров. От него исходило столь устрашающее зловоние, что люди опасались проходить мимо кладбища».

Другой очевидец чумы, Боккаччо (1351), более эмоционален: «В стенах города Флоренции умерло, как уверяют, более 100 тыс. человек, между тем до этого мора никто, уж верно, и предполагать не мог, что город насчитывает столько жителей. Сколько у нас опустело пышных дворцов, красивых домов, изящных пристроек, еще так недавно гам было полным — полно слуг, дам и господ, и все они вымерли, все до последнего кучеренка! Сколько знатных родов, богатых наследств, огромных состояний осталось без законных наследников! Сколько сильных мужчин, красивых женщин, которых даже Гален, Гиппократ и Эскулап признали бы совершенно здоровыми, утром завтракало с родными, товарищами и друзьями, а вечером ужинало со своими предками на том свете!»

Для иллюстрации опустошений, произведенных чумой этого периода, приводим цифры смертности по крупным городам и некоторым областям Европы, обобщенные Г. Гезером (табл. 5.3).

Таблица 5.3

Смертность от чумы в городах и областях Европы в 1348 г.

Город или область | Кол-во погибших

Италия

Остров Сицилия | 530000

Пиза | 30000

Флоренция | 50000

Болонья | 30000

Венеция | 40 000

Во всей Ломбардии |

Сиена |

Перуджия и окрестности |

Генуя |

Неаполь |

Франция

Авиньон | 60000

Париж |

Англия

Лондон | 100000

Норвич | 50000

Гористые местности Шотландии мало пострадали

Германия

Базель | 14000

Эрфурт | 16000

Люцерн | 3000

Вена | 40 000

Любек | 9000

Штрассбург | 16000

Веймар | 5000

Лимбург | 2500

Данцинг | 13000

Элбинген | 7000

Любопытны факты смертности среди монахов ввиду их большой точности. В Италии монахов-миноритов погибло 30 тыс. человек. В Германии босоногих монахов умерло от чумы 124434 человека.

Испанский историк Морешон отмечал (цит. по Гезеру Г., 1867), что со времен потопа ни разу между людьми не было такого страшного мора. Страна опустела, церкви превратились в развалины, потому что не кому было заботиться об их поддержании. Обширные пространства земли остались без владельцев. И ими завладевал первый пришедший.

Заболеваемость и смертность на Руси тоже была чрезвычайная, цифровых данных, точнее ее характеризующих, нет (Рихтер А., 1814).

Постэпидемический демографический взрыв в Европе. Вторая пандемия чумы пришлась на акматическую стадию этногенеза «христианского мира», поэтому численность европейского населения быстро восстанавливалась.

Морешон обратил внимание на один из механизмов этого загадочного явления. По его описанию, как только закончились эпидемии первой волны, в Европе произошел демографический взрыв. Суть его заключалась во множестве вновь создаваемых семей, которые оказались необычайно плодовиты — в таких браках очень часто рождались двойни. Новые поколения людей были менее подвержены заболеванию чумой, смертность же среди заболевших резко снизилась. Пассионарный накал в отдельных этнических группах был настолько высок, что, несмотря на потери от чумы, Англия и Франция почти 100 лет вели упорную войну друг с другом.

И еще одно странное совпадение — после первых волн «черной смерти» из Европы стала исчезать проказа.

ОЧЕРК VI

Исчезновение легочной чумы (XV–XVI столетия)

В начале XV столетия чума уже не покрывала Европу сплошным ковром эпидемий. Она как бы покинула Западную, Центральную и Южную Европу и сконцентрировалась в северных и центральных областях России, а также вдоль юго-восточного побережья Балтийского моря, и пределах границ Восточной Пруссии (реликтовый Северо-Западный природный очаг чумы; реликтовый природный очаг чумы Русской равнины; цепочка очагов чумы, расположенных вдоль южного побережья Балтийского моря — см. очерк IV). Эпидемии чумы чередуются с весьма смертоносными эпидемиями натуральной оспы.

В середине столетия вновь запульсировали реликтовые очаги чумы Северо-Восточной Франции (чума в Париже в 1450 г. — до 50 тыс. погибших; регулярно повторяются эпидемии в Шалонсюр-Маре, 1455–1466, 1479, 1483, 1494–1497, 1503 и 1516–1517, 1521–1522), долин рек Рейн, Везер, Эльбы (эпидемии чумы в Германии — 1449, 1460, 1473 и 1482), Центральной Европы (чума в Кракове, 1472) и Апеннинского полуострова (чума в Италии — 1448, 1475, 1482). В эти же годы оспенные эпидемии в Европе достигли особенного размаха в Ломбардии, Голландии, Франции, Германии.

В конце столетия чума напоминает о себе на Британских островах (1486 г., Лондон;). Среди многократно «отсортированного» чу мой и натуральной оспой населения европейских городов вспыхивают тяжелые и упорные эпидемии сифилиса. Для людей оставшихся генотипов было характерным необычайно раннее наступление второй стадии болезни (вторичный сифилис на 9—20-й день появления клиники болезни); резкие боли в суставах, доводящие больных до отчаяния; язвы с глубоким распадом мягких тканей; поражение костей через год болезни и образование гумм уже через полтора года. Такой сифилис был воспринят населением как «новая болезнь». В 1483–1485 гг. Европу и Россию охватывает загадочное гриппоподобное заболевание, известное как «английская потница»

В начале XVI столетия эпидемическая обстановка на европейском континенте ухудшается. Чума сохраняет свои позиции, достигнутые в прошедшем столетии (в 1502 г. сильно пострадал от чумы Кельн — реликтовые очаги чумы долины реки Рейн), и продолжает «продвигаться» на юг и запад Европы. В 1502 г. она поражает Южную Францию (реликтовые очаги чумы долины реки По), в 1514 г. — Голландию, в 1531 г. — Португалию (возможно, речь идет об активизации очагом чумы, расположенных в долине реки Дуэро, проявивших себя в так называемую «третью пандемию чумы»), Сильная эпидемия чумы имела место в Милане в 1527 г. (реликтовые очаги чумы долины реки По). В эти же годы повсеместно растет заболеваемость сифилисом. В 1506 г. возвращается «английская потница», некоторых городах она истребляет до половины населения. Ее эпидемии повторяются в 1516–1518 гг., 1529–1530 г. и 1551 г.

В середине столетия природные очаги чумы активизировались почти по всему континенту. Чума четыре раза «поразила» Женеву (1530, 1545, 1567–1568, 1571), «продвинулась» в Трансильванию (1554), Савойю (1564) и опустошила Лион (1565). Ослабляется пандемия сифилиса, болезнь приняла современные нам клинические формы.

Во второй половине столетия началось угасание реликтового Северо-западного природного очага чумы. В 1576–1577 гг. вновь происходит активизация реликтовых очагов чумы долины реки По (чума жестоко проявила себя в Милане, Венеции и Падуе, унеся до 100 тыс. жизней), реликтовых очагов чумы Северо-Восточной Франции и Сицилийских реликтовых очагов чумы (массовая гибель людей в Мессине и Палермо).

Чума в Париже в 1578 г. распространилась на фоне крайне тяжелой эпидемии натуральной оспы; очевидец эпидемии оспы в Париже в 1577 г. Ballonius (1538–1616) писал: «Такой смертности не случалось на памяти людей; умирали почти все, кто был поражен оспой». В 1599 г. в Милане вспыхнула чума, которую назвали «великой». В этом же году эпидемии чумы в Гамбурге (реликтовые очаги чумы долины Эльбы) и некоторых городах Испании (1596–1602 гг.; о географии этих вспышек чумы у нас нет сведений, возможно, речь идет о местности по южную сторону Пиренейского хребта, прилегающей к реликтовым очагам чумы долины реки Р о н ы / В конце столетия активно пульсируют реликтовые очаги чумы долин рек Роны (чума в Марселе, 1598) и Гаронны (чума и Бордо, 1599).

В 1585 г. в Барселоне (Каталонские реликтовые очаги чумы) одновременно с чумой свирепствовала натуральная оспа. Некоторые вспышки болезней, сопровождавшихся значительной смертностью среди людей, врачи не смогли однозначно отнести к чумным, ими использовалось название — «чумообразные» (Саксония, Тюринген и Мейсон в 1502 г., отдельные местности Италии, 1575–1577).

Как бы ни были смертоносны эпидемии чумы в XV и XVI веках, однако, по сравнению с «черной смертью» 1346–1351 гг., они уже носят спорадический и локальный характер. Это позволяет врачам изучать чуму в более спокойной обстановке и спорить между собой.

Противоэпидемические мероприятия. Окончательно устанавливается мнение о заразности больного чумой; трупа человека, умершего от чумы; его вещей и лиц, бывших с ними в контакте. Поэтому появляются первые индивидуальные средства защиты: губка, смоченная уксусом, которую держали перед ртом и носом при общении с больным чумой; с этой же целью перед ртом и носом держали кусок материи. Такой же кусок материи набрасывали на рот и нос больного. Впервые появились защитные маски и даже «противочумные костюмы».

Русским правительством была упорядочена противоэпидемическая охрана государственных границ России. Москва все чаще практиковала обыски» (обследования) эпидемических очагов. Стали обычными известные с древности различные способы карантинизации городов, улиц дворов. Против распространения инфекции и для обеззараживания предметов широко применялись костры, засеки, караульные посты (рис. 6.3). Трупы умерших быстро хоронили, гробы заливали смолой, дегтем, засыпали известью. Носильное платье, домашняя рухлядь, а иногда целые дома сжигались. Нарушение карантина жестоко преследовалось. Третья новгородская летопись по поводу одного такого нарушения повествует: «Бысть моровое поветрие в Великом Новогроде, много людей помроша; а некоторые побегоша из града, и тех людей беглецов имаша и жегоша».

Обнаружение источника инфекции — больного чумой, а также выявление путей распространения чумы — передача «заразы» от больного здоровому по воздуху и через зараженные предметы, привели к созданию системы профилактических мероприятий против чумы. Начали изолировать больных чумой от здоровых, люди избегали посещать местности, пораженные чумой. В «здоровые» местности больные чумой не допускались. Тогда считалось, что чуму разносят и внешне здоровые люди, поэтому такой доступ разрешался только после 40-дневного карантина — чтобы полностью удостовериться, что человек не является носителем чумы. Не умея отделять больных людей от здоровых, нередко их изолировали вместе, что приводило к трагедиям. Были случаи, когда в портах из-за одного больного чумой, за время карантина, полностью гибли экипажи судов.

За нарушение карантинных мероприятий во время чумы на Святой Руси не щадили даже священослужителей. Когда в Новгороде в 1572 г. начался мор и все улицы, где имелись подозрительные на чуму больные, были плотно окружены заставами, то в правилах о соблюдении карантинных мер было, по словам летописца, сказано: «И отцом духовным покаивати тех людей знаменных не велели, а учнет который священник тех людей каяти, бояр не доложа, ино тех священников велети жещи и с теми же людьми, с больными» (Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960).

Развитие учения о чуме — борьба идей. Опыт пребывания около больного чумой был до того горек, что последовательную передачу болезни от больных людей к здоровым стали объяснять размножением заразного вещества в организме человека. Это вновь возникшее учение быстро нашло своих приверженцев. Но многие из врачей держались прежнего учения о происхождения заразного вещества чумы вне организма и объясняли развитие эпидемии испорченными гнилостными веществами, попадавшими в организм из воздуха. У тех и других были серьезные аргументы для обоснования своей правоты. Так сформировались два антагонистических научных лагеря — контагионистов и миазматиков (антиконтагионистов).

Контагионисты полностью отрицали участие и значение воздуха в передаче заразы и признавали только одну возможность заразиться — прикосновение к больному или к предметам, к которым он прикасался.

Миазматики признавали, что только один воздух, зараженный чумным ядом, служит причиной заболевания, и потому в свою очередь отрицали значение прикосновения к больным людям и зараженным предметам. Передачу заразы посредством зачумленных вещей, а также через животных, миазматики вполне допускали, но все-таки объясняли, что чумной яд поступает в организм только вместе с воздухом, т. е. через легкие, а не через кожу. Чумной же яд, согласно их учению, образуется из гнилостных испарений почвы, следовательно, в почве. Взгляды миазматиков были по тем временам научно обоснованными, так как строились на учении Галена о «скрытых качествах» (по сути, здесь речь идет о генетической предрасположенности к болезни) и о их носителе, пневме (веществе, проникающем в организм человека при пихании). Сопоставление этих взглядов, с точки зрения современных представлений об эпидемиологии чумы, показывает, что обе спорящие стороны видели разные проявления эпидемического процесса (табл. 6.1).

Таблица 6.1

Сопоставление взглядов контагионистов и миазматиков[4]

Эпидемиология | Контагионисты | Миазматики

Причина болезни | Чумной яд | Чумной яд

Место происхождения и развитие | Человеческий организм | Почва

Как воспринимается организмом | Через кожу | Через легкие

Как сообщается окружающим предметам | Прилипает | Поглощается с воздухом

Заражают ли зачумленные предметы здоровых людей | Заражают | Заражают

Каким путем происходит передача | Через кожу | Через легкие

Контагионисты фиксировали распространение болезни при контактах больных людей со здоровыми. Но они не могли объяснить многочисленные случаи, когда больные чумой оставались незаразными для своего окружения либо когда болезнь появлялась без установления факта заноса.

Миазматики наблюдали явление, которое сегодня называют природной очаговостью чумы. Они легко давали ответы на трудные для контагионистов вопросы, ничего не зная о роли грызунов и их блох в распространении возбудителя болезни. В то же время случаи заражения людей после их соприкосновения с больными (чума передавалась через капельки мокроты больных легочной чумой) и их вещами (через зараженных чумой эктопаразитов) во времена «черной смерти» были столь очевидны, что миазматиков перестали воспринимать всерьез.

Упрощенное контагионистическое учение «подминало под себя» и те эпидемии, которые выходили за рамки обыкновенной контагионистической теории благодаря положению о необычайной прилипчивости чумы; достаточно только прикоснуться частицей своего платья к платью зачумленного, чтобы пристала к платью зараза и чтобы таким образом чума проникла в дом, — достаточно нечаянного прикосновения рукою или вообще обнаженной поверхностью тела к «зачумленному месту» платья, чтобы тотчас же «зачуметь», а затем заразить и окружающих. По сути, учение контагионистов начала XV столетия выражалось в одной формуле — прикоснешься к чумному больному или к зачумленному предмету — заболеешь чумой, — и vice versa — не прикоснешься — не заболеешь. Выполнить его и спастись от чумы казалось так легко и просто (Архангельский Г.Ф., 1879).

Но во второй половине XV столетии клиническая картина чумы стали меняться, ее легочные формы постепенно исчезли и забылись, соответственно уменьшилось количество наблюдений прямого переноса болезни между людьми. Для многих врачей стало очевидным, что заболевают чумой только люди, живущие в определенной местности и даже в конкретном доме. Больные бубонной чумой, свезенные из чумных местностей в чумные бараки, редко вызывали заражения врачей, и миазматики вновь подняли голову.

Они проповедовали, что первая забота правительств и общества до появления чумы должна быть направлена на сохранение чистого воздуха, изолирование от зачумленных местностей и устранение местных причин, содействующих развитию заразы; поэтому, согласно их учению, становятся необходимыми такие дорогостоящие мероприятия, как: очистка городов, улиц, клоак; осушение болот; проветривание жилищ. Лиц, бывших в зараженных местностях, нельзя допускать в «свежие места», задерживать для «очищения» как самих, так и их вещи, как носителей заразы. Население, живущее тесно и питающееся бедно, необходимо перевести в более здоровые местности, снабдить здоровой пищей и чистой водой. Трупы необходимо погребать тщательно вне города, как можно раньше (холодный труп не заразителен, а заразителен, когда гниет). Зараженных чумой людей необходимо немедленно вывозить за город со всеми их вещами; оставаться на дому можно позволять, если дом просторный и удобный и под условием полного изолирования от здоровых. Вещи умерших от чумы, должны сжигаться, дома очищаться. Однако по ряду причин, особенно экономических и психологических, в некоторых случаях и политических (об этом речь пойдет ниже), «сильные мира сего» предпочли взгляды контагионистов.

Баснословная и сказочная прилипчивость чумы вполне соответствовала мистическому направлению мысли того времени и потому усваивалась массами чрезвычайно легко уже сама по себе. Логически вытекавшие из этой теории правила, как предохранять себя от чумы, не могли не действовать на всю зажиточную часть общества: воинственно-рыцарский дух властителей того времени тоже удовлетворялся возможностью прилагать для защиты от чумы любимые средства — огонь, меч и вооруженные оцепления, подвергающие население домашнему аресту ничуть не хуже тюремного. Тут находилось дело и для судей, и для инквизиторов, и для палачей по обвинениям в злоумышленном распространении заразы. В Париже, в мазариниевской библиотеке, хранится фолиант, состоящий из тяжебных дел против людей, умышленно смазавших чумным гноем стены домов и другими способами старившихся заразить жителей. При тех ужасных опустошениях, какие были произведены «черной смертью» в 1346–1351 гг. и последующими за ней эпидемиями чумы, уже никакие суровые и ограничительные меры не казались жестокими, лишь бы они обещали успех в борьбе с чумной эпидемией.

Теоретическая простота контагионистического учения на практике обернулась террором. Уже Мартин Лютер (1483–1546) в своей брошюре для народа под заглавием «Следует ли бежать от смерти» называет убийцами людей, бегущих из зачумленных местностей, обвиняет их в злоумышленном распространении болезни и требует без пощады передавать их в руки палача. Во время же владычества в Женеве другого реформатора Западной церкви, Кальвина (1509–1564), было казнено несколько человек, обвиненных в распространении заразы, а в марте 1545 г. палач Grranjat принужден был казнить свою мать, обвиненную в распространении чумы; он должен был сначала отрубить ей правую руку, а мотом сжечь заживо. На этом фоне, чрезвычайно благоприятном для мелкого рода крайностей, и появилось учение Фракасторо.

Фракасторо Джироламо. Судьба его учения была на удивление удачной. Фракасторо не пришлось ни проталкивать его, ни отстаивать, ни даже за него отсиживать. И все это стало возможным благодаря тому, что учение о контагии потребовалось папе Павлу III (1534–1549), пожелавшему перевести Вселенский собор из протестанского Тридента (Южный Тироль) в католическую Болонью.

В 1546 г. в книге «О контагии, контагиозных болезнях и лечении» он заявил, что единственная причина чумы — «специфический яд, который выходит вроде испарины из тела больных, распространяется в воздухе только на самых малых расстояниях; но взамен того прилипает ко всем вещам и предметам; что некоторые из них могут сохранять в себе чумный яд до тридцати и больше лет и, следовательно, такие вещи и предметы могут быть переносимы на безграничные пространства и послужить к заражению целых городов».

Для большей убедительности Фракасторо привел откровенно неприязненное по отношению к немцам наблюдение, как посредством одной кожаной шапки заразилось 7 солдат-тевтонов, которые носили ее один после другого. Подобным учением Павел III и Фракасторо достигли важной политической цели. Запуганные ими члены Собора поспешили оставить город и собрались в 1547 г. в относительно благополучной по чуме Болонье, и, главное, подальше от настойчиво требовавшего серьезных уступок протестантам германского императора Фердинанда I (1503–1564). Папе Павлу III удалось сохранить систему безусловного повиновения Святому престолу, одновременно он санкционировал своею непогрешимостью учение о прилипчивости чумы. Инквизиция, в свою очередь, поддержала это учение кострами и страхом и, таким образом, оно было принято и введено в Европе как основание для предохранительных мер и репрессий.

Джироламо Фракасторо (1478–1553)

Видный итальянский ученый-врач, астроном, писатель, один из представителей итальянского Возрождения. Медицинское образование получил в Падуе. Ранние работы Фракасторо относились к геологии, оптике, астрономии, философии. Можно считать Фракасторо основоположником ранней эпидемиологи-и, так называемой эпидемиографии. Одна из его первых медицинских работ посвящена сифилису — «Пс morbo gallico» ( 1525). Крупнейшая медицинская работа Фракасторо «О контагии, контагиозных болезнях и лечении» (1546) многократно переиздавалась. Обобщив взгляды предшественников, начиная с авторов античной древности до современных ему врачей, а также свой опыт, Фракасторо сделал попытку впервые дать общую теорию эпидемических болезней и описание ряда отдельных болезней: оспы, кори, чумы, чахотки, бешенства, «английского пота», проказы. Его первая книга посвящена общим теоретическим положениям, вторая — описанию заразных болезней, третья — лечению. По его определению, «контагий — это тождественное поражение, переходящее от одного к другому. Поражение совершается в мельчайших и недоступных нашим чувствам частицах и начинается с них». Под контагиями он понимает особый вид болезней, которые характеризуются передачей заболевания от больного человека здоровому. Он подразделяет все контагии на три группы: а) способные распространяться путем только прямого контакта; б) способные распространятся как при прямом контакте, так и через «очаг»; в) распространяющиеся путем контакта и на расстоянии, т. е. через воздух. По словом «очаг» он понимал «…одежду, вещи из дерева и другие подобные им предметы, которые… воспринимают первичные зародыши контагия и таким путем становятся сами по себе источником инфекции».

Сыгравший такую важную политическую роль Фракасторо сам не был последовательным контагионистом. Он допускал, что движение контагия на расстояние подобно движению духов, и они могут поступать в воздух «…из воды, из болот и иных источников». В этих своих представлениях он приблизился к учению о природной очаговости инфекционных болезней, но должно еще пройти четыре столетия, прежде чем оно окончательно сформируется.

Обстоятельства же благоприятствовали именно контагионистичес-кой составляющей его учения. Жестокий взрыв чумы в Италии в 1555 г. послужил стимулом для дальнейшей разработки вопроса о контагиоз-ности чумы.

Чума в Венеции в 1576 г. нанесла еще один сильный удар противникам контагионистов. Огромное опустошение, как следствие этой эпидемии, объяснялось контагионистами тем, что не были предприняты соответствующие карантинные мероприятия. В этом «ослеплении» властей они обвинили двух вызванных из Падуи для борьбы с эпидемией прачей-антиконтагионистов, которые отрицали заразность чумы, объясняя ее появление спонтанным развитием из «злокачественных» и «чумоподобных» лихорадок. После чумы в Венеции инициатива перешла к контагионисту А. Массариа. Он доказал в 1577 г., что метеорологические условия никакого влияния на распространение чумы не имеют, подкрепляя это указанием на то, что в противном случае она имела бы повсеместное распространение.

Но бубонная чума упорно «не желала» распространяться по сценарию контагионистов, а больные люди, особенно в конце эпидемии, были вообще не заразны для окружающих. Появились новые теории. Боканджелло, блестяще описавший чуму 1599 г. в Италии, наряду с контагием, как причину ее возникновения и распространения, вводит «эпидемическую конституцию». Представитель школы «иатрохимиков» Ван Гельмонт (1578–1644) пытается опередить время почти на три столетия (до открытия Roux и Yersin), он утверждает, что «причиной чумы является яд, орудием которого служит фермент».

Правительства же не обращали внимания на ученые споры врачей, действовали, придерживаясь взглядов контагионистов на прилипчивость чумы. Только с XVII столетия, после Великой Лондонской чумы 1665 г., Англия, чтобы не стеснять своей обширной торговли и не прерывать чрезвычайно сложного и разнообразного течения общественной жизни насильственными мерами, склонилась на сторону учения миазматиков и решилась защищаться от эпидемий предлагаемыми ими средствами.

Исчезновение легочной чумы. В рассматриваемый период изменилось описание клиники чумы ее современниками. На смену кровохарканью, характерному для «черной смерти» (1346–1351), основным элементом физического порядка в диагнозе чумы становится бубон. Его называют «апостема» (от греческого слова, означающего оставлять, удалять, устранять), потому что он назревал и гноился. Преобладание бубонной формы чумы ознаменовало собою начало изменения характера

чумных эпидемий, они теперь стали собирать меньше жертв. А. Гирш, занимавшийся изучением эпидемий чумы по первоисточникам, отметил, что ни в одной из них с начала XVI столетия, поражения легких и в особенности кровавый кашель, не играли важной роли и «не составляли существенного характера болезни». Почти во всех найденных им описаниях чумных эпидемий не упоминается о кашле или кровохарканье больных, и только в некоторых трудах говорится о них мимоходом, как о редких симптомах, не заслуживающих внимания врача. О легочной чуме постепенно забыли (Гирш А., 1853).

Лечение чумы. В терапии чумы в XVI в. появилось еще одно достижение: значительно сократилось применение кровопускания, которое, как заметил Г. Гезер, стоило человечеству большего количества крови и жертв, чем самые кровопролитные войны (рис. 6.6). Большую роль в этом сыграли труды Фракасторо. Он считал, что «рассечение вены может мало помочь, т. к. семена (контагия) невозможно вывести. Будет достаточно уменьшить количество крови при помощи кровососных банок». «Для удаления материи, подвергшейся поражению», он рекомендовал розовы й слабительный сироп, а не клистир, как делали раньше.

Далее он предлагал принять меры по «истреблению контагия». Для того больному рекомендовали принимать следующие «лекарства»: воду и кислицы, огуречной травы, цикория, душистого клевера, к которым следовало добавлять сироп. Наиболее сильнодействующими при лечении чумы Фракасторо считал следующее «лекарство»: лимонного сока — два фунта, уксуса — четыре унции, армянской глины — одна унция; смешав все это размочить в течение дня, затем превратить в воду путем перегонки. Больному рекомендовалось выпить 4 унции такой воды или в чистом виде, или с сиропом.

В отношении карбункулов Фракасторо предлагал действовать решительно: «…тотчас без малейшего промедления, либо выжги его целиком раскаленным железом и убей семена (контагия), либо подействуй на него каким — либо едким средством: египетской мазью, закваской с соком морского лука и так называемым сублиматом. Как только отпадет струп, очисти язву, наложив сверху коровьего масла, но долго держи се открытой. Если же это будет моровой бубон, но еще не зрелый, то нее же произведи насечки и извлеки пораженную кровь большой кровососной банкой; затем добейся созревания его, но путем сочетания средств, вызывающих семена наружу, и средств, лишающих его силы». Для лечения чумы, по его мнению, подходит много доступных врачу средств: мука из льняного семени и травы, называемой греческим сеном, прокурняк, корень нарцисса или корень лилии, гальбан, пастернак, сода, сера, кедровая смола, жидкая стираксовая смола. И з этих средств необходимо изготовить пластырь. Такое же действие оказывают диахилон и диакальцит, а также толченый бубоний (амелл), либо в чистом виде, либо с прибавлением луковицы гальбана и стираксовой смолы на свином сале.

После некоторого созревания «бубон необходимо было вскрыть или прижечь раскаленным железом, или каким-либо едким средством и тотчас высушить, но не легкими и общими высушивающими средствами, такими, от которых происходит более сильное высушивание; таковы ирис, кирказон, чемерица, терпентинная смола, мука из хмеля и тому подобное».

Если заболевание будет несколько сломлено этими средствами, то необходимо завершить лечение применением этих же лекарств. Если заболевание окажется упорным, то Фракасторо рекомендовал очень дорогое средство лечения: «Сока кислицы — две унции, лимонного сока — одна унция, диаскордия отечественного — одна драхма, сердечного сбора из драгоценных камней — два скрупула, уксуса — одна унция; все это хорошо размешай и назначь принять сразу. Если ничто не поможет, то знай, что болезнь превыше человеческих лекарств».

Однако основным средством спассения от чумы контагионист Фра касторо считал «бегство в поисках более здорового воздуха».

ОЧЕРК VII

Страшная чума в России (1654–1657)

Чума в XVII столетии. В начале столетия пульсация реликтовых очагов чумы происходила по средним широтам. Реликтовый природные очаги чумы Русской равнины (см. очерк IV), Северо-Восточной Франции, Южной Англии и Центральной Европы стали причиной сокрушительных эпидемий чумы в Центральной России (Москва, 1602–1603), Южной Англии (Лондон, 1603, 1609), Северо-Восточной Франции (Париж, 1606–1608), Швейцарии (Базель, 1609–1611; умерло 3900 человек) и Северо-Восточной Германии. В 1613 г. чумой была поражена вся окружность Женевского озера, включая высокогорные местности, в 1615 г. от чумы серьезно пострадала Женева. В 1620-х гг. вновь запульсировали Сицилийские реликтовые очаги чумы (эпидемии чумы в Палермо, Трапани и Мессине, 1620) и реликтовые очаги чумы долин рек По и Арио (эпидемии чумы в Турине, Милане, Вероне, Падуе, Венеции, Болонье и Флоренции, 1629–1631). В 1630-е гг. в этот процесс вовлеклись Нижнерейнские реликтовые очаги — чума в Нимвегене, Лейдене и многих других городах Голландии (1635–1637). В конце 1630-х гг. чума «сдвинулась» на юг Европы. После 17-летнего перерыва «разгорелись» реликтовые Сицилийские очаги (Палермо), одновременно эпидемии чумы вспыхнули в Валенсии и Малаге (Испания, 1648–1652), а также во «многих местностях Италии».

В средине столетия стала отчетливо проявляться тенденция активизации очагов чумы юга и востока Европы, чума, как клякса, стала расползаться по всем реликтовым очагам, «очнувшимся» во времена «черной смерти». В 1647 г. от чумы пострадала историческая область Италии — Валенсия и портовый город Генуя, в котором погибло почти 60 тыс. человек. В 1653 г. с необычайной прежде интенсивностью развиваются эпидемии чумы на территории реликтового очага чумы Русской равнины — его пульсации достигают максимума для второй пандемии. Впервые со времен «черной смерти» в этот год историками зафиксированы эпидемии чумы в Турции и Венгрии. В России напомнили о себе реликтовые природные очаги чумы Северного Причерноморья и Малороссии и Великого Евразийского чумного «излома» (см. очерк IV).

В 1654 г. чума одновременно вспыхнула в Голландии (Копенгаген) и на западе Восточной Пруссии (Данциг). В Копенгагене чума сменила малярию, затем к ней присоединилась натуральная оспа.

В 1656 г. наблюдается необычайно мощная активизация очагов чумы Апеннинского полуострова. Самая смертоносная эпидемия чумы в этом столетии вспыхнула в Неаполе в 1656 г. Она унесла жизни 200 тыс., а возможно и 270 тыс. человек из 400 тыс. населения города (реликтовые очаги чумы долины реки Вольтурно). На севере Италии (от Венеции до Пьемонта) в период 1600–1650 гг. население уменьшилось на 22 %, в основном из-за чумного мора 1630 г., когда Венеция потеряла 22 % населения, Милан — 51 %, Кремон и Верона — 63 %, Мантуя — 77 %, что является рекордной цифрой (реликтовые очаги чумы долины реки По). Эпидемии чумы тех лет не затронули Рим и Тоскану. В общ ем в Италии, в первой половине XVII столетия, население уменьшилось на 14 % (1 730000 человек). Эти потери сравнимы с теми, которые наб людались в менее населенной Испании: три смертельные атаки чумы в 1596–1602, 1648–1653 и 1677–1685 гг. унесли более 140 тыс. жизней испанцев. Барселона в 1653 г. потеряла 20 тыс. жителей из 44 тыс., Севилья похоронила 110 тыс. или 120 тыс. жертв чумы. Страшная чума и России 1654–1657 гг. унесла жизни сотен тысяч людей.

В 1656 г. эпидемии чумы вспыхнули в Силезии. В 1657 г. чума распространилась по «большей части Германии», особенно пострадали Брауншвейг, Ганновер, Бремен, Эрфурт, Кольберг (реликтовые очаги чумы долин рек Рейн, Везер, Эльбы). На этот же год приходятся известия о вспышках чумы в Испании. В 1658 г. запульсировали реликтовые очаги чумы, расположенные в низовьях Рейна и в Голландии (в одном Амстердаме погибло от чумы 50 тыс. человек). В Голландии чума возобновилась в 1663–1664 гг. В 1665 г. чума «вышла» из реликтовых очагов Южной Англии и послужила причиной трагических событий, названных впоследствии «Великой Лондонской чумой» (очерк VIII).

В 1675–1684 гг. чума появилась в Европейской Турции (Балкано-Придунайскиереликтовые очаги чумы), в отдельных местностях Польши, Галиции, Венгрии, Австрии и Германии (реликтовые очаги чумы Центральной Европы) и на северном берегу Африки. Сильно пострадала от чумы Вена в 1679 г. (максимум эпидемии пришелся на сентябрь, до 150 тыс. умерших). В декабре 1679 г. чума посетила Грац (2309 умерших), летом 1681 г. она выкосила население Праги (83 тыс. умерших).

В 1679 г. чума распространилась по Силезии, Бранденбургу, Саксонии и Швабии, но в отличие от эпидемий средины столетия, границы пульсирующих реликтовых очагов «сдвинулись» на юг. Самой северной точкой ее активизации в Германии стал Брауншвейг. Любопытны и границы активизировавшихся реликтовых очагов чумы («Германское чумное пятно»). Они включают в себя обширную местность в виде неправильного эллипса с городами Дрезден (1680), Магдебург (1681), Галле (1682), Гальберштад, Брауншвейг, Эрфрут, Нордгаузен и Мюль гаузен (1682–1683). На ее территории отдельные вспышки и случаи чумы встречались до 1707 г., после чего она «исчезла» из Германии. Во второй половине XVII столетия прекратились эпидемии чумы на территориях реликтовых очагов на Британских островах, Голландии, Севе ро-Восточной и Западной Франции, долин рек Рейн, Везер, Эльбы.

Предыстория эпидемии. По данным К.Г. Васильева и А.Е. Сегала (1960), в 1643 г. в России имела место эпидемия «пострела» (сибирской язвы), к которой власти отнеслись очень серьезно — были устроены «заставы и засеки». «Всяких чинов людям, поместных и вотчинных сел и деревень крестьянам, с 5 дворов по человеку с рогатины, топоры и заступ… от Вязьмы большие дороги и малые стежки и засеки лесом и всякими крепостьми укрепить… и на заставах и на засеках и на сторо жах, в день и в ночь огни класть беспрерывно и беречь накрепко, чтобы из Вязьмы и Вяземского уезда в Калугу и в Калужский уезд, и в иные, не в которые города никто не проехал и не пришел».

Чума вернулась в 1653 г. В Вологде с посадами от «морового поветрия» вымерло «мужеского полу больших 212, да жен умерло 166, да детей 154 человек и всего умерло 532 человека». В том же году в погранич ном городе Чернухе «люди все вымерли моровым поветрием».

Однако описанные «моры» были лишь проявлением «разогрева» природных очагов чумы и прелюдией к страшной эпидемии, разразившейся в России в 1654–1657 гг.

Развитие эпидемии. Эпидемия в самой Москве разразилась в августе 1654 г… Но слухи о ее «приближении», очевидно, дошли до московского правительства раньше, ибо уже в июле по распоряжению патриарха Никона царица с семейством выехала из Москвы, вслед за ними покинул город и сам патриарх. Царь же по случаю войны с Польшей находился в это время в Смоленске.

Чуму начала столетия уже успели забыть. Жившие в это время в Москве иностранцы (Олеарий, Павел Алеппский, Герберштейн) свидетельствовали, будто «московиты» особенно растерялись перед лицом этой эпидемии, потому что «не знали моровой язвы издавна».

Олеарий писал: «Что касается Московской области и пограничных с нею, здесь вообще воздух свежий и здоровый, здесь мало слышали об эпидемических заболеваниях или моровых поветриях… Следует поэтому весьма удивляться, что в нынешнем 1654 г. во время Смоленской войны в Москве появилось поветрие и сильная чума».

Герберштейн отметил: «Воздух в России, особенно в центральных областях, здоров, так что там мало слышно о заразительных болезнях, от того, когда в 1654 г. в Смоленске появилась моровая язва, все были изумлены, никто не помнил ничего подобного».

Появившись в Москве в августе 1654 г., эпидемия быстро распространилась. Уже в сентябре князь Пронский, исполнявший в Москве должность царского наместника, доносил царю, что моровое поветрие в Москве усиливается и что «православных христиан остается немного». Спустя короткое время в самой Москве и в ее пригородах осталось только очень небольшое количество людей. Погибли или разбежались почти все стрелецкие полки. По улицам Москвы валялось множество трупов, пожираемых собаками.

Пронский в своей «челобитной» к царю Алексею Михайловичу дае т подробное описание чумы в Москве в 1654 г.: «…В нынешнем году после Симеонова дня моровое поветрие умножилось, день от дня больше прибывает; уже в Москве и слободах православных христиан малая часть остаетца, а стрельцов от шести приказов ни един приказ не остался, из тех достальных многие лежат больные, а иные разбежались, и на караулах, от них быть некому… и погребают без священников и мертвы граде и за градом лежат; псы влачими; а в убогие домы возят мертвых и ям накопать некому; ярыжные земские извощики, которые в убегех домех ямы копали и мертвых возили, и от того сами померли, а достальные, Великий Государь, всяких чинов люди… ужаснулися и за тем к мертвым приступить опасаются; а приказы, Великий Государь все заперты, дьяки подьячие все померли, и домишки наши пустые учинились. Люди же померли мало не все, а мы холопы твои тоже ожидаем себе смертоносного посещения с часу на час, и без твоего, Великий Государь, указа по переменкам с Москвы в подмосковные деревнюшки, ради тяжелого духа, чтобы всем не помереть, съезжать не смеем, и о том, Государь, вели нам свой указ учинить».

7 сентября 1654 г. Пронскому от имени царицы Марии Ильиничны царевича Алексея послан ответ: «Боярам нашим, князю Михаилу Петровичу Пронскому со товарищи. Писали вы к нам, что на Москве моровое поветрие множится гораздо и православных христиан остается малая часть, а вы себе то ж ожидаете смертного посечения… Да вам же извещал Московских тюрем дворянин Василей Сомороков, что тюремные целовальники и сторожи померли и вы о даче тюрмам сторожей и целовальников черных сотен и слобод соцким и старостам говорили, и соц-ким де и старосты вам сказали, что им в сторожи и целовальники ныне дать некого. И как к вам вся наша грамота придет, и вы б соцким и старостам говорили, чтобы они к тюрмам целовальников и сторожей дали… а вы б от морового поветрия жили в Верху (во дварце) с великим береженьем, а в наших и во всяких делех всем людем отказали, и наших и никаких дел не делали, и к нам ни о каких наших делах не писали, а которые впредь будут великие дела, и вы бы о тех делах писали Великому Государю под Смоленск».

Пронский это письмо, датированное 7 сентября, не получил, предчувствие его не обмануло — он умер 3 сентября, а его заместитель Хилков — 12 сентября. На их место как это явствует из дворцового дневника, был назначен Иван Васильевич Морозов: «того же месяца генваря … из Вязьмы послал государь к Москве, и велел ведать Москву, боярина Ивана Васильевича Морозова для того, что на Москве боярина князь Михаила Пронского не стало; а товарищи с боярином Иваном Васильевичем указал государь быть тем же, что были с боярином, с князь Михаилом Петровичем Пронским».

Положение в Москве становилось все тяжелее и тревожнее. Это грубоватыми, но четкими штрихами обрисовано в письме царицы к окольничьему Хилкову: «Писал ты к нам, что… бояре наши князь Михаиле Петрович Пронской, да князь Иван Васильевич Хилков умерли, сокольничий наш князь Федор Андреевич Хилков лежит болен, а ты себе ожидаешь смерти ж, а моровое поветрие на Москве на люди… учало быть больши прежнего, а Суздальской архиепископ Софроний умер, в монастырех и на монастырских подворьях, в Кремле, в Китае, и в Белом городе, и за городом архимандриты и игумены, и старцы, и старицы… попы и дьяконы и всякие церковные причетники померли многие… и служилые люди, дворяне и дети боярские городовые многие померли, а иные с Москвы съехали; а которые у наших дел были на Москве гости… и иные гостиные и суконные сотен торговые люди многие померли, и в таможне и на денежном дворе и у иных наших дел голов и целовальников нет, а выбрать некого, а в черных сотнях и в слободах жилецкие всякие люди померли ж многие, а осталась самая малая часть; а стрельцов шести приказов и с один приказ не остался, многие померли ж, и иные разбежались, а которые и осталось и те многие больны, а здоровых мест в городе и за городом слобод жилецких и стрелецких ничего нет, и ряды все заперти».

В городе начались грабежи: «А воровство де на Москве объявилось:

В Белом городе разграбили Филонов двор Оничкова, да Алексеев двор Луговского, да за городом разграбили Осипов двор Костяева и иные вы морочные пустые. Многие дворы грабят, а сыскивать про то воровство и воров унять некому. Да, по вашему государеву указу, для малолюдства велели запереть ворота… а у тех ворот на караулы стрельцов поста-нить некого и стоят без перемены толко человека по 3 и по 4, и те больны».

Павел Алеппский в своих заметках сообщает, будто по «точным» нычислениям «царского наместника и визирей», по спискам, число умерших в столице с начала эпидемии и до ее окончания равнялось 480 тыс. Москва, «прежде битком набитая народом, сделалась безлюдной… Собаки и свиньи пожирали мертвых и бесились, и потому никто не осмеливался ходить в одиночку, ибо, если бывало, одолеют одинокого прохожего, то загрызают его до смерти».

Все приказы в Москве закрыли. Дьяки и подъячие умерли или разбежались. Большую часть ворот также закрыли за отсутствием сторожей и стрельцов. По словам патриарха Макария, «царь послал сначала 600 стрельцов (для охраны ворот), и все они умерли; вторично послал других, и эти умерли, в 3-й раз послал, и с ними случилось то же, ибо всякий, кто входил в столицу, тотчас падал мертвым». Запах гниющих трупов заполнял весь город. Население, объятое паническим страхом, бежало из Москвы. В Москве остались лишь те из ее жителей, которые бежать не смогли, — «челядь боярская», или же те, кому некуда и не с чем было бежать — «черных сотен и слобод люди». Совершенно прекратилась торговля. «Торговые люди в лавках, ни в которых рядах, хлебники, и калашники и в харчевнях не сидят, а ряды все заперты».

С первых же дней появления большого количества заболевших чумой власти стали принимать меры по изоляции местностей, пораженных эпидемией. По приказанию царицы в Москве заперли все дворцовые ворота и двери, чтобы никто через дворец не проходил. Двери и окна в государевых палатах на Казенном Дворе и в Посольском Приказе заделали кирпичом и замазали известью, причем каменщики работали только снаружи, не входя в палаты: «…чтобы в те палаты морового духу не нанести». Те дворы в городе, где имелись случаи смерти от «морового поветрия», немедленно запирали, а у ворот ставили сторожей, которые не выпускали из них никого из оставшихся живых, и никого туда не впускали.

Деньги, отчеканенные до появления морового поветрия, царица велела отправить к царю в Смоленск, а чеканенные позже — в Спасский монастырь. Их везли под строгим конвоем и по таким дорогам, где не было морового поветрия. Обо всем происходящем в Москве она велела писать царю и посылать донесения на заставу по Троицкой большой дороге, не доезжая семь верст до Троицко-Сергиевого монастыря, где донесение переписывалось «через огонь», подлинники сжигались, а копия посылалась царю.

Уже в конце апреля на всех дорогах, ведущих в Москву, были выставлены заставы. Особенно строго следили на заставах, поставленных на Можайской дороге, ведущей из Москвы в Смоленск, осаждаемый в это время русскими войсками под предводительством царя. Не допустить заразу в русскую действующую армию стало первой заботой властей, очевидно, уже хорошо понимавших последствия повальных болезней в войсках. Для ямщиков, возивших гонцов к царю из Москвы и возвращавшихся в свои города, где не было морового поветрия, организовали трехнедельный карантин на заставах. Не менее строго следили за дорогами, которые вели в Калязин монастырь, где жили царица и царевич. Меры по их спасению от мора хватали через край. Когда они решили ехать навстречу царю в Вязьму, царица приказала заказать суда для себя и двора в таких слободах, где не было морового поветрия, а готовые суда доставили в монастырь, везя по Волге ночью и не приставая к «заповетренным» местам.

Осторожность доходила до крайностей. Когда через дорогу, ведущую в Калязин монастырь, через которую вообще было запрещено перевозить мертвые тела, по недосмотру было перевезено тело умершей от морового поветрия дворянки Гавреневой, то приказано было перевезти на это место дороги 10 саженей дров, а по сторонам дороги сложить еще по 10 саженей дров и сжечь. Оставшуюся золу вывезти, а издалека привести свежей земли для засыпки дороги». К приезду царицы и Новгород, который вообще не затронула эпидемия, из него «в шею иыперли» всех лиц, которые приехали туда во время мора из Москвы.

Заставы для населения нередко являлись не меньшим бедствием, чем сама эпидемия. В тех местах, где карантинные мероприятия проводились со всей строгостью, «рыбный привоз» и «скотный пригон» в город прекращался. Запрещалось выезжать в лес за дровами, в поле за сеном, ехать на ближайшую мельницу. Население испытывало ужасающие лишения, и на смену моровой язве приходил голод с цингой и другими болезнями. Положение ухудшилось еще и из-за того, что прежде чем «свесть заставы», «разведывалось и разыскивалось всякими сысками в уезде и в ближайших его царского величества в городах на людях морового поветрия нет ли». Такой розыск всегда сопровождался длительной волокитой. Например, при поветрии в Виленском округе в 1656 г. заставы были поставлены в мае, а в феврале 1657 г. доносили в Москву: «В Минске, и в Вильне, и в Киеве, и в уездах морового поветрия нет», но многие «помирают томною смертью с голода, а не поветрием, потому что в Вильну из поветов хлеба не ввозят». Поэтому опрашивается разрешение «велеть, где морового поветрия нет, заставы свесть». Отмечены были случаи, когда голод в обстановке карантина доводил до каннибализма: 25 февраля 1656 г. царю Алексею Михайловичу донесли об одном таком случае убийства и съедения девушки: «Ту девку женка Марфушка резала… а девка Тоска держала, а голову, государь, тое девки, отрезав и сваря, они съели…»

Первое время жителям Москвы и соседних слобод разрешалось покидать город и выезжать в подмосковные деревни или другие города. Но на их беду эпидемия охватила все подмосковные города: 1 августа случаи чумы появились в Туле, 4 августа в Торжке, 10 августа в Калуге, 15 августа в Звенигороде, 26 августа в Ржеве и Суздале, 1 сентября в Белове и Мценске, 5 сентября в Дедилове и Малоярославце, 6 сентября в Кашине. Власти посчитали, что чуму разносят москвичи, и в сентябре закрыли город.

Пожар эпидемии вспыхнул практически на всей территории реликтового природного очага чумы Русской равнины. Очаги чумы активизировались в местностях, соответствующих следующим областям: Тверской, Нижегородской, Рязанской, Владимирской, Тульской, Там бовской, Орловской, Черниговской, Ярославской и южной части Новгородской. Чума началась и в Киеве. Однако Псков и Новгород, куда, в основном, бежали москвичи, остались не пораженными чумой.

Об ужасах, сопровождавших распространение эпидемии в провинции, можно судить по рассказу патриарха Макария, застрявшего из-за морового поветрия в Коломне: «Сильная моровая язва, перейдя из Москвы, распространилась вокруг нее на дальнее расстояние, причем многие области обезлюдели. Она появилась в здешнем городе Коломне и в окрестных деревнях. То было нечто ужасающее, ибо являлось не просто моровою язвою, но внезапною смертью. Стоит, бывало, человек и вдруг моментально падает мертвым; или едет верхом или в повозке, валится навзничь бездыханным, тотчас вздувается, как пузырь, чернеет и принимает неприятны й вид. Лошади бродили по полям без хозяев, и люди мертвые лежали в повозках и некому было их хоронить».

Воевода послал из Коломны царю 16 гонцов, одного за другим, и ни один из них не доехал до места назначения: все умерли от чумы на дороге. «Собаки и свиньи бродили по домам, как некому было их выгнать и запереть двери». Город совершенно обезлюдел.

Вымерли многие деревни. «Мор, — писал Павел Алеппский, — как в столице, так и здесь (в Коломне) и во всех окружных областях на расстоянии 700 верст не прекращался, начиная с августа месяца почти до праздника Рождества, пока не опустошил города, истребив людей. Воевода составил точный перечень умерших в этом городе, их было около 10 тыс. душ. Потом бедствие стало еще тяжелее и сильнее, и смертность чрезвычайно увеличилась. Некому было хоронить умерших людей. В одну яму клали по несколько человек друг на друга, а привозили их мальчики, сидя верхом на лошади… и сваливали их в могилу в одежде… По недостатку гробов… цена на них, бывшая прежде меньше динара (рубля), стала 7 динаров, да и за эту цену их нельзя было найти, так что стали делать для богатых гробы из досок (здесь же обыкновенно хоронят в гробах, выдолбленных из одного куска дерева), а бедных зарывали просто в платье».

Пульсации очагов чумы происходили неравномерно, но субъективно новые вспышки болезни воспринимались как следствие ее «заноса» различными людьми, чьи имена даже заносились в летописи. Например, считалось, что наиболее активными переносчиками болезни в начале эпидемии были стрельцы.

Так, в Михайлове «учинилось моровое поветрие от михайловских стрельцов», которые первыми бежали из Москвы. В Печерниках «моровое поветрие учало быть от печерниковских стрельцов, которые также прибежали с Москвы». В Кострому болезнь была занесена ремесленниками и торговыми людьми-костромичами, жившими в Москве и бежавшими оттуда в свой родной город: «Как учали в домы свои прие-жать… и многих москвич и костромич родимцем своих в домы свои к себе пущали, и от того на Костроме учинилось моровое поветрие большое».

Старицкий уезд (юго-западная часть Тверской губернии) «занесли» чуму вообще только два человека — «старицкого Успенского монастыря архимандрит Леонид со старцем с Оверкием Коневским, как ехали из Москвы в монастырь». В Рыльском уезде (западная часть Курской губернии) начало «мора» связали с приездом из Москвы «посадского человека Гришки Лазарева». Он прибыл из Москвы 24 сентября 1654 г. Односельчане заметили, что он хворает «и тот Гришка из тех сел выбит на лесу умер, и было то моровое поветрие по 26 число». Несмотря на эту своеобразную «изоляцию» заболевшего, чума в Рыльском уезде быстро распространилась. Видно, Гришка тут был и не причем.

На народном бедствии нажились уцелевшие от чумы священники: «Оставшиеся в живых священники приобрели огромные богатства, ибо, не успевая погребать по одиночке, они отпевали за раз многих, и брали за них, сколько хотели. Обедня священника доходила до 3 динаров (рублей) и больше, да и за эту цену не всегда можно было иметь… Под конец уже не успевали хоронить покойников, стали копать ямы, куда и бросали их».

Бедствия населения во время «моровых поветрий» усиливались налоговой политикой государства. Казна государева должна была при любых обстоятельствах получить с населения все ей причитающееся. В 1657 г. заставный голова Герасим Кочигин доносил царю Алексею Михайловичу, что после морового поветрия в Пусторжевском и Луцком округе «пошлины собирать не на ком, чинится большой недобор». Последовало краткое Соломоново решение: «Будь чего не доберут, и то все на них (на сборщиках) допросить будет вдвое, а впередь бы они не плутовали да не отписывались». И сборщики старались… «спасая свои животы».

В ноябре эпидемия в Москве пошла на убыль, в декабре 1654 г. прекратилась совсем.

Итоги эпидемии. Когда эпидемия в Москве стала утихать, правительство направило туда «новой четверти дьяка Кузьму Мошнина» с поручением «досмотреть и расспросить… сколько живых и что померло». 6 декабря 1654 г. Мошнин прибыл в Москву и к 17 декабря уже составил «роспись живым и умершим».

Из нее следует, что почти четвертая часть всех охваченных досмотром дворов бояр, окольничьих, думных дворян и дьяков вымерла начисто. Например: «Двор Михаила Кузовлева пуст, жена и дети и люди померли; крестового дьяка Фомы Борисова двор пуст, осталась дочь; Федора Абросимова сына Ладыженского двор пуст, жена в деревне».

На дворе князя Трубецкого «осталось в живых восемь человек, а умре 270 человек», следовательно, погибло около 97 %.

Высокая смертность в Москве может быть объяснена скученностью населения, особенно на боярских дворах, где нередко проживало по нескольку сот человек. Так, во дворе князя Черкасского проживало 533 человека, у Романова — 487 человек, у Морозова — 362 человека.

Какое количество жертв унесла эта эпидемия в Москве, точно установить не удается. Принимая во внимание, что во второй половине XVIII века в Москве жило 500–600 тыс. человек (оценка иностранцев-путешественников Рентенфелье, Мейерберга и др.), К.Г. Васильев и А.Е. Сегал подсчитали, что при максимальной заболеваемости 80 % и таком же проценте смертности, от чумы в тот год должно было погибнуть около 300–350 тыс. человек. Однако, по их же оценкам, эта цифра намного меньше, так как многие жители убежали из города.

Эпидемия свирепствовала не только в Москве, но и во всей центральной части страны. Однако приводимые в официальных документах цифры смертности настолько малы, что не могут даже считаться приблизительными. По «Актам историческим» на Руси погибло тогда всего 23 250 человек, а между тем в одной Коломне умерло более 10 тыс. жителей. С.М. Соловьев (1859) указал следующие цифры смертности от этой эпидемии в различных русских городах: в Костроме умерло 3247 человек, в Нижнем Новгороде — 1836 человек, в Троицком монастыре и подмонастырных слободах — 1278, в Торжке умерло 224 и осталось всяких людей 686, в Звенигороде умерло 164 и осталось с женами и детьми всего 197, в Кашине умерло 109 и осталось 300, в уезде умерло 1539 и осталось 908, в Твери умерло 336 и осталось 388, в Туле умерло 1808 и осталось 760 мужского пола, в Переславле-Рязанском умерло 2583 и осталось 434, в Угличе умерло 319 и осталось 376, в Суздале умерло 1177 и осталось 1390, в Переславле-Залесском умерло 3627 и осталось 939 человек. Насколько точны и верны эти цифры, сказать трудно. Но если судить даже по ним, то лишь в 11 небольших городах умерло от чумы около 13 тыс. жителей. Сколько же их умерло на всей Руси? Судя по этим цифрам, смертность от чумы колебалась от 30 до 85 %. Следующие цифры позволили К.Г. Васильеву и А.Е. Сегалу приблизительно вычислить процент смертности от чумы в отдельных русских городах и уездах (табл. 7.1).

Таблица 7.1

Смертность в русских городах во время чумы 1654–1657 гг.

Название города и уезда | Умерло | Осталось в живых | % смертности

Торжок | 224 | 686 | 32

Его уезд | 217 | 2881 | 7,2

Звенигород | 164 | 197 | Около 45

Его уезд | 707 | 689 | Около 50

Кашин | 109 | 300 | 26

Его уезд | 1159 | 908 | 63

Калуга | 1836 | 777 | 70.

Переславль-3алесский | 3627 | 339 | 7

Переславль-Рязанский | 2583 | 434 | 85

Суздаль | 1177 | 1390 | 45

Тверь | 336 | 388 | 46

Тула | 1808 | 760 муж. пола | 45

Историк А. Брикнер предполагал, что более половины всего населения центральной части Московского государства погибло от морового поветрия во второй половине 1654 г.

В начале января, после взятия Смоленска, возвратился «к Москве» царь Алексей Михайлович. Однако в Москву он сразу не въехал, а «стал па Воробьевых горах и стоял тут доколе Москву очистиша и люди соб-рашеся». Незадолго до него возвратился в Москву и патриарх Никон. 11а гриарх «повеле всех псов, кои не на цепях, побить, ибо ядоша телеса мертвых человек». Это распоряжение указывает на то, что в Москве даже после окончания мора еще некоторое время оставались непохороненными трупы умерших от чумы. Москву быстро очистили от трупов, пымершие дома сломали, утварь из них сожгли. Только после этого царь въехал в Москву. Эпидемия утихла и в остальных городах России, но кое-где остались еще скрытые очаги, давшие в следующем году новую вспышку.

Всего первой волной чумной эпидемии было поражено более 35 городов и охвачена территория почти в 30 тыс. км2.

Чума в других городах России. В 1655 г. запульсировали российские очаги Великого Евразийского чумного «излома». В Астрахани 31 мая 1655 г. умер от чумы Астраханский архиепископ Пахомий. Летом моро-ное поветрие появилось в низовьях Волги. При получении известия о появлении болезни был отдан приказ, окружить «выморочные» места заставами и прекратить с ними всякое сообщение. Гонцы из Сибири, отправляемые в Москву, должны были объезжать «заморные места». Если по приезду в Москву выяснится, что они этого не сделали, им полагалась смертная казнь. Лихоимство заставной стражи также каралось смертью. Однако, несмотря на принятые меры, эпидемия вспыхнула в Казани, а затем и в Вятке — северной границе Великого Евразийского чумного «излома».

По данным С.М. Шпилевского (1878), в тот год от чумы погибло

В Казани 48 тыс. человек. Он же приводит интересные сведения о предпринятых там «противоэпидемических мероприятиях». Казанские граждане, по совету богатого московского гостя Шорина, решили принести из Седмиозерной пустыни чудотворную икону Смоленской Богородицы, чтобы молить ее о спасении города от великого бедствия. Икону принесли в Казань 30 октября 1655 г. С этого времени чума в Казани ослабла. Почти год чума в Казани не появлялась, и все это время чудотворная икона находилась в Казани.

По преданию, творцом Смоленской иконы был сам апостол и евангелист Лука. В Греции она прославилась множеством чудес. В Древнюю Русь образ попал в 1046 г.: византийский император К онстантин Порфирородны й, выдавая свою дочь, царевну Анну, за черниговского князя Всеволода Ярославича, благословил ее этой иконой в путь. Именно поэтому Смоленскую икону называют Одигитрией (Путе водительницей). После смерти князя Всеволода его сын Владимир Мономах перенес икону из Чернигова в Смоленск, так она получила свое название. Икона прославилась во время нашествия Батыя. Смоленский образ разошелся по России в огромном количестве списков.

Чудотворных и чтимых копий иконы насчитывается более 30. Поясное изображение Богоматери. На левой руке Богоматери сидящий Младенец. Образ Богоматери почти лишен движения: голова чуть повернута к Младенцу, правая рука поднята в знак молчаливого поклонения Сыну. Младенец благословляет род человеческий правой рукой, как вечный архиерей и иастыреначальник, в левой — держит свиток. Свиток — знак спасительного учения, которым Христос просвещает род человеческий. Голова Иисуса Христа изображена строго в анфас.

В июне 1656 г. чума повторилась в Казани; ежедневно от нее умирало 10–50 человек; в августе скончался митрополит Корнилий. Чудотворная икона находилась уже в Седмиозерной пустыни, но ее неоднократно приносили в Казань, православное население которого было твердо убеждено в том, что каждый раз вместе с ее прибытием в город эпидемия ослабевает. Чума все же прозимовала в городе и с новым ожесточением началась весной 1657 г. О дальнейшем развитии эпидемии в Казани нам ничего неизвестно.

По данным С.М. Шпилевского (1878), в 1657 г. чума страшно свирепствовала и в соседней с Казанской — Вятской области, и в самом городе Вятке, который тогда назывался Хлыновым. Это единственное найденное нами упоминание о чуме в Вятском крае.

Летом 1657 г. эпидемия снова возобновилась в низовьях Волги. В Москве чумы не было, но в Смоленске, вероятно, она появилась, так как сохранился указ, предписывавший гонцам из Смоленска, в Москву не доезжая, останавливаться в Дорогомиловской слободе.

Клиника чумы. О клиническом течении болезни во время эпидемии 1654–1657 гг. данные весьма отрывочны. Эккерман указал, что в Москве имела место бубонная форма чумы; По официальным донесениям было две формы болезни: «С язвами» и «без язв». К последней можно отнести как септическую, так и легочные формы чумы. Но, видимо, легочная чума в те годы уже была редкостью, либо ее вообще не было, так как летописцы не упоминают такого характерного симптома болезни, как кровохарканье.

Из донесения Троицко-Сергиевского монастыря видно, что как в самом монастыре, так и в подмонастырных слободах всего умерло от чумы 1272 человека, из них:

умерло «с язвами» — 417 человек;

умерло «без язв» — 848 человек.

В Нижнем Новгороде умерло всего 1851 человек и из них: «скорой смертью с язвами» — 947 человек; «скорой смертью без язв» — 846 человек; «протяжною болезнью без язв» — 56 человек; «протяжною болезнью с язвами» — 2 человека.

Следовательно, официальные документы того времени различали две формы болезни: «скорую» и «протяжную» (под последней понималось заболевание длительностью от 4 до 7 дней и больше). Видимо, под «протяжной болезнью без язв» параллельно чуме проходила какая-то другая болезнь, достаточно смертельная, чтобы ее тоже приняли за «язву» (малярия, сыпной тиф).

Павел Алеппский также указывал на молниеносную форму чумы: «То было нечто ужасающее, ибо являлось не просто моровою язвою, но внезапною смертью».

Противоэпидемические мероприятия. Несомненно то, что эпидемия чумы 1654–1657 гг. была главной эпидемией XVII столетия на Руси. К.Г. Васильев и Л.E. Сегал (1960) считали, что на ее примере видно, как резко изменились взгляды власти на причины эпидемий. Их уже не рассматривали фаталистически, как нечто неминуемое, ниспосланное Богом, от чего нельзя спастись. Правительство действует решительно и в масштабах всего государства. Предпринимает предохранительные меры: выявляет и изолирует больных; погребает умерших без отпевания в своих дворах; устанавливает заставы; осуществляет карантины приезжих из «заморенных мест»; обезвреживает утварь и одежду больных. Со времен царя Алексея Михайловича в России стали бдительно следить за эпидемической ситуацией в соседних государствах и принимать меры против заноса «моровых поветрий» на собственную территорию.

Так, в 1658 г. власти пошли на жестокие изоляционные меры в связи с чумой в Лифляндии. Еще более строгие и обширные профилактические мероприятия предприняты русским правительством в 1665 г., когда было получено известие о чуме в Лондоне. Страх перед этой чумой у Алексея Михайловича усилил придворный доктор, а по совместительству еще и астролог — Энгельгард. В 1664 г. после прохождения кометы, он составил астрологический прогноз на следующий год, где, по его мнению, из-за особого положения Сатурна, по отношению к Марсу, возможно появление осенью чумы. Когда чума действительно разразилась в Лондоне, царь ужаснулся и предписал такие строгие противоэпидемические меры, которые никогда раньше на Руси не предпринимались.

Алексей Михайлович собственноручно написал письмо английскому королю Карлу II, в котором объявил ему, что пока в Англии чума не прекратится, в Архангельск будет запрещено пускать англичан как с товарами, так и без них. Всякие отношения с иностранными государствами царь приказал немедленно прекратить. Даже иностранцы, прибывающие через шведскую границу в Псков и Новгород, подвергались строгому допросу и без особого разрешения самого царя не смели проезжать далее.

Константин Георгиевич Васильев (1919)

Известный отечественный ученый-эпидемиолог и историк медицины, доктор медицинских наук, профессор, участник Великой Отечественной войны. Окончил Омский медицинский институт и заочное отделение биологического факультета Педагогического института. Автор 25 монографий и более 400 научных публикаций. Среди них фундаментальная «История эпидемий в России» (1960), написанная им совместно с А.Е. Сегалом (1890–1951), «Очерки частной эпидемиологии» (1971), «Д. К. Заболотный» (1996) и «История эпидемий и борьба с ними в России в XX столетии» (2001).

Все же отдельных, очень нужных людей, допускали в Россию из-за границы, но как! Иностранцев длительно выдерживали в карантинах и проводили через ряд «очистительных процедур», запоминавшимся им надолго. Таким процедурам пришлось подвергнуться приехавшим из Англии докторам Уильсону и JI. фон Фрундеку, а также полковнику Траурнайту (1665), несмотря на их заверения, что ни у них на родине, ни по тем землям, где они проезжали, чумы не было. На описании «обеззараживания» Траурнайта остановимся более детально.

К моменту приезда в Псков доктора Фрундека и полковника Траурнайта «псковскому воеводе князю Хованскому ведомо было от иноземцев, торговых людей, что в аглинской земле, не в давнем времени было моровое поветрие». Воевода прибывших иностранцев не выпустил из Пскова и запросил Москву, как ему быть. Царь ответил: «К Москве их без указу не отпускать, и платье, в котором они из-за моря приехали, спрятать в землю, а им сделать новое, и русским людем с ними сходиться и покупать у них ничего не велено». В дальнейшем было из Москвы получено распоряжение: «Полковнику Траурнайту и доктору Ивану Людвиху и людем их велети обмытца и платье их переменить, сделать новое платье и рухлядь, что же с ними пришло из-за моря, велети им отпустить за рубеж, куда похотят, и товаров и никакой рухляди, что с ними из-за моря пришло, с ними не отпускати, и о том им заказ учини-ти с большим подкреплением, и на отпуске у них велети осмотреть, чтоб с ними отнюдь никаких заморских товаров и рухляди не было». Кроме того, велено было выдать доктору и полковнику из казны «харчевые для покупки в зачет 30 рублев, и на ефимки, что с собою привезли, ничего бы не покупали». Когда же они прибудут в Москву, было велено их «поставить за земляным городом в Ямской слободе и сказать про них в посольском приказе». Каждый шаг в этих распоряжениях продуман и свидетельствует, что эти приказы исходили от лица, считавшего чуму контагиозной болезнью и ясно представлявшего себе пути распространения контагия чумы. Кто был этим лицом, осталось неизвестным.

До 1692 г. чума не беспокоила Россию, пока она не объявилась в Астрахани и двух соседних с ней селениях.

Моровое поветрие 1692 г. 20 июля 1692 г. в Астрахани вновь началось «поветрие моровое». Эпидемия достигла максимума «за пять дней, да после Покрова дней с десять», следовательно, в конце сентября и начале октября. По данным Н.К. Щепотьева (1884), чума истребила 10 383 человека; в том числе: «астраханских жителей, которые с своими домами жили — 9093 человек, да гулящих людей, бурлаков — 1290». Постоянное население Астрахани тогда достигало 16 тыс. человек; из них от чумы погибло 56,8 %. В числе умерших были: все подьячие духовной консистории, игумен, все иеромонахи; монахи и схимники Троицкого монастыря, находящегося в Кремле. Умерли также причетники Соборной церкви, протопоп, ключари, протодиаконы, священники и диаконы. «Только осталось в Соборной церкви священников два человека, приказный дьяк, казначей, служебные старцы. В архиерейском доме при келье остались еще живы: один келейник монах Гавреил, да крестовой священник иеромонах Варсанофий был в язве и оживе».

Через 5 месяцев, 12 декабря того же года, эпидемия прекратилась. 8 февраля 1693 г. астраханский воевода, князь Петр Иванович Хованский, послал в Москву «отписку о утешении морового поветрия».

Эпидемия была представлена своему естественному течению; к прекращению ее со стороны городских властей не принято никаких мер. Сам астраханский воевода, князь Хованский, во время морового поветрия выехал «со служилыми людьми» на Болдинскую косу и прожил гам до 15 января 1693 г. Товарищ его, дворянин, Иван Волков, жил за «мерем» со служилыми людьми; другой товарищ, думный дьяк Любим Думкин, жил на учуге Увары, и в город они возвратились 15 января 1693 г. Эпидемия почти исключительно свирепствовала в Астрахани.

Во время эпидемии чумы в Астрахани, блюстителем порядка оставался только митрополит Савватий. Он поставлял в приходские церкви священников на места умерших, «посылал из монастыря Троицкого в слободы иеромонахов скудости ради священников».

ОЧЕРК VIII

«Великая чума» в Лондоне — погибель благополучных (1665)

До 1665 г. Англия не знала крупных эпидемий чумы более 30 лет. За этот период в жизни всех слоев английского общества произошли значительные изменения. После реставрации в мае 1660 г. династии Стюартов в Англии закончился длительный период междоусобной борьбы и смут. Великолепная эскадра сопровождала Карла II из Голландии к побережью Кента. При высадке короля дуврские утесы были покрыты тысячами любопытствующих, и навряд ли хоть один из них не пролил слезы восторга. Прибытие короля превратилось в нескончаемое торжество.

Вся дорога от Рочестера до Лондона была уставлена по сторонам будками и тентами, являя собой одну непрерывную ярмарку. Повсюду реяли флаги, звонили колокола и гремела музыка. Реками лились вино и эль во здравие того, чье возвращение знаменовало собою мир, закон и свободу. Английский флот одержал ряд блестящих побед в войнах с голландцами, испанцами и французами, английский капитал получил возможность широкой экспансии по всему миру. В стране появилось ощущение силы государственной власти, всеобщей безопасности и комфорта. Необычайный взлет наблю дался и в культурном развитии Англии. В Лондон стекалось множество людей, желающих открыть свое дело, служить королю, посещать двор. Придворные возродили блеск и моду. Ликование реставрации привлекло в Лондон много знатных семей. Все веселились и роскошествовали. Это был тот редкий период в истории любого государства, когда люди меньше всего ожидали каких-то бедствий и катастроф. Поэтому чума 1665 г. произвела очень большое впечатление на современное английское общество. В — последующем эта эпидемия нашла широкое отражение в работах историков и произведениях литературы и искусства как «Великая Лон донская чума 1665 года» (подробнее об этих произведениях см. в замечательной работе К.Н. Атаровой, 1997).

Предыстория чумы в Лондоне в 1665 г. В начале сентября 1664 г. лондонские газеты сообщили о возвращении чумы в Голландию, где она уже свирепствовала с 1663 г, особенно в Амстердаме и Роттердаме.

В конце ноября 1664 г. в Лондоне появились слухи о двух французах, якобы умерших от чумы на улице Друи-Лейн. Семьи, где они проживали, хотели скрыть это событие, но о нем стало известно правительству. Проведенное расследование подтвердило наличие, по крайней мере, двух случаев чумы в Лондоне. Эти сведения появились в еженедельных сводках о смертности в Лондоне (Bill of Mortality; рис. 8.2): «Чума — 2; зараженных приходов — 1». Лондонцев сильно встревожило это сообщение, тем более что в последнюю неделю октября еще один человек скончался от чумы в том же доме. Но потом чума не напоминала

себе в течение 6 недель. У людей появилась надежда, что также как и в 1656 г., когда от чумы погибло только 6 человек, чума больше не вернется, ведь все так складывается хорошо в их жизни.

Однако 12 февраля еще один человек, теперь уже в другом доме, но в этом же приходе, скончался от чумы. Уже потом, после окончания «Великой Лондонской чумы 1665 г.», исследователи обратят внимание на странное увеличение статистики смертности в отдельных лондонских приходах с начала 1665 г. Еженедельные сводки смертности указывали на увеличение числа похорон в густонаселенных приходах Сент-Джайлс, Сент-Эндрюс, Сент-Брайдс и Сент-Джеймс. Как правило, общее еженедельное число смертей по сводкам было около 240–300 человек. Последняя цифра считалась очень большой для Лондона, однако в первую неделю января 1665 г. было похоронено 349 человек, а в предпоследнюю неделю — 474 человека. Г. Гезер отмечал необычно большое число смертельных пневмоний в этот период. Однако чумы с кровохарканьем ни современники эпидемии, ни ее историки не описывают (возможно, речь шла вспышках сыпного тифа). В феврале цифры смертности начали снижаться, только в приходе Сент-Джайлс смертность держалась на высоком уровне. В конце апреля в этом приходе был поставлен диагноз «чума» в двух случаях смерти. Это событие встревожило людей, но на следующей неделе вновь забрезжила надежда — общее число умерших составило только 388 человек, и ни в одном случае не был поставлен диагноз «чума». Однако еще через неделю смертность в городе начала расти, диагноз «чума» на этот раз прозвучал уже внутри городских стен, в приходе Сент-Мери-Вулчерч, где девять человек умерли от чумы и шестеро — от сыпного тифа. Так в Лондон вернулась чума.

Развитие эпидемии чумы в Лондоне в 1665 году. В благополучном Лондоне 1665 г., как и в благополучном Западном мире в начале пандемии СПИДа в 1980-х гг., никто не хотел верить, что к ним пришла смерть, в борьбе с которой они не могут победить.

Май. В начале мая 1665 г. погода стояла прохладная, и у людей оставалась надежда, что здоровая атмосфера Сити не позволит распространиться эпидемии. Во всех 97 приходах от чумы умерло только 54 человека, и в основном, это были люди, жившие ближе к окраинам (так и сегодня многие наши современники надеются, что эпидемия СПИДа их не коснется, ограничившись только наркоманами и гомосексуалистами). Надежды эти укрепились в период с 9 по 16 мая, когда от чумы умерло только трое, и ни один из них не жил в Сити или в прилегающих к нему слободах. Правда, в приходе Сент-Джайлс умерло 32 человека, но среди них только одному был поставлен диагноз «чума», да и общая сводка смертности была не велика. Как вдруг выяснилось, что эта статистика была мошеннической.

На следующей неделе, между 23 и 30 мая, сообщалось только о 17 случаях смерти от чумы. Но в Сент-Джалсе похоронили 53 человека, из которых, как утверждалось, только 9 умерли от чумы. Однако при строгом расследовании, учиненном мировым судьей по просьбе лорд-мэра, обнаружилось, что еще 20 человек умерли от чумы в этом приходе, но были записаны как умершие от сыпного тифа и других болезней, не говоря уже о тех, чья смерть вообще осталась не зарегистрированной. Семьи больных чумой старались любыми способами скрыть причину болезни, чтобы не пугать соседей и чтобы власти не вздумали запирать их дома — мера, которой угрожали, но пока не применяли.

Июнь. На второй неделе июня в Сент-Джайлском приходе было похоронено 120 человек, хотя утверждалось, что среди них умерших от чумы только 68. Однако 4 человека умерли в пределах Сити (план Лондона приведен на рис. 8.3). Это вызвало панику в богатых семействах Лондона. Началось бегство людей из западных районов города. Дороги заполнили кареты, фургоны и телеги со всяким скарбом. Это бегство продолжалось в течение мая и июня. Его усугубляли слухи, что город скоро закроют, а на дорогах правительство поставит кордоны, чтобы воспрепятствовать перемещению людей по стране.

Пропуск и удостоверение о состоянии здоровья отъезжающим за границу выдавались лорд-мэром. Без этих документов нельзя было проехать через города, лежащие по дороге, и тем более остановиться в гостинице. И поскольку Сити не был еще затронут чумой, лорд-мэр свободно раздавал удостоверения о здоровье всем проживающим в 97 приходах. Однако вскоре выяснилось, что многие путешествуют с фальшивыми удостоверениями, либо состояние их здоровья не соответствует записанному в их удостоверении — в результате они перестали вызывать доверие у местных властей и уже не гарантировали свободного проезда по Англии. В июне двор переместился в Оксфорд — ни один придворный не погиб от чумы.

Июль. В середине июля, чума, которая свирепствовала в приходах Сент-Джайлс, Сент-Эндрюс (Холборн) и в районах Вестминстера, начала двигаться в восточные кварталы города. Было замечено, что распространение чумы шло не по прямой линии — Сити, окруженный стенами, оставался совершенно незатронутым. Чума двигалась от более высоких мест города к кварталам, лежащим в низине. В июле чума еще не добралась на противоположный берег Темзы — до Саутэрка. Но было совершенно очевидно, что чума свирепствует на густонаселенных и более бедных окраинах, и там она находит множество жертв. Болезнь двигалась на восток через приходы Кларкенуэлл, Крипплгейт, Шордич

Бишопсгейт (главные северные ворота Сити), последних двух приходов, граничивших с Олдгейтом, Уайтчеплом и Степни (район в восточной части Лондона, недалеко от Тауэра). Чума проникла в них позднее, но зато свирепствовала там с особенной силой, даже когда в западных приходах, с которых эпидемия и началась, она стала стихать.

Между 4 и 14 июля в приходах Сент-Мартин и Сент-Джайлс-ин-де-Филдс умерло от чумы 400 человек, в приходе Олдгейт умерло всего четверо, в приходе Уайтчелп — трое, а в приходе Степни — только один человек. То же повторилось и на следующей неделе, с 11 по 18 июля, когда по общей недельной сводке умерло 1761 человек, — на всей Сатуэрской стороне реки от чумы погибло не больше 16 человек. Но такое положение дел изменилось в августе.

1 июля власти Лондона, как и во время чумы 1603 г., получили право запирать людей в своих домах на основании парламентского указа «О милосердной помощи и содержании людей, заразившихся чумой». По этому указу мировым судьям, мэрам, бей-лифам и другим городским чиновникам дано было право в пределах вверенных им участков направлять наблюдателей, дозорных, сторожей и могильщиков к больным или в места, зараженные чумой, и брать с них присягу, что они будут исполнять возложенное на них поручение. Тот же указ уполномочивал их издавать и другие распоряжения, «которые в настоящей ситуации покажутся им уместными».

Определялись и обязанности тех, кто должен был воплощать исполнение указа «на местах». Для понимания противоэпидемических мероприятий, осуществленных в Лондоне во время «Великой чумы», приведем их полностью по тексту Указа.

Наблюдатели должны быть направлены в каждый приход: Во-первых, представляется необходимым (и отдается соответствующее распоряжение), чтобы в каждом приходе было выделено по одному, два или более благонадежных жителя, назначаемых олдерменом (или его представителем) и общим советом для каждой части города и называемых наблюдателями и остающихся в этой должности не менее двух месяцев. Если же какое-либо лицо, назначенное на подобную должность, откажется от своих обязанностей, то названное лицо будет заключено в тюрьму и будет содержаться там до тех пор, пока не согласится подчиниться распоряжению.

Обязанности наблюдателя. С этих наблюдателей олдермен должен взять клятву, что они время от времени будут узнавать путем расспросов, какие дома в приходе заражены, какие люди захворали, и определять, насколько они окажутся способны это сделать, что это за болезни; а ежели возникнут какие сомнения, запрещать общение с заболевшими до того времени, пока не станет ясно, что у них за недуг. А если окажется, что у кого-либо все же заразная болезнь, дать указание констеблю, чтобы тот запер дом; если же констебль окажется нерадивым и пренебрегающим своими обязанностями, немедля сообщить об этом олдермену соответствующего участка.

Дозорные. К каждому зараженному дому приставляются двое дозорных: один на ночь, другой на день; эти дозорные должны неусыпно следить, чтобы никто, ни под каким предлогом не входил в дом и не выходил из него под страхом сурового наказания. И названные дозорные должны выполнять те поручения, в которых будут нуждаться жители дома и о которых они будут их просить; и если дозорного пошлют по делам, он должен запереть дом, а ключ взять с собой; невной дозорный дежурит до десяти вечера, ночной — до шести утра.

Осматривающие. Специальное внимание в каждом приходе следует уделить выбору женщин с хорошей репутацией и самыми похвальными качествами, дабы использовать их для осмотра больных и умерших; названные женщины должны дать присягу, что они будут тщательно осматривать и правдиво докладывать, насколько позволяют им знания и опыт, заболел ли тот или иной человек чумой или какой-либо другой болезнью, то же и в случаях смерти. И чтобы врачи, направленные для лечения и предотвращения заразы, вызывали к себе названных женщин, направленных для осмотра больных во вверенный им приход, с целью выяснить, можно ли считать этих женщин пригодными для такой работы, а также попенять им время от времени, ежели они плохо исполняют свои обязанности. Всем женщинам, занимающимся осмотром больных в период чумной заразы, не разрешается наниматься на общественную работу, содержать лавку или ларек, работать в прачечной или заниматься какой бы то ни было другой работой, связанной с обслуживанием жителей города.

Хирурги. Для помощи названным женщинам, занятым осмотром, а также ввиду того, что огромный вред произошел бы от неверного диагноза из-за дальнейшего распространения заразы, дается распоряжение найти и направить работать способных и надежных хирургов, помимо тех, что уже работают в чумном бараке. Сити и слободы должны быть разделены на наиболее удобные районы, и каждый хирург получить по участку в свое полномочие; и чтобы названные хирурги во вверенных им участках присоединялись бы к женщинам, осматривающим тела, для более точного определения болезни; и чтобы названные хирурги посещали и осматривали тех, кто либо посылает за ними, либо к кому их направляют наблюдатели данного прихода. А так как названным хирургам запрещено лечить от каких-либо других болезней, а велено лишь заниматься чумой, приказано, чтобы они получали по двенадцать пенсов за осмотр каждого тела, выплачиваемых из имущества покойного, а если такового не имеется, то из средств прихода.

Сиделки. Если сиделка перешла в другой дом из любого дома, зараженного чумой, менее чем через 28 дней после смерти последнего из зачумленных, то дом, в который перешла названная сиделка, запирается на те самые 28 дней, о которых говорилось выше.

Были изданы еще Несколько распоряжений, определяющие действия властей по противодействию эпидемии, которые мы приводим по книге Д. Дефо (1722).

РАСПОРЯЖЕНИЯ

относительно зараженных домов и людей, заболевших чумой

Сообщение о болезни. Хозяин дома, как скоро у кого-либо из его домочадцев обнаружатся пятна, нарывы, покраснения или ломота в любой части тела, а также любые другие признаки тяжелого недомогания без явных причин для какой-либо другой болезни, должен сообщить об этом наблюдателю в течение двух часов после их появления.

Изоляция больных. Как только человек будет сочтен наблюдателем, хирургом или женщиной, занимающейся осмотром, заболевшим чумой, он должен тут же быть ограничен пределами того дома, где он находится; в случае, если больной, пребывающий в изоляции, не умер, дом, где он находился, после надлежащих мер по очистке, должен оставаться запертым еще в течение месяца.

Проветривание вещей. Для устранения заразы с предметов и вещей больного постель, одежда и все драпировки спален должны быть хорошо проветрены и прокурены с употреблением тех ароматических веществ, которые в таких случаях применяются; все это должно быть сделано по распоряжению наблюдателя до того, как вещами вновь начнут пользоваться.

Запирание домов. Если кто-либо навестит больного чумой или же самовольно, без разрешения пойдет в дом, где обитает чума, его собственный дом будет на несколько дней заперт по распоряжению наблюдателя.

Никто не выходит из зараженных домов. Эта статья гласит, что ни один человек не может выехать из дома, где он заболел, ни в какой другой дом города (за исключением чумного барака или дома, которым располагает владелец названного дома и который обслуживается его собственными слугами); при этом необходимо обеспечить безопасность прихода, в который въезжает такой человек, и чтобы сам переезд совершался ночью. Тому, кто имеет два дома, разрешается по выбору перевезти либо здоровую, либо заболевшую часть семьи в свободный дом, но так, что ежели он прежде посылает здоровых, то уже не посылает туда больных, и наоборот — к больным здоровых; и те, кого он переселяет, будут, по крайней мере в течение недели, заперты в доме на случай, если зараза не проявилась сразу.

Захоронение умерших. Хоронить умерших во время мора следует в наиболее удобные для этого часы — либо перед рассветом, либо после заката, и не иначе, как с ведома церковного старосты и констебля. Ни соседям, ни друзьям не разрешается провожать тело в церковь или заходить в зараженный дом под страхом тюремного заключения, а также под угрозой того, что их собственный дом будет заперт.

Ни один покойник, скончавшийся от чумы, не может находиться в церкви или предаваться земле во время церковной службы, проповеди или обращения к пастве; во время похорон детям не разрешается находиться в церкви или на кладбище, подходить к телу, гробу или могиле. И могила должна быть не менее шести футов глубиной (с тех пор такая глубина могилы считается в Англии обязательной. — Прим. авт.). После похорон любые публичные сборища запрещены на время мора.

Никаких заразных вещей нельзя продавать. Запрещено выносить или передавать кому-либо одежду, вещи, постельные принадлежности, драпировки из зараженных домов; деятельность уличных старьевщиков и торговцев подержанными вещами категорически запрещается под страхом лишения свободы; всем торговцам подержанными постельными принадлежностями и одеждой возбраняется устраивать выставки или вывешивать товар в лавочках, витринах, окнах, выходящих на улицу, переулок, проход или проезд, а также продавать старую одежду и постельные принадлежности под страхом тюремного заключения. И если какой-нибудь старьевщик или кто бы то ни было другой купит одежду, постельные принадлежности и другие вещи из зараженного дома до истечения двухмесячного срока карантина, его собственный дом будет заперт как зараженный и будет оставаться закрытым не менее 20 дней.

Ни один человек не вправе покидать зараженные дома. Если кому-либо из людей, могущих переносить заразу, удастся в результате небрежности надзора или по каким-либо иным причинам прийти или быть доставленным из зараженного в какое-либо иное место, приход, из которого эта личность пришла или была доставлена, по получении об этом сведений, должен за счет ушедшего заставить названную личность вернуться обратно в ночное время суток; а виновные стороны должны быть наказаны по распоряжению олдермена данного участка, а дом того, кто принял заразного человека, будет заперт на двадцать дней.

Каждый дом, зараженный чумой должен быть помечен. Каждый дом, зараженный чумой, должен быть помечен посреди двери алым крестом, хорошо заметным, в фут высотой, а также словами: «Господи, смилуйся над нами!», написанными рядом с крестом и остающимися на двери до законного открытия запертого дома.

Каждый зараженный дом должен охраняться. Констебль должен проследить, чтобы при каждом запертом доме был дозорный или сторож, следящий за тем, чтобы из дома никто не вышел, а также снабжающий жильцов необходимым либо на их деньги, если они у них есть, либо на общественные средства, если денег у них не имеется. Дома запираются на срок не более месяца. Строгие указания должны быть даны осматривающим женщинам, хирургам, сторожам и могильщикам, что они не могут показываться на улице без красного жезла или палки трех футов длины в руках, открытой взгляду и хорошо заметной со стороны; кроме того, они не имеют права заходить ни в один дом, кроме своего собственного и того, в который были направлены, и по возможности избегать общения с людьми, особенно если им незадолго до того пришлось посещать зараженные дома.

Жильцы. В случае, если в доме, где проживает несколько жильцов, один из них заболел, ни одному из жильцов или семейств такого дома не разрешается перевозить заболевшего или переезжать самому без справки о состоянии здоровья от наблюдателя соответствующего прихода; если же этот приказ будет нарушен, дом, в который поместят больного или переедут здоровые, будет считаться зараженным и соответственно будет подлежать запиранию.

Наемные кареты. Так как было замечено, что некоторые из наемных карет перевозят заболевших в чумной барак и некоторые другие места, должны быть приняты меры, чтобы после таких перевозок наемным каретам не разрешалось приступать к работе прежде, чем кареты не будут хорошенько проветрены и не простоят без употребления пять-шесть дней после каждой такой возки.

РАСПОРЯЖЕНИЯ

относительно уборки и содержания улиц в порядке

Улицы должны содержаться в чистоте. Во-первых, совершенно необходимо, о чем дается соответствующее распоряжение, чтобы каждый домовладелец ежедневно убирал улицу перед своим домом и содержал ее чисто выметенной в течение всей недели.

Мусорщики должны убирать мусор от домов. Сор и грязь из домов должны ежедневно увозиться мусорщиками; мусорщик должен оповещать о своем приближении звуком рожка, как это делалось раньше.

Помойки и навозные кучи должны быть, как можно более удалены от города. Помойки с нечистотами должны быть, как можно более удалены от Сити и от людных дорог; ночным прохожим, как и всем остальным, строго запрещается облегчать кишечник в садах и окрестностях Сити.

Необходимо остерегаться несвежих рыбы и мяса и подпорченного зерна. Особые меры должны быть приняты к тому, чтобы ни несвежей рыбы, ни протухшего мяса, ни подпорченного зерна, ни гнилых фруктов и других продуктов не продавалось ни в пределах Сити, ни в его окрестностях. А также чтобы пивоварни и другие питейные заведения регулярно осматривались, на предмет — не покрыты ли плесенью и грязью бочки.

Чтобы никаких ягнят, собак, кошек, домашних голубей, кроликов не держали в пределах Сити, чтобы ни одна свинья не забрела на улицы и в переулки Сити, а если таковое случится, названная свинья будет конфискована бидлом или другим должностным лицом, а ее владелец наказан, согласно Указу городского совета; собак же будут убивать специально направленные для этого лица.

Власти открыли два чумных барака — один на Банхилл-Филдс, другой в Вестминстере. Насильно туда никого не помещали, да и особой необходимости в принуждении заболевших чумой не было. В городе во время чумы десятки тысяч человек остались без средств к существованию, жили одним лишь подаянием — все они были бы рады туда отправиться. Но в чумные бараки пускали только за деньги либо соот-иетствующее обеспечение. Там работали хорошие врачи, были в достатке лекарства и очень многие заболевшие чумой выходили оттуда здоро-иыми. Помещали в чумные бараки в основном слуг богатых семейств. За все время бедствия было только 156 смертельных случаев в Лондонском чумном бараке, и 159 — в Вестминстерском. Но власти предпочитали больных запирать в собственных домах, так как считали, что:

1) перевозка больного чумой из дома в барак привела бы к распространению болезни; 2) зараза все равно оставалась в доме заболевшего; 3) незаболевшие члены семьи, находясь на свободе, все равно бы заражали других людей.

Из Сити были удалены все «оборванцы» и «бродячие нищие», запрещены празднества.

РАСПОРЯЖЕНИЯ

относительно бездельников и праздных сборищ

Поскольку ничто не вызывает таких нареканий, как множество оборванцев и бродячих нищих, толпящихся на каждой площади Сити и являющихся первейшим источником распространения заразы (причем пока что с этим бедствием ничего не удавалось поделать, несмотря на уже изданные распоряжения).

Настоящее распоряжение обязывает констеблей и всех других городских должностных лиц, кому это вменяется в обязанность, принять особые меры, дабы никакие бродячие нищие не слонялись по улицам, ни в каком виде и ни под каким предлогом, под страхом штрафа, положенного по закону, согласно которому они будут должным образом сурово наказаны.

Представления. Представления, травля медведей, игры, состязания с мячом и щитом в руках, пение баллад на улицах и другие увеселения, при водящие к скоплению народа, полностью запрещаются, а нарушившие этот приказ сурово наказываются олдерменом соответствующего участка.

Празднества запрещены. Все публичные празднества и особенно сборищи корпораций в Сити, обеды в тавернах, пивных и других местах общественных развлечений запрещены до дальнейших указаний; а деньги, тем самым сэкономленные, должны быть сохранены и употреблены на благотворительные цели и на облегчение страданий бедняков, заразившихся чумой.

Питейные заведения. Беспорядочное распивание напитков в тавернах, пивных, кофейнях, погребках порицается и как в принципе греховное занятие, и как один из серьезных источников распространения чумы. И никакая корпорация или отдельное лицо не должны под страхом штрафа приходить в таверну, пивную, кофейню или задерживаться в них позднее девяти вечера, согласно старому закону и обычаю, принятому в Сити.

Для наилучшего исполнения всех этих правил и распоряжений, как и других правил и указаний, мы, по зрелому размышлению, сочли необходимым, чтобы олдермены, их представители и члены городского совета собирались еженедельно, а если обстоятельства потребуют, то два, три и более раз в неделю, в определенном месте, отведенном в соответствующем районе (содержащемся в чистоте и удаленном от мест заразы), чтобы советоваться, как названные меры могут должным образом исполняться; никто из проживающих около зараженных мест не должен посещать названные собрания до тех пор, пока их приход может представлять определенную опасность. А кроме того, олдермены, их представители и члены городского совета во вверенных им участках могут отдавать и любые другие распоряжения, которые на названных собраниях будут сочтены полезными для ограждения подданных Его Величества от заразы.

Сэр Джон Лоуренс, лорд-мэр

Сэр Джордж Уотермен, шериф

Сэр Чарлз Доу, шериф

Август. Особенно увеличилась смертность в Крипплгейте и Кларке-нуэлле; так, за вторую неделю августа в одном Крипплгейте похоронили 886 человек, а в Кларкенуэлле — 155. Из них в первом — не менее 850 человек умерли от чумы, а во втором — 145. Появились заболевания внутри городских стен — в Сити.

В августе бегство из города достигло таких масштабов, что казалось, что в Сити остались только магистрат и слуги. Облик города необычайно изменился. Улицы были пустынны, на лицах людей застыла печать страха и тревоги.

Люди ходили посреди мостовой, так как не хотели приближаться к выходящим из домов и пропитываться зловонными запахами домов, в которых они подозревали заразу. Плач и причитания раздавались почти в каждом доме, особенно в начале мора. Потом сердца лю дей зачерствели, так как «смерть была постоянно у всех перед глазами, и люди перестали сокрушаться от потери близких и друзей, ежедневно ожидая, что их самих постигнет та же участь» (Дефо Д., 1722).

Некоторые священники поначалу посещали больных, но это длилось не долго. Ведь это было все равно, что предстать перед лицом смерти. Даже могильщики, самые закоснелые люди в городе, иногда отступали, не решаясь переступить порог иных домов, где целые семьи были начисто скошены болезнью и где обстоятельства смерти были особенно ужасны.

В книге Томаса Винсента «Грозный глас Господен в столице» (1667) так описывается Лондон августа 1665 г: «В августе люди падали, как листья с деревьев в осеннее время… и улицы Лондона стали мрачными и пустынными… Лавки закрыты. Люди редко и помалу выходят на улицы, — настолько редко, что кое-где сквозь булыжники пробилась трава, особенно на улицах внутри городских стен. Ни скрипа колес, пи звона подков, ни голосов покупателей, ни криков продавцов, предлагающих свой товар, короче, никаких привычных лондонских криков; если что и нарушает тишину, так лишь стоны умирающих людей и похоронный звон по тем, кого сейчас положат в могилу».

Эпидемия достигает пика — начались те страшные 9 недель «Великой Лондонской чумы», когда даже по заниженным сводкам ежедневно умирало около тысячи человек (табл. 8.1).

Таблица 8.1

Смертность в Лондоне в период «страшных 9-ти недель»[5]

Неделя | Общее число умерших | Умершие от чумы

С 8 по 15 августа | 5319 | 3880

C 15 по 22 августа | 5568 | 4237

C 22 по 29 августа | 7496 | 6102

C 29 августа по 5 сентября | 8252 | 6988

C 5 по 12 сентября | 7690 | 6544

C 12 по 19 сентября | 8297 | 7165

C 19 по 26 сентября | 6460 | 5533

C 26 сентября по 3 октября | 5720 | 4929

C 3 по 10 октября | 5068 | 4327

Всего | 59870 | 49705

Сентябрь — октябрь. Большинство лондонцев погибло именно в этот период. Тогда чума больше всего свирепствовала в восточных приходах.

В городе неразбериха с учетом мертвых. Погребальные телеги привозили мертвецов в темноте, в некоторых местах захоронений вообще не велся учет умерших. В пригороде Финсбери-Филдс лошадь, телега с трупами и умерший во время доставки трупов на кладбище возчик, упали в яму вместе. Телеги же продолжали возить трупы, а чиновники и сторожа не показывались по целым неделям и не знали, сколько трупов свезли на кладбище. Многие из приходских служащих сами болели или умирали как раз тогда, когда им надо было готовить отчеты. В приходе Степни погибло 116 могильщиков, кладбищенских сторожей и их помощников (звонарей, носильщиков, перевозчиков трупов).

Ямы, заблаговременно подготовленные к захоронению трупов, оказались слишком маленькими. Яма в приходе Олдгейт была выкопана около 40 футов в длину, 16 в ширину и 9 в глубину. Но потом ее раскопали с одного из краев в глубину до 20 футов, пока не дошли до воды. Потом выкопали еще несколько таких ям и в каждую опустили по 50–60 трупов. Но ям не хватило, стали делать углубления побольше и складывать в них всех тех, кого привозили телеги; больше тел такие ямы не вмещали.

В начале сентября власти распорядились вырыть огромный котлован, полагали, что его хватит на месяц. Время показало, что церковные старосты оценили положение прихода лучше, чем его жители. Яму закончили рыть 6 сентября, а к 20 сентября, когда в нее сбросили 1114 тел, пришлось остановить дальнейшие захоронения, так как тела лежали уже в 6 футах от поверхности. Таких ям было нарыто множество во всех приходах. Существовало распоряжение не подпускать людей к этим ямам, чтобы избежать распространения заразы. Вскоре это распоряжение стало объясняться еще и тем, что больные чумой в ожидании смерти и в беспамятстве бреда нередко сами подбегали к таким ямам, закутанные в одеяла и лохмотья, и бросались в них, чтобы похоронить себя. Когда привозили ночью новых умерших, эти люди, как правило, были уже мертвы. Никто не считал трупы людей, сбежавших из Лондона и умерших в полях или лесах. Деревенские жители затаскивали их тела крючьями на длинных палках в вырытые на расстоянии ямы, затем издалека забрасывали землей. Так погибло множество людей, не попавших ни н какие сводки.

Много людей умирало скоропостижно прямо на улицах, без каких-либо симптомов, предупреждающих их о болезни. Другие успевали добраться до ближайшего ларька или магазинчика, а то и просто до крыльца, садились и умирали. Лежащие на улицах трупы были естест-иенным и привычным явлением этого периода Лондонской чумы. Если поначалу эпидемии люди останавливались при виде лежащего мертвеца, то позднее никто уже не обращал на них внимание, просто переходили па другую сторону дороги. Вымирали целые семьи, а иногда и целые улицы.

Наблюдались случаи заражения чумой грудных детей через молоко заболевших матерей, а также большое количество выкидышей и преждевременных родов. Иногда мать погибала от чумы во время родов или схваток, ребенок застревал в родовых путях, но никто не решался приблизиться к ним. Доктор Ходжес (1672), оставивший воспоминания об этой чуме, писал: «Смерть было всесильной повитухой, и дети прямо из чрева матери отправлялись в могилу».

В сентябре, когда властями были испробованы уже все средства борьбы с эпидемией, чума дошла до такого буйства, что люди сидели в своих жилищах в оцепенении и смотрели друг на друга подавленные отчаянием и безнадежностью. Но вдруг в их поведении произошло нечто противоположное. Недели на три-четыре и именно в те дни, когда бич чумы хлестал город с наибольшей яростью, лондонцы отбросили страх перед чумой и осторожность. Они более не сторонились встречных, не сидели взаперти, а ходили куда хотели и вновь начали общаться друг с другом. «Я не спрашиваю вас, как вы чувствуете, — говорили они при встрече, — как не рассказываю о собственном здоровье; совершенно очевидно, что мы оба погибнем; так что теперь уже не имеет значения, кто болен сейчас, а кто здоров». Не менее удивительным было и то, как толпились люди у церкви. Они больше не задавались вопросами, с кем рядом сидят, что за зловонные запахи обоняют или в каком состоянии, судя по виду, находятся окружающие их люди, Они смотрели на себя как на покойников и ходили в церковь без малейших предосторожностей; и стояли толпой, будто жизнь их не имела ни малейшего значения по сравнению с тем, ради чего они собрались здесь. В Москве,

В 1771 г., такой душевный надлом людей проявится «чумным бунтом». Лондон опустел. Целые улицы казались вымершими, их обитателей не осталось в живых, дома были даже не заперты, рамы раскачивал ветер,

И некому бы протянуть руку, чтобы закрыть их. Именно в этот момент всеобщего отчаяния чума резко умерила свою ярость, причем настолько явно, что измученные люди увидели в этом тоже нечто устрашающее За последнюю неделю сентября количество смертей в сводке уменьши лось почти на 2 тысячи. Правда, чума еще свирепствовала, в очередной сводке значилось 6460 умерших, а в следующей за ней — 5720 умерших Но изменилось клиническое течение чумы — люди стали выздоравли вать, и хотя болело еще много людей, но меньше было умерших. 11а второй неделе октября смертность уменьшилась на 1813 человек, так что число погибших от чумы составило 2664 человека. А еще через неделю смертность снизилась еще на 1413 человек, но оставалось много больных, намного больше чем раньше. Не мало людей продолжали зара жаться чумой. Но чума уже была не так смертоносна, как месяц назад. Лондонцы стали вести себя беспечно, их контакты друг с другом резко возросли, и это стоило жизни многим из тех, кто все это время при тался в своих домиках и пережил 19-недельный апофеоз чумы. Несмотря на то, что еженедельно от чумы продолжало умирать от 1000–1800 чс ловек, горожане стали возвращаться в Лондон.

Ноябрь. Из-за столь беззаботного поведения людей количество умерших в первую неделю ноября вновь подскочило на 400 человек. В эту неделю также заболело не менее трех тысяч человек. В основном это были вновь прибывшие.

К концу ноября чума ослабла. Большинство заболевших поправлялось. На улицах появилось много людей, выздоравливающих от чумы. Они имели очень характерный вид, и лондонцы легко их узнавали — обмотанная шея или прихрамывающая походка из-за бубонов в паху. Но их уже никто не боялся и не избегал. Выздоравливали целые зараженные семьи, слегшие и уже пригласившие священников молиться за них в ожидание смерти, но еще месяц назад это было бы невозможным. Наконец, появились забытые «обычные» болезни — оспа и дизентерия.

Декабрь. В городе фиксируются новые вспышки чумы, и цифры смертности в сводках подскочили еще на целую сотню, но они снова упали, и постепенно жизнь в Лондоне стала возвращаться в свое обычное русло.

1666 год. Эпидемия прекратилась, но отдельные вспышки чумы в Лондоне продолжались весь год. От чумы серьезно пострадала Восточная Англия, но эпидемия не распространилась далеко на запад и север. Чума была в городах Норич, Питерборо, Линкольн, Колчестер и в ряде других мест. Сообщения с этими городами не было прервано, лондонцам рекомендовалось не принимать у себя тех, кто приехал из зараженных мест. Всего в течение 1666 г. от чумы в Лондоне погибло не менее 2 тыс. человек. К 1 февраля король возвратился в свою лондонскую резиденцию Уайтхолл.

Клиника болезни. Судя по описаниям, оставленным врачами, наблюдавшими «Великую Лондонскую чуму 1665 года», болезнь протекала в септической, бубонной и бубонно-септической формах. Соотношение больных с разными формами чумы различалось на разных стадиях эпидемического процесса.

Первоначально, видимо, в период с ноября 1664 по август 1665 г., преобладали бубонные формы чумы. Да и само распространение чумы — медленное и по отдельным кварталам, говорит за то, что люди инфицировались блохами из крысиных очагов, сформировавшихся в их же домах. Блохи инфицируются обычно только в тех случаях, когда в крови больной крысы или человека возбудитель чумы присутствует в очень больших количествах, т. е. при сепсисе, возникающем в терминальной стадии болезни. По крайней мере, такая закономерность показана в экспериментах на животных. Септические формы чумы у иммуноком-петентного хозяина, вызываются высоковирулентными штаммами. Таким образом, за счет участия в эпидемическом процессе переносчика создаются условия для отбора и вовлечения в эпидемические цепочки более вирулентных штаммов возбудителя чумы. Видимо, этот процесс достиг своего апогея в августе — сентябре, когда живущие в домах блохи были инфицированы в основном высоковирулентными штаммами возбудителя чумы, и их укусы приводили только к тяжелым формам болезни — септической и бубонно-септической чуме. После вовлечения в эпидемический процесс домашних блох чума приняла антропо-нозный характер. В Лондоне началось настоящее чумное побоище, или, как еще тогда называли этот период чумы из-за совпавшего с ним гелиокального восхождения Сириуса (латинское название Сириуса — Canicula, т. е. собака), «собачьи дни» (астрологи считают, что они длятся с 3 июля по 21 августа).

О наличии в Лондоне в те дни больных с легочной чумой нет ясных свидетельств. Например, доктор Кемп описывает случаи чумы с выделением мокроты из легких, но без бубонов, протекающей со всеми другими «чумными знаками» — некрозом и кровоизлияниями в коже, однако он не упоминает о таком бросающимся в глаза симптоме легоч ной чумы, как кровохарканье.

Д. Дефо, обобщив доступные ему медицинские трактаты того пери ода, отметил, что болезнь имела несколько форм: открытую, когда болезнь начинается жаром, рвотой, головной и другими болями, сои ровождается образованием затвердений или нарывов в паху и под мыш ками, которые доставляют невыносимые страдания больному, пока не прорвутся. Сколь ни мучительна было эта форма, но люди иногда выздо равливали, особенно в начале и в конце эпидемии в Лондоне. Но существовала еще скрытая форма болезни, когда лихорадка не носит выраженный характер и больные не ощущают ее, пока не начнется головокружение; тогда они падают в обморок и умирают без особых мучений, «болезнь внезапно поражала их, как удар пули». Сначала врачи полагали, что люди, умиравшие прямо на улице, заболевали в тот самый мо мент, когда они падали замертво. Позднее они изменили свое мнение. Обследовав тела умерших таким образом людей, они у всех находили какие-то «знаки чумы» — петехии, проступившие бубоны, «гангренозные пятна или омертвелое мясо в виде маленьких бугорков величиной с пенни и твердых, как мозоль или роговица» и др. Описанная лондонскими врачами клиническая картина соответствует первично-септической форме чумы, при которой вследствие раннего развития шока, смерть наступала раньше, чем успевали развиться другие симптомы.

Из-за широкого распространения в период августа — сентября 1665 г. септической формы чумы, многие лондонцы и не подозревали, что они больны, пока, к невыразимому своему ужасу, не обнаруживали «знаки» болезни, после чего они редко жили более шести часов. Эта форма чумы (без бубонов, но с петехиями), по единодушному мнению лондонских врачей, была намного опасней для заболевшего, она не оставляла ему ни малейшего шанса на выживание. Кроме того, люди, находящиеся в контакте с таким больным, не подозревали о грозящей им опасности. Семьи, в которых появлялись такие больные, быстро погибали (последнее обстоятельство мы считаем не следствием «заразности» больных чумой «с петехиями», а общностью их генотипов).

Такие внешне здоровые носители чумы ставили врачей в тупик. Они не знали, как отличать больных от здоровых, но придерживались твердого мнения, что те люди, которые носили чуму в своей крови, были уже не более чем гниющими трупами, чье дыхание заразно, а пот ядовит. Считалось, что обнаружить заразу можно по специфическому запаху изо рта, но никто не решался вдохнуть зловоние чумы.

В «собачьи дни» изменилось и течение чумы. Бубоны «затвердевали» настолько, что их не брали хирургические инструменты. Они имели больший размер, чем в начале чумы, не «размягчались» и не вскрывались. Люди испытывали такую мучительную боль в бубонах, что полностью теряли самообладание, становились полоумными и зачастую накладывали на себя руки: выбрасывались из окон, стрелялись. Матери в припадке безумия убивали своих детей. Другие, испытывая страшное жжение в бубонах, выскакивали на улицу даже голыми, бежали к реке и, если их не останавливали, бросались в воду, где только могли ее найти. Врачи, будучи убежденными в том, что только вскрытие такого бубона способно спасти больного, назначали сначала размягчающие примочки и припарки, которые на этом этапе эпидемии оказались бесполезными, затем вскрывали бубоны самым чудовищным образом: так как скальпелем разрезать их было нельзя, то бубоны, как и во время пандемии «черной смерти» 1346–1351 г., выжигали специальными инструментами. Многие больные умирали от боли во время такой «операции». Если «затвердение» прорывалось, или как говорили врачи «выпаривалось», больной обычно выздоравливал, но такие случаи в те дни были очень редки.

Люди, заболевшие в две последние недели августа и в три первые недели сентября, обычно умирали в два, реже — в три дня, а многие и в тот же день, как заболели. По утверждениям лондонских врачей, внимательно изучавших этот период эпидемии, в одну из сентябрьских ночей, а если быть точнее, то в течение двух часов между часом ночи и тремя часами утра 17 сентября, от чумы погибло три тысячи человек. Однако эпидемия не могла поддерживаться бесконечно, а вернее, до «последнего лондонца» по ряду объективных причин. Наиболее чувствительная к чуме часть населения Лондона была к концу сентября уже истреблена, и «чумной пожар» стал затихать из-за отсутствия «сухих дров». В результате эпидемические цепочки, по которым распространялись высоковирулентные штаммы чумы, стали быстро обрываться (в пределах отдельных семей или домов), преимущества в них на несколько месяцев получили штаммы с меньшей вирулентностью, которые вызывали болезнь с более длительным течением. Поэтому в конце сентября клиника чумы изменилась, больные стали чаще выживать, а их количество даже увеличилось. Болезнь сама по себе была еще мучительна: язвы и бубоны болели невыносимо, смертельный исход полностью не исключался. Но непереносимая боль в «затвердеваньях» уже не доводила людей до безумия, как раньше. В октябре врачи стали замечать, что многие больные поправляются, хотя в отношении них не используется никаких новых лекарств: либо они хорошо пропотели, либо карбункулы рассосались, и покраснение вокруг них побледнело, либо жар уменьшился, либо невыносимая головная боль стихла, либо обнаруживались другие хорошие симптомы, так что через несколько дней все выздоравливали. Сложные и во многом сходные процессы происходили в это же время в популяциях городских крыс. Эпизоотия привела гибели наиболее чувствительных из них, оставшиеся в живых грызуны стали иммунными к чуме, и эпизоотия среди них пошла на убыль. Кроме того, наступила холодная погода, препятствующая «блокообразованию» и размножению блох X. cheopis — основных переносчиков чумы в крысиных городских очагах — еще одно звено в эпидемической цепи «крыса-блоха-человек» разорвалось. Гибель больных с септическими формами чумы, распространение среди людей менее вирулентных штаммов возбудителя чумы резко снизили роль в поддержании эпидемического процесса обитающей в домах человеческой блохи P. irritans. Тление «углей» «пожара лондонской чумы», несколько месяцев поддерживалось за счет людей, приезжающих в город из благополучных по чуме мест. Видимо,

В течение 1666 г. еще имели место и кратковременные эпизоотии чумы среди крыс, давшие отдельные вспышки чумы среди горожан. Но потом и они прекратились. Чума «ушла» из Лондона.

Следующий после года чумы, 1666 г., остался памятен лондонцам грандиозным пожаром, во время которого сгорела большая часть Лон дона, в том числе и Сити.

Многие врачи того времени были убеждены, что чума больше не возвращалась из-за того, что пожар сыграл «очистительную роль» и уничтожил все очаги чумы в английской столице. Возможно, они не так уж и далеки от истины, когда речь идет о крысиных очагах чумы, так как последовавший за пожаром строительный бум привел к изменению экологии обитания синантропных грызунов и разрушил сложившиеся в Лондоне в течение многих столетий крысиные сообщества. Вместе с домами сгорели и обитающие в них человеческие блохи P. irritans. Отметим, что уже тогда у такой точки зрения было много противников, ссылавшихся на то, что чума «ушла» из пригородов и слобод, которые не затронул пожар. Впрочем, споры чумологов о природных резервуарах чумы и о причинах ее появления как эпидемической болезни, продолжаются по сей день и, даже с не меньшим ожесточением, чем но времена контагионистов и антиконтагионистов.

Лечение. О хирургическом лечении чумы мы писали выше. Из других средств особенно популярен был «Венецианский сироп» — лекарство, состоящее из 60 или 70 компонентов, замеш анны х на меду. Целебными считались печень лягушки, гусиный помет, клешни краба, копыта лося и многое другое.

Доктор Ходжес, справедливо сомневавш ийся в эффективности порошка из рога единорога (мифическое животное), в то же время рекомендовал в качестве лекарства не менее «эффективную» растертую в порошок сушеную жабу. Доктор Кемп рекламировал свой «верный» рецепт: «Возьмите одну унцию крабьего глаза, унцию жженого оленьего рога, полторы унции черных кончиков клешней краба; сотрите это все в порошок, добавьте щепотку из этой смеси в горячий напиток из молока, сахара и пряностей, створоженный вином, и принимайте на ночь, запивая те же напитком, но без добавки». Видимо, единственное, чем тогда могли помочь больному чумой его близкие и врачи, это правильным уходом и симптоматическими средствами.

Очищение жилищ и пожитков. Во время эпидемии, на протяжении всего лета, даже в самую жаркую пору, в домах и на улицах жгли уголь. Считалось, что тепло жженого угля — это «жара совсем иного рода, сильная и яростная, склонная не питать, а поглощать и рассеивать все вредоносные пары, которые обычная жара усиливает и сгущает». Врачи утверждали, что серные и азотистые частицы, содержащиеся в угле вместе с битумной основой, которая сгорает, помогают очистить и освежить воздух, сделать его здоровым и безопасным для дыхания, после того как сгорят содержащиеся в нем ядовитые частицы чумы. Сначала костры жгли и на улицах: у таможни, Бильингетсайских ворот, монастыря Блекфрайэр, Куинзхитта, ворот Брайдслуэлла, на углу Леденхолл-стрит и Грейс-Черч-стрит, у северных и южных ворот Королевской Биржи, около Гилдхолла, у ворот Блекэлл-холла, дома лорд-мэра в приходе Сент-Хеленс, у западного входа в собор Святого Павла и дверей Боу-Черч. Но через неделю, из-за несогласия среди врачей в их полезности и трудностей с подвозом больших количеств угля, эту практику прекратили.

Для того чтобы сделать обитаемыми дома, брошенные на время мора, врачи советовали множество курений и других препаратов, нередко вводящих людей в большие расходы. Те лондонцы, кто был победнее, держали открытыми настежь окна и двери да жгли дома самородную серу, смолу, порох. Многие, вернувшись после окончания чумы домой, сочтя, что все их пожитки в полном порядке, вообще никаких средств не применяли.

Однако люди осмотрительные, осторожные, да еще и со средствами, принимали очень серьезные меры: проветривали помещения, жгли в них ладан, лавровый лист, канифоль, серу, а потом с помощью небольшого взрыва пороха давали «зараженному» воздуху резко вырваться наружу. Другие разводили в каминах сильный огонь и поддерживали его несколько суток. Бывали и издержки «дезинфекции» — на Темз-стрит, чтобы изгнать из дома «чумные зародыши», один слуга натащил в дом столько пороху, что взрывом снесло часть крыши. Впрочем, через 9 месяц Сити и так превратился в груду пепла. Состоятельные люди не спешили перевозить свои семьи до весны, пока не убедились, что чума действительно прекратилась.

Личная профилактика и предосторожности. Горожане постоянно держали в карманах флакончики или платки с пахучими веществами для того, чтобы дышать ими в присутствии больных чумой либо если придется подойти близко к трупу. Когда покупали части разрубленной туши, то мясо брали не из рук продавца, а покупатель сам снимал его с крючка. При расчетах деньги опускали в уксус, покупатели всегда держали при себе много мелочи, чтобы расплатиться «без сдачи». Многие лондонцы активно прибегали к помощи горячительных напитков — чтобы «все время бодрить дух». Врачи заходили к больным с предохранительными ароматическими лепешками во рту. Не было недостатка и в шарлатанских пилюлях «против чумы».

«Демоны» эпидемии. Некоторыми врачами (например, доктором Ходжесом) во время Лондонской чумы было замечено, что отдельные люди, заболевшие чумой, намеренно заражали ею здоровых горожан. Ходжес даже рекомендовал исключить для них любую такую возможность: «При чумной заразе, что может быть более безотлагательным, чем отделить здоровых от больных? И особенно при заболевании, которое проникает не только в тело, но и отравляет дыхание; ведь в таком случае дыхание больного губит здоровых людей, и даже на пороге смерти заболевшие норовят передать другим тот яд, что сразил их самих. Этим бредовым стремлением и объясняются всяческие проделки с подсовыванием здоровым заразы из болячек зачумленных; не говоря уже о той женщине, которая заключила в объятья своего несчастного мужа и заставила его окончить жизнь вместе с ней» (цит. по Атаровой К.Н., 1997).

По утверждению Д. Дефо, среди врачей того времени шли споры о причинах этого явления. Некоторые из них утверждали, что причина такого поведения кроется в самой сущности болезни. Каждый больной одержим злобой и ненавистью. Вредоносность болезни проявляется не только в физических признаках, но и искажает саму натуру, подобно ворожбе или дурному глазу или подобно тому, как ведет себя взбесившаяся собака, которая до болезни была добрейшим животным, а теперь кидается и кусает любого, кто попадается ей на пути, включая тех, к кому раньше была очень привязана. Другие относили это на счет испорченности человеческой природы. Людям невыносимо осознавать себя более несчастными, чем окружающие, и они невольно стремятся, чтобы все вокруг были столь же несчастны и нездоровы, как и они. Третьи считали, что все это следствие отчаяния. Люди не понимают, что делают, и поэтому не заботятся оградить от опасности не только окружающих, но самих себя.

Итоги чумы 1665 г. По официальным сводкам, общая цифра погибших от чумы была 68 596 человек, при общем населении Лондона к тому времени в 460 тыс. человек. Но Д. Дефо указывал, что в сентябре вообще было не до подсчетов. В сводке могли указать 7 тыс., могли и 8, а могли все что угодно. Очевидным было только одно, люди умирали как мухи, и хоронили их скопом, без всяких подсчетов. Ходжес утверждал, что в течение сентября еженедельно умирали более 12 тыс. человек. Современный «Словарь общественной жизни Великобритании» в статье «Чума» указывает число погибших в 100 тыс. человек. Этой же цифры придерживался и Д. Дэфо. Из врачей погибло 8 человек. В радиусе 20 миль от Лондона не было ни одного города, который не был бы поражен чумой (табл. 8.2).

Таблица 8.2

Жертвы чумы 1665 г. в окрестностях Лондона

Город | Число умерших

Баркинг-Эббот | 200

Барнете и Хэдли | 19

Брентвуд | 70

Брентфорд | 432

Виндзор | 103

Гринвич | 231

Детфорд | 623

Кингстон | 122

Кройдон | 61

Ньюингтон | 17

Оксбридж | 117

Ромфорд | 109

Сент-Элбэнс | 121

Стейне | 82

Тоттнем | 42

Уолтэм-Эбби | 23

Уотфорд | 45

Уэр | 160

Хартфорд | 90

Ходздон | 30

Хорнси | 58

Чертей | 18

Эдмонтон | 19

Элтам и Ласем | 85

Энфильд | 32

Эппинг | 26

После чумы 1665 г. Когда горожане начали возвращаться в столицу, они с удивлением обнаружили, что некоторые семьи начисто скошены болезнью, причем до такой степени, что на расспросы об этих людях, никто даже не мог их припомнить. Невозможно было найти ни одной из принадлежащих им вещей. Они были либо присвоены, либо похищены, но так или иначе все пропадало.

Чума долго напоминала о себе забытыми захоронениями. Когда через два-три года землю столичных пустырей стали раскапывать под фундаменты новых зданий, нередко выкапывали трупы из захоронений, которые в 1665 г. сваливали умершую от чумы лондонскую бедноту. Некоторые из них не успевали даже истлеть, и трупы женщин можно было отличить по длинным волосам. Такие находки вызывали всеобщий страх, так как люди боялись, что из этих захоронений может вернуться чума.

Велико было общественное возмущение теми врачами, которые бросили своих пациентов на время бедствия. Когда они вернулись в город, никто не хотел их нанимать, лондонцы называли их дезертирами, а на двери домов нередко вешали надпись: «Здесь доктор ищет работы». Так что многим из них приходилось менять место практики и жительства и обосноваться в тех местах города, где их не знали.

Такое же отношение лондонцы высказывали к сбежавшим священникам. По отношению к ним выжившая паства вела себя оскорбительно, а на двери церкви вывешивали надписи: «Здесь священник ищет работу», а иногда: «Кафедра сдается в наем», что еще хуже.

Но, как констатирует Д. Дефо, чума — это настоящий враг, и в его распоряжении есть такие ужасы, которым не каждый готов противиться, не каждый способен вынести все эти кошмары.

Прекращение эпидемий чумы в Соединенном Королевстве. Появление чумы на Британских островах происходило из собственных реликтовых очагов, которые активизировались в период общего похолодания климата в направлении с юга на север и угасли с началом его потепления в направлении с севера на юг. Их активизация происходила синхронно с другими западноевропейскими реликтовыми очагами чумы. Первые исторически зафиксированные эпидемии чумы относятся к 1103 и 1234 гг., однако, как и в остальной Западной Европе, они не были масштабными. Правда, это не означает, что их не было там раньше, например, во времена пандемии Юстиниановой чумы (VI век), но письменные свидетельства отсутствуют.

Во время пандемии «черной смерти» чума появилась летом 1348 г. сначала в Южной Англии, и только осенью того года обрушилась на Лондон, где через год чума прекратилась. В 1359 г. она вновь вспыхнула на острове, но на этот раз продвинулась значительно севернее — в Шотландию. В 1368 и 1382 г. чума вновь свирепствует на острове, затем, более 100 лет, до 1486 г., летописцы не фиксируют крупных эпидемий моровых болезней, видимо, это связано с тем, что заболевания чумой носили очаговый характер. Историк Дж. Травельян (1876–1962) отмечал, что чума никогда не охватывала всю страну одновременно, но постоянно вспыхивала в различных местах, особенно в городах, в портах и прибрежной полосе, где размножались крысы — носители блох.

В Лондоне при Ланкастерах (1399–1461) и Тюдорах (1485–1603) чума в течение длительного времени имела эндемический характер. При Стюартах (XVII столетие) чума «ушла» из Шотландии, в Лондоне же она появлялась редкими, но сильными вспышками. Торжества по случаю коронации короля Якова I (1603) были приостановлены вспыш кой чумы, унесшей жизни десятков тысяч лондонцев. Восшествие на престол Карла I (1625) совпало с другой, не менее крупной эпидемией чумы: Но и в Лондоне она постепенно теряла свои позиции. После небольшой вспышки 1636 г. для лондонцев наступил тридцатилетний период «без чумы». Во время гражданской войны (1642–1646) чума свирепствовала в южных и западных частях острова, но в Лондон не проникала. Травельян, писавший в период расцвета теории об исключительной роли крыс в распространении чумы, связывает ее исчезновение после 1665 г. с произошедшим в те годы вытеснением черной крысы коричневой, менее способствующей размножению чумных блох, а также с увеличением числа кирпичных зданий и заменой в домах коврами и панельной обшивкой соломенных циновок и суконной драпировки, лишивших крыс пристанища. Однако объяснение Травельяна — это не более чем аналогия от современного ему объяснения причин прекращения чумы в Индии (см. очерк XXIII). В XVII столетии чума «ушла» не только из Соединенного Королевства, но и практически из всей Западной Европы. К тому же крысы, да и другие грызуны, не являются природными резервуарами чумы, а вместе с блохами лишь приближают Y. pestis к жилищу человека. «Отступление» чумы в Западной Европе происходило в направлении с севера на юг. Последняя крупная эпидемия чумы в этой части континента вспыхнула в 1721 г. на юге Франции, в Провансе (см. очерк X).

Демографический взрыв. Г. Гезер отмечал другое странное последствие чумы 1665 г. — после окончания эпидемии в Лондоне произошел демографический взрыв, который он объяснил «повышенной плодовитостью женщин». За весь 1666 г. в Лондоне умерло 7 тыс человек, родилось же 10 тыс. По мнению известных тогда врачей, чума была мощным очистительным средством организма. У человека, перенесшего чуму, устранялись остальные болезни. Было замечено, что чума с особой жестокостью истребляла больных сифилисом и цингой.

ОЧЕРК IX

Чума в начале XVIII столетия

В начале XVIII столетия сохранилась тенденция угасания Европейских природных очагов чумы в направлении с северо-запада на юго-восток. Чума покинула Соединенное Королевство, Голландию, северную центральную части Франции. Природные очаги чумы сохраняли свою активность на юге Франции (1720), в Сицилии (Мессина, 1743), в Центральной (Северная Пруссия, 1706; Австрия и Богемия, 1709–1717, 1713), Северной (Дания и Швеция, 1709–1710) и Восточной Европе (Константинополь и Придунайские земли, 1700, 1704, 1705, 1717, 1738; Полша, 1707, 1708 и 1719; Галиция, 1719; Трансильвания, 1708 и 1719; побережье Балтийского моря, Остзейский край, Литва, 1708; Ревель и Рига, 1709–1710; Сербия и Белград, 1717; Венгрия, 1719 и 1738; Ка-ринтия и Моравия, 1738).

Наиболее активно в Европе пульсировали Балканские и Причерноморские реликтовые очаги чумы. Вместе с Прикаспийским Северо-Западным и Волго-Уральским очагами, они образовывали тогда «чумное подбрюшье» России. Если судить по хронологии появления эпидемий чумы на юге России в начале XVIII столетия, то пульсация Балканских

Причерноморских очагов чумы происходила в направлении с запада на восток: Балканские очаги (1703–1707, 1712, 1720, 1726) — Причерноморские очаги (1703–1711, 1718–1719, 1727). Пульсация Прикаспийского очага чумы (1727) синхронизировалась с очагами Великого Евразийского чумного «излома» (см. очерки IV, XI и XIV). Эпидемии чумы Восточной Европе и на юге России усугублялись движениями войск и беженцев в ходе бесконечных войн.

Происходящие в те годы климатические изменения обращали на себя внимание исследователей. По мнению Г. Гезера, Западная Европа освободилась от эпидемий чумы после сильного урагана, свирепствовавшего по всей Европе 27 февраля 1714 г. и была благополучна по чуме до печально знаменитой эпидемии 1720–1722 гг. в Провансе (Франция).

В начале XVIII столетия болезнь протекала в бубонной форме, причем нередко эпидемия начиналась с относительно легких случаев. Параллельно чуме развивались эпидемии паразитарных тифов и малярии, и, видимо, еще каких-то геморрагических лихорадок. Смертность при этих болезнях достигала 50–80 % заболевших. Врачи реже видели чуму «в чистом виде», ее диагностика теперь была затруднена, для формулировки диагноза ими использовался термин «чумообразная лихорадка».

Эпидемии чумы в Восточной и Северной Европе. Были вызваны последовательно распространяющимися (1704–1713) на север пульсациями реликтовых очагов чумы. К. Васильеву и А. Сегалу (1960), удалось найти в «Ведомостях» за 1704 г. сообщение о появлении чумы в Константинополе: «Зело умножается в Царьграде моровое поветрие, и от того многие по уездам разъезжаются». Видимо, чума быстро «распространилась» на юге Польши. Уже в номере от 20 января 1705 г. «Ведомостей» в Польше сообщалось следующее: «Здесь на всякую неделю в костелах, поветрия ради, молитвы отправляются».

О появлении «морового поветрия» в России также сообщили «Ведомости» (от 5 февраля 1705): «Из Варшавы декабря в 21 день моровое поветрие в России около Львова и в Волыни крепко расширяется». В газете (№ 46 от 29 декабря того же года) впервые приводятся некоторые подробности и цифровые данные о ходе эпидемии: «Оба коронные ж гетмана под Белгородом обретаются и того ради русские воеводства от множества войск зело разоряются. Сверх того моровое поветрие ныне великого множества там и во иных местах объявляется, так что во Львове октября от 24 ноября по 5 числа четыреста тридцать шесть человек померло, в Яворове сто пятьдесят пять человек в одной ночи умерли, и сия погибель в Яворове, Глинишане и Подолии расширяется».

В 1707 г. чума разразилась в Кракове. В следующем году чума «двинулась» по долинам польских рек на север страны. Она свирепствовала в Варшаве, Познани, Бреславле, Георгенсберге, Розенберге и других городах. Смертность была такой же, как во время пандемии «черной смерти» (1346–1351).

Несколько более подробные сведения К. Васильев и А. Сегал собрали относительно эпидемий чумы 1709–1719 гг., описанных далее.

После победы под Полтавой в 1709 г. Петр I направил часть своей армии в Польшу, другая же часть, под командованием Шереметьева, вела осаду Ревеля и Риги. В Польше Петр I нашел неприятеля «опаснейшего, нежели шведские армии, — заразу». Во избежание ее появления среди русских войск Петр I вынужден был посадить свою пехоту на суда. «Ведомости» поместили довольно подробное сообщение о ходе эпидемии в Польше и Швеции. В № 1 за 1710 г. сообщалось из Варшавы: «Весь город в смущении понеже с новою луною некоторые знаки к мору объявилися и все готовятся на иные места отъезжать».

В этом же году эпидемия вспыхнула на шведском побережье Балтийского моря, где причинила огромные опустошения. В Калькроне от чумы погибло 16 тыс. жителей, в Стокгольме еще 21 тыс. человек.

Петр I (1672–1725)

Российский царь с 1682 г., первый российский император (с 1720 г.). Тщательно оберегал своих подданных от «моровых поветрий» всеми доступными в те годы средствами: карантинами, заставами и виселицами. «Ежели кто проезжие чрез указ будут проезжать какими-нибудь способами, а после пойманы будут, то чтобы не описываясь, таких вешали. А ежели они смотреть будут худо и кого пропустят: и за то плачено им будет тою же виселицею» (Указ от 7.06.1710 г.).

Первые сообщения об эпидемии в Швеции опубликованы 20 декабря 1710 г.: «Из Копенгагена в первый день декабря. В Стекхолме поветрие обходит, и двор королевский оттуда на время отошел. В Стекхолме поветрием в неделю по 100 человек мрут… Из Гамбурга октября в 31 день. Стекхолме люди ходя падают и мрут, мор так умножился, что в неделю 1100 человек умерло. Королевский сенат, министры и большая часть жителей градских оттуда выехали, притом великая нужда в провианте, что не привозят. От Крассоуских войск уже целый полк вымер». Следующее сообщение помещено в № 1 «Ведомостей» за 1711 г. «Из Стекхолма декабря в 9 день. Моровое поветрие перестает, что напредь сего в неделю 2000 человек умерло. А ныне токмо по 300 и по 400 умирают».

Затихнув в Стокгольме, «моровое поветрие» еще продолжалось в прибрежной части Швеции. По сообщению № 7 «Ведомостей» за 1711 г. следует, «что мор в Стекхолме перестал, а в местечках еще обходится… По записке от сего мороваго поветрия болши 20 тыс. человек во всем городе померло».

Одновременно со Швецией и Польшей чума свирепствовала и на северо-востоке Германии (низовья реки Одр). В номере «Ведомостей» от 14 февраля 1711 г. помещено известие из Померании: «Войско в здешней стороне от моровой болезни, а особливо пехота в Стетине и Стралсунде много терпело, токмо ныне та болезнь перестала». Эпидемия захватила также и Финляндию, и Данию. В Копенгагене от чумы погибло 20 822 человека — больше половины всех жителей. Преобладала бубонная, но отмечались и отдельные случаи легочной чумы.

Но наибольшее опустошение чума «сделала» в Прибалтике — в Эст-ляндии, Лифляндии и Курляндии, где в это время действовали русские войска. Особенно пострадали от нее города: Рига, Ревель, Нарва, Пернау, Кексгольм. Во время осады Риги русскими войсками в городе умерло от чумы и от голода около 60 тыс. человек.

Брауншвейгский резидент в Петербурге Вебер, посетивш ий Ригу в 1713 г. во время пребывания там Петра I, писал: «В Риге я нашел положение дел… плачевным, потому что моровая язва выхватила из нее 60 тыс. человек».

В Ревеле вымерло 90 % всего населения города. Русские войска также пострадали от чумы. Но, по словам Петра I, «мор был более в коннице, понеже оные пришли от Риги, из заповетренных мест, в пехоте был меньше понеже в поветренные места пришли уже под осень» (описание чумы в Ревеле приведено ниже).

В Пернау от двух полков осталось лишь 100 солдат; горожане почти все вымерли. В 1713 г. в городе оставалось в живых лишь 270 человек. Не меньшее опустошение чума причинила и в деревнях Прибалтики. В деревне Руно, например, из 293 человек осталось в живых 80, в селении Кертелль из 90 живших там семейств осталось только трое мужчин и «несколько женщин».

Чума вскоре появилась и среди русских войск, расположенных в Прибалтике. До взятия Риги чума «похитила» из их рядов 9800 солдат и офицеров. По взятии Риги (3 июня 1710 г.) чума в армии усилилась.

Чума в Ревеле. Первые признаки чумы обнаружились 2 августа 1710 г. в доме ландрата Книппера, у его 14-летней племянницы Элизы Бахам. Приглашенный к больной врач, доктор Мулиус, нашел у нее на шее чумной бубон. В тот же день он сообщил о своей находке главному бургомистру города, который тотчас созвал городской совет. Было решено откомандировать в дом Книппера еще двух врачей, городского врача Хапеля, доктора Нордстрома для всестороннего освидетельствования заболевшей девушки. Эти врачи сообщили бургомистру, что у больной обыкновенный фурункул, не представляющий никакой опасности для города. Однако больная вскоре умерла, а вслед за ней, в течение дальнейших 6 дней, умерли все лица, жившие в доме ландрата Книппера, кроме одной 50-летней женщины.

Эти столь необычные смертельные случаи заставили Мулиуса обратиться вторично в городской совет с настоятельным указанием на необходимость принятия мер предосторожности против появившейся в городе чумы. Однако, принимая во внимание успокоительные советы городского врача Хапеля, городской совет проигнорировал аргументы Мулиуса, и чума быстро распространилась по Ревелю. И только 24 августа, по просьбе городского духовенства, городской совет разрешил погребение умерших от чумы на особом кладбище, причем погребение совершало особо на консистории назначенное духовное лицо. Также городской совет разрешил принятие строгих мер против распространения эпидемии. Но было уже поздно.

В начале эпидемии умершие еще регистрировались Ревельским городским советом. Начиная с 12 сентября 1710 г. и до 3 января 1711 г. списки умерших людей отсутствуют, так как количество умерших от чумы слишком возросло.

Врачи отмечали бубонную форму болезни. Больные с бубонами еще иногда выживали, однако те из них, у которых появлялись еще и карбункулы, умирали все без исключения.

Для города наступило ужасное время. Городской совет распустил городскую стражу, так как с 50 человек она уменьшилась до 13. Во время этого мора, генерал Бауэр с русской армией осаждал город.

Ревельское дворянство, доведенное до крайности осадой, чумой и голодом, обратилось через посредничество шведского вице-губернато-ра графа Хорна к королю Карлу XII с просьбой, умоляя его прислать подкрепления и припасы: «Чума уничтожает целые семейства; все со циальные узы расторгнуты; родители бегут от страха перед собственными детьми. Не только в домах, но и на улицах валяются трупы, так как нет возможности всех предавать земле».

Карл XII был слишком занят войной и невзгодами, чтобы дать ответ на эту просьбу. И вот 30 сентября город капитулировал, после того как накануне остаток шведского гарнизона отплыл в Швецию.

Генерал Бауэр немедленно принял самые радикальные и строгие меры, чума начала постепенно стихать, а к 20 января 1711 г. она прекратилась затихла. С этого дня возобновилось сообщение Ревеля с другими местностями. С 2 августа 1710 г., по 20 января 1711 г., в городе Ревеле погибло от чумы 5687 жителей и 800 человек шведского гарнизона, а в предместьях еще 4661 человек. Общее количество умерших от чумы оценивается в 13 тыс. человек.

После окончания эпидемии чумы отмечено еще одно странное явление. С 1711 г., в течение 5 лет в церкви Святого Николая в Ревеле состоялось 84 венчания (16–17 в год), тогда как в той же церкви в 1710 г. было лишь 10 венчаний. То же самое происходило и в других местностях Лифляндии. Причем фактически установлено, что после чумных эпидемий наступала настоящая «эпидемия» браков. Статистические данные также показывают, что в этот период поразительно часто рож дались двойни и тройни.

Север и северо-запад России. В 1710 г. чума обрушилась на северо-запад России. «Того же лета 7218 года с месяца августа бысть мор в Риге, Ругодиве, во Пскове, в Изборске, в Порхове, во Гдове и в Торжку, во всех уездах Псковских и Новгородских, сущих под Псков. И то ликое множество помре людей во Пскове, яко погребати не успеваху; на всяк день у всякой церкви погребут человек 40 или 50, или 60, а иногда и больше, и многия церкви быша без пения, яко священицы помроша, такоже и по волостем. И обдержа тое смертоносное повет рие во Пскове и во всех вышереченных местах до рождества Христоиа 7219 года… не бысть в Новгороде морового поветрия, но в весях, за много верст, в Бронницах и в Хотиновском яру, и по Московской дороге» (Новгородская летопись, 1789).

Тотчас по возникновении эпидемии Петром был принят ряд мер для того, чтобы воспрепятствовать ее дальнейшему распространению как в армии, так и среди гражданского населения России. Было приказано произвести передислокацию войск, расположив их таким образом, чтобы одна дивизия отстояла от другой на расстоянии в несколько верст. Полки должны были располагаться на расстоянии не менее версты друг от друга. Издан указ о присылке в действующую армию достаточного количества докторов, лекарей и подлекарей.

Было поручено наблюдать за точным выполнением указа о дислокации войск и, кроме того, письменно уведомить царя об общем числе умерших после взятия Риги, о том, сколько умирает еженедельно, ослабевает ли болезнь, достаточно ли имеется лекарств при армии и «доктора в лекарствах; и лекари при вырезывании той болезни прилежно ли трудятся».

Кроме того, для проверки на месте сведений о распространении эпидемии Петр послал в Ревель князя В.В. Долгорукова (1667–1747), приказав ему ехать «с великою осторожностью от продолжающейся в Нарве поветренной болезни, и как дорогою, так и в полках достовернее осведомиться, есть ли еще где болезнь сия». Долгоруков сообщил царю, что «оная болезнь еще есть на плюсе и за линией». Петр этому сообщению не особенно поверил и ответил, что «за линиею, как его известили, люди пухнут, и потому он мнит, что сие не от язвы, а от голоду, и потому приказал бы самому доктору туда съездить и прилежнее освидетельствовать».

Однако, несмотря на скептическое отношение к донесениям Долгорукова, Петр все же приказал ему устроить на всех дорогах, ведущих к Петербургу и Новгороду, военные заставы. Они были расположены также по берегам реки Луги, вдоль которой, начиная от моря, была расставлена цепь солдат для наблюдения за тем, чтобы по реке не ходили суда. Приказано было вешать «не оговариваясь» как тех, кто тайно проезжал мимо застав, так и тех, кто тайному проезду содействовал.

Заставы были устроены также на дорогах, ведущих из Риги, Твери Москвы. Указом повелевалось: «Иметь крепкое опасение и осторожность от проезжих, а особливо беречься от торговых людей и от харчевников, и от людей боярских, которые тайно проезжают в домы свои из полков от Риги, дабы они не нанесли… (мирового поветрия)… Для того послать из царедворцев доброго и верного человека, дав ему полную мочь, дабы он от Новагорода, и от Твери, также и от Москвы отнюдь никуда не пропускал, а пропускать только таких, которые объявят подорожные за руками главных министров или генералов, и то из тех мест, где мору нет, а из моровых мест и с такими подорожными отнюдь никого не пропускать; а кто тайно проедут, и таких имать и вешать».

Для предотвращения заноса эпидемии в Петербург была создана особая почтовая дорога из Петербурга в Москву через Ладогу, Тихвин, Устюжну, Железопольскую и Кашин. Ямскому приказу, ведавшему фактами, вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы на этом, вновь созданном тракте почтовые лошади и подводы предоставлялись только курьерам, везущим письма самого царя и снабженным подорожными за подписями определенных лиц.

Особым указом были установлены правила приема писем и бумаг, привозимых из «заповетренных мест»: «По заставам принимать почтовые письма издали и, распечатав, держать на ветре часа по два и по три, а потом окуривать можжевельником и присылать с застав к Москве, запечатав, своими посланными, которых для таких посылок нарочно учредить по несколько и с почтарями оных отнюдь не спускать».

Юг России. В начале XVIII века «моровое поветрие» свирепствовало на Украине (в Подольской и Киевской губерниях).

В 1710 г. чума объявилась в Киеве. В августе 1711 г. киевский губернатор сообщил Петру I, что, по донесению черниговского губернатора, в Чернигове «учинилась на людей моровая язва». Из Киева в Чернигов командирован лекарь, доложивший, что он осмотрел 31 больного, из них 13 были «с язвами и с синими пятнами и карбункулом». Это первое в России врачебное описание клинических симптомов «морового поветрия». В октябре 1711 г. чума появилась в г. Нежине.

Подобные вышеописанным профилактические меры были приняты и на Украине. Указом от 7 июля 1710 г. предписано: «От Черкасских городов по дорогам поставить заставы, и на те заставы послать людей добрых царедворцев и из офицеров с солдатами, и приказать, чтоб Черкасс с товарами и иных проезжих людей к Калуге и к прочим городам Московской губернии не пропускали, дав им полную мочь. Ежели кто проезжие чрез указ будут проезжать какими-нибудь спо собами, а после пойманы будут, то чтобы не описываясь, таких вешали. А ежели они смотреть будут худо и кого пропустят, и за то плачено им будет тою же виселицею».

Заставы устроены были также в Коломне, Туле, Калуге, на реке Угре, в Калужском уезде, в Боровске, Алексине, Дедилове и Можайске. На эти заставы велено было в качестве начальников определить таких дворян, «которым ныне за старостью и за увечьем по наряду на службе быть невозможно».

Именным указом предписано было Сенату «в Великороссийские города, пограничные от малороссийских городов, послать указы и учинить заставы… и никого жителей из малороссийских городов в великороссийские пропускать не велели».

В октябре 1711 г. Киевскому губернатору было приказано ввиду появления «моровой язвы» в Нежине учредить вокруг города и «в иных пристойных местах» заставы и прекратить всякое сообщение между зараженными и здоровыми местностями. Начальникам Смоленской, Московской и Азовской губерний был послан указ, «чтобы они тех губерний в городах от моровыя язвы имели бережение, и из Киевской губернии из моровых мест в здоровые места… пропускать никого не велели». Этим же указом поручено было объявить о моровой язве по всей армии, предписать всем офицерам и «всяких чинов людям», едущим из действующей армии в Москву или другие расположенные в центре России места, чтобы они являлись к киевскому губернатору с подорожными. За нарушение этого приказа полагалось наказание по «артикулу военному, чего они будут достойны».

К концу 1711 г. эпидемии чумы на Украине и в Прибалтике стали стихать, но в октябре «моровое поветрие» снова появилось в Польше, вследствие чего было приказано вывести оттуда часть русских войск в Киев.

В августе 1712 г. русский посол в Турции сообщил, что в Константинополе «объявилась моровая язва немалая», от которой «все послы разбежались по деревням и русский посол путь свой воспримет к Москве наскоро». В ответ на это письмо велено было посла задержать на русской границе и собрать у него подробные сведения о чуме в Константинополе: когда она началась и кончилась ли до его отъезда, не было ли случаев моровой язвы среди членов посольства. Все эти сведения надо было срочно сообщить в сенат. Самому же послу приказано было находиться в полной изоляции там, где он остановился, и ни к нему, и ни от него никого не пропускать. По дорогам, на переездах, переправах и в других «пристойных местах» устроить заставы и под страхом смертной казни запретить проезд или проход мимо них.

В октябре 1718 г. в Петербурге было получено сообщение о том, что в Старооскольской и Белгородской провинциях появилась моровая язва. В ответ на это последовал 24 октября сенатский указ «о посылке из Аптекарского приказа в Старооскольскую и Белгородскую провинции лекарей для осмотра на людях моровой язвы». Лекари должны были явиться в распоряжение ландратов назначенных провинций и «во всем… оных ландратов быть послушным». Тотчас по прибытии лекари обязаны

были вместе с ландратами «ехать в те места, где явилась моровая язва, на людях одной моровой язвы осмотреть и освидетельствовать подлин но, а что по свидетельству явится, о том в канцелярию сената писать».

Ландратам же вменялось в обязанность «в тех провинциях около тех мест… где явится моровая язва, по большим и малым дорогам и по стешкам поставить крепкие заставы и объявить… под смертною казнию, дабы никто, никуда из тех мест не проезжали, и для того по тем дорогам, где поставлены будут заставы, в пристойных местах поставить виселицы». Одновременно предписывалось «иметь великую осторожность в Азовской и Московской губерниях». Армейские полки, стоявшие в «поветренных местах», велено было перевести «по усмотрению» киевского губернатора. Принятые меры оказались недостаточными для разгорающихся реликтовых очагов чумы Южной России. Уже в ноябре 1718 г. пришло в Петербург известие, что в Киевской и в Азовской [уберниях, и в некоторых других малороссийских городах оказалась моровая язва.

17 ноября 1718 г. опубликован манифест «всему, кому, где ведать надлежит» о появлении морового поветрия в Киевской и Азовской губерниях и в малороссийских городах. В инструкции капитану Горохову было предписано «ехать ему туда наскоро, с великим поспеше-нием». По приезде он должен был объявить всему генералитету, чтобы они те места, где поветрие явилось, «крепкими утвердили заставами». Всем полкам велено было иметь посты «начавши от Днепра даже до Дону». Во всех тамошних городах, «публиковать указами под смертною казнию, чтоб никто ни тайного, ни явного проезду и проходу мимо тех застав чинить не дерзали». На Горохова возлагалась ответственность за безоговорочное и тщательное проведение противоэпидемических мероприятий: «И для того быть ему тамо, где пристойно в средине постов, и о всем, о чем надлежит, писать к нам по вся недели». Выморочные дома приказано сжечь «со всем, что в оных есть, и с лошадьми и со скотом и со всякою рухлядью, и для большего страху по знатным дорогам, где проезд бывает велеть, поставить виселицы». Виселицы, однако, ставились не только «для страху». Повелевалось тех, кто «презрев сей указ, мимо тех застав прокрадется… вешать не описывая».

Курьеров, ехавших из зараженных местностей, велено было задерживать на заставах «до указа», письма у них отбирать, принимая через огонь, и переписывать трижды и лишь последнюю копию посы лать по назначению, оставляя оригиналы на заставах.

Эпидемия продолжалась все лето 1719 г. и только в ноябре 1719 г. Горохов сообщил царю, что «моровая язва весьма перестала», но лишь в

апреле 1720 г. был издан указ о снятии застав в Шацкой провинции. Судя по дошедшим и цитированным К.Г. Васильевым и А.Е. Сегалом документам, эпидемия длилась около года и не «вышла» за пределы Белогородской, Старооскольской, Киевской и Азовской губерний и некоторых (каких именно — неизвестно) малороссийских городов. Но о клиническом характере заболеваний и числе жертв данных нет.

Эпидемия чумы во время русско-турецкой войны 1735–1739 гг.

Гезер (1867) утверждал, что чума в 1738 г. сначала вспыхнула в При-дунайских странах. Одновременно с появлением на Украине, эпидемии чумы начались в Австрии, Венгрии, Польше и на Буковине. В отбитом у турок Очакове среди русских войск объявилась «язва».

В марте 1738 г. командовавший войсками Миних сообщил в Петербург на основании «табелей», присланных к нему из Очакова генералом Ф. Шторфельном, «о великом числе в таможней гарнизоне больных и беспрестанно умирающих, и что в одном прошедшем генваре месяце слишком тысяча человек померло». В апреле 1738 г. в Очакове была определенно констатирована чума (рис 9.2). Затем она появилась и в Кинбурне и стала распространяться вверх по Днепру, достигнув Запорожской сечи.

В начале эпидемии чума, вероятно, из дипломатических и военных соображений именовалась «опасной» или «прилипчивой» болезнью. Впрочем, такого рода термин употреблялся в течение всего XVIII века для обозначения «моровой язвы» и для отличия ее от других инфекционных заболеваний, одни из которых (например, оспа) считались прилипчивыми, но не опасными, другие же (тиф), опасными, хотя и не в такой мере, как моровая язва, но не менее прилипчивыми. Несмотря на принимаемые меры, эпидемия продолжала разгораться и охватывала все новые и новые территории. 26 июня 1738 г., согласно полученному Сенатом рапорту, болезнь появилась уже в Белгороде и в его уезде. Это было целиком приписано «нерадению и невыполнению прежних указов о предупредительных против нее мерах.

Известие о чуме в армии вызвало в Петербурге и особенно у Бирона, правителя России при императрице Анне, ужас. В действующую армию посыпались указы, которые уже невозможно было выполнить. Фельдмаршал Миних потребовал для армии врачей, но их не было в избытке в Петербурге. Эпидемия продолжала нарастать и «продвигаться» в глубь Украины. В августе болезнь появилась в Полтавском полку и «вместо умаления в Изюме и оного полка в уездах, в Харьковском полку в некоторых местах и в уездах в Белгородской губернии умножается».

В сентябре чума «подходила» уже к Курской губернии. В Петербурге возникло опасение уже о возможности заноса болезни в столицы. Поэтому было приказано всех приезжающих с Украины курьеров «далее Москвы не пускать», письма отбирать, окуривать и осматривать. Если они не были переписаны на заставах у Белгорода или Севска, то переписывать вне Москвы, «для чего потребно отвесть какой загородный двор за Калужскими воротами к полю».

Особое внимание правительство уделило соблюдению того, что сегодня называется «режимом секретности». Для снятия копий с писем требовалось «определить секретаря, канцеляристов и копиистов, добрых и надежных» с тем, чтобы вся эта работа велась «без разглашения, весьма секретно». Копии с писем предписано посылать в Петербург, оригиналы же, на всякий случай, оставлять на том загородном дворе, «особливом от людей месте».

Ввиду того, что в Петербург приходили разноречивые и явно преувеличенные слухи об эпидемии, в августе 1738 г. на Украину выехал наделенный особыми полномочиями А.П. Баскаков. Согласно указу, ему представлялась «полная мочь» учредить во всех пораженных эпидемией местах «крепкие и надежные заставы, расставя одну от другой по близости… и указав жесточайшими ордерами, чтоб везде на тех заставах с крайним прилежанием приезжающих из тех опасных мест людей, никого не токмо через заставы, но и до застав не допускали».

Из-за нехватки врачей по распоряжению архиятера (главный начальник всей медицинской части России, должность введена в 1716 г. Петром I; по табелю о рангах соответствовала чину «действительный статский советник») К. Фишера (1685–1772) решено отправить на Украину всех вышедших в отставку докторов и лекарей. Если они не соглашались ехать добровольно, их посылали в принудительном порядке. К концу лета 1738 г. в Москве не осталось ни одного доктора. А П. Баскаковым был отправлен лекарь и «физиатр» московской медицинской конторы Г. Бекман и несколько учеников московской госпитальной школы. Перед отправкой из Медицинской канцелярии Бекману была дана инструкция, так как она полно отражает тогдашний уровень медицинских знаний и дает представление о мерах, которые надлежало принимать для борьбы с эпидемиями, приводим ее полностью.

«Инструкция, как лекарю Георгу Бекману в Белогородской губернии в прочих местах, где эпидемические болезни обрящутся, с определенными при нем лекарскими учениками поступать.

Должен смотреть, дабы по множеству больных в надлежащих против оных болезней медикаментах при нем недостатку не было, и ежели в оных недостаток начнет являться, то оным каталог послать в ближнюю полевую аптеку без всякого замедления и для наискорейшего приводу оных медикаментов предлагать кому надлежит, чего и определенным при нем ученикам чинить под опасением жестокого штрафу.

Из посылаемых 6 лекарских учеников распределять по множеству больных во всяком месте, где оная болезнь жесточая находится, по одному или по два человека и им придать по одному или по два человека из старост тех мест, которым всех дворов осматривать, и где больные явятся, о том объявлять определенным в тех местах ученикам, которые должны к тем больным явиться немедленно и по предписанному им от лекаря методу оных больных пользовать со всяким прилежанием.

Ежели оных учеников к распределению не достанет, то лекарю Бекману в прочих местах, особливо же где оной болезни немного, некоторых против тех болезней пристойных медикаментов, например потовых, слабительных и т. п., некоторым… старостам того места оставить и оных обучить, как им те медикаменты раздавать и при том как оных больных пищею и прочим довольствовать.

Ежели в котором городе больные обрящутся какими лихорадками с пятнами, или бубонами, или карбункулами, то надлежит учредить, дабы за городом несколько дворов очищено было, и при том определить одного ученика с некоторыми служителями и прочими потребностями, и ежели у кого какие знаки к вышеописанной болезни появятся, то оных того же часа на оные дворы отвозить и по усмотрению подлинной такой болезни в тех дворах принимать, и лечить, и пищею довольствовать.

Оный же лекарь Бекман должен осведомиться, какие другие лекари в близости имеются и со оным о тех болезнях иметь прилежное сношение, и от них брать о происхождении той эпидемии и о умерших ведомости, и буде у оных лекарей из медикаментов недостаток имеется, то оных из имеющихся при нем медикаментов ссужать…

Что до удовольствия оных больных… то о том… господину Баскакову лекарю Бекману предлагать с крайним прилежанием…

Особливо же для нездорового воздуха обывателям приказать, чтобы в их покоях всякое утро, когда пробудятся, на раскаленном кирпиче для окуривания наливали по 3–4 ложки доброго уксусу, а которые того купить не смогут, тем зажигать в их покоях половину заряда пороху на таком же камне, или жечь и окуривать покой можжевельником; и дабы оное конечно исправлено было, то для присмотру к тому определить тех мест старост или других надежных людей.

Ученики должны всех больных записывать и о числе оных, так же и о состоянии болезни, в том числе обретающихся в отдаленных местах, через другой или третий день, а которые в ближних местах будет повседневно лекарю рапортовать.

Лекарю же Бекману о вышеописанном о всем, как больных изобретет (т. е. обнаружит), также из репортов ученических и других ведомостей, касающихся до оных болезней, повсенедельно в Медицинскую канцелярию присылать репорт. 3 августа 1738 г.» (цит. по книге К.Г. Васильева и А.Е. Сегала, 1960).

Инструкция была вручена Бекману, а о ее содержании поставлен в известность Баскаков. Но перед самым отъездом архиятер Фишер прислал Бекману «секретный указ», согласно которому 9 пункт инструкции о присылке «ведомостей, касающихся до оных болезней» в Медицинскую канцелярию, отменялся. Было запрещено «под опасением жесточайшего штрафа» присылать из армии или из пораженных эпидемией мест ведомости «пока вся опасность счастливо закончится». Этот указ Фишер мотивировал «некоторыми особыми резонами». На самом же деле причина заключалась в том, что Бирон и его клевреты были испуганы донесениями о ходе эпидемии на Украине и боялись заноса ее в Петербург письменными сообщениями, посылаемыми из зараженных мест.

К осени 1738 г. эпидемия на Украине начала утихать, и Баскаков уведомил архиятера, что болезнь ослабевает и что следует прекратить дальнейшую присылку как врачей, так и медикаментов. Но вследствие того, что доставка корреспонденции из зараженных мест в Медицинскую канцелярию была запрещена, присылка врачей и аптекарей продолжалась еще два месяца. Среди других врачей был направлен доктор медицины Иоган Лepxe (1708–1780), оставивший подробное описание чумы 1738–1739 гг. на Украине: «Царила мертвая тишина. Все боялись друг друга. Вокруг всех городов и деревень была выставлена стража и поставлены виселицы для тех, кто бежал из зараженных местностей. Ночью никто не смел подходить близко к заставам из-за риска быть застреленным».

Хотя Баскаков поспешил в сентябре сообщить в Петербург, что «моровая язва» на Украине совсем прекратилась, тем не менее эпидемия еще продолжалась около года. В сентябре 1738 г. чума свирепствовала в Бахмуте, Лебедяни, в Белгородской и Курской губерниях. В ноябре было получено сообщение об эпидемии чумы в Харькове, и туда вновь послали Лерхе.

По приезду в Харьков Лерхе узнал у тамошних лекарей, что всего в городе умерло от чумы 800 человек, из них 500 — в октябре. В 20-х числах ноября, к моменту прибытия Лерхе, в Харькове оставалось еще 50 больных, причем у некоторых из них он видел бубоны, у большинства же — петехии и карбункулы. Около 30 зараженных домов в городе были сожжены, остальные же заколочены.

В начале эпидемии никаких мер против чумы в Харькове не проводилось. Городские власти и богатые горожане бежали из города. Те же, кто остались в городе, скрывали больных и тайком хоронили умерших вблизи своих домов, в сараях и огородах. Больные не изолировались, никаких лазаретов или больниц для них отведено не было.

Первым делом Лepxe организовал в Харькове лазарет для чумных больных, во главе которого он поставил подлекаря Дюкре. Город для санитарного надзора разделили на две части, каждую из которых поручили одному из лекарей. Кроме того, из среды населения были назначены особые «попечители», надзиравшие за определенным количеством домов. Каждое утро они обязаны были посещать эти дома и, если кто-нибудь умирал, немедленно оповещать об этом того лекаря, в ведении которого данная часть города находилась. Тотчас Лерхе вместе с лекарем выезжал для осмотра умершего и если констатировал смерть от чумы, то труп безотлагательно вывозился в крытых санях за город. Лица же здоровые, имевшие контакт с умершим, изолировались, содержались под караулом в своих домах, куда им доставлялись провизия, вода и сено.

Но ввиду того, что таких домов оказалось слишком много, и поставить около каждого из них караул было невозможно, выбрали 15 самых больших домов и туда переселили всех жителей из зараженных домов. Все переселенные таким образом лица были инструктированы относительно необходимости соблюдения профилактических мероприятий. Каждый день им полагалось проветривать, выколачивать и окуривать свою одежду, белье — часто стирать, а жилые помещения несколько раз в день окуривать порохом или соломой. За выполнением всех этих предписаний следила поставленная у домов стража. «Благодаря этим мероприятиям, — отмечал Лерхе, — чума быстро пош ла на убыль». Так как «все шло хорошо», то Лерхе через 4–5 недель выпустил изолированных в домах жителей. 3 февраля 1739 г. из лазарета он выписал последнего выздоровевшего жителя, после чего здание было сожжено.

Наконец, от «чумной комиссии» пришло распоряжение раскрыть все выморочные и зараженные дома, тщательно их проверить, после того разрешить вселение прежних их обитателей. Заставы вокруг города были сняты лишь 18 февраля. Но и после этого жителям Харькова вплоть до 20 марта было запрещено выезжать из города и сообщаться с соседними деревнями. В феврале 1739 г. чума появилась в Азове. Туда были направлены оставшиеся без дела лекари, подлекари и медикаменты.

В Москве также боялись заноса заразы из Крыма. В связи с предстоявшим после окончания войны возвращением действовавшей на Украине армии, были приняты меры для предотвращения заноса болезни. Вернувшихся из армии врачей собрали в Москве и Петербурге.

В 150 верстах от Москвы на дорогах в Тулу и Калугу, установили карантинные заставы, и, как потом оказалось, не напрасно. В мае 1739 г. среди людей, задержанных на расположенной за Тулой, по дороге на Москву, заставой, появилась «лихорадка и болезнь, называемая бабон». По свидетельству лекаря Тульского оружейного завода, «хотя тамо опасных болезней не имеется, но, однако, умерших людей погребают скоро и без свидетельства». Второй пояс застав и карантинов располагался на расстоянии 30 верст от Москвы. В городе заготовили большое количество предохранительных и лечебных медикаментов.

В сентябре 1739 г. заболевания «моровой язвой» появились в одном из полков армии, вернувшейся из Крыма: заболело 43 человека, из которых 5 умерли. В октябре того же года была ликвидирована небольшая вспышка чумы в пригороде и окрестностях Курска.

«Моровая язва» на юге России больше не регистрировалась. В конце 1739 г. в Петербург поступили донесения из разных мест о том, что «моровая болезнь полностью перестала».

Точных и достоверных сведений о числе больных и умерших от чумы в течение эпидемии 1738–1739 гг. нет. Существуют лишь разрозненные данные о количестве умерших по отдельным местностям: в Изюме и его окрестностях умерло 6610 человек, в Ставропольском уезде — 795, в Сватовой Лучке и Зенкове (на Украине) за один месяц — 507, в Ку-пайне — 166, в Полтавском полку — 84.

По Лерхе, в Изюме вымерла половина городских жителей. В Азо-не — несколько тысяч человек, в Харькове — 800 человек. Количество умерших в Бахмуте — неизвестно. Согласно рапорту генерала Шторфельна, в Очакове в мае 1738 г. умерло 1080, а в июне — 642 человека.

В пяти стоявших в Очакове полков осталось в живых 300 человек. К.Г. Васильев и А.Е. Сегал (1960) считали сведения о количестве умерших от чумы неточными; в действительности смертность и заболеваемость были гораздо выше (во многих домах вымирали «без всякого изъятия» целые семьи). Многие больные и умершие оставались вне поля зрения врачей и властей, ибо родные скрывали их и тайно хоронили, боясь карантинов, сожжения домов и прочих проводившихся в то время мероприятий. Кроме того, зная царившую в Петербурге панику, начальники губерний и военное начальство преуменьшали в своих рапортах количество умерших от чумы.

По мнению Ф.А. Дербека (1905), широкое распространение чумы в 1738 и 1739 гг., было вызвано коварством эпидемического процесса. Первые случаи болезни не были правильно распознаны. Они протекали легко, не представляли типичной картины чумы, большинство врачей раньше не видело чумы и считало болезнь сначала злокачественной лихорадкой, которой давали различные названия: febris ardetissima, f. inflam-matoria, f. petechialis и т. п. Но летом 1738 г. всем врачам стало ясно, что они имели дело с настоящей бубонной чумой (pestis vera).

Недостатки Противоэпидемического обеспечения русской армии во время свирепствовавшей в 1738–1739 гг. на юге России эпидемии чумы заставили русское правительство издать ряд законодательных актов, направленных к предотвращению заноса болезни из зарубежных стран. Всякий слух о «моровом поветрии» немедленно вызывал указы о заставах, карантинах и других предупредительных мероприятиях.

Чума в Мессине. По данным Г. Гезера, в 1743 г., в городе на вершине свирепствовавшей эпидемии сыпного тифа, вспыхнула чума. Последний раз Мессину чума посещала в 1624 г. Источником этой чумы считали генуэзское судно, прибывшее в Мессину в апреле из подозрительных по чуме мест (Корфа, Модона, Патрасса), на котором во время пути уже умерло от какой-то инфекционной болезни несколько человек. Несмотря на то, что судно и груз, находившийся на нем, были сожжены, в начале мая в городе появилась подозрительная болезнь — сначала у одной женщины, находившейся в больнице. Вскоре болезнь появилась в смежной с больницей части города, населенной беднотой. Связь этих случаев с заболеванием на генуэзском судне врачами — контагионистами считалась необъясненной, видимо, ее и не было. В первом периоде своего развития болезнь не считалась чумой. Воспалившиеся лимфатические узлы не вызревали в типичные чумные бубоны. Кроме того, она ограничивалась кварталами бедняков, и до начала июня за ней не замечали даже «прилипчивости». Но потом чума приобрела злокачественный септический характер и распространилась в престижные кварталы. К 6 июня вся Мессина была поражена чумой. Большая часть людей (до 95 %) погибли от чумы, при которой, вместо наблюдаемых в мае — в начале июня бубонов, оказывались петехии. Вершины своей эпидемия достигла 23 июня, когда к чуме присоединились голод и недостаток воды. Наконец, впавшие в ужас и оцепенение жители Мессины «очнулись» и начали сопротивляться чуме. Они сожгли невероятное множество трупов, собранных на улицах, вскоре эпидемия пошла на убыль. В конце сентября чума в городе прекратилась. Незадолго до этого появился верный признак ее исчезновения: снова регистрировались обычные болезни — поносы, натуральная оспа.

В городе от чумы погибло 30 тыс. человек, из населения осталось только 200 человек. Число тех, кто умер в ближайших от города жилищах, заполненных беглецами из Мессины, составило от 15 до 16 тыс. человек. В расположенных вокруг города населенных пунктах, погибло еще более 2 тыс. человек.

ОЧЕРК X

Чума в Марселе и Провансе (1720–1722)

После катастрофической эпидемии чумы в Лондоне в 1665 г. крупные эпидемии чумы в Западной Европе прекратились, и европейцы стали о них забывать. Однако в 1720 г. чума неожиданно и страшно папомнила о себе в Марселе. Обстоятельства появления знаменитой Марсельской чумы реконструированы современниками, но ими же и запутаны. Определен даже непосредственный виновник «завоза» чумы в Марсель — судовладелец Шато, но, возможно, и он был туг ни при чем.

Чума в Марселе. Судно Шато прибыло в марсельскую гавань 25 мая 1720 г. из Сирии, заходя в Сеид, Триполи и на Кипр. При последующем расследовании было установлено, что хотя в этих портах и возникла чума, однако Шато оставил их еще до того, как ее там обнаружили. Неприятности начали преследовать Шато с Ливорно, когда у него умерло 6 человек из экипажа. Но и тогда еще ничего не предвещало того, что его назначат «виновником чумы». Местные врачи засвидетельствовали, что эти смертные случаи произошли от «дурной пищи». Через два дня после прибытия в Марсель на судне умер еще один человек, но этот случай был зарегистрирован портовыми службами как не подозрительный, товары Шато выгрузили на пирс для дезинфекции.

В начале июня один за другим умерло еще несколько человек из команды Шато от болезни, которая портовыми врачами была признана «нечумообразной». Через несколько дней, 7 июня, заболели двое работников порта, переносившие товары с судна Шато. Хотя у них были опухоли под мышками, местный хирург не признал их болезнь чумой. Вскоре они умерли вместе с частью своего семейства. С этого времени среди других жителей «старого города», имевших какие-либо отношения с прежде заболевшими, стала проявляться лихорадочная болезнь с опухолями, быстро приводящая их к смерти. Власти встревожились — прибывшие из Парижа врачи дю Вренэ и Бойэ, а также прибывшие из Монпелье врачи Шикуано и Дейдье, объявили, что эта эпидемия не что иное, как чума, и потребовали предпринять энергичные меры для прекращения эпидемии. Власти арестовали Шато и немедленно ввели самые жесткие карантинные меры, но было уже поздно.

Эпидемия распространилась по всему городу. К ней присоединились недостаток продовольствия, грабежи, убийства и народное недовольство. Клинически это была бубонная форма чумы. Больные, как правило, умирали на 2–5 — й день болезни. В начале и в разгаре эпидемии не было ни одного случая выздоровления, и лишь к ее концу стали появляться люди, перенесшие чуму.

Сила эпидемии нарастала до конца сентября. Улицы города заполнили тысячи трупов. Вот описание Марселя 1720 г., сделанное современником: «Заразный смрад исходит из домов, где разлагаются трупы, он проникает на улицы, загроможденные одеялами, матрацами, бельем, лохмотьями и прочими гниющими нечистотами. Могилы переполнены трупами, вид которых ужасен, одни почернели как уголь и раздулись, другие тоже распухли, но синего, фиолетового или желтого цвета, все в кровоподтеках, гниют и разлагаются».

Для удаления трупов власти привлекли 698 сосланных на галеры каторжников. И з них только 241 человек остался на своем посту, остальные же либо умерли, либо разбежались. Каторжники тащили из домов все, что видели. Чтобы не возвращаться в дом, где были больные по несколько раз, они бросали в повозку и мертвых и умирающих людей. В городе появились ложные «черные вороны», они ездили по домам и в отсутствии хозяев грабили их.

Пример выполнения долга показало местное духовенство, возглавляемое архиепископом Бель-сенсом, отказавшимся покинуть Марсель и ставшим свидетелем 11 смертей в своем доме Он утешал и причащал «выброшенных из домов и лежащих на улице среди трупов» умирающих горожан. Но и ему пришлось испытать страх и слабость. В какой-то момент, уже в конце эпидемии, Бельсенс решил больше не выходить из дома и велел замуровать ворота. Марсельцы, в начале эпидемии сделавшие его своим кумиром, теперь решили, что он их предал. Горожане обложили дом епископа трупами и даже перебрасывали мертвецов через стены, чтобы сгубить его наверняка.

Четвертого сентября Бельсенс написал письмо архиепископу Арля: «Мне с трудом удалось оттащить сто пятьдесят полусгнивших и изъеденных псами трупов, которые валялись возле моего дома и распространяли заразу, так что я был вынужден съехать оттуда. И з-за запаха и самого вида трупов, заполнивших улицы, я не мог несколько дней вы ходить из дому и оказывать помощь нуждающимся. Я попросил стражу проследить, чтобы больше не бросали трупы возле моего дома».

Героически действовал во время чумы в Марселе знаменитый врач Шикуано. В числе депутатов-врачей, посланных правительством на по мощь к страдавшему городу, он выделялся своим рвением и мужеством.

Литтре (1873) отмечал: «В то время как многие врачи и хирурги были поражены страхом, он появлялся в городе и входил в каждую больницу; кровати зачумленных не внушали ему страха; он спокойно подходил к ним, осматривал их, как бы он имел дело с простою лихорадкой, дышал воздухом, выходящим из уст умирающих, утешал их, сам подавал бульон этим несчастным, не видевшим вокруг себя ничего иного, кроме образа смерти. Он дотрагивался до нарывов, до открытых язв; в крайнем своем рвении, он открывал тела умерших чумою, вскрывал их раны и много раз исследовал их».

Уже упоминавшийся нами Дейдье во время марсельской чумы пы тался понять механизм заражения людей чумой. Он вынимал желчь у покойников и впускал ее в кровь собак; вследствие чего на последних «образовывались нарывы и язвы», от которых они погибали и которые он сравнивал с явлениями чумы.

11 октября 1721 г. жестокость эпидемии стала постепенно снижаться. Сначала это проявилось увеличением числа людей, выздоравливающих от чумы. С 19 ноября уменьшилось и количество случаен заболевания. С 10 декабря чума фактически прекратилась, погубив и Марселе за 15 месяцев 40 тыс., а некоторым данным, 64 тыс. человек из 90 тыс. горожан. Отдельные случаи чумы в Марселе встречались даже в апреле 1722 г., но они не получили дальнейшего развития.

Чума в Провансе. Болезнь быстро «вышла» за пределы Марселя. Уже 20 октября 1720 г. чума поразила город Экс. По одной версии, она была занесена туда посредством шелковых товаров, по другой — ее занес хирург, принимавший женщин из Марселя. Чума покинула Экс в марте 1721 г., погубив 18 тыс. жителей.

В ноябре 1720 г. чума из Марселя (как тогда считали) проникла в город Арль. Здесь она достигла своей наивысшей точки в июне следующего года, истребив в этом месяце 3500 жителей. В сентябре 1721 г. эпидемия чумы прекратилась, но город и его окрестности были опустошены. Из 23 178 жителей погибли 10 210, т. е. 43 %.

«Уксус четырех разбойников»

Так называлось средство, получившее распространение в Европе после чумы в Марселе. Оно состояло из смеси уксуса и камфоры с мелко изрубленными частями многих растений — шалфея, мяты, руты, чеснока, корицы, гвоздики и т. п. Происхождение названия объясняется следующей легендой, Во время чумы в Марселе четыре разбойника без всяких для себя последствий проникали в зачумленные дома и грабили их. По окончании эпидемии они были схвачены, и на суде им было обещано прощение, если они откроют секрет, спасавший их от заражения чумой. Они, якобы, сообщили рецепт средства, которое они употребляли.

Как указывает русское наставление XVIII столетия, «сей уксус препоручается от заразы и прилипчивых болезней; моют оным руки и лицо; курят в комнатах и избах, наливая на раскаленный камень или железо, также обкуривают им белье и платье» (Еженедельные известия Вольного экономического общества, 1789). «Уксус» был положительно оценен Д. Самойловичем во время эпидемии в Москве в 1771 г.

Самая жестокая эпидемия чумы вспыхнула в начале 1721 г. в Тулоне. В городе погибло около 20 тыс. человек из 26 тыс., более 70 % всего населения. Власти Тулона были вынуждены использовать сосланных на галеры каторжников не только для копания могил, но, после гибели большей части врачей, для оказания медицинской помощи больным.

Почти с такой же жестокостью как в городах, эпидемия чумы свирепствовала в деревнях. Общее число умерших от нее во всех пораженных местностях, составило 87 659 из 247 890 жителей (35,3 %). Чаще всего заболевали чумой портные, лакеи и ветошники, реже других — кожевенники. Эпидемия пощадила каторжников — из 10 тыс. сосланных на галеры, заболело 1300 человек (13 %), из которых умерло только 762 человека. В заведениях для умалишенных вообще не отмечено ни одного случая чумы. Чума пощадила и монастыри. Часто болезнь ограничивалась только одним бубоном, который переходил в разрешение или нагноение. Доктор Бертран насчитал до 20 тыс. таких случаев только в Марселе. Но, видимо, такое клиническое течение чума имела в начале и в конце эпидемии.

Марсельская чума вызвала панику в Европе. В Англии и Голландии решено было вообще отказаться от торговли с Францией, и все корабли, приходящие из портов Средиземного моря, должны были выдерживать 40-дневный карантин. Подобные же меры предпринимались и в Пруссии. В Швеции было приказано все привозимые из средиземноморских портов товары сжигать на месте.

Противоэпидемические мероприятия в России. В России первое сообщение о «моровом поветрии» на юге Франций было получено в сентябре 1720 г. от российского посланника в Париже. Тотчас по получению его, Петр I принял ряд мер против заноса чумы в Россию. Адмиралтейству и Коммерц-коллегии приказано «соблюдать осторожность» по отношению к прибывающим в Ригу, Ревель и Архангельск из Франции кораблям, подвергая их санитарному осмотру.

Французским купцам предложено для ввоза в Россию товара запастись пропуском, «пашпортом» от русского посланника в Париже.

По мере нарастания эпидемии во Франции строгости по отношению к прибывающим оттуда кораблям усилились, и, наконец, в 1721 г. начальникам всех русских портов было приказано не впускать ни одного корабля из французских гаваней. Одновременно был принят ряд предохранительных мер на сухопутных границах. Генерал-губернаторам и воеводам пограничных областей разослали именной указ-инструкцию, «как поступать должно при получении первых сведений о моровом поветрии из соседних государств».

Меры эти сводились к устройству застав, на которых днем и ночью должны были «гореть огни, чтобы проезжих чрез те огни… о той моровой язве расспрашивать под смертною казнью». Приезжающих из «запо-ветренных мест» велено было держать на заставах и никуда не пускать, «чтоб с людьми никакого сообщения не имели». Зараженные дома предписывалось сжигать со всем находящимся в них имуществом и скотом. Людей же — выводить «в особые пустые места».

Судя по имеющемуся историческому материалу, в Россию чума на этот раз не проникла. Однако в обнаруженном К.Е. Васильевым и В.Е. Сегалом черновике «Ведомостей» за 1720 г., носящем название «Ведомости публичные для известия из коллегии иностранных дел», помещено сообщение из Лейпцига от 7 августа: «По некоторым ведомостям из Царя-града от 27 июня видится, что моровое поветрие мно го там бедства чинит: и что ежели оно там продолжится, то султанский двор принужден будет выехать оттоль вон; оное поветрие распространяется в Могилеве и во многих местах в Подолии». В отпечатанной газете это сообщение с пометкой «чтено 27 августа 1720 г.» помещено не было. Очевидно, редактор (возможно, сам Петр I) не счел нужным оповещать население России о «моровом поветрии» в Подолии и в Могилеве. Что это была за эпидемия, сегодня решить уже невозможно из-за отсутствия каких бы то ни было клинических или эпидемиологических данных.

Судьба Шато. Но что же произошло с Шато? В дискуссии о причине чумы, вспыхнувшей в Марселе в 1720 г., верх одержали контагио-нисты во главе с доктором Жаком Астрюком (1634–1766) из Монпелье. Шато судили и приговорили к смертной казни. В его защиту выступили известные в то время врачи-антиконтагонисты Шикуано, Дейдье и Бойэ. Они утверждали, что чума «самобытно произошла в Марселе», и указывали на дождливую сначала, а затем жаркую погоду в 1720 г., а также на крайне бедственное состояние «бедного класса народа». Они настаивали на том, что «чумообразные лихорадки» господствовали в Марселе еще до прибытия корабля Шато и что чума появилась преимущественно в грязном «старом городе» и что экипаж этого судна заболел оттого, что имел контакты с населением «старого города», а не наоборот. В пользу этого мнения очень веско свидетельствует опубликованный столетие позже дневник Гужона, казначея епископа Бель-сенса, который тот вел в течение 1712–1722 гг. Гужон за 23 дня до прибытия корабля Шато в Марсель записал свое наблюдение о лихорадке среди жителей «старого города», которая проявлялась бубонами.

Шато так и не казнили, он ответил не перед людьми, а перед Богом. Он умер в марсельской тюрьме незадолго до исполнения приговора… от чумы. Так закончилось второе пришествие чумы в Западную Европу.

ОЧЕРК XI

Чума в Астрахани (1727–1728)

Активизация очагов Великого Евразийского чумного «излома» в начале XVIII столетия, проявилась упорными эпидемиями чумы в Северном Прикаспии. Чума в Астрахани в 1727 г. возникла на фоне мощных карантинных мероприятий, проводимых российскими властями в связи с чумой в Крыму, в Персии, в городах Малой Азии и в Константинополе. Однако болезнь быстро «успела укорениться» в Астраханском крае. Ограничительные меры не оказывали никакого влияния на ход эпидемии. Историческое исследование обстоятельств эпидемии позволило Н.К. Щепотьеву (1884) констатировать кризис современных ему представлений об эпидемиологии чумы: «Очевидно, что ходом чумной эпидемии в Астрахани заправляли другие факторы, более могучие, чем система карантинных мер».

Предыстория эпидемии. Летом 1727 г. чума опустошила персидскую провинцию Астрабад. В этом же году эпидемия распространилась в смежную с ней область Гилян (г. Решт), затем она появилась севернее, в русских владениях — в крепостях Дербент и Св. Крест. Одновременно чума свирепствовала в Константинополе.

Ход эпидемии. 4 сентября 1727 г. «опасная моровая язва», обнаружилась в Астрахани «на прибывшем из крепости Св. Креста терском казаке» (он приехал 9 месяцев назад!). 12 сентября на том же самом дворе, где оказался первый случай чумы, заболела чумой женщина. Больная была выведена в поле.

Затем, 9 октября, «моровая язва» обнаружилась еще «над солдатом, да на мужиках, да на девочке, которые и померли». 18 октября штаб-лекарь Бриль и лекарь губернского драгунского полка Ефим Фет донесли астраханскому коменданту, бригадиру Астафьеву, что «по осмотру ихнему 17 октября в Шипиловой улице у астраханского жителя Власа Ефимова на дворе явилась от опасной болезни умершая баба, да в оном же дворе у другой бабы имеетца в левом паху язва». Дом этот был сожжен, а оставшиеся жители его были выведены в поле «к удобному месту»; точно так же и жители Шипиловой улицы, «согласно штаб-лекаре-кому мнению, выведены были в поле и поставлены в кибитках в удобном месте, а при домах их определен был караул. К декабрю 1727 г. всех вы веденных в степи в опасной болезни всякого чину людей, мужеского и женского полу, да при них караульных солдат было 116 человек».

24 октября 1727 г. чума обнаружилась в г. Красном Яру — заболела жена отставного солдата. Заболевшая умерла на третий день и по свидетельству, «за неимением лекаря», прапорщика Ромаддова, «который при опасной болезни бывал и моровые язвы знает», у умершей была на правом плече моровая язва. Какую интенсивность имела эпидемия в Красном Яру, — неизвестно. Чума свирепствовала еще в Ярковской гавани, находящейся в 50 верстах от Красного Яра; но на острове Сед-листове, расположенном между Ярками и Астраханью, не было ни одного случая болезни. Появлялась ли чума в других населенных пунктах астраханской губернии, достоверно неизвестно. Н.К. Щепотьев считал, что в ближайших окрестностях Астрахани (рис. 11.2) ее не было, иначе высылка городского населения за пределы города на 5—10 верст, вряд ли бы осуществлялась властями. Эпидемия не прекратилась и зимой. Так, 4 января 1728 г. умерли от чумы некоторые служители в астраханской губернской канцелярии; 2 февраля оказались зачумленными стоявшие на карауле при той же канцелярии солдаты. Интенсивность эпидемии была все еще незначительная. Первоначально среди заболевших чумой жителей Астрахани смертельные исходы были редкостью.

В марте 1829 г. эпидемия даже почти прекратилась. Число всех домов, «запертых за опасною болезнию в разных месяцах и числах у астраханских обывателей разных чинов, к 29 января 1728 г. было 39».

Опасаясь, что с наступлением теплого весеннего времени эпидемия усилится, астраханский губернатор фон Менгден приказал 5 апреля оповестить население с барабанным боем, чтобы «всякого чина люди, окроме офицерства и солдат, для нынешнего воздуха, кто пожелает, выехали б в степь на бугры и не далее от города на пять верст». Эти опасения местной администрации, как оказалось потом, не были нап расны. С наступлением лета эпидемия усилилась, болезнь приобрела смертельный характер, в конце июня умирало по 50 и более человек в день. По сообщению губернатора, в Астрахани с 1 по 21 июня умерло 1300 человек, «на которых по осмотру явились опасные болезни: бубоны, фебра малигна и петехии». С 19 по 26 июля умерло 80 человек с такими же явлениями.

В начале августа 1728 г. эпидемия в Астрахани вроде бы прекратилась. «По репорту определенного лекаря», с 7 по 15 число в Астрахани «опасной болезни ни на ком не явилось, и никто не заболел». Но осенью поднялась новая волна эпидемии — в первых числах сентября снова обнаружились случаи заболевания чумой. Эпидемия совершенно угасла 6 сентября 1728 г., просуществовав таким образом ровно год. Наивысший разгар ее был в конце июня. Эпидемия на этот раз носила местный характер.

Клиника болезни. О ней известно очень мало, но по вышеприведенным описаниям штаб-лекаря Бриля, лекаря Ефима Фета и прапорщика Ромаддова, а также высокой смертности, можно предположить, что болезнь протекала в бубонной, бубонно-септической и септической формах. Видимо, у многих больных наблюдались чумные карбункулы.

Ликвидация эпидемии. О появлении чумы в Астрахани было сообщено в Петербург, и оттуда 27 сентября последовал указ, в котором губернатору Астрахани предписывалось руководствоваться в своих действиях указами 1720 и 1722 гг. Особые меры предосторожности были предписаны по отношению к письмам и бумагам, идущим из Астрахани и персидских провинций. Их велено было принимать через огонь и пересылать в Царицын, куда был из Казани направлен полковник с целым штатом офицеров и командой солдат. При полковнике находился еще и переводчик «для персидских писем».

После перевода письма трижды переписывались, и лишь третья копия направлялась в Москву, где с нее снимали четвертую копию, которую и посылали в Петербург Верховному тайному совету.

Воронежскому и казанскому губернаторам приказано принять те же меры, что и астраханскому. Донскому и яицкому атаманам предписано, «чтобы они имели великую осторожность, дабы обретающиеся в крепости Св. Креста и в других тамошных местах казаки и другие им подобные люди, по своему легкомыслию, сбежав и проехав заставы, не могли в их казацкие места прокрасться и тем не нанесли бы опасной болезни». Во избежание этого предписывалось «учредить крепкие заставы, где чаемо быть таким беглецам из Персии проход». Подобные указы об осторожности посланы были генерал-фельдмаршалу М.М. Голицыну (1675–1730) и на Украину генералу Наумову.

С самого начала чумной эпидемии местная администрация старалась остановить ее движение внутрь страны крепкими заставами. Уже 5 сентября 1727 г. астраханский губернатор послал к командирам на круг-ленскую заставу, в Красный Яр, Черный Яр и Царицын предписание, чтобы они смотрели накрепко, если кто поедет из Астрахани без указу губернской канцелярии. Точно так же от моря и на сухом пути от Терека Астрахань ограждена была крепкими заставами, чтобы никто из крепости Св. Креста и из Гиляна с письмами или без писем» не мог проникнуть в Астрахань.

Внутри зачумленного района в Астрахани распространение заразы старались пресечь соблюдением мер предосторожности: зачумленных людей изолировали, — выводили в поле; некоторые зараженные дома и дворы сжигали; для совершения над заболевшими христианских обрядов и таинств назначались отдельные священники, которые должны были жить в поле вместе с выведенными туда зачумленными людьми.

Заболевших людей вывозили в степь. По данным Астраханского губернского приказа, в декабре 1727 г. было вывезено в степь 116 человек (включая и караульных солдат).

В январе 1728 г. на заседании Верховного тайного совета были заслушаны сообщения астраханского губернатора и офицера Урусова об «опасной болезни», после чего решено «послать губернатору указ в подтверждение, чтоб из Астрахани отнюдь никого за тою опасностию не отпускали, а о курьерах и о письмах поступали б по указу 1720 года».

Ограничительные меры постоянно усиливались. Когда заведовавший царицынской заставой полковник Савенков в конце января 1728 г. сообщил в Петербург, что из Астрахани, несмотря на то, что эпидемия продолжалась, были пропущены несколько офицеров «да прочих знатных людей и купцов», которые прибыли к вверенной ему заставе, ему было предписано, продержать этих лиц в карантине 6 недель, несмотря на то, что они уже выдержали такой карантин в Черном Яру. Если по прошествии этого срока (12 недель) у них «опасной болезни не явится», то разрешалось их пропустить. Тем же указом предписывалось всех приехавших из Астрахани в Москву, равно как и тех, «которые и впредь приедут», «сыскать в Сенат и допросить» (П.С.З., VIII, № 5247). Сенату, коллегиям и всем канцеляриям в Петербурге было предписано не требовать из Астрахани никаких ведомостей, счетов и т. д., а также не посылать туда указов, «кроме самых нужных», впредь до окончания «опасной болезни» (П.С.З., т. VIII, № 5289).

Летом эпидемия вновь усилилась, и губернатор сообщил в Верховный тайный совет, что «опасная болезнь умножилась» и появилась на судах Каспийского флота, «обретающихся в оной гавани», всего на десяти судах. Они эти были выведены из гавани и высланы в море.

Согласно указу Адмиралтейской коллегии, полагалось суда, на которых появится «опасная болезнь», затоплять. Астраханская «контора над портом» обратилась в коллегию с просьбой не применять этого указа, ибо в противном случае «никак провианта в крепость Св. Креста, в Дербень, и в Гилянь, за умалением судов, довольного числа завести будет невозможно, отчего немалый подлежит страх, дабы в заморских гарнизонах людей не поморить голодом».

В ответ на эту просьбу разрешено суда не затоплять, но приказано отводить такие суда в море, «где бы ветром могло проносить… Потом те суда для опасности от такой злой язвы вычищать и водою вымывать и выкуривать, чем пристойно, а также смотреть накрепко над теми людьми, которые на тех судах означенное будут делать, чтоб их не в скором времени с другими… допускать, дабы от оных, от чего боже сохрани, к здоровым не пристало».

Суда были поставлены в безопасном месте, а заболевшие на них люди отправлены «на удобный остров».

Для прекращения эпидемии, принявшей такие огромные размеры, местная администрация прибегнула к радикальному мероприятию: все жители Астрахани были высланы в поля, на бугры и ватаги. Губернаторский приказ об этом обязательном для всех горожан выселении за пределы городской территории состоялся 30 июня 1728 г. Мы приводим его почти полностью по работе Н.К. Щепотьева (1884). В нем ясно выражается взгляд тогдашней местной администрации на пути распространения в Астрахани чумы и на способы борьбы с ней.

«1728 года 30 июня по указу Е.И.В. генерал-майор и астраханский губернатор Иван Алексеевич фон Менгден с товарищи, с общего согласия преосвященным епископом Варлаамом астраханским и ставропольским с капитаном-командиром Мищуковым, приказали, понеже ныне пред прежним имеющаяся опасная болезнь более показывается и все от народного невоздержания, ибо который дом заповетриет, из того дому заповетренные пожитки выносят и другим продают или на те заповетренные деньги покупают и оттого здоровые домы без остатку все заповетривают же. Також в котором дому кто опасною болезнию умрет, то того дому жители, не разумев то, что и сами заязвятся, для своего от того спасения и здравия не выходят из домов своих вон в поля, на бугры или на ватаги, а живут в тех же домах и тако все и умирают, а понеже пред сим (5 апреля) в Астрахани народ многократно Е.И.В. указами публиковано, чтоб всякого чина и достоинства люди как из города, так и из-за города, для лучшего своего здравия и пользы, кто желает, выехали б из своих домов жить в степь или на бугры и на ватаги и были б тамо, как оная болезнь пресечетца, и по оным публикованным указам некоторые астраханские жители на бугры и ватаги выехали, а другие все и поныне живут в своих домах, а вышеписан-ные выехавшие ни един человек из тех, как слышно, не заповетрил, но все в целом здравии, а в Астрахани по рапортам от определенных у ям, где похороняют умершия тела, показывается на каждый день из города и из загорода привозят для похоронения мертвых по 50-ти и свыше, а ежели оным оставшим быть в домах своих, то всеконечно опасная болезнь не пресечетца, но разве более умножитца. Того ради для всенародной пользы и здравия, яко пророк Исаия в главе двадесять шестой через Духа Святого глоголет: укрывайтеся в мале, елико, елико дондеже мимо идет гнев Госпо-ден, а паче чтоб оную болезнь тем исшествием из города пресечь: всякого чина и дестоинства людей, как из города, так и из-за города окроме которые ко дворцу за солнчаком в садах и кроме церковного причта, всех ныне без всякаго отлагательства выслать в поля, на бугры и на ватаги и были б не далее от города десять верст, и для определения им в степи я на буграх мест определить одного из обер-офицеров и дать ему о том инструкцию, и когда где показаны будут им от онаго обер-офицера места, то б они в тех местах стали компаниями и компания от компании не в близости и шалошей часто не делали б. Також учредить им для болящих, ежели кто опасною или неопасною болезнию заболит, чтоб было им несумнительно, построить далее от себя в версте и более особые шалаши и ежели кто не опасною заболить, то таковых в те шалаши, где в опасной болезни выведены будут, не возить сообщения с ними им також и здоровым под смертною казнью не иметь. А ежели оные астраханские жители из домов своих пожитки за опасностью какою с собою в поля взять не пожелают, то оставили б в церквах каменных или на индейском дворе, или на гостином, ежели имеютца порожние лавки, и караул приставливали б от себя и печатали б сами или, где верить могут, тут поставили б, или кто с собою взять пожелает, то на их воле. А ежели будут в тех высланных являтца неймущие, то таковых тому же обер-офицеру свидетельствовать подлинно ли они пропитание у себя не имеют по свидетельству жить им определить в особом от тех высланных месте и сделать им именной список и приставить к ним караул-капрала, чтобы они не могли в город в домы свои ни явно, ни тайно ходить, и сообщение с здешними оставшими иметь, а для пропитания отпустить ныне по ордеру генерал-фельдмаршала и кавалера князя Василия Владимировича Долгорукова провианта на счет Астраханской губернии пятьсот четвертей и вдачу из оного провианту неимущим производить против солдата… Да к вышеписанным же высланным для продажи всяких съестных припасов выслать отселе всех маркитантов… И к оному лагерю поставить в карауль обер-офи-цера, да солдат сорок человек; також для потреб определить двух или трех человек священников, да для осмотру в пользования болящих быть тамо гарнизонному лекарю Ягану Росту и отпустить с ним, что пристойно из аптеки медикаментов… А здесь, в Астрахани, при оставших быть одному лекарю Фету, а в драгунском и солдацком лагерях лекарю же Чекпевичу, который уже при оных лагарях имеетца. Також здесь и торг всякой, окроме съестного, запретить же, а как все выедут, то город запереть и никого пускать ее велит, токмо оставить для потреб, которые при тех домах в караулы останутся, для потреб их одни ворота. И того ради в Астрахани об оном, обо всем публиковать еще в подтверждение указом, чтобы конечно оставили свои домы, выехали б сего июля до 6 числа безоговорочно, а в домах своих и горницах окна и двери раскрыть, чтоб ветром могло оную заразу выветрить, а выехавши туда, паки в домьг своя до осеннего времени, хотя через Божескую милость болезнь и утишится, не входили. Також для продажи казенного вина и питья учинить кабак при лагере, понеже уже как из города все жители выедут, то на кружечном дворе в продаже вина не будет… Також астраханского гарнизона полки и имеющиеся при Астрахани от низового корпуса унтер-офицеры и капралы и солдаты прошедшего апреля месяца выведены из квартир для лучшей от оной болезни поля в лагери».

В силу этого приказа жители города Астрахани действительно были высланы в поля, на бугры и ватаги, а город был заперт. Для выселенных жителей был устроен особый лагерь, в котором они отдельными группами были размещены в шалашах, расположенных на определенном губернатором расстоянии друг от друга. Для больных были отведены особые шалаши, находящиеся на расстоянии одной версты от общего лагеря. Эти своеобразные лазареты-шалаши были двух видов: для чумных больных («больных язвою») и для страдающих другими болезнями.

К лагерю были прикомандированы лекарь Яган Рост и два священника, которые обслуживали как больных, так и здоровых. Съестные припасы привозились в лагерь маркитантами. Неимущие жители содержались за счет астраханской губернской казны «из имеющегося на низовой корпус провианта». Лагерь был оцеплен заставами и военными караулами.

Губернатор не упустил из виду и интересы казны, приказав: «Для пользы народу, а паче, чтоб в сборе интереса не было упущено, при том лагере поставлен кабак, понеже в городе, за высылкою всех жителей, на кружечном дворе в продаже вина и в сборе денег ничего не имеется».

Рачительный губернатор распорядился «на одном кабаке ящики и коробки, в которые сбираются за продажное вино за питья деньги… вымыть уксусом и ставить те ящики и коробки в уксусе ж, понеже ныне многие имеют заповетренные деньги».

Воронежскую и Киевскую губернии, на Дон и в «Малую Россию» были посланы подтвердительные указы, «дабы имели крепкую предосторожность и никого б из тех опасных мест не пропускали».

С окончанием эпидемии чумы в Астрахани совпало издание от имени Петра II весьма важного законодательного акта, обобщающего весь предыдущий опыт борьбы с эпидемиями в России. Это «Наказ губернаторам и воеводам и их товарищам, по которому они должны поступать», изданный 12 сентября 1728 г. К.Г. Васильев и А.Е. Сегал (1960) считали, что он послужил прототипом почти для всех подобных распоряжений, изданных в России в XVIII веке.

Параграф 38 наказа посвящен организации противоэпидемических мероприятий при появлении «моровой язвы».

«Архиятером» (главою Медицинской канцелярии) в то время был Иоганн Блюментрост, и, вероятно, этот раздел, по поручению Сената, был составлен Медицинской канцелярией под его руководством.

Согласно наказу, при появлении «моровой язвы» в губернском или провинциальном городе губернатор и воеводы должны были немедленно сообщать в Сенат или в сенатскую контору, «где она (т. е. контора) будет». По отсылке такого рода сообщения, предлагалось освидетельствовать больного докторами, а где докторов нет — лекарями. Если таким образом диагноз «моровой язвы» был подтвержден, губернаторы и воеводы должны были «немедленно по всем дорогам и по малым стежкам поставить крепкие заставы, дабы отнюдь никакого проезда и прохода чрез те места и из них и близь оных не было и иметь при всех таких караулах огни. А в которых домах та язва явится: из тех домов людей вывести в особые пустые места далее от жилья и около их завалить и зарубить лесом, дабы оные никуда не расходились, а пищу и питье приносить им и класть в виду от них и, не дожидаясь их, тем здоровым людям отходить прочь немедленно, и никакого сообщения с ними… не иметь, чтоб они сами могли то взять без них».

Зараженные дома велено было, где возможно, сжечь «с пожитками, скотом, и лошадьми». Если же такие дома «за опасностью других домов» сжечь нельзя, то «всячески предостерегать, дабы другим домам от того вреда не было, и накрепко следить, чтобы отнюдь в те дома не ходили и из них никто ничего не брали».

В обязанности начальников губерний входило наблюдение за возникновением моровой язвы не только в своих, но и в соседних губерниях: «А ежели явятся где других губерний и провинций…о таком же заповетрии ведомости, и о том накрепко проведывать». Строгие меры изоляции надлежало проводить по отношению к людям, проезжающим или приходящим из «заповетренных» мест: «И их о той язве на заставах расспрашивать через огни, под смертною казнью, и буде скажут, что в тех местах на люди моровое поветрие есть, и тех людей держать за заставами, не в жилье, чтоб с людьми никакого сообщения не имели, а в города, села и деревни отнюдь их не пропускать».

Держать этих проезжих и прохожих людей у заставы полагалось до шести недель. По окончании этого срока их надлежало «осмотреть и освидетельствовать».

На всех больших, проезжих и «знатных» дорогах было приказано поставить для большего «страха» виселицы. Но уже стали заметны признаки «либерализации» жизни в России. Вешать «не описывая» из числа тех, кто, «презрев указ, мимо тех застав прокрадется», в послепетровское время можно было лишь лиц неблагородного (подлого) происхождения: «Всех, кроме дворянства и шляхества». Относительно последних было дано распоряжение «держать под крепкими караулами и об них писать в самой скорости и ожидать указа». Курьеров и «посланцев», как русских, так и чужестранных, велено было задерживать испрашивать у застав на равных правах с остальными «всяких чинов людьми», но «оный указ в какой силе состоит объявить с учтивостью». Очевидно, учтивость по отношению к другим людям — не курьерам и не посланцам — считалась излишней. Можно представить!

Письма и бумаги велено было принимать, «на заставах, через огонь, трижды переписывать и посылать последнюю копию» туда, к кому они отправлены, сами же оригиналы оставлять на заставах. Так закончилась очередная чума в Астрахани.

После прекращения астраханской чумы 6 сентября 1728 г. меры предосторожности продолжали соблюдаться, хотя и в несколько упрощенном виде.

Так, указом Верховного тайного совета от 11 января 1729 г. предписывалось никого не пропускать из Астрахани в «верховые города» без особого указа этого Совета. Бумаги, пересылаемые из Астрахани, велено было переписывать только один раз и копии посылать «по назначению», требовалось ограничить переписку, в которой не было особой надобности (П.С.З., т. VIII, № 5359).

Указом от 16 июня того же года (П.С.З., т. VIII, № 5423) жителям Астрахани разрешался выезд в «верховые города и новозавоеванные провинции с товарами и без товаров», но только с паспортами, выданными астраханским губернатором. Их предъявляли при проезде царицынской заставы, предъявители выдерживали 6-недельный карантин, затем освидетельствовались врачом, и если оказывались здоровыми, то на паспорте делалась соответствующая пометка за подписью коменданта заставы и врача, затем следовал пропуск без дальнейших задержек.

В течение этого же срока было велено проветривать товары, предварительно их распаковав. Вывоз пшеницы, свежих фруктов и овощей из Астрахани был запрещен. Жителям города было предписано выветрить «всякую рухлядь» за городом, для чего губернатор должен был отвести «особое место» (П.С.З., т. VIII, № 5424).

Через несколько недель, 26 июля, был объявлен новый указ, который в полном соответствии с контагионистическим учением полностью запретил вывоз из Астрахани шелка, хлопчатой бумаги, шерстяных и бумажных тканей, мехов. Их велено было держать на царицынской заставе до особого указа (П.С.З., т. VIII, № 5446). Видимо, товаров скопилось очень много, так как 24 ноября был издан еще один указ (миазматический!), которым требовалось построить амбары с «решетчатыми окнами для прохождения ветра» (П.С.З., т. VIII, № 5480).

Ограничительные мероприятия по всей русской южной границе стали сниматься в конце ноября 1732 г., после того, как поступило донесение русского резидента в Константинополе И.И. Неплюева (1693–1773), о прекращении в Турции «морового поветрия» (П.С.З., т. VIII, № 5635).

Итоги эпидемии. Погибло более половины населения Астрахани. Так, по переписи 1723 г., в астраханском купечестве считалось посадских 931 человек; из этого числа умерло 538, т. е. 57,7 % всего числа. «За умалением астраханского купечества» городское общество не могло найти в своей среде лиц для занятия общественных должностей, бурмистров, ларичных и целовальников, и вынуждено было избирать их из купечества городов Самары и Сызрани.

Как велика была смертность от чумы среди духовенства и монастырства, видно из следующего донесения астраханского епископа Варлаама в Синод. «В прошедшем 1727 и в нынешнем 1728 годах в случившееся от Божьего посещения моровое поветрие из обретающихся в Астрахани из Соборной церкви и из 2-х монастырей и от приходских 13 церквей померло, а именно: из Соборной церкви протопоп 1, ключарь 1, поп 1, дьякон 1, подцьяконов 3; певцов и подьяков 19, звонарей 5 из дому архиерейского казначей иеромонах 1, иеродьяконов 2, духовного приказу секретарь 1, портной закройщик 1, а прочих домовых служителей и ни единого человека не имеется, из Спасского монастыря архимандрит 1, иеромонахов 5, монахов 11; из Ивановского монастыря иеромонах 1, дьякон 1; от приходских 13 церквей попов 14, дьяконов 7, церковных причетников 11. А ныне на лицо осталось священников и дьяконов, а именно: в Соборной церкви священников 3, певчих и подьяков 10; у приходских 7 церквей священников 9, дьяконов 2, а без священников и дьяконов имеется монастырей и церквей без пения: Спасской да Ивановской, приходских церквей 5, и ныне во священниках во всех приходах, для отправления всяких потреб по должности христианской здешним обывателям, имеется превеликая нужда».

Кроме того, по сообщению Астраханской портовой конторы, вы мерли все канцелярские служащие и все губернские канцелярии «запо-ветрены и заперты».

ОЧЕРК XII

Чума и бунт в Москве (1770–1772)

Чума нераспознанной «прокралась» в Москву в конце лета 1770 г., она легко захватила город и свирепствовала в нем без ограничений почти полтора года, пока сама не прекратилась. Ее политические последствия постепенно переросли в Пугачевский бунт. А вот происхождение чумы в Москве осталось загадкой, хотя оно и было тогда объяснено на основе учения Фракасторо о «контагии». Мы восстановим хронологию этих событий по работам А.Ф. Шафонского (1775), Д. Самойловича (1783), А. Брикнера (1885), Ф.А. Дербека (1905), Г.Ф. Вогралика (1935), К.Г. Васильева, А.Е. Сегала (1960) и других авторов.

Появление чумы на театре военных действий в Молдавии и Валлахии. Появление чумы в Восточной Европе хронологически совпало с началом боевых действий между вооруженными силами Турции и России. По утверждению Геккера, чума началась в турецких войсках весной 1769 г. сразу после их выхода из Константинополя. А. Бриккер (1885) утверждал, что в этом же году чума проникла и в русские войска.

Однако первые столкновения русских войск с турецкими (в конце апреля под Хотиным, затем в июле), не привели к распространению в них чумы. Достоверно можно утверждать только то, что она появилась на данном театре военных действий в конце августа — в начале сентября.

В войсках чума появилась после взятия Галаца в начале сентября. Когда корпус войск, бравший Галац, вступил в Яссы (26 сентября), выяснилось что и там есть чума. Ее «виновником» сразу же был назначен один еврейский торговец, купивший у солдата «военную добычу в виде турецких платьев» и погибший от чумы вместе с семьей. Хотя его дом был немедленно оцеплен, но «зараженные вещи» уже оказались распроданными, их то врачи-контагионисты и посчитали причиной распространения чумы в Яссах. В военном госпитале имелись подозрительные по чуме больные. Чума появилась и в Хотине (его заняли 10 сентября), как среди населения, так и среди войск. Больше никаких сведений о чуме в 1769 г. нам найти не удалось, видимо, она не приняла тогда масштабный характер, а ее отдельные случаи «затерялись» среди других эндемичных для данного региона инфекционных болезней.

В середине января 1770 г. в корпусе генерала Х.Ф. Шторфельна, отведенного из Хоттина в Яссы на зимние квартиры, резко увеличилось количество больных «пятнистой лихорадкой» (febris petechialis), у которых на 7–8 день появлялись «доброкачественные» паховые бубоны. Постепенно лихорадкой с бубонами были охвачены все больные госпиталя, причем болезнь приняла злокачественное течение. У раненых стали также появляться карбункулы, быстро приводившие их к смерти.

В начале эпидемии одни врачи называли эту болезнь «злокачественной лихорадкой» (febris maligna), другие — чумой. Лишь в середине апреля 1770 г. болезнь всеми врачами диагностирована как pestis.

К.Г. Васильев и А.Е. Сегал приводят и другую версию этих событий. После поражения турецкой армии под Хотиным наши войска вторглись в Галац, где взяли в плен множество турок, среди которых оказалось много больных чумой. Русское командование не было осведомлено о наличии чумы в Галаце и поэтому никаких предохранительных мер не приняло. Вскоре среди русских войск обнаружено несколько смертельных случаев с явными признаками чумы. Тотчас приказано было отступить в Яссы, но так как по дороге исчезли всякие следы этой болезни (видимо, эпидемия носила домовой характер), то даже врачи стали сомневаться, была Ли это чума или какая-нибудь другая болезнь.

Войска по прибытии в Яссы были расквартированы по обывательским домам, а больные все без разбора помещены в госпиталь. Три недели прошло благополучно, но около середины января 1770 г. внимание врачей в госпитале привлекли участившиеся «петехиальные лихорадки» с паховыми бубонами.

Но Шторфельн, вынужденный небольшими силами вести маневренную войну с превосходящим по численности и наступающим противником, ничего и слышать не хотел о чуме. Он приказал врачам подать ему письменный рапорт, что это не чума, а «горячая лихорадка с пятнами».

Такой доклад был составлен, и лишь один из лекарей (хирург Клуге) отказался его подписать. Вследствие противодействия Шторфельна никаких профилактических мер не принималось, и эпидемия стала распространяться с ужасающей быстротой. От нее умерло в Яссах несколько тысяч солдат; болезнь вспыхнула и в городе, где люди умирали прямо на улицах.

Вскрыв замысел противника напасть на Бухарест со стороны Жур-жи, Шторфельн стремительно перебросил туда свой корпус и разгромил не ожидавшие его турецкие войска. Затем он сжег Журжу вместе со 143-мя окрестными селами и опустошил значительное пространство по Дунаю (на 250 верст от впадения в него реки Прут).

Главнокомандующий первой русской армией граф П.А. Румян-цев-Задунайский (1725–1796) ввиду противоречивости поступивших к нему сведений о «повальной болезни», командировал в Валахию доктора Орреуса для выяснения характера болезни и для принятия соответствующих мер. В Хотине Орреус увидел первых больных с петехиями и бубонами, но так как болезнь протекала легко (умерло всего 2 больных), он не решился сразу признать чуму. Однако он рекомендовал принять необходимые профилактические меры.

Иоанн Якоб Лерхе (1708–1780)

Родился в Потсдаме. Медицинское образование получил в университете в Галле. С 1730 г. доктор медицины. Лерхе приехал в Россию в 1731 г. и всю последующую жизнь связал с российской медициной: был военным врачом в Астраханском корпусе, затем генеральным штаб-доктором армий, сражавшихся против Турции, и войск, воевавших с Швецией. В 1745 г. он сопровождал русское посольство в Персию. В 1760 г. по смерти архиатра П.З. Кондоиди назначен начальником медицинской части в империи и в этой должности оказал немало ценных услуг делу медицинского образования в России. Кроме описания своих путешествий в Астрахань и Персию, оставил также сочинение об образе жизни волжских калмыков.

Густав Орреус (1738–1811)

Врач и писатель. Родился в Финляндии, учился в Або и уже в 1754 г. издал ботаническое сочинение «Adumbratio florae». В 1755 г. начал изучать медицину в Москве, принимал участие как хирург, в шлезвигской войне, а в 1768 г. получил степень доктора медицины. В 1770 г. на него возложена была борьба с чумой в Молдавии и Валахии, а в 1771 г. он был послан для той же цели в Москву. В Москве он вступил в сильные пререкания с Шафонским, так как долго не хотел признавать чумного характера эпидемии, но дальнейший ход скоро подтвердил справедливость утверждений Шафонского. В 1776 г. он отказался от врачебной деятельности и поселился в своем имении близ Петербурга, усердно отдался сельскому хозяйству и напечатал много статей в «Трудах» Вольного экономического общества. Важнейшее его сочинение «Descriptio pes-tis, quae anno 1770 in Jassia et 1771 in Moscua grassata est» (СПб., 1784).

С «настоящею» чумой Орреус встретился лишь в Батуманах: город был брошен, дома покинуты, на улицах он видел лишь одичавших голодных собак. Только за городом Орреус встретил одного русского офицера, который рассказал ему, что 2 месяца тому назад из Ясс в Батуманы была занесена чума. Из 2–3 тыс. населения города умерло 800 человек, остальные же бежали в горы, где большая часть их погибла. Огромная смертность наблюдалась и среди солдат русского гарнизона: из 320 солдат умерло 110, а 49 были еще больны — все с явлениями бубонной чумы.

Затем Орреус направился в Яссы, куда прибыл 10 мая 1770 г. Город, по его описанию, имел очень печальный вид, и «…следы гибельной язвы видны были повсюду. Магистр, следуя давнему обычаю, приказал для предохранения от чумы жечь на улицах навоз, от чего в городе стоял сильнейший смрад. Больных выносили, вернее, выбрасывали в окрестные леса, где они лежали без всякой помощи, если только родственники не приносили им воды и пищи. Поэтому больных тщательно скрывали, умерших же тайно хоронили в садах, огородах или подвалах».

Врачей в городе не осталось: 2 греческих врача бежали из города при первых же признаках эпидемии, из русских врачей умерли от чумы 2 лекаря и несколько подлекарей. Русские полковые лекари и подлекари, по словам Орреуса, не жалея сил и не щадя своей жизни, оказы вали помощь больным воинам. Но врачи тщетно пытались добиться от генерала Шторфельна изоляции чумных больных и отделения русских войск от гражданского населения. Самоуверенный генерал упрямо стоял на своем, считая что это не чума, а «гнилая горячка с пятнами».

По данным К.Г. Васильева и А.Е Сегала, Орреус в докладе Штор-фельну предложил следующие мероприятия: 1) устроить особый лазарет для чумных больных; 2) в этот лазарет выделить также и больных, подозрительных на чуму; 3) вывести войска из города и запретить им всякое общение с городскими жителями; 4) приказать магистрату навести порядок в городе, организовать ежедневный осмотр всех домов с немедленной изоляцией больных и погребением умерших; запретить курение навозом на улицах и соблюдать чистоту; запретить всякие многолюдные собрания, в том числе и публичные богослужения, ввести санитарный надзор на рынках.

Шторфельн согласился на все, кроме вывода войск из города. Орреусу пришлось обратиться к главнокомандующему, и лишь тогда войска вывели из Ясс и расположили в 2–3 верстах от города.

Положение передовых русских войск после понесенных потерь от чумы стало очень тяжелым: от пяти полков осталось лишь 2 тыс. человек. Поколебалась позиция и самого Шторфельна. Императрица потребовала от фельдмаршала П.А. Румянцева прекратить «упражнения господина Шторфельна в выжигании города за городом и деревень сотнями». Однако Шторфельн так и не узнал о грозящей ему «немилости», при посещении больных чумой солдат он заразился и вскоре умер.

Лазарет для чумных больных был организован Орреусом в монастыре близ Ясс. С мая по август 1770 г. там перебывало 1800 больных. Лерхе застал там лишь 180 человек, все остальные умерли.

Тогда было решено перевести больных в окрестности Бухареста, в чумной госпиталь во главе со штаб-лекарем Красовским.

Чума замедлила ход наступательных операций русской армии. Румянцев вынужден был изменить план своих операций и, не переходя Прут, решился идти по его левому берегу местами малообитаемыми, где не было еще опасности от чумы (Широкоград А.Б., 2000).

В сентябре 1770 г. чума снова появилась в Хотине. Расположенная там группа войск 3 раза меняла место лагерной стоянки, пытаясь избежать чумы. В городе для чумных больных был организован лазарет и полевой госпиталь. Лазарет расположили по верхнему течению Днестра, в 3 верстах от города. Лерхе в сентябре 1770 г. застал в этом лазарете 150 больных и 460 выздоравливающих. Больные находились под наблюдением одного лекаря и двух подлекарей.

В конце лета 1770 г. эпидемия чумы в Молдавии прекратилась и «на смену ей явились обыкновенные болезни: гнилая горячка, дизентерия, поносы, перемежающиеся лихорадки».

В Валахию чума проникла позже, чем в Молдавию, и не причинила там таких ужасных опустошений. В Бухаресте и Фокшанах чума свирепствовала значительно меньше, чем в Яссах.

М.С. Самойлович — очевидец этой эпидемии — следующим образом описывал противочумные мероприятия, применявшиеся в то время в Молдавии и Валахии. Каждое селение и каждый город разделялись на кварталы, в каждом из них имелся особый «чумной капитан». В его обязанности входило оповещение всех жителей подведомственного ему квартала о первых же случаях чумы или чумоподобного заболевания и оказание заболевшим медицинской помощи. Он должен вместо врачей, которых в этих странах очень мало, навещать больных и давать им различные лекарства. Здоровым же с профилактической целью «чумный капитан» раздает амулеты. Чумных больных по его приказанию немедленно со всеми их пожитками вывозят за пределы города или селения. Зараженные дома отмечают особым знаком. Умерших от чумы погребают особые лица. Выздоровевшие от чумы должны несколько раз искупаться и вымыть свои вещи в реке.

Эпидемии чумы в этот год проявлялись также в Брайлове, Измаиле, Вендорах. В Трансильвании в течение года чума появлялась в 18 различных местах, причем заболело 1645 человек, из них умерло 1204.

Появление чумы в России в 1770–1771 гг. Ее появление стало следствием последовательной пульсации реликтовых очагов чумы Северного Причерноморья, Малороссии и Русской равнины. По восприятию современников эпидемия «двигалась» в направлении с юга на северо-восток. В центральных губерниях она появилась позже, чем в южных и западных, благодаря этому создалось впечатление «заноса» чумы. Относительно распространения чумы в наших бывших польских владениях сведений очень мало. К. Г. Васильев и А.Е Сегал констатировали, что она охватила главным образом южные воеводства Польского Королевства: Подолию, Волынь и большую часть Галиции — вплоть до Львова. Всего чумой было поражено 57 городов и 580 деревень, из них вымерло 275. И з городов почти полностью вымерли Золкиев и Залещики. В городе Мендзибоже умерло 6 тыс. человек, Заславе погибло 4 тыс., Дубно (в Волыни) — 8 тыс., в г. Бар и окрестных деревнях — 12 тыс. человек. Г. Гезер (1867) считал, что в Польше от чумы в 1770 г. погибло 310 тыс. человек.

В августе 1770 г. эпидемия чумы вспыхнула в Киеве, в сентябре она «поднялась» на более высокую широту, в Севск (город на юге современной Брянской области).

В Киеве первые случаи чумы были обнаружены на окраине города, на Подоле, они носили характер домовой эпидемии. Однако современники эпидемию связали с прибытием в конце августа 1770 г. в Киев купца из Польши, где чума уже была. Спустя несколько дней купец и вся его семья умерли от чумы, заболели и погибли многие из их соседей. Врачи, осматривавшие больных и умерших на Подоле, единогласно заявили, что здесь речь идет о «гнилой горячке с пятнами». В связи с этим никаких санитарных мер принято не было, и чума продолжала распространяться беспрепятственно. Лишь в середине сентября киевский губернатор направил на Подол доктора Силу Митрофанова с несколькими лекарями и подлекарями и с отрядом солдат в 50 человек, чтобы «запереть город», т. е. изолировать Подол от остальной части Киева. Но чума охватила весь город, возникла паника. Народ бросился бежать из Киева за Днепр и в окрестные деревни.

Чума на Подоле усиливалась с каждым днем. Наконец, отдано было распоряжение заколачивать зачумленные дома, а больных изолировать в карантинах. Тогда жители стали скрывать больных, а умерших либо тайно хоронили во дворах и садах, либо подбрасывали на улицы перед чужими домами.

По Лерхе, в Киеве с конца августа по 15 ноября умерло от чумы около 6 тыс. человек (при населении в 20 тыс. человек). Мертенс называл меньшую цифру — 4 тыс. человек. Однако К. Г. Васильев и А.Е. Сегал (1960) считают обе эти цифры неточными, так как большое количество больных укрывалось жителями, многие умирали за городом, и неизвестно, сколько трупов похоронено тайно.

Весь магистрат бежал из города. За ним последовали все более или менее состоятельные люди. Ввиду того, что город был «заперт», подвоз съестных припасов почти полностью прекратился. В народе началось брожение.

Во второй половине ноября количество больных в городе стало уменьшаться, и в декабре эпидемия в самом Киеве затихла, на Подоле же она закончилась лишь в феврале 1771 г. Однако в середине марта среди солдат в Печерском пригороде вновь стали появляться случаи чумы. Оказалось, что солдаты занимались разграблением выморочных домов. Поэтому все небольшие дома и избы сожгли со всей находившейся в них утварью.

По окончании чумы киевские врачи подали губернатору докладную записку о мероприятиях, необходимых для предотвращения новой, весенней вспышки эпидемии. Они сводились к следующему: сделать более высокими могильные насыпи, особенно же во дворах и в садах; сжечь выморочные пустые дома, все же остальные — очистить и окурить; все печи в таких домах сломать, окна и двери держать до весны открытыми, чтобы эти дома выморозить и основательно проветрить, на улицах, площадях, во дворах, на рынках — днем и ночью зажигать костры; от времени до времени заливать городские площади, рынки и улицы дегтем; всем жителям приказать окуриваться у костров.

Лерхе утверждал, что в широком распространении чумы в городе Киеве и его окрестностях виноват генерал-губернатор Ф.М. Воейкон (1703–1778). В разгар чумы он приказал городскому лекарю Рендлеру выдавать уезжающим, даже если они были из зачумленных домов, пропускные свидетельства. Лицам, приезжающим из Польши или из действующей армии, выдавались пропускные свидетельства после 3 -10 — дневного (вместо 6-недельного) карантина.

Петербурге узнали об эпидемии в Киеве лишь через месяц после начала. В октябре для борьбы с чумой туда командировали лейб-гвардии Измайловского полка майора и от армии генерал-майора, кавалера ордена Св. Анны, Ф.И. Шипова. В Киев он приехал в сопровождении нескольких офицеров, привел в порядок карантинную сеть, оцепил караулами все зараженные селения и сжег зараженные дома. Вокруг города был организован строгий карантин, за пределы которого киевлян пропускали лишь при условии, чтобы никто из них ничего, кроме шубы надетой на их платья, не имел. У лиц, приезжавших из Польши, отбирали и сжигали почти все, особенно же новые сукна, полотно и разные материи. Кроме того, все путешественники должны были выдерживать строгий карантин в Кузине-хуторе, Козельце, Борках и Серпухове. Категорически был запрещен провоз всяких вещей из Польши или из Турции, и список провозимых каждым путником вещей представлялся на подпись Шипову.

Шипов нашел в Киеве много беспорядков и нарушений карантинных правил; например, киевляне беспрепятственно выбирались из города через Днепр. Шипов запретил такую переправу, велел запереть и запечатать все принадлежащие киевлянам лодки, кроме рыбацких и монастырских. Солдаты были деморализованы, грабили зараженные дома и пересылали вещи своим родным.

Кроме Киева, чумой был поражен еще ряд украинских городов (Чернигов, Переяславль, Козелец и окрестные селения), например в Нежине за 5 месяцев (с февраля 1770 г. по июнь 1771 г.) от нее погибло 8–1 0 тыс. человек.

Осенью 1771 г. болезнь появилась в Таганроге, на Кубани и на Дону. Государственный совет распорядился послать в Таганрогский порт указ «дабы по продолжающейся на Кубани опасной болезни, откуда она и на Дон перенесена, все вывозимое нашими из Тамана шелковое, шерстяное и другую рухлядь, заразе подверженная, не были впускаемы во флотилию и порты, но тотчас потопляемы в море».

В Таганроге в сентябре и октябре 1200 человек умерло от «опасной болезни». Лишь 3 января 1772 г. Шипов сообщил о «совершенном той болезни прекращении» в Киеве, Нежине и Новороссийской губернии, а 19 апреля — «о безопасности ныне от язвы во всем тамошнем крае». Но 3 сентября он снова уведомил о принятых им на границе мерах предосторожности в связи с появлением «опасной болезни» в Молдавии и в Польской Украине. Только год спустя, 5 сентября 1773 г., из Таганрога в Государственный совет прислан рапорт «о совершенном там прекращении опасной болезни». 7 января 1774 г. в Государственном совете рассматривался присланный из Киева рапорт Шипова «о безопасности от продолжающейся в Запорожье и в Умани опасной болезни» (Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960).

Появление чумы в Москве. Все первичные сведения об эпидемии чумы в Москве собраны и интерпретированы врачами-контагионистами Лерхе, А.Ф. Шафонским и Д.С. Самойловичем. По этой причине уже более двух столетий в научной литературе рассматривается только одна версия — заноса чумы заболевшими людьми и их вещами. Но даже из их описаний эпидемии следует, что чума в Москве в 1770–1771 гг., как и в 1654–1655 гг., имела сезонный характер и распространялась из домовых крысиных очагов.

Афанасий Филимонович Шафонский (1740–1811)

Один из основоположников отечественной эпидемиологии. Уроженец Украины, учился в университетах Галле, Лейдена и Страсбурга и получил дипломы доктора философии, правоведения и медицины. По возвращении в Россию был военным врачом, получил звание генерал-штаб-доктора и с 1769 г. назначен старшим доктором Московского генерального госпиталя. Обладая большими знаниями и незаурядным врачебным опытом, он первым распознал чуму при ее появлении в Москве и настойчиво предостерегал об опасности ее распространения. Был основным организатором борьбы с чумной эпидемией в Москве 1770–1772 гг. и по ее окончании составил обстоятельный труд «Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве…» С 1781 г. оставил занятия медициной и, переселившись в родные места, занимал до своей смерти должности судебного деятеля в Чернигове, где и умер.

Первые случаи чумы в Москве отмечены в конце августа и в начале сентября 1770 г., в период нарастания численности молодняка грызунов и блох X. cheopis в населенных пунктах. Чума носила легкий характер и проявлялась увеличением паховых лимфатических узлов. И з-за небольшой вирулентности возбудителя они не были болезненными и не нагнаивались, а поэтому не привлекали к себе внимание жителей и врачей. Количество таких больных, как в начале эпидемии чумы в Марселе в 1720 г., могло исчисляться тысячами. Одновременно, через посредство блох, происходил «обмен» возбудителем между крысами и нарастание его вирулентности. Ранней осенью 1770 г. распознать отдельные случаи чумы в Москве было трудно из-за свирепствовавшей здесь петехиальной лихорадки (сыпного тифа) и гнилой горячки (малярии). Позже появились бубонные и септические формы болезни со смертельными исходами, и чуму «заметили».

Так как чума в Москве носила эндемичный характер, то не помогли и заградительные меры. Правительство ждало «заноса» чумы в Москву из действующей в Валахии армии. В сентябре 1770 г. Екатерина II особым указом предписала начальствовавшему в Москве графу П.С. Салтыкову, что ввиду появления в пограничных с нами польских местах «заразительной болезни… чтоб сие зло не вкралось в средину империи нашей, учредить заставу в Серпухове на самой переправе чрез реку и определить на оную лекаря, дабы все едущие из Малой России, кто б то ни был, там остановлен и окуриван был».

В ноябре в Москве появились слухи, что в Лефортовой слободе умер скрытно погребен какой-то приехавший из армии офицер. Его лечил лекарь и прозектор Московского генерального госпиталяЕвсеевский, который 23 ноября «болел горячкою с черными пятнами и умер».

Через несколько дней после смерти прозектора один за другим умерли 22 из 27 человек, прож ивавш их в том же здании вблизи госпиталя. Смерть наступала на 3—5-й день заболевания. Клинически у одних больных по-прежнему отмечалась «острая горячка с пятнами», но у других — врачи зафиксировали «бубоны и карбункулы». Эпидемия носила домовой характер.

В Москву постоянно приезжали люди и из Хотина, и из Польши, из Киева. С каждым из них, если он умирал от «горячки с пятнами» в период ноября-декабря 1770 г., может быть связана совершенно самостоятельная версия о заносе чумы. Но достоверность ее будет такова, как у версии заноса чумы в Астрахань в сентябре 1727 г. терским казаком, прибывшим 9 месяцев назад из крепости Св. Креста.

Появившуюся отдельными случаями смертельную болезнь врачи не признавали за «настоящую чуму». Российские власти всячески рассеивали подозрения «Просвещенной Европы». Екатерина II писала Вольтеру 2 декабря 1770 г.: «Не находите ли странным это сумасбродство, которое заставляет Европу всюду видеть чуму и принимать против нее меры, между тем как на самом деле она только в Константинополе». Это после чумы в Польше и на Украине!

Первым диагностировал чуму 21 декабря 1770 г. главный доктор Московского генерального сухопутного госпиталя Афанасий Шафон-ский. В тот же день он сообщил об этом Московскому штадт-физику и члену московской медицинской конторы доктору Риндеру. Последний, два раза осмотрев больных и умерших, никакого решения не вы нес. Тогда Шафонский особым рапортом уведомил Медицинскую коллегию в Петербурге. В рапорте Шафонский указав, что появившаяся в госпитале болезнь подозрительна на «моровую язву», потребовал со брать находящихся в Москве докторов для освидетельствования всех имеющихся в госпитале больных, а также «надзирателей, и работников, и прочих чинов, и их жен и детей».

На следующий день (22 декабря) были созваны на совет находившиеся в Москве доктора. Совет состоялся в присутствии штадт-физика («штадт физикус» — главный врач в Москве и Петербурге) Риндера. Врачи единогласно подтвердили, что «появившаяся в госпитале, что на Введенских горах, болезнь должна почитаться за моровую язву, для прекращения которой всю госпиталь от сообщения с городом надлежит отделить».

Риндер в тот же день переслал Шафонскому секретный указ, в котором подтвердил, что «оная болезнь должна почитаться за моровую язву». Им предписывались те же меры, которые были приняты на совете докторов, т. е. пресечь всякое сообщение с городом и «в предосторожность от означенной болезни и в пользовании от оной больных, во всем поступать в силу объявленного общего помянутых докторов наставления». Госпиталь оцепили военным караулом. В нем находилось около 1 тыс. человек. Там же был «заперт» и сам Шафонский.

Екатерина II Великая (1729–1796)

Российская императрица с 1762 г. Немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская. С 1744 г. в России. С 1745 г. жена великого князя Петра Федоровича, будущего императора Петра III, которого свергла с престола (1762), опираясь на гвардию, Г.Г. и А.Г. Орловых и др. Провела реорганизацию Сената (1763), секуляризацию земель (1763–1764), упразднила гетманство на Украине (1764). Возглавляла Уложенную комиссию 1767–1769 гг. При ней произошли чумной (1771) и Пугачевский бунты (1773–1775). При Екатерине II в результате Русско-турецких войн 1768–1774 и 1787–1791 гг. Россия окончательно закрепилась на Черном море, были присоединены Сев. Причерноморье, Крым, Прикубанье. Приняла под российское подданство Восточную Грузию (1783). Переписывалась с Вольтером и другими деятелями французского Просвещения. Автор многочисленных сочинений.

О чуме уведомили генерал-фельдмаршала П.С. Салтыкова. Соответствующее отношение было направлено и в Сенат (в Петербург). 27 декабря 1770 г. в Государственном совете был прочтен рапорт Салтыкова об «оказавшейся в московском госпитале опасной болезни». Особого беспокойства рапорт не вызвал. Государственный совет «рассуждал, что на настоящий случай не для чего делать ему, графу Салтыкову, предписаний, ибо ему уже наставление дано и посланы к нему для содержания застав гвардии офицеры».

Кроме того, в Государственном совете по этому же случаю рассуждали «об опубликовании манифеста о том, что заразительная болезнь в Польше распространилась с такою силою, что уже и коснулась и наших, к ней прилежащих губерний». 29 декабря 1770 г. Екатерина II писала Салтыкову: «Из двух писем, привезенных нарочитыми курьерами, усмотрела я с великим сожалением… что опасная болезнь вкралась в московский госпиталь, что она уже с месяц как продолжается и что о том никто вам не репортовал».

Екатерина II считала недостаточным «взятие осторожности для отрезания госпиталя и коммуникации с оным со стороны города», но полагала, что против «нанесения сей опасной болезни из зараженных украинских мест к Москве не можно довольно взять противные осторожности». Для этого она предложила закрыть все многочисленные, ведущие к Москве пути, «оставя только открыто несколько въездов в город, на коих поставить заставы».

В заключение Екатерина II приказала Салтыкову: «От госпитального генерал-майора требовать ответ, для чего он так долго таил от правительства, что язва в его госпитале. Жителей же, есть ли сие приклю чение их привело в уныние, всячески старайтесь ободрить».

Петр Семенович Салтыков (1698–1772)

Граф, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий русской армией в кампании 1759 г. во время Семилетней войны 1756–1763 гг. В июне 1759 г. решением Петербургской конференции (военный совет при императрице) его назначили главнокомандующим русской армией. Несмотря на преклонный возраст и добродушие, Салтыков показал себя энергичным, талантливым и независимым главнокомандующим. 12 (23) июля 1759 г. армия Салтыкова в результате смелого обходного маневра наголову разбила у деревни Пальциг прусские войска генерала К. Веделя. В Кунерсдорфском сражении 1759 г. русская армия вновь нанесла поражение прусским войскам. За одержанную победу Салтыков получил звание генерал-фельдмаршала. В 1763 г. Салтыков был назначен генерал-губернатором и главнокомандующим войсками в Москве. Такое назначение дряхлеющего человека объясняется тем, что Москва была не только крупнейшим русским городом, но и являлась сосредоточием той части дворянства, которая критически относилась к императрице, бывшей немецкой принцессе, к ее правительству и ближайшему окружению. В 1771 г., во время эпидемии чумы в Москве Салтыков самовольно покинул свой пост, вследствие чего вынужден был уйти в отставку.

30 декабря в Государственном совете снова была зачитана «реляция» Салтыкова о принятых им мерах предосторожности «от появившейся в московском госпитале опасной болезни». Определено сообщить Салтыкову, «что распоряжения его приемлются за благо».

Сенатский указ был опубликован 9 января 1771 г. Во вступительной части его говорится, что «заразительная болезнь», проникшая из Турции в Польшу, «к великому сожалению, вкралась и в некоторые порубежные Российские места», и далее в духе казенного оптимизма высказывается «твердое упование….что сия опасность, начиная везде пресекаться, вскоре совершенно утишена и истреблена будет». Однако «благоразумие требует», чтобы, предохранив Лифляндские границы и остальные пограничные с Польшей губернии, не оставлять в то же время мер предосторожности и «радения неусыпного» к тому, чтобы болезнь не была занесена «в недра самые России и ее столичных городов».

Основная часть указа сводилась к обычным в то время предупредительным мерам: к недопущению въезда в Центральную Россию купцон из Киевской, Малороссийской, Новгородской и других пограничных губерний без выдержания карантина, срок которого определялся «по обстоятельствам каждого, т. е. в зависимости от того, кто и в какой близости находился от «сумнительных мест». За тайный проезд мимо застав из карантинных домов и за неявку к карантинному начальству виновный лишался всего своего товара и «вящего еще по законам наказания не избегнет».

Был запрещен ввоз в Россию «чужестранных товаров» — полотен, льна, ниток, хлопчатой бумаги, шелка и шелковых изделий, мехов, пеньки, невыделанных кож, шерсти и любых шерстяных товаров.

Ввиду того, что на польской границе имелись таможни и заставы, но не было ни карантинных домов, ни врачей, губернаторам всех пограничных с Польшей губерний указ предписал: в каждой такой пограничной губернии выделить по 2 таможни, организовать при них карантинные дома с необходимым штатом. Все остальные таможни велено было закрыть.

Особые меры предусматривались «для вящей предосторожности столиц». С этой целью были учреждены заставы в Серпухове, Коломне, Кашире, Боровске, Алексине, Калуге, Малом Ярославце, Можайске, Лихвине, Дорогобуже и на Гжатской пристани, т. е. Москва была со всех сторон окружена поясом застав, которые находились под ведением «московского главного начальника графа Салтыкова». Купцы, везущие товары в Москву, подвергались на этих заставах 6-недельному карантину. Для приезжающих без товаров карантинный срок устанавливался по усмотрению карантинных начальников, но, во всяком случае, не менее 3 недель, «хотя бы по свидетельству и явно было, что приезжающий едет из незараженного места».

В заключение указ предписывал губернаторам отдать распоряжение всем начальникам застав, кордонов, карантинных домов и «всем, до кого сие принадлежать будет», чтобы никто под предлогом исполнения манифеста от 31 декабря 1770 г. ни под каким видом не отважился на «какое-либо злоупотребление или напрасные прицепки и утеснение приезжающим».

Как манифест от 31 декабря, так и сенатское к нему «разъяснение» значительно запоздали. Чума была уже в Москве, слух об этом быстро распространился среди московского населения. Правительству же все еще казалось преждевременным пугать население призраком страшной чумы. Дальше события стали приобретать столь драматический характер, что будем рассматривать их по месяцам.

Январь (1771). Уже 4 января Салтыков донес в Петербург следующее: «В Москве все благополучно обстоит: принятые меры осторожности от стороны госпиталя так учреждены, что с городом никакого сообщения нет, только в отдаленном, что на Введенских горах, где опасная болезнь оказалась, и там надеются, утихает, хотя прямо о оной разведывать не можно, за препятствием сообщения, но главный госпитальный доктор своим и репортами явно оную доказы вает как обер-полицмейстеру, так и в медицинскую контору…»

Но в конце этого донесения написано: «В прошедшую оттепель больных было весьма много в городе горячками с пятнами, лихорадками, горлом и разными обыкновенными болезнями». Таким образом, конец донесения явно не согласован с его началом.

27 января Риндер подал Салтыкову свое «Мнение об объявленной болезни в Московской госпитали», в котором отрицал, что обнаруженная в госпитале болезнь, есть чума. К.Г. Васильев и А.Е. Сегал (1960), ссылаясь на фундаментальный труд Я. Чистовича (1883), утверждали, что на этот шаг его толкнули причины личного свойства.

Риндер занимал высокий медицинский пост, а Шафонский был начальником одного из госпиталей, который, к тому же, находился в его подчинении. Якобы Риндер не мог перенести того, что какой-то русский врач, да еще его подчиненный, обнаружил в Москве чуму. Это не только подрывало авторитет Риндера, но и грозило его карьере. По этим причинам он выждал 5 недель, и, решив, что опасность чумы миновала, нанес удар по зарвавшемуся подчиненному.

Однако причина осторожного отношения Риндера к диагнозу «чума» была намного глубже, чем считали указанные авторы. В своем «Мнении…», сам того не желая, Риндер коснулся вопросов эпидемиологии и экологии чумы, спорных и сегодня. Контагионисты, к которым относилось большинство русских врачей того времени, понимали эпидемиологию чумы очень упрощенно, и любой внимательный наблюдатель мог найти много несоответствий реальной эпидемии, той, которая должна была быть, если исходить из свойств контагия (см. очерк VI). Риндер и был таким наблюдателем, он настаивал на том, что убедительных доказательств заноса чумы в Москву нет, а «в таком климате, в котором лежит Москва, язва сама собою произойти не может». Риндер обратил внимание на то, что люди с бубонами и карбункулами были незаразными, а отдельные паховые бубоны — явно сифилитического происхождения. Он подчеркивал, что «заразная язва наискорейш ая, вокруг себя хватающая болезнь, и ее яд так тонок, проницателен и летуч, что в скором времени весьма многих поражает», следовательно, вспыхнувшая среди надзирателей болезнь, не является настоящей моровой язвой. В доказательство своей правоты Риндер привел следующий пример. У Афанасия Стригина, заболевшего остро «горячкою» 12 декабря 1770 г., на 4-й день болезни развились два карбункула (близ локтя и на заты лке), 17 декабря, т. е. на 6-й день, он умер. О дновременно умерла его жена, у которой вообще не было никаких бубонов или карбункулов, а только горячка. Стригин контактировал с 80-ю больными, которые «округ, близ, и супротив его лежали», а также медицинским персоналом и служителями, никто из них на момент написания рапорта не заболел (т. е. 27 января 1771 г.). Причиной возникновения в госпитале «злой горячки» он считал тесноту, скученность, грязное содержание и плохой воздух помещений, в которых жили госпитальные служители, т. е. упущения Шафонского.

Шафонский в рапорте, поданном 5 февраля Салтыкову, опроверг главный довод Риндера, будто служители госпиталя нигде не могли заразиться, и вполне резонно для того времени возразил: «Оные надзиратели живут на Введенских горах с их женами в открытом месте, и как им выход и к ним разным людям вход всегда был свободен, то может статься, что до них что-нибудь заразительное и дошло».

Что касается самой болезни, то Шафонский характеризовал ее как горячку, «при которой, кроме других знаков, были большие пятна, карбункулы и бубоны, от которой… кто ни заболит, умирают, и чем дальше продолжалась сия болезнь, тем не только начали скорее умирать, но и другие здоровые надзиратели в других близлежащих покоях начали заражаться и умирать».

Утверждение Риндера, будто «черные пятна» у больного оказались не карбункулами, а пролежнями, Шафонский опроверг тем, что «пролежни от долгого лежания происходят», а некоторые больные умерли «только всего» на 3-и сутки от начала заболевания.

В заключение Шафонский предложил во флигеле, где жили служители, «должную осторожность несколько времени продолжать».

«Особое мнение» Риндера тем не менее нанесло большой вред делу борьбы с чумой. Получив заявление такого авторитетного по его положению лица, как Риндер, что «никакой чумы в госпитале нет», власти, полиция и московская знать успокоились, всякие мероприятия по борьбе с чумой либо совсем забросили, либо проводили небрежно. Шафонского, упорно отстаивавшего свой первоначальный диагноз и требовавшего принятия энергичных предупредительных мер, власти перестали воспринимать серьезно и встречали его требования насмешками. Действительной заболеваемости чумой в Москве они в то время не знали.

Февраль. Седьмого февраля Салтыков прислал новую реляцию о прекращении эпидемии и просил разрешения освободить госпиталь от караула. Екатерина II в ответ на это донесение написала: «С удовольствием уведомились мы из представления вашего от 7-го сего месяца, что вся опасность от заразительной болезни в Москве миновалась; и потому соизволяем, чтоб вы приказали свесть караул от главного госпиталя; также сжечь сумнительные там два покоя и все, что в них есть, и построить вместо их новые. Для упреждения в Москве подобного несчастливого приключения вы можете делать такие распоряжения, какие за нужное признаете».

После окончания чумной вспышки в госпитале и заявления Риндера, что там и чумы никакой не было, в Москве наступил период благодушной успокоенности. Первого марта с госпиталя был снят карантин, но вскоре такое началось!

Март. Девятого марта полиции стало известно, что в Замоскворечье, у Каменного моста, на известной под названием «Большого суконного двора» фабрике, «люди часто умирают, а иногда и в ночное время погребаются». Услышав об этом, полиция направила туда доктора К.О. Ягельского и полицейского поручика «для осмотру и исследования его приключений». После посещения фабрики Ягельский представил в полицейскую канцелярию подробный доклад «об открывшейся на суконной фабрике опасной болезни».

Ягельский в своем докладе указал, что при обследовании фабрики «весьма великая трудность нам была дело разбирать, понеже много таили и боялись». Тем не менее по конторским книгам Ягельский установил, что за время с 1 января по 9 марта умерло 113 человек, из них на самой фабрике — 57, в разных домах вне фабрики — 43 фабричных работника сверх того «в оном же дворе и вне двора 13 детей». В марте умирало 3, 4, 8, 6 и 7 человек в сутки, обычно на 3–4 — й день заболевания, и расспросами установлено, что «они померли горячкою гнилою с пятнами и карбункулами». На фабрике обнаружено также 16 больных «в горячке» с обширными («в рублевик величины») петехиями и бубонами.

В заключение доклада Ягельский высказался осторожно о характере болезни: «Хотя я без осмотра и консилиума с прочими докторами прямо самою опасною сам собою назвать я не могу; но что она есть, как изо всех обстоятельств видно по прилипчивости к другим, и что от нея многие умирают, вредна, о сем никакого сумления не имею».

Попытка установить, откуда моровая язва была занесена на Суконный двор, закончилась для врачей-контагионистов неудачей. На основании расспросов рабочих выяснилось, что болезнь там начала свирепствовать с тех пор, как в общежитие фабрики («покой») была привезена своей родственницей больная фабричная работница, у которой была «под горлом опухоль». Она вскоре умерла, вслед за ней умерли и все ее родственники. О смерти этой женщины и о появлении вскоре после этого больных на фабрике было своевременно сообщено Риндеру, но тот, осмотрев больных, никому о них не сообщил.

Из этого доклада Ягельского видно, что чума на Суконном дворе началась за несколько месяцев до ее обнаружения (он проверил конторские книги лишь с 1 января 1771 г.), носила характер домовой эпидемии и не была связана с «заносом» из Валахии или Киева.

Касьян Осипович Ягельский (1736–1774)

Талантливый русский врач. Окончил Петербургскую госпитальную школу в 1761 г., был направлен за границу для получения степени доктора медицины. В 1765 г. защитил в Лейдене диссертацию. По возвращении в Россию, преподавал московской Госпитальной школе. Принимал участие в борьбе с чумой, был членом Комиссии для врачевания и предохранения от моровой язвы. Предложил противочумные окуривательные порошки (см. ниже) и являлся автором нескольких инструкций, изданных Комиссией. О судьбе Ягельского после эпидемии Самойлович писал следующее: «Он был правой рукой генерала Еропкина и много потрудился, чем заслужил вечную хвалу. Но, к сожалению, от этих трудов и треволнений он заболел чахоткой и умер в 1774 г. Этот добродетельный гражданин не преминул даже в последние минуты своей жизни делать добро своим соотечественникам. Так, он завещал все свое достояние одному подлекарю из числа своих учеников, который казался ему наиболее достойным и наиболее дельным, чтобы дать ему возможность поехать в иностранные университеты для изучения там медицины и стать достойным врачом для службы своей родине. Но к несчастью, этот выбор оказался неудачным, поскольку этот молодой человек, не пожелав использовать столь счастливую возможность, промотал все оставленные ему средства».

По получении этого доклада Салтыков 11 марта распорядился собрать всех находившихся в Москве докторов, чтобы «зделав консилиум, послать в оной двор, кого ими рассуждено будет». В тот же день на Суконный двор отправились доктора Погорецкий, Скиадан, Эразмус и Ягельский. Они нашли на фабрике восемь мертвых тел и 21 больного, большей части которых имелись «моровой язвы знаки» — бубоны, карбункулы и петехии. Осмотрев больных и умерших, врачи немедленно доложили результаты обследования собранию московских докторов. Последние вынесли «заключение», в котором было указано: «Сия болезнь есть гниючая, прилипчивая и заразительная и по некоторым знакам и обстоятельствам очень близко подходит к язве».

Таким образом, собрание московских врачей все еще не решилось назвать чуму ее настоящим именем. Считая, однако, болезнь «прилипчивой и заразительной», собрание предложило принять «всякие предосторожности».

Риндер, вследствие своей болезни, в собрании участия не принимал (у него была на ноге «опасная язва», от которой он вскоре и умер). Неприязнь к нему со стороны врачей-контагионистов была столь велика, что никто из них, описывая эти события, не потрудился даже пояснить, что Риндер умер от чумы.

Салтыков направил в Петербург «реляцию об оказавшейся в Москве на Суконном дворе, прилипчивой болезни». Ее обсудили в Государственном совете лишь 21 марта. Тогда же рассматривался вопрос «чтоб по старости Салтыкова поручить охранение Москвы от заразы кому-либо другому».

Решение совета московских врачей было безотлагательно проведено в жизнь, хотя и не совсем так, как рекомендовалось. Суконный двор был закрыт, здоровые работники его размещены: одна часть — в пустой фабрике купца Ситникова, «что близ Мещанской», другая — в пустой фабрике Балашова «за Яузою рекою, близ Таганки». Следовательно, вопреки постановлению совета, здоровые рабочие были размещены хотя и на далеких окраинах, но все же в черте самого города. Больные же вывезены за пределы Москвы, в Угрешский монастырь. К здоровым рабочим и к больным прикреплены были врачи, «кои снабжены были довольным наставлением» и которым было предписано всех вновь заболевших фабричных направлять в Угрешский монастырь.

Перечисленные и принятые предупредительные мероприятия уже запоздали, так как многие из рабочих Суконного двора бежали из бараков в город уже после первого осмотра фабрики доктором Ягельским. Кроме того, закрыв фабрику, ее забыли окружить караулом, так что все там проживавшие свободно общались с городом. Наконец, многие из рабочих всегда жили в городе и поэтому ушли от наблюдения.

Но если бы власти и осуществили все эти меры, эпидемии все равно было бы уже не избежать — чумной очаг под Москвой с весенним теплом стал «разогреваться», из не известного пока резервуара начался приток возбудителя чумы в популяции домовых крыс, а через их блох он все чаще стал проникать в дома москвичей. Количество больных в городе постепенно нарастало: «язва уже ныне стала до прочих обывателей касаться». Уже 16 марта на Пречистенке было найдено «мертвое купца одного тело» и на нем обнаружены «моровой язвы знаки» — карбункулы и петехии. Купец жил вместе с рабочим фабрики «в одном покое», рабочий умер от чумы, вслед за ним погиб и купец. Вскоре после этого «на съезжем дворе» скоропостижно умер десятский фабрики, который «фабричных из фабрики в карантины выводил».

Ягельский потребовал от полиции вывезти из города всех фабричных людей «как своими, так и чужими дворами живущих… дабы целому городу от них не произошел вред».

Салтыков, все еще не доверяя диагнозу московских врачей, обратился с просьбой к приехавшему из действующей армии и поэтому хорошо знакомому с настоящей чумой доктору Орреусу осмотреть больных на Суконном дворе и дать свое заключение. Орреус 19 марта письменно подтвердил, что в Москве «моровая язва».

Заслушав сообщение Салтыкова, Государственный совет по личному приказанию Екатерины 11 принял «пункты» относительно предупредительных мер для предотвращения «колико возможно» заноса прилипчивой болезни, как в Петербург, так и в другие города. Салтыкову предписывалось следующее:

установить карантин для всех выезжающих из Москвы в верстах 30 от города, как по большим, так и по проселочным дорогам;

Москву, «ежели возможность есть, запереть»;

опубликовать от имени Сената во всех городах, расположенных в 90 и 180 верстах от Москвы, что в Москве оказалась прилипчивая болезнь и чтобы поэтому «всякого звания люди» остерегались приезжать в Москву. Обозы со съестными припасами должны были останавливаться в 7 верстах от Москвы и ждать распоряжения полиции, куда следовать дальше;

Для этого московской полиции приказано было установить на каждой большой дороге вне города пункты, «куда обозом съезжаться». Московские жители на этих пунктах и должны были закупать в определенные дни и часы то, в чем имелась нужда; на этих же торговых пунктах полиция должна была «разложить большие огни и сделать надолбы» между продавцами и покупателями, наблюдая за тем, чтобы «городские жители до приезжих не дотрагивались и не смешивались вместе», деньги же надлежало не передавать из рук в руки, а погружать в уксус; московскому архиерею вменялось в обязанность поручить чтение по церквам составленных Синодом молитв, а также манифеста о прилипчивой болезни и «приложенные от Сената пункты, какие брать осторожности». для предотвращения заноса эпидемии в Петербург велено устроить «недельный карантин в 100 верстах от города, на Тихвинской, Старорусской, Новгородской и Смоленской дорогах. На большой дороге из Петербурга в Москву решено было устроить заставы в Чудове, Бронницах и Твери, по Смоленской и Тихвинской дорогам.

Командирами застав были назначены гвардейские офицеры, в распоряжение которых послано «надлежащее число медицинских чинов с медикаментами».

Все находившиеся в Петербурге воинские части, кроме двух гвардейских полков, приказано было вывезти в лагеря «не в близком и не дальнем расстоянии от города». Государственный совет «рассуждал и за полезное признал» назначить в Петербурге «такую особу, которая бы состоянии была… своею рассудительностью» принять необходимые меры для сбережения города от чумы.

Относительно Москвы предложено Салтыкову соблюдать все изложенные в «пунктах» меры предосторожности. Тогда же помощником и заместителем Салтыкова по борьбе с эпидемией назначен генерал-поручик П.Д. Еропкин, которому приказано «иметь особливое наблюдение во исполнение всех даваемых предписаний, касательных до предмета здоровья, прибавляя к тому и вящие предосторожности».

Петр Дмитриевич Еропкин (1724–1805)

Сенатор, генерал-аншеф. Рано был записан в полк, быстро прошел различные военные должности. Отличился во время Семилетней войны. В 1771 г. императрица поручила ему ликвидировать эпидемию чумы в Москве, а также восстановить спокойствие в городе, волновавшемся по поводу противоэпидемических мероприятий правительства. Подавив бунт, Еропкин откзался от награды «крепостными душами» (2 тыс. человек), предложенной ему императрицей. Вышел в отставку в 1790 г.

26 марта Салтыков потребовал от совета докторов безотлагательно «назвать точным именем оказавшуюся на Большом суконном дворе болезнь». В ответ на это было послано «решительное докторов мнение», что совет «инако оной не называет, как моровою язвою». Однако два члена совета, Кульман и Скиадан, отказались поставить свои подписи и заявили свои «особые мнения», в которых они продолжали следовать взглядам на московскую эпидемию их шефа Риндера. Основное приводимое ими доказательство против чумного характера болезни — это ее недостаточная заразительность. «Особые мнения» Кульмана и Скиадана получили широкую огласку в Москве, и многие должностные лица, включая и высшую администрацию, снова перестали «верить в чуму», вследствие чего либо совсем не выполняли, либо выполняли крайне небрежно постановления о предосторожностях.

Самойлович позже с негодованием отметил, что «несогласия среди врачей побудили в народе мысль, будто чума не может существовать к России, а особенно в Москве, по причине сильных холодов». Эпидемии всегда забываются! О чуме не только времен «черной смерти», но в 1654–1657 гг., никто не вспоминал.

В конце месяца полиция переловила в Москве всех нищих и отправила их из города в особые экономические и помещичьи селения.

Апрель. Еропкиным Москва была разделена на 14 частей и во главе каждой поставлен частный «смотритель» из числа членов разных коллегий и канцелярий. При смотрителях состояли врачи. Для борьбы с эпидемией были мобилизованы все московские врачи, «как в службе стоящие, так и уволенные».

Обязанности частных смотрителей сводились к выявлению острозаразных и скоропостижно умерших. Узнав о таком больном или умершем, частный смотритель вместе с врачом должны были немедленно направиться для осмотра больного или умершего. Если больной оказы вался подозрительным в отношении чумы, то об этом надо было немедленно сообщить Еропкину, который и направлял для установления окончательного диагноза доктора той части, где больной был обнаружен, а также доктора Ягельского и ш таб-лекаря Граве. Когда такой консилиум диагностировал «моровую язву», больного немедленно на полицейской подводе направляли в Угрешскую больницу со всей одеждой и не оставляя ничего, «что у него в употреблении было». На обязанности частного смотрителя лежало также проведение дальнейших мероприятий: изоляция в «особых покоях» всех жильцов, проживавших в одном доме с больным, и оцепление дома полицейским караулом.

Помещение, где находился больной, дезинфицировалось окуриванием можжевельником «во все время выдерживания карантена».

Если же у внезапно заболевшего «еще наружные знаки прилипчивой болезни не усмотрятся», то частный смотритель обязан был такого больного, не вывозя пока в больницу, изолировать в особом помещении и на 3-й день «учинить еще вторичный осмотр». При обнаружении «по тому осмотру на больном знаков прилипчивой болезни» с ним поступали «по точной силе, первой статьи», т. е. вывозили в Угрешский монастырь и т. д.

В круг обязанностей частных смотрителей входила также ежедневная подача сведений о количестве заболевших и умерших, причем получать эти данные частные смотрители должны были от полицейских чинов.

Полученные таким путем статистические сводки показали совершенно неожиданно весьма умеренную смертность в городе: во всем городе за сутки умирало от 25 до 47 человек, а за месяц (апрель) 665; кроме того, в «опасной больнице» (Угрешском монастыре) и в карантинных домах умерло 79, следовательно, всего за месяц погибло 744 человека.

Но полученные цифры смертности по Москве имели мало общего с действительностью. «Частные полицейские капитаны» при ежедневных своих отчетах руководствовались лишь данными подведомственных им полицейских частей. Туда же просачивались только скудные сведения, установленные либо на основании случайно найденных трупов «скоропостижно» умерших, либо на основании показаний домовладельцев, которые, из-за боязни госпитализации и карантинизации и связанного с ними сожжения вещей и «разорения домов», часто скрывали как больных, так и умерших. Таким образом, реальной картины распространения чумы в Москве власти до сих пор не знали.

На основании сомнительных статистических данных, Государственный совет 2 мая постановил «обнародовать о сем в здешних ведомостях и отменить принятые предосторожности». Екатерина II оказалась осторожнее и 2 мая «изъясниться изволила, что хотя опасность в Москве и миновала, но хочет она, чтоб предосторожности оставлены были».

К концу мая у московских властей появилась даже иллюзия победы над болезнью. В Симоновом и Даниловом монастырях, где были тоже устроены чумные больницы (рис. 12.5 и 12.6), «заразительная болезнь стало было большею частью прекращаться».

Новых больных не поступало, но в городе не переставали находить трупы умерших от «опасной болезни». За май в городе зарегистрировано 795 умерших, в карантинных домах — 56, итого — 851, т. е. больше, чем в апреле. Тем не менее «отсутствие новых заболеваний» и данные в сравнительно небольшом количестве умерших утвердили московскую администрацию в ее казенном оптимизме. Она поспешила сообщить в Петербург, что «в Москве все благополучно», «совершенно безопасно» что «прилипчивые болезни более не оказываются».

30 мая Салтыков вновь донес, что в Москве, кроме как в Угрешс ком монастыре, ни больных, ни умерших опасною болезнью нет.

Июнь. Заслушав сообщение Салтыкова, Государственный совет 6 июня вынес постановление распустить всех находящихся в Симоновом и Даниловом монастырях людей. Карантинные сроки решено было сократить на половину, а часть застав ликвидировать, оставив таковые только в Бронницах, Тосне и Тихвине.

В июне генерал Я.А. Брюс (1732–1791), особоуполномоченный по мероприятиям, связанным с недопущением чумы в Петербург, подал

Государственный совет предложение снять все заставы на путях из Москвы в Петербург, кроме Вышневолоцкой и Пресненской. Он предложил снова открыть суконную фабрику в Москве и пропускать изготовленные на ней товары в Петербург. Совет одобрил эти предложения, т. е. петербургские власти, как и московские, окончательно успокоились и решили, что чума, если только она была, окончилась и что пора уже свертывать все профилактические учреждения и мероприятия.

В это время общая смертность в Москве значительно возросла: в сутки умирало от 40 до 70 человек. Всего же в июне в городе умерло 994, в Угрешском же монастыре и карантине — 105, итого — 1099 человек. Но в июле для московских властей наступил «момент истины».

Июль. Видимо, за счет распространения весеннего помета крыс в Москве начали формироваться новые домашние очаги чумы. Прохладная погода, стоявшая в этом месяце, благоприятствовала развитию блох и их способности передавать возбудитель болезни. Уже к середине июля во многих местах города, особенно же в слободах Преображенской, Семеновской и Покровской, люди стали вымирать домами. Симонов монастырь, в котором помещались для наблюдения фабричные рабочие с Суконного двора, был переполнен. Поэтому 17 июля решено всех «сум-нительных» людей вместо Симонова монастыря направлять для выдерживания карантина в «особый дом» в селе Троицком-Голенищеве, вблизи Воробьевых гор.

Число заболевших и умерших между тем непрерывно возрастало. К концу июля за сутки стало умирать до 100 человек и даже больше. Но хотя по осмотру врачей многие из умерших имели явные признаки чумы, всех их считали погибшими от «обыкновенной гнилой горячки», если только они умирали по прошествии 4-х суток от начала заболевания.

Август. В начале месяца чума была уже не только в Москве, но в других губерниях Европейской России. В конце месяца эпидемии чумы вспыхнули в Смоленской, Нижегородской, Архангельской, Казанской, Воронежской и Белгородской губерниях, а также в Коломне, Туле, Калуге и Ярославле.

Салтыков был сторонником выезда из Москвы возможно большего числа людей. В связи с этим в августе «явное моровой язвы свирепствование… побудило почти всех знатных и должностями не обязанных людей из Москвы в разные деревни и места выезжать. При таких выездах многих обывателей служители, будучи или сами заражены, или имея с собою зараженные вещи, привозили купно с собою, как в проезжающие, так и в собственные свои селения заразу».

Некоторые москвичи тайно вывозили в подмосковные деревни больных и умерших, бежали сами из карантинов и больниц и «по дорогам в поле умирали». Крестьяне по-старинному называли чуму «мором» и никого из Москвы в свои деревни не пускали.

В самой же Москве во второй половине августа заболеваемость чумой и смертность от нее резко повысились. Ежедневно заболевало, по далеко не полным официальным данным, около 400–500 человек, такое же количество умирало. Некоторые больные, избегая госпитализации, пытались «перенести болезнь на ногах и, перемогаясь, ходили по улицам и торговым местам». Многие москвичи не только утаивали больных и мертвых, но и выкидывали их на улицу, подальше от своего дома, «дабы через то не можно было того долго узнать». Каждый «…старался утаивать свою болезнь и всячески… до тех пор перемогался, пока она его, по своему лютому качеству, скоропостижно умерщвляла».

Ежедневно умирали сотни людей. Сначала на каждой улице было несколько больных, потом они появились в каждом доме, и, наконец, были уже целые выморочные дома, заколоченные досками. Попадались переулки, где таких заколоченных домов насчитывалось до 10. Смертность среди среднего и низшего медицинского персонала чумных больниц была очень велика: в Симоновской больнице все подлекари умерли от чумы.

Извозчики, погребатели и санитары до конца июля вербовались из рабочих Суконного двора, но они, видя, что свирепствующая болезнь не обыкновенная, а «особенного роду», которая «одним прикосновением пристает», отказались «при таком упражнении оставаться». Тогда для вывоза из домов больных и погребения умерших были определены уголовные преступники, присужденные к тяжелым наказаниям. Они были одеты в особую, пропитанную воском или просмоленную одежду (вощанку), лицо наглухо закрывалось маской, на руках были просмолённые рукавицы. Народ дал им название — «мортусы». Эти «мортусы» длинными крючьями вытаскивали из домов чумные трупы или зараженные вещи. Народ боялся их больше самой чумы, так как среди населения носились упорные слухи, что они выволакивали крючьями не только мертвых, но даже и живых, находившихся в бессознательном состоянии, и бросали их в братские могилы.

Московские власти стали ограничивать, сколько возможно, выезд из Москвы, чтобы предотвратить занесение чумы в уезд и в другие места. После «отбития вечерней зари» запрещался как въезд в Москву, так и выезд из нее. Подорожные для выезда из Москвы должны были иметь подпись Еропкина, подпись же эта давалась лишь при предъявлении письменного удостоверения о состоянии здоровья за подписями врача и частного смотрителя. Тем не менее богатые бежали из Москвы, получая от чиновников все необходимые документы за взятки. Те же кто победнее, пробирались из Москвы не главными, а проселочными дорогами и тропинками пешком.

Английский посланник Каскарт писал в эти дни графу Суффолку: «Говорят, что императрица чрезвычайно расстроена бедствиями своих подданных в Москве и низким поступком дворянства и знатных лиц, которые уехали из города, предоставив его в жертву всякого рода несчастий».

Рассказывали невероятные слухи о прилипчивости моровой язвы. Так, по свидетельству Самойловича, село Пушкино почти все вымерло от чумы после того, как «один мужик из Рогожской слободы» привез своей жене из Москвы кокошник, принадлежавший умершей женщине.

Страх и уныние царили в это время в Москве. Бесконечные вереницы гробов тянулись по улицам под заунывный непрестанный погребальный звон колоколов.

Гробов не стало хватать, и мертвых начали вывозить в простых, наспех сколоченных ящиках. Но вскоре некому и некогда стало делать такие ящики — тогда трупы стали перевозить на телегах, по несколько на каждой, в сопровождении «мортусов» в их мрачных одеяниях и со зловещими крючьями. На улицах и площадях днем и ночью горели костры из можжевельника или навоза, распространяя смрадный дым и усугубляя общую картину страха, уныния и отчаяния.

В течение августа, по официальным, т. е. далеко не полным сведениям, в городе умерло от чумы 6423 человека, в больницах и карантинах — 845, а всего — 7268 человек.

В городе царила паника. Лepxe описал состояние Москвы в это время: «Невозможно описать ужасное состояние, в котором находилась Москва. Каждый день на всех улицах можно было видеть больных и мертвых, которых вывозили. Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мертвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по 3–4 дня лежали в домах».

Утаивание больных, тайное погребение умерших, выбрасывание на улицу трупов принимало все более и более широкие размеры. До императрицы дошел слух, что некоторые обыватели «избегая докторский осмотров, не только утаивают больных, но даже выбрасывают умерших на публичные места». В связи с этим 20 августа был обнародован ее указ, согласно которому, «если кто в таком преступлении будет открыт и изобличен… таковой отдается вечно в каторжную работу». Отдельным указом она предостерегала московских чиновников от вымогательств у обывателя.

В конце августа стали усиливаться волнения среди московской черни. Видя бессилие врачей и чиновников, народ отказывался исполнять предписанные ими санитарные меры. Не помогали ни увещевания, ни угрозы, ни наказания. Выбрасывание трупов на улицу продолжалось, больных утаивали, где только могли. Полиция была бессильна против единодушного непослушания народных масс, а администрация города стала даже бояться толпы. Салтыков намекал на возможность бунта в своих письмах императрице. Озлобление против врачей начало прорываться в виде отдельных вспышек ненависти. В Лефортово толпа напала на доктора Шафонского во время смотра больных, обвиняя его в их отравлении и, возможно, убила бы его, если бы гвардейский офицер Волоцкий не пришел ему на помощь. Виновные были наказаны плетьми. Обер-полицмейстер Бахметьев донес по команде, что во время запечатывания на Красной площади лавок со старым платьем одному солдату была пробита голова камнем, брошенным из толпы, и что толпа старалась отбить захваченных полицией продавцов ветоши.

Амвросий, архиепископ Московский (1708–1771)

Андрей Степанович Зертис-Каменский — один из наиболее образованных людей своего времени, родился 17 октября 1708 г. в Нежине; рано лишившись отца, остался на попечении своего дяди по матери, старца Киево-Печерской лавры Владимира Каменского, фамилию которого он присоединил к своей при поступлении в Киевскую духовную академию. По окончании в ней курса был отправлен для усовершенствования в Львовскую духовную академию; в 1739 г. пострижен в монахи, был учителем в Александро-Невской духовной семинарии, в 1742 г. назначен префектом этой семинарии, а в 1748 г. — архимандритом подмосковного ставропигиального монастыря «Новый Иерусалим»; как превосходный знаток церковной и гражданской архитектуры, ознаменовал свою деятельность в этом монастыре рядом величественных построек. В 1753 г. назначен епископом Переяславским и Дмитровским, в 1764 г. возведен в сан архиепископа Крутицкого, а в 1768 г. императрица Екатерина II назначила его архиепископом Московским и поручила ему возобновление трех московских соборов: Успенского, Благовещенского и Архангельского. Растерзан толпою 16 сентября 1771 г. во время чумы, свирепствовавшей в Москве. Амвросий много переводил с латинского и греческого языков, но важнейшим из его переводных трудов считается перевод еврейского подлинника «Псалтыри»; из его оригинальных произведений сохранилось только одно: «Служба св. митрополиту Дмитрию Ростовскому». Погребен Донском монастыре в Москве.

Еропкин продолжал отчаянно бороться с эпидемией. В конце августа он вместо прежних 14 разделил Москву на 20 участков, с таким же числом частных смотрителей. Обязанности последних несли офицеры гвардии и чиновники.

31 августа Еропкин сообщил в Петербург, что в Москве за 2 суток умерло «опасною болезнью» 207 и другими болезнями — 615 человек. О каких «других» болезнях шла речь — неизвестно. Вероятнее всего, это была та же чума.

Резкая активизация блох, вызванная умеренной температурой и влажностью, характерных для того лета, создала условия для отбора и вовлечения в эпидемические цепочки высоковирулентных штаммов возбудителя чумы. Этот процесс достиг своего апогея в августе — сентябре, когда живущие в домах москвичей блохи были инфицированы в основном высоковирулентными штаммами возбудителя чумы и их укусы приводили к тяжелым формам болезни — септической и бубонно-септической. После вовлечения в эпидемический процесс домашних блох чума приняла антропонозный характер. В Москве началось «чумное побоище».

Сентябрь. Первого сентября Еропкин уведомил Петербург, что в Москве за сутки умерло 400 человек, на этот раз «опасною болезнью». Одновременно им сообщалось, что болезнь распространилась «по многим околичным уездам».

Государственный совет решил предписать московским департаментам Сената и «помянутым тамошним начальникам» о необходимости не только не сократить прежние карантины, но и вновь по мере надобности учреждать их, поскольку карантинные дома «неминуемо потребны для истребления язвы и спасения от нея незараженных еще жителей».

Вследствие недостатка в Москве воинских команд Еропкин решил организовать набор «полицейского батальона из фабричных», о чем и сообщил в Петербург. Там отнеслись к этому без особого воодушевления и постановили: «Набор полицейского батальона из фабричных хотя и дозволяется, однако же… единственно на время настоящей надобности».

5 сентября Еропкин спешил уведомить Петербург, что в Москве умирает уже по 500 человек в сутки, и поэтому просил позволения «не осматривать более умерших». 8 сентября Еропкин писал в Петербург, что в этот день в Москве умерло 600 человек, «кроме похороненных тайно и найденных мертвыми на улицах». Ввиду того, что были случаи ложного донесения о больных, было установлено весьма суровое наказание за это: отправка в карантин на работу. Обывателям было приказано класть умерших в ф о б, не раздевая и не обмывая их, гроб немедленно заколачивать. Запрещено целовать умерших и вообще дотрагиваться до них.

Московский архиепископ Амвросий предписал священникам соблюдать крайнюю осторожность при совершении треб: к больным при причащении не прикасаться, исповедовать их через окно или дверь, при крещении в опасном доме погружение ребенка в воду поручать повивальной бабке, а священнику только читать молитвы; не совершать ни острижения, ни миропомазания, откладывая это до более удобного времени. Мертвых он велел священникам хоронить в день смерти, не внося их в церковь, а обряд отпевания совершать уже после их погребения. Он запретил священникам брать деньги от родственников, умерших от чумы, и предписал им, чтобы они советовали прихожанам поститься и приобщаться, пока здоровы.

8 сентября указом императрицы был закрыт московский банк, а для размена ассигнаций, приносимых частными лицами, открыто специальное отделение.

Чума в Москве день ото дня свирепствовала все с большею и большею силою. Скоро в сутки стало умирать до 800 и более человек (по донесению Салтыкова, 12 сентября умерло более 800 человек). «Все почти предосторожности и старания в отвращении и истреблении моровой язвы оказались тщетными».

Несмотря на это, императрица, старалась делать вид, что все идет хорошо. 10 сентября она писала Панину: «Язва на Москве, слава богу, умаляться стала».

А эпидемия в Москве в те дни достигла кульминации. В сентябре, по официальным данным, умерло от чумы в городе 19 760 человек, в больницах и карантинах — 1640, всего же — 21401 человек, «не упоминая тех, которые тайно погребены были».

Положение Москвы становилось с каждым днем отчаяннее. Еропкин, видя бесполезность своего труда, просит Салтыкова уволить его, но фельдмаршал думает об этом же. 14 сентября Салтыков послал императрице паническое донесение: «Болезнь уже так умножилась и день ото дня усиливается, что никакого способу не остается оную прекратить, кроме чтобы всяк себя старался охранить. Мрет в Москве в сутки до 835 человек, выключая тех, коих тайно хоронят, и все от страху карантинов, да и по улицам находят мертвых тел по 60 и более. Из Москвы множество народу подлого побежало, особливо хлебники, маркитанты, квасники и все, кои съестными припасами торгуют… с нуждою, можно купить съестное; работ нет, хлебных магазинов нет, дворянство все выехало по деревням. Генерал-поручик Петр Дмитриевич Еропкин старается и трудится неусыпно оное зло прекратить, но все его труды тщетны; у него в доме человек его заразился, о чем он просил меня, чтоб донести вашему императорскому величеству и испросить милостивого увольнения от сей комиссии. У меня в канцелярии также заразились, кроме что кругом меня во всех домах мрут, и я запер свои ворота, сижу один, опасаясь и себе несчастья. Я всячески генерал-поручику Еропкину помогал, да уже и помочь нечем, команда вся раскомандирована, в присутственных местах все дела остановились, и везде приказные служители заражаются. Приемлю смелость просить дозволить мне на сие злое время отлучиться, пока оное по наступающему холодному времени может утихнуть и полиция… Еропкина ныне лишняя и больше вреда делает, и все те частные смотрители посылают от себя и сами ездя более болезнь развозят. Ныне фабриканты делают свои карантины и берут своих людей на свое смотрение, купцы также соглашаются своих больных содержать, раскольники выводят своих в шалаши и ничего так всех не страшит, как карантины, для чего мертвых тайно хоронят разными манерами».

Не дожидаясь ответа на это письмо, Салтыков уехал в свое подмосковное имение Марфино.

Какие-то сведения о безобразиях в Москве, чинимых «мортусами», дошли до императрицы. 15 сентября она написала Еропкину: «Здесь говорят и слухи носятся, будто бы на Москве неосмотрительно поступают в хранении мертвых и будто между мертвыми были случаи такие, что и живых хоронили; но, как я мало привыкла верить слухам, кои с

улицы приходят, то я и сему не подаю веры, а пишу к вам единственно для сие, дабы вы взяли возможные предосторожности, чтобы подобные случаи не могли случиться». Намек очень прозрачный, но Петру Дмитриевичу уже было не до намеков Матушки. Ситуация в Москве и гак отчаянная, вдруг резко ухудшилась.

«Подлые люди», доведенные в закрытом городе до полного отчаяния, в самый разгар чумной бойни вдруг уверовали в неизбежность смерти и перестали сторониться друг друга. Смерть же, став коллективной, безликой и анонимной, утратила для них ужас своей неотвратимости. А власти, как это обычно бывает в России, все «затягивали и затягивали гайки». Но вот «резьба сорвалась»! На следующий день после отъезда Салтыкова, 15 сентября, в Москве начались события, известные под названием «чумного бунта 1771 года».

«Чумной бунт». 15 сентября 1771 г. по набатному колоколу в Москве начался бунт. Непосредственным поводом для волнений было приказание московского архиепископа Амвросия запечатать ящик, поставленный для сбора денег у иконы Варварских ворот, и прекратить скопление молящегося народа.

Амвросий Зертыш не пользовался популярностью у москвичей и до эпидемии. Молдаванин по происхождению, малорусский монах по культуре, Амвросий пришелся не ко двору в столице обрядового благочестия, которая всегда смотрела на киевское понимание христианства, как на еретичество. Запрет некоторых церковных обрядов и крестных ходов, наложенный на время эпидемии Амвросием, лиш ил священников традиционных доходов, и тем самым он восстановил их против себя. Кроме того, простой народ и низшее духовенство не смогли ему простить искоренения сборища безместных попов на Спасском крестце (перекресток дорог недалеко от Спасских ворот Кремля), существовавшем не менее 150 лет.

У Варварских ворот тогда находился образ Боголюбской Богородицы, перед которым с начала сентября стала собираться ежедневно толпа народа, приглашая попов служить молебствия. Многие священники бросили свои приходы, поставив под образом свои налои (род пюпитра, употребляемого при богослужении), и устроили за плату молебствия с утра до вечера. Архиепископ Амвросий был возмущен «суеверием и торжищем», которые толпы устроили у Варварских ворот. Бесконечные молебствия и собирания на всемирную свечу Богоматери, по его мнению, приводили к бессмысленным сборищам народа и еще большему распространению чумы. Сначала он приказал икону Боголюбской Богоматери с Варварских ворот снять, но, посоветовавшись с гражданскими властями, отменил свое распоряжение о снятии иконы и распорядился только перенести в более сохранное место крупную выручку попов, накопившуюся в денежном ящике у иконы.

Однако действительной ситуации, сложившейся вокруг иконы, ни Амвросий, ни светские власти не знали. Какой-то поп рассказал здесь народу о том, что одному фабричному явилась во сне Богоматерь и поведала ему, что образу ее у Варварских ворот давно уже не оказывают должного внимания и не ставят свечей. Христос хотел за это послать каменный дождь на Москву, но она упросила его смилостивиться над городом и наказать его только трехмесячным мором. Фабричный, размазывая пьяные слезы по щекам, также рассказывал толпе про чудесное явление, увещевал народ «жертвовать на всемирную свечу Богоматери». И в этот момент власти решили деньги изъять!

Когда пришла присланная Еропкиным команда солдат с подьячими выполнить это распоряжение, народ, недовольство которого правительственными мерами к этому времени было достаточно велико, подогреваемый агитацией безместных попов, с криками: «Богородицу грабят, бейте их!» — отогнал солдат. По Москве загудели колокола, набат собрал толпы народа, которые бросились в Кремль и в Чудов монастырь, грабя все подряд. При продолжающихся криках: «Богородицу грабят!» — начался разгром архиерейского дома в Кремле и домов богатых людей. Власти в первый день растерялись. Обер-полицимейстер Бахметьев немедленно явился на место бунта с небольшим конвоем, но против толпы ничего не мог сделать, хотя и арестовал двух зачинщиков. Он попросил у Еропкина дать ему большую команду, в чем ему было отказано.

Толпа искала Амвросия и в первый день его не нашла, но разграбила Чудов монастырь и обнаружила там бочки с вином. Началось пьянство. На второй день восстание в Москве продолжалось. Амвросий был найден в Донском монастыре и убит.

Убийство Амвросия было очень жестоким. Его вывели за монастырь, осыпая бранью и расспрашивая: «Ты ли послал грабить Богородицу? Ты ли велел не хоронить покойников у церквей? Ты ли присудил забирать в карантины?» Амвросий спокойно отвечал на все вопросы и старался образумить толпу, ему это удалось, толпа стала успокаиваться.

В это время вышел из кабака дворовой человек, Васька Андреев, подбежав к архиерею, он крикнул: «Чего вы на него, колдуна, глядите?» — и ударил его колом по лицу. Ярость овладела толпой. Амвросия били около двух часов и разошлись только после того, когда на месте остался лежать обезображенный труп. Тело архиепископа 2 дня пролежало за стенами монастыря, запуганные монахи не решались подходить к нему.

Ряд монастырей был разнесен толпой. Бунтовщики принялись потом за карантинные дома и. больницы, они освобождали из них больных и здоровых и убивали врачей. Врачи разбежались. Заведующий карантином в Донском монастыре доктор Самойлович был жестоко избит толпой и спасся от смерти, заверив толпу, что он не доктор, а подлекарь.

К вечеру 16 сентября Еропкину удалось собрать небольшой отряд и выступить против бунтовщиков на Красной площади. Он пытался увещевать бунтовщиков, послав к ним грузинского царевича, но тот был встречен камнями. Тогда Еропкин приказал стрелять из пушек и ружей, пришлось пустить в дело даже штыки. После некоторого сопротивления толпа разбежалась. На следующий день бунтующие москвичи снова собрались у Варварских ворот, но уже требовали, чтобы им выдали Еропкина, иначе они грозили разнести всю столицу. Еропкин велел стрелять холостыми зарядами. Толпа восприняла это как признак слабости власти и ринулась на солдат с камнями и дубинами. Поиска начали отступать, но тут подоспел вызванный Еропкиным Великолуцкий полк, стоявший в 30 верстах от Москвы. Восстание было подавлено Еропкиным 17 сентября картечью, пулями и штыками. На Красной площади, месте побоища, осталось 1000 человек убитых, очень много раненых. На улицах забирали всех, «на ком оказывались раны и шрамы». Особое ожесточение высказали звонари, бившие в набат. Солдаты на штыках сносили их с колоколен, и они умирали, не прося пощады. 17 сентября в 9 часов утра в город вернулся Салтыков и уже не покидал своего поста до самого своего увольнения императрицей «по прошению».

После подавления мятежа измученный Еропкин отправил императрице рапорт о московских событиях, прося ее одновременно уволить его с должности, хотя бы на короткое время. Просьбу свою он мотивировал тем, что события последних дней окончательно подорвали его силы: двое суток он не сходил с коня, оставаясь без пищи и сна, все время в страш ном волнении, дважды раненный брошенным в него колом и камнем, он «совсем ослабел и принужден был слечь в постель».

В ответ на донесение Еропкина, Екатерина прислала ему лично приказ об увольнении, предоставив ему воспользоваться им по собственному усмотрению. Кроме того, она прислала ему награду «за распорядительность и мужественное подавление мятежа» — 20 тыс. рублей и знак ордена Андрея Первозванного. Еропкин остался на своем посту.

Еще ничего не зная о бунте (письмо Еропкина прибыло а Петербург только 23 сентября), императрица в качестве особо доверенного лица командировала в Москву своего фаворита графа Григория Орлова, а с ним ряд высших чиновников, доктора Орреуса, штаб-лекаря Тоде и команду солдат из гвардейских полков.

Екатерина II болезненно восприняла известие о бунте в Москве. Она ввела жестокую цензуру на любое сообщение о нем. Все письма, идущие из Москвы, вскрывались на почте, и если в письме упоминалось

бунте, то его сжигали. Вот как императрица писала почт-директору Эку об этих событиях: «Письма, в которых сие происшествие названо бунтом, советую сжечь, а прочие — раздайте».

В другом письме к Эку сказано ею следующее: «Мое мнение таково, чтобы все французские письма, в коих бестолково о московской истории пишут и кои из Москвы сюда присланы с сегодняшнею почтою, отправились в ваш камин».

Поведение графа Салтыкова ее неприятно поразило. В своем письме А.И. Бибикову (1729–1774) от 20 октября она отметила, что «слабость фельдмаршала Салтыкова превзошла понятие». Она считала, что его отъезд спровоцировал бунт.

Орлов выехал в Москву 21 сентября, но из-за распутицы прибыл гуда лишь 26 сентября. На пути, 22 сентября, он узнал о бывшем в Москве мятеже. Отправление графа было обставлено очень торжественно, оно было объявлено даже особым Высочайшим манифестом. Орлову было дано 100 тыс. рублей на расходы, связанные с противочумными мерами, и диктаторские полномочия.

На другой день после своего прибытия в Москву Орлов сообщил Екатерине «об отчаянном состоянии тамошних жителей». После подавления бунта смертность населения от чумы возросла. В конце сентября число ежедневно умирающих доходило до одной тысячи человек. Все «старания для прекращения моровой язвы» были безуспешны.

Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783)

Граф, князь Римской империи Воспитывался в шляхетском кадетском корпусе; военную службу начал в Семилетнюю войну, был ранен при Цорндорфе. Служа в Санкт-Петербургской артиллерии, он стал идейным центром и вождем недовольных Петром III. В перевороте 28 июня 1762 г. Орлов сыграл видную роль и стал любимцем императрицы: был возведен в графское достоинство и назначен генерал-адьютантом, ге-нерал-директором инженеров, генерал-аншефом и гснерал-фельдцейхмейстером; носились слухи о браке его с Екатериной II. Выдающимся деятелем Орлов не был, но, обладая умом чутким к вопросам дня и добрым сердцем, он был полезным советником императрицы. Орлов один из первых высказал мысль об освобождении греков от турецкого владычества. В 1771 г. он был послан в Москву «с полною мочью» для прекращения чумы. Удачное исполнение этого поручения императрица увековечила золотой медалью, на лицевой стороне которой изображен портрет Орлова, а на другой — герой римского предания о самопожертвовании, Марк Курций, бросающийся в пропасть, надписью: «И Россия таковых сынов имеет», — и сооружением в Царском Селе триумфальных ворот с надписью: «Орловым от беды избавлена Москва». Но после московской чумы звезда Орлова закатилась. Он был отправлен первым полномочным послом на фокшанский конгресс, но ввиду упорства турецкого уполномоченного Османа-эфенди, только затягивавшего переговоры, самовольно в 1772 г. вернулся в Петербург. Здесь милостями императрицы пользовался уже Васильчиков, и его влиянию наступил конец. После возвышения Г.А. Потемкина (1774) он уехал за границу, женившись на двоюродной сестре Зиновьевой, и вернулся в Москву лишь за несколько месяцев до смерти, страдая умопомешательством с самого дня смерти жены (1781). Орлов покровительствовал Ломоносову и Фонвизину.

Тотчас же по приезде в Москву Орлов создал «следственную комиссию» о бунте, а 30 сентября созвал Медицинский совет и предложил ему немедленно ответить на подготовленные им конкретные вопросы о причинах распространения «заразы» в Москве и о мерах по ее лечению и искоренению.

В тот же день (30 сентября) Орлов обнародовал объявление «о бытии в Москве моровой язвы», где было указано, что главная цель прибытия его в Москву — «узнать допряма причины толь великому вдруг сего зла распространению… чтоб гибель народную сколь можно скорее пресечь и общее благо поспешествовать».

После подавления Еропкиным мятежа наступило «успокоение». Но глухое брожение среди москвичей продолжалось всю зиму.

Октябрь. В Петербурге все еще пытаются доказать «Просвещенной Европе», что ничего страшного в Москве не происходит. Императрица так и не решается назвать болезнь, опустошающую Москву, чумой.

В ее письмах к госпоже Бьелке и к Вольтеру, отправленных в начале октября, сказано: «Это гнилые горячки, злокачественные, горячки с пятнами и без пятен. Наш простой народ не может привыкнуть и примениться, по суеверию и невежеству, К предосторожностям, необходимым в подобных обстоятельствах. Граф Орлов, видя быстрые успехи этой заразы, умолял меня позволить ему ехать туда, чтобы на месте принять меры, какие окажутся нужными к прекращению бедствия. Я согласилась на такой прекрасный и усердный с его стороны поступок, хотя это мне больно, ввиду той опасности, которой он подвергается».

В Москве же началась рутинная работа по ликвидации последствий чумного бунта и наказанию бунтовщиков. Амвросия торжественно похоронили 4 октября. Затем наступило время возмездия.

Было повешено 4 человека (трое — главные виновники убийства Амвросия — повешены на том месте, где ими было совершено преступление); затем «по жребию» был повещен еще один из «мятежников и грабителей»; 72 человека были «биты кнутом с вырыванием ноздрей», закованы в кандалы и отправлены на каторгу; 89 человек высекли плетьми и отправили на казенную работу; 12 подростков высекли розгами.

Разделавшись с бунтовщиками, Орлов начал вникать в медицинские вопросы. Ответы врачей на заданные им 30 сентября вопросы, очевидно, не удовлетворили Орлова, ибо 6 октября он вновь созвал Медицинский совет. На этом собрании Орлов сказал, что принимавшимися до его приезда мерами не удалось пресечь весьма распространившейся «заразительной болезни». Одной из главнейших причин этого Орлов считал мнение некоторых врачей о том, что «якобы оказавшаяся здесь болезнь не есть заразительная язва» и что «натурально навлекло общую, так сказать, неосторожность».

В связи с этим Орлов предложил Медицинскому совету ответить на следующие вопросы:

«1) Является ли умножившаяся в Москве болезнь моровой язвой?

2) Чрез воздух ли ею люди заражаются или от прикосновения с зараженными?

3) Какие суть средства надлежащие к предохранению от оной?

4) Есть ли и какие способы к уврачеванию зараженных?»

Иначе говоря, Орлов вновь поставил перед московскими врачами вопрос: «Чума или не чума?» Врачи теперь уже единогласно ответили, что свирепствующая в Москве болезнь есть «действительная и неоспоримая смертоносная язва». Также единогласно они признали контаги-озность заболевания: «Сия болезнь не в воздухе состоит и не воздух людей заражает, но единственно одно прикосновение и сообщение». Однако это категорическое утверждение теми же врачами было принято с оговоркой, характерной для миазматического учения: «Но если в покоях долго зараженные находятся, то в таковых может, и воздух здоровых заразить».

По вопросу о лучших профилактических средствах высказывался ряд врачей. Приведем наиболее интересные мнения, отражающие современные им представления о противодействии чуме.

Лекарь Померанский считал надлежащей профилактической мерой чистоту в домах, окуривание и, кроме того, «рубашки в уксусе обмочив носить и слюну часто выплевывать».

Лекарь Самойлович высказывался за чистоту в домах и частое обмывание всего тела холодною водою или, кто может, уксусом. Кроме того, г он считал полезным «открытый воздух, пищу кислую, как можно из земляных овощей, а меньше всего употребление мяса».

Доктор Шафонский разделил вопрос на две части:

если в доме не было заразы, то никаких особых мер не требуется, только «избегать заразительные домы, людей и наипаче пожитков»;

если же в доме была зараза, то с самого начала заболевания больного положить в больницу и сжечь все, что он, «будучи в заразе, около себя имел»; остальным же жильцам этого дома Шафонский рекомендовал, «оставив на несколько недель зараженный покой, окуриваться довольно и стараться выпотеть и после обмыть все тело».

Данило Самойлович (1744–1805)

Русский врач-эпидемиолог. В 1765 г. окончил госпитальную школу при Петербургском адмиралтейском госпитале. В 1769–1771 гг., во время войны с Турцией, служил в действующей армии; принимал активное участие в борьбе с чумой, возникшей в армии и среди населения. В 1771 г. приехал в Москву в разгар эпидемии чумы и вызвался работать в госпиталях для зачумленных. 1784 г. работал на юге России, где с 1793 г. был главным доктором карантинов. Самойлович является ярким представителем русской школы эпидемиологов-кон-тагионистов. Он разработал систему мероприятий по борьбе с чумой, которая, по существу, является общей системой предупредительных мероприятий против заразных болезней. Самойлович внес много нового в учение о клинике заболевания чумой, описал особенности течения болезни, ее признаки и проявления; занимался микроскопическими исследованиями с целью найти возбудителя чумы. Для предупреждения заболевания чумой предлагал производить прививки ослабленного заразного начала чумы лицам, непосредственно соприкасающимся с больными. Трижды болел чумой.

Доктор Зыбелин рекомендует «чистоту тела; обмываться уксусом утром и вечером; рубахи, уксусом смоченные, всегда носить; слюну исплевывать; нос платком в уксусе обмоченном на улицах закрывать; мясо умеренно, а более кислую пищу употреблять; покои умеренно топить и окуривать».

Доктор Ягелъский считал наиболее важным санитарное просвещение: «Чрез попов жителям ясно и точно объявить существо болезни и от чего она происходит». Кроме того, он советовал «чистоту и употребление капель, называемых спиртус нутри дульцис, ибо сие лекарство очень сию болезнь предохраняет».

Для выяснения четвертого вопроса о лечении больных чумой решено было созвать «особливое собрание». На следующий день было созвано совещание для рассмотрения вопроса о наилучшем способе лечения чумных больных. Ответ врачей на этот вопрос представляет с исторической точки зрения значительный интерес, так как он суммирует почти все медикаментозные и другие способы лечения, применявшиеся в то время по отношению к больным чумой (Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960).

В начале заболевания врачи рекомендовали потогонное лечение: «Когда самый первый припадок в начале болезни больной почувствует, то есть, что голова заболит и при том тощ ий желудок, то тогда стараться в самой скорости вспотеть, выпив довольно горячей воды с уксусом или с клюквенным соком, или сварить с водою травы ромаш ки, или Божьего дерева. При том довольно окутаться в постели и потеть довольное время…»

Если у больного, кроме головной боли, отмечалась тошнота и наклонность к рвоте, то рекомендовались рвотные средства: «немедленно стараться, чтобы вырвало, выпивши постного масла с теплою водою, чтобы оно скорее подействовало, то засунуть палец в рот».

Если, несмотря на применение потогонных и рвотных средств, у больного жар и слабость продолжаются, рекомендовалось «привязать к голове ржаного хлеба с уксусом или кислым квасом» и пить холодную воду с уксусом или с выжатой клюквой или кислый квас. При появлении бубонов («опухоли») стараться, чтобы они скоро прорвались, для чего прикладывать к ним лепеш ки из муки, патоки и печеного лука. «А как прорвется, то прикладывать к ране до излечения одну лепешку из муки и патоки без луку».

К карбункулам («чирьи») советовали прикладывать сначала чистый деготь с калачом, а по отторжению некротизированных участков («а когда черное отпадет») — одну патоку, «намазывая на тряпицу, пока заживет рана». Вместо дегтя можно употреблять творог и толченый чеснок. Последний «подлинно что причиняет тотчас сильную боль, но тем скорее и нарыв делается и, помертвелую часть тела отделяя, пособляет тому, что очищенную рану патока или сало и масло с воском сгущенное скоро заживит».

В тот же день на другом суженом совещании врачей вместе с представителями властей граф Орлов поставил следующие вопросы:

достаточно ли существующих карантинов;

достаточно ли существующих больниц и госпиталей;

таково ли их учреждение быть должно, каково доныне было;

не надобно ли что переменить или пополнить в их учреждении? На эти вопросы врачи единогласно дали ответ о необходимости увеличения числа карантинов и больниц. Устройство карантинов совещание нашло «изрядным, сколько до содержания и пропитания людей принадлежит», но требовало тщательного наблюдения, чтобы в карантины «действительно зараженные и больные отнюдь не вводились, но отсылались прямо в их больницы».

Получив от медицинского совета окончательное заключение, что в Москве свирепствует моровая язва, и заслушав их мнение о необходимых профилактических мероприятиях, Орлов энергично приступил к организации новых и реорганизации имевшихся в Москве противочумных учреждений. 11 октября последовал сенатский указ «об учреждении двух комиссий для прекращения моровой язвы». Первая называлась «Комиссия для предохранения и врачевания от моровой заразительной язвы», вторая — «Комиссия исполнительная».

Председателем первой комиссии был назначен генерал Еропкин со своим помощ ником, членами: «Успенского собора протоиерей Левшин», от московского мещанства «купец и мещанин Лука Долгой», а из врачей — доктора Шафонский, Ягельский и Орреус, штаб-лекарь Граве и лекарь Самойлович.

В задачи этой комиссии входило все то, «что к сохранению и врачеванию людей от язвы и к скорейшему сего зла пресечению принадлежать может». В ее распоряжении находились все врачи и «прочие медицинские чины», больницы, госпитали, карантинные дома, аптеки — словом, все лечебные и профилактические учреждения вместе с обслуживающим их медицинским персоналом. Заседания комиссии происходили ежедневно с 11 часов утра до 2 часов дня, «а есть ли великая нужда состоит», то и в любое другое время. Врачи и частные смотрители обязаны были предоставлять в комиссию ежедневные рапорты о числе вновь заболевших, о числе оставшихся больных, выздоравливающих и умерших. Полиция была подчинена (по участкам) частным смотрителям, последние же подчинялись комиссии, получая от нее все приказы и инструкции по борьбе с чумой.

Исполнительная комиссия состояла из трех чиновников под председательством сенатора Д.В. Волкова (7—1785). Функции исполнительной комиссии были административными и судебными: она должна была наблюдать за точным выполнением всех приказов и распоряжений первой комиссии. В общем, можно сказать, что обе комиссии представляли собой нечто вроде чрезвычайного, созданного на время чумы органа власти в Москве.

«Комиссия для предохранения и врачевания от моровой заразительной язвы» развила энергичную деятельность. В первую очередь было обращено внимание на санитарное просвещение. 20 октября было опубликовано от имени комиссии «объявление, как самому себя от язвы пользовать». В нем определенно указывалось: «Ведать и верить надобно без всякого сумнения, что свирепствующая ныне в Москве болезнь есть действительная и неоспоримая моровая язва, а не то, что называется перевалкой». Подчеркивался контактный путь передачи инфекции: «Яд оныя не находится в воздухе, но единственно от прикосновения и сообщения… переходит и заражает».

Далее излагались необходимые профилактические и общедоступные терапевтические мероприятия: «беречься всякого прикосновения и сообщения с зараженными больными и мертвыми людьми, их вещами. Во время заразы иметь крайнюю в домах чистоту и около себя опрятность, и чтоб в жилых домах никогда жарко и чадно не было».

От имени комиссии опубликовано написанное по ее поручению доктором Орреусом и предназначенное для врачей «Краткое уведомление, каким образом познавать моровую язву, также врачевать и предохранять от оной». Кроме названных, издано было еще несколько инструкций дня медицинских работников и офицеров, находящихся на заставах.

Одновременно комиссия взялась за организацию больниц и карантинов. Больницы и карантинные дома решено было устраивать за городом, «на чистом и открытом месте», причем так, чтобы карантинные дома находились вблизи больниц для быстрейшей транспортировки больных. Были открыты и 4 новые «опасные» больницы. Ниже мы приводим два любопытных документа, опубликованных в «Описании моровой язвы…» (1775). Их анализ позволит читателю лучше понять положение низших служащих таких больниц, а также находящихся в них больных и подозрительных по чуме.

Расписание по которому по больницах и предохранительных домах находящимся людям на день пищи приходилось:

Хлеба на каждого человека по 2 фунта.

Говядины на человека по 1 фунту.

Масла коровьего и постного, также соли на 10 человек — один фунт.

Круп на человека полфунта.

Снетков сухих на 10 человек по четверти фунта.

Вина простого всякому по 2 чарки: а оных чарок в осьмой доле ведра по 24 чарки.

Збитню (горячее питье, приготовляемое из воды, меда и пряностей — Прим. авт.) всякому человеку таковых стаканов, коих из ведра по 48 выходит, по 2 стакана. Кислых щтей на 10 человек — одно ведро.

Ведомость

Какое число находящимся в опасных больницах больничным услужникам, услужницам и погребателям денежной по месту зарплаты, съестной и питейной на сутки пищи, и разной одежды на каждого человека приходилося, с показанием цены, по какой тогда те вещи поставщиками поставлены были

Довольствие | Руб | Коп

Услужникам и услужницам охотникам производилось на человека в месяц | 5 | —

на поселение и на каторгу осужденным, и для погребения, и других самых и трудных опасных работ употребляемых служителями, денежнаго довольствия не было, а как им, так и вольным нижним служителям производилося съестной и питейной пищи в сутки в следующем количестве:

Хлеба 2 фунта (фунт — 409,51 г), которого пуд ставился по | — | 30

Соли по 4 золотника (золотник — 4,27 г), или в месяц по 1,25 фунта. Из казны покупано пуд (пуд — 16,38 кг) по 40 коп., а фунте четвертью | — | 1,25

Коровьего и постного масла, на пять человек фунт, | — | 6,25

из которых ставилось фунт коровьего постного | — | 3,75

Снетков (мелкая рыба из семейства лососевых, добываемая в озерах Северо-западной России) сухих на десять человек 0,25 фунта. Оных четверик (четверик— 26,2 дм^3) | — | 80

Круп грешневых на человека по фунту, четверик стоял по | — | 28,75

Вина хлебного простого (водка) каждому по 2 чарки, а оных чарок выходило из осьмой доли ведра 24, и того в месяц на одного 1/8 доля ведра (ведро — 12,8 дм3), или 2,5 штофа (штоф или кружка — 0,1 ведра), полагая ведро по указанной цене в 3 рубли | — | 93,5

Кислых щтей на десять человек 1 ведро, которое стояло по | — | 6

Сверх сего давалось им каждому до износу, сколько чего потребно было:

Служителям вольным мужского пола

Шуба | 3 | 25

Шапка | — | 45

Кушак | — | 13

Рубаха с портками | — | 50

Чулки | — | 30

Сапоги | — | 70

Служителям вольным женскаго пола

Шуба | 3 | 25

Платок | — | 15

Душегрейка | — | 25

Юбка | — | 45

Чулки | — | 25

Рубаха | — | 35

Каторжным и поселенным

Шуба | 3 | 25

Шапка | — | 25

Кушак | — | 6

Рубаха с портками | — | 50

Чулки | — | 20

Сапоги | — | 70

«Сумнительные из благородных» помещались в особом карантинном доме, расположенном за Никитскими воротами на Вознесенской улице. Кроме 4-х новых, имелись еще 2 прежние больницы, одна в Симоновом, другая в — Даниловом монастыре. В эту последнюю переводились больные «с одними ранами оставшиеся» из Симоновской больницы для окончательного выздоровления. Всего в Москве функционировали 4 больницы и 12 карантинных домов.

Комиссия обратилась ко всем московским врачам с просьбой идти добровольно на работу в больницы и карантинные дома. К чести врачей нужно сказать, что никло из них не отказался.

По распоряжению комиссии Москва была разделена на 27 участков (вместо прежних 20). Это обеспечивало более точный учет больных и умерших, а также более быструю транспортировку их. Соответственно количеству частей города было увеличено также число частных смотрителей и врачей.

Были приняты меры по уточнению числа больных и умерших. Частным смотрителям приказано прилагать всевозможное старание в выявлении (через десятских) больных и умерших. В своих ежедневных рапортах они должны указывать все симптомы («знаки») болезни, равно как имена, фамилии и адреса больных, направленных в больницы. Направление в больницу скреплялось двумя подписями: частного смотрителя и врача. Больничные врачи в свою очередь обязаны были ежедневно присылать в комиссию рапорты с указанием имен, фамилий и адресов всех вновь поступивших больных.

Ввиду того что, несмотря на самые строгие приказы, утаивание больных продолжалось, Орлов прибег к действенной мере. Он объявил, что всё люди, выписывающиеся из больницы и карантинных домов, получат новую одежду и денежное пособие: женатые по 10, а холостые по 5 рублей. По мнению Шафонского, «таковое награждение, а к тому же частые и скорые выпуски столько действовали, что многие сами охотно приходили объявлять свою болезнь и просили, чтобы их отправили в карантен». Но не только этим объясняется более охотное направление в больницы, так же как и значительное уменьшение числа утаиваемых больных. Москвичи почувствовали больше доверия к больницам и врачам, во-первых, вследствие проводимой комиссией санитарно-просветительской кампании, а во-вторых, потому что Орлов значительно сократил полицейский произвол и беспорядки при госпитализации и карантинизации людей.

О значительном увеличении числа больных, поступивших в больницы, свидетельствует то, что в октябре количество умерших в больницах было на 2626 человек больше, чем в сентябре.

Орловым были приняты меры и по оказанию помощи беднейшим слоям населения Москвы. В целях борьбы с недостатком съестных припасов построены вне земляного Камер-коллежского вала по всем большим дорогам амбары и торговые помещения «в таком намерении, чтобы на нужный случай снабдить оные из уезда всем необходимым».

Чтобы обеспечить «маломочным ремесленникам» сбыт их продукции, учреждена была особая комиссия для покупки производимых ремесленниками товаров, «когда они сами другим продать не могут». Эта комиссия купила у 3988 ремесленников товаров на 10 тыс. рублей — сумма по тому времени очень значительная.

26 октября опубликован сенатский указ «О доставлении средств к пропитанию простому народу, лишившемуся оного по случаю прилипчивой в Москве болезни». В указе констатируется наличие в Москве большого числа людей, которые «не имея никакого рукомесла, питались пред сим самыми черными и грубыми работами, а по теперешним обстоятельствам не имеют и оных». Чтобы дать этим людям «благоразумное пропитание», решено было увеличить окружающий Москву Камер-коллежский вал и углубить ров около него. За эти земляные работы «охочим людям» уплачивалось: мужчинам по 15, а женщинам по 10 копеек в день. Явившиеся со своими инструментами получали на 3 копейки больше.

Орлов приказал полиции вновь заняться нищими, как представляющими большую опасность при распространении заразы. Полиция собирала их по городу и отправляла в Угрешский монастырь, из которого уже эвакуировали больных. Здесь нищих содержали за казенный счет до конца эпидемии. В октябре значительно возросло количество грабежей вымороченных домов. Поэтому был издан указ, казнить грабителей без пощады на месте преступления.

31 октября Екатерина II заявила, что «по принятым теперь божьей помощью мерам опасная болезнь знатно начала умаляться и чаятельно вскоре вовсе прекратится» и поэтому она считает, что присутствие Орлова в Москве больше не нужно.

Ноябрь. Эпидемия чумы в крупном городе по ряду объективных причин не может поддерживаться бесконечно (см. очерк VIII). В ноябре преимущества в эпидемических цепочках получили штаммы с меньшей вирулентностью, которые вызывали болезнь с более длительным течением. Поэтому врачи стали замечать, что многие больные поправляются, хотя в отношении них не используется никаких новых лекарств.

По преданию, творцом Иерусалимской иконы иконы Божией Матери, список которой в настоящее время находится в храме Рождества Христова в Измайлове (Москва), был св. апостол и евангелист Лука. Ее древний образ находился в Успенском соборе Кремля, но в 1812 г. он был похищен французами и вывезен из России и установлен в соборе Парижской Богоматери. В 1771 г. эту икону в последней надежде на спасение носили крестьяне по подмосковным селам, охваченным чумой. Считалось, что там, где появлялась икона, чума останавливалась, а люди, заболевшие чумой, выздоравливали. Во второй половине XIX столетия с этой иконой выходили на крестные ходы во время эпидемий холеры и других эпидемий.

Описание иконы. Поясное изображение Богоматери. На Ее правой руке сидящий Младенец. Голова Богоматери наклонена к Христу, кисть левой руки поднята в знак молчаливого поклонения Сыну. Христос изображен вполоборота к Богоматери. Правой рукой Он благословляет ее, в левой держит свиток, ноги Его сомкнуты. Отличие Измайловского образа от остальных списков Иерусалимской Божией Матери — текст тропаря, на других иконах не приводится.

Оставшиеся в живых грызуны приобрели иммунитет к чуме, и эпизоотия среди них прекратилась. Холодная погода стала препятствовать «блокообразованию» и размножению блох X. cheopis — основных переносчиков чумы в крысиных городских очагах — еще одно звено в эпидемической цепи «крыса-блоха-человек» разорвалось. Гибель людей с септическими формами чумы, распространение в Москве менее опасных штаммов возбудителя чумы, резко снизили роль в поддержании эпидемического процесса обитающей в домах человеческой блохи P. irri-lans. Это явление и было воспринято горожанами как «победа над чумой». Тление «углей» «пожара чумы», видимо, как и во время эпидемии-близнеца в Лондоне в 1665 г., поддерживалось еще несколько месяцев за счет людей, приезжающих в

город из благополучных по чуме мест.

В начале месяца смертность от чумы снизилась. Из Москвы Орлов

выехал 15 ноября. В Петербурге его встретили с триумфом. В его честь

была выбита золотая медаль, а при въезде в Царское село воздвигнуты

триумфальные мраморные ворота.

Декабрь. Эпидемия затихает. Болезнь стала протекать в легкой форме. По улицам Москвы ходили больные с двум я-трем я бубонами. Но их уже не боялись и не изолировали. Власти смогли приступить к очистке домов от «язвенного яда». Для окуривания церквей, учреждений, торговых предприятий, жилых домов была организована команда «частных курильщиков» из «охочих» офицерских чинов. Каждый курильщик получал по 15 рублей месячного жалованья и по 6 рублей порционных. Под начальством частного курильщика находилось по 9 человек рабочих, из них часть вольнонаемных, получавших в месяц по 5 рублей и меньше, другая же часть — «взятые из острога» преступники, получали по 5 копеек в день кормовых. Курильщики были распределены по всем частям города. Бедным москвичам курительные порошки выдавались бесплатно. За точным исполнением предписаний комиссии наблюдали доктора Шафонский и Орреус.

«Предохранительной комиссией» было постановлено следующее: частный смотрителям было поручено: 1) «все оставшиеся в зараженных и вымороченных домах пожитки», кроме икон, «письменных дел», металлических вещей, вывозить в безопасные места и там сжигать; иконы же и другие, не подлежавшие сожжению вещи, велено было отправлять в церкви, священники и церковные служители которых умерли от заразы, а там их сохранять до тех пор, пока не будет произведено общее «очищение» церквей вместе с находившимися в них вещами; по очищению они выдавались владельцам; 2) когда все вывезенные за город вещи будут сожжены, а зараженные дома проветрены и выморожены, разломать все мелкие, ветхие и малостоящие дома, в которых нередко скрывались бродяги; объявить жителям, чтобы те из них, у кого имелись зараженные помещения, проветрили и выморозили их в течение зимы, затем окуривали порошком, «сочиненным доктором Ягельским».

Очищение обывательских домов было начато 12 декабря. Наблюдение за своевременностью их очищения и точным соблюдением всех изданных по этому поводу инструкций было поручено доктору Самой-ловичу. В своей книге он привел состав окуривательных порошков.

Порошок № I

Крепкий противочумный порошок для окуривания: Листьев можжевельника очень мелко нарубленных. Гваякового дерева наскобленного. Можжевельниковых ягод толченых.

Отрубей пшеничных — каждого по 6 фунтов.

Селитры неочищенной порошком — 8 фунтов.

Серы черенковой порошком — 6 фунтов.

Мирры — 2 фунтов.

Так как в состав этого порошка входит большое количество неочищенной селитры и серы, то его называли «крепким противочумным окуривательным порошком». Он предназначался для очищения внутренности домов, мест, где было скопление больных чумой; всевозможной одежды («но не очень нежного цвета»), которой некоторое время пользовались больные или уже умершие.

Порошок № 2

Слабый противочумный порошок для окуривания:

Руты очень мелко нарубленной — 5 фунтов.

Листьев можжевельника мелко нарубленных — 4 фунта.

Можжевельниковых ягод толченых — 3 фунтов.

Селитры неочищенной порошком — 4 фунта.

Серы черенковой порошком — 2 фунта с половиной.

Мирры — 1 фунт с половиной.

Этот порошок также содержит селитру и серу, но в меньшем количестве, по сравнению с первым порош ком, и потому его называли «слабым». Он служил для тех же целей, но с той разницей, что его применяли преимущественно для дезинфекции «тканей нежного цвета» для мебели, которую считали менее способной впитывать в себя чумный яд.

Порошок № 3

Благовонный противочумный порошок для окуривания:

Корня индийского тростника изрубленного — 3 фунта.

Ладана — 2 фунта.

Амбры — 1 фунта.

Росного ладана — лепестков розы — по полуфунта.

Мирры — 1 фунт.

Селитры неочищенной порошком — 1/2 фунта.

Последняя смесь содержала мало селитры и серы, зато в избытке имела благовонные вещества, отсюда ее название. Она предназначалась для «тканей нежнейшего цвета» или для тел, относительно которых было сомнение в том, пропитаны ли они чумным ядом. Порошок употреблялся также для придания приятного запаха воздуху в помещениях, так как не портил мебель и не вредил органам дыхания.

Использовали «порошки» следующим образом. «Сначала закрывали окна и двери комнаты, подлежавшей окуриванию, затем заклеивали или законопачивали все щели, через которые мог проходить воздух. Если надлежало очистить от чумного яда белье или одежду, то все это развешивали на протянутых через комнату веревках; во всех углах ком наты устанавливались жаровни с горящими угольями, а в небольшой комнате — одна жаровня в середине; окуриватель, одетый в длинный балахон или плащ из восчаной ткани, осторожно, чтобы не прикоснуться к зараженным вещам, посыпал эти уголья большим количеством порошка для образования густого дыма, могущего проникнуть во все вещи, подлежащие его воздействию. Эту операцию он проделывал два раза в день — утром и вечером, четыре дня подряд, если наличие яда в вещах было вполне доказано; если же в этом можно было сомневаться, то окуривание производилось два или, самое большее, три раза.

В заключение открывали двери и окна, чтобы дать воздуху свободный доступ в комнату, и по истечении недели снова начинали пользоваться этими вещами без опасения подвергнуться зажжению чумой». Было высчитано, что в Москве число зараженных домов равнялось 7 тыс.

Январь (1772). Эпидемия стихает — в январе 1772 г. в больницах и карантинах умерло 172 человека, в городе 209 человек. Народ стал оправляться от потрясений разгула чумы, у властей появились новые трудности. Обыватели неохотно впускали в свои дома «курильщиков», неохотно выдавали им вещи для сжигания и окуривания. Некоторые даже прятали их в сундуки и кладовые. Ввиду того, что от этих вещей, «при вынутии их из ящиков весною, от внедрившегося в них яда» может

снова «открыться моровая язва», 4 января 1772 г. было предписано всем, хранившим такие вещи, предъявить их в двухнедельный срок по объявлению сего указа частным курильщикам для обеззараживания. Уличенным в утаивании таких вещей грозило наказание по всей строгости закона, а доносчикам назначалась награда в 20 рублей.

Ввиду того, что строгостью нельзя было достигнуть того, чтобы обыватели немедленно заявляли о каждом новом заболевании и все еще находились люди, которые скрывали больных, правительство прибегло к новому способу: каждому, кто донесет об укрывательстве чумного больного, была назначена награда в 10 рублей, а за доставку лица, тайно унесшего платья, оставшегося от умершего от чумы, или их продавшего, выдавалась награда в 20 рублей. Такой способ, конечно, позволил вы явить некоторые нарушения закона, но одновременно он открывал путь к новым преступлениям: ложным доносам и клевете.

В январе было начато «очищение» церквей. Все 117 московских церквей подверглись санитарной обработке. Иконы и утварь были обмыты «святой водой», окурены благовониями и ладаном, пол покрыт надолго снегом и затем выметен. Веревки у колоколов заменены новыми.

Февраль. Число умерших в больницах и карантинах уменьшилось до 78, в городе умерло 274 человека. Начато «очищение» фабрик и находящихся в них товаров.

Март. В больницах и карантинах умерло 30 человек, в городе 304. Эта цифра уже составляла среднюю смертность в Москве до эпидемии. Заработали фабрики.

Завершение эпидемии в Москве. В апреле новых заболеваний чумой Москве обнаружено не было. Частным смотрителям было поручено осмотреть все дворы и проследить, нет ли где незахороненных или похороненных в них трупов, или зарытых вещей, оставшихся от умерших от чумы. Один крестьянин был пойман на том, что разрыв могилу он нашел при трупе 60 копеек! Его наказали на месте кнутом, а затем на площади высекли вторично, вырвали ноздри, поставили клейма на лбу и на щеках и отправили на вечную каторжную работу. Чтобы поощрить обывателей к раскрытию уже совершенных проступков, им была обе-щена полная безнаказанность за откровенное признание и, кроме того, награда в 20 рублей за донесение о каждом скрытом трупе, скрывающим же грозило строгое наказание. Благодаря политике «кнута и пряника» было найдено около 1 тыс. тайно зарытых тел. Их похоронили, а повозки, на которых тела возили на кладбище, сожгли. Трупы, зарытые вдали от жилых помещений, были оставлены на месте и только засыпаны землей на один аршин выше бывшей могилы. Среди людей, которым поручена эта работа, не было ни одного случая заражения. Во время разгара эпидемии погребение трупов не всегда происходило с должной осторожностью и соблюдением всех правил. Нередко зарывали в одну могилу несколько трупов, иногда даже без ф обов, и зарывали не глубо ко. Поэтому, «во упреждение в будущее теплое летнее время могущего быть от гнилых паров, из сих могил исходящих, вреда», было предписано «все кладбища, как в поле, так и в тех монастырях, в которых чиновные люди погребались, землею более аршина в вышину насы пать». Эта «насыпь» составила в общем 35 тыс. куб. саженей и обошлась комиссии в 40 тыс. рублей. За городом было устроено еще 9 новых кладбищ (среди них Введенское и Ваганьковское).

В апреле последовало распоряжение разрешить канцелярским служащим свободный выход из присутственных мест, в которых они содержались безвыходно во время эпидемии, и прекратить им выдачу кормовых денег.

15 ноября было объявлено всенародно о прекращении заразительной болезни в Москве и других городах, и поэтому предписано совершить благодарственные молебствования в Петербурге, Москве и всех городах, где прекратилась чума, а затем открыть присутственные места, закрытые во время эпидемии.

Карантинные меры. По обобщению Ф.А. Дербека (1905) и материалам, приведенным в приложениях к описанию «Моровой язвы…» (1775), эти меры были построены следующим образом.

Заставы и карантины были устроены на всех дорогах вокруг Москвы, заведовавшим ими офицерам было поручено следить за соблюдением всех карантинных правил с крайнею строгостью. Все следовавшие через заставы путешественники и товары должны были быть снабжены свидетельствами, в которых обозначалось, откуда они следуют. Не заходившие в Москву, пропускались без задержки, остальные задерживались в карантине, где для путешественников должны были всегда быть запасены достаточные количества продовольствия и корма для лошадей. Лицам, не имевшим при себе денег, в суммах, достаточных для приобретения продовольствия в течение продолжительного карантинного срока, они выдавались из казны, однако впоследствии деньги с них взыскивались: если это были крепостные, то взыскивали с их хозяина — помещика.

Курьеры, отправлявшиеся из Петербурга в армию и возвращавшиеся оттуда обратно, должны были объезжать Москву и ехать через Торжок, Серпухов, Старицу, Можайск и Боровск. В разгар эпидемии предписано было не пропускать в Петербург ни одного курьера, едущего из внутренних губерний в Сенат и Коллегии, кроме Иностранной, Военной и Адмиралтейской, а останавливать их в Торжке и Тихвине, отбирать у них бумаги, назначенные в Петербург, и пересылать их по назначению с другими курьерами, приехавш ими из Петербурга, или особыми для того назначенными курьерами. Курьеры же, привозившие письма в Торжок и Тихвин, отсылались обратно.

При отправке колодников из внутренних губерний в Петербург, велено было соблюдать все меры предосторожности и выдерживать их в карантине на заставах.

Для казенной почты, отправлявшейся изнутри государства в Петербург, назначен особый тракт, в объезд Москвы, через Клин. При распечатывании казенных пакетов и писем, приходивших из внутренних губерний в Петербург, в присутственные места, полагалось одевать перчатки, «содержа при себе уксус»; нитки, которыми сшиты пакеты, — иыдергивать щ ипчиками и сейчас же сжигать. Канцеляриям в провинции запрещено пересылать пакеты в холсте и письма, сшитые нитками.

Деньги вывозить из Москвы в Петербург было запрещено. Велено расходовать их на местные нужды, деньги же, поступавшие в Москву из провинции, — отправлять в Тверь.

Во избежание возможности разнесения заразы разбежавшимся из Москвы «подлым народом», губернаторам и воеводам было предписано принять совместно с предводителями дворянства следующие меры:

во всех городах и селениях отвести на окраине особые дома, из которых удалить всех жильцов, и предоставить их для ночлега всем проезжим и прохожим, чтобы такие лица не входили в самое селение;

расставить везде караулы, которые следили бы за тем, чтобы такие простые и подлые люди никуда в селение для ночлега не входили, а отводить их, обходя селения, в предназначенные для них дома, откуда выводить их утром таким же путем;

жители селения должны избегать всякое сообщение с такими проезжими и прохожими и ничего от них не принимать;

для покупки съестных припасов или корма для лошадей, таких проезжих не впускать в селения, а продавать все «издали и денег из рук в руки не принимать», покупатели должны опускать деньги в сосуды с квасною гущею, из которых продавцы должны погружать деньги в воду, а затем уже брать их в руки;

во всех селениях жители должны содержать «беспрестанные курева дегтем, ельником и можжевельником на обоих концах улицы по домам»;

наблюдение за исполнением этих правил поручить местным дворянам «надежным», разделив уезд на части и выбрав таких дворян, которые живут посереди этих селений.

Для охранения Петербурга от заразы, господствовавшей в Москве и «некоторых прилежащих к ней местностях», были предписаны разные меры предосторожности относительно привозимых в петербургский порт «внутренних продуктов и съестных припасов». Запрещалось закупать товары в таких местах, где существовала или существует зараза. По этому купцы при вывозе товаров должны были брать свидетельства от местного городского начальства в том, что в данной местности во время покупки и вывоза товаров заразы не было, и предъявлять эти свидетельства при ввозе. Для товаров, привозимых в Петербург по сухопутным дорогам или водным путям, было устроено на пути несколько карантинных застав, на которых товары распаковывались, проветривались и выдерживали более или менее продолжительный карантин. Работников, которым поручалась на пристанях и заставах разгрузка товаров, должны были осматривать врачи и допускать к этой работе только, безусловно, здоровых. После разбивки товаров одного владельца работники обязательно подвергались снова освидетельствованию, прежде чем они приступали к разгрузке товаров другого владельца, «дабы сим средством в случае, если кто при том из работников зараженным окажется, тотчас узнать можно было, от чьего именно товара он заразился». Проветренные товары снабжались пропускными свидетельствами. На пути суда не смели останавливаться у зараженных мест. Не доезжая до Петербурга, были устроены заставы, на которых все товары, при возимые как сухим, так и водным путем, должны были выдерживать карантин. Заставы для охранения Петербурга были устроены в Городне, Твери, Вышнем Волочке, Бронницах, Тосне и Славянке. Гвардейским офицерам, заведовавшим заставами, их начальником, графом Я.А. Брюсом (1732–1786), дана инструкция следующего содержания: из Москвы и других зараженных мест запрещалось провозить какие бы то ни было товары в Петербург и другие места; их велено задерживать на заставах и впредь до особого повеления складывать там в особых амбарах, причем шерстяные товары и всякую мягкую рухлядь складывать отдельно, ввиду того, что эти товары опаснее других в смысле заразы. К сложенным товарам прикладывалась казенная печать.

Приезжих, без товаров, из Москвы и других зараженных мест, предписывалось окуривать (также и вещи их), спрыскивать уксусом, а затем они подвергались врачебному осмотру в карантинном доме. Если они оказывались здоровыми, то их надлежало держать в карантине в Городне одну неделю, в Твери и в Вышнем Волочке по 2 недели, в Бронницах 6 суток, в Тосне один день. В карантине они ежедневно окуривались и ежедневно осматривались врачом, платья и все вещи их окуривались проветривались через 3 дня. При выезде с каждой заставы им выдавался билет. Таким образом, разрешался пропуск только тем проезжим из Москвы, которые предъявляли на заставах удостоверение в виде билета установленного образца, в том, что они из благополучного дома, а сами здоровы.

Кроме того, выезжавшие в Петербург должны иметь при себе список вещей, которые они везли с собой с разрешения комиссии. Выезжавшего сопровождал за город до выезда на Петербургскую дорогу офицер, которому поручено было следить за тем, чтобы выезжавший не имел сообщения ни с кем из московских жителей. Все получившие билет, должны выезжать в тот же день и не смели брать с собою других вещей, кроме обозначенных в описи. Заболевших в пути или на заставах «прилипчивою болезнью» велено немедленно отводить в особый приемный покой, исключив их из всякого сообщения с другими, держать там под строгим караулом и подавать им пищу через караульных, которые, однако, не должны прикасаться к ним. Для их лечения назначался врач. 11ри отправке товаров из благополучных мест, отправитель должен заручиться свидетельством от местного начальства в том, что товары изготовлены в благополучной местности и за 2 недели до отправки были проветрены. На заставах товары снова проветривались, окуривались и затем пропускались с особым билетом. Шерсть и хлопчатую бумагу запрещалось пропускать через заставы, хотя бы такой товар и был проветрен. Мягкую рухлядь, шубы и овчины разрешалось ввозить в Петербург только из губерний Петербургской, Казанской, Оренбургской, Нижегородской, Архангельской и Новгородской, с выдерживанием трехнедельного карантина на заставах. Лен разрешалось пропускать из Псковской провинции и Новгородской губернии с выдерживанием двухнедельного карантина. Скот велено пропускать на заставах через огонь; но чтобы при том был «сильный дым». Казенные вещи, провозимые из фабрик из Москвы и других городов, проветривать, окуривать и спрыскивать уксусом на заставах и пропускать, по выдержании установленного карантинного срока, «а команду держать в карантине 6 недель». Деньги и ассигнации, посылаемые из Москвы и других зараженных мест в Петербург и другие места, предписывалось мочить на заставах в уксусе, а лю дей, привезших их, держать в карантине в течение установленного срока.

Офицерам, заведовавшим заставами в Серпухове, Калуге, Кашире, Коломне, Боровске и Алексине были даны обстоятельные письменные наставления, как поступать с проезжими и провозимыми товарами. Для охранения Царского Села — временной резиденции императрицы — приняты особо строгие меры. Две ведущие туда с московской стороны, гак называемые Славянских дороги, велено перекопать широким рвом, перекинуть через рвы мостки из досок и загородить их рогатками, приставив стражу, которая не пропускала бы «из застав Тоснинских и Ижор-ских» никого, кто не имел свидетельства от заставных офицеров в том, что он и вещи его выдержали предписанны й карантин. Таким же образом велено загородить все деревни «Царскосельского ведомства». Ни во дворец, ни в дворцовую церковь никого не впускать. Обывателям Царского Села и соседних деревень запрещалось под строжайшим наказанием покупать у проезжих торговцев мануфактурные товары, впускать в свои дома чужих проезжих людей, торговцев и т. п. Для ночлега их должна быть отведена особая изба, в которой, однако, разрешалось ночевать только тем, «которые признаны будут, что из здоровых мест». Обывательские и казенные дома велено «содержать в крайней чистоте, ежедневно окуривать их троекратно можжевельником или ельником» и часто проветривать. В случае появления болезни в Селе, старосты обязаны вести именные списки больных «горячкою с пятнами», а также скоропостижно умерших, которых запрещалось хоронить без осмотра врача. Для «таковых больных» велено устроить особый лазарет и при нем магазин крестьянского платья для выдачи нового платья выздо ровевшим больным, старые же платья и белье больных сжигать. За соблюдением всех этих правил должны следить старосты и, кроме того, особые комиссары, а главное наблюдение над Царским Селом и всеми селами Царскосельского ведомства поручалось капитану Тевяшеву.

Жителям селений, по которым разбрелись жители Москвы, было дано особое наставление, «каким образом предохранять себя от прилипчивых болезней». Им рекомендовалось проветривать жилые помещения и окуривать их порохом, дегтем, можжевельником и уксусом; стены смазывать дегтем; «курева делать столько сильные, чтобы никакой человек в том месте оставаться был не в состояние и при том запирать все двери и окна в окуриваемом помещении». Все пожитки вывешивать на морозе, отворять кладовые, сундуки и т. д. Окуривание, проветривание и вымораживание жилых помещений производить в селах по частям, поочередно, разделив селение на несколько частей; жители окуриваемых домов помещаются временно в соседних, однако, «без утеснения». Особенно рекомендовалось остерегаться покупки «вновь привозимого платья» и не прикасаться к вещам, привезенным из Москвы.

Когда же «зараза стала приходить к пресечению», комиссия начала постепенно смягчать правила для выезжавших, а в феврале 1772 г. указом Сената 6-недельный карантин заменен 3-недельным. В марте, однако, с наступлением более теплой погоды, снова был введен шестинедельный карантин, так как опасались возобновления эпидемии, и такой срок оставался с 1 апреля по 1 декабря 1772 г.

Для предупреждения нового появления чумы в Москве, которая могла быть занесена приезжими из опасных мест и привозимыми зараженными вещами, тем более, что война с Турцией еще продолжалась, в августе 1772 г. вокруг всей Москвы, «не в дальнем от нее расстоянии» были учреждены 12 застав, через которые разрешалось пропускать только проезжих с билетами из благополучных мест, остальных, равно как приезжих из обеих армий и Малороссии, велено не пропускать, объявлять о них комиссии и ждать ее резолюции. Мягкую рухлядь, шерсть и т. п. товары задерживать, хотя бы и были представлены свидетельства, что они из благополучных мест, и объявлять о них Комиссии.

После московской чумы. После объявления об окончании эпидемии 15 ноября 1772 г. были открыты присутственные места, закрытые во время эпидемии. Обе комиссии оставались в силе, но должность частных смотрителей была упразднена и их обязанности возложены на полицию. Обязательное заявление на съезжих дворах о внезапно заболевших оставалось в силе. Большинство карантинных застав на водных путях нелено упразднить по окончании навигации, кроме Гжатска, Ржево-Владимирова и Зубцова. Государственные доходы из всех благополучных мест отправлять прямо в Москву и Петербург, деньги не мочить в уксусе; колодников с командами и курьеров из внутренних губерний пропускать через заставы без задержки. По отношению к пограничным с Турцией местам и крепости Св. Дмитрия предписано соблюдать все прежние меры предосторожности; карантинную заставу для курьеров, прибывающих из армии, перенести из Торжка в Серпухов, так как теперь уже не Петербургу от Москвы, а Москве от Турции угрожала опасность. Губернаторы и воеводы должны знать, что пропускные (шлеты выдаются только на товары из благополучных мест; в случае появления где-либо малейших признаков «заразительной болезни» вступают в силу все прежни постановления. В декабре были открыты бани в Москве. Заставы в ближних селах упразднили и перенесли в прежние места: Алексинскую заставу — в Можайск, а Калужскую — в село Тарутино. Кроме того, учреждены заставы и карантины в Серпухове, Севске и Курске, «на случай, ежели бы опасная болезнь прокралась в Украину».

В декабре 1772 г. в некоторых местах слободской, украинской и новороссийской губерний открылась опасная болезнь, и заставному офицеру в Тарутине был прислан список зараженных мест с предписанием держать приезжих из них в карантине 6 недель, не допуская их к другим находящимся в том же карантине. Офицеру, заведовавшему заставой в Городне, было предписано пропускать приезжих с билетами из благополучных мест без задержки, приезжих же без билета держать в карантине 2 недели, а вещи их окуривать 3 раза в неделю, едущих из обеих армий, Новороссиской губернии и крепости Св. Дмитрия, где «опасная болезнь» продолжается, також из Польш и, Запорожской Сечи, Азова, из полуострова Крыму и от портов Еникульского и Каф — финского» пропускать в том случай, если они представят свидетельства о выдержании 6-недельного карантина уже на других заставах, в противном случае держать их в Городне до 6 недель. О всем доносить Комиссии.

Ввиду того, что «опасная болезнь» продолжалась и в 1773 г. в некоторых местностях слободской (Харьковская губерния) и украинской губерний (правобережная Украина), в крепости Св. Дмитрия, Таганроге, Моздоке и Кизляре велено было оцепить все зараженные местности, равно как и все те, где впредь появится зараза, исключив их из всякого сообщены с другими местами. Курьеры должны были объезжать зараженные места, а в подорожных их должно было обозначать, едут ли они из зараженных или благополучных мест. Курьеры из зараженных мест допускались только до первой карантинной заставы, где они передавали депеш и и все бумаги другим курьерам. В феврале 1773 г., «ввиду наступающей весны», решено было учредить карантины при всех по

граничных таможнях для вещей, привозимых из Турции и Польши, и принять на этих границах все меры предосторожности против занесения заразы. Впоследствии за донос о тайном провозе товаров через границу из неблагополучных или сомнительных мест было назначено вознаграждение, равное 1/3 стоимости конфискуемого товара, который велено сжигать. В Таганроге также решено было оставить карантин до конца года, несмотря на то, что в августе уже было получено известие о полном прекращении там опасной болезни. В октябре 1773 г. Шипов донес о появившейся в елизаветградской провинции заразе и о «продолжении ее в запорожских жилищах от привозимых в оные добычных вещей». Поэтому он учредил заставы в Цариченке и Крюковом Шанце «для задержания опасной болезни». В конце декабря он донес о полной безопасности Запорожья и Умани, но двухнедельный карантин для приезжих из армии оставался в силе кроме тех, кто предъявлял свидетельство от самого генерал-фельдмаршала в том, что приехал из благополучного места и опасности не представляет. Лишь в январе 1774 г. велено было упразднить все карантины по водным и сухим путям из Москвы в Петербург и снять все заставы на этих путях. Комиссия же «для предохранения и врачевания от моровой язвы» продолжала существовать, но круг деятельности ее несколько изменился и расширился. Ей было поручено не только принимать меры против эпидемий среди людей, но и против повальных болезней животных. В августе 1774 г. ею было издано «Краткое наставление, каким образом скотский падеж отвращать». В сентябре 1775 г. велено было снять все оставшиеся внутри империи карантинные застава и упразднить Комиссию, так как «внутри и вне границ Империи» не было «ни малейшей опасности от бывшего в прошедших годах морового поветрия».

В 1775 г. доктором А.Ф. Шафонским был подготовлен уникальный труд, обобщающий опыт проведенных в России противоэпидемических мероприятий, под названием «Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1770 по 1772 год».

«Этот труд представляет собрание всех распоряжений, служащих инструкциями для противочумной комиссии. Хотя, правду сказать, описание этой жестокой болезни там дано слишком сжато, чтобы эта книга могла быть полезной врачам и лекарям, можно все же считать несомненным, что она будет ценна вообще, для всякой страны и, особенно для всякого города, куда проникнет чума. Все указы, все подробности инструкций, данных офицерам, бывших смотрителями отдельных частей города, словом, все распоряжения, сделанные для пресечения этого страшного бича в такое тяжелое время, — все это собрано в этой книге с указанием, насколько они оказались целесообразными» (Самойлович, 1783).

Представления об этиологии чумы во время эпидемии 1771 г. Контагионистические представления лежали в основе всех противоэпидеми ческих мер, принимаемых русским правительством для ликвидации эпидемии чумы. В соответствии с ними «заражение чумой не вызывается ни микроскопическими животными, ни даже ощутимыми частицами».

Невидимые зародыши чумы скрываются в твердых телах, которые могут их долго в себе сохранять: в носильном платье, шерсти, тюках товаров и т. п., сохраняемых в амбарах, или даже в земле. Если человек прикасается к таким предметам, зародыши болезни, содержащиеся в них, внедряются в его организм через кожные поры тела и возникает заболевание чумой. Чтобы чума вновь появилась через несколько лет, надо, чтобы первый заболевший ею человек коснулся вещества, содержащего чумный яд; без этого чума никогда не возникнет. То, что зародыш заразы может долго сохраняться в вещах, подтверждалось многочисленными сочинениями авторитетных тогда ученых и эмпирическим опытом врачей. Например, Самойлович утверждал, что им наблюдался случай, когда у человека появился карбункул на кончике пальца после того, как тот коснулся бумаг, в которые внедрился чумный яд. Равным образом появился карбункул на подошве человека, который ходил по соломе, загрязненной чумным ядом восемь месяцев назад. Заражение чумой произошло также от подушек, зараженных 7 лет назад. Он настаивал, что все это произошло только оттого, что заразные материалы были «все время где-либо заперты и не подверглись проветриванию». Чума никогда вновь не появится, если загрязненные предметы проветривались или очищались соответствующими окуриваниями, ибо в этих случаях заразное начало разрушается.

Контагионисты считали, что воздух не может быть передатчиком болезни; наоборот, он ее разрушает, поглощая всю силу яда. В качестве обоснования своей правоты, они приводили примеры успешности карантинных мер, осуществленных на границах государств, пораженных чумой. Если бы чумная зараза передавалась с воздухом, то по их мнению, от нее бы карантины не защищали, болезнь бы двигалась вместе с воздушными потоками. Отсюда вывод — «яд чумной заразы никого не заражает через воздух, но переносится от пораженного ею человека на другого непосредственно при прикосновении».

Клиника московской чумы. Ее детальное описание приведено в работе Самойловича (1783), отвергавшего распространенную в те годы классификацию клинических форм болезни французского исследователя Пари. По классификации последнего, чума бывает «доброкачественной, внутренней, гнилостной, нервной, перемежающейся, кровяной, желчной и происходящей от душевных потрясений» (1775). Симптоматический принцип, заложенный Пари в классификацию клинических форм чумы, используется и в настоящее время. Например, общепризнанная классификация Г.П. Руднева (1940) различает «преимущественно локальные формы чумы», «внутренне-диссеминированные или генерализованные формы чумы» и «внешне-диссеминирующие формы». Каждая из которых, в свою очередь делится еще на несколько форм, в зависимости от преобладания тех или иных симптомов у больного. Сегодня, когда даже «крупные» эпидемии чумы ограничиваются десятками случаев болезни, такая классификация самодостаточна. Однако Самойлович наблюдал чуму в очаге, где счет больным велся на десятки тысяч. Поэтому у него была возможность более широких и дерзких обобщений. В результате тщательного анализа клинических симптомов («явлений»), наблюдавшихся в течение всей эпидемии московской чумы 1771 г., он пришел к выводу, что клинически чумная эпидемия есть единый процесс, хотя он и распадается на отдельные случаи болезни; и «где бы она ни была, она имеет свое начало, свой разгар и свое угасание; в эти три периода внутренние явления и наружные признаки болезни меняются с определенной закономерностью». По его наблюдениям, если в начальном и конечном периодах эпидемии чума редко образует карбункулы и особенно сливные петехии, то в среднем — они бурно высыпают из-за того, что чумный яд более активен и более развит, чем в других двух периодах. Этим же обстоятельством он объяснял то, почему в среднем периоде эпидемии люди ею заражаются гораздо легче, чем в других; «яд чумной заразы обладает тогда наибольшей гнилостностью и тончайшей летучестью и моментально изменяет все соки организма».

Первый период чумы не представляет никаких особенно опасных явлений ни в отношении заразности (ибо в этом периоде заражение ею происходит не с такой скоростью и легкостью), ни в отношении наружных признаков. У больных наблюдаются только бубоны, очень малочисленные и притом мелкие петехии, и почти никогда не бывает карбункулов.

В этом периоде больные очень часто сами могут побороть чуму без помощи доктора. Самые значительные из испытываемых ими симптомов — головная боль и рвота, а также бубоны. Если бубоны не нагноились, можно терпеливо ожидать их созревания, и если они сами не прор-вались, то их можно проткнуть иглой без помощи врача. Гной вытекает, а рана обычно сама собой зарубцовывается. Самойлович видел в Москве среди простого народа «много чумных, которые так излечились без чьей-либо помощи, только силами природы».

Самойлович решительно отрицал возможность существования чумы в доброкачественной форме. Он утверждал, что ту силу, которой эти внутренние явления и внешние признаки лишены в начальном и конечном периодах эпидемии, они приобретают в среднем периоде эпидемии; значит, доброкачественность и злокачественность болезни зависят только от ее периода. Злокачественность — это свойство второго периода эпидемии, «ибо чума всегда остается той же чумой».

Второй период эпидемии чумы. Это время, наиболее страшное для человека. Во-первых, потому, что чумной яд тогда обладает такой заразностью, что почти невозможно «ускользнуть» от него; во-вторых — симптомы в это время наиболее тяжелые. Беспрерывная головная боль, почти непрекращающаяся рвота, многочисленные наружные признаки; образуются карбункулы, которые иногда появляются на теле в нескольких местах.

Петехии тогда достигают большой величины, продолжают увеличиваться и довольно часто, когда больные уже близки к смерти, превращаются в карбункулы. Вот как происходило это превращение во время московской чумы: 2–3 — 4 большие петехии начинали сливаться, образуя желтоватую пустулу; иногда также и на каждой петехии появлялась возвышающаяся пустула. Если вскрыть пустулу, то в том и другом случае на основании ее можно найти настоящий карбункул. Из этого наблюдения Самойлович пришел к выводу, что в этом периоде эпидемии у чумных больных могут встречаться карбункулы, очень часто даже в большом числе, далее — могут быть петехии очень черные и сливные «ввиду чрезмерной гнилостности», а бубонов почти никогда не бывает.

Самойлович утверждал, если человек «нежного темперамента и слабого сложения» во втором периоде эпидем ического процесса заражается чумой, то внутренние явления и наружные признаки появляются скоро, через несколько дней, однако такие люди довольно легко излечиваются. Наоборот, если чумной больной крепко сложен, сухого и бодрого темперамента, то «внедрившийся в него чумный яд не так скоро выявляется, но зато он изменяет все сложение человека и вызы вает такую порчу всех соков организма, что с появлением симптомов и признаков болезни на человека смотреть страшно; в этом случае заражение происходит столь же легко, насколько трудно идет выздоровление».

Третий период чумной эпидемии — затухание чумы: здесь, особенно в конце этого периода, преобладают те же симптомы и признаки, что появляются в начальном периоде. Болезнь легко поддается лечению.

Продромальные симптомы (признаки) чумы. Самойлович выделял десять таких признаков:

Душа объята глубокой скорбью; человек еще не знает, болен ли он чумой или нет, но горько плачет, хотя и не может отдать себе отчета причине печали, которой он подавлен.

Затем наступает слабость и разбитость, иногда до того сильная, что больному кажется, что у него отнялись руки и ноги.

Он ощущает во всем теле легкий озноб, как перед приступом перемежающейся лихорадки, и за этим следует легкая дрожь.

В это время ощущается жар как внутри, так и снаружи: все тело, как бы горит.

Больной ощущает головокружение, тяжесть и боль в голове. Эта боль, иногда очень сильная, ощущается посредине лобной кости, немного выше лобных синусов. Глаза красные, слезящиеся, выступают из орбит, как бы собираясь выйти наружу; взгляд неподвижный или блуждающий, больной почти не может поднять век.

Язык сухой, как при острых лихорадках; грязный на вид, он покрывается вязким желтоватым налетом. Но это наблюдается не у всех больных: у некоторых цвет языка нормальный.

0 Лицо бледное, вид расстроенный; больные испытывают невыносимую тоску и не знают, куда им деться; часто обмороки.

1 Мучительные позывы на рвоту; если желудок пустой, больной с трудом извергает рвотную жидкость желтоватого или зеленоватого цвета.

2 Если болезнь обнаруживается тотчас после еды, его рвет пищей.

3 Нарастает душевное волнение; больные дрожат, засыпают и пробуждаются, объятые ужасом и отчаянием; эти душевные потрясения волнуют их до того, что часто уже с самого начала они теряют всякую надежду, и это ужасное отчаяние обычно ускоряет их смерть.

В совокупности эти симптомы настолько ослабляют больного, что он не может стоять; руки и ноги беспрерывно дрожат; обмороки следуют один за другим, и больной как бы обездвижен; едва он скажет несколько слов, как начинает запинаться и спотыкаться на словах так, что и понять его нельзя: голос слабеет и больной умолкает. Только люди крепкого темперамента могут выдержать такие тяжелые явления.

Пока длится такая слабость и общая разбитость, наблюдается недержание мочи и поносы, у беременных женщин — маточные кровотечения. Иногда эти симптомы столь упорны, что их нельзя остановить, тогда это признак наступающей смерти. Если они обнаруживаются в среднем периоде эпидемии, то больной умрет на 2-й, или самое позднее, на 3-й день болезни.

У больных чумой иногда также наблюдаются кровотечения из носа и горла, но эти симптомы не отличаются таким постоянством, как понос, недержание мочи и чрезмерно обильные месячные у женщин (носовые кровотечения и поносы во время московской чумы встречались крайне редко).

Если бред и буйное состояние больного длятся до 7-го дня, можно рассчитывать на его выздоровление; но если такое состояние наступает на 2-й или 3-й день и больной сразу впадает в состояние покоя и слабости, то такая перемена есть верный признак и предвестник смерти: если это случилось утром, больной умрет вечером, а если это было вечером, то он не доживет до утра. Очень часто в среднем периоде эпидемии у чумных отмечается сонливость, которая длится в течение всей болезни, так что они умирают, не испытывая тоски и не замечая своей смерти. Бывает и так, что больные с некоторыми из вышеописанных сим птомов до того ошибочно судят о состоянии своего здоровья, что вовсе не считают себя больными и на вопросы о здоровье отвечают, что чувствуют себя хорошо, и даже просят дать им выпить чего-нибудь и поесть. Но спустя короткое время они впадают в глубокий обморок без всякого движения и умирают.

Самойлович выделял три «главных наружных признака чумы». Бубоны обычно располагаются в паховых областях, редко в подмышках, и еще реже у угла нижней челюсти. Ни в каком ином месте тела они не могут встречаться. При чуме они развиваются лишь в начальном или конечном периодах эпидемии. У детей бубон появляется почти всегда под заушными железами, реже в подмышках и почти никогда в паховых областях. Когда бубон появился в паху или в ином месте, то он всегда сидит сбоку, выше или ниже железы, но никогда не на самой железе, как это наблюдается при венерическом бубоне. Паховые бубоны обычно сидят на два поперечных пальца ниже паховых лимфатических узлов.

Во время московской чумы бубоны никогда не появлялись одновременно ни с карбункулами, ни с петехиями, особенно слитными. Эти последние два признака свойственны среднему периоду, между тем как бубоны появляются в начале или в конце эпидемии.

Как только бубон образовался, то вблизи железы появляется лишь маленькое едва заметное возвышение, а в глубине ощущается боль без признаков воспаления. Если больной не ослабел, то бубон увеличивается со дня на день, боль усиливается и развивается воспаление. Если, наоборот, у больного, как это почти всегда при чуме бывает, имеется резкий упадок сил, то опухоль не нарастает, воспаление не развивается, боль уменьшается и больной умирает на второй, третий или четвертый день. Если по счастливой случайности он доживет до седьмого дня, то бубон припухает все более и более, воспаляется, становится болезненным, нагнаивается и больной тогда вне опасности; в действительности, этот поворот происходит только потому, что у больного хватило сил побороть болезнь. Тяжелые и смертельные симптомы ослабляются по мере того, как воспаление переходит в нагноение. Если бубон, вполне созревший, подвергнуть надрезу, из него вытекает вязкий белый гомогенный гной.

Чумные карбункулы представляют второй наружный признак чумы. Они появляются на любом месте наружной поверхности тела и, особенно, на мягких частях. Однако отсюда нужно исключить места, покрытые волосами, а также те участки, где имеются бубоны. Карбункулы появляются обычно в среднем периоде эпидемии чумы, редко в начальном и почти никогда в ее конечном периоде.

Больные испытывают сильную боль в том месте, где карбункулы должны появиться. И если в начале болезни спросить больного, где он испытывает боль, то он пальцем укажет это место. Нужно сейчас же осмотреть указанное им место. Как правило, там можно найти очень маленький прыщ или пустулку, наполненную желтоватой серозной жидкостью без признаков воспаления. Прыщ этот вначале размером не более булавочной головки, но с часу на час он поднимается и ширится все больше и больше. Когда он достигает величины ногтя или немного большей, одевающая его кожица трескается и оттуда вытекает немного серозной жидкости. Если исследовать дно этого прыща, он окажется насыщенно-черного цвета и имеющим уже характер вполне выраженного карбункула. Однако он ширится дальше и дальше, достигая иногда размеров двух ладоней.

Во время эпидемии чумы в Москве карбункулов у больного бывало от 2 до 4 и больше. Они были чрезвычайно большой величины. Карбункулы никогда не возвышаются над уровнем кожных покровов, как это бывает при бубонах; они всегда плоски и большей частью округлой формы: они даже могут погружаться в толщу мягких тканей на один палец, иногда даже на 2–3 пальца, если лежат на участке, богатом мышцами.

Третьим наружным признаком чумы являются петехии, мелкие и большие, а особенно слитные петехии. Они обычно появляются на всей поверхности тела, и преимущественно на груди, животе, бедрах, шее, — руках и ногах, как у детей, так и у взрослых. Вначале они обычно темно-пурпурового цвета, в конце они совершенно черные, без признаков воспаления и не приподняты над уровнем кожи. Самойлович их разделил на два класса. Появляющиеся в начальном и конечном периодах чумы, не столь велики по размеру, не столь многочисленны, не столь склонны к слиянию, как те, что развиваются в среднем периоде. Тогда они необычайно большой величины и ширины, очень темного цвета и в большинстве случаев слитные, особенно у детей и «особ нежного сложения». Когда несколько петехий сливаются, они образуют плоскую пустулу, наполняющуюся желтоватой серозной жидкостью. Когда такая пустула прорвется, то на дне оказывается вполне сформировавшийся карбункул. Карбункулы, образовавшиеся таким образом, иногда встречаются по несколько у одного и того же больного; эти признаки являются обычно предвестниками близкой смерти. Перед высыпанием петехий больной уже ощущает на теле не зуд, а настоящую стреляющую боль, особенно в местах, где предстоит перерождение петехий в карбункулы. Если об этом расспросить больного, то он пальцем точно покажет место, где чувствует ту стреляющую боль, особенно в том месте, где из петехии должен образоваться карбункул.

Трупы людей, умерших от чумы в Москве во время эпидемии 1771 г., сохраняли такую гибкость, что у них можно было сгибать, как угодно, ноги и руки, а мышцы были столь дряблыми, что сохраняли след идавления пальца, как это наблюдается в отечных тканях. Самойлович даже сделал образное сравнение: «Их кожа — это мешок, в который завернуты мягкие части, и кажется, что если бы сделать надрез на коже, они прошли бы через нее, как будто бы они просто в ней хранились».

Прививание чумы. В октябре 1768 г. императрица Екатерина II и ее фаворит граф Григорий Орлов решились на весьма опасную медицинскую процедуру — привитие натуральной оспы от больного человека. Так как операция прошла успешно, то она стала популярной в аристократических кругах России. Как правило, люди, перенесшие саму болезнь или ее прививку, оспой больше не заболевали. Естественно, ч го такой неутомимый и разносторонний исследователь, каким был Самойлович, не мог пройти мимо возможности действовать по аналогии н отношении чумы.

Основываясь на наблюдениях за переболевшими чумой в Угрешском монастыре 80-ю человеками, которых он потом взял для обслуживания таких же больных в Симонов монастырь (из них никто не заболел), Самойлович пришел к выводу, что повторные заболевания чумой в течение данной эпидемии невозможны. Свое быстрое выздоровление от чумы (бубон рассосался без нагноения) он также связал с тем, что вскрывал бубоны выздоравливающих больных и соприкасался с их содержимым — «доброкачественным гноем». Самойлович считал, что «…достаточно, стало быть, взять гной из вполне созревшего бубона, как я выше советовал; этот ослабленный гной следует нанести на корпию». «Пропитанную гноем корпию накладывают на место, обычно применяемое для прививания оспы, т. е. на плечо или другое подходящее место; с помощью соответствующей повязки корпия здесь ф иксируется до появления симптомов чумы — вот и весь секрет. Всякий другой более сложный метод прививания применяется лишь для того, чтобы внушить простому народу преклонение перед внешним подобием учености, и, в конечном счете, принижает представителей врачебного искусства в глазах знающих людей».

Однако в его «Рассуждениях о прививании чумы» мы не обнаружили каких-либо фактов, позволяющих утверждать, что Самойлович испытал свой способ во время московской чумы.

По утверждению Орреуса, он только предложил Медицинскому совету начать соответствующие опыты на приговоренных к смерти. Но Совет отклонил это предложение по весьма веским соображениям:

не только из описаний всех писавших о чуме авторов, но также из самых последних наблюдений в Яссах и Москве, без сомнения явствует, что чума — в отличие от оспы, лишь однажды поражающей человека, при случае повторяется;

эту заразу при появлении болезни нельзя считать неизбежной; наоборот, по божьей милости, сейчас можно надеяться на полное ее уничтожение; поэтому эта операция сама по себе опасная — бесполезна — а в будущем смехотворна;

поэтому жестоко и бесчеловечно даже приговоренных к смерти, даже здоровых людей низшего класса, которых, может быть, и не коснется поражение, подвергнуть опыту ради такой туманной надежды, а всякий благородный тем более откажется рисковать по собственной воле.

Однако эта идея быстро овладела умами честолюбивых ученых и стала реализовыватся с пугающей власти бесконтрольностью. Трагические последствия не заставили себя долго ждать (см. очерк XIII).

Итоги и загадка эпидемии. На наш взгляд, весьма интересен и требует объяснения тот факт, что в эту столь массовую эпидемию, по сути захватившую дважды холодное время года, и при наличии септических форм, не отмечено случаев легочной чумы.

Потери от эпидемии были прямыми и косвенными. К.Г. Васильев и А.Е. Сегал (1960) подсчитали прямые следующим образом. Из Москвы, по сведениям Шафонского и Самойловича, бежала во время чумы половина населения. Если считать 300 тыс. за среднюю цифру населения Москвы того времени, то в ней осталось около 150 тыс. человек. Можно предположить, что из них заболело чумой не менее 100 тыс. человек. Средняя летальность от бубонной чумы без лечения стрептомицином составляет 60 %. Следовательно, умерло 60–70 тыс. человек. Эти цифры, в общем, совпадают и с числом выморочных и зараженных домов, которые составляли 3/4 всех московских домов. Среди врачей погибших не было. Но по данным Г. Гезера (1867), среди священников, имевших тесный контакт с больными, погибло 150 человек. Обнаружено до 1 тыс. закопанны х во дворах или просто выброшенных трупов. На борьбу с чумой только в Москве правительство израсходовало 400 тыс. рублей. Косвенные потери носили политический характер, и их еще предстояло России понести. «Ограбление богоматери» и агитация безместных попов были только искрой, попавшей в кучу накопившегося горючего материала. Из Москвы после подавления бунта к казакам на реки Яик и Дон, бежала масса «недовольного элемента», усилившая царившие там мятежные настроения. В сентябре 1773 г. началось восстание под предводительством Пугачева.

* * *

Вполне естественно задать себе вопрос, может ли повториться чума в Москве уже в наше просвещенное время молекулярной диагностики, накцинопрофилактики и антибиотикотерапии? Ответ на него давайте поищем в ответах на следующие вопросы.

Возможен ли контакт жителей Москвы с чумными крысами и блохами, если они вдруг появятся? Да, возможен! Около ста тысяч лиц без определенного места жительства обитают вместе с крысами в подземных коммуникациях столицы, в подвалах домов и просто во всякого рода «темных углах». Они и могут стать «сухими дровами» эпидемии.

Будет ли среди них распознана во время чума? Вряд ли! Легкие бубонные формы чумы, обычно появляющиеся в начале такой эпидемии, не вызовут никакого беспокойства санитарной службы. Их будут лечить как неспецифические адениты, но скорее всего заболевшие не будут обращаться к врачам. Еще меньшее беспокойство у властей вызовет полуразложившийся труп бродяги.

Как могут сформироваться эпидемические цепочки между людьми? Когда смертность среди таких лиц примет массовый характер (тем самым чума обратит на себя внимание властей), то это будет означать, что чума уже широко распространилась по столице, сотни людей переносят ее в легкой, амбулантной форме, и контроль над эпидемической ситуацией утрачен. Дальнейшее развитие эпидемии будет зависеть от генотипов людей, заразившихся чумой в результате укуса чумных блох, т. е. от наличия среди населения носителей генов, способствующих развитию очаговых некрозов в легких при развитии у них чумного сепсиса. Процесс формирования цепочек легочных форм чумы будет напоминать игру в «русскую рулетку». Первые единичные случаи вторично-ле-гочной чумы могут появиться сразу в разных концах Москвы и вне зависимости от плотности «сухих дров» эпидемии. Но и их обычно просматривают врачи даже на эндемичной территории. От них потянутся цепочки случаев первично-легочной чумы, в свою очередь, уже зависящие от плотности контакта здоровых и больных людей между собой.

Возможна ли вообще чума в Москве? Раз она была в прошлом, то возможна и сегодня, и в будущем. Все крупные эпидемии чумы в Москве были представлены бубонной формой болезни (за исключением «черной смерти»), она же, в свою очередь, обычно «не выходит» за пределы своих природных очагов. Значит, эпидемии чумы в Москве имели местное происхождение. Но вот когда и при каких условиях начинают «разогреваться» такие очаги, неизвестно.

ОЧЕРК XIII

Чума в конце XVIII и в первой половине XIX столетия — возвращение легочной чумы

К концу XVIII столетия угасли природные очаги чумы Западной, Центральной и Северной Европы. Разбросав свои смертельные искры по Москве в 1770–1773 гг. остыл и реликтовый очаг Русской равнины. Чума как бы «сдвинулась» на юго-восток. Свою активность на европейском континенте сохранили Балканские, Причерноморские (их южная часть) и Прикаспийские Северо-Западный очаги чумы. Эпидемии локализовались на определенных, нередко небольших пространствах. Чума перестала играть в жизни европейцев ту страшную роль, которая была ею присвоена в XIV–XVII веках.

В конце XVIII века страх перед инквизицией окончательно прошел и учение Фракасторо о контагии стало «размываться» эмпирическим опытом врачей. Контагий как причина, вызывающая чуму, по-прежнему получает признание медицинской наукой, однако накапливаются эпидемиологические наблюдения, ставящие под сомнение «прилипчивость» чумы и указывающие на обязательное участие в эпидемиях еще каких-то пока не известных факторов. В начале XIX столетия наблюдается еще одно загадочное явление — возвращается легочная чума, уже настолько прочно забытая клиницистами, что о ее существовании в прошлом узнают только из средневековых летописей.

Чума в конце XVIII столетия. В 80—90-х годах XVIII столетия наблюдаются пульсации Балканских, Причерноморских очагов чумы и очагов Великого Евразийского чумного «излома» (см. очерк XIV). В 1783 г. бубонная чума распространилась по Египту и Малой Азии вплоть до Черноморского побережья. В следующем году она вспыхнула в Кременчуге, Херсоне, Дубоссарах и окрестностях этих городов.

Д. Самойлович, состоявший в то время главным доктором при карантинах, писал, что в Кременчуге эпидемия продолжалась с 20 мая по 15 ноября 1784 г. Население этого города состояло из 8 тыс. человек.

В карантин поступило 489 больных чумой, из которых 249 выздоровели, а 240 умерли. Ни Херсон, ни Кременчуг, ни другие зараженные места не были окружены кордоном, и зачумленные дома не сжигались.

Самойлович во время этих эпидемий настойчиво искал «контагий», пытаясь опередить свое время на 100 лет. В 1784 г. князь Г.А. Потемкин (1739–1791) даже выписал для него микроскоп Деллебара, считавшийся в те годы наиболее совершенным. Самойлович вскрывал трупы и проводил кропотливые микроскопические исследования тканей и содержимого бубонов.

Максимальное увеличение микроскопа составляло 1170 раз, даже попреки сильному искажению изображения по его краям, оно позволяло в центре поля зрения увидеть чумные палочки. В 1894 г. Иерсен привел в Annales Pasteur их фотографии низкого качества, сделанные с таким же увеличением. Однако Самойлович в соответствии с представлениями своего времени искал вполне конкретных живых существ — червячков или анимакулей (микроскопических насекомых). Поэтому он не понял увиденного и пришел к выводу, что «яд язвенной не имеет никаких пресмыкающихся и ничего того, что оному приписывали многие врачи древних и новых времен».

Свои препараты он демонстрировал многим лицам, «кои все удостоверились совершенно, что никаких насекомых (микроскопических анимакулей) через микроскоп не усмотрено и что существо язвенного яда есть особого рода». В конечном итоге Самойлович (1792) пришел к отрицанию того, что чума вызывается живым микроскопическим возбудителем, и стал на ту точку зрения, что передающийся путем контакта «язвенный яд» есть какое-то вредное вещество особой химической природы.

Теперь кратко о микроскопе, с помощью которого впервые пытались обнаружить возбудитель чумы. Он был представлен Парижской Академии наук в 1777 г. и получил высокую оценку своим возможностям. Окуляр Деллебара состоял из двух пар линз, причем в каждую пару входили двояковыпуклая флинтгласовая линза и двояковыпуклая зеленоватого цвета кронгласовая линза, сильно сближенные друг с другом. Каждой из этих пар можно было пользоваться и как самостоятельным более слабым окуляром. Коллективная (полевая) линза и объектив оставались в микроскопе Деллебара одиночными, как и во всех нехроматических микроскопах того времени. Фокусное расстояние наиболее короткофокусного объектива равнялось 1,5 мм, а числовая апертура — 0,19 и, следовательно, полезное увеличение лежало в пределах 95—190 раз. Увеличение микроскопа при невытянутой трубе равнялось 440, при вытянутой — 490. Макси мальное увеличение достигалось при вытянутой трубе и удалении коллективной линзы (Соболь C.JI., 1952).

По данным, собранным Васильевым и Сегалом (1960), в 1786 г. чума была в Одессе и Очакове, в Подольской губернии в 1787–1789 гг. и вновь в 1792 г.; в 1787–1789 гг. чума свирепствовала в Венгрии и Турции, в 1788 г. «моровая язва» «показалась» в Валахии. В 1792 г. чума вспыхнула в Волынской губернии.

В 1793–1795 гг. эпидемии чумы распространились по Турции, Сирии, Венгрии, Валахии, Трансильвании, Боснии, Герцеговине и Галиции. Через год после активизации Балканских очагов разогрелись Причерноморские очаги чумы. В 1796 г. чумой охвачена Тамань и весь Фанагорийский полуостров Крыма. Для предохранения от заноса эпидемии в Таврическую область были созданы карантины и заставы от Керчи и Еникале до оконечности Арбатской стрелки и далее до Мариуполя. В Тамань был послан чиновник, которому поручено было принять все необходимые меры, по словам Самойловича, «ко всеконечному истреблению чумы». Но чиновник этот, «не быв во всем сведущ», причинил в Тамани больше опустошений, чем болезнь. Прибыв в Еникале, он, прежде всего, потребовал к себе командовавшего местными войсками генерала команды егерей и донских казаков. Затем запер церковь, всех жителей, кроме «торгашей и кабатчиков», выслал из города в лагерь. После этого чиновник приказал жечь все городские дома, в которых когда-либо была чума, а также корабли черноморской флотилии и амбары, где хранились запасы этой флотилии. На обратном пути «сей не в меру и не по разуму ревностный чиновник» приказал сжечь на рыбных заводах невода, веревки; даже икра в бочках и рыба завяленная были преданы огню.

В селе Стеблиевском одежда всех крестьян была снесена в одну избу, которую затем и сожгли вместе с одеждой. В домах, в которых за отсутствием хозяев клети были заперты, сбивались замки и сжигалось все: книги, оружие, даже жемчуг.

Перепуганный таким огненным бедствием народ начал прятать свое имущество в камышах, зарывать в землю и разбегаться «повсюду, где казалося токмо, что, возможно, сим будет сыскать средство избегнуть огненного истребления всему имуществу своему». Однако чума проникла почти во все селения, расположенные неподалеку от Тамани.

Д. Самойлович, направленный в Тамань, нашел город в ужасном состоянии: «Город был найден отовсюду стражею окруженным и аки бы неприятелем опустошенный». Дома и все улицы заросли бурьяном, везде горели «куровища», наводившие страх и уныние. Жителей в городе не было. Все окна и двери в домах были открыты, и «ужас токмо сверхъестественный сим причиняли».

Еще хуже обстояло дело в лагере, куда выселили жителей Тамани. По выражению Самойловича, народ там был «всестенающий». «Старики, не ведая — где от жестокости стихий прикрыться, а матери — как своих детей предохранять новорождающихся».

Немедленно по прибытии в Тамань Самойлович приказал приступить к очищению домов и к «приведению оных в первобытность». Бурьян на улицах был скошен, жители возращены в город. «Куровища» на улицах и площадях залиты, все дома вычищены, выбелены, окна и двери вставлены, «через что весь город как будто расцвел».

Наблюдение за очищением домов, просушиванием, проветриванием и сожжением ненужных вещей было возложено на квартальных смотрителей, для чего город был разделен на кварталы. Народ, ободренный «всеми благотворениями таковыми», стал охотно выполнять все профилактические мероприятия.

В это же время чума была в Екатеринодаре и двух селениях Екатеринодарского уезда. В 1797 г. в Одессу прибыло из Константинополя торговое судно, на котором один матрос умер от чумы. Капитан и команда судна бежали, бросив его на произвол судьбы. Но на нем оставалось еще два матроса: один — здоровый, а другой — «язвою издыхающий». На судно послали двух арестантов, снявш их больного, и, когда он умер, они похоронили его. Само же судно было сожжено. Для предотвращения заноса чумы в Одессу был принят ряд профилактических мер. Город разделили на кварталы и к каждому из них прикомандировали врачей, но решили не закрывать «дабы гражданам не причинять сим страху всеневместнейшаго». Благодаря своевременно предпринятым мерам, заболел только один матрос прибывшего в Одессу судна. После его выздоровления, он сам и обслуживающий его преступник выдержали 3-месячный карантин. Лишь тогда их выпустили на волю «со всеми тут сопричастными предосторожностями».

В том же году наблюдались вспышки чумы в городе Сатанове (Подольская губерния) и его окрестностях, а также в Молдавии и Валахии. В 1798 г. чума вспыхнула в Волынской губернии. Миндерер описывал эту вспышку следующим образом (приводится по Васильеву и Сегалу, 1960).

Один помещик из своего имения отправил обоз с пшеницей. Неподалеку от г. Козина умерло 7 человек из обозной прислуги. Вскоре после этого заболело несколько человек в деревне Белогрудка, затем чума проникла в расположенный неподалеку от этой деревни городок Поречье, находившийся в 20 верстах от г. Дубны, где в то время располагался главный штаб французской эмигрантской армии принца Кондэ.

Направленные для определения заболевания французские врачи решили, что это не чума, а «гнилая горячка с пятнами». Болезнь между тем распространялась все дальше, захватив города Козин, Берестечку, селения Добрувку и Барятино. Тогда французский главный штаб командировал в пораженные места доктора Лернета с 2 лекарями. Эти врачи и поставили диагноз чумы. Были приняты обычные меры: заставы, караулы и т. д., но чума продолжала распространяться. Она проник ла в города Вишневей и Кременец, а также в окрестные селения.

Эпидемия продолжалась с июня по декабрь, и лишь в начале января 1799 г. Волынская губерния объявлена благополучной по чуме. За все время эпидемии было зарегистрировано 1253 больных, из них умерло 930, выздоровело 323. Эти цифры отражают лишь число больных, находившихся под врачебным наблюдением. Однако далеко не все больные под это наблюдение попадали, так как в лесах и на полях нередко обнаруживались трупы людей, умерших от чумы.

Во время чумной вспышки в Волынской губернии было организовано несколько чумных больниц и карантинных домов. Примитивно обустроенные, они помещались в крестьянских избах с соломенными крышами. При больницах имелись подсобные строения — жилые помещения для врачей, административно-хозяйственного персонала и т. п. Больница окружалась высоким забором и военным караулом.

В Волынской губернии была создана особая комиссия, подобная по своей организации таковой же в Москве в 1771 г. Но она отличалась от московской «Предохранительной комиссии» тем, что не имела постоянного местопребывания, а направлялась туда, куда требовали обстоятельства. В состав ее входили: чиновник, два штаб-лекаря и один лекарь. Члены комиссии отвечали не только за санитарно-гигиенические мероприятия, но и за снабжение оцепленной местности съестными припасами и всем необходимым.

Некоторые эпидемии оборачивались горьким осознанием отрицательного действия «человеческого фактора». Ф.И. Дербек привел в своей работе следующую историю. В 1789 г. один из крестьян, участвовавший вместе с доктором Миндерером в погребении человека, умершего три года назад на русско-польской границе от чумы, вспомнил, что у покойника был надет пояс с деньгами. Решив, что по прошествии трех лет труп уже не мог представлять никакой опасности, он его вырыл ночью, забрал деньги, которых оказалась значительная сумма, к утру вернулся домой и рассказал жене про находку. Жена поведала про «счастье» соседке, которая не замедлила донести все пограничному офицеру, тот сообщил о случившемся доктору Миндереру, предварительно распорядившись о задержании крестьянки в своей хате. Мин-дерер подтвердил это распоряжение, велев немедленно окружить хату добычливого крестьянина стражей. В течение трех дней вся семья крестьянина умерла от чумы. Дальше болезнь не распространилась. Хату сожгли вместе с находившимися в ней трупами «чтобы подавить заразу, которая могла стать опасной для всей страны». Так, уже почти как фарс, заканчиваются в конце XVIII столетия эпидемии чумы на западе России.

Чума в первой половине XIX столетия. Эпидемии чумы в России наблюдались в южных и юго-восточных областях: на Кавказе (1798–1819, 1830, 1838–1843), Черноморском побережье и Бессарабии (1812, 1819, 1824–1825, 1829, 1835–1837), в Астраханской губернии (1806–1808).

Трижды чума появлялась в Одессе (1812, 1829, 1837). В январе 1830 г. чума появилась в севастопольском морском госпитале, затем «в разных военных и морских командах», в военном госпитале, на судах и в городе. Она прекратилась лишь в октябре того же года, после того как от нее умерло 909 человек. В городе был бунт, но другие подробности об этой эпидемии нам не известны.

Исторический анализ показывает, что в территориальном и временном появлении эпидемий чумы прослеживаются определенные закономерности. По этой причине мы разделили изложение материала об эпидемиях чумы начала XIX столетия следующим образом. Описание

эпидемий чумы, последовательно возникших в направлении с юга на север на огромной территории от Месопотамии до Саратовской губернии, приведено в очерках XIV и XVIII.

Эпидемии чумы, вспыхнувшие в начале XIX столетия в природных очагах на Балканах и юге России, описаны в очерке XVI. Отдельно рассматриваются эпидемии чумы «заносного» характера в городе Одессе (очерки XV, XVII).

Клинические представления о чуме в начале XIX столетия. Для изложения клинических представлений врачей того времени мы будем использовать руководство Я. Виллие (1828), обобщившего наиболее значимые работы по чуме того времени (Русселя, Фолкнера, Смита, Диксона, Луиджи, Джонсона, Дженета, наблюдавших чуму в Египте в 1798 г. и на Мальте в 1813 г.). Любопытен и стереотип поведения ученого. Виллие не использует фундаментальные работы пятидесятилетней давности (Шафонский, Самойлович), т. е. времен московской чумы, а только новейшие исследования.

В те годы считалось, что распознавать чуму, особенно когда она еще не обнаружилась как эпидемия, трудно. Во-первых, «чума не всегда появляется в одинаковом виде». Во-вторых, она имеет сходство с другими «горячками». В качестве основных симптомов болезни врачи рассматривали следующие.

Белый язык. Непостоянный симптом. Если язык меняется, то обычно делается белым, оставаясь влажным. Иногда он бывает жестко-сухой с желтоватыми полосами по бокам и красным в средине. Его состояние редко соответствует лихорадочному состоянию.

Горячка. Обычно ей предшествует чувство усталости, «дрожь и более одурь, нежели боль головы». Период озноба короче, чем при трехдневной лихорадке. Но по горячке нельзя определить болезнь, пока не появятся паховики (bubones). Для чумы характерно быстрое нарастание симптомов, когда больной к третьему дню доходит «к последнему периоду болезни — горячки с бесчувствием (tuphus).

Бред. Не такой выраженный, как при некоторых других горячках (видимо, имелся в виду сыпной тиф), редко начинается прежде второго дня болезни, увеличивается во время ожесточения, а в период послабления уменьшается. Днем иногда прекращается на несколько часов, а ночью возвращается.

Сонливость (сота). Наблюдается часто и попеременно с бредом. Всегда опасный признак, и тем опасней, чем раньше наступает, если не прекращ ается во время послабления болезни. Больного трудно разбудить. Сначала он отвечает «как должно, но скоро делается нетерпеливым, уверяет, что он не спал, а будучи оставлен вновь впадает в бесчувствие».

Потеря речи, косноязычие и дрожание языка. Необязательные симптомы. Затрудненность речи может оставаться в течение нескольких месяцев после выздоровления. Доктор Диксон заметил, что дрожание губ часто бывает необычным, как бы при кусании и составляет опасный признак болезни.

Глухота. Встречается, но редко.

Мутность (пъяностъ) глаз. Характерный для чумы признак, особенно в сочетании с белизной языка. Иногда появляется с первого дня, но обычно на второй или третий, и остается до благоприятных перемен в течение болезни.

Во время ухудшения состояния больного глаза становятся красными, от чего взгляд делается диким. Исчезновение этого симптома благоприятно для прогноза болезни.

Пульс. Слабый, скорый (тахикардия), нервный.

Дыхание. Изменяется в позднем периоде болезни, становится трудным, но при глубоком вдохе боли не бывает. Больные часто вздыхают, как бы от стеснения в груди.

Слабость. Скоропостижный упадок мышечной силы и чувствительности нервов более характерен чуме, чем любой другой болезни.

Яков Васильевич Виллие (1768–1854)

Баронет, доктор медицины и хирургии, выдающийся для своего времени врач, крупный военно-медицин-ский администратор, почетный член Академии наук, член многочисленных отечественных и зарубежных университетов и научных обществ. Виллие — шотландец, прибыл в Россию в 1790 г., где оставался до конца своей жизни. Около полувека (1806–1854) занимал должность главного военно-медицинского инспектора армии и директора Медицинского департамента Военного министерства (до 1836). С 1808 по 1838 г. был президентом Медико-хирургической академии. В 1823 г. он основал «Военно-медицинский журнал». Зная об активизации холеры в Индии в 1817 г., проводил большую просветительную и организационную работу в русской армии. Им лично подготовлены «Практические замечания о чуме» (1828) и «Описание индийской холеры для врачей армии» (1830). Добился введения в России запрета на опыты по прививанию чумы людям, с помощью которых некоторые «горячие головы» среди русских врачей пытались создать метод специфической профилактики чумы, аналогичный вакцинации Э. Дженнера.

В 838 г. он организовал самостоятельные военно-фельдшерские школы. Участвовал в качестве хирурга в войне России с Францией. При нем издано много важных инструктивно-методических документов по организации помощи раненым и больным. Виллие установил систему военно-медицинской отчетности, ввел обязательное составление историй болезни («скорбные листы»), реорганизовал порядок медицинского снабжения, издал новую фармакопею, новые каталоги медицинского имущества.

Тоска и чувство стеснения около сердца. Постоянно сопровождают чуму и их появление в начале болезни — плохой прогностический признак. Больной постоянно меняет свое положение в надежде получить облегчение. На вопрос, что у него болит, больной отвечает либо, что он не может этого сказать, либо с «вперенным диким взором» вскрикивает: «Сердце! Сердце!»

Боль под ложечкой. Часто встречается вместе с тоской, но иногда и без нее.

Обморок. Обычный симптом при чуме.

Судороги. Иногда означают начало болезни. Особенно судорожные движения заметны у конечности, когда на ней появляются карбункулы.

Моча. Часто очень темного цвета с кирпичным осадком. Испарина. Если появилась в начале болезни, то это не благоприятный признак.

Рвота. Очень варьирующий признак от эпидемии к эпидемии. Если появляется в начале болезни, то прогноз плохой.

Понос. Иногда появляется на первый день болезни, но чаще в более позднем ее периоде. Всегда неблагоприятный признак.

Кровотечения. Всегда неблагоприятный признак.

Жажда. «Неразлучный спутник горячек, но не всегда он сопровождает чуму даже в худших ее видах».

Паховики (бубоны) или огненные вреды (карбункулы). Постоянные проявления болезни. Паховики иногда появляются в первый день болезни. Карбункулы встречаются реже, чем бубоны (у 1/3 больных). Перед появлением опухоли, на том месте часто чувствуется жгучая стреляющая боль, «а по обнаружению оной, боль всегда ощущается от прижатия». Сначала это маленькая твердая круглая опухоль «более или менее глубоко лежащая», но подвижная, без перемен цвета кожи и без возвышения.

По мере увеличения, железа делается продолговатой, более подвижной, покровы отолстевают и приметно поднимаются в ограниченную опухоль без наружного воспаления. Иногда появление нарывов означает окончание горячки. Тогда воспаление усиливается, опухоль постепенно смягчается и вскрывается сама собой между 15 и 22 днем. Паховик, «не перешедший в нагноение», исчезает в течение 1–2 месяцев.

Карбункулы, виденные Фолкнером у больных чумой на Мальте, были из рода так называемых влажных карбункулов, превращающихся в глубокие язвы, и в период воспаления, сопровождающиеся сильной жгучей болью. Сначала они появлялись в виде воспаления подкожной клетчатки (phlegmone); основание их постепенно делалось неограниченным и сильно воспаленным; недалеко от верхушки появлялось темно-багровое пятно, а далее внутри они были пепельного цвета и блестящие. Такие карбункулы не ограничивались какой-либо частью тела или конечностью.

Сухие карбункулы встречались значительно реже. Они были темного «помертвелого цвета» и без сильной боли, с небольшим воспалением или без него. Иногда отсутствовало «возвышение около поверхности». Их появление всегда означало неблагоприятный исход болезни.

Интересно, что среди 21 приведенного симптома нет даже намека на кровохарканье, появляющееся у больных с легочной чумой.

Сэром Б. Фолкнером (Histoire Medicale de d’armee de d’Orient, 1798) пыделены три «вида болезни».

Вид I. Первым признаком чумы является ослабление деятельности мозга и нервов, что у заболевшего обнаруживается сонливостью, тихим бредом либо прерывистой речью. Язык белый, но относительно чистый, особенно в средине и на конце. Выраженная тоска, бледность лица, прикосновения в эпигастральной области болезненны для больного, вы раженная слабость, озноб, боли в нижней части спины предшествуют появлению других симптомов. Этот вид чумы считался самым опасным и обычно встречался в начале эпидемии на острове Мальта. Больные умирали в течение нескольких часов при появлении пятен (petechiae).

Вид II. Состояние функций мозга противоположно наблюдаемому при первом виде чумы. Больной очень возбужден, страдает от сильной головной боли, жажды (иногда ее не бывает), лицо красное, отечное, речь поспешная. Болезнь начинается таким же ознобом и болью в пояснице, как описано выше. Характерны кровотечения из носа. Опухоли лимфатических желез появляются очень поздно. Карбункулы появляются на разных частях тела и конечностях и скоро переходят в «помертвеваю-щее воспаление»; сильный бред продолжается беспрерывно, и больные погибают в течение 2–3 дней, редко живут дольше без всяких признаков улучшения состояния. Болезнь кончается обычно смертью больного. Внешний вид некоторых больных перед появлением тяжелых симптомов болезни выражает «отчаяние и ужас неудобоописуемый».

Вид III. Сходен со вторым, но почти все симптомы, выражены слабее. Паховики и другие опухоли легче переходят в нагноение. Немедленное применение лекарств помогает «спасительному действию природы». Течение болезни бывает столь легким, что некоторые больные не испытывали неудобств от паховиков. Наиболее часто такой вид чумы встречался в конце эпидемии.

С этими тремя видами чумы очень сходны три степени интенсивности чумы, принятые доктором Дженнетом в его предписании врачам, находившимся в Египте в 1798 г..

Первая степень, легкая горячка без бреда, паховики; почти все больные быстро выздоравливали.

Вторая степень: горячка, бред и паховики; бред ослаблялся на пятый день и оканчивался вместе с горячкой на 7-й день. Многие заболевшие выздоравливали.

Третья степень: паховики, карбункулы или пятна (могут быть вместе); ослабление болезни или смерть между 3–5 днем. Выздоравливали очень немногие.

Приведенные описания также не позволяют предположить, что сэр Фолкнер и доктор Дженнет хотя бы раз за свою богатую практику видели больного с легочной чумой.

Кроме этих трех степеней, очерчивающих «обычную силу действия чумного яда», Архангельский (1879) выделял еще две крайние степени: а) апоплектическую форму чумы; и б) амбулантную форму чумы («болезненные ощущения в паховых или подмышечных железах или в старых чумных рубцах, а равно и незначительные припухания желез перед появлением эпидемии или во время самого ее существования, как последствие весьма слабого действия чумного яда»).

Патология. «В телах находили скопления крови в печени и увеличение оной; помертвелые пятна в желудке, кишках, сальнике; желчный пузырь был заполнен черной, смрадной желчью, а околосердие кровянистой сывороткою» (Lerrey); следы воспаления и помертвения в мозге, легких, почках. Во многих случаях железы были очень плотными, кровь разжижена, черного цвета, как при гнилых горячках.

Томас Сиденхем (1624–1689)

1642 г. поступил в Оксфордский университет, но вскоре покинул его, чтобы принять участие в Гражданской войне, и вернулся в университет после победы Кромвеля. В 1649 г. получил степень бакалавра медицины. С 1656 г. Сиденхем занимался врачебной практикой в Лондоне, с 1667 г. — доктор медицины. Больше всего внимания он уделял вопросам сугубо практического харак-рактера, благодаря чему приобрел большую популярность. Его называли «отцом английской медицины», «английским Гиппократом». Им даны детальные описания оспы, малярии, скарлатины, особенно коклюша, кори и подагры, которую он отделил от других заболеваний суставов. Болезнь Сиденхем рассматривал как борьбу природных сил организма с внедрившимся в организм вредоносным началом и реакцию на него организма заболевшего. Он развил учение об «эпидемической конституции». Возникновение и смену этих «конституций» он связывал с «некоторым скрытым от нас и непонятным изменением в недрах земли, вследствие чего воздух загрязняется испарениями, предрасполагающими человеческие тела к той или иной болезни, пока длится данная конституция, по прошествии нескольких лет исчезающая и заменяющаяся другой». Значительны его заслуги в области лекарствоведения, эпидемиологии. Он популяризировал лечение малярии хинином, рекомендовал применение опия при лечении кишечных заболеваний, конкретизировал назначение слабительных, рвотных, потогонных средств, кровопусканий и прочее в строгом соответствии с диагнозом. Т. е. он обосновал применение почти всех средств, которые в разных сочетаниях и с разным успехом использовали для лечения инфекционных болезней врачи XVIII–XIX столетий.

Этиология. Первоначальное происхождение чумной заразы следует за гнилыми испарениями от оставшихся растительных и животных частей (ученые того времени исходили из того, что чума появляется в Египте по возвращении вод Нила в свои берега), либо она образуется в человеческом организме болезнями, произошедшими от таких испарений, а потом сообщается другим людям и веществам.

Было замечено, что в очень холодную и жаркую погоду чума прекращается. Любопытны сделанные наблюдения «сухих дров» эпидемии. Одна чума бывает более опасна для людей одного сложения и возраста, другая — для другого. Женщины и дети, особенно грудные младенцы, поражались чумой значительно реже взрослых мужчин (Rober Wilson. History of the Expedition on to Egypt., год издания не указан).

«Чумная зараза пристает к вещам шерстяным, бумажным, нитяным, перьяным и пр. и долго остается в ней сокрытою, особливо, если воздух не имеет к ним доступа. Она сообщается преимущественно через непосредственное соприкосновение к больному или зараженной вещи; но испарина, дыхание и другие выделения больного так же заразительны, даже на некотором расстоянии».

Лечение. Врачами единогласно признавалось, что специфического средства, действующего, «как ртуть при любострастной болезни», для лечения чумы нет. Виллие констатировал: «Верный способ лечения болезни неизвестен». В начале болезни делали кровопускания, однако они уже не считались надежным средством. В схемах лечения чумы, предлагаемых различными авторами, чувствуется влияние взглядов Си-денхема на болезнь как на борьбу природных сил организма с внедрившимся в него болезнетворным началом.

Больным чумой при наличии рвоты назначали теплое питье «пока желудок совершенно не очистится от желчи и других нечистот». При недостаточном действии этого средства рекомендовали рвотные из рвотного корня, затем препараты опия. Слабительных избегали.

После очищения желудка давали в малых дозах потогонное средство (ацетат аммония или цитрат калия). При сильном поносе назначали препараты опия. Во время бреда назначали горчичники к подошвам и ножные ванны. После того как болезнь прошла свой пик и состояние больного начинало улучшаться, назначали препараты хины, вино, ртутные втирания и каломель вовнутрь.

Первые попытки специфической профилактики чумы. По аналогии оспопрививанием, врачи пытались прививать здоровым людям содержимое бубонов, взятое от больных с нетяжелым течением чумы. Их мнения об эффективности этого способа сразу же разошлись. Доктор Дженнет, бывший главным врачом французской армии, действовавшей в Египте в 1798 г., утверждал, что он прививал себе чуму ланцетом без каких-либо вредных последствий. Виллие (1828), усомнился в достоверности этого эксперимента. Он привел пример с русским лекарем, который в Константинополе поставил аналогичный эксперимент на себе самом «и еще на каких-то людях», но через несколько дней они все погибли от чумы.

Однако попытки найти средство специфической профилактики чумы продолжались в рамках других эмпирических обобщений. Было замечено, что в стране, подверженной чуме, в то время когда она там свирепствовала, исчезала натуральная оспа, и наоборот. Считалось, что та и другая болезни не могут существовать вместе. Поэтому привитие коровьей оспы в начале XIX столетия предлагалось некоторыми исследователями (например, Мак-Грегором) в качестве предупредительного средства как от натуральной оспы, так и от чумы.

Появление учения о контагиозно-миазматической болезни. К началу XIX столетия исследователям стало совершенно очевидно, что теория контагионистов не охватывает и не объясняет всю совокупность фактов, наблюдавшихся во время эпидемий чумы.

Чумной яд. В добактериологический период контагионисты не могли дать ответ на следующие вопросы. Что же все-таки представляет собой чумный яд? Из каких ингредиентов он образуется? И где он образуется? В период господствования чумы, когда последовательно тянется целый ряд чумных эпидемий, преобладало учение об образовании чумного яда на Востоке, но когда генетическая связь с началом появления первой эпидемии разрывалась, то появление чумного яда не находило иных объяснений, кроме как путем его самобытного (аутохтонного) образования в Европе. Однако гипотеза об аутохтонном происхождении чумы теряла фактическую почву из-за простого логического приема ее противников, — раз после исчезновения из Европы чума вновь не появляется среди населения, живущего в самых ужасных условиях, то она должна быть сначала занесена в виде какого-то зародыша.

«Участие» местности в заражении людей чумой. Все исследователи чумы, независимо от точки зрения, разделяемой ими по вопросу о ее заразительности, главными условиями, способствующими появлению этой болезни, считали социальное неблагополучие. Врачи, бывшие очевидцами эпидемий чумы в Египте, Сирии, Армении, Турции и других местах, приводили свои доказательства в пользу данного условия.

Однако не находило объяснения то обстоятельство, что появившись в какой-либо местности, «чумная зараза» при действии одних и тех же социальных факторов обнаруживает различную заболеваемость, «возрастает и ослабевает то медленно, то быстро, имеет отдельные или множественные вспышки, то тяжелые, то легкие», т. е. зависит от временных и местных факторов («предрасположений»), которые и влияют на ход эпидемии (Щепотьев Н.К., 1884).

Наблюдения, сделанные во время эпидемий, показывали, что есть местности, где чума никогда не развивалась, несмотря на ее занос и на то, что население таких местностей находилось в весьма плохих гигиенических условиях. Таковыми были в те годы Моара-Эль-Ноаман в Сирии; Шизур и Гарзем в Месопотамии, гора Сафи на Мальте, гора Алем-Даж в 5 милях от Константинополя. Выселение на относительно не восприимчивые к чуме местности гарантировало в большинстве случаев от заболевания во время эпидемии. Такие факты наблюдались в Константинополе, в Сирии и на острове Мальта, где люди выселялись в грязные деревни, расположенные на скалистой почве; и среди них заболевания чумой прекращались. В эпидемию чумы на Мальте 1813 г. большая часть жителей города Москалы, выселившаяся на соседние с городом холмы, оставалась свободной от чумы. Точно так же многие жители города Астрахани, выселившиеся во время чумы 1728 г. на бугры, находились «в целом здравии», тогда как в самом городе в июне умирало от «язвы» по 50 человек в день.

Посещая восточные страны, европейские ученые обнаружили, что там, на случай чумы, у населения вековым опытом выработано определенное защитное поведение. Когда болезнь начиналась с наиболее тяжелых своих форм, в особенности выражающихся, как тогда считалось, апоплексическими ударами (pestis siderans), народ немедленно бросал свои жилища и выселялся в горы и леса и выжидал там, пока чумной яд уйдет из селения или города. На Востоке жители считали (Персия, Индия, Китай), что чумной яд выходит из земли (!). Вековой опыт оправдывал спасительность такой меры; выселившееся население переставало подвергаться действию чумного яда, в то время как это действие проявлялось в поселении. По его исчезновению жители спокойно возвращались в свои дома и без всякой дезинфекции находили свои вещи не заразными (Архангельский Г.Ф., 1879).

Во время эпидемии чумы в российском Закавказье в окрестностях Александрополя и Эривани в 1840–1841 гг. «чумная зараза» не проникала в Персию; хотя население обоих стран находилось в постоянных отношениях с зараженными местами посредством Эрзерумско-Тавриз-ской дороги (Щепотьев Н.К., 1884).

Государственные карантины и другие ограничительные меры не препятствовали чуме распространяться за пределы оцепленной местности и не оказывали заметного влияния на ход эпидемий. Карантины Марселя не задержали распространения чумы в Провансе в 1720 г.; они также не спасли Сирию от чумы в 1837 г.

Указав на тот факт, что эпидемия чумы 1840–1841 гг. локализировалась в окрестностях Александрополя и Эривани, не распространившись из этого тесного круга ни на восток, ни на север, личный врач персидского шаха Толозан писал в те годы: «Можно было бы думать, что меры ограничительные играли большую роль в этом ограничении заразы юго-западным краем азиатских русских владений; но те же меры, еще более многочисленные и более энергичные, примененные в 1828 и 1829 гг., не препятствовали, однако ж, этой болезни распространиться в 1830 г. до мест, соседних с Каспийским морем. С 1804 до 1818 г. этими мерами ни разу не удалось отвратить разлив чумы в Грузии по восточным и северным склонам Кавказа и до центра южной России. Напротив, чумная эпидемия 1840–1841 гг., хотя была очень интенсивна в Эрзеруме, не распространилась ни к Трапезунду, ни к Константинополю; она угасла на месте и не проникла в Азербайджан, — северную провинцию Персии, смежную с Закавказьем, хотя и не было принято против нее никаких ограничительных мер, достойных этого названия» (цит. по Щепотьеву Н.К., 1884).

Зависимость эпидемий чумы от метеорологических условий. Осень в Гвропе, Малой Азии и в Закавказье предоставляла наиболее благоприятные условия для развития «чумной заразы»: на это время года падал, в большинстве случаев, максимум эпидемий чумы. В связи с этим у антикоитагионистов (миазматиков) возникал естественный вопрос: «Если в основе эпидемии чумы лежит контагий, продукт больного организма, то отчего он обнаруживает в различное время года различную степень нергии?»

Естественно, что теория чумного контагия не давала на него ответа. Но возникало предположение, что в развитии эпидемий чумы участвовал какой-то неизвестный фактор Z. Он существовал и развивался не только в организме человека, но и в другой среде, в силу каких-то внеш них факторов, которые слагают его волну и определяют его ход. Но что это за фактор?

Н.К. Шепотьев, анализируя ход эпидемий чумы в Астраханской губернии, имевших место в начале XIX столетия (см. очерк XIV), пришел к следующим выводам.

Во-первых, развитие чумной заразы в Астрахани шло в обратном отношении к высоте стояния воды в Волге, а, следовательно, и к высоте уровня почвенной воды, так как последняя величина колеблется в зависимости от первой.

Во-вторых, развитие чумной заразы в Астрахани шло в течение иссны и лета — в прямом, а в течение осени — в обратном отношении ходу средней температуры воздуха. И в частности, нарастание чумной заразы в Астрахани в 1807 г. от весны к средине осени шло в параллели с возрастанием почвенной температуры и в то же время в параллели с понижением почвенных вод.

Он также считал, что этими «физико-динамическими факторами природы» определялось развитие эпидемии 1692 г. (см. в очерке VII), которая началась в июле, но наивысшего разгара достигла в конце сентября и в начале октября, когда тепло воздуха концентрируется в почве, а в декабре прекратилась. Чума в 1727 г. прогрессировала, хотя и в небольших размерах, осенью того года. В следующем году, в начале весны, когда температура почвы достигла своего минимума, а почвенная вода начала подниматься, эпидемия ослабла, а в конце июня, — с нарастанием тепла в почве и с понижением воды в Волге, а вместе с тем и почвенных вод в Астрахани, — она достигла максимального своего развития (см. очерк XI).

Природа самого фактор Z так и осталась тогда не установленной, по считалось, что его активность зависит от влажности почвы — чем она больше, тем значение фактора меньше, и, наоборот (здесь мы бы хотели предостеречь читателя от поспешного отождествления фактора Z с пораженными чумой грызунами и паразитирующими на них блохами).

В Индии: болезнь внезапно, со всей жестокостью, обнаруживалась в до сих пор «здоровом месте», удерживалась на той же высоте в течение одной или многих недель, потом ослабевала и через некоторое время вспыхивала снова; между тем она так же внезапно появлялась в другом, иногда весьма отдаленном регионе, и щадила смежные страны или поражала их позже, «когда соседние места были уже вполне проникнуты болезнью».

Контагионисты не могли объяснить исчезновение контагия при продолжающейся чуме. Многочисленные наблюдения в очагах эпидемий свидетельствовали, что неожиданное понижение температуры воздуха, сильный северный ветер (или даже без видимой причины) приводили к тому, что заболеваемость вдруг уменьшалась, симптомы болезни делались легкими, ее течение замедлялось, люди, как правило, быстро выздоравливали. Новые случаи заболеваний были уже доброкачественными. Больные, заведомо имевшие чумные бубоны и карбункулы — в нагноении или нет, — продолжали заниматься своими делами и ходили по улицам, не принося вреда окружающим. Самые трусливые жители убеждались во мнении, что в это время болезнь потеряла свойственную ей заразительность.

Оба крайних учения об эпидемиологии чумы стали сближаться, и в конце 50-х годов XIX столетия они слились в новое учение, по которому чума, подобно брюшному тифу и холере, признавалась за контагиозно-миазматическую болезнь. В «заразительном начале» таких болезней профессор В.В. Пашутин давал следующее разъяснение: «Миазматический контагий, проникнув в тело человека и вызвав его заболевание, испытывает вместе с тем какую-то метаморфозу, теряя способность прививаться к новому живому телу. Произведя известное действие в живом теле, рассматриваемый контагий обязательно должен попасть в почву или вообще оставаться некоторое время вне живого тела, чтобы, совершив ряд превращений, снова сделаться способным к развитию в человеческом организме; затем ему опять необходимо побывать во внешней среде для восстановления своей болезнетворной действительности». Поэтому при контагюзно-миазматических болезнях в больш инстве случаев заболевают не те субъекты, которые находятся в тесном контакте с больными, а те, ко торые живут на почве, получившей извержения больного, его труп и прочее, хотя вместе с тем лица эти никогда не были вблизи живого зараженного субъекта. Такие болезни могут появиться не везде, куда придут зараженные ими субъекты, так как не всякая местность представляет необходимые условия для культивирования их заразного начала; для одной и той же местности, время года, состояние температуры и влажности воздуха и особенно почвы имеют весьма существенное влияние на интенсивность распространения болезни.

Контагий, напротив, развивается только внутри больного организма, но, в противоположность миазме, он не остается в последнем, а рано или поздно оставляет его либо через выделения (мочу, испражнения, слюну и пр.), либо через воспалительные продукты (мокроту, гной, дифтеритные налеты и пр.), которые становятся непосредственными источниками заражения здорового человека.

Таким образом, к началу бактериологического периода в исследовании чумы, на основе эмпирических обобщений было создано цельное и внутренне непротиворечивое учение, которое объясняло происхождение «чумного контагия», участие местности в заражении людей чумой, зависимость ее эпидемий от метеорологических условий, причины контагиозности и «переносчивости» чумы.

Возвращение легочной чумы. Первое свидетельство о возвращении легочной чумы относится к 1815 г., когда в индийских провинциях Куче на юго-востоке провинции Гузерат (штат Гуджарат) появилась смертельная болезнь с кровохарканьем и бубонами. Болезнь продолжилась па следующий год, и с января до марта 1816 г. сильно «проредила» местное население. О дновременно она посетила Каттивар, а затем распространилась на северо-запад, к Синду, где в ноябре достигла до Гайдерабада и там ежедневно похищала от 60 до 70 жертв.

В Игаллаваре, северо-восточном округе Гузерата, эпидемия вспыхнула в начале 1817 г. и отсюда «пошла» на восток до Дондука; но к концу года она прекратилась.

В начале 1819 г., во время дождей, чума появилась с новой силой, не только в прежних местах, но и в северной части полуострова Гузерат, и распространилась на восток в Циллах, в Ахмедабаде.

В конце 1821 г. эпидемия угасла, и о чуме в Индии не было известно еще почти 15 лет. Небольшая вспышка легочной чумы отмечена в ноябре 1824 г. в Бессарабии, в городе Тучкове (см. очерк XVI). В 1836 г. она появилась в местности, далеко отстоящей от пораженных прежде. На этот раз опустошению подвергся Райпутан. Первое известие о болезни пришло из находящегося в провинции Марваре города Пали — базара между Гузератскими гаванями и Центральной Индией. Поэтому-то болезнь названа «Pali-plague (палийская чума)», хотя не было доказано, что она действительно здесь началась; по крайней мере, в то же время, в июле 1836 г., чума свирепствовала и в других местностях этой провинции. Распространивш ись по больш ей части Марвара (в Джодпуре, главном городе провинции, она появилась в октябре), чума «перешла» цепь холмов, отделяющих на востоке Марвар от Мевара, в апреле 1837 г., распространилась до английских зимних квартир в Нуссерабеде, где с наступлением сухого времени года угасла сама. К концу того же года болезнь снова оказалась в Марваре, особенно в Пали, и свирепствовала там до весны 1838 г., т. е. почти два года.

Болезнь наступала внезапно, сильным ознобом, за которым следовал жар; в то же время больные жаловались на боль в голове, спине и конечностях, резкую слабость, оглушение и совершенную апатию. Пульс, вначале ускоренный, скоро становился мягким, легко сжимался под пальцем и достигал 110–115 ударов в минуту. Кожа была сухой; появлялись светобоязнь и краснота соединительной оболочки глаз; ли цо горело и выражало страшную тоску. Язык, вначале беловатый или естественного цвета, сохНул, трескался; появлялась тошнота, редко рвота желчью или массами, подобными кофейной гуще; живот казался выпяченным, был тверд, при давлении не болел; испражнения задерживались, редко и только к концу болезни случался понос кровью; моча, отделяемая в небольших количествах, окрашивалась темным цветом; больные жаловались на мучительную жажду и затем впадали в бред или глубокую спячку (sopor). С этими симптомами на 2–3 день появ лялись особенные, характеризующие новый болезненный процесс, явления: поражение легких или опухоль желез (бубоны); больные жаловались на сильную боль под грудиной и на трудность дыхания, появлялся кашель с выделением чистой крови или кровянистой слизи, беспокойство и тоска достигали высшей степени. Единичные бубоны обычно появлялись в левом паху, реже под мышками или на тыльной стороне шеи и только как исключение их было несколько.

С появлением кровавого кашля усиливались все остальные симптомы; горящее красное лицо, выпученные, покрасневшие, стекловидные глаза, дикий, неподвижный взгляд, придавали больному выражение пьяного; язы к и зубы покрывались сажистой массой, дыхание делалось зловонным, и при постепенном упадке сил, «холоде конечностей», больной впадал в коматозное состояние сопровождающееся паралитическими явлениями. Обычно он погибал на 3-й день болезни. Люди, пережившие 4-й день бубонной чумы, выздоравливали. В этом случае малые вначале, подвижные под кожей, весьма болезненные бубоны быстро увеличивались, размягчались, созревали и, вскрытые, выделяли чистый или смешанный с клочьями клетчатки гной, или же, достигнув величины лесного ореха, оставались так надолго, что экссудат потом постепенно всасывался. Но и при таких благоприятных исходах болезни выздоровление всегда наступало медленно. Карбункулов никто не наблюдал, но некоторые врачи видели петехии, при отсутствии сыпи во время выздоровленья всегда слущивался поверхностный эпителий кожи.

Болезнь поражала либо легкие, либо лимфатические железы, и таким образом наблюдателю легочная чума представлялась как бы ее частной ф орм ой. Поэтом у народ в Гузерате во время эпидем ии 1819–1821 гг. различал бубонную болезнь (Ghant-ka гоу) и легочную (Kokla-ka-roy). Случаи, в которых легкие были фокусом болезненного процесса, протекали гораздо быстрее и злокачественнее тех, где развивались бубоны. Больные нередко умирали уже через 48 часов и ранее, если, как иногда бывало, кровохарканье являлось тотчас с началом болезни, больной сразу впадал в кому и через несколько часов погибал.

В некоторых районах Индии чума с кровохарканьем преобладала над бубонной. Там, где этого не происходило, она все равно обращала на себя внимание врачей в начале каждой эпидемии. Бубонная форма болезни появлялась позже, но нередко заканчивалась кровохарканьем (вторично-легочной чумой).

Смертность при таких эпидемиях была больше, чем при холерных. Английские врачи убедились, что из числа заболевших умирало 75–80 %, правда, они не приводили статистику смертности в зависимости от клинической формы болезни.

Для приблизительного указания числа заболевших упомянем только, по мнению А. Гирша, о достоверном и многими наблюдателями подтвержденном факте, что в Пали, городе, где находилось около 20 тыс. жителей, в течение 7 месяцев (с июля 1836 г. до января 1837 г.), умерло 4 тыс. Принимая во внимание 70 % смертности, можно предположить, что заболело 6 тыс. человек, т. е. почти 30 % всего населения города.

Гирш назвал легочную форму чумы индийской (бубонную — левантийской) и отметил, что она господствует эндемически в северных провинциях Индостана, но иногда распространяется и на другие территории полуострова. Он также указал на чрезвычайно редкое появление болезни вне ее природных границ и невосприимчивость к ней европейцев.

Крайне любопытны результаты поиска аналогичных эпидемий, проведенные Гиршем в доступных ему трудах авторов того времени. В отчетах русских врачей Зейдлица, Четыркина, Витта об эпидемии чумы во время войны с Турцией 1827–1829 гг., а также у Вагнера, писавшего о чуме в Одессе в 1835–1837 гг., нигде не упоминается о кровавом кашле. Шуллер, наблюдавший чуму в 1819 г. в Бессарабии, писал, что эта болезнь отличается от тифа именно отсутствием поражения легких. «Множество сочинений о чуме 1813 г. на Мальте и Ионических островах я прочитал внимательно и также не нашел в них ничего о кровавом каш ле и вообще о страдании легких. Было бы утомительно и бесполезно и для автора, и для читателей продолжать, таким образом, обзор литератур», — констатировал Гирш (1853).

Тогда он обратился к источникам прошлых веков. Но результат его изысканий был таким же. Так, Орреус в описании московской чумы 1771 г., даже не упомянул в симптоматологии болезни о кровавом кашле.

Шено в описании валахской чумы 1755 г. и Руссель в классическом трактате о чуме в Алеппо 1760–1762 гг. указывали на то, что у больных чумой не было замечено ни кашля, ни болей при дыхании. Руссель даже подчеркнул отсутствие легочного синдрома у больных чумой: «Я имел случай наблюдать только кровотечение из носа и из матки. У некоторых больных я видел и легочное кровотечение; но так как они уже прежде подвержены были кровохарканью, то я считал его не столько чумным припадком, сколько возвратом прежнего страдания».

В литературе об эпидемии чумы 1709–1711 гг., последней в Германии, намеки на кровавый кашель находятся в донесениях из Розенберга, из Гамбурга, но не более.

В монографии Ходжеса о Лондонской чуме 1665–1666 гг., сказано: «Где легкие слабы, нежны, расстроены, вообще конец дурной. Я почти не могу припомнить, чтоб кто с дурными легкими мог избежать болезни». Но в число симптомов чумы Ходжес не включил кровавый кашель, что без сомнения он бы сделал, если б наблюдал его.

В результате своих изысканий Гирш пришел к выводу, что как описаниях эпидемий чумы от XVII до XIX, так и XVI столетия, нет и речи о кровавом кашле как о существенном клиническом проявлении эпидемий чумы. Только возвратясь к XIV столетию, он обнаружил в трудах европейских ученых и русских летописцев описания легочной чумы в «пандемическом распространении». Хотим обратить внимание читателя на то, что в этих фактах есть какая-то загадка, — десятки тысяч людей переносят чуму в самых тяжелых септических и бубонных формах, эпидемия продолжается в холодное время года (как в Лондоне в 1665 г. или в Москве в 1771 г.), однако перехода этих форм во вторично-легочную, нет. Причем нет его на протяжении нескольких столетий! Но вот небольшие изолированные горные популяции вдруг оказываются пораженными легочной чумой (очерк XXIV).

Организация первых карантинов в России. Первая в России пограничная застава «дня предохранения от заразных болезней» учреждена в 1592 г. (Мирский М.Б., 1996). По данным Я. Чистовича (1883), карантинов, аналогичных тем, которые существовали в европейских странах, в России не было до 1738 г., т. е. до появления в армии, воевавшей с турками, сильной чумы (см. очерк IX). В числе мер, принятых тогда к прекращению эпидемии и к остановке распространения ее внутрь страны, а особенно к Москве, явилась мысль о карантине, и главным карантинным трактом избран Харьков, который и был оцеплен заставами. Городом и карантином управлял местный губернатор, генерал-лейтенант князь Н.Ю. Трубецкой (1699–1767). Но этот карантин просуществовал около года. С прекращением пограничной эпидемии, его закрыли. Подробности организации карантина не сохранились.

Однако возникшая в это время в медицинской канцелярии мысль о необходимости постоянного эпидемиологического надзора за юго-восточной границей начала осущ ествляться устройством в 1740 г. карантинного дома на границе Малороссии с Подолией и Волынью. После того как русский резидент в Константинополе Вишняков прислал

донесение, что там обнаружилась (1742) поветренно-заразительная болезнь, противоэпидемические меры были значительно усилены. О принятии необходимых предосторожностей правительством были посланы указы киевскому генерал-губернатору М.И. Леонтьеву, на Дон к атаману Данилу Ефремову, и в Бахмут в Слободские полки. Вместе с тем в том же 1742 г., для постоянного наблюдения за границей и для своевременного принятия мер к недопущению эпидемии, на Украину назначен особый доктор Йог Фабри (Ioannes Fabri), венгр, получивший докторский диплом в Галле. Он должен был жить в Киеве и состоять в распоряжении киевского генерал-губернатора. В помощь ему даны два полковых лекаря из ландмилиционных полков, а именно из Елецкого полка — Келлинг и из тамбовского полка — Томас Энгель. Им из медицинской канцелярии была прислана особая инструкция на русском и немецком языках, подписанная 20 декабря 1743 г., в которой Фабри назван «пограничным доктором, Grantz-Medicus», а лекаря — «пограничными лекарям и, G rantz-Chirurgi». Это был главный карантин, устроенный на Васильковском форпосте, через 10 лет разросшийся в целую систему карантинных учреждений. Кроме этих наблюдательных пунктов, послан был указ также и в Астрахань, чтобы остерегались «опасной болезни», и особая инструкция из медицинской канцелярии с предписанием заготовить необходимые лекарства для города и снабдить ими местный госпиталь. Основанием опасений был темный слух о появлении чумы в Астрахани и об усилении там болезненности и смертности. Причинами их считались небрежное зарывание калмыками мертвых тел и зловоние в городе, исходившее от рыбных и мясных рядов.

Возглавлявший пограничный карантин на западных границах империи доктор Фабри умер 9 сентября 1750 г. и на его место переведен армейский доктор Владимир Ломан (W. Lohmann), служивший дивизионным доктором сначала в московской, а потом в рижской дивизии.

Ломан старательно принялся за устройство карантина по образцу венецианского, славившегося тогда по всей Европе. Большой трактат под заглавием «Известие о венецианском карантине» в 1756 г. был переведен с итальянского языка и доставлен ему через Правительствующий сенат. По представлению Ломана, медицинская канцелярия испросила указ Сената (14 октября 1751 г.) об учреждении карантина в Васильковском форпосте (подобные форпосты были еще в Переяславе, Кременчуге, Домонтовский, или Черкасский, Никитинский, но главным оставался Васильковский). Он был подчинен Ломану, в обязанность которого входила выдача всем проезжим аттестатов о здоровье или болезни (без них из Киева никого в Россию не пропускали). Содержание карантина осуществлялось из киевской губернской канцелярии. Ломану был предоставлен кредит на постройку или поправку карантинного дома и его содержание.

Сам же карантин отдавался на откуп, но карантинщик находился в полном подчинении доктору, равно как и военный пристав, он обязан был исполнять все докторские распоряжения. Откупщиком карантина на четыре года (с мая 1750 г.) был надворный советник Юрий Тома-зин. Он был обязан выплачивать в казну ежегодную откупную сумму в 700 руб. Когда в 1754 г. предстояло возобновить откуп и об этом киевская губернская канцелярия «сделала публикацию», никто не явился перенять откуп, так что он опять остался за Томазиным на четыре года за ту же откупную плату. Но Томазин, видимо, не ладил с Ломаном и еще в 1753 г. жаловался на него Сенату через коллегию иностранных дел за то, будто Ломан излишне отягощает проезжих чужестранных купцов. Откупщик настаивал, чтобы главная команда в карантине отнята была у доктора и передана кому-то другому. По этой жалобе Сенат написал Медицинской канцелярии (12 августа 1754 г.), чтобы запрещено было Ломану притеснять проезжих «с озлоблением и наглостью ради подарков и взяток», а также позволялось бы приказчикам Тома-зина ездить в ближайшие польские города за съестными припасами.

Чем же покрывалась откупная сумма в карантине? Тем, что за постой в карантине за каждую ночь с лошади или вола бралось по 1 деньге, и с каждого человека по копейке в сутки. Видимо, Ломан был неуживчив не с одним карантинным откупщиком. Не ладил он и с губернскими властями. Он просил разрешения медицинской канцелярии построить при карантине госпиталь на четыре покоя и подготовил проект постройки; но киевская губернская канцелярия отказалась дать ему денег и даже написала в Сенат, что госпиталь не нужен и прежде никогда не существовал там. Кроме того, вице-губернатор Костюрин, исполнявший должность генерал-губернатора, пожаловался Сенату, что Ломан присваивает себе губернаторские права, сам допуская в карантин и назначая сроки содержания в нем.

Однако начатое Ломаном движение продолжало развиваться, несмотря на его личные трудности. Так, по указу Сената 27 октября 1754 г., предполагалось устроить карантины (по усмотрению Костюрина и ин женер-полковника де Боскета):

в Киевской губернии

1. Васильковский в местечке Васильково, вверх по Днепру в раскольничьих слободах.

2. В Добрянке — 200 верст от Киева.

3. В Злынке — 120 верст от Добрянки, вниз по Днепру.

4. В Переяславле — 70 верст от Киева.

5. В Кременчуге — 230 верст от Переяславля.

6. В Переволочне — 70 верст от Кременчуга; да еще в двух местах вверх и вниз по Днепру, на границе России с Польшей две малые таможни под начальством Васильковской;

в Смоленской губернии

1. На самой границе против Смоленска, на больш ой проезжей дороге — форт Шелеговский.

2. На границе же при форпосте Мельницком.

3. При форте Боевском.

4. В селе Поречье.

Между тем киевский обер-комендант представил летом 1754 г. Сенату, что по донесению генерал-майора Глебова и генерал-майора Хорвата, необходимо построить карантин в Новой Сербии, близ городка Архангельска, с тем чтобы постройка произведена была частными людьми и карантин отдан был на откуп. Сенат утвердил это и сообщил медицинской канцелярии.

Но медицинская канцелярия посмотрела на это дело и с другой стороны. 2 декабря 1754 г. она донесла Сенату, что так как на всех этих трактах одинаковая будет опасность, то везде следует иметь по одному настоящему лекарю, «ибо на подлекарей егда совершенной чин мастерства по своему искусству еще не получили; в столь важном деле положиться невозможно». Итого Киевской губернии и Новой Сербии требовалось 7 лекарей, все они состояли под командой Васильковского доктора. Смоленской губернии требовалось 4 лекаря и один доктор, который будет командовать ими. Лекарям назначалось жалованье против напольных лекарей, по 170 руб., по 3 рациона и по одному денщику, а доктору в городе Смоленске против Васильковского доктора по 600 руб., 6 рационов и 2 денщика.

Вместе с тем медицинская коллегия представила свое мнение («инструкцию в 28 пунктах») о карантинном очищении и осмотре людей и товаров, а равно и об устройстве карантинных домов. Сенат его утвердил. Определены лекарями: в Поречье — Иган Венкштерн, в Шелеговский форпост — Франц Мельцер, в Добрянку — Иоганн Миллер, в Царицынский — Петр Симаков, в Бахмутскй — Антон Воазен, в Боевский — Алексий Яковлев, в Архангельск Новой Сербии — Дементий Галковский. В скором времени (около 1758 г.) карантинным лекарям даны помощники — лекарские ученики, получавшие жалованье из таможенных сборов или из откупных взносов. Затем учреждены были еще другие карантины, а именно: Сеньковсий (польская граница), Таиловский (переведен из Пскова, располагался со стороны Лифлян-дии), Дерптский, Бахмутский, Царицынский, Изюмский, Луганский, Кизляре кий.

Карантинов и таможен настроили больше чем нужно. Например, лекарь Яков Власов писал медицинской канцелярии из карантина на реке Синюхе в Новой Сербии, что там нет никаких проезжих и большие дороги обросли травой по причине пустынности места и недостатка фуража на окружности 30 верст. Все эти карантины состояли на откупе.

Прожив в Василькове более десяти лет, Ломан соскучился и стал искать перемены места и улучшения своего положения. Представился случай. В Москве управлял тогда Генеральным сухопутным госпиталем доктор Анастасий Ника, человек не вполне здоровый и притом имевший причины считать себя обиженным на службе. Он предложил Ломану поменяться местами. Тот согласился, и доктор Лерхе, временно управлявший медицинской канцелярией, перевел их одного на место другого, под предлогом слабости здоровья (8 февраля 1761).

Вступив должность, доктор А. Ника тотчас же убедился в том, что он мало способен к карантинной службе, как по кротости характера, так и по некрепкому здоровью. У него не было ни энергии Ломана, ни сил и уменья бороться с карантинными откупщиками и приказны ми губернской канцелярии, имевшими в откупе свою долю доходов.

К тому же он не любил «отписок» и не умел делать их, а потому всякое нарушение прав своих принимал за личное недоброжелательство. Он переносил придирки, пока они относились к его служебным обязанностям, и он мог опровергать их: но нелегко переносил нападки на его личный характер. К числу подобных придирок принадлежала следующая жалоба на него.

Генерал-губернатором в Киеве был Николай Чичерин, а губернаторским товарищем — полковник Петр Тимофеевич Рогозин. Этот Рогозин пожаловался губернатору, что пограничный доктор Ника, по злобе, не только перестал лечить его от болезни, называемой «апосте-ма», но и отобрал у аптекаря Бунге рецепт на декокт (отвар) от этой болезни. Этого выпада Ника не перенес, подал в отставку и 30 октября 1763 г. был уволен от службы, с правом практики в России. На его место был переведен дивизионный доктор С.-Петербургской дивизии, а прежде бывший старший доктор С.-Петербургкого генерального сухопутного госпиталя, надворный советник Иван Андреевич Полетика (октябрь 1763).

Иван Андреевич Полетика (1722–1783)

Знаменитый русский врач, учился в Киевской академии, затем в Киле медицине. В 1750 г. поступил учеником в С.-Петербургский военно-сухопутный генеральный госпиталь, но вскоре вновь уехал за границу и в 1754 г. получил степень доктора медицины в Лейдене за диссертацию «De morbis haeraeditariis», после чего Кильский университет избрал его, первого из русских в иностранном университете, профессором. Соскучившись там, он в 1756 г. вернулся в Россию и вскоре был назначен, также первым из русских, старшим доктором Сухопутного госпиталя. Здесь он вступил в ожесточенную борьбу с злоупотреблениями хищничеством, практиковавшимися военной коллегией и особенно генералом Вертером, начальником госпиталя, и благодаря поддержке архиятера Кондоиди добился их устранения и отставки Вертера.

Назначение доктора Полетики на должность карантинного (пограничного) доктора в Василькове также не обошлось без любопытных подробностей. Это был человек молодой, энергичный, самолюбивый, крайне упрямый и самонадеянный. Но вместе с тем он был широко образованный, честный, не грабивший казны и не наживавшийся за счет госпиталя. Полетика, с его неудержимым и самонадеянным характером, не ужился в Василькове. Не прошло и года, как между карантинным доктором и карантинным откупщиком начались споры о способах очищения товаров.

Доктор, на основании карантинной инструкции, составленной медицинской канцелярией и утвержденной сенатом 22 февраля 1755 г., требовал проветривать товары и для того, в случае надобности, их распаковывать и развешивать на воздухе. Карантинники же и чиновники настаивали на том, чтобы довольствоваться просто прикладыванием печатей к каждому месту (тюку), не распаковывая его, чтобы не терялся таможенный сбор. Спорили много; но так как доктор имел решающую власть, то должны были подчиниться ему; что еще более озлобило всех против него. Плодом этого озлобления был донос на доктора Полетику в том, что он берет взятки и лишние поборы в карантине и что будто бы уже уличен в этом киевским губернатором Глебовым. В октябре 1764 г. барону А.И. Черкасову, президенту Медицинской коллегии, показано было партикулярное письмо из Киева, в котором находились следующие строки: «Все ли души так попорчены и лакомство в них так застарело и вкоренилось, что весьма трудно истребить: каждый по великости своего чина и должности пользуется, даже и медицинского факультета сочлены того здесь не оставляют. В Васильков присланный для карантина доктор г. Полетика, получающий 700 рублей жалованья (доносчик неверно вычислил цифру жалованья Полетики: тот получал в эту пору 800 руб. деньгами, 10 рационов и содержание на двух денщиков), с каждого проезжающего с возом по 3 копейки по сие время сбирал. А как ныне его превосходительству Ивану Федоровичу Глебову

При том сказано было, то бедный сей медикус, к великому своему неудовольствию лишился своей акциденции, а больше еще всего, к стыду и горести, по ордеру его превосходительства принуждены был и собранный свой оброк тем мужичкам отдать назад».

Барон Черкасов был очень недоволен доносом. Он обратился к генерал-губернатору Глебову с просьбою прислать копию с этого дела и в то же время потребовал отчета у Полетики. Он отстранил Полетику от должности и перевел доктором в Оренбург (12 декабря 1765 г.), на место доктора А. Риндера, назначенного штадт-физиком в Москву (его судьба сложилась очень трагично, см. очерк XII). А на место его в Васильковский карантин определил дивизионного доктора севской дивизии Генриха Гармеса, с жалованьем по 600 руб., 10 рац. и 2 денщиков. Полетика остался, таким образом, без места, без жалованья и поехал в Петербург искать правды.

Александр Иванович Черкасов (1728–1788)

Его отец, барон И.А. Черкасов, был кабинет-секретарем императрицы Елизаветы Петровны. Александр Иванович сначала получил домашнее образование, а в 1742 г. был послан в Англию, где он изучал медицину и сельское хозяйство в Кембриджском университете. Вернувшись на родину, Черкасов служил офицером и гвардейском Преображенском полку, а в 1761 г. ушел в отставку по болезни в чине капитана. Был близок к братьям Орловым и всем тем, кто привел к власти Екатерину II, пользовался ее полным доверием. Императрица поручила Черкасову составить проект реформы медицины в России и учреждения Медицинской коллегии. Представленный им проект был утвержден императрицей 12ноября 1763 г., а сам барон был назначен президентом Медицинской коллегии. На этой должности он оставался до 1775 г., а потом ушел в отставку, так как не поладил с могущественным фаворитом императрицы, князем Г.А. Потемкиным. Умер в своем имении. Основатель народно-санитарной полиции. Поднял вопрос о прививании оспы в России и организовал ее привитие императрице и наследнику. Был одним из организаторов Вольного экономического общества, ввел в России посевы картофеля.

Приехав в Петербург 26 января 1766 г., Полетика явился в Медицинскую коллегию, и тут началось формальное следствие об его якобы взятках. Оно так интересно, что мы позволим себе привести его здесь по работе Я. Чистовича во всех подробностях, рисующих тогдашнюю жизнь.

Обвинение состояло в следующем. 24 июня 1764 г. через таможню проехало несколько крестьян из польского села Харлеевки с 37-ю воловыми подводами с солью. С них в карантине взято «с усилием» (?!) карантинщиком Зафиром Афанасьевым денег 3 рубля, да соли по 20 ступок с каждого воза; караульным солдатом с товарищами взято соли с каждого воза по 3 ступки; да в Василькове доктором с каждого воза соли по 15 ступок, да деньгами по 12 копеек. Когда дело дошло до генерал-губернатора, то генерал Глебов приказал разыскать доктора и взятую соль, а деньги возвратить мужиками, что и было исполнено. При следствии оказалось, что Полетики не было дома, когда взята эта взятка, и взял ее его писарь, Михаил Усков. Возвратившись домой и узнав в чем дело, Полетика велел Ускову тотчас возвратить мужикам соль и деньги, но те будто бы не взяли, сказав что за честь себе считают, что писарь взял их себе. Тогда Полетика соль оставил Ускову, а на деньги 4 р. 44 коп. велел купить для канцелярии бумаги, сургучу и перьев. Соль продавалась тогда по васильковским ценам по 5 ступок на копейку, следовательно, она стоила 1 руб. 11 коп.

При следствии все подозреваемые сознались и у всех у них отобрали взятое. Кроме того, с карантинщика Зафира Афанасьева взяли штраф в казну в размере его взятки, а писаря Ускова разжаловали в солдаты и наказали батогами перед всей командой. Усков оправдывался тем, что с проезжих всегда брали что-нибудь, так уже заведено и даже разрешено указом киевской губернской канцелярии от 24 апреля 1753 г. — брать с проезжающих на богомолье всякого звания людей на бумагу для аттестатов; а потом, по его словам, был другой указ, от 17 мая 1764 г., запрещавший брать с проезжающих из Польши, и особенно с возов с хлебом и с богомольцев, приходящих в Киев. Он так и понимал, что с возов с хлебом брать взятки нельзя, а с возов с солью можно.

Полетика тоже представил свое донесение в Медицинскую коллегию. В нем указал, что вступил в должность при карантине только в марте 1764 г. и увидел, что по заведенному здесь предместниками его обычаю, собираемо было на канцелярские расходы, т. е. на покупку писчей бумаги, сургуча, чернил, а в зимние месяцы дров на отопление того покоя, где канцелярские дела отправляются. Собирали с каж дого проезжающего воза по 3 копейки, подобно как делалось это в других командах, о чем было почти каждому известно, и что он прекратил это, во исполнение указа 17 мая 1764 г.; «только писаря, как видно, вдруг отучить от этой пагубной привычки было невозможно». В заключение он просил отпускать из казны хоть какую-нибудь сумму на канцелярские расходы, без которых обойтись невозможно.

Явившись лично, он разъяснил все обычаи карантинной службы и нее обстоятельства, относившиеся к обвинению в его адрес. Барон Черкасов не придал словам Полетики никакого особенного значения, он не верил его бескорыстию, хотя и не имел доказательств в противоположном. Черкасов предложил Полетике ответить на несколько вопросов, например, в деле упоминается об указе 24 апреля 1753 г., которым дозволено брать деньги с поступающих в карантин, но не сказано, ско лько; а говорят, будто позволено брать по 3 копейки, между тем как Усков взял по 12 копеек.

Полетика ответил, что в указе не сказано точно, поскольку брать с воза и с какими товарами и продуктами с воза брать. А по заведенному с давних лет от докторов обыкновению собираемо было от разных провозимых товаров и продуктов различно, а именно от проезжающих с хлебом по 3 копейки, с солью по 12 коп, и еще по 15 ступок соли. С возов с брусьем и дегтем по 7 коп., а с пеших по 1 коп.

Два других вопроса Черкасова касались подробностей дела. Например, почему он, зная, что Усков взял, не донес на того, а велел ему купить бумаги на взятые деньги? Потом, когда он заплатил свои деньги по требованию губернатора, то почему он прямо не отправил их в губернскую канцелярию?

Объяснение Полетики было прочитано в Медицинской коллегии, которая и постановила, что оно совершенно его оправдывает. Но чтобы удостовериться в справедливости его показаний и не противоречат ли они показаниям, данным им в Киеве, коллегия постановила послать копию с них Глебову и просить того сверить их с показаниями Полетики, находящимися при деле, а также сообщить и свое мнение.

Барон Черкасов не согласился с этим. Он по-прежнему настаивал, что Полетика виноват, но ловко вывертывается, а потому никакие справки не нужны, Полетику просто надобно удалить от этого места и за штраф назначить доктором в Сибирский корпус, на место переведенного оттуда д-ра Рейхарта, а на его место в Васильковский карантин перевести доктора Генриха Лудольфа Гармеса. Он составил коллежское постановление, но члены коллегии его не подписали.

Полетика, с своей стороны, тоже подал два прошения: одно — чтобы его не переводили с его места, так как он пострадал уже от частых переводов с места на место, а главное, что это делается в штраф, которого он не заслужил. Но это не помогло. Тогда он принужден был подать прошение в кабинет императрицы, через члена кабинета, действительного статского советника И.П. Елагина (1725–1794).

Между тем члены Медицинской коллегии настояли на том, чтобы в Киев «послано было за нужными справками», а барон Черкасов продолжал стоять на своем, и спор кончился тем, что президент вынужден был составить «экстракт из дела» и представить императрице на ее решение вместе со своим отдельным мнением. Императрица собственноручно написала на экстракте, представленном членами коллегии: «Когда дело идет о чести человека обвиняемого, тогда ничего пропускать не надобно к изысканию правды и для того быть, по мнению коллежскому. Екатерина. Октября 16 дня 1766 г.».

Из Киева вскоре получено было сообщение губернатора, что показания Полетики совершенно одинаковы с теми, которые он делал на месте, и в доказательство прислан экстракт из военно-судного дела. Киевский обер-комендант Яков Ельчанинов прибавлял к этому, что наряженною в Киеве военно-судною комиссиею Полетика оправдан,

Усков обвинен, и что этого дела снова поднимать не стоит.

Между тем Полетика «прожился» в Петербурге и под гнетом отчаяния решился на последнюю меру. Он пришел в коллегию и, публично обвиняя президента коллегии Черкасова в пристрастном к себе отношении, просил отстранить его от расследования по его делу. Вот этот любопытный документ.

«1766 года октября 26 дня доктор Иван Полетика, в собрании государственной Медицинской коллегии объявил, что производящемуся в оной коллегии об нем, Полетике, в учиненных якобы им, Полетикою, взятках делу имеет на Ее Императорского Величества действительного камергера в той же коллегии президента барона А.И. Черкасова подозрение и, что о чинимых от его превосходительства г. президента ему притеснениях подал Ее Императорскому Величеству, через его превосходительство господина действительного статского советника И.П. Елагина, минувшего июля 26 числа сего года он, Полетика, прошение; того б для оному г. президенту барону А.И. Черкасову в Медицинской коллегии при собрании гг. оной коллегии членов по означенному делу не иметь никакого голосу. К сему доктор Иван Полетика руку приложил».

Выслушав этот протест, коллегия послала Елагину формальный иопрос: действительно ли Полетика подал через него прошение императрице, и тот отвечал, что это действительно так. Тогда президент «устранил себя от суждения по делу».

Вследствие этого Медицинская коллегия постановила (25 января 1767), чтобы доктор Гармес ехал в Сибирь, доктором в Сибирский корпус, а доктор Полетика возвращен был на свое место в Васильковский карантин и в то же время поднесла императрице доклад об его оправдании. Но последнему было этого мало. Полетика прожил в Пе-юрбурге все свои скромные сбережения. Поэтому ему крайне важно (пило выхлопотать жалованье, не выданное за все время проволочек дела (за 13 месяцев). Для этого надо было ехать в Москву (где был двор) и ожидать решения императрицы по его прошению.

Чтобы получить билет на проезд, он прямо написал коллегии, что — имеет надобность ехать в Москву для испрошения резолюции Ее Императорского Величества» по поданному на президента коллегии прошению, и ему был выдан паспорт. Туда же поехал и барон Черкасов. Через три месяца состоялся следующий именной указ.

«В Медицинскую коллегию.

На поднесенный нам доклад от членов коллегии о докторе Полетике повелеваем: оного доктора Полетику, яко оказавшегося по учиненному над ним следствию во взятках невинным, по-прежнему доктором карантинным при Васильковском форпосте определить и удержанное у него за тринадцать месяцев жалованье выдать сполна из суммы коллегии медицинской, президент имеет подать нам свой ответ о том. Что же касается, секретарям и прочим служителям коллегии президента ли одного или от всей коллегии зависеть, и один ли президент должен иметь власть без согласия членов наказывать медицинских и других коллегий принадлежащих служителей, о том довольно изъяснено в регламенте генеральном, в 25 и 54 главах, в согласие которого и в инструкции коллежской, в 4 пункте, от нас дано коллегии знать. Екатерина. Апреля 23 дня 1767 года».

И так Полетика получил полное удовлетворение. Он еще 17 лет управлял Васильковским карантином и умер в Василькове 22 апреля 1783 г. после тяжелой болезни. На его место назначен был младший доктор Санкт-Петербургского адмиралтейского морского госпиталя Денис Васильевич Понырка (июнь 1783 г.).

Понырка управлял Васильковским карантином около шести лет и был уволен со службы по слабости здоровья (3 мая 1789 г.), а на его место переведен доктор Киевского полевого госпиталя Илья Самойлович Аккорд. О его деятельности не сохранилось никаких сведений.

В эпидемию чумы в Москве 1771 г. существовали при пограничных таможнях следующие карантины, учрежденные в 1755 г.:

1) в Василькове,

2) в Переяславле,

3) в Боевске,

4) на Шелеговском форпосте Смоленской губернии,

5) в Лещевой Ниве,

5) в Бахмуте,

6) на Никитинской заставе,

7) в Архангельском шанце,

8) в Кизляре и на учрежденной Днепровской линии, переведенный из Цариченки и из крепости Св. Дмитрия Ростовского,

9) при Александровской и при Петровской крепостях.

В разгар московской эпидемии в Смоленске был учрежден временный карантин с несколькими заставами. Для управления ими в город командирован член Медицинской коллегии Христофор Пеккен (19 сентября 1771 г.), с сохранением полного содержания (по 1500 руб. в год). Пеккен прожил там пять лет, до прекращения чумы.

В те же годы существовал еще Севастопольский карантин, находившийся под ведением лекаря Афанасия Вучарова. Но этот лекарь, поссорившись с майором Любовым, вызвал его на дуэль, и за то был отрешен от должности и отдан под суд. Суд оправдал его, дальнейшая его служба проходила на Черноморском флоте. На его место в карантин определен 11 января 1798 г. надворный советник польской службы доктор Юстиниан Сави.

На западной приморской границе России долго не было никаких карантинных заграждений. Только в конце XVIII столетия учрежден карантин на острове Сескаре с ограниченным штатом. Существовал он недолго, после заключения конвенции о зундских пошлинах его закрыли. При карантине на острове Сескаре состоял (с 26 марта 1797 г.) доктор Эрих Рейнгольм, с жалованьем 400 руб. в год. Но он, прожив там ровно год, жаловался на то, что на Сескаре мало жителей, да и тс не нуждаются в лечении, и ему не на что жить, а потому просился на службу внутрь России и переведен был в город Керенск Саратовской губернии. На его место к Сескарскому карантину переведен из С.-Петербургского адмиралтейского госпиталя штаб-лекарь на лекарской вакансии Иоганн Цеттлер с жалованьем 450 руб. (8 марта 1798 г.).

В 1800 г. русским правительством противоэпидемические меры впервые приведены в систему и изданы под названием «Общего карантинного устава». Для карантинов был утвержден штат. В каждом карантинном доме должно было находиться по три квартала, и каждый квартал должен иметь своего лекаря, а общее заведование карантином принадлежало доктору или штаб-лекарю.

ОЧЕРК XIV

Великий Евразийский чумной «излом» (1773–1819)

Глобальность и определенную последовательность активизации (пульсации) очагов «излома» на основе имеющихся сегодня знаний об жологии чумного микроба объяснить невозможно. Поэтому мы ограничиваемся только их исторической констатацией.

Очаги чумы Великого Евразийского чумного «излома». Описание входящих в Великий Евразийский чумной «излом» современных пульсирующих природных очагов чумы нами дано по работе М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993). Однако при попытке совместить их границы с теми, которые мы очерчиваем по историческим источникам, необходимо учитывать следующее:

1) указанные авторы придерживаются учения о природной очаговости чумы, сформулированного в начале XX столетия Д.К. Заболотным (очерк XXV), т. е. в качестве резервуара Y. pestis они рассматривают полевых грызунов, а не простейших, мы же считаем такой резервуар вторичным (очерк XXXVI);

2) территории реликтовых очагов чумы значительно больше тех, на которых сегодня обнаруживают чумные эпизоотии среди грызунов;

3) территории пульсирующих очагов в рассматриваемый исторический период занимали значительно большие площади, чем сегодня.

Читателю, не определившемуся в том, каких взглядов на природную очаговость чумы ему придерживаться, мы рекомендуем рассматривать те территории, на которых возбудитель чумы поддерживается эпизоотиями среди грызунов, как «вершину айсберга чумы», ставшую хорошо различимой благодаря применению методов медицинской бактериологии.

Саудовско-Йеменский очаг с центром в Эль-Асире и Хавлане — самая южная территория «излома». Уже в XIX столетии подозревалась опасной по чуме горная местность, расположенная на границе северо-западной части Йемена и провинции Асир на юго-западе Саудовской Аравии. Горная система в Йемене и Аравии представляет собой плато, покрытое саванной и расчлененное глубокими долинами, переходящими в прибрежную равнину плодородных земель. Она тянется вдоль берегом Красного моря шириной до 50–60 км. Для этих мест характерна повышенная численность грызунов. Там же, где плато на востоке переходит в пустыню Руб-эль-Хали, территория почти полностью лишена растительности и животного мира. В окрестностях деревень, пораженных чумой, выявлено обитание песчанок Meriones rex и рода Gerbillus.

В населенных пунктах распространены крысы R. rattus и домовая мышь. Во время вспышек чумы от заболевших людей выделяют штаммы Y. pestis, относящиеся к континентальной разновидности.

Сирийско-Месопотамский пустынный очаг. В настоящее время энзо-отичной по чуме является территория Сирийской пустыни и Сирийского плоскогорья вплоть до гор Леванта, а также территория Верхней и Ниж ней Месопотамии, включая Иранский Хузестан и Кувейт. Очаг, видимо, является продолжением Курдо-Иранского природного очага чумы, но в чумные эпизоотии вовлекаются другие грызуны — индийская и ли вийская песчанки. Очаг плохо изучен.

Курдо-Иранский природный очаг чумы. Жертвами чумных эпизоотий в этом очаге обычно становятся песчанки четырех видов: М. Persicus libycus, М. vinogradovi, М. blackleri. Эпизоотии обнаружены на территории, прилежащей с юга к озеру Резайе, на плато Керманшаха и Хама-дана в 200–250 км на юго-восток, а также в 175 км на юг у границы с Ираном в районе города Сараб. На основе результатов исследования ареалов указанных видов песчанок и особенностей местных ландшафтов можно предположить, что пульсирующая часть очага занимает участок территории Турции (Армянское нагорье, Восточный Тавр, Анатолийское плоскогорье), Сулейманию в северо-восточном углу территории Ирана, Палестину, Ливан и присредиземноморскую часть Сирии.

Распространению чумы среди людей способствует сопряженность ареалов наиболее распространенных четырех видов песчанок в районе гор Курдистана, Западного Загроса и Иранского Азербайджана. Песчанки Виноградова и малоазийская за пределы указанных районов практически не выходят. Ареалы персидской и ливийской песчанок уходят далеко на восток и запад за пределы Ирана. Персидская песчанка заселяет каменистые и щебнистые склоны в поясе сухих степей и полупустынь и встречается на полях, в садах и огородах. Ливийская песчанка заселяет предгорья и прилежащие к ним равнины, целинные участки полынно-солянковых пустынь, солончаки и закрепленные пески. Но она обитает и на посевах, межах, вдоль оросительных каналов и даже в глинобитных стенах домов. Песчанка Виноградова заселяет преимущественно высокие нагорья, она тесно связана с богарным земледелием, заселяет земли, поля, межи, места обмолота зерновых. Малоазийская песчанка обычна в предгорных районах, но также тяготеет к полям, залежам и межам. Оба последних вида грызунов в пустыни не заходят.

Общие виды блох способствуют тому, что все они вовлекаются в эпизоотии на одной и той же территории.

Очаги чумы Центрально-Иранского плоскогорья, Северо-Иранских краевых гор, а так же смежных с ними плоскогорий и впадин Афганистана. В чумные эпизоотии в этих районах вовлекаются, в основном, ли вийская и большая песчанки, на некоторых территориях — персидская. Районы Хорасанской провинции и Иранского Серахса, по существу, являются продолжением северо-западной части Копед-Дага, лежащего в Туркменистане, где чума среди краснохвостных песчанок обнаруживается с 1955 г. (Феню к Б.К. и др., 1960).

Обширные пространства Северо-Восточного Ирана в ландшафтном отношении сходны с южными районами среднеазиатского равнинного очага чумы. Общие экологические условия, одни и те же фоновые виды грызунов и блох дают основания предполагать, что закономерности образования здесь вторичных резервуаров чумы, по меньшей мере, похожи. Сходными должны были бы быть и эпидемические ее проявления. Сегодня эти очаги считаются «угасшими». Заболеваний людей на их территориях не фиксируют с 1921 г.

Приараксинский участок очаговости чумы. Активный участок этого очага расположен в пределах Среднеараксинской котловины на территории Нахичевани и юго-восточных районов Армении и, по мнению Козлова и Султанова, он является частью обширного Ирано-Курдис танского природного очага чумы. Площадь энзоотичного (пульсирую щего) участка на территории СНГ около 2,5 тыс. км2. Здесь, как и и Закавказском равнинно-предгорном очаге, в настоящее время среди грызунов циркулирует сусликовый подвид чумного микроба. В чумные эпизоотии обычно вовлекается песчанка Виноградова, роль переносчиков приходиться играть паразитирующ им на ней блохам X. conformis и С. iranus. Природные условия, биологические и социаль ные факторы, создающие предпосылки для эпидемических проявлений чумы на Приараксинском участке очаговости, являются сходными с таковыми в сопредельном Закавказском равнинно-предгорном очаге. Неслучайно они не отличаются между собой и по эпидемической активности. Занос возбудителя чумы в поселения песчанок, расположенные по левому берегу р. Араке, возможен и из энзоотичных районов Ирана четвероногими и пернатыми хищниками.

Закавказский равнинно-предгорный очаг чумы. Расположен на терри тории Азербайджана и Восточной Грузии. Он известен с 1953 г., после обнаружения эпизоотии в популяции краснохвостой песчанки на Ап шеронском полуострове, хотя первые случаи обнаружения зараженных в естественных условиях грызунов относятся к 1914 г. Его площадь около 40 тыс. км 2.

К настоящему времени достаточно точно определены границы ареала краснохвостой песчанки и проявления эпизоотий в ее поселениях, изучены факторы очаговости и закономерности течения эпизоотий. Установлено, что возбудитель чумы представлен здесь подвидом, именуемым сусликовым. Сегодня основными жертвами чумных эпизоотий в очаге являются краснохвостая песчанка (М. libycus) и паразитирующие на ней блохи X. conformis и С. laeviceps. Другие виды грызунов (домовая мышь, общественная полевка, лесная мышь, серый хомячок, малый тушканчик), обитающие на энзоотичной по чуме территории, в эпизоотии вовлекаются редко.

На протяжении последнего столетия природный очаг не подвергался особому влиянию со стороны человека, но трудно согласиться с мнением М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993), что его эпизоотическая активность держалась на одном уровне. Ее могли определять другие факторы, не контролируемые человеком и действующие опосредованно, в частности климатические. В пределах Куринской депрессии эпидемии чумы известны с XVIII века.

Во второй половине XIX столетия чума среди населения в Азербайджане обнаруживалась лишь в 1854 и 1876 гг. Однако до этого, по данным И.И. Широкогорова (1933), Толозана (1875) и др. исследователей, масштабные вспышки чумы в Азербайджане были в 901, 1013, 1571–1575, 1636, 1716–1717, 1795, 1805, 1810, 1812, 1823–1839 гг.

Закавказский высокогорный природный очаг чумы. Известен с 1958 г. Его площадь около 20 тыс. км2. В основном в чумные эпизоотии в этом очаге вовлекается обыкновенная полевка (Microtus arvalis), роль переносчиков Y. pestis достается блохам С. caspius и С. consimilis. Они становятся причиной ежегодных эпизоотий среди малоазийского суслика, сони лесной, хомяка малоазийского, хомяка серого, мыши домовой и лесной, полевки общественной, полевки водяной и ласки. Эпизоотии вызывает полевочий подвид возбудителя чумы с присущей ему избирательной вирулентностью. Чума в популяциях обыкновенной полевки обнаружена на Карабахском нагорье, Ленинаканском и Дорийском плато, на склонах Зангезурского, Варденикского и Герамского хребтов.

Заболевания чумой в Закавказском высокогорном очаге чумы сегодня настолько редки, что рассматриваются как казуистика. Но ретроспективный анализ показывает, что чума в Армении известна с III в. н. э.

Центрально-Кавказский природный очаг чумы. Стал известен совсем недавно — с 1971 г., когда в высокогорных районах Кабардино-Балкарии и Ставропольского края в популяциях горного суслика (Citellus musicus) была обнаружена эпизоотия чумы в нескольких поселениях. Площадь энзоотичной (пульсирующей) территории около 3 тыс. км2.

В пределах этой территории четко выделяются четыре автономных энзоотичных по чуме района со стойким проявлением эпизоотий: Верх-не-Кубанский, Кубано-Малкинский, Баксан-Чегемский и Малкинско-Баксанский. Вялые эпизоотии чумы обнаружены в популяциях горного суслика, обитаю щ их в долинах рек Хасаута, Уллу-Кама, Гижгита, Баксана, в верховьях реки Кубань, в урочищах Кыштан, Битюк-Тюбе, Кыр-Баши и в ущелье Калькаджар. Роль переносчика играет паразитирующая на нем блоха С. tesquormn. В условиях горного климата слабо выражена миграция блох в устья нор даже при удалении грызуна из норы. Сегодня риск заражения людей в этом очаге крайне низок, что обусловлено климатическими факторами, отсутствием высокой численности синантропных грызунов, блох в жилищах человека, редким вовлечением в эпизоотии других видов грызунов, обитающих на этой энзоотичной территории, особенностями экологии норовых блох грызунов — переносчиков чумы.

Восточно-Кавказский природный очаг чумы. О чуме в поселениях обыкновенной полевки в горных районах Восточного Кавказского хребта стало известно с 1977 г. Эпизоотии были обнаружены в результате направленного поиска в долинах рек Чирахчай, Кулинки и их притоков в пределах высокогорий Южного Дагестана, в районе Верхнего Аргуна. Штаммы возбудителя чумы, выделяемые здесь от полевок и серого хомячка, относятся по своим свойствам к полевочьему подвиду с характерной для него избирательной вирулентностью.

Козлов и Султанов считают, что на территории Восточно-Кавказского горного хребта сформировался самостоятельный автономный природный очаг чумы полевочьего типа. На его территории обитают семь видов грызунов: водяная полевка (Arvicola terrestris), домовая мышь, лесная мышь (Apodemussylvaticus), серый хомячок (Cricetulus migratorius), дагестанский хомяк (Mesocricetulus raddei), степная мышовка (Sicista subtilis), гудаурская полевка. Из этих видов наиболее многочисленными являются водяная полевка и серый хомячок. Последний местами имеет высокую численность и часто вовлекается в эпизоотии чумы, протекающие в поселениях обыкновенной полевки. На грызунах обнаружено 13 видов блох, 3-х из которых (С. caspia, М. turbidus, F. elata) можно с определенностью отнести к активным переносчикам чумы в этом очаге. Эпидемические проявления чумы известны здесь с XIX столетия.

Прикаспийский Северо-Западный очаг чумы. Эпидемическая активность Прикаспийского Северо-Западного природного очага чумы прослеживается в историческом аспекте с XIV века.

Обычно в чумные эпизоотии в этом очаге вовлекается полуденная песчанка Meriones meridianus, роль переносчиков Y. pestis играют блохи X. conformis и С. laeviceps. Очаг известен с 1915 г. Северная окраина полупустынной части Волго-Уральского междуречья и Зауралья постепенно переходит в обширную степь, заселенную малым сусликом С. pigmaens, где возникают эфемерные вторичные очаги с продолжительным, но непостоянным развитием эпизоотического процесса, называемые Волго-Уральским степным и Зауральским природными очагами.

Т.А. Козлова с соавт. (1998) установили, что все значительные подъемы уровня Каспия в период 1946–1993 гг. сопровождались обострением эпизоотической обстановки на территории Прикаспийской низменности в северном и северо-западном направлениях.

Волго-Уральский природный очаг чумы. Расположен в пределах Северокаспийской низменности, между реками Волгой и Уралом, на территории, представляющей собой полупустыню и сухие степи.

Эпизоотии чумы наблюдаются в очаге среди полуденных песчанок и малых сусликов. С восстановлением численности песчанок и их блох вновь возникли локальные эпизоотии чумы, зарегистрированные здесь в 1959, 1960, 1962, 1963, 1966, 1967, 1968, 1970, 1971, 1973, 1976, 1977 гг.

Зауральский природный очаг чумы. Заболевания чумой среди местного населения в Зауралье известны с 1904 г. Частые вспышки этой болезни среди населения послужили основанием для изучения источников заражения. В 1913 г. впервые была выявлена эпизоотия чумы, развивш аяся в поселениях малого суслика. С тех пор периодически (иногда с перерывом до 10–19 лет) эпизоотии чумы обнаруживаются среди сусликов в течение нескольких лет подряд. Особенностью для этой энзоотичной территории является возникновение эпизоотий только в двух относительно небольших районах: на севере — в окрестностях поселка Джамбейта и на юге — в районе поселка Калмыков. На восток от реки Урал, севернее гряд Бийрюки и Тайсуган, эпизоотии чумы длительное время не удалось обнаружить, хотя здесь располагаются обширные Актюбинские и Оренбургские степи, заселенные малым сусликом. Лишь в 1970 г. восточнее этой условной границы была впервые выявлена эпизоотия чумы среди желтых сусликов, но только на ограниченном участке в песчаной долине гряды Тайсуган. Вторая особенность очага состоит в возникновении здесь эпизоотий чумы вслед за их развитием на правом берегу реки Урал или на границе северного ареала большой песчанки, основного носителя чумы в сопредельном Среднеазиатском равнинном очаге. Со снижением эпизоотической активности в Волго-Уральском природном очаге эпизоотии чумы прекращаются и на севере Зауральского очага (район поселка Джамбейта).

С 1962 г. чума регистрируется среди сусликов лишь в районе, который принадлежит к энзоотичным районам Среднеазиатского природного очага. По мнению МП. Козлова и Г.В. Султанова (1993), это явление неслучайно, поскольку между двумя очагами для возбудителя чумы нет ни географических, ни экологических преград его распространению. Однако они не находят ему объяснения в рамках учения о природной очаговости чумы, которого они придерживаются.

В основном эпизоотии чумы в Зауральском природном очаге развиваются среди малого суслика, роль переносчиков К pestis играют блохи tesquorum и Neopsylla setosa. В эпизоотии чумы, начавшиеся среди сусликов, вовлекаются домовая мышь, полуденная и гребенщиковая песчанки, обыкновенный хомяк и малый тушканчик. Характер эпидемических проявлений чумы среди населения в прошлом свидетельствует о возникновении в этом очаге вспышек преимущественно локального типа, с небольшим числом больных.

Такое проявление чумы сегодня (но не в XIV–XVIII столетиях) типично для ее природных очагов, расположенных в зоне умеренного климата Евразии и Северной Америки, в которых источниками заражения людей являются зимоспящие грызуны. Для Зауральского природного очага чумы характерны периодические вспышки болезни, возникающие в начале зимнего периода. Так было в 1905, 1909, 1913, 1914, 1917, 1924, 1925 гг. Причиной столь позднего для сусличьих очагов возникновения вспышек чумы, по мнению М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993), служит возникновение вторичных очагов чумы среди мышевидных грызунов в пойме реки Урал, в районе поселка Калмы-ково. Их происхождение авторы связывают только с эпизоотиями среди больших песчанок.

Пульсация Сирийско-Месопотамского и Курдо-Иранского природных очагов в 1773 г. После долгого отсутствия в 1773 г. в Месопотамии развилась очень сильная эпидемия чумы. Видимо, сначала чума появилась в горном Курдистане, но о ней ничего не известно.

В Багдаде чума началась в январе 1773 г.; с 6 февраля в городе умерло от 400 до 500 человек; 20 февраля погибли 1 тыс. человек, к 26 марта чума прекратилась. Архиепископ Вавилонский, французский консул и трое католических священников стали жертвами эпидемии. 2 апреля болезнь появилась в Бассоре (Басра). В этот день умерли 550 человек. Эпидемия быстро приобрела чрезвычайно злокачественный характер — 13 апреля ежедневная смертность достигла 1 тыс. человек. Чума распространилась по восточному и западному берегам Персидского залива. Число жертв этой эпидемии определяется в 2 млн. человек, из которых около двухсот тысяч (9/10 населения) приходится на Бассору. В этом городе число смертных случаев, в течение более месяца (вторая половина апреля — начало мая), колебалось от 3 до 7 тыс. в день; 25 мая, истребив все население, эпидемия в Бассоре прекратилась.

Вспышки чумы в Багдаде повторялись зимой или ранней весной еще несколько лет, но к лету они затихали. Возможно, это были вспышки одной и той же эпидемии, поддерживаемой эпизоотиями среди крыс. Обычно вымирали семьи, что характерно для домовых крысиных эпидемий чумы.

Академик Систини (Sestini), посетивший Багдад в 1781–1782 гг., утверждал, что в городе после чумы 1773 г. осталось не более 25 тыс. жителей. От нее погибли две трети населения, и многие кварталы оставались еще совершенно пустынными. Население Бассоры не превышало двух-трех тысяч жителей.

Его современник Хунтер (Hunter), основываясь на собственных наблюдениях, сделал следующие выводы: 1) чума начинается в Багдаде зимой и наибольшего развития в Месопотамии достигает весной, летом эпидемия прекращается; 2) чума обычно продвигается с севера на юг, от истоков рек в горах к их устьям, распространясь вдоль берегов Персидского залива и по направлению к северо-западной границе Персии.

В 1800 г. чума появилась на севере Месопотамии, затем вспыхнула в Багдаде. Эпидемия закончилось летом. Эти характерные для региона черты эпидемий чумы, по мнению М.И. Галанина (1897), повторялись в Месопотамии в каждую из последующих эпидемий. После эпидемии 1800–1801 гг. Месопотамия в течение 29 лет оставалась совершенно свободной от чумы.

Движение эпидемии с севера на юг позволяет предположить, что она начинается в результате пульсаций Курдо-Иранского, а затем С и рийско-Месопотамского природных очагов чумы. Внешним проявлением этого процесса являются эпизоотии чумы среди малоазийской и персидской песчанок. Через них возбудитель чумы проникает в популяции домашних грызунов, формируя вторичные очаги в населенных пунктах.

В 1773 г. чума в Россию из приграничных районов Турции и Персии не проникла, что свидетельствует о малой значимости «фактора завоза» в развитии эпидемий чумы в России.

Пульсации Приараксииского и Закавказского равнинно-предгорного очагов чумы. Видимо, в начале XIX столетия оба природных очага чумы занимали большую территорию, чем сегодня. Приараксинский очаг поднимался к верховьям рек Карс-чай и Аракс-чай на Карском плато, Закавказский равнинно-предгорный очаг распространялся от Апшерон-ского полуострова до предгорий Сурамского хребта. Первым начал пульсировать Приараксинский очаг чумы — в 1798 г. начались эпидемии в чумы в бывших Карском и Ахалцыхском пашалыках Турции. Затем активизировался Закавказский равнинно-предгорный очаг. Его пульсация дала о себе знать в Тифлисе и в селении Коды в Грузии в 1802 г. Эта область была только что занята Россией, врачей там было мало и не было возможности ни оказывать медицинскую помощь больным, ни принять надлежащие меры против эпидемии.

В начале лета 1803 г. чума появилась в Северной Имеретии. В то же время она продолжалась в Тифлисе, где от нее особенно страдало гражданское население. Но болезнь еще не была признана чумой, а называлась в донесениях просто «заразительной болезнью» или «заразою». Меры изоляции были приняты не сразу, и поэтому болезнь распространялась. Вследствие запрещения покидать города, народ стал волноваться, и правительство опасалось восстания. Несмотря на оцепление, многим жителям Тифлиса все же удалось бежать, а открыто протестовавшие против оцепления армяне были арестованы. Вскоре в Тифлисе обнаружился недостаток в лекарствах, так как продавцы лекарств бежали в неизвестном направлении.

В конце июля Кавказская санитарная комиссия предписала сжечь псе вещи, которых касались больные чумой, кроме кожаных и металлических. Их предписано обмывать в уксусе. 7 июля чума появилась в Душете, в 90 верстах от Тифлиса, и жители этого селения бежали в горы. То же самое произошло в Гори (в 150 верстах к северо-западу от Тифлиса). Наконец жителям Тифлиса разрешили выезд из города, но с тем условием, чтобы они не брали с собой вещей «подозрительных или подверженных зачумлению». В это время Грузинская медицинская управа уже признала эпидемическую болезнь за настоящую моровую язву или чуму. В Тифлисе и Душете были учреждены карантины. Трупы умерших людей велено «закапывать поглубже». По приказу, пришедшему из Петербурга 12 сентября, военные власти оцепили зараженные места кордоном, а на границе между Россией и Кавказом установили строгий карантин. Медицинский персонал в Тифлисе был усилен, но из вновь прибывших из России врачей четверо погибли от чумы. С 4 ноября стало наблюдаться некоторое затихание чумы в Тифлисе, но она появилась севернее Тифлиса, в городе Телави. В декабре 1803 г. чума прекратилась по всей Грузии. Власти подвели «итоги» эпидемии: «С начала появления болезни до признания оной за “чумную” умерло лиц разного звания и обоего пола — 50 человек. С 15 июля 1803 г. по 1 августа 1804 г. в Тифлисе умерло “воинских чинов” — 146 человек; грузин, армян и разночинцев обоего пола — 141 человек. В Дорийском уезде умерло грузин, армян и татар — 382 человека. В Телави умерло 89 человек, среди них комендант с дочерью и 41 военный. В Телав-ском уезде умерло обывателей обоего пола — 373 человека; в Душете — человека; в Анануре — 256 человек».

Всего от чумы в Грузии тогда умерло 1570 человек. Санитарная ко миссия 12 августа 1804 г. объявила, что чума совершенно прекратилась на Кавказе, и на этом основании ходатайствовала об упразднении карантинов в Грузии. Однако отдельные пульсации природных очагов чумы, входящих в Приараксинский и Закавказский равнинный очаги, продолжались еще несколько лет. Осенью 1807 г. в Грузии вернулась чума,

тогда это объяснили прибытием людей, бежавших от чумы из других районов Кавказа. 29 февраля 1808 г. губернатор Гудович сообщил в Петербург, что «зараза в Грузии совсем прекращена».

Весной 1810 г. чума вновь появилась в Тифлисе, Сигнах, Гори, Телави и большинстве окрестных деревень. Возможно, эпидемия стала следствием активизации сформировавшихся ранее вторичных крысиных очагов. В мае эпидемия усилилась и захватила селения Аназур, Боржом и их окрестности. Среди гражданского населения тогда погибло 3700 человек.

В Тифлисе жителям было разрешено покинуть город и поселиться в окрестностях. Осенью эпидемия стала стихать, но на Карталинской возвышенности и в Имеретии чума продолжалась в октябре. В этом же месяце жителям Тифлиса позволено было вернуться в город, но с тем условием, чтобы возвращение происходило под наблюдением санитарной комиссии, которая также должна была следить за очищением домов. Для лиц, прибывших из местностей, где чума прекратилась шесть недель назад, был положен 24-часовой карантин, а для приезжих из местностей, в которых чума прекратилась только три недели назад, назначался 3-дневный карантин.

В декабре чума вновь дала о себе знать во время осады Ахалцыха среди татарской конницы, что было объяснено захватом в различных турецких селениях вещей, зараженных чумным контагием. Грузинская конница также «разжилась» вещами из турецких деревень, покинутых жителями, но чума проявила себя только после ее возвращения в Грузию. Как только чума была обнаружена ir милиционных войсках, их отделили от регулярных русских войск и всю их добычу русское командование велело сжечь. Войскам запретили любое сообщение с жителями Ахалцихского пашалыка. Тем не менее чума все же в них появилась. Поэтому регулярные войска вывели из пашалыка и восстановили карантины. Однако с января 1811 г. чума распространилась в различных грузинских селениях. В феврале она появилась в Тифлисском военном госпитале, как тогда считалось — от умершего там сапожника, купившего различные вещи у городских жителей. После его смерти эти вещи были забраны госпитальными служащими, которые сами вскоре заболели и заразили чумой госпитальных больных. Одновременно чума появилась в различных городах и селениях Грузии, в том числе в Тиф лисе и в Гори, а также в военных командах и полках русской армии. В Тифлисе чума продолжалась до декабря 1811 г. По данным д-ра Пику-лина (цит. по Г.Ф. Дербеку, 1905), в Тифлисе заболели чумой с февраля по 20 сентября 1811 г. 804 человека, из них погибли 562 (73 %).

По наблюдениям доктора Пикулина, чума 1811 г. в Грузии представляла собой довольно разнообразную картину, и поэтому, особенно в начале эпидемии, распознание болезни было не всегда легким делом.

Не у всех больных наблюдались одни и те же симптомы. Они менялись в различные периоды эпидемии. Одну неделю наблюдалось больше бубонов, другую — больше карбункулов. Обычно вслед за развитием «общих припадков» (озноб, жар, головокружение, тошнота, рвота) на третий день появлялись «особенные припадки»: (пятна, бубоны, карбункулы).

У некоторых больных самочувствие страдало относительно мало: кроме головной боли они ни на что не жаловались. «Моровые пятна» наблюдались чаще в начале эпидемии и чаще в тяжелых случаях. Бубоны наблюдались «чаще ниже пахов, между прямой и между широкою внутреннею бедренною мышцей, не так часто выше пахов между брюшными мышцами, а гораздо реже в самих паховых железах. Под мышками и за ушами бубоны также встречались часто». Если болезнь начиналась бурно, то смерть наступала на 2-й, 3-й, 6-й дни; если больной пережил 7—9-й дни, то он часто выздоравливал. Быстрое развитие и нагноение бубонов имело хорошее прогностическое значение. Бубоны за ушами и подмыш ками, особенно под левой, часто приводили к смертельному исходу. Карбункулы на шее и лице всегда приводили к смерти.

Относительно результатов лечения чумы Пикулин высказывался скептически: «При чуме никакие средства не действительны».

С мая по январь 1811 г. по всей Грузии от чумы умерло 4264 человека, выздоровело — 1260 человек (Акты арх. Кавказа, 1812).

В мае 1812 г. чума вновь появилась в Тифлисском военном госпитале, и до 2 июня в Тифлисе от чумы умерло 30 человек. Чума появлялась в некоторых местах Грузии в августе 1813 г., в октябре этого же года — сильная вспыш ка в Тифлисе, но в январе 1814 г. властями констатируется «почти полное прекращение чумы в указанных местностях». В 1815 и 1819 гг. в Грузии имели место отдельные вспышки чумы, но потом чума перестала о себе напоминать.

Из других территорий Закавказского равнинно-предгорного очага чумы историки отметили эпидемии чумы в Баку в 1813 г. Но к 1820 г. обширные закавказские очаги чумы «погасли».

Пульсации Центрально-Кавказского природного очага чумы. Пульсация очага началась через год после активизации чумы в Закавказском равнинно-предгорном очаге. Сначала она проявилась эпидемией чумы в Кабарде. В октябре 1803 г. вся Кабарда была оцеплена кордоном и путешественников, ехавших в Россию, направляли из Владикавказа в Моздок, где они подвергались карантину. Эпидемия прекратилась уже в конце октября. Однако следующие пульсации очага были сильнее.

В сентябре 1804 г. чума вновь проявила себя в Большой и Малой Кабарде, проникла в Александровскую крепость, достигла Георгиев-ска и «прошлась» по аулам в его окрестностях. Весной 1805 г. она обнаружилась в Павловской станице в 25 верстах от Георгиевска, где скоро прекратилась. А летом чума свирепствовала вблизи Константиногорской

крепости. Но с каждым годом масштабность и злокачественность эпидемий чумы в очаге нарастали. В начале 1806 г. чума появилась на Северном Кавказе в еще большей степени, чем в предыдущие годы: сначала — в аулах Малой Кабарды, затем — в Георгиевске и его окре стностях, в Моздоке, в селении Павлодольском и в Александровскс. В Павлодольском с 25 мая по 5 июля умерло от чумы 106 человек. В Моздоке эпидемия продолжалась до конца декабря 1806 г., количество погибших неизвестно. В Кабарде чеченцы усугубляли эпидемическую ситуацию, расхищая имущество умерших кабардинцев, продавая его и соседних деревнях. Из Малой Кабарды чума распространилась в южном направлении, на земли, занимаемые ингушами. Ингуши покинули свои селения и перебрались в горы. Распространение чумы усиливалось из-за постоянного противодействия горцев противоэпидемическим мероприятиям русских властей.

В 1807 г. чума на Северном Кавказе продолжалась. В Георгиевске было выявлено 16 зараженных домов, их жители были вынуждены бежать из города. Чумой были поражены Моздок, Александровск, Владикавказ, затем она стала «перемещаться» в Ставропольский уезд. В сентябре чума вновь обнаружилась в обеих Кабардах в виде злокачественной эпидемии. В Малой Кабарде погибло почти целое горное племя, в живых из него осталось только два человека. Во многих местностях Большой Кабарды вымерло почти все население. Проезжавший через 22 года по Большой Кабарде А.С. Пуш кин оставил такое описание последствий чумы 1807 г.: «… наш караван ехал по прелестной долине-, между курганами, обросшими липой и чинаром. Это могилы нескольких тысяч умерших чумою. Пестрелись цветы, порожденные зараженным пеплом». К концу года эпидемия чумы постепенно прекратилась. Во Владикавказе она прекратилась в октябре 1807 г.

После страшной эпидемии чумы 1807 г., активность Центрально-Кавказского очага стала снижаться. В основном чуму фиксировали н крупных населенных пунктах, где она могла появиться в результате заноса из других мест вещами с чумными блохами (отдельные случаи) либо поддерживаться во вторичных очагах эпизоотиями среди крыс (небольшие вспышки). В марте 1812 г. в виде небольшой вспышки чума объявилась в Моздоке, осенью — в окрестностях Владикавказа; в августе 1813 г. — в Георгиевске; в декабре 1814 г. отдельные заболевания чумой регистрировали в госпиталях Моздока и Владикавказа. В марте 1816 г. чума отдельными случаями снова появилась в Моздоке и Александровской казачьей станице. Но потом ее вспышки на территории очага прекратились практически повсеместно.

Пульсации Восточно-Кавказского природного очага чумы. Ход событий мы восстановим по работе В.И. Еременко с соавт. (2000). О сколько-нибудь крупных вспышках чумы в горном Дагестане до 1811 г. эти авторы не сообщают. По их данным, чума в январе 1811 г. появилась сразу во многих местах Грузии и Дагестана. В обнаруженной этими исследователями дагестанской рукописи, повествующей о чуме в горном селении Хабаша, указывается, что чума началась весной. В селении не осталось никого, кого бы ни охватила эта болезнь. От нее скончалось много жителей, в том числе достойный ученый Кади Ахмад, муэдзин селения, знатные люди и много простых людей. Прекратилась чума в месяце шабан (т. е. в августе — сентябре). Среди оставшихся в живых не было единого мнения о количестве мертвых, во всяком случае, умерло более тысячи, но точно неизвестно.

Множество надписей на могильных камнях, относящихся к 1811 г., сохранилось в дагестанском ауле Хуряк. И всюду причиной смерти указана чума, от которой, как свидетельствуют надписи, вымирали целые семьи. В 1812 г. отдельные вспышки чумы поражают населенные пункты в горном Дагестане, на территориях, не подвластных России.

В 1813 г. эпидемическая ситуация в Дагестане обостряется. Вот о чем свидетельствует запись на листе книги, хранящейся в Губденской мечети: «От чумы умерло у нас много народу, и мы даже не знали их количества, так как они умирали в день по двести человек или больше. Случилось это в конце месяца шабан». Летом этого же года чума начала свое «движение» к Дербенту по долинам рек Курах-чай (территория Коринского ханства) и Рубаса (местность Табасарань в Южном Дагестане). Сначала чума вспыхнула в деревне Сорсор, располагавшейся в 15 верстах от Дербента. Эта деревня, по всей видимости, в результате эпидемии полностью вымерла либо была покинута перепуганными жителями. Во всяком случае, в источнике, обнаруженном В.И. Еременко с соавт., датированном 1904 г., деревня Сорсор объявлена давно несуществующей.

Известие о том, что чума подошла уже к Сорсору, привело дербен-тцев в большое волнение. По приказу коменданта Дербента была развернута цепь из жителей города, растянувшаяся от гор до моря. Таким образом рассчитывали не пропустить чумной контагий из зараженной деревни в Табасарани (местность в 3 км от Дербента). Сорсорцы же стремились бежать из своей деревни, пока не заболели. У многих из них в ближайшем городе были знакомые, друзья, кунаки, родственники, у которых можно было рассчитывать укрыться, найти приют и спасение от неминуемой гибели.

Чума в городе уже распространялась из вторичных крысиных очагов. Современники же связали ее проникновение в Дербент со следующим случаем. Один из сорсорцев заметил в цепи своего знакомого по рынку, 8 ноября 1813 г. сумел с ним договориться, что тот, не бескорыстно, разумеется, пропустит его в город к родственникам. Ночью сорсорец свернул и перекинул через плечо дорогой ковср персидской работы, взял в руку большой кувшин, полный масла, и прокрался к цепи, где стоял его знакомый, и «умаслил» последнего. Но зоркие соседи по цепи заметили хитрого сорсорца и открыли стрельбу. Сорсорцу пришлось, бросив ковер и кувшин, отступить и под покровом темноты спасаться бегством.

Той же ночью корыстолюбивый горожанин принес тайно в свой дом полученную от сорсорца взятку. И уже на другой день у него умерли жена, сестра и сын, о взятке стало известно. Тогда всем стало ясно, что в город проникла чума и кто в этом виноват. Дом мздоимца, а также дом заразившихся соседей, дербентцы спалили вместе со всем имуществом. Четыре живших поблизости семейства принудили покинуть город.

С этих пор всех заболевших, их семьи и соседей выдворяли из города в специально построенные в трех верстах от Дербента, рядом с морем, землянки. Лишь по прошествии 40 дней выживших осматривали и, если не находили ничего подозрительного, окуривали и впускали обратно.

В Дербенте началась паника. Были закрыты многие лавки, бани и мечети. Растерявшееся городское начальство издавало приказы, которые сегодня кажутся нелепыми, но тогда они проводились в жизнь повсеместно. Жителям города предписывалось день и ночь жечь во дворах и на улицах перед домом навоз (кизяки), а внутри домов окуривать так называемым «газом» — дымом, образующимся при медленном горении смеси из пороха, нефти, серы, камфары, уксуса и чеснока.

Сумятице, в немалой степени, способствовало отсутствие в городе компетентных в области медицины лиц. В 1813 г. «лечебно-профилактическая сеть» Дербента состояла из одного батальонного фельдшера. Но только в январе 1814 г. комендант Дербента отослал прошение о направлении в город медика «для узнания той пагубной болезни, и какою именно умирают люди». В своих отчетах о положении в городе батальонный фельдшер, в соответствии со своим уровнем медицинских знаний, классифицировал заболевших. Мужчин и женщин он рассматривал отдельно, а, кроме того, еще разбивал на три группы по определенным им для этого диагностическим признакам. Таковыми ему служили, во-первых, наличие карбункулов, во-вторых — черные и багровые пятна на груди и нижней части тела и, наконец, в третью группу он относил лиц «с бубонами нарывными в пахах черными».

В.И. Еременко с соавт. отмечают, что последняя группа оказалась наиболее «благополучной». Здесь выжило 38 % заболевших, правда, в основном за счет мужчин, которых выздоровело 60 %. Из всех женщин этой группы выжила лишь одна. Самой страшной оказалась вторая группа, столь же многочисленная, как и третья. В ней погибли все до одной женщины и выздоровели лишь двое мужчин. В первой, самой малочисленной группе, погибло 75 % мужчин и 80 % женщин.

Все приведенные выше данные охватывают лишь «отчетный» период — с 8 ноября 1813 г. по 21 января 1814 г. Всего за это время было выявлено 122 заболевших, из них 67 мужчин и 55 женщин. Выздоровевшими считались лишь 26 человек — 23 мужчины и 3 женщины. Сверх того, в карантине находилось еще 89 человек.

В январе 1814 г. власти города уже поняли свою полную несостоятельность в борьбе с чумой. Военно-окружной начальник принял «как средство против распространения заразы в городе» более чем странную, по мнению В.И. Еременко с соавт., меру. Он позволил дербентским жителям «выходить в дербентские и табасаранские деревни и другие ближайшие места до минования опасности со строгим приказанием, чтобы они в дальнейшие и не известные места сами собой расходиться не смели, с наблюдением того, дабы при всем большем количестве не могло выйти из города жителей более четвертой части. Между тем ко мендант имеет с своей стороны строго наблюдать за сими вышедшими семьями, чтобы между ими не могли возвращаться в город зараженные, чтобы вместо пользы не сделать большего вреда, и потому желающие возвратиться в город должны выдержать положенный карантин».

По нашему же мнению, в этих мерах нет ничего странного. Бегство из пораженных чумой населенных пунктов было самой распространенной противоэпидемической практикой в Европе и на Востоке в те годы. 1а несколько столетий свирепствования чумы люди на собственном опыте поняли то, что эта болезнь всегда захватывает только определенную территорию и что существуют «здоровые местности», куда она пи при каких обстоятельствах не заносится. Однако сам комендант Дербента сущность своей «полицейско-медицинской» политики выразил с русским фатализмом: «Что впредь будет — Единому Богу известно, кой может по благости и милости своей и вся прекратить и сделать благополучно».

В апреле чума проникла в гарнизонные части, несмотря на почти полную их самоизоляцию от городской жизни. После того как умер один унтер-офицер и двое солдат, а еще двое было отправлено в лазарет, страх перед чумой оказался столь велик, что на всякий случай в мае сожгли весьма значительное количество казенных вещей и амуниции «по сомнению и в предосторожность».

Только в мае военно-окружной начальник соизволил направить в гибнущий Дербент полкового лекаря Попова. Из Тифлиса был командирован штаб-лекарь Драницин. Оттуда же в Дербент были посланы «очистительные вещества для очищения от заразы»: серной кислоты — 40 фунтов, марганца — 20 фунтов, поваренной соли — 8 фунтов.

В июне-июле активность эпидемии достигла максимума. К концу года эпидемия прекратилась. В 1814 г., с 4 января по 27 декабря, от чумы умерло 423 обывателя и нижних чинов Дербентского гарнизона (умерли офицер и 139 солдат Севастопольского полка). С учетом тех, кого чума настигла еще в 1813 г., выходит, что только в одном Дербеи те во время вспышки чумы погибло более пятисот человек.

Чума ухудшила политическую ситуацию в городе. Мулла Сейид-Зеки) с момента покорения русскими войсками Дербента и присоединения его к империи (присоединение его к России состоялось по Гюлистанскому договору, подписанному 12 октября 1813 г.), считал себя униженным против прежней, во времена ханов, «значущности». Этот религиозный деятель был далеко не простой человек в глазах жителей города. Сейид — слово арабское, значит господин, начальник. Так называются потомки пророка Мухаммеда от его дочери Фатьмы. Сейиды пользуются у мусульман большим почетом; они освобождены от телесного наказания, почему безнаказанно могли обуздывать произвол местных владельцев и вступаться за народ. Уловив возникшее народное недовольство принимаемыми против чумы мерами — закрытием и запечатыванием лавок, бань и мечетей, учреждением карантина — Сейид Зеки начал в своих проповедях подстрекать мусульман к бунту против русских.

Утром, 19 ноября 1813 г., возбужденная толпа под предводитель ством Сейид-Зеки двинулась к большой мечети якобы для того, чтобы писать прошение государю на коменданта и плац-адъютанта. Со всех сторон неслись угрозы и призывы к более решительным действиям. Явившийся в сопровождении войск комендант потребовал, чтобы тол па разошлась. Люди в нерешительности принялись расходиться. Но это не устраивало муллу и его сообщников, решивших во что бы то ни стало спровоцировать беспорядки. В этот критический момент сын Сей-ида бросился с ножом в руке на коменданта, но был убит в возникшей свалке. Имелись и другие жертвы с обеих сторон.

С большим трудом удалось войскам рассеять толпу. Зачинщики беспорядков были арестованы и предстали перед судом. А их предводителя, потомка пророка Мухаммеда, муллу Сейид-Зеки, казнили самым унизительным для любого мусульманина образом. Его повесили на глазах дербентцев.

Отдельные вспышки чумы на территории Восточно-Кавказского природного очага продолжались до средины 1830-х гг. (Дербек Ф.И., 1905; Еременко В.И. с соавт., 2000).

Пульсации Прикаспийского Северо-Западного и Волго-Уральского очагов чумы — эпидемии чумы в Астраханском крае и Саратовской губернии. Астраханский край был отделен кордонами от Северного Кавказа с 1803 г. При Джуруковеской станции, где сходятся идущие из Кизляра и Георгиевска через Моздок дороги, была поставлена карантинная застава. Кроме того, близ Астрахани за Волгой учреждены казачьи конные кордоны для разъездов по проселочным дорогам, чтобы никто из проезжающих с Кавказа не мог проехать мимо Джуруковской заставы в Астрахань без свидетельства. В 1806 г. в связи с ухудшением эпидемической обстановки на Северном Кавказе, власти были вынуждены отделить кордонами Астраханскую губернию от Саратовской. Однако очаги чумы образовались практически одновременно в обеих губерниях и по обоим берегам Волги.

Первым признаком начавшейся пульсации Прикаспийского Северо-Западного природного очага чумы стала эпидемия, возникшая в конце декабря 1806 г. среди юртовских татар в селении Царевском или Цареве, расположенном на правом берегу одноименной реки, в 5 верстах от Астрахани. Чума появилась в селении вследствие того, что «найдено было зарытое в земле разного рода имущество, принадлежавшее лю дям, умершим от заразы». Эпидемия прекратилась уже к 18 декабря, всего умерло от чумы тогда только 28 человек. Затем от чумы погибли 11 человек в татарском селении Трех-Протоцком, находящемся в 7 верстах от Астрахани, на правом берегу Кутума.

Волго-Уралъский очаг напомнил о себе в январе 1807 г. В татарском селении Осыпно-Бугорном, на левом берегу Царева, было два случая чумы. В феврале 1807 г. чума исчезла, но 9 марта она обнаружилась снова — в татарском урочище Киличи, расположенном на реке Болде в 6 верстах от Астрахани. Здесь с 15 марта по 20 апреля умерло от чумы 66 человек. 23 мая она появилась в Красном Яру, в начале июня — в его уезде, в последних числах октября — в некоторых селениях Черноярскаго уезда, а 19 января 1808 г. 2 человека умерли от чумы в г. Енотаевске.

В Астрахань чума, проникла 16 апреля 1807 г. Первыми заболевшими стали рабочие, работавшие в саду коллежского советника Воронина. Один из них, мещанин Алексий Михайлов, возвратившись из сада на Горянскую косу в дом отставного солдата Курилки, «занемог весьма тяжко». Астраханские власти чуму «ждали». Больного в присутствии губернатора и коменданта города освидетельствовали врачебный инспектор, доктор Пургольд, и штаб-лекаря Цитович и Морковский. Они нашли у него на левой руке близ окончания musculi deltoidei «кругообразный язвенный знак величиною в пятикопеечную монету, в окружности сине-багрового цвета». Кроме того, у больного была «сильная головная боль и горячка с признаками повсеместной слабости». В тот же день, 16 апреля, оказались больными в саду Воронина караульщик сада и его жена. Приехавшие в сад врачи нашли их уже мертвыми. На животе караульщика обнаружились два пятна, одно величиною в горошину, а другое меньше. На теле его жены знаков никаких не было. 17 апреля, и вновь из числа работавших в саду Воронина, умер отставной солдат Никанор Данилов, проживавший в Солдатской слободе, за Красным мостом, а другой рабочий, мещанин Василий Андреев, живший в той же слободе, найден тяжело больным. У Данилова при освидетельствовании врачи нашли «На животе с правой стороны кругловидный язвенный знак, величиною не менее рублевика, имевший в середине черноватое пятно, а в окружности томно багрового цвета». Больной Василий Андреев имел «в обоих пахах во всем пространстве оных опухоль, а на лице чрезмерную бледность и изнурение»; из этого врачи сделали вывод, что «сии припадки суть действия общей болезни». Андреев выздоровел к 10 мая, но 16 мая болезнь рецидивировала: вновь открылся бубон в правом паху, а 19 числа того же месяца проявился бубон и в левом паху. Окружность бубона была воспалена, и горячка усилилась, однако, проболев почти два месяца, Андреев выздоровел. 19 апреля умер работавший в саду Воронина подпоручик Козлов. При медицинском осмотре у него найдены: «под левой рукой, вблизи самой подмышечной ямы, желвак красновато-телесного цвета, величиною в гусиное яйцо, на правой руке на верхней и задней частях musculi deltoidei, кругловидный, темно-красный язвенный знак, имеющий величину куриного яйца; на средине живота оказалось черное пятно более пятикопеечника».

Природа появившейся в Астрахани заразной болезни уже в первых случаях не вызвала сомнений ни у властей, ни у врачей — чума. В дальнейшем астраханские врачи детализировали ее клинические признаки. Болезнь «открывалась» внезапным кружением головы, расслаблением всего тела, жестокою головною болью; при этом тотчас появлялся сильный жар, неутолимая жажда, тошнота и рвота горечью, иногда и кровью, появлялся понос, иногда и кровавый, с таковыми припадками смерть следовала большею частью на второй или на третий, иногда на первый день или даже через несколько дней. Наружными знаками болезни были:

Язвенные чирьи или карбункулы, из красных изменявшиеся в черные с водянистыми пузырями и появлявшиеся на всякой части тела. Число карбункулов было различное: от 1 до 5 и в редких случаях число их доходило до 10. Сливаясь иногда между собою, карбункулы занимали на теле пространство величиною в ладонь.

Бубоны разной величины, появлявшиеся немного выше или ниже пахов и под мышками. Они представлялись в виде болезненных отверделых возвышенностей, часто без изменения цвета покрывающей их кожи и достигали иногда величины кулака.

Желваки телесного цвета под пазухами, ниже пахов и за ушами.

Черные кругловидные, окруженные темно-синим кольцом пятна (petechiae), величиною от чечевицы или горошины и до копейки, появлявшиеся в разных частях тела, наиболее же на животе бедрах, лопатках и между плечами. Все эти местные знаки чумной заразы обнаруживались как до начало общих припадков, так и после появления их, с первого и до последнего дня, час от часу размножаясь и распространяясь по своей величине.

У некоторых заболевших никаких наружных знаков не было. Такие больные были подвержены всем общим припадкам в большей степени, и в этом виде болезнь была не что иное, как внутренняя чума (pestis interna acuta).

По городу чума распространялась медленно и как бы скачками. В период с 21 по 30 декабря в Астрахани вновь заболевших и умерших от чумы не было. Но 30 декабря эпидемия распространилась на районы города, где она раньше не замечалась. Динамика эпидемического процесса в Астрахани и ближайших ее окрестностях, приведена в табл. 14.1, внешние признаки болезни («наружные знаки») по наблюдениям 266 человек, пораженных чумой — в табл. 14.2.

Таблица 14.1

Развитие эпидемии чумы в Астрахани в 1806–1808 гг.

Месяц | Заболело | Умерло | % умерших

1806 г.

Декабрь |? | 34 | —

1807 г.

Сентябрь | 100 | 89 | 89,0

Октябрь | 127 | 95 | 74,8

Ноябрь | 152 | 74 | 48,0

Декабрь | 91 | 32 | 35,0

1807 г.

Январь |? | 2 | —

Февраль | 0 | 0 | -

Март | 9 | 33 | -

Апрель |? | 41 | —

Май | 23 | 17 | 73,8

1808 г.

Январь | 70 | 29 | 41,8

Февраль |? | 12 | -

Март |? | 2 | -

Апрель |? | 2 | -

Май |? | 1 | -

Июнь | 58 | 56 | 96,5

Июль | 59 | 48 | 81,3

Август | 50 | 41 | 82,0

ВСЕГО: заболело 730; умерло 608;

Статистические данные собраны Н.К. Щепотьевым (1884) из еженедельных донесений Астраханской Врачебной управы в Министерство внутренних дел.

В январе 1808 г. количество зачумленных домов достигло 13, затем эпидемия отступила. В феврале количество зачумленных домов снизилось до 5; в марте заболевание чумой наблюдалось в одном доме — дьякона Казанской церкви. С 30 марта по 24 апреля заболевших чумой не было. Но 24 апреля чума «вернулась» — умер при «язвенных знаках» один крестьянин в больнице надворного советника Варвация. Еще через несколько дней, 29 апреля, чума обнаружилась в лавке генерал-майора Попова, расположенной рядом с больницей Варвация. Там же заболела мещанка Петрова, 25 лет. 3 мая умерла от чумы жена чиновника губернского правления, жившая на Косе в одном доме с пожилой жениной, у которой сын находился в Варвациевской больнице. Далее 7 мая заразился чумой школьник Васильев, 14 лет, живший в Солдатской слободе, посетивший злополучную лавку Петрова.

В средине мая, по данным астраханской полиции, количество зараженных чумой домов достигло 150; но Н.К. Щепотьев (1884) предполагал, что их было 180–190. При существовавших тогда в Астрахани 3455 домов, 5,2–5,4 % всего их количества было поражено чумой.

Из этих данных следует, что эпидемия развивалась медленно, достигнув максимума в ноябре; затем количество заболевших уменьшается, и весной 1808 г. эпидемия прекратилась. С апреля по октябрь смертность от чумы идет параллельно заболеваемости.

Таблица 14.2

Внешние признаки болезни[6]

Внешний признак | Кол-во заболевших | % к общему числу | Кол-во умерших | % умерших

Бубоны | 139 | 37,7 | 107 | 76,9

Бубоны и карбункулы | 34 | 9,3 | 25 | 73,5

Бубоны и петехии | 12 | 3,2 | 11 | 91,7

Карбункулы | 97 | 26,5 | 88 | 90,7

Петехии | 33 | 9,3 | 33 | 100,0

Желваки | 9 | 2,4 | 5 | 50,5

Одна горячка (без знаков) | 42 | 11,4 | 33 | 78,5*

Данные таблицы свидетельствуют о том, что в тех случаях, когда «наружными знаками» болезни были только одни петехии (септическая форма чумы), смертность составила 100 % заболевших. В то же время среди таких признаков не указано «кровохарканье», т. е. как и в 1771 г. в Москве, при весьма злокачественной эпидемии чумы, собравшей свою «смертельную жатву» в основном в осенне-зимний период, бубонная и септическая формы болезни у сотен людей (а в Москве у десятков ты сяч) не переходили во вторично-легочную. Смерть от чумы следовала чаще на второй день болезни (табл. 14.3).

Продолжительность болезни зависела от ее клиники. В течение первых суток умирали те больные, которые имели петехии (57,7 %); при карбункулах смерть наступала в 41,6 % на вторые сутки. Наблюдались, хотя и редко, рецидивы болезни (3 случая): астраханский мещанин Василий Андреев, 37 лет, заболел 17 апреля 1807 г. Он имел двусторонние паховые бубоны; выздоровел 9 мая, 10 мая у него вновь открылся бубон в правом паху, 19 мая обнаружился бубон также в левом паху. Больной выздоровел 12 июля; преступник Степан Челаев, 31 год, был прислугой в 3-м квартале городского карантина, где и заболел 24 августа; «наружных знаков» на теле не было. 26 сентября он выздоровел, а 2 октября вторично заболел «горячкою без наружных знаков» и выздоровел 5 октября; солдат каспийского батальона Гребенщиков, 23 лет, заболел 7 мая. «В правом паху у него оказался бубон, вместе с тем была сильная горячка и расслабление всего тела». С 10 июня он находился как выздоровевший от чумы во 2-м квартале карантина, а 28 июня у него вторично открылся в правом паху бубон, который вскрылся 3 июля, и больной выздоровел.

Таблица 14.3

Смертность больных чумой по дням болезни[7]

День | Умершие

1 | 34

2 | 41

3 | 27

4 | 22

5 | 7

6 | 2

7 | 1

8 | 5

11 | 1

13 | 13

17 | 1

24 | 1

По данным Н. К. Щепотьева (1884), люди в возрасте 20–50 лет особенно были предрасположены к заболеванию чумой (табл. 14.4).

Таблица 14.4

Распределение по возрастным группам заболевших и умерших во время Астраханской чумы

Возраст | Заболевших | Умерших | % умерших

1/2—5 лет | 37 | 35 | 94,5

5—10 лет | 32 | 30 | 93,7

| 130 | 118 | 90,7

10-15 лет | 34 | 30 | 88,2

15—20 лет | 27 | 23 | 85,1

20—30 лет | 60 | 53 | 88,3

| 147 | 118 | 80,2

30—40 лет | 87 | 65 | 74,7

40-50 лет | 58 | 50 | 86,2

| 78 | 70 | 89,7

50—60 лет | 20 | 20 | 100,0

60—70 лет | 9 | 8 | 88,8

| 21 | 20 | 95,2

70—80 лет | 12 | 12 | 100,0

Болезнь более поражала русских, чем армян, и более мужчин, чем женщин, однако Щепотьев отмечает, что различия в смертности связаны не с этническими особенностями, а с образом жизни. Так, в числе 376 пораженных чумой было: русских — 346; татар — 21; армян — 6; хивинцев — 1; грузин — 1; персов — 1; женщин — 107; мужчин — 269.

Большое количество людей в эту эпидемию заболели в карантинах. Там погибло все семейство отставного солдата Курилки, в доме которого заболел 16 апреля 1807 г. пришедший из сада Воронина рабочий Алексей Михайлов.

«По смерти Михайлова (18 апреля) семейство солдата Курилки взято было на карантин. Здесь жена Курилки заболела 21 апреля и на 4-й день умерла. На бедрах у нее, ниже пахов, оказались маленькие темно-синие пятнышки.

27 апреля, следовательно, через 11 дней после заболевания Михайлова, заболела в карантине и умерла на 4-й день 17-летняя девушка, приемыш Курилки. У ней были все признаки злокачественной горячки.

28 апреля заболела в карантине жившая в доме Курилки женщина, 55 лет. Признаками ее болезни были: головная боль, тоска, слабость во всем теле и приметное изменение во всех чертах лица, а по смерти, наступившей на 3-й день болезни, оказались на животе и на бедрах темно-синие пятна.

8 мая жертвою чумы в карантине сделался и солдат Курилка. На правой стороне щеки у него был карбункул величиною более пятака и два карбункула на левой голени, величиною в грошевик каждый.

19 апреля солдат губернской роты Андрей Иванов, жена его Дарья Андреева, семилетняя дочь и грудной сын их взяты были в карантин по тому случаю, что в их доме умер от чумы работавший в саду Воронина плотник Никифор Данилов.

29 апреля заболела чумой Дарья Андреева. 1-го мая оказался зараженным муж ее и 7-летняя дочь. Последняя умерла 2 мая, а первые выздоровели.

26-недельный ребенок оставался у Дарьи Андреевой во время ее болезни и не заразился чумой.

1 мая умерла от чумы жена полицейского чиновника Карасева. Тело ее обмывали купчиха Светищева и служанка подпоручика Колосовского. Обе эти женщины сделались жертвою заразы, — первая 15 мая, а последняя 13 мая. К домам Светищевой и Карасева поставлен был караул солдат.

17 мая в доме Карасева заболела чумой и умерла 22 мая служанка, — девочка 13 лет.

23 мая оказался зачумленным и умер 25 мая сын купчихи Светищевой. Д-р Пургольд нашел у него чумный бубон под правой пазухой.

14 мая умерла от чумы мать коллежского советника Воронина; а обмывавшая тело ее служанка Анна Игнатьева заболела также чумой 17 мая и умерла на 2-й день болезни».

Доктор И. Виен, автор «Лоимологии», присланный в Астрахань для борьбы с эпидемией по Высочайшему повелению, писал сенатору Не-плюеву: «При обозрении Покровского язвенного карантина я нашел следующие важные неустройства и затруднения к совершенному искоренению язвы в Астрахани: 1) присылаемые в карантин по сомнению люди, быв большею частью размещены по шатрам без перегородок, беспрепятственно могут иметь между собою опасное сообщение не токмо прочими живущими в таковых же шалашах, но даже с после приходящими в противность карантинного положения. Почему необходимо по велеть поставить преграды; 2) поступают люди в великом множестве в карантин со всеми их пожитками и кои даже при оных остаются; сверх того недостает новой одежды для их неминуемо нужного переодевания; обращаясь там невозбранно со своим имуществом, очевидно имеют случай подвергаться ежеминутно заражению, как сие уже случилось несколько раз и в мою уже бытность в Астрахани; 3) многие в карантин привозимые вещи вовсе не по карантинному уставу очищаются, особливо подушки и постели, набитые перьями, пухом и шерстью, коих ныне находится в карантине числом до 215 и каковые токмо недостаточному одному газному очищению подвергаются. Необходимо все подушки и перины неизьемлемо распарывать, перья, пух и шерсть из оных выпуская рачительно, рачительно проветривать по карантинному положению, а наволоки вымывать соленою водою, смешанною с остающеюся жидкостью после газного курения; 4) шубы, покрытые цветною материю, очищаются токмо посредством самого слабого газа и ненадежным таковым очищением легко можно распространить заразу».

В семидневных ведомостях о состоянии карантина в Астрахани указываются некоторые случаи заболевания и смерти от чумы, которые, очевидно, имели место в самом карантине. Здесь вымирали целые семейства, запертые еще здоровыми.

«1. 29 августа 1807 г. умерла от чумы в собственном доме мещанка Зверева. Муж ее, 3 дочери и сын взяты в тот же день во 2-й квартал карантина. Здесь все они погибли от чумы, а именно: 17 сентября (через 19 дней после поступления в карантин) умерла 7-летняя дочь Зверева, 26 сентября — через 28 дней после вступления в карантин — отец и 10-летний сын, а в промежуток времени с 25 сентября по 1 октября умерли и две другие дочери.

21 августа оказалась зачумленной 7-летняя дочь отставного солдата Маркушина. Сам Маркушин и его 4 сына и дочь взяты в тот же день во 2-й квартал карантина. Все это семейство вымерло в карантине в промежуток времени с 24 сентября по 9 октября, т. е. спустя более месяца по поступлении в карантин.

В конце июля были заперты в карантине чиновник Зотов, его дочь и слуга — солдат Андреев (умер 31 июля), а дочь погибла 12 сентября.

20 мая подпоручик Колосовский, по смерти от чумы слуги его, взят был вместе с женой и двумя слугами во 2-й квартал карантина. Здесь он заболел чумою 2 июля, т. е. в начале второго месяца своего карантинного заключения; один из слуг его умер от чумы в промежуток времена с 18 по 25 июля, пробыв, следовательно, в карантине 2 месяца.

19 апреля во 2-й квартал карантина прислан купец Гробовщиков, который имел сообщение с больными и умершими от чумы в саду Воронина; 9 мая, т. е. через 20 дней, он заболел чумой и умер 12 мая».

Из 24 врачей, боровшихся с эпидемий чумы в Астрахани, ни один не погиб. Из 9 преступников, состоявших при 3-м квартале городского карантина «для услуги зараженным и погребения зараженных мертвых тел», в период с 16 октября 1807 г. по 8 января 1808 г., ни один не заболел. Из 59 преступников, заболевших в местах заключения, умерли 51.

Во время эпидемии в городе возникли беспорядки, для подавления которых были посланы 500 казаков. С целью прекращения эпидемии и недопущения ее за пределы Астраханской губернии, на всех дорогах, ведущих в соседние губернии, были поставлены карантинные заставы. Вся Астраханская губерния была оцеплена военным кордоном.

Эпидемия чумы в Астраханской губернии прекратилась к 16 мая 1808 г. Ее ход и последствия отражены в табл. 14.5.

Эпидемия чумы в Саратовской губернии. Эпидемия началась в начале ноября 1807 г. в селении Сосновка, но первые заболевания были неправильно распознаны. Их приняли за «прилипчивую желчную горячку». И только тогда, когда болезнь стала быстро распространяться по губернии, врачи признали ее чумой.

В средине ноября она появилась уже в Красном Яру и Иловатом Ерике, в конце ноября — в селении Болыклеях и в Александровской станице — во всех этих населенных пунктах чума прекратилась в конце декабря того же года. В конце декабря чума началась в самом Саратове и в селениях Пролейке, Грязнухе, Водяном и Разгуляеве. В Саратове чума прекратилась в конце февраля 1808 г., в селах — в конце января.

Таблица 14.5

Последствия чумы в Астраханской губернии 1806–1808 гг.[8]

Виновный в «разносе чумы» был назначен сразу же. Им удостоился чести стать купец Поляков, судно которого прошло через Царицын без всякого осмотра, хотя судовладелец оставил в Царицыне заболевшего чумой работника. Видимо, карантинные линии на Волге существовали только на бумаге. Пользуясь попутным ветром, «судно-невидимка» прошло дальше мимо Камышина, хотя по пути умерло еще 3 человека из судовой прислуги, которые были похоронены на берегу. По прибытии на третью заставу в Саратов судно осталось не осмотренным, его впустили в пристань по простому удостоверению какого-то смотрителя, сошедшие на берег человек двадцать рабочих Полякова просто разбрелись по городу и окрестным селам.

В начале XIX столетия в России за нарушение карантинного режима уже не вешали вдоль дорог «не описывая», поэтому Александр I потребовал найти Полякова и предать его суду. Однако роль Полякова в разносе чумы по Саратовской губернии, наверное, ничуть не большая чем у Шато, «завезшего» чуму в Марсель в 1721 г. Они оба стали жертвами случайных обстоятельств, чумы и врачей-контагионистов. Волга в районе Саратова замерзает в конце ноября, эпидемия началась во многих населенных пунктах в конце декабря, когда мимо них судно Полякова никак не могло проплыть.

В Саратове первые заболевшие чумой появились в доме мещанки Чернокуниной, стоявшем на окраине города. Почти сразу там погибли пять человек. Это вызвало решительные и серьезные меры со стороны властей: дом, где появилась чума, был немедленно сожжен вместе с трупами первых жертв эпидемии; вся улица, на которой он стоял были оцеплена, ее жителей и дома «ежедневно окуривали и проветривали, не допуская ни до малейшего сообщения с остальными частями народонаселения».

Эпидемия чумы в Саратовской губернии вызвала страх у жителей соседних губерний. Доктор Мильгаузен заметил, что улицы деревень, по которым он проезжал, были пусты. В Рязанской и Тамбовской губерниях, у въезда в деревни находились стражники, следившие за тем, чтобы никто не проезжал из Саратовской губернии. Ночью стража дежурила при огнях. Все побочные дороги к деревням и городам были совершенно закрыты, проезд был возможен только по большим дорогам, на которых были устроены заставы.

Город Саратов, который во время проезда Мильгаузена уже объявили зачумленным, был со всех сторон окружен заставами, у которых стояли караульные. На улицах города никого не было видно, многие дома закрыты, на лицах горожан выражалась печаль и недовольство. В Саратове среди купцов, видимо несших из-за карантинов серьезные убытки, образовалась партия, отрицавшая существование чумы и восставшая против всяких ограничительных мер. Она имела союзников среди чиновников губернского правления, а впоследствии старалась привлечь на свою сторону и врачей, изображая события в таком виде, который не соответствовал действительности. Открытого противодействия властям со стороны народа не было, но случалось, что врачей, проезжающих по улице преследовали снежками и криками «вон чума едет».

Государь издал именной указ 14 января 1808 г., в котором повелел осуществить в Саратовской области ряд очень строгих противоэпидемических мер. В их числе пресечение всякого сообщения Саратова и всех других зараженных мест со здоровыми местностями губернии. В соответствии с ним вся Саратовская губерния оцеплялась кордоном, для чего было приказано перебросить с Области войска Донского казачий полк, провести следствие по Полякову, а заодно разобраться с саратовским вице-губернатором, почему он до 31 декабря 1807 г. докладывал, что в губернии «желчная горячка», а не чума. Повсюду были учреждены карантины, и строгость сообщения дошла до того, что не только курьеры, но даже пакеты и эстафеты, которые они везли, не пропускались без карантина; деньги присылались (бумажные) не иначе, как через окурку, а монеты сначала погружали в густой рассол, а потом совсем перестали принимать.

Особенно не доверяя саратовскому вице-губернатору, Александр I послал 24 января в Саратовскую губернию тайного советника, сенатора и писателя О.П. Козодавлева (1751–1819) «для обозрения принятых там против распространения язвы мер». Козодавлев был наделен очень большими полномочиями и деньгами. На всякие расходы ему был предоставлен кредит в Саратовской казенной палате, которым он мог распоряжаться по мере надобности, представляя отчеты только Министру внутренних дел и Государственному казначею. На путевые издержки ему отпущено 10 тыс. (!) рублей. Немалые деньги были выданы и сопровождающим Козодавлева чиновникам.

Чума к приезду Козодавлева уже прекратилась везде, кроме самого Саратова. Убедившись, что эпидемия свирепствовала только в Царицынском, Камышинском и Саратовском уездах и в губернском городе, он начал выпрямлять перегибы противоэпидемических мероприятий. Козодавлев упразднил кордоны вокруг всей губернии. Первым делом он освободил от тяжкой карантинной неволи Аткарский, Балашовский, Сердобский, Петровский, Кузнецкий, Хвалынский и Вольский уезды, томившиеся в оцеплении совершенно безвинно, потому что в них не было даже ни одного чумного случая. Затем он устроил оцепление от Саратова через Волгу на Покровскую слободу, вниз по Волге до слободы Узморья, а от Узморья по степи, через реку Еруслан; на Узенях цепь временных кордонов смыкалась с цепью постоянных, устроенных на границах киргизских кочевьев и земель казаков Уральского войска. Везде кордоны были расположены один от другого на десятиверстном расстоянии.

Зараженные места внутри кордонов (так тогда называли населенные пункты, где выявляли больных чумой), после предварительного очищения по карантинному уставу, постепенно освобождались от оцепления и изоляции, но до восстановления свободного сообщения они подвергались некоторое время наблюдению относительно их безопасности. В июне, вследствие запроса Козодавлева, император Александр I разрешил вывоз из Саратовской губернии «товаров, заразу в себя не приемлющих, но из благополучных губерний в Саратовскую губернию привезенных» или купленных в благополучных по чуме местах этой же губернии. В августе 1808 г. последовал его указ о восстановлении сообщения Саратовской губернии с Астраханской и об упразднении всех карантинов на границах между ними.

Кроме оцепления, повсеместно практиковалось сожжение «всякого предмета и товара, не только зараженного, но даже сомнительного». Число заболевших, умерших и выздоровевших во время эпидемии чумы в Саратовской губернии приведено в табл. 14.6.

Таблица 14.6.

Последствия чумы в Саратовской губернии 1807–1808 гг.[9]

Населенный пункт | Заболело | Выздоровело | Умерло

Сосновка | 22 | — | 22

Красный Яр и Илов. Ерик | 32 | 4 | 28

Болыклеи и Александровская станица | 11 | — | 11

Саратов | 14 | 2 | 12

Пролейка, Грязнуха, Водяное | 17 | 4 | 13

Разгуляев | 5 | — | 5

Всего | 101 | 10 | 91

Из табл. 14.6. следует, что смертность в некоторых населенных пунктах составила 100 %, однако описавший эту эпидемию доктор Мильга-узен о легочных явлениях не упоминает. По его наблюдениям клиники болезни, у больных проявлялись все обычные признаки чумы: заболевание обнаруживалось первоначально сильным головокружением и слабостью, затем упорной головной болью, сильным жаром; проявлялась сильная жажда, тошнота петехии, бубоны, карбункулы. Очень часто встречалась рвота, иногда с кровью, и вместе с кровавым поносом. В большинстве случаев смерть наступала на второй, реже — на третий день болезни. На трупе всегда находили черные пятна, обведенные темносиними кругами, на спине, пояснице и на «мясных частях ног», повсюду карбункулы, желваки выше и ниже пахов и опухоль за ушами.

Относительно примененной терапии доктор Мильгаузен отметил, что она никогда не оказывала своего действия на течение болезни во время Саратовской эпидемии: хватало сил у больного перенести болезнь, он ее переносил, других вариантов у него не было.

Что же касается до «виновников» эпидемии — Полякова и лиц его пропустивших, — то известно, что они были изловлены и отданы под суд, но о дальнейшей судьбе их мы не нашли никаких сведений.

ОЧЕРК XV

Эпидемии чумы в Феодосии и Одессе в 1812 г

В августе 1812 г. в Россию пришли две беды. С запада двинулись полчища Наполеона, на юге появилась чума. В соответствии с представлениями об эпидемиологии чумы того времени, любая ее вспыш ка, где бы она ни произошла, представляла угрозу для всей Империи. Ход этих событий мы восстановим по работам В.А. Белиловского с соавт. (1903) и Ф.А. Дербека (1905).

Чума в Феодосии. Эпидемия началась в августе, но количество ее жертв известно только за период с 15 по 22 октября — 26 человек.

Предохранительные меры против распространения болезни, по-видимому, были приняты рано. По данным Ф.А. Дербека (1905), город (до 1475 г. он назывался Каффой) оцепили кордоном, на ведущих из пего дорогах были «учреждены разъезды». Таврический губернатор сообщил в Петербург, что он «со своей стороны учредил цепь и запер все пути из Крыма», оставив только одну дорогу в Перекоп, где была устроена карантинная застава и где все проезжие и вещи их подвергались «очищению». Внутри Таврической губернии «во всех уездах и даже селениях были также учреждены особые разъезды и надзор из надежных чиновников». Но маловероятно, что чума была завезена, как тогда считали, из Стамбула. Одновременно с Феодосией эпидемия началась в Симферополе, Керчи, Еникале и некоторых селениях, расположенных между этими городами. Эпидемия своим происхождением обязана реликтовому очагу чумы, пульсацию которого впервые письменно зафиксировал в Крыму де Мюси в 1346 г. (см. очерк V). Сколько времени чума продолжалась в этих местах — неизвестно. По всей Таврической губернии, кроме Феодосии, в 1812 г. от нее умерло 816 человек.

Эпидемия в Одессе. В Одессе чума обнаружилась в августе. Однако она была там уже в июле, но ее не распознали. Херсонский губернатор приписывал появление чумы ее «злому намерению, нарочно так расположенному, чтобы бедствие сие вдруг распространилось на твердой земле, ибо тогда, когда она показалась, в карантинах все было благополучно и не только умиравших, но и признаков чумы не было».

Нет никаких исторически достоверных свидетельств «заноса» чумы в Одессу в 1812 г. морским путем. Первые заболевания чумой в городе вообще не имели отношения ни к Стамбулу, ни к портовым карантинам, ни даже к морякам. Они появились среди актеров одесского театра, затем болезнь распространилась в лавках вольного рынка. Чуму, как это обычно бывает в начале крупных эпидемий, не распознали сразу, болезнь называли febris petechialis, но повальное вымирание актеров вызвало подозрение, что в Одессе происходит нечто очень опасное. Уже 29 августа, по распоряжению герцога де Ришелье, начальника Новороссийского края, начаты противоэпидемические мероприятия.

Эпидемия «игнорировала» карантины и явно носила природно-очаговый характер. Одновременно с Одессой чума появилась в «медежьих углах» Тираспольского, Ольвиопольского и Херсонского уездов, ми нуя остальные портовые города. Указом правительства вся область между Бугом и Днепром была объявлена «сомнительной», и везде проводились одни и те же меры.

О масштабах постигшей город трагедии и о динамике эпидемического процесса можно судить по опубликованным цифрам смертности от чумы:

15 августа по 1 сентября 1812 г. умерло 45 человек,

1 сентября по 1 октября 1812 г. умерло 410 человек,

1 октября по 1 ноября 1812 г. умерло 1018 человек,

1 ноября по 1 декабря 1812 г. умер 471 человек,

1 декабря 1812 г. по 1 января 1813 г. умерло 58 человек,

1 января 1813 по 1 февраля умерло 13 человек,

1 февраля по 10 февраля — 3 человека.

Эпидемия продолжалась 6 месяцев, наиболее тяжелыми для жителей города были октябрь, ноябрь и декабрь 1812 г.

Ликвидация эпидемии. Для своевременного выявления людей, заболевших чумой, Одессу разделили на 5 участков (29 августа) и в каждый назначили врача и комиссара для наблюдения за санитарным состоянием. Присутственные места закрыли, впредь до прекращения «заразительной болезни».

Ришелье учредил особый Комитет из чинов администрации и выдающихся граждан и купцов, задача которых заключалась в содействии герцогу в борьбе с чумой а впоследствии, когда город был оцеплен, комитету была поручена и забота о продовольствии городского населения. Ввиду появления заразы в окрестностях Одессы, для защиты соседних уездов и губерний были учреждены карантины в следующих населенных пунктах: в Малой Коренихе, Кантакузовке, Голте, Балте, Дубоссарах, Карканах, Чигирине, Златополе и Крюкове. Все зараженные дома в Одессе были оцеплены, а их жители отведены в крепость, во временный карантин.

Арман Эмманюэль дю Плесси Ришелье (1766–1822)

Герцог, французский государственный деятель; более 20 лет находился на русской службе. В 1789 г., после начала революции во Франции Ришелье эмигрировал, участвовал в 1790 г. в войне России против Турции и получил чин генерал-лейтенанта русской армии. В 1791 г. с ведома Екатерины II возвратился во Францию, но вскоре выехал оттуда в Бону с тайным поручением Людовика XVI добиваться скорейшего начала интервенции. В 1792–1794 гг. участвовал в войне контрреволюционной коалиции против революционной Франции. В 1795 г. вернулся в Россию. В 1803 г. назначен градоначальником Одессы. С 1805 г. генерал-губернатор Новороссийского края. Много сделал для развития торговли и благоустройства Одессы. В 1814 г., после падения Наполеона. Возвратился во Францию, поддерживал Людовика XVIII. В сентябре 1815 г. Ришелье, по настоянию Александра I, назначен Людовиком XVIII председателем Совета министров и министром иностранных дел. Благодаря поддержке Александра I Ришелье удалось добиться некоторого смягчения в пользу Франции условий Парижского мирного договора 1815 г., а затем сокращения размеров контрибуции, выплачиваемой Францией, и сокращения (1817) числа оккупационных войск во Франции. На Ахенском конгрессе «Священного союза» (1818) Ришелье, опираясь по-прежнему на поддержку России, добился решения о полном прекращении оккупации Франции. В декабре 1818 г. ушел в отставку. В феврале 1820 г. Ришелье вновь возглавил правительство; однако, вынужденный лавировать между ультрароялистами и либералами и не имея прочной опоры, в декабре 1821 т. ушел в отставку.

Ришелье предписал следующие меры, предложенные ему Советом одесских врачей: закрыть церкви, театры, трактиры, бани и запретить всякие сборища; о каждом заболевании жители и комиссары должны давать знать полиции, которая, в свою очередь, извещает о том врачей; устроить три больницы для чумных больных, куда отправлять всех заболевших не позже, как через 2 часа после определения болезни врачом. Для людей, умерших от чумы, отвести особое кладбище, вдали от города; зараженные дома оцеплять, окуривать и проветривать; лица, выезжавшие из Одессы и предместий, должны подвергаться 24-дневному карантину, а лица, выезжавшие с товарами из Одессы и предместий, «где зараза существует», должны были выдерживать 12-недельный карантин; товары окуривались. Домохозяевам было предложено окуривать дома утром и вечером купоросной кислотой или хлором, а затем проветривать. Жителям советовалось ежедневно мыться холодной водой с уксусом, к пище прибавлять растительные кислоты и пить кислые напитки.

Городские власти сначала думали, что чума гнездилась в предместье среди немецких и молдаванских колонистов. Им велели покинуть дома, которые затем сожгли, а колонистов перевели в крепость. Туда же отправили из города всех тех жителей, которых считали подозрительными по чуме. Эта мера оказалась крайне губительной для них. Скопление такой массы людей, отчасти только подозрительных, отчасти уже зараженных чумой, стоило жизни почти всем. Тогда собранных в крепости перевели за город, в поле, которое рвами и валами было разделено на квадраты, и в каждый квадрат было помещено известное число людей. Оставаясь здесь, большею частью без крова, на холоде, они почти все погибли, так как оказались вместе с людьми, зараженными чумой. Наконец опыт научил власти отделять больных от здоровых. Вновь заболевших лиц стали отправлять вместе с ранее заболевшими в больницы, а подозрительных на чуму, держали дома, где их осматривали ежедневно врачи и комиссары. Если люди оставались здоровыми, то по прошествии 40 дней они должны были снять все платье, намазать тело деревянным маслом, надеть новое платье и переехать в здоровые или очищенные дома, где выдерживали вторичный карантин. Если при осмотре у них обнаруживались такие симптомы, которые заставляли врача подозревать начало чумы, то их отправляли в больницы, где помещали на «отдельных койках».

Заболевания в городе стали учащаться, и поэтому Ришелье решил учредить общий карантин по опыту борьбы с эпидемией чумы в Лондоне в 1665 г. Жителям дан был определенный срок для того, чтобы они могли запастись продовольствием, затем, 22 октября 1812 г., все дома были заперты. Никому не разрешалось выходить из дому, не принимать у себя кого-либо, кроме священника и повивальной бабки, но то не иначе, как под надзором комиссара. Впрочем, жителям было предоставлено право выехать за город, в окрестности, чем многие воспользовались и «поместились в карантинах, где охотно подвергали себя очищению». Тем жителями, которым по должности необходимо вы ходить ежедневно на службу, выдавались особые билеты. Возвращаясь домой, они меняли платья, а снятые окуривали и проветривали. Комиссары ежедневно обходили дворы и дома своих участков и увещали жителей соблюдать чистоту, окуривать и проветривать дома и пожитки. Для того чтобы жители не могли утаивать больных и умерших, комиссары два раза в неделю проверяли число жителей в домах своего участка.

Такие меры имели успех, и число больных стало постепенно уменьшаться. Однако полное пресечение сообщения между отдельными домами в городе оказалось невозможным. На улицах за этим следили караулы, но во дворах и тайными ходами сообщение продолжалось. Отчасти бедный народ был принужден к тому, чтобы добывать себе пропитание. При этом процветали всякие способы обмана, воровство.

Для снабжения «заключенных» в домах жителей продовольствием, по улицам, под надзором полиции, ездил мясник, останавливаясь там, где требовалось мясо. Отвесив требуемое количество мяса, он бросал

его в стоявший перед домом сосуд с водой, откуда его вынимал покупатель. Бумажные деньги покупатель или продавец должны были окуривать, серебряные и медные — погружались в уксус. Хлеб и овощи считались не опасными, и при покупке их полиция следила только за очищением денег. Битых птиц также погружали в воду, у живых — велено было следить за тем, чтобы ноги и крылья не были связаны веревками, нитками или шерстью (считалось, что в них сохраняется чумной контагий). Всякие напитки, а также жиры, масла, овощ и, фрукты, наренья считались не опасными, если они не были в мешках или кулях. Сосуды из металла, глины, дерева считались не опасными. Дрова и нсякие изделия из дерева также не считались опасными, но деревянные рукоятки разных инструментов признавались опасными, т. к. к ним прикасалась рука человека, а главное потому, что потом им могла быть сообщена зараза. Кошек и собак считали опасными в смысле передачи через них контагия, и поэтому их убивали. Вещи больных и подозрительных по чуме сжигались, а стоимость их выплачивалась бедным казной. Крупные коммерческие фирмы, с разрешения властей, продолжали дела во время оцепления, соблюдая при этом все меры предосторожности. Служащие в разных отделениях контор не имели сообщений между собой. Письма, векселя и счета передавались щипцами и окуривались. Ввиду недостатка врачей, Ришелье обратился за помощью сначала к губернаторам соседних губерний, а затем в Петербург. Вследствие этого в Одессу и Херсонскую губернию было прислано несколько французских врачей, взятых в плен.

Для транспортировки в больницы больных чумой и погребения умерших, по опыту эпидемий в Марселе в 1720 г. и в Москве в 1771 г., Ришелье направил преступников, приговоренных к смерти или к каторжным работам — «мортусов». Для предохранения от заразы, они получили одежду и рукавицы из клеенки; им запретили прикасаться к трупам непосредственно руками (рис. 15.2). Когда же каторжники погибли, то стали брать для исполнения этих обязанностей заключенных за более легкие проступки и, даже, за долги.

Для ознакомления населения с сущностью болезни власти напечатали и расклеили по городу краткие описания, где были изложены характерные признаки болезни и способы, «как оберечься от нее». Главным образом советовалось не прикасаться к больным чумой и их вещам, и при первых признаках болезни обращаться к врачам.

Везде зараженные места оцеплялись, вокруг уездов выставлялись кордоны. Вещи, оставшиеся после умерших от чумы, сжигались, зараженные дома долго проветривались, скот мыли. Могилы и трупы засы пали известью.

В декабре эпидемия стала стихать. После 10 февраля заболеваний в Одессе не было. Ввиду этого Ришелье 15 февраля донес рапортом Главнокомандующему в Петербург, что в городе и окрестностях все обстоит благополучно. А 16 февраля отслужили благодарственный молебен, затем открыли присутственные места, церкви, театры, торговые и промышленные учреждения. Находившихся в карантине «сомнительных» лиц выпустили 22 февраля.

По распоряжению Ришелье, в феврале врачами произведено полное освидетельствование всех жителей Одессы. Женщин осматривали повивальные бабки. При этом не было обнаружено никаких подозрительных явлений, все люди оказались вполне здоровыми. Независимо от того, что дома окуривались и очищались в течение эпидемии, по ее окончании все дома, особенно зачумленные, которых в городе было 357, подверглись тщательной повторной очистке, окуриванию и проветриванию. Жителям предписали выдать полиции и комиссарам все оставшиеся от больных и спрятанные вещи, причем всех опрашивали под присягой с крестным целованием, не утаили ли они чего-нибудь. Те вещи, которые нельзя было очистить, сожгли, а владельцам заплатили их стоимость, остальные, после очищения, возвратили жителям.

В это время, когда эпидемия чумы в Одессе почти прекратилась, в уездах значительно уменьшилась, Ришелье получил рескрипт (28 декабря 1812), в котором ему объявлялось, что теперь его обязанности сводятся только к борьбе с чумой в самой Одессе, а на территории остальной Малороссии этим заниматься будет князь Алексей Борисович Куракин (1760–1829), бывший министр внутренних дел. Однако Куракин не спешил в Новороссию и первые свои распоряжения делал из своего имения в Орловской губернии. Ришелье продолжал действовать в Одессе и Херсонском крае с той же энергией, что и прежде. После прибытия Куракина в Малороссию ему мало что пришлось добавить к действиям Ришелье.

Для того чтобы обезопасить Одессу от вторичного занесения чумы из Константинополя, где болезнь еще продолжалась в 1813 г., ввоз товаров оттуда, по предложению Ришелье, был разрешен только через одесский карантин. Остальные же черноморские порты закрыли для ввоза на один год.

В марте 1813 г. было разрешено ввозить и вывозить товары с соблюдением всех карантинных правил, причем «для более строго удержания неблагонамеренных от недозволенных изворотов» у ворот карантинных застав были построены виселицы с надписями «Казнь за подлог».

Ввиду вполне благополучного состояния Одессы, 18 мая 1813 г. оцепление города сняли и жителям разрешили свободный выезд.

Клиника болезни. Первые случаи чумы, обратившие на себя внимание врачей, относились к септической форме болезни (поэтому ее приняли за «febris petechialis»). В дальнейшем чума проявлялась в бубонной, бубонно-септической и септической формах. Случаев легочной чумы не было.

По наблюдениям доктора Макарова, заведовавшего военными госпиталями в Новороссийском крае во время чумной эпидемии 1812 г.: «Яд имел высочайшую свою степень в последних числах октября и в первых числах ноября». Им описаны следующие симптомы болезни: сильная головная боль, тусклые глаза, «взгляд пьяный», озноб, жар, дрожание всего тела, «тошнота и рвота желчью черного цвета», сухой, обоженный язык, бубоны в пахах, под мышками и за ушами, черные пятна на туловище и конечностях, карбункулы и «нарывы».

Лечение. При тошноте врачи назначали рвотные средства, затем, в дальнейшем течении болезни — возбуждающие. К карбункулам и бубонам применяли «нарывные средства». На карбункулы накладывались шпанские мушки, причем в средине пластыря прорезывалось отверстие, через которое для разрушения омертвевшей части карбункула, насыпали lapis causticus. На бубоны также накладывались шпанские мушки или раздражающие мази. Вызывать нарывы считалось тогда врачами полезным, так как «этим выводились на поверхность тела жидкости».

Общие потери от эпидемии. В Тираспольском уезде чума прекратилась 8 декабря 1812 г. С начала эпидемии (сентябрь 1812) до декабря в уезде от чумы умерло 274 человека. Во всей Херсонской губернии, кроме Одессы, умерло 1087 человек.

За все время эпидемии, считая за ее начало август, в Одессе умерло 2655 человек (в больницах, карантинах и городе), выздоровело 845, т. е. заболело чумой 3500 человек. А так как население Одессы в то время состояло из 25 тыс. человек, то заболеваемость чумой составила 14 %, а смертность от нее 10,6 % (по отношению к численности населения). Из заболевших чумой погибли 75,8 %. Из 9 одесских врачей заболело чумой — 6, умерли — 5.

Кроме того, в военном госпитале от чумы погибли 335 человек, а в крепостном карантине еще 302 человека.

Дело об Одесском карантине. Причина появления чумы в Одессе стала предметом расследования специальной комиссии, созданной Ришелье в декабре 1812 г. по приказу из Петербурга. Комиссию возглавил действительный статский советник Николай Трегубов. Поначалу комиссия быстро разобралась в случившемся и виновник чумы был ею легко найден. Это грек, Афанасий Царепа, прибывший из Константинополя, где тогда была чума. По показанию, данному под присягой Михайло Машкерой, шкипером судна, на котором Царепа прибыл в Одессу 2 июня, во время нахождения в карантине тот нарушал карантинный режим, выходил за пределы карантина и даже 28 июня с отцом посещал его судно, где взял свой капот. После выхода из карантина 3 июля Царепа остановился у своего дяди, там заболел чумой и умер. Другие свидетели показали, что из карантина он вышел с какой-то опухолью на шее. Далее в доме появились другие заболевшие, вскоре зараза проникла на вольный рынок и другие кварталы города. Однако Карантинная контора стояла на своем: за весь 1812 г. ею было освидетельствовано 693 судна, на них людей «разного звания было 8500 и более 1000 человек, которые пребывали в пассажирском покое и все были здоровы». Царепа содержался вместе с 50 другими греками, все они были выпущены после надлежащего освидетельствования карантинного врача здоровым, более ни с кем он общения не имел, карантинный режим не нарушался ни им, никем другим. После долгих препираний и путаных разбирательств комиссия решила, что все-таки Царепа перед помещением в карантин сумел взять с собой с парохода капот, купленный в каком-то чумном месте, и занести заразу другим. У Карантинной конторы вина все же есть, так как они проглядели опухоль на шее Царепы. В январе 1814 г. Ришелье получил депешу от князя Куракина в том, что Комитет министров постановил предоставить ему, Куракину, право предать суду тех членов одесского карантина, которых он считает наиболее виновным в произошедшем. Затем князь просто положил это дело «под сукно». А поскольку других объяснений, кроме «заноса», тогда не могли предложить, то эпидемия чумы в Одессе 1812 г. попала в исторические исследования как «заносная».

ОЧЕРК XVI

Лютая чума Русско-турецкой войны (1828–1830)

Осенью 1819 г. чума появилась в Яссах, Браилове, Савке, Горичанах и Атанах, где унесла жизни 82 человек. В Яссах болезнь распознали правильно, но лишь тогда, когда она распространилась по всему городу. Эпидемия везде вскоре прекратилась, и только в одном местечке Бессарабии отмечено несколько заболеваний чумой в 1820 г.

В 1824 г. чума снова появилась в Бессарабии. В городке Тучкове, недавно построенном вблизи от Измаила, на Дунае, между 9 и 13 ноября в одной семье заболело и умерло 4 человека. У троих человек болезнь длилась не более 3 дней, у одного — только 22 часа. Быстрая гибель больных встревожила местные власти, и этот дом вместе с соседними был оцеплен военным караулом. На следующий день в Измаил прибыл бессарабский губернатор с несколькими врачами. Два трупа были вырыты и у них обнаружены бубоны в пахах.

Через три дня в оцепленных домах появились новые заболевания, характер которых не вызывал сом нений — в городе чума. Вскоре появились заболевания и среди солдат оцепления. Потом выяснили, что один из солдат, стоявших в оцеплении, ночью пошел в зараженный дом и попросил поесть. На следующий день у него развились симптомы какой-то болезни, но так как о своем поступке он никому не рассказал, его отправили в госпиталь, где у него развилась чума. В короткое время в госпитале умерло еще 34 солдата, причем у некоторых из них наблюдались симптомы легочной чумы. Заболевшие жаловались на давление и боли в груди, отдышку, кашель и выделяли при этом кровавую мокроту с кровью или алую, пенистую кровь. Наблюдалась кровавая рвота и кровавые поносы. В Тучкове с ноября 1824 г. по февраль 1825 г, заболело чумой 83 человека, из них умерло 75 (Дербек Ф.А., 1905).

При появлении заболеваний были приняты экстренные меры. Кроме военных кордонов, все 14 зараженных домов, к счастью, находившихся в одном конце города, были окружены глубоким рвом. Оцепленные дома окуривали хлором, их деревянные части обмывали щелоком. Больных забирали в лазарет, тоже окруженный рвом и военным караулом.

Постели и платье больных сжигали, домашних животных убивали. Из лазарета выздоровевших после обмывания разведенной серной кислотой переводили в карантинный дом, где держали еще 24–40 суток, затем подвергали вторичному «очищению» и только потом отпускали как «неопасных». Умерших хоронили далеко в поле, густо засыпая негашеной известью.

Карантин был наложен на весь город. Его немедленно окружили воинскими частями, выезд разрешили только по специальным пропускам после 16-дневного карантина. Город разделили на 4 участка, в каждом из которых назначили смотрителя и врача, ежедневно обходивших дома своего участка. Оцепление зараженного участка города Тучкова показалось бессарабскому губернатору недостаточным, поэтому город окружили еще и рвом, кроме той его стороны, которая выходила к Дунаю. Вдоль рва поставили солдат, которым приказали стрелять н любого, кто попытается прорваться через кордон. Бедных и лишенных заработка содержали все время оцепления за казенный счет. Губернатор находился все время эпидемии при кордоне, но ежедневно отправлялся в оцепленный город контролировать точное исполнение всех санитарных мер.

После 3 февраля 1825 г. в Тучкове заболевших чумой жителей не было, но только 15 марта карантин был снят и после благодарственного молебствия, полностью восстановлено сообщение города с внеш ним миром.

Кроме Тучкова, в 1825 г. чума в Бессарабии обнаружилась в колонии Барт и в Измаиле. Первые заболевания в колонии зарегистрированы в январе, всего там заболело 30 человек, из которых 22 умерли.

В феврале заболевания прекратились. В колонии Барт все вымершие дома сожгли вместе с имуществом. О количестве заболевших в Измаиле сведений нет. При появлении чумы проводились те же мероприятия, что и в Тучкове.

В 1824 г. Волынская область официально считалась свободной от чумы, но о ее присутствии здесь не подозревали несколько месяцев.

В местечке Корце эпидемия началась весной 1825 г. среди русских солдат и проявила себя только воспалениями лимфатических узлов. Доктор Чернобаев заметил бубон ниже паха сначала у одного лихорадящего больного, затем у другого, далее еще у семи человек. Эти бубоны благополучно нагноились, и смертельных исходов не было. Время для массовых эпидемий в русских войсках не пришло — чумной очаг еще только «разогревался».

В 1826 г. вспыхнула сильная эпидемия чумы в Константинополе.

В 1827 г. чума появлялась в разных местах Валахии и Молдавии, хотя не всегда и не везде ее диагностировали, видимо, по тем же причинам, что и в Волынской области.

Эпидемия чумы 1828–1830 гг. в Дунайской армии. В апреле 1828 г. Россия объявила войну Турции. Боевые операции начались одновременно на Балканском полуострове и на Кавказе. Стотысячная русская армия перешла реку Прут и заняла Дунайские княжества, в мае были заняты Браилов и Бухарест, а в октябре пала Варна.

Перед выступлением в поход русское командование на Балканах было предупреждено о неблагоприятной эпидемической обстановке на предполагаемом театре военных действий. В частности, врачам армии были разосланы «Практические замечания о чуме, о болезнях жаркому климату свойственных и перемежающих лихорадках», составленные главным военно-медицинским инспектором армии и директором Медицинского департамента Военного министерства баронетом Я. Виллие.

Едва начались военные действия, всякие предосторожности против чумы оказались забытыми, а результаты не замедлили сказаться: в мае в Бухаресте было уже много больных чумой солдат. На совещании русских и бухарестских врачей решено принять строгие предохранительные меры. Непризнанию болезни чумой способствовали местные врачи, уверявшие русское командование, что «наблюдаемая болезнь появляется ежегодно в Валахии и Молдавии и не представляет опасности».

Русское командование организовало противочумную комиссию, и по ее предложению город разделили на несколько участков. В каждый назначили врача и пристава: первый обязан осматривать заболевших, второй — следить за исполнением санитарных правил. Для больных чумой организовали специальный лазарет.

Жители обязывались немедленно заявлять о каждом заболевшем. Дома, где их обнаруживали, оцеплялись и окуривались хлором. На дворах и улицах жгли кучи навоза «для курения», деньги обмывали в уксусе, бродячих собак и кошек убивали.

Выезд из города разрешался только по удостоверению от врача. Войска из Бухареста вывели, но среди них уже распространилась болезнь. Чтобы предупредить занос чумы из действующей армии в Россию, вдоль Прута, Днестра и нижнего течения Дуная установили карантины. Въезд в Россию разрешался только после 21-дневного карантина и окуривания хлорным газом.

Болезнь не всегда появлялась в известной для врачей клинической форме. Иногда появлялась лихорадка с бубонами, но без петехий; иногда петехии без бубонов; в иных случаях наблюдались пузырьки, наполненные жидкостью (возможно, эти симптомы вообще к чуме отношения не имели, либо речь шла о кожной форме болезни); глаза заболевшего мутные, язык густо покрыт белым налетом; наблюдались поносы и рвота; кровотечения из носа и рта, бред. Иногда смерть наступала очень быстро («apoplektisch»), до развития наружных симптомов чумы. Легочных форм болезни не наблюдали.

Летом эпидемия несколько утихла, но в августе возобновилась с новой силой, особенно в отряде, осаждавшем Журжу. Во время отправки больных солдат из лагеря, у них наблюдалась только лихорадка, чумы никто не подозревал. По прибытии в Бухарестский военный госпиталь, у солдат появились карбункулы и бубоны. Чума появилась в соседних с Бухарестом деревнях, к осени ею было уже поражено более 30 населенных пунктов.

Для борьбы с эпидемией устроили чумные госпитали и карантины, в деревни назначили врачей и военных чиновников для наблюдения за исполнением всех предписываемых правил.

Многочисленные заболевания среди русских войск сильно встревожили командование, которое решило, что виной всему плохая работа врачей. Поэтому первая противочумная комиссия была распущена и на ее месте создана «Верховная противочумная комиссия», состоявшая исключительно из генералов и полковников.

Комиссия начала свою деятельность с того, что объявила виной всему невежество военных врачей, что «на их место следует поставить гражданских врачей» и т. п. Главным врачам и смотрителям госпиталей объявлялось, что если в лазарете или госпитале появится чума, то их отдадут под суд.

Чума продолжалась, и по возвращении части войск на зимние квартиры в Молдавию, она обнаружилась в Фокшанах, в Яссах и проникла даже в деревню Сатурново Бессарабской губернии. Тогда совершилось нечто совершенно невероятное; заседавшая в Яссах особая противочумная комиссия стала сомневаться, действительно ли болезнь, против распространения которой так долго и безуспешно боролись, была чумой. В комиссию явился какой-то молдавский боярин, предложивший лечить чуму вином, икрой и луком, и предложение его оказалось принято! Было предписано давать больным в военном госпитале ежедневно 1,5 фунта молдавского вина, 0,25 фунта икры и 0,33 фунта луку! Один из членов ясской комиссии, очень заслуженный врач, доктор И конников, положивший немало трудов в борьбе с чумой и сделавшийся, наконец, жертвой этой болезни, высказался неодобрительно о таком назначении и за это был удален из комиссии и заменен более покладистым доктором Геслингом. Когда из бухарестской верховной комиссии в ясскую комиссию прибыло уведомление о предстоящем прибытии инвалидов, заразившихся на пути чумой, навстречу инвалидам был выслан чиновник, который, осмотрев больных, решил, что они страдают не чумой. Бубоны у них зависят от венерической болезни, плохого питания, сырого климата и тяжелого похода, и это мнение чиновника было принято ясской комиссией. Вскоре начались разные послабления на карантинной линии на Пруте, и путешественников стали пропускать в Россию, довольствуясь простым окуриванием их. В это время упомянутый чиновник выразил свой «взгляд на чуму и ея пресечение» в особой брошюре, которая доктором Геслингом и комиссией была разослана врачам в армию! Одновременно появилось другое наставление, составленное одним из членов ясской комиссии, молдаванским агою, который советовал в самом начале болезни назначить свежевыжатый сок из лошадиного помета в количестве 40—100 драхм, а за неимением тако-иого, такое же количество деревянного масла. Председатель ясской ко миссии герой войны 1812 г., генерал-майор С.И. Маевский (1779–1848), также пустился в рассуждения о чуме и решил, что наблюдавшаяся болезнь не чума и все предложенные врачами меры против эпидемии — ерунда.

Пока должностные лица в Яссах благодушно пили молдавское вино, закусывали его луком, пассионарный доктор Шлегель продолжал самостоятельно бороться с эпидемией чумы в окрестностях Бухареста. Он произвел «очищение» в 61 деревне и, по предписанию генерала Рота, принял меры против появления чумы в Базарджике и в Варне, велев с этой целью прекратить всякое сообщение между Гирсовом и этими городами. В Базарджике он созвал противочумную комиссию, а Варне ввел еженедельные осмотры жителей и войск. Противоречия в действиях санитарной администрации продолжались. В течение всего похода 1828 г. чума отрицалась, но одновременно с ней боролись.

В начале 1829 г. эпидемия обманчиво затихла, в феврале выявлено наименьшее число больных чумой в войсках. Во время похода 1828 г. от чумы погибло много врачей, и их пришлось срочно заменять молодыми врачами, выпущенными из университетов и академий раньше установленного срока, а также иностранцами, ни слова не знавшими по-русски.

Кроме чумы, в армии было много больных с «перемежающейся ли хорадкой», дизентерией и другими болезнями. Ежемесячное число больных в госпиталях и в войсковых лазаретах с мая 1828 г. по май 1829 г., при средней численности армии в 144060 человек, составляло 34 916 больных, а умирало иногда по 3030 человек.

Бессильная бороться против эпидемий, часть военно-медицинской администрации пошла по следам ясской противочумной комиссии. Назначенный в феврале 1829 г. новый генерал-штаб-доктор Витт начал с того, что стал отрицать существование чумы. Затрудняясь дать «этой болезни настоящее систематическое название», Витт придумывал для нее мудреные наименования, вроде «нервно-тифозной и чумоподобной лихорадки», а в выпущенной через несколько лет книге он писал: «Описываемую здесь южную эпидемическую тифозную горячку, или так называемую Валахскую язву, нельзя назвать ни восточной чумой, ни другой какой-либо новой болезнью; но она в этом крае есть обыкновенная, от эпидемических и местных причин зависящая язва».

Но то же время он не отрицал ее заразительность, но она, по его мнению, «…была условна, подобно заразительности других эпидемичес ких горячек, как-то: госпитальной, тюремной, корабельной и проч…» Подобное мнение генерал-штаб-доктора русской армии отнюдь не способствовало успешной борьбе с чумой на театре военных действий.

Начался чумной апокалипсис. В середине мая 1829 г. эпидемии вспыхнули в Варне, Галаце, Браилове, Черноводах, Каларзшах, Баба-даге, Кюстенджи, Мангами, Базарджике и Каварне. В июне чума внош. появилась в Бессарабии. Количество больных непрерывно росло. В мае 1829 г. в госпиталях и войсках было 50689 больных, в июне — 55 856, п июле — 64 646, в августе — 89 017, в сентябре — 93 607 человек.

В Варне находились резервы, запасные склады и цейхгаузы всей русской армии. Больных чумой еще в мае вывезли из города и разместили в палатках на берегу моря. Со временем там образовался целый лагерь. В июне все городские госпитали были эвакуированы, больные находились в палатках за городом. Затем вывели всех жителей из города, указав им места для поселения в поле и лесу, а город заперли. It июне и до средины июля был разгар эпидемии: на улицах, в канавах, на полях — везде валялись трупы и умирающие. Из госпиталя трупы вывозились возами, «как дрова». Постепенно смертность стала сни жаться. В конце августа поступило в лазарет мало больных с «явными симптомами чумы», в сентябре эпидемия прекратилась. С 5 июня по 26 августа в Варне поступило в госпиталя больных с явными симптомами чумы 5170 человек, из них погибли 3932 человека. Из 41 врача заразились чумой 28, из них погибли 20 человек.

В некоторых местах чума лютовала с такой силой, что умирали не только все больные, но и все врачи и остальной госпитальный персонал, не оставалось никого, кто бы сообщил «по команде» об исходе эпидемии. Трагедия разыгралась в военном госпитале в Кюстенджи. 1 мая 1829 г. по 1 апреля 1830 г. там находилось 1727 больных, из которых умерло 1342 человека. Несколько раз приходилось полностью менять персонал госпиталя из-за его гибели.

Средняя смертность от болезней в армии составляла с мая 1829 г. по апрель 1830 г. 43,4 на каждую 1 тыс. человек среднесписочного состава в месяц. В качестве примера мероприятий, которые тогда считали нужным проводить в военных гарнизонах при появлении чумы, приведем перечень мероприятий, рекомендованных доктором Н.Я. Чернобаевым при появлении болезни в крепости Кюстенджи: 1) вывести здоровых людей гарнизона в поле; 2) в госпитале служителей одеть в предохранительное платье, пропитанное дегтем; 3) отделить в госпитале те палаты, в которых больные уже имели признаки чумы, приставив к ним караул; 4) прекратить частый перевод больных из одного отделения госпиталя в другое, смотря по роду болезни; 5) при подозрении на чуму людей выводить в редут; 6) отделить тяжелобольных от вновь поступающих.

Вместе с наступающими войсками, и не обращая внимание на карантины и очищения, чума «перевалила» через Балканские горы, и в сентябре появилась в Айдосе, а в октябре — в войсках, стоящих вокруг Адрианополя. В декабре здесь умирало от чумы ежедневно по 50–60 и даже по 70 человек. И з 4700 больных чумой, бывших в госпитале, осталось в живых 1200, а из охраняющего его батальона — только одна треть состава. Умерло 8 врачей, в том числе и главный врач. Чума появилась и среди гражданского населения Адрианополя. Война закончилась в сентябре 1829 г., но русские войска оставались в Европейской Турции до июля 1830 г. В марте — апреле 1830 г. эпидемия чумы среди русских войск начала стихать, и ко времени ухода их с Балкан фиксировались лишь единичные заболевания.

Перед отправкой в Россию, всю армию подвергли 42-дневному карантину и очищению. Тщательному очищению подвергались также все пораженные болезнью районы Молдавии, Валахии и Бессарабии. Жители этих мест под присягой должны были заявить, что не будут скрывать пи больных, ни зараженных вещей. Затем произведен их поголовный осмотр и очищение. Вдоль болгарской границы и Прута была учреждена карантинная линия.

Всего во время этой войны в русской армии на Балканах с мая 1828 г. по июль 1830 г. умерло от чумы 23 098 человек, а было убито и умерло от ран около 20 000. От чумы погибло не менее 300 врачей.

Эпидемия чумы 1828–1829 гг. в Кавказской армии. С 1819 г. по 1827 г. чумы в Грузии не было, но в соседних турецких владениях чумные эпидемии почти не прекращались. В 1824 г. чума обнаружилась в горной местности между Трабзоном и Эрзурумом, а в 1825 г. в Эривани.

В 1827 г. чума снова была в Эрзуруме, в 1828 г. эпидемия продолжалась в некоторых местностях Эрзурумского пашалыка. Зная об этом, командующий русскими войсками на Кавказе Паскевич предпринял серьезные меры. Для борьбы с чумой в Кавказской армии им был создан особый комитет, выработавший специальные правила для «предохранения войск от заразы и недопущения ее в Грузию». Правила были разосланы всем командирам военных частей и объявлены жителям. Было приказано, чтобы сообщение с действующей армией происходило только через строго определенные пункты, где предполагалось учредить карантины. Эти пункты были следующие: Гумры, Цалка, Гергеры и Сурам. Здесь были устроены временные карантины.

После взятия Карса в июне 1828 г., среди пленных турок были обнаружены больные чумой, а через несколько дней чума появились и среди русских солдат.

По приказу Паскевича войска немедленно рассредоточились так, что между отдельными полками, батальонами, ротами и даже отдельными палатками оставлялось значительное свободное пространство. Все личные вещи и даже сбрую приказано погрузить на 24 часа в проточную воду или на 48 часов в стоячую, а всему личному составу армии ежедневно купаться. Лошади и обоз обмывались в реке. Солдатам запрещалось прикасаться к чему-либо голыми руками, и поэтому им выдали перчатки, смазанные маслом или жиром. Всех «от фельдмаршала до барабанщика» ежедневно осматривали врачи, раздевая донага. Больных и сомнительных немедленно изолировали, а тех, кто жил с ними в палатке, вместе с вещами удаляли в карантин.

Рациональные и строго проводимые Паскевичем меры сыграли свою роль: через 16 дней после первых заболеваний чума прекратилась, и войска двинулись дальше. За то время заболело только 60 человек.

В Карсе же среди местных жителей и поставленного там гарнизона заболевания продолжались до ноября 1828 г. Чумной очаг в Карсе имел явно вторичный крысиный характер, это проявлялось тем, что болели жители только отдельных кварталов города. Своего максимума эпидемия достигла в августе, когда ежедневно заболевало до 70 человек. За три месяца среди местных жителей умерло от чумы более 2600 человек, выздоровели только 46 человек. В гарнизоне за три месяца выявлено больных чумой 146 человек, из которых половина выздоровела.

Несмотря на принимаемые меры (организация карантинов и кордонов), чума вспыхнула в Грузии — вначале в Горийском уезде, а в конце 1828 г. и в других уездах Грузии и Армении. Ее появление объяснялось тогда следующим образом. В Гумре заболевших по дороге турок не обмыв, и не отделив от других больных, поместили в госпиталь. От них чума распространилась сначала в госпитале, потом в городе. Эпидемия прекратилась только в средине октября, после того, как умерло большое число жителей и половина госпитальных больных.

Однако на этот раз чума не распространилась на все Закавказье, как но время предыдущих пульсаций природных очагов Великого Евразийского чумного «излома» (1773–1819). Во многих местностях она ограничилась спорадическими заболеваниями или отдельными небольшими эпидемическими вспышками — Закавказские очаги чумы угасали.

Иван Федорович Паскевич (1782–1856)

Граф Эриванский (1828), светлейший князь Варшавский (1831), российский генерал-фельдмаршал (1829). В 1827–1830 гг. командующий отдельного Кавказского корпуса и главноуправляющий в Грузии во время русско-персидских и русско-турецких войн, с 1831 г. наместник Царства Польского. Подавил Польское восстание (1830–1831) и Венгерскую революцию (1848–1849). В Крымскую войну главнокомандующий войсками на западных границах и на Дунае (1853–1854).

Несомненно, положительную роль сыграли и проводимые мероприятия. При появлении чумы населенный пункт окружался военным караулом. Вся территория его подразделялась на участки, в каждый из которых назначался врач. Больные изолировались, а дома, где они жили, обмывались, проветривались и затем заново оштукатуривались.

Русским командованием учитывались мусульманские традиции. В Карсе, по просьбе мусульманского духовенства, для осмотра женщин и детей вместо врачей назначены «особые старухи»; разрешено соблюдение мусульманских обрядов при похоронах; жителям предоставлена возможность выдерживать карантинный срок у себя дома. Из пораженных болезнью населенных пунктов войска выводились в лагерь. Все лица, выезжающие из Грузии в Россию, подвергались 2 раза 14-днев-ному карантину: первый раз — в Екатеринограде, второй — в Кизляре. На расходы по борьбе с эпидемией чумы ассигновано 60 тыс. рублей, затем выделено еще столько же.

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

Великий русский поэт. Участник похода на Эрзурум (Арзрум) в 1829 г. В записках об Эрзурумском похо де, относящимся к 14 июля, у него есть следующие описания: «Возвращаясь во дворец, узнал от Коновницы на, стоящего в карауле, что в Арзруме открылась чума, Мне тотчас представились ужасы карантина, и я в тот же день решился оставить армию. Мысль о присутствии чумы очень неприятна с непривычки… Любопытство однако ж превозмогло; на другой день я отправился с лекарем в лагерь, где находились зачумленные. Я не сошел с лошади и взял предосторожность стать по ветру. Из палатки вывели нам больного; он был чрезвычайно бледен и шатался как пьяный. Другой больной лежал без памяти. Осмотрев больного и обещав несчастному скорое выздоровление, я обратил внимание на двух турков, которые выводили его под руки, раздевали, щупали, как будто чума была не что иное, как насморк».

К концу 1829 г. эпидемия чумы полностью прекратилась в Грузии, но в 1830 г. поступали сообщения о случаях чумы в Армянской области (пульсация Закавказского высокогорного очага чума).

Клиника болезни. И з описаний врачей, наблюдавших чуму в дунайской армии и на Кавказе, следует, что болезнь протекала со всеми характерными явлениями бубонной и септической чумы. У больных наблюдались: озноб, жар, тошнота, петехии и карбункулы. О легочных явлениях у отдельных больных упоминается только в связи с эпидемией в Тучкове. Болезнь отличалась очень быстрым и бурным течением и крайней злокачественностью. Бывали случаи, когда больные умирали в течение 3–7 часов, без проявления наружных симптомов, в других случаях болезнь продолжалась от 3 до 11 суток. В начале эпидемии бубоны часто предшествовали лихорадке и не отличались злокачественностью. Иногда бубоны оставались целый месяц «в состоянии затвердения, без следов горячки». У некоторых людей болезнь ограничивалась появлением бубонов и карбункулов с «легкой лихорадкой», у других появлялись только бубоны, которые медленно нагнаивались «без видимого общего страдания организма». Эти заболевания «практика причисляла к чуме» только потому, что они наблюдались во время эпидемии чумы. В конце эпидемии положение изменилось: бубоны появлялись «после горячки»; при особенно быстром течении болезни они появлялись иногда перед смертью. Чаще всего наблюдались паховые, или правильнее их назвать, подпаховые бубоны, реже под мышками, под челюстями и около ушей. Между легкими и тяжелыми случаями болезни была масса переходных состояний, в зависимости от восприимчивости и «конституции» больного, «количества и качества чумного яда». Карбункулы наблюдались реже, чем бубоны и на всех частях тела, от 1 до 8 карбункулов у одного больного. Появление бубоном или карбункулов за ушами и на шее всегда вело к смерти. При появлении поноса или кровавого кашля (Тучков, 1824–1825 гг.) обычно наступал смертельный исход. Напротив, пот служил признаком благополучного окончания болезни. Нагноение бубонов происходило медленно. Одновременно с лимфатическими железами разрушались и соседняя клетчатка на большом протяжении. Кожа, напротив, в эту эпидемию воспалялась мало и медленно разрушалась, и поэтому нарывы прорывались поздно, иногда уже после полного некроза железы и глубоких тканей. Заживление нагноившихся бубонов шло медленно, оно длилось 18–20 дней, а иногда и дольше — до 6 недель. Иногда в гноящихся бубонах заводились черви. Очищение и заживление карбункулов длилось 14–20 дней и сопровождалось образованием глубоких рубцов и сращениями кожи с мышцами. Петехии, видимо, встречались не во всех случаях чумы. Наблюдалась определенная разница в чувствительности к чуме у турок и русских. Турки переносили чуму легче. Почти все авторы сообщают о повторных случаях заболевания чумой. Очень странно чума проявила себя в Кюстенджи. Среди местных жителей и русского персонала госпиталя, не заболевших потом чумой, не было ни одного человека, кто бы не чувствовал более или менее продолжительной боли в паховых или подмышечных лимфатических узлах.

Лечение. Мало чем отличалось от лечения, использованного в предыдущие эпидемии чумы XIX столетия. Прежде всего, применялись противовоспалительные средства. К ним тогда относили кровопускания, пиявки, прикладывание снега к голове, обмывание тела холодной водой, шпанские мушки на разные части тела. При тошноте назначали рвотные средства. Внутрь давали наперстянку, селитру, разные потогонные средства. Некоторые врачи придавали значение втираниям горячего деревянного или льняного масел. В качестве возбуждающих средств назначали хлористый аммоний, валериану. В качестве жаропонижающих применяли сернокислый хинин или хинную кору. При лечении бубонов считали полезным их как можно более раннее нагноение, для чего применяли различные пластыри и припарки. Нагноивш ийся бубон вскрывали ланцетом, рану промывали водой, затем накладывали по вязку с маслом, различными вяжущими составами или раствором хлористого кальция (при «антоновом огне»). При обнаружении в ране червей против них использовали скипидар.

ОЧЕРК XVII

Чума в Одессе в 1837 г

После страшной эпидемии 1812 г. чуму в Одессе ждали постоянно.

В городе строго соблюдались меры, предусмотренные карантинным уставом. Но борьба с чумой шла с переменным успехом. В объяснении причин ее появления обычно фигурирует версия «завоза» чумного контагия с вещами, товарами и больными людьми, взятая из источников того времени. В 1823 г. чума «занесена» в город в июле пароходом «Маго» из Триеста. В 1828 г. ее «занесли» в июне с пленными турками из Карса. Чума 1829 г. была «занесена» 13 мая пароходом «Тритон» из Кюс-тенжи, в июле она распространилась по городу и прекратилась в январе 1830 г., дав 288 заболевших и 219 умерших. Благодаря осуществлению карантинных мер в 1835 г. удалось предотвратить «занос» чумы в город, потеряв только двоих людей. В 1837 г. чума снова «проникла» Одессу через карантин, считавшийся тогда одним из лучших в Европе.

Развитие эпидемии. По современным представлениям эта эпидемия имела характер последовательно развивающихся домашних вспышек чумы, вызванных чумными эпизоотиями среди крыс. Врачам-конта-гионистам (Э. Андревскому, Ф.А. Дербеку) события представлялись следующим образом.

22 сентября 1837 г. в одесский порт прибыло судно «Самсон», шкипер которого Алексеев заявил карантинным чиновникам, что он грузил дрова 2 недели тому назад в турецком городе Изакчи, где в то время свирепствовала чума, причем находился в тесных отношениях с местными жителями. Вследствие этого, по словам шкипера, заболела чумой его жена и вскоре после отплытия из Изакчи она умерла. Команда судна все время держалась в стороне от умершей и даже не заходила в каюту, в которой лежало тело Алексеевой. Тело Алексеевой было осмотрено карантинными врачами, которые, хотя и нашли на нем пятна и полосы, но приписали их побоям, в нанесении которых признался муж, сказав, что он ударил жену слегка за то, что она сходила на берег зачумленного места. Врачи же заподозрили Алексеева в том, что он, опасаясь привлечения к ответственности за избиение жены, сочинил рассказ о чуме, и решили, что она умерла не от чумы, а от побоев. Тем не менее Алексееву похоронили на чумном кладбище с соблюдением всех мер предосторожности, а людей, принимавших участие в погребении, поместили в чумной квартал карантина. Имущество матросов было отправлено в карантин, окурено и возвращено на судно, которое так же было окурено; только затем разрешена выгрузка.

До 6 октября на судне, разгруженном по правилам карантинного устава, оставались здоровыми все члены экипажа, но в этот день (через 14 суток после прибытия судна в порт!) заболели два матроса, при освидетельствовании которых были констатированы симптомы чумы. Тогда больных и весь экипаж отправили в чумной квартал, а судно подвергли очищению по всем правилам карантинного устава. Но 10 октября умерла жена карантинного надзирателя Исаева, проболев только 3 дня. Болезнь ее не была врачами признана чумой, хотя на теле наблюдались «чумные знаки» — большие багровые пятна. Поэтому было решено хоронить ее с соблюдением обычных обрядов. На похороны явились все родные и знакомые, и некоторым из них Исаев раздарил вещи покойной жены. Исаев находился все время в тесных отношениях с экипажем «Самсона», и ему было поручено очистить и окурить одежду матросов. Ввиду этого его дом оцепили, но после смерти жены оцепление сняли. Никто не подозревал, что городу грозит опасность распространения чумы.

20 октября умер сам Исаев (получается, что его смерть наступила через 10 дней после гибели жены и спустя 14 дней после ликвидации вспышки в порту, при инкубационном периоде болезни 3–7 дней). Так как долго он не болел, то его смерть, последовавшая за смертью жены, вызвала много толков в городе и навела на подозрение о присутствии в порту чумы. Тогда подвергли подробному освидетельствованию рабочего, поступившего 19 октября в лазарет карантина. У него оказались бубоны и карбункулы.

Такие же симптомы обнаружены у находившейся в лазарете женщины, получившей от Исаева в подарок платок его жены. Бубоны нашли и у некоторых служителей карантина. Полиция, осмотрев квартиру Исаева, обнаружила в ней нескольких лиц, подозрительных на чуму. Затем чума обнаружила себя в слободах Раскидайловке, Новой Слободе и Молдаванке, где жили семейства карантинных стражников.

Ликвидация эпидемии. По распоряжению одесского градоначальника, 20 октября все заболевшие и общавшиеся с ними лица, в том числе весь батальон карантинной стражи (200 человек) немедленно были помещены в карантин.

В тот же день полиция оцепила квартал в предместье Молдаванки, где, среди прочих, жили семьи чинов карантинной стражи. Вечером, 22 октября, город был заперт, и прекращено его сообщение с Империей. По черте одесского порто-франко оцепление состояло из служителей таможенной стражи, потом их заменили пехотные части из ближайших гарнизонов. Суда, находившиеся в военной гавани, были задержаны и объявлены в карантинном положении. Вольные рабочие, занимавшиеся постоянно на Платоновской пристани и общавшиеся со служителями карантинного батальона, взяты в карантин, переодеты и чистое платье и изолированы на 28-дневный срок. Погрузку товаров через карантин и выгрузку с судов на пакгаузы приостановили.

Город разделили на кварталы и в каждый назначили комиссаров и врачей. При генерал-губернаторе для решения всех медицинских вопросов, связанных с эпидемией, были учреждены медицинский совет — орган совещательный; и медицинская комиссия — орган исполнительный.

На членов медицинской комиссии возлагались обязанности осматривать больных и умерших от чумы, присутствовать при отправке больных и подозрительных в карантин, а также участвовать в проведении всех противоэпидемических мероприятий непосредственно в очагах чумы. Для снабжения неимущих жителей продовольствием, топливом, одеждой организована продовольственная комиссия. Закрыты учебные заведения и театр, начато устройство передаточных базаров на двух главнейших заставах: Тираспольской и Херсонской.

Квартальные комиссары вместе с несколькими добровольцами из населения были обязаны обходить все дома своего квартала и при обнаружении больных вызывать к ним врача. При подозрении на чуму дом оцеплялся военным караулом, и больного отправляли в чумной лазарет. Остальных жителей дома, если симптомы болезни вызывали сомнения, оставляли под присмотром врача, но если их не было, то больного немедленно отправляли в карантин. После этого производили очистку дома: личные вещи больного или умершего сжигались, а все остальные окуривались хлором или погружали в воду на 24 часа. Раскладывание и развешивание вещей производили сами хозяева или вольнонаемные служители, одетые в кожаную предохранительную одежду. Домашний скот мыли, «всех прочих животных, особливо собак и ко шек», убивали. После окуривания дом проветривали в течение месяца (Васильев К.Г. и Сегал А.Е., 1960).

Особое внимание обращали на выявления источника заражения, для чего в каждом случае выявленного заболевания чумой производили специальное дознание. Почтовая корреспонденция выдавалась длинными железными щипцами через отверстия в окнах, а принималась только после окуривания.

В больницах были устроены особые обсервационные палаты, где поступающие больные выдерживались 8 дней, прежде чем переводились в другие палаты («по роду болезни»).

Для желающих выехать из Одессы был учрежден карантин, где все выезжающие оставались 14 дней и подвергались очищению.

Когда начались эти события, новороссийский и бессарабский генерал-губернатор, граф Михаил Семенович Воронцов, находился в Крыму, но 25 октября он вернулся в Одессу и немедленно приступил к ликвидации эпидемии.

Первой его заботой стало ограждение Империи от внесения заразы из Одессы. Вскоре к городу прибыли два пехотных батальона Минского и Виленского егерских полков, и 27 октября окончательно сформирована вторая заградительная цепь вокруг города, по линии порто-франко. Первую цепь составляла таможенная стража. На всем протяжении линии выставлено 110 постов, на ночь прибавлялось еще 24.

Обезопасив внутренние губернии России от занесения чумы, граф Воронцов немедленно приступил к выявлению причин ее проникновения в Одессу. Учредив следственную комиссию, граф Воронцов обратился к жителям города со следующим воззванием: «Остаюсь в полной уверенности, что каждый из Вас, и по долгу, и для собственного блага, будет во всем помогать Начальству. Всякий день, в 11 часов, я буду присутствовать у Биржи для совещаний и распоряжений и общения с гражданами, комиссарами частей, с городскими властями и медиками. От каждого из Вас, без исключения, готов тогда же принимать сведения и просьбы о своих нуждах, и я надеюсь, что 14-летний опыт удостоверил Вас, что все возможное я всегда готов и буду делать для всех и каждого».

Михаил Семенович Воронцов (1782–1856)

Светлейший князь, генерал-фельдмаршал; детство и молодость провел при отце в Лондоне, где получил блестящее образование. В 1803 г. он был прикомандирован к кавказским войскам. Во время неудачной экспедиции Гулякова в Закатальское ущелье (15 января 1804 г.) едва не погиб. В сентябре 1805 г. он, в должности бригад-майора, был отправлен в шведскую Померанию, с десантными войсками генерал-лейтенанта графа Толстого и участвовал в блокаде крепости Гамельн. В кампанию 1806 г. участвовал в сражении под Пултус-ком, а в кампанию 1807 г. — в битве при Фридланде, в 1809 г. — в штурме Базарджика, в 1810 г. — в сражении под Шумлой, а потом послан был с особым отрядом на Балканы, занял города Плевну, Ловчу и Сельви. В кампанию 1811 г. участвовал в сражении под Рушу ко м. В Отечественную войну 1812 г. Воронцов находился сначала при армии князя Багратиона, принимал участие в сражении при Смоленске. В битве под Бородином он защищал укрепления у деревни Семеновской и получил рану, принудившую его оставить ряды войск. Отправляясь на излечение в свое имение, он пригласил туда же около 50 раненых офицеров и более 300 рядовых, пользовавшихся у него заботливым уходом. Едва поправившись, Воронцов вернулся в строй и был назначен в армию Чичагова, причем ему был вверен отдельный летучий отряд. Во время перемирия (летом 1813 г.) он был переведен в Северную армию; по возобновлении военных действий находился в сражении под Денневицем и в битве под Лейпцигом. В кампанию 1814 г. Воронцов при городе Краоне выдержал сражение против самого Наполеона; в сражении под Парижем, командуя особым отрядом, с боя занял предместье ла Вилетт. В 1815 г. Воронцов назначен командиром оккупационного корпуса, занимавшего Францию до 1818 г. Он оставил о себе там самые лучшие воспоминания. Возвратясь в Россию, Воронцов командовал 3-м пехотным корпусом, а 7 мая 1823 г. он назначен новороссийским генерал-губернатором и полномочным наместником Бессарабской области. Одесса ему обязана небывалым расширением своего торгового значения и увеличением благосостояния; Крым — развитием и усовершенствованием виноделия, устройством превосходного шоссе, окаймляющего южный берег полуострова, разведением и умножением разных видов хлебных и др. полезных растений, первыми опытами лесоразведения. При нем же, в 1828 г., началось пароходство по Черному морю. В 1828 г. он принял, вместо раненого князя Меньшикова, начальство над войсками, осаждавшими крепость Варну. В 1844 г. Воронцов назначен главнокомандующим войск на Кавказе и наместником кавказским, с неограниченными полномочиями и оставлением в прежних должностях. За поход к Дарго он был возведен в княжеское достоинство, с присвоением ему титула светлейшего. В 1848 г. им взяты дагестанские твердыни — аулы Гергебиль и Салты. В начале 1853 г. Воронцов, чувствуя крайний упадок сил, просил государя освободить его от должности. Умер в Одессе.

Прибытие в город столь уважаемого и авторитетного администратора, каким был граф М.С. Воронцов, подействовало успокаивающе на жителей оцепленного города.

25 октября обнаружилось два новых случая чумы — заболела женщина, жившая в доме унтер-офицера карантинной стражи на Молдаванке. Ее перевели в «чумной квартал», где на другой день она умерла. Дом унтер-офицера и весь квартал оцепили, дома и пожитки подвергли окуриванию.

В тотже день обнаружился другой случай — в семье священника. Он поставил священнослужителей в положение «сомнительных по чуме». Ввиду этого генерал губернатор попросил Преосвященного Гавриила, Архиепископа Херсонского и Таврического, о немедленном закрытии в городе всех церквей и прекращении богослужения. Архиепископ исполнил немедленно просьбу генерал-губернатора, издал очень тепло написанное поучение, обращенное к вверенной ему пастве, и одновременно предписал духовенству правила поведения на период чумы.

После закрытия церквей 28 октября власти заперли присутственные места, лавки, питейные дома и погреба, кроме тех, в которых продавались съестные припасы. Продажа вин в трактирах и погребах была допущена со всеми карантинными предосторожностями, «т. е., чтобы у них не употреблялось ни скатертей, ни салфеток, как вещей приемлющих заразу, и чтобы как столовая посуда, так и деньги были принимаемы и отдаваемы через уксус или воду».

С 31 октября ежедневно издавались бюллетени о числе больных и умерших от чумы. Граф Воронцов настоятельно просил жителей знакомиться с этими списками и припоминать, не были ли они в контакте с этими людьми, а если были, то им рекомендовалось «очистить свои дома самим по карантинным правилам».

«Очищение» Молдаванки. 31 октября в предместье Молдаванки, возле оцепленного квартала, было найдено мертвое тело «с весьма со мнительными знаками». Судя по многим признакам (чистой одежде, особенно обуви, при бывшей тогда грязи), умерший недавно пришел на Молдаванку (никто из жителей не мог его опознать) и был после смерти вынесен из какого-либо ближайшего дома, во избежание карантина и других неприятных мер. Одновременно с этим в одном из оцепленных домов была обнаружена девочка, умершая от чумы, о болезни которой своевременно не сообщили начальству. Оба эти случая доказы вали явное стремление жителей Молдаванки скрывать случаи заболевания чумой, и потому графом Воронцовым было издано объявление, в котором напоминалось об ответственности за сокрытие заразы (до смертной казни включительно). С другой стороны, согласно общему гуманному духу распоряжений графа, после этой угрозы жителям сообщалось, «что сокрытие больных ни к чему не послужит, ибо раньше или позже больной заразою умрет, и тогда поневоле должно будет о том объявить; между тем через это самое увеличится опасность для всех живущих с ним».

Постоянное появление то чумных, то «сомнительных случаев» в разных местах Молдаванки вызвало ответную меру властей: поголовный осмотр населения предместья. Был назначен день, в который жителям предписано не выходить из дому. Всю Молдаванку, имевшую более 11 тысяч жителей, разделили на 10 участков.

Каждый участок поручили особому медику, при особом комиссаре. Кроме того, был составлен отдельный совет из трех медиков, который должен давать заключение в сомнительных случаях.

Осмотр населения начали 5 ноября на рассвете и в 4 часа пополудни окончили. Результатом стало обнаружение неизвестного человека, скоропостижно умершего в доме мещанина Григория Левицкого. Были приняты обычные меры. Дознанием же обнаружено, что сам мещанин Левицкий и жильцы его дома занимались отвозом пшеницы и имели контакты с карантинными служителями (20 и 21 октября) среди которых один, Душков, заболел 20 октября, а 21 он был признан чумным и умер в «чумном квартале», потом умерла от чумы и его жена. Распространение чумы в такой значительной степени принудило губернатора приступить к мере, которая уже имелась им в виду, но ее исполнения он стремился избежать, а именно отделить от города все предместье. На рассвете 8 ноября Молдаванка была оцеплена батальоном Минского пехотного полка.

Польза общих медицинских осмотров заставила губернатора распространить ту же меру и на город, для чего были назначены два дня, 19 и 10 ноября, в которые жители не должны были выходить из дому, ради чего они обязаны запастись заблаговременно необходимым продовольствием.

14 ноября на Молдаванке наблюдалось два случая болезни со смертельными исходами, но среди тех лиц, которые не были признаны за чумных. Вскрывавшие трупы врачи признали у умерших людей чуму. Далее, на Молдаванке было обнаружено еще три случая, признанные сразу за чумные. Они доказывали, что «источник заразы» в предместье полностью не погашен, что «чума, вероятно, скрывается в вещах». Это побудило губернатора приступить к общей очистке всего предместья по карантинным правилам.

20 ноября поутру начато новое всеобщее очищение предмостья, которое закончили только через 4 дня. После него на Молдаванке случаев чумы не было.

Главной «противочумной мерой» при всеобщем очищении Молдаванки стала следующая. Все, какие только можно было вещи и пожитки, не окуривая, погружали в воду на несколько часов и проветривали.

Эта мера с большой охотой была принята жителями, которые по пре дубеждению видели в окуривании неминуемое лишение и даже m 1 ребление своих пожитков и вещей. После ее осуществления, шболе вания чумой на Молдаванке прекратились, но в самом городе, среди общего спокойствия, обусловленного рядом принятых мер и их очевидно благополучным результатом, — внезапно обнаружились новые больные чумой.

Одесский карантин. При отправлении больного в карантин всегда присутствовал врач, следивший за тем, чтобы между больными, со мнительными и здоровыми, не было общения. Тот же врач составлял краткое описание болезни, которое препровождалось карантинным врачам. «Сомнительные» — лица, которые жили только на одном дворе с больными, помещались в «пассажирском» квартале карантина, а больные Чумой и «крайне сомнительные», т. е. жившие с больным в одном доме или находившиеся с ним в непосредственном контакте, поступали

«чумной квартал». Причем больные поступали в лазарет, а «сомнительные» в «сомнительное отделение». Эти два здания были отделены друг от друга, находились в разных дворах и имели особую прислугу. На каждого заболевшего чумой полагалась отдельная палата.

Поступавшие в «сомнительное отделение» прежде всего тщательно обмывались, затем переходили нагими в переодевальню, где получали новое белье, платье и обувь. Все их вещ и, кроме драгоценностей, сжигались, а владельцам выплачивалась их стоимость, согласно предварительной оценке. Деньги и драгоценности очищались погружением в воду. Если «сомнительные» оставались здоровыми в течение 14 дней, то их переводили в пассажирский квартал, где они оставались под наблюдением 28 дней, затем их выпускали в город. Среди «сомнительных» нередко наблюдались заболевания чумой, тогда их переводили в чумной лазарет. Выписавшихся из чумного лазарета содержали 14 дней в «сомнительном отделении», затем они поступали на 28 дней в «пассажирский квартал». При каждом переводе из одного отделения в другое содержавшиеся в карантине получали чистую одежду.

Чумным кварталом заведовал штаб-лекарь Черников, исполнявший эту обязанность и в 1829 г. Как только появилась чума, он заперся в чумном квартале и оставался там до конца эпидемии. Кроме него, больных осматривала ежедневно комиссия врачей, которые принимали участие в лечении в качестве консультантов. Уход за больными был хороший. Врачи и фельдшера находились при них днем и ночью, чтобы во время сменить повязку или вскрыть бубон. Служители («мортусы») при всех отделениях были вольнонаемными, а не арестантами, как во время эпидемии 1812 г. Они получали 3–5 рублей в сутки жалованья!

Была только одна попытка возмутить толпу против карантинов. Агитаторы старались внушить ей, что никакой чумы в Одессе нет, что это выдумка врачей и что предохранительные меры придуманы только для притеснения бедного народа. Граф Воронцов велел отвести виновных в чумной лазарет, где они должны были присутствовать при перевязке больных. После этого подобные попытки больше не повторялись.

Окончание эпидемии. Последний случай чумы в городе наблюдался 25 ноября в ранее уже оцепленном доме нотариуса Сотникова, умер мальчик, Тимофей Марченко, и заболела женщина, Меланья Чернявская. 14 ноября в этом же доме заболела девочка, умершая потом в карантине. Тогда она была признана умершей от петехиальной горячки. На другой день в этом же доме оказалось уже трое больных, из числа бывших накануне совершенно здоровыми, с явными признаками чумы.

Кроме упомянутых случаев на Молдаванке и в Одессе в самом кон це эпидемии наблюдался случай заболевания чумой между солдатами карантинной цепи. Из 185 человек, взятых в карантин, жертвами чумы стали — 21.

Как потом оказалось, это был последний случай чумы в Одессе в 1837 г. Но в этом не могли быть вполне уверены лица, руководившие борьбой с чумой в Одессе. Естественно появилась мысль о полном очищении города по карантинным правилам. Однако практически это было невозможно тщательно сделать в многолюдном и богатом городе. Поэтому генерал-губернатор предложил приступить «к общей мере очищения города» посредством проветривания всех вещей из домов на воздухе и погружением в воду всего того, «что от воды испортиться не может».

Четвертое декабря было признано последним днем новых заболеваний. 9 декабря начались богослужения в оцепленных церквях, но без колокольного звона и «с некоторыми предосторожностями» (запрещалось целовать крест и Евангелие). С 10 декабря были открыты магазины, но с тем условием, чтобы никто не входил в торговые помещения

не прикасался к товарам, пока не купит их. Звонкую монету погружали в уксус, а ассигнации помещали в особые курительные ящики. Этим способом очистили от чумы все деньги, находившиеся в обращении в городе. Затем открыли учебные заведения. Только 24 февраля 1838 г., т. е. 80 дней спустя после последнего заболевания чумой, «с соизволения Государя», оцепление вокруг Одессы сняли. После благодарственного молебствия были открыты заставы и восстановлено сообщение города с Империей.

Клиника болезни. Соответствовала септической и бубонной формам чумы. Случаев первично-легочной чумы или легочных проявлений при бубонной чуме не зафиксировано. Андриевский считал, что «чумной яд подобен синильной кислоте», т. е. является «ядом самого тяжелого свойства, но, к счастью, он легко разлагается или уничтожается при встрече тел и веществ, имеющих на него влияние. Вода разжижает чумной яд, воздух действует на него химически, посредством кислорода». Он выделял два типа разрешения болезни: «per crisin» и «per lisin». При кризисе наступало нагноение карбункулов и бубонов, при лизисе постепенно рассасывались «твердые опухоли желез». Андриевский отмечал, что в последнем случае больные, несмотря на кажущееся выздоровление, «сохраняют еще продолжительное время возможность заражать других». Когда раны начинают заполняться грануляциями, можно считать, что чумной яд уничтожен в организме больного, хотя возможно, что в волосах его еще содержится зараза. Смерть обычно наступала на второй или третий день болезни (48 случаев), реже на четвертый (17 случаев) и первый (15 случаев), еще реже на 5-й и следующие дни. Один больной умер на 26 день болезни, один — на 42-й. Трупы долго сохраняли «гибкость» и быстро переходили в гниение. О вскрытиях тел людей, умерших от чумы, не сообщается.

Лечение. Оно «имело не более успеха, как в прочих эпидемиях». Лекарства назначались «соответственно симптоматическим показаниям». Прежде всего, ввиду тошноты давались рвотные средства, от которых «всегда наступало облегчение». Затем давали слабительное, «осторожно и без особой надобности». Потогонное лечение заключалось в назначении теплых ванн, втирании деревянного масла или уксуса. Из укрепляющих и возбуждающих средств назначали: хинный отвар с кислотами, наш атырные капли и т. п. В качестве местных средств, применяли горчичники, шпанские мушки, припарки, мази «для лучшего направления гноевых образований». К бубонам прикладывались припарки, как только они нарывали, их разрезали. Но вот прежние хваленые средства — паюсную икру и лук — не использовали, потому что они вызывали «сильное рожистое воспаление». На карбункулы накладывались припарки, затем омертвевшую их часть отделяли ножом или ножницами, язву присыпали хинной корой или вяжущими порошками. Слабым больным давали вино и портер.

Общие потери от эпидемии. За все время эпидемии в Одессе заболело чумой 125 человек (из 60 тыс. жителей), из которых 17 выздоровели, 108 умерли (смертность 86 %). В портовой карантин в течение эпидемии поступило 634 человека — больных чумой и «подозрительных». На борьбу чумой израсходовано 300 тыс. рублей.

ОЧЕРК XVIII

Последние крупные эпидемии чумы на Кавказе (1838–1843)

В начале XIX столетия произошли значительные изменения в экологии природных очагов чумы на Кавказе. Изменение климата привело к уменьшению территорий пустынных зон и, соответственно, к уменьшению количества песчанок. Можно допустить, что имело место влияние еще каких-то других, неизвестных сегодня природных факторов, приведших к резкому снижению активности носителей и переносчиков чумы (усилители природного резервуара чумы). В результате суммарного воз действия таких факторов к началу 20-х годов XIX столетия высокогорные кавказские очаги чумы (Закавказский высокогорный и Центрально-Кавказский) «угасли».

По данным М.И. Галанина (1897), в начале 1820-х гг. в Закавказье чума проявляла себе небольшими вспышками только в горах, отделяющих Трабзон от Эрзурума. В 1824 г. возобновились пульсации природных очагов Великого Евразийского чумного «излома», продолжавшиеся до 1843 г. В Месопотамии, Малой Азии, Курдистане и северных районах Персии эпидемические события повторяются в той же последовательности, что и в период предыдущих пульсаций (1773–1819), однако имеют меньший масштаб и более сжаты по времени. В 1827 г. чума наблюдалась на местности между Константинополем и Трабзоном, а также в Эрзуруме. В 1828 г. чума охватывает Карс, Эрзурум и появляется в русских владения в Закавказье — отдельные случаи болезни в Гори и Горийском уезде, Александрополе, Малой Каракилисе. Среди заболевших чумой преобладают военнослужащие, вернувшиеся с театра военных действий в Северной Персии (Карс, Ардаган, Эрзурум), поэтому их считают заносными. В 1830 г. чума появилась в Армении, в деревне Эймлау (27 июня 1830), но быстро закончилась, отняв жизни у 27 человек. В 1829 г. чума началась в Египте и Сирии. Одновременно активизируются в направлении с запада на восток Балканские и Причерноморские очаги чумы. Эпидемии вспыхивают в Константинополе (1825) и в Одессе (1829). В 1830 г. чума появляется в деревнях, расположенных вдоль долины Верхнего Евфрата, выше широты Алеппо (Халеб-эс-Шаба — город на севере Сирии). Летом этого же года чумой были поражены Мосул, Киркук и Сулеймения. С ноября 1830 г. чума разгорается в Багдаде, сначала отдельными случаями, внезадно перешедшими в марте 1831 г. в эпидемическую катастрофу (погибло несколько десятков тысяч человек). Затем она опустошает местность в районе развалин Вавилона и город Наджеф, погубив почти все его население, которое не смогло сбежать к соседним племенам, оградившим себя от «зачумленных» военной силой. Население города Lemloun было истреблено полностью, сам же город до конца столетия лежал в развалинах.

В начале декабря 1831 г. чума «пришла» в Басру (последний раз она «появлялась» в городе в 1773 г.) и свирепствовала с большей силой, чем в Багдаде. По свидетельству побывавших там европейцев, город в июне 1832 г. оставался совершенно безлюдным. В мае 1832 г. эпидемия достигла Бушира, главного персидского города на восточном берегу Персидского залива, оставив в нем живыми не более одной десятой жителей. В ию не чума «продвинулась» ю жнее, обнаруж ивш ись в Lingam. Весной 1833 г. эпидемия возобновилась в Багдаде, унеся жизни 3 тыс. человек.

В 1834 г. возобновились крупные вспышки бубонной чумы в турецком Причерноморье. Чума наблюдалась в Пергаме, Смирне, Трабзоне, Лазистане, Багдаде; в 1835 г. — сильная вспышка чумы в Трабзоне; в 1836 г. — по всему побережью между Синопом и Батумом, в Смирне; в 1837 г. — в Трабзоне, Банбурте; в 1838 г. — в Самсуне, Трабзоне, Бруссе. В этом же году чума появилась в близи Карса и Эрзурума, где продолжалась до 1843 г.

По данным В.И. Еременко с соавт. (2000), в 1835–1836 гг. отдельные случаи чумы регистрировались в станице Баталпашинская (ныне город Черкесск — Прикаспийский Северо-Западный очаг чумы) и в Дагестане, в области Гимры (Восточно-Кавказский природный очаг чумы). Однако далее на север чума «не распространилась».

Летом 1837 г. чума вновь появилась у русско-турецкой границы.

Чума в Грузии. В августе 1837 г. в Тифлисе было получено извещение, что в городе Кобулетти, лежащем в 10-ти верстах от русской границы, появилась чума. От Озургетской таможенной заставы туда командировали офицера для определения достоверности слухов. Вот что оказалось: в июле месяце, 4 и 5 числа, в Кобулетти, на городском базаре, умер скоропостижно один местный житель. Смерть его напугала горожан, но при осмотре трупа «чумных знаков» не было найдено. Через три дня скоропостижно умер один грек и тоже без наружных признаков чумы; тогда испуганные жители начали уходить из города в деревни и леса. На 4-й день после смерти грека умер еще один житель, которого похоронили уже без всякого осмотра. Через несколько дней заболел турок, у которого уже на теле были «чумные знаки», через 12 часов он умер. Отец этого турка и два духовных лица, находившиеся при нем безотлучно, не заразились, а у бывшего при нем еще одного турка появились (как сказано в донесении) «на ляжках круглые наподобие железов затверделости». Турок, удалившись из города в селение, скоро выздоровел. После этого случая остальные жители и начальник города выехали в окрестные селения и леса, а в городе осталось лишь три человека, которые уверили офицера, что они не боятся чумы. Благодаря бегству населения чума прекратилась. Турецкое начальство уведомило русские власти, что оно поставило караул около города Кабулетти, чтобы не впускать в него жителей, как в сомнительный город.

По данным Ф.И. Дербека (1905), в конце июня 1838 г. тифлисский военный губернатор донес главноначальствующему на Кавказе генералу Е.А. Головину (1782–1858), что в некоторых санджаках ахалцихской провинции появилась чума и что им приняты меры против дальнейшего распространения заразы. Однако чума появилась и в самом Ахалцихе. Тогда тифлисский военный губернатор поручил «Комитету о предохранении Закавказского края от чумной заразы», начальнику ахалцихской провинции, инспектору карантинов и всем начальникам пограничных провинций принять меры против распространения чумы.

Вся ахалцихская провинция была оцеплена кордоном из пехоты и казаков и, кроме того, оцеплены кордоном зараженные места. На дорогах, ведущих из ахалцихской провинции в соседние, учреждены временные карантины, в которых приезжие из зараженной провинции должны были выдерживать «полный карантинный термин», все бумаги, поступившие из этой провинции, подвергались «карантинному очищению». В тифлисском карантине, кроме того, производилось вторичное очищение всей корреспонденции, прибывшей из разных мест закавказского края и отправляющейся из Тифлиса в Россию. Вещи окуривались и проветривались в карантинах по правилам карантинного устава. Окуривание бумаг и писем производилось хлором, в особых ящиках, причем пакеты надрезались по углам и прокалывались, чтобы хлор мог проникнуть внутрь их. Платья постель, белье и другие металлические и не деревянные вещи, бывшие в употреблении у больных чумой, а также «сор, выносимый из дому», велено сжигать под наблюдением надежных чиновников.

Зараженные места предписывалось тщательно окуривать, вымывать и проветривать не менее 8 дней, а ветхие и малоценные дома, которые не стоили труда очищения или которые нельзя было очистить, сжигать. Но сжигание допускалось только в крайнем случае, так как оно могло бы «поселить излишний страх и уныние в народе и тем еще более способствовать распространению заразы». Велено было внушить жителям, чтобы они не скрывали тех своих вещей, которые после очищения все должны быть возвращены. За сокрытие вещей грозило строгое наказание по «карантинным законам» Помимо того, жителям было предписано самим погружать сомнительные вещи в проточную воду на несколько часов.

Ахалцихе был разделен на несколько частей. В каждую назначили комиссара и помощ ника для наблюдения за здоровьем жителей; введено обязательное оповещение о каждом заболевании чумой. Устроены карантины для помещения больных, причем д ля выздоравливающих лю дей и вновь поступающих отведены особые отделения. Продовольствие оцепленного города обеспечивалось подвозом из благополучных мест, для чего на карантинной линии устроили 3 базара «с соблюдением всех карантинных осторожностей». Церкви, бани и «все публичные места» закрыли, всякие сборища запретили.

Ввиду того, что эпидемия ограничилась только этой местностью, в августе был отменен обсервационный срок, установленный в карантинах «Кавказской линии» и предписано пропускать проезжих и товары «по одной наружной окурке». Ахалцихская провинция оставалась оцепленной, пока там продолжалась чума. Жителям города было запрещено всякое сообщение с санджаками. Ввоз товаров в Ахалцихе и оттуда в Грузию прекратили до прекращения эпидемии. Бедные жители города и находившиеся в лагере снабжались продовольствием за казенный счет.

Чума не ограничилась старым городом и по мере развития эпизоотии чумы среди грызунов, все чаще стала появляться в новой его части, хотя с самого начала эпидемии их разделили кордоном. Затем чума вспыхнула в соседней деревне Або. Зараженные дома немедленно были оцеплены. Однако в окрестностях Ахалцихе чума прекратилась, и 10 ок тября Головин велел снять карантинную линию вокруг провинции, к чему его побудила, помимо прекращения эпидемии, трудность карантинной службы войск, расположенных в горах на протяжении 700 верст.

Из чумного селения жителей выводили в специально устроенные лагеря. Их делили на чумные, сомнительные и обсервационные. Чумные селения после вывода жителей подвергали дезинфекции. После прекращения чумы в селениях, жители и их имущество подвергались очищению по правилам карантинного устава, под наблюдением врачей, затем назначался 20-дневный обсервационный срок, жителей приводили к присяге (они клялись, что ничего не утаили) и осматривали раздетыми: мужчин — врач, женщин — повивальная бабка. Некоторые меры, принимаемые тогда русскими властями, выглядели очень жестокими, но еще более жестокой была сама эпидемия чумы. У больных матерей отбирали здоровых грудных детей и отправляли их в наблюдательный пункт. Детей, больных чумой, отбирали у здоровых матерей и отправляли в чумной барак для лечения.

Чума в Ахалцихе продолжалась до конца октября, оцепление с города было снято только 22 декабря 1838 г.

В следующем году, 7 мая, чума обнаружилась в деревне Цынубань, в 10 верстах от Ахалцихе и 24 июня в селении Тамале, в 40 верстах от Ахалцихе. В короткое время в Тамале от чумы умерло 30 человек. Были сразу приняты карантинные меры. Однако 26 июня чума вновь появилась в Ахалцихе, где сразу стала проявляться в молниеносной септической форме и в форме тяжелой бубонной чумы (с карбункулами и петехиями), смерть наступала через 3–4 дня. Головин вновь приказал оцепить город и устроить карантин. В июле-августе течение болезни стало медленнее и мягче. Всего тогда чумой заболело 90 человек, из них погибло 60 (смертность 64 %). У местных жителей болезнь протекала легче, чем у солдат, прибывших из России. Среди последних заболело 10 человек, умерло 8 (смертность 80 %). Эпидемия чумы прекратилась к концу августа, а 20 октября было отпраздновано освобождение города Ахалцихе и Ахалцихской провинции от «чумной заразы». Ввиду бедственного положения жителей Ахалцихе, Николаем 1 была дарована льгота в уплате податей, которую затем он отсрочил до 1842 г.

7 декабря чума появилась среди солдат ахалцихского гарнизона, но к концу января она полностью прекратилась. Тогда же было подмечено, что чума, появляясь в ахалцихской провинции, с каждым разом становилась «слабее и менее опустошительной». Это явление объяснили карантинными мерами.

Чума в Армении. В сентябре 1840 г. чума появилась в Александро-поле (сегодня это город Гюмри в Армении) среди солдат, поступивших в батальонный лазарет, затем в двух окрестных деревнях. Эпидемия продолжалась до декабря. В Александрополе заболели чумой 231 человек, из них умерли 177. В окрестных деревнях заболели 37 человек, из них умерли 30. В декабре военнослужащих, выезжавших из Закавказского края, стали пропускать через карантины на кавказской линии «без задержания».

В феврале 1841 г. чума обнаружилась в деревнях Гюзель-дара и Колани-кирлан Эриванского уезда (Армения). В марте уже новых заболеваний не было. Всего тогда заболели 11 человек, из них умерло 7. Затем чума появляется в нескольких деревнях Эриванского уезда и на казачьем посту, в 8 деревнях А лександропольского уезда (июнь), а августе — в трех деревнях Эриванского уезда, в сентябре — в деревнях на северо-востоке от Гумри. Эти вспышки не имели упорного характера и прекращались карантинными мероприятиями. Всего на Кавказе за 1841 г. заболели чумой 1536 человек, из которых погибли 758.

В мае 1842 г. чума появилась в селение Вартанлур Эриванского уезда. Дело было доведено до крайности стараниями местных чиновников. Уездный начальник вместе с тремя врачами 14 июня 1842 г. произвел осмотр жителей, бывших под сомнением после 14-дневной обсервации. Ни у кого из них подозрительных на чуму симптомов не нашли, поэтому было решено снять оцепление. Затем последовал приказ привести к присяге 12 почетных лиц, что в деревне они не скрыли ни одной вещи больных чумой. Устроили аналой, священник принес завернутые в пелену евангелие и крест. Помощ ник уездного начальника прочитал присяжный лист, 12 почетных лиц приняли присягу, целовали евангелие и крест. Целовал их и сам священник, а через несколько дней все они умерли от легочной чумы.

Последний раз крупная вспышка чумы обнаружилась в Закавказье весной 1843 г. в трех деревнях Эриванского уезда, которые сразу же были оцеплены. Тогда погибли 37 человек, однако до конца XIX столетия чума на Кавказе была редким явлением.

Клиника болезни. Толозан наблюдал следующие явления у больных: жажца; сухость языка, покрытого желтоватым налетом; боли в пояснице; иногда рвота или понос; бубоны паховые подмышечные, заушные и шейные; часто встречались карбункулы и петехии. Трупы быстро переходили в разложение, трупное окоченение было очень слабо выражено (Дербек Ф.И., 1905).

ОЧЕРК XIX

Великий Евразийский чумной «излом» (1863–1879)

Первые пульсации природных очагов Великого Евразийского чумного «излома» в 1863 г. оказались незамеченными, но потом события стали развиваться почти таким же образом и в той же последовательности, что в 1773–1819 и в 1824–1843 гг. (см. очерки XIV и XVIII).

Из-за произошедших глобальных климатических изменений высокогорные очаги чумы на этот раз «промолчали». «Действующие» же очаги уже не проявляли прежней активности, но все же оставались весьма опасными. Характерным стало и то, что за десятилетия мира «без чумы» ее клиническая картина была почти забыта врачами, а чума считалась «исчезнувшей болезнью». Поэтому ее вновь принимали за «горячку».

В добактериологических представлениях о чуме назрел кризис, который, в конечном итоге, привел к трагедии в станице Ветлянской (более подробно в очерке XX). Для того чтобы читатель увидел, как в действительности распространяется чума, лучше понял те трудности, с которыми русские врачи столкнулись в эпидемических очагах, и ощутил то, что называется «дух времени», мы, ничего не изменяя, привели их официальные донесения в Медицинский совет при Медицинском департаменте Министерства внутренних дел Российской империи. Чума оказалась удивительно «многоликой» на всем протяжении «излома».

Климатические изменения во второй половине XIX столетия. По данным Е.П. Борисенкова и В.М. Пасецкого (1988), в этот период все явственнее ощущается постепенное потепление климата в Северном полушарии. Прежде всего, это явление было замечено в Арктике. Ледовитость ее морей заметно уменьшилась, что позволило возобновить плавания к устьям Оби, Енисея и Лены и совершить первое сквозное плавание Северным морским путем в 1878–1879 гг.

Число морозных дней во второй половине XIX века уменьшилось в 2 раза по сравнению с предыдущим полустолетием. Климатические изменения приобрели сходный характер с теми, которые имели место в период начавшегося малого климатического оптимума, приходящегося на VIII–XII века, т. е. уже после завершения чумы Юстиниана. Начальный этап современного потепления не избежал ни чрезвычайных холодов, ни повышения увлажнения, ни пульсаций угасающих очагов чумы.

Пульсации Курдо-Ираиского и Сирийско-Месопотамского природных очагов в 1863–1877 гг. Первым заявил о себе Курдо-Иранский очаг. С наступлением лета 1863 г. до русского Генерального консула в Тебризе (Персия) дош ли слухи, что вблизи русско-персидской границы, в княжестве Маку (север Иранского Курдистана), появилась заразительная болезнь с карбункулами, но без смертельного исхода. Консул настоял на том, чтобы в княжество была направлена особая комиссия, состоящая из персидских и русских врачей.

IV В Маку врачи посетили всех выявленных больных (7 человек) и наш ли у них «красные чирьи (furunculi)» — «нисколько не заразительные», поэтому было решено считать, что «болезнь непохожа на чуму». Но вне зависимости от мнения отдельных людей, пульсация очагов чумы «излома» уже началась.

Сирийско-Месопотамский очаг «проснулся» через 4 года (1867). Локальная эпидемия чумы вспыхнула в Месопотамии между кочевыми арабами на берегах Евфрата. На следующий год такая же эпидемия развилась в окрестностях Неджефа среди кочевых арабов, но с 1869 г. по 1874 г. в этом регионе замечались лишь спорадически случаи чумы.

В июле 1871 г. пульсация западной части Курдо-Иранского очага чумы стала уже более отчетливой. Из донесения в Медицинский совет доктора Касторского (от 21 июля) следовало, что в городе Банна, близ Саккиза и Сулдуза, а также в трех деревнях близ Соуджбулака, появилась болезнь, выражающаяся опухолью шеи, лихорадкой и бубонами, но заразительность ее не слишком выражена.

В телеграмме от 13 ноября им сообщено о появлении чумы в Серабе, где умерло 10–15 человек и выздоровело 3. А вот что сообщил Мирза Абдул-Али.

Выдержка из донесения в Медицинский совет доктора Мирзы Абдул-Али, от 31 июля 1871 г.

«По словам жителей, у умерших людей сыпь и опухоли исчезали, оставляя синие и фиолетовые пятна. Из расспросов о троих выздоровевших прежде, двух стариках 60 лет и мальчика шести лет, оказалось, что у всех них были опухоли желез и тифозное состояние с поносом и желчною рвотою. Характер болезни у заболевших различен, но многие умирают. Некоторые представляют симптомы тифа и имеют сверх того рвоту и желчный понос и опухоли под мышкой или в паху. Некоторые выздоравливают. Некоторые имели те же симптомы без рвоты и поноса, и большая часть таких лиц умирали. Некоторые имели те же симптомы и боль внизу живота, такие тоже погибали. Болезнь, появившись в одном доме, уносит всех членов семьи, и только в редких случаях ускользают 2–3 из всего дома.

Во всех деревнях, где болезнь появляется, она делает большой успех в самом начале. Несколько времени спустя, на 3—10 день, она ослабевает, так что жители успокаиваются, думая, что эпидемия совсем кончилась; но она начинается снова. По словам курдов, болезнь началась в деревнях, окружающих Саккиз и во многих деревнях Микри».

Чтобы увидеть больных, Абдул-Али просил проводников провести его в зараженные деревни, но получал отказ. Ему сказали, что если он пойдет туда, а затем решит вернуться, то не будет пропущен.

Доктор Шлиммер, отправившись в Банна и Саккиз, по дороге нашел жителей, сильно напуганных слухами о чуме. Он с трудом доехал до Банна 4 сентября, где встретил доктора Кастальди, прибывшего из Багдада 10 дней тому назад. Вместе с ним Штиммер исследовал собы тия, происходившие с июня месяца в деревнях Каниниас и Карова (на границе Курдистана и Иранского Азербайджана). Вот что он сообщил.

«Чума началась в Микри в деревне Арбануз, в конце осени 1870 г. На нее не было обращено внимание, потому что она кончилась в ту же зиму; но весной 1871 г. она явилась снова и истребила весь Арбануз, причем из 40 семейств спаслись только 5 человек. В Саккизе чума была в двух деревнях: Каниниас и Карова. В первой деревне она прекратилась сама собой, а во второй — бегством жителей в окружающие горы.

Каниниас — маленькая деревня на 1,5 часа езды от Саккиза, отделенного от нее цепью холмов, состоит из 7–8 домов, построенных в здоровой долине, проветриваемой с трех сторон. По словам жителей, болезнь началась чрез 4 или 5 дней после смерти Меликэ, одной молодой женщины, пришедшей из Арбануза в Каниниас, заболевшей в день прибытия бубоном в паху и карбункулом на передней нижней части бедра и умершей на 3 день.

После ее смерти, чрез 4–5 дней, заболела, а на 3 день умерла Пирузэ, жена Сеида-Касима, у которого в доме остановилась Меликэ. У Пирузэ было три карбункула на груди, на животе и на затылке. После Пирузэ, Сеид-Касим тоже заболел, но остался жив и в левом паху у него оба врача нашли не вскрывшийся бубон. Сын Пирузэ также заболел бубоном и на 3 день умер. В той же деревне у умершей Джемайс был бубон и карбункул;

У Газэ, другой женщины, выздоравливающей после 6-дневной болезни, во время которой она была без сознание и в бреду, нашли бубон на шее, бывший в 1,5 пальца ширины, длинный и большой, а в настоящее время уменьшившийся в периоде нагноения. Азиз, 40 лет, имел во время эпидемии бубон в паху, который быстро вскрылся, и больной выздоровел. Этим больным закончилась эпидемия, продолжавшаяся 20 дней. Всего в Каниниасе было 8 случаев в течение месяца и 4 — со смертоносным исходом.

Деревня Карова в расстояние 2-х часов езды к северо-востоку от Саккиза. Здесь болезнь обнаружилась почти в то же время, что и в Каниниасе, т. е. 3–4 дня спустя после смерти Меликэ. Жители уже 20 дней как оставили деревню и живут на близлежащих холмах под шалашами из ветвей.

Факт занесения чумы объясняется тем, что для деревень (Каниниас, Карова и Алтун), существует одно общее кладбище, и Меликэ имела в Карове родственника, Сеида-Валайета, который с другими родными ходил на могилу Меликэ, чтобы воздать ей последний почет. После похорон Сеид-Валайет унес с собой одежду покойной и через 4–5 дней вслед затем обнаружилось почти одновременно пять случаев заболевания чумою в семье Шест-вара, жившего в одном доме с Сеидом-Валайетом. Все пятеро умерли на 2–3 день с признаками, ясно описанными окружающими: сначала лихорадка и рвота, на другой день бубон и карбункул, оглушение, бред. Отец семейства, Сеид-Шест-вар, спасся, благодаря своему отсутствию во время эпидемии. В том же доме, обитаемом Сеид-Валайетом и Шест-варом, вскоре заболело 5 человек, и все умерли. В деревне, состоящей из 100 жителей, было всего 35 заболеваний и 27 умерших и 8 выздоровевших. Жители прекратили эпидемию, рассеявшись по горам.

История эпидемии в Карове имеет большое значение. Труп Меликэ был омыт и положен с погребальными обрядами на кладбище в деревне Каниниасе. Никто из жителей Карова до него не дотрагивался, однако ж, болезнь вдруг обнаружилась в доме Сеида-Валайета, куда была взята одежда покойницы и где затем умерло 10 человек. Смертность в Карове была сильнее, чем в двух других курдистанских деревнях, потому, может быть, что Карова лежит в лощине, дома низенькие с дверями, едва пропускающими крупную скотину, вентиляция крайне недостаточна. Как и в Банна, рассеяние жителей быстро прекратило эпидемию. Сеид-Валайет подозревал, что платье, оставшиеся после Меликэ, было украдено мужем ее в Алибулахе, деревушке Микрийского бекства, в которой, как и во многих ее окружающих деревнях, была чума. В Каниниасе, кроме того, сказали, что Меликэ пришла из Туркменкенда, другой деревни Микрийского бекства.

Губернатор Саккизский сказал, что платье Меликэ куплено в Арбанузе, тоже деревне Микрийского бекства, уничтоженной чумою и в настоящее время безлюдной. Во всяком случае, видно, что Меликэ прибыла в Каниниасе из одной из зараженных деревень Микрийских».

Затем Шлиммер посетил Банна 9 сентября.

«Это большая деревня, с 300–350 домами, служит местопребыванием губернатора провинции Банна. Все дома на возвышенности, исключая 41 дом, которые находятся в низменном месте и составляют Нижний квартал (Магале-поин). В этом квартале, по слухам, и была чумная эпидемия после привоза в город трупа одного Шерифа, лудильщика 13–14 лет. Этот мальчик занимался со своим отцом лужением посуды и работал в Микри, в то время, когда там с весны была уже чума. Вид зачумленных навел на них такой ужас, что они оставили работу и отправились домой. Но на пути, не дойдя 14 верст до Банна, мальчик заболел, и путники должны были остановиться. Здесь мальчик умер через 2 дня, после лихорадки с сонливостью, бредом, бубоном под мышкой и фиолетовыми пятнами по всему телу. Отец перенес труп в свой дом в Магале-поин в Банна для похорон, и через 8 дней сестра Шерифа умерла в отцовском доме с признаками той же болезни. Это было исходным пунктом развития чумы в Банна.

День ото дня больные прибывали, главным образом, в нижнем квартале (Магалепоин), 6 июля было уже 12 умерших. При этих обстоятельствах совет старшин и губернатор признали необходимыми следующие меры:

общее выселение из города, 2) устройство шалашей из древесных ветвей на холмах в 0,5-часовом расстоянии от Банна, 3) разобщение здоровых от подозрительных, 4) снабжение бедных пищею на счет общества и благотворительности губернатора на все время чумы, 5) абсолютное запрещение сношений зараженных со здоровыми. Вследствие этого, между переселившимися жителями было только трое заболевших, из них двое выздоровели».

Шлиммер приводит таблицу всех умерших поименно. В 44 семействах в 300 душ, заболело 119 человек, из них умерли 63.

«Зачумленные, по выздоровлению, и люди, ухаживавшие за ними, описывают болезнь в основном следующим образом: выражение равнодушия или нерасположения и тоски, жестокая лихорадка, ускоренное дыхание, рвота последнею принятою пищею или желчью, припухлость в пахах, под мышкою или на шее; жгучий жар и сухость кожи, черноватые петехии, бред или оглушение до наступления смерти или до естественного вскрытия бубонов, появление карбункулов сравнительно редко и начинается несколькими прыщами, которые лопаются, отделяют сочащуюся желтоватую жидкость и, сливаясь вместе, образуют в несколько часов широкий черный струп. Всякий, у кого были малейшие следы черных петехий, умирал непременно. Бубоны в пахах обыкновенно помещались ниже пупартовой связки, в противоположность бубонам сифилитическим, которые развиваются выше ее. Все больные, умершие и выздоровевшие, имели один или несколько бубонов в паху или под мышкой, или на шее; в последнем случае всегда ниже околоушной стороны. Замечено также, что бубоны, над которыми кожа имела ярко-красный цвет, через несколько дней благоприятно всасывались, тогда как сине-багровые были у тех, кто быстро умирал, и вообще с большим трудом переходили в нагноение».

Краткий очерк о чуме в Курдистане директора Ахалцихского карантина, лекаря Теляфуса, 12 августа 1872 г.

«Прибыв в Микри и посещая деревни, где господствовали эти опухоли (?), я повсеместно получал полное тождественное описание симптомов, свойственных только чуме. Все жители пораженных деревень признавали эту болезнь только чумою (таун), делая всякий раз различие от посетившей их холеры (вэба). Неудовольствуясь одними рассказами, я просил указать мне corpus delicti, оставшиеся шрамы. Я их находил под мышкою, в паху, на шее и на других частях тела.

Вот в общих чертах описание симптомов, рассказанных мне во всех случаях заболевания чумою: всякий раз вначале являлся сильный озноб, потом большой жар; в местах, где имела явиться опухоль, появлялась чувствительная боль. Жар сопровождался всевозможными мозговыми и гастрическими явлениями, — во многих случаях беспамятством. После периода жара больные приходили в себя, в полное сознание, но уже уподоблялись мертвецам с глубоко впавшими глазами, упадком сил, опухоли или разрешались, или переходили в нагноение. Если в этом периоде являлась кровянистая (черная) рвота, то спешили скорее приготовить гроб, — едва успевали его кончить, как больных уже не ставало. Случалось, что заболевшие, пораженные жаром, умирали через два часа; большинство не переживало 4-го дня. Пережившие 8-й день обыкновенно выздоравливали. Период выздоровления у большинства шел весьма быстро, являлся сильный аппетит, но некоторые (незначительное число) поправлялись гораздо медленнее, в продолжение целых месяцев, в особенности там, где не было ухода за гноящимися бубонами, в которых даже подчас заводились черви. В большинстве случаев раны заживали до 20-го дня. О пятнах я получал разноречивые показания: одни утверждали, что их видели при жизни, другие говорили о пятнах после смерти. Доискаться причины болезни стоило неимоверных трудов, так как народ сам не сознавал никакой причины, кроме наказания Божьего. По общему отзыву указывали, что болезнь, прежде всего, началась в дер. Арбануз. Прибыв в Арбануз, я нашел эту деревню совершенно в развалинах. Оставшиеся там несколько человек в живых сообщили мне, что первый заболевший был пастух в д. Гамюшане, по имени Хедыр.

В д. Гамюшане я нашел одно только семейство, прибывшее откуда-то, и сына Хедыра, взрослого юношу; все другие коренные жители разошлись в разные стороны. Сын Хедыра сообщил мне, что действительно его отец был первым умершим, но не мог мне указать никакой удовлетворительной причины, вызвавшей чуму. В местных условиях Гамюшана, при хорошей ключевой воде, малочисленности населения (6 домов), горном воздухе, суровой зиме, я решительно не мог опереться ни на что, что бы указывало на причины зарождения чумы. Из Гамюшана я прибыл в Акджейван. Это большая деревня на твердой глинисто-известковой почве (Акд жейван — белая земля), несколько превосходных родников, растительности между домами никакой. Фруктовый и виноградный сад помещика находится в стороне от деревни; деревенское кладбище — тоже. Проулки между домами, конечно, запружены всяким сором, но эта принадлежность свойственна всем деревням целого Курдистана; дома не особенно сжаты один к другому. Моей просьбой призвать ко мне самого умного человека, он было чуть не испортил все дело. Мне призвали муллу, который вместе с тем считается мирзою (писарем). Мулла, не выходя из религиозной точки зрения, объявил, что не следует вовсе доискиваться причины чумы, что это есть большой грех, но вместе с тем утверждал, что прежде чума началась в Арбанузе. Не довольствуясь этим, я обратился к молодому помещику и потребовал обмывающего мертвых. Он, не медля, прибыл. Обмывающий мертвых, будучи единственным по своему занятию, находился во все время эпидемии в деревне и даже сам перенес эту болезнь. Он показал: “Чума в Акджейване явилась впервые, начавшись с одного мальчика, который заболел и умер. В продолжение 6 дней умерло еще 3 челонс ка, потом болезнь прекратилась на 10 дней. После смерти этого мальчика пастух Хедыр был жив и даже, во время этих смертных случаев, он заходил в Акджейван; услыхав рассказы о страшной болезни, он бежал ночью в Гамюшан, но в ту же ночь заболел и на другой день умер. После него заболел и умер еще кто-то в Гамюшане, тогда болезнь перешла в Арбануз (занесенная вещами после умершего). Когда в Арбанузе начали умирать многие, эта болезнь явилась снова в Акджейване, и тогда только ее признали чумою, и думали, что она к ним перешла из Арбануза”.

Пастух Хедыр был известен в целой деревне Акджейване. После рассказа обмывающего мертвых, в находящейся толпе народа пошли разные соображения, прения, и под конец согласились все, даже мулла, что болезнь в самом начале была в Акджейване. После этого я отправился в дом первого умершего. Мать умершего, Гусни, показала что «ее 14-летний мальчик Хаммурад, в конце осени 1870 г., когда уже все возвратились из кочевок, отправился в город (в 0,5 версты) с молотком искать древесных кореньев для починки дома». На расспросы: что особенного в том городе и почему заболел мальчик? — она продолжала: “Там производили работу в подземелье для загона баранов в зимнее время и нашли могилу с человеческими костями, в то самое время ее сын был там, дотрагивался ли он до костей, она этого не знает, но, возвратившись домой, он жаловался на сильный жар и боль под мышкою, где образовалась опухоль в грецкий орех, вскоре такая же опухоль явилась в паху, болезнь начала усиливаться, наступило беспамятство, и на другой день мальчик умер”. Вслед за тем заболел, при точно таких же явлениях, другой ее младший сын, шести лет. Образовалась опухоль с нагноением в паху, и он выздоровел (я видел шрам в паху).

В то же время по соседству умерло еще трое, и болезнь прекратилась на некоторое время. Хедыр, ей тоже знакомый, был жив, но не заходил к ней в дом. Тут во дворе Гусни собралось много народу; вышедшая из толпы старуха объявила, что около 40 лет тому назад, она это помнит очень хорошо, будучи тогда взрослою, вся деревня Акджейван была разорена чумою, и в настоящее время вскрыли могилу, где хоронили чумных. Это мнение подтвердили и другие, как факт, о котором им рассказывали старые люди (видимо, речь идет о чуме, вспыхнувшей в период предшествующей активизации «излома» в 1824–1843 гг. — Прим. авт.).

Расспрашивая в подробностях о чумном кладбище, я узнал, что там, 6 лет тому назад, вырыто помещиком подземелье для баранов и что тогда в разное другое время, при починке, выпадали кости. Мастер, производивший в последнее время до появления чумы работы в подземелье, оставив работу, ушел домой и сейчас же умер; он был из Чардалы, достоверно то, что там была сильная холера, чумы не было, но какою болезнью умер мастер, неизвестно. Я отправился в это подземелье; наружных знаков кладбища я не заметил. Подземелье представляет огромный подземный, не штольной работы ход, под высоким бугром, для 1000 и более баранов. Местность эта называется Темыр-Ханэ, там была когда-то деревня; остатки ее торчат кое-где еще доселе. На самом же месте деревни находится огород (огурцы, арбузы, дыни и проч.). Поблизости бугра — обильный источник хорошей для питья воды.

При втором моем посещении Акджейвана и втором визите к Гусни я заметил во всех окружающих молодого помещика и в самой Гусни какой-то страх, но тем не менее все сказанное прежде подтвердилось.

Продолжая мой обратный путь из Акджейвана, я узнал стороною, что после моих изысканий все убедились, что чума произошла из подземелья, в местности Темир-Ханэ. В окрестностях большого подземелья находится еще много других подземелий для загона крестьянских баранов, правда, меньшего размера, и где тоже в разное время оказывались человеческие кости. Некоторые из жителей, услыхав о моем предположении касательно чумы, решились оставить совершенно их подземелья, так как у них в прошлую зиму почти все бараны повыдохли (падеж скота был повсеместный в Курдистане). Помещик тоже находился в раздумье; у него из 2000 баранов осталось несколько десятков. До моих расспросов никто не предполагал, что там кроется чума, но теперь им всем открылись глаза. Что если многие отвергают это, указывая на начало из Арбануза, то это происходит собственно из какого-то страха, чтобы не случилось какой-нибудь беды.

Один из проводников, Али-Мирза, во время второго моего пути из Акджейвана объявил притязание на то, что он был первым заболевшим чумой в Акджейване. Он мне рассказал следующее. За несколько дней до смерти мальчика, первого умершего, посещавшего действительно огород у подземелья, он, Али-Мирза, производил починку в своем подземелье; в одном углу он заметил что-то похожее на кости; он хотел их выбросить оттуда, но они, дескать, рассыпались (обратились в землю); уцелевшими он нашел только зубы. Работу он производил целый день; до этих костей он дотронулся перед вечером. С захождением солнца он вдруг почувствовал сильную боль под мышкою, ему казалось, как будто это место прострелено пулею; при том озноб и боль в паху. Брат его довел домой. Дома он впал в горячечное состояние, но через несколько дней пришел в себя; опухоль под мышкою разрезали (я видел большой шрам); в паху опухоль разрешилась. Болезнь он приписывал укушению скорпиона. Во время его болезни первый умерший, мальчик, его родственник, был здоров и приходил к нему навестить его. Когда же мальчик был при смерти, то Али-Мирза, с гноящеюся еще раною под мышкою, был в состоянии навестить его. Брат Али-Мирзы, сопровождавший его, и мать заболели тоже, имели опухоли, но выздоровели. Такое рельефное описание Али-Мирзы совершенно совпадает с возможностью заболеть, дотронувшись до зачумленных предметов.

Я хотел в третий раз возвратиться в Акджейван, но это уже было бы чересчур неловко и могло бы на жителей навести окончательную панику. И спрашивал других проводников о правдивости факта, рассказанного Али-Мирзою. Они подтвердили, что он находился там в подземелье, но что во время чумы они не были в Акджейване и не знают о случившемся с ним происшествии. Хотя рассказ Али-Мирзы одиночный, без свидетелей, но все-таки этим не опровергается мое предположение о зарождение чумы в одном из подземелий в Темир-Ханэ возле Акджейвана, где, по общему отзыву, когда-то хоронили чумных; и, быть может, самая-то деревня Темир-Ханэ была подобно Арбанузу окончательно разрушена чумою.

Мы имеем неопровержимые доказательства сохранение органических растительных веществ, как, напр., зерен пшеницы в катакомбах; эти зерна прорастают снова после тысячелетий, почему же не предположить, что и чумный яд, присущий только органическим веществам, не был поставлен вместе с этими веществами в условия, сохранившие его. первоначальное свойство после нескольких десятков лет?

В топографическом и географическом положениях страны и климате, о чем я сообщу в более подробном описание, я не мог доискаться никаких причин, вызывающих чуму в Курдистане. Занесенною туда она не могла быть, не существуя нигде на земном шаре.

Распространение чумы от одной деревни к другой совершалось всякий раз вещами, людьми, животными и вообще каким-либо прикосновением.

За исключением Акджейваиа, не было ни одной деревни, где бы можно было сказать, что чума произошла там, не будучи откуда-нибудь (из другой деревни) занесена (я сообщу истории каждого занесения).

Болезнь имела всегда характер весьма коварный. Она не поражала вдруг большие количества людей (не достигнув густого население), но, явившись где-либо один раз, оказывала большую интенсивность; большинство заболевших умирало. Она редко исчезала сама по себе, а только вследствие принятых мер изолирования.

Итак, в Арбанузе, при тесных, скученных помещениях, она, несмотря на суровый холод, глубокий снег, при 5870 ф. над поверхностью Черного моря, продолжалась целую зиму. Умирало то один, то два, то трое в день; то она прекращалась на несколько дней, то потом опять появлялась, пока оставшиеся в живых с наступающею весною не разбежались из деревни.

Повсеместно на мои расспросы, какие были предприняты меры к прекращению чумы, я узнавал, что все помещики, убежавшие сами, прежде всего, строжайше запрещали своим крестьянам уходить куда-либо и впускать кого-либо к себе в деревню. Из зараженных деревень жители, большею частью, спасались на соседние бугры, в раскинутые палатки. Сообщение, одним словом, было прервано, и даже ставились караулы. В крайних случаях дозволялось вести переговоры, но только на большом расстоянии. Так, когда в Арбанузе не хватило полотна для мертвых, то ухаживавший и хоронивший почти всех мне рассказывал следующее: “Я садился на лошадь, взбирался на высокий холм, возле д. Гюльтапэ (в 0,5 фарсахе), вызывал жителей криком; мне приносили полотно, оставляли издали, давая в долг, так что всего полотна взято на 8 туманов 4 крана”. Польза изолирования одного дома от другого была тоже очевидна. Так, в Арменибулаге три еврейских дома среди деревни и в г. Банна, 50 еврейских домов, находящихся в самой низменной части города, где чума была сильнее всего, изолированные, вследствие религиозных понятий, вообще от окружающих их курдов, во время болезни были изолированы еще больше, и ни один из евреев не заболел чумою. Только те деревни пострадали больше всего, которые, под влиянием невежественного фанатизма, не хотели уходить в палатки; но большею частью, под конец, после 2–3 месяцев, не видя конца болезни, они спасались в палатки, рассеиваясь по соседним буграм, после чего чума вскоре прекращалась. Все зачумленные деревни не выходили из пределов рек Джагату и Татагу, за исключением города Банна.

Чума угрожала следующим более населенным пунктам: Миандуабу, через зачумленную деревню Сераб, в 4-х фарсахах (или фарсанг — 6,7 км.); городу Соуч-Булагу, через ту же деревню, в 8-ми фарсахах, гор. Саккизу, через деревню Карова и Каниниас, в 0,5 фарсахах, гор. Синкалэ, через деревни Актанэ в одной версте; через Банна болезнь легко могла перейти в Турцию.

В некоторых местностях, в которых мои предшественники предполагали присутствие чумы, я лично убедился только в существование там холеры.

Громадную услугу человечеству в деле чумы оказал губернатор гор. Банна Абдул-Керим-Хан, личность, заслуживающая во всех отношениях уважения. Чума, будучи занесенною в гор. Банна, очутилась на караванном пути в Турциею и всеми городами Курдистана; она распространялась бы по всему свету, если бы этот энергичный деятель в самом начале не сделал ей преграды. Перейди чума в Тавриз, в город в высшей степени неблагоустроенный в гигиеническом отношении, с населением в 130 тыс. жителей, она, наверно, судя по ее в высшей степени злокачественному характеру, осталась бы опять десятки лет на Востоке. Абдул-Керим-Хан вывел всех жителей из города на соседние горы, построил из древесных ветвей шалаши, разбил их на группы, изолировал каждую и каждый шалаш, где оказывались больные, был тоже изолирован от соседних шалашей.

Неимущим он сам от себя давал провизии и запретил всем, по своим соображениям, во время целой эпидемии употребление мясной пищи.

Этими мерами изолирования можно только объяснить большую цифру выздоровевших в г. Банна, так как пораженные чумою, находясь в горно-лесном превосходном воздухе (кругом Банна дремучие дубовые леса), легче переносили чумный яд и скорее выздоравливали. К сожалению, за подобное великое дело, кажется, доселе Абдул-Керим-Хану еще никто не сказал даже и спасибо! За достоверность цифр о числе выздоровевших и умерших в сколько-нибудь значительных населенных местах нельзя вполне ручаться, так как нигде не ведутся списки умершим и выздоровевшим. Только в Банна мне представлены были письменные источники, коими пользовался господин Шлиммер. Болезнь поражала одинаково всех — детей и взрослых, мужчин и женщин. При этом прилагается таблица о числе умерших и выздоровевших, о числе домов, числе шрамов, расстояние от места заражения, т. е. от деревни Акджейван, и барометрические измерения. Деревня Акджейван находится в одном фарсахе от левого берега реки Джагату и в двух фарсахах от правого берега реки Татагу, в 6-ти фарсахах от города Миандуаба и 10 от Сауч-Булага».

Таблица 19.1

Чума в Курдистане в 1872 г.

В Сирийско-Месопотамском очаге разрозненные случаи чумы продолжали встречаться почти 5 лет, но в 1874 г. в городе Афечь и его окрестностях они перешли в эпидемию. В 1875 г. эпидемия чумы вспыхнула в городе Дивание на реке Евфрат, откуда уже чрезвычайно быстро распространилась на запад до Неджефа и на юго-восток до берегов реки Тигр, но не достигла тогда Багдада. В Багдад она проникла только в следующем 1876 г. и затем уже распространилась на восток от Тигра в местности, населенные арийскими племенами. Насколько сильна была эпидемия в 1875 г., можно судить уже по тому факту, что в городе Хай, лежащем на канале Шат-Эль-Хай между Тигром и Евфратом, в 2,5 месяца из 3 тыс. жителей умерло 1700; среди оседлого же и кочующего населения на берегах этого канала из 40 тыс. умерло в продолжение 3,5 месяцев около 7 тыс.

По официальным данным, чума в 1876 г. появилась первоначально в местечке Азизиэ близ Багдада между кочевыми арабами; затем вскоре обнаружилась в городе Хилле, расположенном на курганах древнего Вавилона и только 18 марта проникла в Багдад и в местечко Кефиль па северо-западе от Хилле. После этого, как и во время предыдущей пульсации очагов (см. очерки XIV и XVIII), чума «двинулась» в юго-восточном направлении. В северо-восточном направлении она «перешла» в местечко Кут-Амару невдалеке от персидской границы, в апреле обнаружилась в персидском городе Шуштере. Жители от страха разбежались. Тогда же чума появилась в Неджефе на юго-западе от Багдада. Эпидемия, достигнув наибольшего развития в апреле, ослабела в мае, а к началу июля прекратилась.

В начале мая чума появилась в местности Хессаиль на берегу Евфрата. 3 июня в Хиллэ было 30 заболевших и 9 смертных случаев; в Багдаде 258 человек заболело и 120 умерло.

За последующие четыре месяца в Багдаде и окрестностях умерло от чумы 5–6 тыс. человек. В феврале 1877 г., чума в городе возобновилась, но в средине июня окончательно прекратилась.

В декабре 1876 г., почти через 2 года после активизации чумы в Сирийско-Месопотамском очаге запульсировали очаги Центрально-Иранского плоскогорья и Северо-Иранских краевых гор. В двух деревнях северной Персии, в Хоросане, в деревнях Джефе-ре-абаде и Дезедиэ (в 25 часах езды на лошади от юго-восточного угла Каспийского моря), появилась скоротечная смертельная болезнь, выражавшаяся сильным лихорадочным состоянием, головной болью, бредом и «появлением воспалительных опухолей в железах». В начале февраля 1877 г. такие же случаи болезни появились городе Реште. Эта история представляет весьма ценные факты для изучения эпидемиологии чумы.

Чума в Реште. Первые случаи чумы в городе появились в феврале, но только в апреле начали ходить слухи, что в Реште существует какая-то болезнь вроде чумы, от которой умирают люди. В то же время было известно, что в Багдаде свирепствовала довольно сильная эпидемия чумы. Когда слухи дошли до русского консула в Гиляне, то он счел своей обязанностью удостовериться в их справедливости. Так как в Гиляне и Гилянском округе не было врачей, то консул обратился к частным ли цам, по его мнению, заслуживавшим доверие. По собранным таким путем сведениям оказалось, что среди населения существуют различные «обыкновенные болезни», но, кроме того, два «рода» болезни, которые показались ему очень подозрительными. Местное население называет их «хиарек и затуль-джаиб», при этом консулу было пояснено, что хиарек начинается лихорадкой и затем появляется бубон в паху или под мышкой, в виде опухоли или в виде нарыва. Затуль-джаиб есть болезнь вроде апоплексии, но она мало распространена.

Тогда русским посольством из Тегерана был командирован доктор Кузьминский. По прибытии его в Решт 3 мая, была создана комиссия, которую пригласили на совещание местных персидских врачей. Эти врачи заявили, что существующая в Реште болезнь не чума «таун», а «овран муга-бин», т. е. болезнь очень похожая на чуму по своим внешним признакам, но по последствиям — нет. Что она, подобно чуме, выражается бубонами на разных частях тела и сыпью (аспой); а бубон в паху, появляющийся без аспы, туземцы называют «хиарек», что в переводе значит «огурчик» от слова «хиар» — огурец. Какую группу болезненных симптомов понимают персидские врачи под чумой — «таун», осталось не разъясненным. Не признав болезнь за чуму, персидские врачи все-таки заявили, что они прежде такой болезни никогда не наблюдали — ни по силе, ни по скоротечности; что из числа заболевших ею в начале появления все без исключения умерли; у двух больных была кровавая рвота, у некоторых — вонючее дыхание, сильное стеснение в груди, доводившие до глубокой одышки, у прочих же — петехии и бубоны на разных частях тела. Болезнь, хотя и заразительна, но не распространяется быстро; в продолжение 2 месяцев умерло только 50–55 человек, а около 150 выздоровело.

Медицина в Персии

Доктор Ч Д. Уильз, врач при английском телеграфном бюро в Персии, сообщил следующие наблюдения о состоянии местной медицины. Персидская медицина представляет чистейший эмпиризм. Болезни и лекарства разделяются на два класса: горячие и холодные. «Горячая» болезнь лечится назначением «холодного» лекарства и vice versa. О диагнозе не заботятся. Не помогло одно лекарство, персидский врач назначает другое. Когда врач назначил пациенту то или другое лекарство, пациент раскрывает где попало Коран и смотрит на первый (или другой, назначенный им заранее) стих на правой странице; содержание стиха определяет дальнейшее действие пациента. Если предзнаменование благоприятно, он проглатывает назначенное лекарство в предварительно определенный (при помощи астролога) счастливый час. Обыкновенно прежде, чем обратиться к врачу, пациент прочитывает список врачей, сопровождая каждое имя упомянутым гаданием на Коране; пациент выбирает того врача, имя которого совпадает с прочитыванием особенно счастливого стиха. В большом ходу употребление внутрь заклинаний, писанных дервишами, форма приема различна: или употребляется вода, которою смывается написанное заклинание, или писанное заклинание проглатывается in substantia, как пилюля. Почти универсальное начало лечения составляют слабительные средства, большею частью каломель, затем делается кровопускание, минимум в 12–18 унций; оно обыкновенно повторяется несколько раз. После этого врач назначает сироп из фиалок, жженый сахар с водой и т. п. невинные средства. Кроме деления болезней на горячие и холодные, существует еще дальнейшее разделение — на гарарет (жар и воспаление) и рутубот (влажность). Против гарарета употребляются энергичные кровопускания и слабительные; против ругубота — большие дозы хинина и ароматических веществ в вине.

Хирургия находится в худшем состоянии. Джерра — хирурги — вербуются из цирюльников и кузнецов. Персы чувствуют отвращение ко всем операциям, кончающимся обезображиванием, ибо обезображенные субъекты считаются у них опозоренными. Такой взгляд зависит от того, что ампутация плеча, кисти руки и стоп представляют обычное персидское наказание за воровство. Ампутации у них поэтому делаются крайне редко. Если ампутацию делает туземный врач, то он отсекает конечность повторным ударом молотка по косе или короткому тесаку (в случае ампутации пальцев, употребляется бритва) и затем погружает культю в кипящую смолу или масло. Литотомия (удаление камней из мочевого пузыря) совершается часто надлобковым сечением и всегда кончается смертью. Хлороформ неизвестен, и употребление его со стороны иностранных врачей сопровождается опасностью: один врач едва спасся от пистолетного выстрела, сделанного по нему родственником захлороформированного пациента.

Костоправы пользуются лучшей репутацией, чем хирурги. Они накладывают повязку даже в случаях простого ушиба или растяжения; повязка смазывается яичным желтком, а в случаях перелома — нефтью, которой приписываются чудесные свойства. Конечность удерживается в состоянии совершенного покоя до тех пор, пока пациент имеет желание платить врачу за визиты. Результаты лечения — укорочение конечностей, искривления, анкилозы. Шины неизвестны. Сложные переломы кончаются гангреной и смертью.

Во время болезни шансы выздоровления пациента уменьшаются постоянным присутствием в его комнате множества друзей и знакомых, которые сидят около него, курят кальяны, пьют чай и ведут разговоры, денно и нощно, пока пациент не выздоровеет или не умрет. Окружающие постоянно совещаются с пациентом насчет действия врача; больной принимает лекарства с одобрения большинства присутствующих в комнате. По мере ухудшения, увеличивается число друзей, знакомых и прохожих. Нередко в комнате умирающего можно встретить около 70 человек, и в его доме — около 200–300.

Акушерство находится в руках евреек и старых женщин. Роженицу сажают на корточки; она сидит на пятках, стопы приподняты от земли при помощи подложенных двух кирпичей. На полу рассыпано немного золы от древесного угля. Бабка и ее помощница давят на живот и поясницу. Пациентке не позволяют лечь ни в каком случае. Если выпала пуповина или конечность, бабка старается вытащить ребенка за выпавшую часть. Понятно, что при такой практике разрыв матки представляет самое обыкновенное явление. На 6 день родильница отправляется в горячую баню и затем приступает к обычным занятиям, Детей они кормят грудью по три года — для того, чтобы избежать беременности.

Помешательство не часто. Идиоты и безвредные помешанные считаются святыми и ходят на свободе. Страдающие острою манией сажаются в темные погреба и клети, заковываются, морятся голодом, подвергаются побоям, пока ранняя смерть не положит конец их страданиям.

Вакцинация не в почете. Медицинских школ нет. Медицинские «знания» передаются или от отца к сыну, или от хозяина к лакею. Анатомия неизвестна; вскрытия запрещены. Медицинская литература — это сочинения Гиппократа, Авиценны и древних арабских авторов (Wills C.J. / / The Britich Medical Journal. 1879, апрель 26).

Как ни казались успокоительными такие известия, но доктор Кузьминский пожелал лично видеть хотя бы нескольких больных; и некоторые персидские врачи изъявили согласие показать их. Жителей Решта, взволнованных слухами о чуме, очень заинтересовало, что же все-таки найдет при своем осмотре Кузьминский. Когда он закончил осмотр тех больных, которых показали ему персидские врачи, то, не желая преждевременно тревожить жителей, он отвечал уклончиво. Но 5 мая Кузьминский заявил русскому консульству, что болезнь похожа на чуму, — хотя и не злокачественного характера. На другой день, 6 мая, он признал опасным для консульства оставаться в Реште, затем уехал. Через неделю после отъезда Кузьминского приехал в Решт директор Бакинского карантина доктор Ильин, командированный для исследования болезни. Одновременно с ним прибыл доктор Кастальди, командированный для той же цели Оттоманским правительством. Ильин осмотрел тщательно 32-х больных, из которых четырех он осматривал вместе с Кастальди. В это время в Тегеране умирало от хиарека по 7–8 человек в день. Кастальди признал болезнь за чуму, но Ильин, опираясь на авторитет видных европейских ученых — Гризингера и Ни-мейера, диагностировал болезнь как «злокачественную перемежающуюся лихорадку с наклонностью к воспалениям лимфатических желез». Кроме Гризингера и Нимейера, к такому заключению привели Ильина следующие соображения: «В существующей в Реште болезни не заме чается прилипчивости и, что если бы эта болезнь была даже в слабой степени чумой, то он не может понять, каким образом чума не распространилась на огромные пространства и каким образом половина Решта не вымерла». Действительно, жители города были спокойны, улицы оживлены, умирали только одни бедняки, ну и бог с ними. Такой примитивный диагностический подход странен для карантинного врача, но он только служит хорошим доказательством того, насколько была позабыта чума в 70-е годы XIX столетия, когда специалисты по чуме, карантинные врачи, совершенно не интересовались ни самой болезнью, ни литературой о ней. Ильин же, высказав свое убеждение, что болезнь не чума, 17 мая уехал из Решта. На другой день было телеграфировано в Тегеран, что в эти два дня умерло от бубонов 24 человека. Но 19 мая персидский врач Ассан-Хан телеграфировал в Тегеран следующее: «Вчера пришла ко мне за советом одна женщина с сильным жаром и через 2 часа умерла. В один день умер (мой) повар от бубонов в паху, вследствие чего я оставляю квартиру в Джиркуче и переселяюсь в другую часть города. В домах, где были бубонные больные, все без исключения умирают, даже те, которые убежали оттуда. В доме Мир-зы-Ахмеда умерло 6 человек».

20 мая, после двухдневных сильных дождей наступила жаркая погода, смертность от чумы стала быстро возрастать. Среди жителей началась паника; базары один за другим запирались; торговля прекращалась; в день умирало около 30 человек. 29 мая паника охватила весь город, народ сам понял, что появился «таун». Все базары закрылись, жители разбежались, губернатор выехал, дольше всех остававшиеся в городе русские вынуждены были покинуть город за невозможностью доставать себе провизию.

По возвращении из Решта в Тегеран, Кузьминский продолжал действовать — 16 мая он подготовил докладную записку, по прочтении которой все врачи, кроме английского делегата доктора Диксона, признали необходимым немедленное открытие карантинов.

Выписка из донесения врача Российской миссии в Тегеране Кузьминского, от 16 мая 1877 г. за № 18

«28 минувшего апреля, будучи командирован в г. Решт для исследования и определения заразительной болезни, обнаружившейся с некоторых пор в городе, вышеупомянутого числа, по получении уполномочия со стороны персидского министра иностранных дел Мушир-уде-даулэ и председателя санитарной комиссии принца Али-Кули-Мирзы об оказании мне должного содействия, я выехал из Тегерана и 1 мая благополучно прибыл в Решт. По дороге не опускал случая собирать сведения о ходе болезни, и на всех станциях до г. Казвина, везде почти получал подтверждающие известия; в последнем мне даже заявили, что существующая болезнь в Реште настолько скоротечна, что некоторые умирали в продолжение нескольких часов (10–12). Между тем, приближаясь к Решту, я встречал противоречивые показания, — что болезнь действительно была прежде в городе, но теперь совершенно прекратилась. На последней станции перед Рештом меня встретили консул г. Норд и секретарь г. Власов, которые мне сказали, что, по описываемым мною признакам и припадкам чумы, такая болезнь в Реште теперь действительно существует и что в день умирают по 2–4 человека, хотя сведения эти далеко неточны и уменьшены.

По прибытии в Решт 2 мая, я пригласил к себе персидского медика Хассан-Хана, командированного специально санитарною комиссией из Тегерана для определения болезни… По предъявлении ему предписания принца Али-Кули-Мирзы, коим предписывалось находиться в моем распоряжении и доставлять всевозможные сведения, он мне объяснил, что от него почему-то скрывают рештские медики и власти болезнь и что ему с большим трудом приходится самому отыскивать больных. Болезнь эта более всего распространена в квартал Джиркуче, теперь начинает уменьшаться, благодаря наступившим дождям и прохладной погоде, вследствие чего у него теперь на руках нет ни одного больного; прежде бывшие некоторые умерли, а некоторые выздоровели. У всех наблюдаемых Хасан-ханом больных замечено было лихорадочное состояние и бубоны в разных областях тела, смерть следовала обыкновенно на 2–6 день после заболевания.

Того же числа я обратился с просьбою к консулу г. Норду собрать компетентных врачей г. Решта и составить заседание из них, надеясь этим путем выяснить как начало появления болезни, так и дальнейший ее ход и характер. Г. Норд, предъявив Каргузару уполномочие, данное мне сепехсаляром, просил его пригласить повестками 7 местных персидских врачей на имеющее быть завтрашнего числа заседание в квартире секретаря консульства г. Власова. Кроме того, консул лично от себя просил прибыть туда мустауфия Решта Мирза-Абдул-Вехаб-хана. 3 мая, по прибытии приглашенных врачей и мустауфия Решта в квартиру г. Власова, открыто было заседание, результат коего подробно описан в протоколе на русском и персидском языках за подписями и приложением печатей присутствующих лиц».

Из этого протокола видно, что чума появилась в г. Реште два месяца тому назад и оставалась нераспознанной.

«Из описания припадков, изображенных в 12 пункте протокола, ясно вытекает, что болезнь эта есть чума (pestis), хотя персидские врачи, из боязни или непонимания, не называют ее этим именем. Что же касается исхода болезни, который будто бы при лечении простыми средствами был благоприятный, без лечения — смертельный, то я к этому отношусь с большим сомнением потому что не допускаю, чтобы домашние средства, например, припарки и какое-нибудь слабительное, могли иметь благотворное влияние на такую грозную болезнь и чтобы персидские врачи занимались бесплатно лечением бедного класса народа, среди которого болезнь эта в особенности свирепствует.

Равным образом сильно сомневаюсь в справедливости 16 пункта, в котором говорится об общем числе смертности: она должна быть гораздо значительнее, тем более что в следующие дни, при моем посещении 10-ти больных, я мог убедиться, что большинство из них брошено на произвол судьбы без всякого врачебного пособия; поэтому персидские медики сами не знают, сколько заболело и умерло или умышленно скрывают настоящую численность смертельных случаев. Несмотря на сознание заразительности болезни, врачами по сие время не предпринято никаких предохранительных мер, умершие погребались на городских кладбищах, квартиры и платье их не проветривались, вообще не производилось нигде никакой дезинфекции, а через это упущение дана полная возможность для дальнейшего распространения заразы.

Действительно, в настоящее время болезнь эта, кроме Джиркуче, начала обнаруживаться уже в четырех частях города.

Желая ближе познакомиться с клиническою картиною существующей в Реште болезни, я просил гг. присутствующих врачей показать мне несколько больных, но от всех получал положительный отказ с уверением, что будто бы в настоящее время нет более этой болезни, благодаря наступившим дождям и прохладной погоде. Между тем в конце заседания врач Ага-Мирза-Яхья обещался завтра показать мне выздоравливающую малолетнюю девочку и действительно исполнил свое обещание, показав не только ее, но еще, кроме того, других трех больных.

Вообще из всего хода заседания я вынес то убеждение, что персидские врачи почему-то ко мне относились с недоверием и всеми силами старались отклонить мое внимание от практического знакомства с болезнью, и не будь уполномочия от сепехсаляра, мне не удалось бы их собрать на сог вещание. 4, 5 и 6-е мая мною посвящены были на осмотр больных, которые частью указаны вышеупомянутым Мирза-Яхьей; частью Каргузаром, а некоторые открыты мною лично. Краткие истории болезней, с описанием домашней обстановки больных, при сем прилагаются (см. ниже).

Посещая больных, я лично мог убедиться, кроме описанной в историях болезни грязи, в противогигиеническом содержании самого города Решта. По многим улицам протекают каналы с грязною, вонючей водою и все они направляются в квартал Джиркуче по покатистой местности, распространяя смрад и зловоние. В базарной линии, находящейся близ Джиркуче, существуют целые склады соленой и тухлой рыбы (лещ и кутум), каковые, вместе продаваемым здесь же луком и чесноком, издают невыносимое зловоние. Зловоние это увеличивается больше оттого, что сверху базар крытый, что препятствует свободной вентиляции, внизу же господствует кисельная грязь, поддерживаемая стоками отхожих мест от соседних домов, вследствие чего, от слияния сортирного запаха с запахом тухлой рыбы и гнилого чеснока, образуется баснословная атмосфера. Между тем в этом смраде проводят целые дни несколько сот людей, и были примеры, что многие из них поплатились жизнью от бубонной болезни за свое пребывание здесь. Близ армянской церкви и большего караван-сарая, в котором живут русские подданные, находится гора мусора, свозимого сюда десятками лет, на этой же горе исстари производится резание коров и овец (бойня), от чего разложившиеся кровь и мусор издают такое зловоние, что к ней невозможно приблизиться. Когда я проходил мимо мечети, находящейся в Джиркуче, мне указали могилу чайного торговца Измаила, три дня тому назад умершего от чумы. Могила подрыта под стену мечети и сверху замазана сырою грязью, так что всунутая мною палка свободно прошла до пустоты, в которой лежит труп. Тело Измаила временно положено в могилу и предназначено для перевозки в Кум. Вот еще новый способ для распространения заразы. В квартале Джиркуче был мне показан дом, принадлежащий Хаджи-Гулям-Гусейну, в котором первоначально обнаружилась болезнь. Дом стоит на сухом грунте земли, в узком переулке, на углу которого лежала дохлая кошка, покрытая червями, и он был заколочен по случаю смерти обитателей, так что я не мог попасть во внутренность его. По всему переулку господствовала мертвая тишина, и я не встретил ни одного живого лица.

Принимая во внимание протокол заседания рештских врачей и основываясь на личном наблюдении 10 больных, я заключаю, что существующая в настоящее время в г. Реште болезнь есть людская чума (pestis), не получившая пока злокачественного характера, но при всем том в высшей степени заразительная и опасная. Из прочтения прилагаемых историй болезни видно, что почти каждый больной указывает с положительностью место и приблизительно время своего заражения; и что нет никакой другой болезни, кроме чумы, сходной с описаниями по совокупности вышеописанных припадков во всей врачебной науке, по крайней мере, они мне неизвестны.

Констатировав по своему убеждению чуму, я объяснил консулу г. Норду об опасности пребывания в Реште и советовал гг. членам консульства оставить город на несколько недель, пока не прекратится зараза, в чем мною и выдано свидетельство от 5 мая за № 16, копия с которого при сем прилагается. 7 мая, по просьбе моей, консул г. Норд собрал русских подданных, которым я осторожно заявил, что, так как в Реште существует заразительная болезнь, то советую бездетным выехать на время в Энзели, где нет подобной болезни, кроме детской оспы и кори, другим же — в горы. Многие из русских подданных изъявили желание возвратиться в Россию и высидеть в карантине узаконенный срок; из остающихся в Реште просили дать совет, как предохранить себя от заразы, в чем просьба их мною была тотчас же исполнена.

6 мая, в бытность свою в г. Энзели, я узнал от агента российского консульства в Гиляне г. Углева, что в Энзелийском порте находится около 15 торговых русских судов, вследствие чего поручил г. Углеву передать боцманам, пока зараза еще не дошла до Энзели, убрать суда поскорее в море. Между прочим, едучи в Энзели вышеозначенного числа, я получил сведения от тавризского торговца красным товаром, Самона Шахназарова, что по всему Талышу, где более 12 тысяч жителей, начиная от деревни Канур-чал до Астары, т. е. до русской границы, свирепствует около 3-х месяцев какая-то болезнь, от которой умирают 30—40-летние крепкие люди в продолжение каких-нибудь 2–6 дней; какою болезнью, Шахназаров не знает. Так как талышинский народ очень дикий и скрытный, то от него трудно что-нибудь узнать, но что умирают много, Шахназаров заключает еще из того, что никогда ему, в продолжение 8 лет, не приходилось продавать столько белой погребальной материи, как в эти последние 3 месяца. На мой вопрос, не заметили ли вы опухолей в паху, под мышками или в другом месте у больного, — он отвечал, что у одного мальчика “действительно я сам видел опухоль за ухом; но его отправили для излечения в Решт, где он вскоре и умер, у других же не знаю”. Кроме этой болезни, по Талышу сильно свирепствует оспа на детях, которых также много умирает.

По возвращении в Решт, я заявил об этом слухе генерал-губернатору и просил его командировать в Талыш добросовестного персидского медика для определения существующей там болезни, на что генерал-губерна-тор дал полное согласие. Кроме того, я рассказал недавно прибывшему, вновь Назначенному рештскому генерал-губернатору о жалком положении города, вследствие существующей заразительной болезни и упущении должных предохранительных мер, советуя их принять как можно скорее.

Насколько я мог заметить в свое 7-дневное пребывание в Реште, жители города очень испуганы появлением небывалой болезни и как бы угнетены. Напрасно раздаются на площадях звуки трубы и барабанов, созывающие народ на священные мистерии, устроенные не в очередь по распоряжению персидского правительства для успокоения публики; народ, хотя идет на них, но как-то испуганно озирается и чего-то ждет.

Жизнь кипит еще на базарах, но в улицах, где есть больные, она подавлена. Узнай жители Решта, что существующая у них болезнь есть чума, они моментально разбегутся кто куда может, бросив все свое благосостояние.

С большим любопытством многие спрашивали меня, какую болезнь я нашел у них в Реште и как ее назвать. Само собою следует, что ответ был более или менее успокоительный, что, дескать, болезнь хотя и заразительная, но не так опасна, как вы думаете, и нисколько не похожа на чуму. Это фальшивое объяснение успокаивало многих любопытных, разносящих успокоительную эту весть по всему городу. Здесь я только понял слова генерал-губернатора, что мой приезд и посещение больных успокоили край.

Из мер предосторожностей, предпринимаемых для себя и моего переводчика, я употреблял нижеследующие: 1) намазывание всей поверхности тела толстым слоем растопленного бараньего сала; 2) отдельное платье и белье, предназначенные только для визитации больных, которое снималось на дворе немедленно же по окончании визитации; 3) опрыскивание всего платья раствором хлорной извести и карболовой кислоты, кроме того, последняя на вате положена была во все карманы и за околыш фуражки, и, наконец, 4) по исследованиям больного, руки тщательно вымывались водою и раствором хлорной извести. По окончании всех визитаций, платье это было истреблено, из опасения передать на нем другим заразу. Во время визитации я постоянно курил папиросы и советовал делать то же переводчику, и, благодаря этим мерам никто из нас не заразился чумою.

В приморском городе Энзели три месяца как свирепствует натуральная оспа (variola) и семь месяцев — корь (morbilli); от первой умерло 350 человек, от второй — 80. Оспа по преимуществу поражает детей и молодых субъектов до 20-летнего возраста. Если взять во внимание 2 тыс. народонаселения Энзели, при 700 домах, то процент смертности окажется очень большим, и нет почти дома, в котором бы не было оспенного больного, умершего или выздоровевшего.

Из посещенных мною 6 больных я ни у одного не нашел привитой предохранительной оспы и вдобавок узнал, что по всему Гиляну нет ни одного оспопрививателя и что предохранительная оспа уже давно никому не прививается. У шестилетней девочки, по имени Садра, была даже черная гангренозная оспа, от которой она на 11 день находилась уже в агонии. Помощник ензелийского начальника Мирза Мехди и другие уважаемые жители города дали мне письменное удостоверение на персидском языке, что, кроме оспы и кори, в Энзели нет другой заразительной болезни».

Краткие истории болезни, приложенные к донесению Кузьминского

«1) В доме Кербалай-Искендера заболела 8 дней тому назад, считая от 4 мая, пятилетняя девочка Марзиа. Марзиа крепкого телосложения, с бледными наружными покровами лица и с каким-то истомленным выражением его, напоминающим немного трупное, ходила на ногах, шею имела короткую, сутуловатую, голову держала косо, немного наклоняя в левую сторону. На левой стороне шеи, в trigonum supraclaviculare sinistrum находилась опухоль, величиною в небольшое яблочко, круглой формы, сине-багрового цвета. Опухоль эта резко выдавалась над уровнем кожи, наподобие круглой шишки, в центре была проткнута проволокою, накануне моего посещения; из отверстия сочилась в небольшом количестве сероватого цвета материя, без всякого запаха.

Выше этого центрального отверстия находились 6–8 других, образовавшиеся сами собою, решетообразной формы, заткнутые изнутри омертвелою белою клетчаткою, вследствие чего опухоль в общем характере имела вид карбункула или антракса (anthrax). Других изменений на поверхности кожи нигде не замечено. Из расспросов оказалось, что вышеупомянутая опухоль появилась 8 дней тому назад при сильной лихорадке, которая повторялась несколько раз и за день до моего прихода только что прекратилась. До болезни своей, 10 дней тому назад, Марзиа часто ходила в соседний дом к своей больной двоюродной сестре, одержимою такою же болезнью и, по всей вероятности, там ею заразилась. В этом доме, кроме Марзии, находятся еще трое малолетних детей и все они пока здоровы, равно отец и мать. Дом построен на сыром черноземном грунте земли, близ дороги, окруженной канавами с грязной вонючею водою, смешанною с нечистотами отхожих мест, в 10 шагах к нему прилегает кладбище. Атмосфера внутри двора в самых комнатах удушливо-вонючая. Внешний вид и обстановка соседнего дома одинаковы с первыми. Марзиу считают выздоравливающею и вне опасности.

От дома Кербалай-Искендера по направлению к югу, перейдя дорогу на кладбище, шагах в 150, на возвышенной площадке, обросшей крапивою и другими сорными растениями, стоит дом Машади-Мамед-Таги, окруженный стоками грязной воды, перемешанной с сортирными нечистотами. Атмосфера около дома вонюче-смрадная, так что при карболовой кислоте и хлорной извести, которыми я был окружен и пропитан, дышалось с большим трудом, и они не в состоянии были хотя бы слегка замаскировать этот запах. Внутри двора из отхожего места протекали стоки вонючей жидкости, в виде небольших ручейков, увлажняющих рыхлую почву и тут же посаженный лук и чеснок. Под балконом или навесом самого дома устроен склад шелковичных червей, издающих, в свою очередь, самый смрадный запах. На этом балконе лежал служитель бывшего рештского генерал-губернатора, по имени Гуссейн, 20 лет от роду, посредственного телосложения с выдающимися скулами и как бы натянутыми по лицу наружными покровами, причем рот немного искривлен в левую сторону. У Гуссейна в правой паховой области находилась опухоль желез, плоской формы, на протяжении ладони, едва выдающаяся над уровнем кожи, цветом ничем не отличающаяся от здоровых частей кожи. При малейшем дотрагивании опухоль эта в высшей степени болезненна, уже при легком давлении пальцем больной стонет и кричит, причем рефлекторно вздрагивает. Боль эта моментально утихает по прекращении давления.

По рассказам окружающих самого Гуссейна, он заболел 8 дней тому назад внезапно (считая также от 4 мая), будучи на похоронах своего товарища, умершего от такой же болезни. Болезнь началась лихорадкой, за которой последовал сильный жар и бред, потеря аппетита и сна, со вчерашнего дня припадки эти немного ослабели, но сильно мучит еще жажда. Вчера до полудня чувствовал себя очень дурно, наступало несколько раз обморочное бесчувственное состояние, в котором окружающие думали, что он умер; после поставленных пиявок к месту бубона ему стало немного лучше. Действительно, по снятии мною грязной припарки, я заметил 2–3 пиявочных укуса, из которых капала жидкая кровь темно-коричневого цвета. Несмотря на мое получасовое пребывание у постели больного, я не мог дождаться образования фибринозного сгустка, кровь во все время оставалась жидкою, как бы лишенною фибринозных начал. Сегодня больной, разговаривая со мною, в состоянии был, даже хотя немного, приподнять голову с подушки; общее изнеможение и слабость ясно выражены на лице. Выздоровление сомнительно, хотя больной не имеет петехиальной сыпи.

На пути из этой части города в Джиркуче, персидский доктор Ага-Мирза-Яхья рассказал мне, что 6 дней тому назад заболел Ахмед, сын Хаджи Мумина, молодой человек крепкого телосложения с бубоном в паху, на 3 день после своего заболевания умер, не имея по телу никакой сыпи. Случай этот замечателен тем, что противоречит показаниям персидских врачей, уверяющих, что смерть происходит только при бубонах, осложен-ных гаспою, т. е. петехиальною сыпью, но не без присутствия последней.

В квартале Джиркуче, в котором первоначально обнаружилась болезнь, за каменным забором, среди деревьев и сырой местности, стоят две бедные лачуги, в одной из них лежат двое больных — муж и жена без всякого ухода и врачебной помощи. Мужчина по имени Гуссейн, по ремеслу чернорабочий, весьма крепкого телосложении, 25–27 лет от роду, слег в постель 4 дня тому назад и в силах еще поднять голову с подушки, хотя слаб и находится как бы в опьянении. Гуссейн под левой мышкой имеет опухоль желез, не выдающуюся над уровнем кожи, но прощупываемую пальцами и весьма болезненную при легком дотрагивании. Кожа над уровнем опухоли ничем не отличается от здоровых областей ее.

Болезнь началась сильною лихорадкою, за которою последовали жгучий жар, бред и невыносимое чувство жажды и через два дня образование опухоли под левой мышкой. С каждым днем лихорадочный жар увеличивается, вместе с этим и бред; по телу нигде не замечено никакой сыпи.

В трех шагах от Гуссейна лежала 30-летняя женщина, его жена, в бессознательном состоянии и в бреду, имея опухоль под правой мышкой. Форма и величина опухоли напоминают собою грудь 13-летней девицы; наружные покровы не изменены. Несмотря на бред, при дотрагивании опухоли больная кричит и стонет, глаза имеет блестящие, зрачки суженные; общее состояние угнетенное, так что она не в состоянии приподнимать головы с подушки. На обеих руках, в особенности на правой, но направлению подкожных вен, замечены линии сине-багрового цвета, наподобие мраморных рисунков. Больная в безнадежном положении. По словам мужа, который еще в состоянии отвечать, оба они заболели сразу после смерти 4-летней своей дочери, недавно умершей от подобной же болезни.

Рядом в соседней хижине лежало трое, но мне их не позволили осмотреть, уверяя, что они отдыхают, но не больны, хотя сомнительно, чтобы в такое время персияне предавались отдыху.

В квартале Сума-Беджар, в доме Хуммеран Зейдан, больной по имени Малик-Мамед, 16–18 лет от роду, весьма крепкого телосложения, по занятиям гульдузи, т. е. вышиватель шелками и золотом по коже и материям, слег в постель 3 дня тому назад. По случаю бреда и непонимания предлагаемых вопросов, никакого объяснения о ходе своей болезни дать не может. По рассказам матери, женщины, как надо полагать толковой и наблюдательной, Малик-Мамед за 3 дня до постели, видимо, перемогался и чувствовал изнеможение, постоянно ложился и вставал, потерял аппетит и вообще был в каком-то беспокойном положении. После пароксизма лихорадки, 2 мая, больной слег в постель, вскоре у него открылся сильный жар и бред, причем по временам больной жаловался на несносную головную боль. Со вчерашнего дня, больной потерял сон, постоянно соскакивает с постели и ходит в бреду, жар усилился, жажда — тоже. Сегодня утром (5-го мая) почувствовал себя немного лучше, стал жаловаться на боль в левом паху. При исследовании мною левой паховой области, в ней оказалась опухоль, миндалеобразной формы и такой же величины, сидящая под кожею, цвет последней несколько неизменен. Опухоль эта, при легком и сильном дотрагивании, крайне болезненна, несмотря на бред больной начинает стонать и кричать, судорожно корчится. На ощупь опухоль немного тверда и неподвижна; кожа во всем левом паху жгучая, тогда как в других частях тела она только горяча и суха. Пульс 120 ударов в минуту, полный, язык сухой, обложенный белым налетом, глаза блестящие, зрачки слегка сужены. Два дня как по всему телу выступила сыпь, в виде булавочных уколов, сине-багрового, почти аспидного цвета, не исчезающая под давлением пальца. Персияне эту сыпь называют хаспою, по виду она весьма похожа на петехии. Моча выделяется около 6-ти раз в сутки, каждый раз в небольшом количестве и притом желтого цвета, на низ позывов нет, испражнения только при помощи клистиров. Аппетит потерян, в продолжение последних 5 дней больной ничего не ел.

Из субъективных ощущений Малик-Мамед жалуется на боль головы, стеснение дыхания и, по выражению его, на какое-то сердечное беспокойство. Вставать с постели и приподнимать головы с подушки не может, хотя в бреду, пошатываясь повременно, ходит по комнате. По рассказам матери, в доме у них никогда подобных больных не было, и никто из таковых к ним не приходил, но рядом с ним у соседа, 8 дней тому назад, умерла от такой же болезни, в короткое время, молодая крепкая 17-летняя девица. Будучи трусливого характера, Малик-Мамед, узнав о смерти девицы, был сильно взволнован и 3 дня перемогался, наконец, лег в постель и сам заболел вышеупомянутыми припадками. Состояние безнадежное, навряд ли может последовать выздоровление. Дом расположен на площади, поросшей крапивою и другими сочными растениями, на сыром фунте земли. Внутри двора посажен сад и выкопан колодезь, из которого берут воду для питья. Вблизи этого колодца, шагах в 6–8, устроено отхожее место и до такой степени переполнено нечистотами, что из сортирной ямы изливается жидкость в виде вонючей лужи, идущей до самого колодца, благодаря покатистой местности, пропитывая почву и проникая в самый колодец.

Не далеко от дворца, в местечке Сабзо-Мейдан, по широкой улице, окопанной канавами, наполненными грязно-вонючею водою, в доме муллы Тэир-Руза-хан лежит больная женщина, по имени Хадиджа, имеющая от роду 25 лет й слегшая в постель 8 дней тому назад. У больной, прежде всего, появился бубон в правом паху, затем открылась лихорадка и сильный жар. Выражение лица Хадиджа имеет истомленное, напоминающее трупное, наружные покровы бледные, глаза мутные, из субъективных ощущений жалуется на всеобщую слабость, головную боль, бессонницу и сильную жажду, по ночам является бред. До болезни своей Хадиджа ходила посещать подобного рода больных, и из зараженных домов приходили к ним другие. Кроме того, 3 дня тому назад, умерла у них в доме одна молодая женщина от такой же болезни.

В квартале Джиркуче, в собственном доме 2 дня назад заболел хозяин, Кербелай-Мирза-Ахмед, 28–30 лет от роду, весьма крепкого телосложении, по ремеслу хлебопек. Среди двора выкопан колодец, покрытый внутри водорослями и плесенью, в 8 шагах от него устроен грязный сортир. Сначала он почувствовал лихорадку, потом открылся у него сильный жар и невыносимое чувство жажды, сегодня выступила по телу пете-хиальная сыпь (хаспа по-персидски), в виде булавочных уколов, аспидного цвета, неисчезающая под давлением пальца. Больной находится в сильном бреду, постоянно мечется из стороны в сторону, ни одной минуты не может быть покойным, смотрит бессознательно, глаза имеет блестящие, зрачки сужены, язык белый, влажный, высунутый из рта долго держит, пока не скажешь, чтобы он его убрал обратно в рот; лицо красное, в особенности скуловые области; кожа на ощупь жгучая и сухая, пульс 100, нитеобразный, моча выделяется в малом количестве, поту нет. В левом паху находится опухоль железы, плоской формы, величиною в грецкий орех в высшей степени болезненна при дотрагивании, несмотря на бессознательное положение, больной начинает стонать и кричать от легкого давления, по его прекращении моментально успокаивается, предаваясь снова своим обычным метаниям с боку на бок. Так как больной не в состоянии давать никаких ответов на предлагаемые вопросы, то старушка его мать объяснила, что у соседей были подобные больные и многие уже перемерли, к ним Мирза-Ахмед ходил, равно и от заболевших приходили часто в квартиру Ахмеда. Больной в высшей степени опасен и безнадежен.

Дом Кербалай-Мусын-Атшар стоит на хорошей и сухой улице, имеет 2 двора, из коих передний — чистый с колодцем и садом, задний — грязный с двумя сортирами, из коих один до такой степени переполнен нечистотами, что они выстоят над уровнем сортирной ямы и изливаются наружу, распространяя зловоние. Больной 4-летний мальчик Мамед-Джафар, 2 дня как заболел неизвестною родителям болезнью. Сначала у ребенка появилась лихорадка, потом сильный жар и бред, жажда при этом сильно увеличилась. Кожа на ощупь жгучая, пульс 100, слабый, почти нитеобразный, глаза налиты кровью, зрачки слегка сужены. При исследовании паховых, подмышковых и околоушных областей, нигде никаких припухлостей желез не найдено, равно и сыпи по поверхности тела. За отсутствием бубонов, случай этот я отношу к сомнительным.

6 мая, возвращаясь из Энзели в Пир-Базар, меня попросили осмотреть одного больного, заболевшего два дня тому назад лихорадкою. Больной молодой человек 18–20 лет от роду, крепкого телосложения, занимался продажею чая. Два дня тому назад у него появился лихорадочный пароксизм, после которого открылся сильный жар и мучительное чувство жажды, стоять на ногах не может, а шатается как пьяный. Кожа на ощупь суха и жгучая, пульс 120, по телу выступила петехиальная сыпь, в левом паху бубон весьма болезненный при дотрагивании.

До сего времени в Пир-Базаре еще не было ни одного случая заболевания подобною болезнью; но так как больной из Решта, имеющий жительство в Джиркуче, куда он хотя и изредка, но все-таки ходил, и по всей вероятности, там получил заразу. Состояние безнадежное.

В одной комнате с вышеупомянутой больной лежит другая, по имени Ругия, 25 лет от роду, имеющая под левой мышкой болезненную опухоль, появившуюся 7 дней тому назад. Болезнь началась образованием этой опухоли, после которой сразу же появилась лихорадка и жар, последнее существует и теперь. Боль под левой мышкой, вначале была весьма сильная, но теперь уменьшилась, при всем том больная лежать на левом боку не может. Бред в начале. болезни был также очень большой, но в настоящее время ослабел. Невзирая на 7-дневное прикладывания припарок к опухоли, она по сие время нисколько не созрела и находится в прежнем положении. Больная заразилась при тех же условиях, при каких ее подруга Хадиджа. Между этими двумя больными находился пятилетний мальчик, весьма бледный, который постоянно ложился и вставал, на мой вопрос: не болен ли он? отвечали: что нет, он просто устал. Мальчика этого не позволили исследовать, и я думаю, что он также заболел чумою».

Выписка из донесений д-ра Касторского из г. Решта за август 1877 г.

а) От 3 августа. Для ознакомления с устройством персидских карантинов д-р К. отправился 30 июля в деревню Менджиль на границу Гиляна с Казвинскою провинцией, лежащую к югу от Решта, приблизительно в 100 верстах расстояния, по большой дороге, ведущей через Казвин в города Тегеран и Тавриз. Как он и ожидал, никакого карантина, собственно, не нашел: все устройство ограничивается пребыванием в этом месте одного персидского медика и 12 человек подведомственной ему карантинной прислуги. Никакого помещения, в случае прибытия больных либо заболевания, не имеется, равно, конечно, нет никакого приспособления для подания медицинской помощи. На открытом месте около места через реку Сефид-руд, на границе ущелья коей и находится Менджиль, поставлена палатка, самая маленькая и около нее, без какого-либо помещения, 8 человек прислуги; в арке моста помещается персидский медик.

Менджильский карантин существует 2 месяца. Больных было двое, один, по словам медика, выздоровел и ушел в г. Казвин; другого я застал, по осмотру, и по расспросу оказалось, что у него бубон в правом паху после бывшего заражения сифилисом в г. Реште. В пользу карантинного учреждения в д. Менджиль можно лишь сказать, что дующий постоянно 12 часов в сутки сильный ветер действует, во всяком случае, благоприятно в санитарном отношении, проветривая все следующее через эту деревню.

Три остальные карантина, а именно в Кергенеруде по дороге к Астаре, Ранаку по дороге в Мазандеран и Массулэ по горной дороге в Тевриз, носят подобный же характер, исключая разве Кергенеруда, где кергене-рудский хан, из боязни заразиться, в Гилян вовсе никого не пропускает.

Обыкновенный ход дел в Персии и возможность беспрепятственно проходить по различным путям, благодаря способам путешествия верхом, на катерах и лошадях, делают, на мой взгляд, сухопутные карантины вполне неудобоисполнимыми в Персии. Относительно хода эпидемии в Реште известно, что она значительно ослабела, так что с 27 по 1 августа умирало не более 6 человек в день; с 1 августа число смертных случаев не превышало трех в день. Зависит ли это ослабление от жары или же от принятых санитарных мер и некоторой очистки города, теперь трудно решить; имеющие в скором времени быть дожди покажут, насколько можно положиться на действительное ослабление эпидемии, как в отношении интенсивности, так равно ее дальнейшего распространения.

В период от 21–27 июля я видел около 40 больных. Они представляли собой как бы 3 категории: первую категорию составляли люди, тело которых было покрыто обильными петехиями темно-лилового цвета, похожие на те, которые встречаются в злокачественных случаях возвратной горячки; у этих больных собственно бубонов нет, лишь прощупываются опухшие обыкновенно бедренные лимфатические железы. Обыкновенно pneumonia hypostatica\ температура 40 °C, течение болезни быстрое. Смерть обыкновенно ранее 5-го дня; вторую категорию составляли больные, пролихорадившие 1–2 дня и получившие бубон обыкновенно на правой нижней конечности около canalis cruralis или в другом месте, и кожа коих была покрыта петехиями, подобно существующим при сыпном тифе, температура у них скоро спадает и лишь по временам возвышается; они лежат дома, слабы, но особых страданий не чувствуют; третью категорию составляли больные, у которых после пароксизма лихорадки появлялись бубоны, опять же чаще на вышеозначенном месте, но у которых петехии не появлялись. Эти больные свободно расхаживают по городу, и только по временам у них появляется незначительный пароксизм лихорадки. Случаев нагноения бубонов я видел два. Карбункулов не видал.

Больных I категории я видел пять; число больных II категории самое большое; число же III категории составляет 9 на 40. Число заболеваний 6–7 ежедневно. Смертность, средним числом, 6. Многие выздоравливают.

В случаях, которые можно бы было назвать cas foudroyants, я не слыхал.

У всех больных всех трех категорий три общих признака: опухание лимфатических желез, запор в начале болезни и увеличение селезенки. Незначительное увеличение печени непостоянно. Сравнение больных последней категории с больными г. Астрахани заставило меня послать телеграмму в департамент. Для меня нет сомнения, что четырех больных, пользуемые в городской астраханской больнице, совершенно аналогичны больным г. Решта III категории. Вообще, сопоставляя прежде добытые данные и настоящее общее положение дел, можно заключить, что ныне эпидемия уменьшается. Тем не менее надо принять во внимание, что малое число заболеваний отчасти зависит оттого, что более половины числа жителей выехало из города. Едва ли народонаселение г. Решта, несмотря на некоторое число ежедневно возвращающихся жителей, превышает 10 тыс. человек, тогда как в обыкновенное время г. Решт насчитывает около 30 тыс. человек народонаселения.

б) От 10 августа 1877 г. из г. Решта. Относительно хода эпидемии официальные данные показывают, что отдельные случаи заболевания продолжаются почти во всех кварталах города (табл. 19.2).

Таблица 19.2

Чума в Реште в 1877 г.

Число/Кварталы | Зайдан | Базар | Устад-Сара | Сигилан | Киаб | Итого

27—28 июля | 7 | 2 | 1 | — | — | 10

29 | 1 | 2 | — | — | — | 3

30. | 0 | 1 | 1 | — | — | 2

31 | 1 | 1 | 1 | — | — | 3

1—2 августа | 1 | — | — | 1 | — | 2

3—4 августа | 1 | — | 1 | — | 1 | 3

5 | 1 | — | — | 1 | 2

6 | 2 | — | 1 | — | — | 3

7 | — | — | — | — | — | -

8 | 2 | 1 | — | — | 1 | 4

Итого | 16 | 7 | 5 | 1 | 3 | 32.

Так как народонаселение города скрывает своих больных не только от консульства, но и от своего правительства, то данные эти лишь приблизительно верны. Тем не менее верно, что эпидемия действительно уменьшается, несмотря на то, что 2/3 народонаселения возвратилось из деревень в город. Какое влияние на ход эпидемии будут иметь возобновление погребения в городе и наступившие несколько дней тому назад дожди, покажет время. Чтобы получить цифры более подходящие к истине, я думаю, надо увеличить сумму смертности на одну треть.

27 июля по 8 августа 32 смертных случаев в 5 кварталах города. Эпидемия оставила нетронутыми два квартала: Чумасара и Хуймеран-Киаб. 9 августа умерших от эпидемии не было. В части квартала Базар, называемой Джиркуче, больных не имеется. Из виденных мною больных привожу несколько случаев, представляющих некоторый интерес.

В квартале Базар. Феррам-Ибрагим, 40 лет от роду. Болен 3 дня, температура 39 °C; заболел внезапно приступом лихорадки, на 2-й день бубон без изменения покровов на левой нижней конечности in regione canalis cruralis. Четыре дня запор. Язык покрыт белым налетом. Селезенка увеличена и немного чувствительна. Печень на один поперечный палец выдается из под края ребер. На головную боль не жалуется. Незначительный icterus, bronchitis. Петехии на боковых стенках живота. Ход лихорадки послабляющий. Парез языка. Глаза нормальны. Несколько дней тому назад умерли от той же болезни его жена и старшая дочь. Грязь в доме. Бедность. Маленькая дочь умерла с голоду. Другая дочь больна. Дано Chinini muriat и Olei Ricini. Улучшение на следующий день. Падение температуры. На третий день новый пароксизм лихорадки. Таковая же доза хинина. Выздоровление. На 6 день больной вышел на базар заниматься своими делами.

В квартале Зайдан. Некто из бедных, Науруз-Али, 50 лет. Болен 8 дней: 4 пароксизма лихорадки через день. На 4 день болезни бубон sub-maxilla dextra. Петехий нет. Herpes labialis. Селезенка увеличена. Зрачок сужен. Кишечник в исправности. Дом грязный. Выздоровел на 12 день.

Сын его, Хаджи-Али, 8 лет. 26 дней тому назад лихорадил. Ныне 8 дней страдает вновь лихорадкой через день. Петехии на животе. Головной боли нет. Запор, температура нормальна. Опухание лимфатических желез в обоих пахах, sub maxilla dextra и сзади углов нижней челюсти. Селезенка увеличена. Зрачок сужен. Выздоровление, кроме ascites, на 14 день. Сестра его, заболевшая одновременно с ним и отцом, умерла в тот же день в коматозном состоянии.

Гулям-Али, в квартале Зайдан. Болен 8 дней. Лихорадка послабляющая. Чтобы выздороветь, пошел молиться по святым мечетям, и после возвращения домой на 4 день болезни появились 2 бубона в правом паху. Сильный пот. Петехий нет; по его рассказам, была roseola три дня. Запор. Селезенка увеличена. Нагноение бубонов на 10 день. Status praesens: phleg-топе et pustulae правой конечности до колена. Слабость пульса. Пиемия.

Племянник последнего, в том же доме, Мамед-Али, 7 лет, заболел днем раньше своего дяди. Характер лихорадки как у последнего. Опухание лимфатических желез по очереди с каждым пароксизмом лихорадки и уменьшение опухоли после конца оного; сначала в левом паху, потом sub maxilla sinistra и, наконец, теперь бубон у левого угла нижней челюсти. Селезенка увеличена, печень нормальна. Выздоровление на 12 день.

Сын служителя консульства Гамид. Болен 4 дня; 2,5 дня лихорадка. Петехии с первого дня заболевания по всему телу. Головная боль. Селезенка чувствительна. Прощупываются опухания железы в левом паху. Глаза нормальны. Язык с белым налетом. Печень немного увеличена. Понос. Слабость и малый пульс, температура 40 °C. Выздоровел на 10 день.

Мамед-Риза, сын Тагия, 25 лет. Болен 3 дня. Заболел тотчас после прихода из бани. Лихорадка постоянная; температура 40 °C, pneumonia hypostatica. Пульс нитевидный. Селезенка немного увеличена. Сначала был запор. После 01. Ricini — понос. Печень выдается на 1,5 поперечных пальца. Глаза закатываются кверху. Коматозное состояние. Conjunctiva белая. Многочисленные петехии на животе и руках лилового цвета. Опухание лимфатических желез левой нижней конечности in regione canalis cruralis; агония. Смерть через 60 часов после начала болезни.

Эпидемия уменьшается, но случаи скорого течения болезни появляются чаще. Многие умирают от осложнений: phlegmone, erisypelas gangraenosum, гнойного заражения и т. п. В заключение сообщаю о намерении персидского правительства сделать настоящий карантин в Пихбазаре, между Энзели и Рештом. Что же касается очистки сточных канав, то императорская миссия деятельно ведет переговоры с персидским правительством по этому вопросу. По расчету, сточные канавы, со всеми изгибами по кварталам города, имеют длину около 1,5 фарсаха (11 верст); каждый персидский аршин очистки и постановки кирпичного свода стоит 7,5 кранов = 2 руб. 25 к., что составляет около 8500 туманов = 25 500 руб. серебром».

Выписка из отчета д-ра Красовского, командированного в г. Решт в 1877 г.

«Прежде чем приступить к описанию виденных мною случаев господствующей в Реште болезни, скажу несколько слов о положении и условиях, в которых находится город, и сообщу сведения, не лишенные интереса. Решт, главный город Гилянской провинции, с 20, а по некоторым сведениям 25 тысячами жителей, расположен на реке Пир-Базар, впадающей в Каспийское море, с высокими берегами, очень слабым течением и довольно мутною водою; ширина ее очень небольшая, так что в широких местах два Кирджима (большие лодки) могут разминуться с трудом; в Реште же впадает в Пир-Базар маленькая речонка, плывущая в глубоком овраге, очень мелкая, но вода в ней гораздо чище. Город окружен богатою растительностью, садами и бахчами, и, что хуже всего, чалтычными полями (рисовыми), которые в течение всего лета покрыты водою, спускаемою лишь ко времени созревания риса, отчего образуются болота, составляющие причину лихорадок, развивающихся обыкновенно после уборки риса; почва как в Реште, так и в окрестностях его рыхлая, черноземная. Дома, большею частью каменные, обнесенные довольно высокими каменными стенами, так что улицы большею частью заключены между двумя сплошными стенами, в которых видны только калитка или иногда неширокие ворота.

На самой широкой улице Джиркученской, имеющей посередине грязную канаву, обкладываемую в настоящее время кирпичом, с трудом могли бы разъехаться два экипажа, которых, впрочем, в этом городе нет; остальные улицы гораздо уже Джиркученской, так что по некоторым с трудом можно проехать верхом. Направление улиц неправильное, часто зигзагами; каждый дом, да пожалуй, и улица, составляют почти замкнутое пространство, не могущее вполне проветриваться, так что испарения могут свободно накопляться и надолго приносить вред жителям, при поразительной общей нечистоте города, о которой не стану говорить здесь, потому что об этом уже довольно сказано в донесениях Ильина и Кузьминского, и практикующемся способе погребения умерших. Эти последние погребаются в городе, около мечетей, которых, если не ошибаюсь, 16, часто даже на улицах около мечетей же, а иногда на дворах домов. Для погребения вырывается яма не более аршина и не засыпается землею, а кладется несколько полен поперек могилы, на них кладется хворост, солома, тростник или кошма и затем насыпается бугорок земли, в самом высоком месте не выше четверти аршина, который при первом дожде проваливается. Газы от разложения трупов свободно выходят и распространяют такую невыносимую вонь, что даже персияне, при своей привычке к неподвижности, к нечистоте и всякого рода вони, вынуждены спасаться бегством в сад или другое место, даже тогда, когда это случится у соседа. В городе много стоячих гниющих вод, вроде болот, с черепахами и лягушками. Жители города почти все тощие, смуглые, истомленные, питаются луком, чесноком, дынями, арбузами, огурцами, скверным кислым молоком, кутумом (вяленая или копченая рыба, похожая на сазана, имеющая отвратительный вид, часто протухлая), чуреком (лепешка из пшеничной муки, тоже не отличающая приманчивым видом) и рисом, изобилие и достоинство которого спасают рештцев от голодной смерти. По дороге в Решт и в самом городе я слышал, что около 3 тыс. жителей ушли в горы и немного в окрестные деревни, спасаясь от болезни.

Теперь перейду к краткому описанию состояния больных, которых я лично видел вместе со своими товарищами, которые уже осмотрели пять частей города, а именно: Чаля-Хана, Сагри-Саган, Афугура, Устасара и Джиркуче, и видели более сорока больных.

Абас, мальчик трех лет, живет в семье, состоящей из 12 человек, посредственного телосложении, болеет пятый день; сначала был озноб, потом жар, на второй день показался в левом паху бубон величиною в миндалину, болящий и твердый как камень, запор на низ, язык белый, обложен толстым слоем слизи, как бы натертый мелом; больной беспокоен, кричит, пьет много; говорят окружающие, что сегодня ему лучше, показался аппетит. Пульс нитеобразный, 160. Температура 39,8 °C. Больной очень слаб. Дано Natri salicylic gr. V.

Гуссейн, 30 лет, отец вышепоименованного мальчика, заболел вчера утром; сначала был озноб, потом жар, а затем тошнота, несильная рвота и кровотечение из носа, потом жар усилился и появилась тоска, наконец, больной пропотел, что его значительно облегчило. Бубонов нет. Язык белый, обложен. Пульс 90 Температура 37,6 °C. Ясный пароксизм перемежающейся лихорадки. За месяц до этого у больного была какая-то сыпь. Дано 8 гран хинина.

Котер, девушка 14 лет, живет вместе с предыдущим больным, вчера за обедом ела только огурцы, потом купалась, после чего у нее появился жар с головною болью и раз вырвало с желчью. Теперь жар и головная боль продолжаются; язык белый, на низ было, пульс 130, температура 40 °C. Дано 6 гран хинина.

Мехмед Али, 12 лет, живет в другом доме той же части города (в семье, состоящей из 10 душ), в которой больных не было; у Али каждый день пароксизм перемежающейся лихорадки; в настоящее время язык желтоват и влажен; пульс 90. Температура 36,6 °C. Дано 5 гран хинина.\

Ругия, девушка 14 лет, живет в том же дом, в котором предшествующий больной, больна также перемежающеюся лихорадкою. Температура 38 °C. Пульс 100. Дан хинин.

Джафар, живет в 3-м доме той же части города, в семье, состоящей из 6 душ, ему 30 лет, болен уже 4 дня; дня три был очень слаб, так что раз упал; его каждый день раз по пять слабило после клистира, сначала же был запор; в настоящее же время язык бело-желтоватый, сильно обложенный и сухой; сильная жажда, выражение страха на лице, заметны петехии на груди в вид roseola: пульс 120, температура 38,6 °C. Дано 10 гран хинина.

Фараджула, 40 лет, живет в четвертом доме той же части города, в семье, состоящей из 15 человек; до него больных в доме не было; шесть дней тому назад началась у него болезнь жаром и в первый же день, по словам его, показались бубоны под мышками, но при осмотре не найдено ни малейшей опухоли, несмотря на боль при ощупывания. До болезни он был в каком-то доме, где были больные. У больного был сильный жар, все болело, одну ночь он сильно бредил. В настоящее время больной жалуется на боль в спине, жар, жажду и просит льду; язык обложен мелообразною слизью, влажен; выражение страха на осунувшемся лице, легкая roseola на груди. Пульс слабый, неровный, 128, температура 40,6 °C. Дано natri salicylici gr. X, три раза в день. Больной умер на следующий день.

Махмед Таги, мальчик 7 лет, живет в пятом доме той же части города, в семье 16 душ. В доме этом за 2 месяца до этого был больной бубонами и сыпью, который, проболев, в 7 дней выздоровел; потом хворала 3-лет-няя сестра больного, у которой была только сыпь; потом заболел 18-летний мальчик сыпью (хаспа) и умер; затем хворал родственник, у которого не было ни сыпи, ни бубонов. Наконец, хворала девочка и выздоровела, но какою болезнью, нельзя добиться от окружающих. Настоящий больной, Таги, вчера ел огурцы с молоком, а вечером захворал; сначала появился жар, ночью он очень беспокоился, а утром окружающие заметили бубон в левом паху, который в настоящее время величиною в миндалину, твердый, очень болит при дотрагивании, лицо бледное, испуганное; упадок сил, пульс 130, слабый; температура 39,6 °C.

Мирза Халил, 14 лет, живет в части города Сурабанды, в семье, состоящей почти из 50 человек (живущих в двухэтажном доме), но вид. ю тут налицо едва ли более одной трети вышесказанного числа, а три месяца до этого заболела бубонами и сыпью служанка и умерла на пятый день. Потом от тех же припадков болезни умер мужчина 26 лет; за два месяца до этого хворал тою же болезнью мальчик 15 лет и, проболев с месяц, выздоровел; потом захворал бубонами и сыпью сам хозяин дома и через месяц выздоровел; потом заболел бубонами и сыпью мужчина 25 лет и умер на шестой день; потом дочь предыдущего умерла тою же болезнью, прохворав четыре дня; затем умер от той же болезни 8-месячный ребенок хозяина дома и, наконец, умерла 60-летняя старуха, служанка в доме, от бубона и сыпи. Настоящий больной лежит уже семь дней. В течение первых четырех дней у него был сильный жар, в течение последних трех дней сильно потел, что и теперь еще видно. В настоящее время чувствует себя лучше; в левом паху есть не очень твердый бубон; легкая жажда; язык чистый и влажный; показался аппетит; была сыпь; пульс 80; температура 36 °C. Выздоравливает.

Саид Масума, жена хозяина того же дома, 30 лет, больна уже 5 дней; говорят, что есть бубоны в правом паху и маленькая roseola на груди, но посмотреть — и думать нечего — это против Корана; два дня был жар со рвотою, а теперь стало лучше; есть легкая головная боль и незначительная жажда, язык как бы натерт мелом, влажен; пульс 120, температура 39 °C.

Гади, мальчик 12 лет, живет в нижнем этаже того же дома; болен пять дней; в настоящее время видна легкая петехиальная сыпь на груди и руках и довольно большой бубон в левом паху, не очень твердый. Тут же, только в верхнем этаже, есть еще больной мальчик пяти лет, по имени Бибиджа, по-видимому, перемежающеюся лихорадкою; но нам не дали его осмотреть и унесли.

Итак, в доме, в котором живут Халил, Масума и Гади, всех больных было, одною и тою же болезнью, 11 человек, из которых выздоровело двое, умерло шесть, а трое еще больны, не считая Бибиджа, который болен другою болезнью, по-видимому, впрочем.

Секина, 28-летняя хозяйка дома живущая в той же части города, но в другом доме, в семье, состоящей из 15 душ; больна уже 15 дней. У нее была сыпь; теперь же есть бубоны в правом паху еще твердые и болящие, величиною в куриное яйцо; в течение первых пяти дней был сильный жар с бредом, бессознательностью и большим упадком сил, потом больная стала поправляться, начала есть и хорошо спать; теперь заметна порядочная испарина; язык беловатый и влажный; пульс 100, температура 38 °C. Лечит местный практикант Мирза Стефано Арутинъянц. Во время болезни Секины заболел муж ее; на третий день после нее, бубонами и сыпью, и стал, по-видимому, поправляться, но на 12-й день после кровавой рвоты — умер.

Мешедидза, 60 лет, живет в 3-м доме той же части, в семье, со стоящей из 4-х душ, заболел 8 дней тому назад бубонами в левом паху, причем в течение первых трех дней был сильный жар. В настоящее время больной поправляется; язык довольно чистый; пульс 90, температура 36 °C; других больных пока нет и не было.

Зенеб, 70 лет, хозяйка дома четвертого той же части города; семья состоит из 6-ти душ. Первою заболела дочь Зенебы, 6 лет, бубонами и сыпью, и умерла на шестой день; потом от той же болезни умер 12-летний сын ее на 12-й день болезни. Зенеб больна уже 13 дней. Была сыпь и бубон в паху, которого остаток и теперь еще прощупывается, но он уже не болит. В настоящее время больная чувствует себя довольно хорошо. Поправляться стала она после 6-ти дней болезни после сильной испарины.

Алекпер, мальчик 16 лет, живет в пятом доме той же части города, в семье, состоящей из четырех человек, заболел первым недели две тому назад. В течение первых пяти дней был сильный жар с бредом, беспамятством и большим упадком сил; в настоящее время глаза блестят, как у тифозного, видны петехии на теле; слабит только с помощью клистира, селезенка значительно увеличена, бубон в левом паху; моча красная и немного; лице осунувшиеся, пульс малый, слабый 120; температура 40,2 °C. Назначено natri salicylici gr. X pro dosi. Ночью умер.

Абдул Гуссейн, взрослый мужчина, живет в шестом доме той же части города, в числе восьми душ, заболел 7 дней тому назад первым, до него больных не было. В настоящее время лицо его осунулось, имеет почти трупный вид, выражает страх и отчаяние; в левом паху большой бубон; петехии на теле; stupiditas; больной не может говорить, глотает с трудом; язык сухой, бурый; живот вздутый; слабит только с помощью клистира; пульс 160, очень слабый; температура 40,6 °C. Ночью умер.

Уста Рза, 30 лет, живет в 7-м доме той же части, в числе семи человек, болен уже восьмой день. В настоящее время у больного большой и твердый как камень бубон в правом паху, петехии на теле черного или лучше — свинцового цвета; язык обложенный, сухой, как бы потрескавшийся, жажда, запор; пульс 100; температура 40,4 °C. Назначено Natri salicylici по 10 гр. два приема.

В одно время с ним заболел сын его Мехмед Измаил, двух лет, бубоном в правом паху, но уже поправляется. За 15 дней до этого заболел мужчина 30 лет бубоном и сыпью и умер. Через шесть дней затем заболела 15-летняя девушка Масуме, у которой после десяти дней бубон вскрылся, и она выздоровела.

Гуссейн, 14 лет, живет в числе 10 душ, в доме части города Хоме-ран; заболел пять дней тому назад; на второй день появился бубон в правом паху, потом понос; температура была 40,4 °C, потом заметили петехии; теперь бубон над пупартовою связкою уменьшается, а под нею еще очень большой и твердый; язык белый, суховатый; говорят, что сегодня выражение лица больного натуральнее; пульс 100; температура 39,8 °C.

Гассан, 16 лет, живет вместе с предыдущим больным; болен 3 дня; сначала был слабый жар, который после клистира уменьшился; в настоящее время бубоны в обоих пахах, под обеими мышками и на шее с правой стороны; язык белый влажноватый; жалуется на головную боль; лицо бледное, тоскливое; петехии на теле; пульс 100, температура 39,2 °C.

Кейфа, 65 лет, живет в другом доме в числе пяти душ; за 7 дней до этого умерли у нее два внука, которые жили в другом доме и в другой части города от бубонов и сыпи и которых она навещала во время болезни и, конечно, была на их похоронах. Кейфа заболела вчера и тут же заметила бубон в правом паху, затем почувствовала головную боль с лихорадочным состоянием; ночью прослабило ее три раза, но спала хорошо; язык бел и суховат; взгляд отупелый, видны петехии по телу; больная очень боится, что и выражается на лице; пульс 84, температура 38,6 °C.

Джафар Кули, 45 лет, живет в 3-м доме, в той же части города, с женою только, заболел пять дней тому назад; сначала сильно болела голова, потом появился озноб и затем жар при запоре на низ; на третий день обнаружился бубон в левом паху. В настоящее время язык покрыт мелоподобным налетом, влажен ежедневно сильный пот; моча теперь светлая; аппетита нет; бреду нет; сегодня после клистира прослабило, а то пять дней был запор; сон хорош; жажда; лицо испуганное. Пульс 100, температура 39,6 °C. Лекарств не хочет.

Амин, 35 лет, живет в числе 6-ти душ в доме части города Зейдан; месяц тому назад в этом доме была больна женщина бубонами и сыпью, которая, проболев 15 дней, выздоровела; затем заболел тою же болезнью 18-летний сын ее и умер на 8-й день; за сим был болен тою же болезнью

22-летний мальчик в течение 17-ти дней, который в настоящее время поправляется; потом заболела сыпью и бубоном в правом паху 11-летняя дочь, две недели тому назад; бубон у нее уже вскрылся и она поправляется; наконец, уже заболел Амин и болел третий день; теперь он жалуется на озноб, головную боль, шум в ушах, боль под левой мышкой и в левом паху, в каковых местах замечаются небольшие твердые бубоны; видны петехии на теле; понос; моча светлая; язык белый и влажный; отупение; трудно отвечает; упадок сил, выражение страха на лице; пульс 96, температура 38 °C.

Мулла Аскер, хозяин другого дома той же части, 45 лет, живет в числе 10 человек; болен он уже 26 дней; у него была сыпь и бубон в правом паху, который теперь разрешается. Больной, видимо, выздоравливает.

Гассан, 27 лет, живет в третьем доме той же части города в числе 14 человек; болен он уже 12 дней, но на ногах и, видимо, поправляется, хотя язык сильно еще обложен и белый; пульс 80, температура 36,4 °C. Он имеет два разрешающиеся бубона в правом паху. Замечателен тем, что мы видели у него самую сильную roseola из всех виденных как мною, так и товарищами моими, случаев этой сыпи; его лечит персидский врач, который пустил ему кровь, после чего он стал сильно потеть и поправился.

До него в этом доме был болен взрослый мужчина бубоном и сыпью, который умер на 8-й день болезни, потом от той же болезни умер 9-летний мальчик на 7-й день болезни. Тут же показывали нам бегающих двух мальчиков, 3 и 5 лет, которые, по словам окружающих, перенесли ту же болезнь.

Нижеследующие больные были наблюдаемы товарищами моими и потому только приводятся мною, что умерли под наблюдением до конца:

1) Мулла Аскер, 36 лет, заболел 29 июня, бубон в левом паху и roseola. Умер 5 июля при диком отупении, красных глазах и полном одурении.

2) Тута, мальчик 8 лет, болел 5 дней; с самого начала бубон на левом бедре вверху и петехии на груди. Умер ночью на 6-й день.

3) Медеши Багир заболел на второй день после Туты; бубон в левом паху; умер на 7-й день болезни.

4) Алекпер-Гулам-Медхи-Оглы, 40 лет; бубон в левом паху; умер к вечеру на третий день, а утром приходил сам за лекарством; хотя, правда, помню как теперь, что он смотрелся уже трупом.

5) Бек-Зада, спячка, бред, твердый бубон в левом паху; пульс неровный, малый, 120; температура 40 °C. Умерла на 7-й день болезни.

4 июля мы осматривали остальные части города Решта, но не нашли в них больных или, лучше сказать, их нам не показывали, говоря, что больного увезли или что все здоровы. Местные хакимы (врачи) и муллы уже успели поселить в жителях недоверие к нам. Старшины их в рапортичках консулу стали прибавлять в случае смерти: «лечили его европейские врачи».

Между тем имена больных и части города, в которых они жили, были такие, в которых никто из нас не был. В этот день приехал наш консул, человек энергичный и очень заинтересованный настоящею болезнью. Проехав около 70 верст верхом, он в тот же день отправился верхом к генерал-губернатору Гилянской провинции, живущему в 70-ти верстах от Решта,

Душамба. В этот же день получено от генерал-губернатора на имя вице-губернатора предписание с приложением телеграммы из Тегерана на имя первого, в которой спрашивается, почему он не исполнил данных ему предписаний, и приказывается немедленно исполнить все, что было требовано для оздоровления города, с прибавлением, что если он не исполнит этою, то будет строго отвечать перед Шахом. Предписывается же ему: вычистить канавы, колодцы, отхожие места, запретить хоронить умерших в городе и отвести места для кладбищ за городом. Вице-губернатору приказано прочитать во всех мечетях народу как предписание генерал-губернатора, так и телеграмму Шаха, в которой, между прочим, сказано: того, кто не послушается и будет все-таки хоронить в городе, наказывать строго.

В этот же день навестил нас местный врач Мирза Сале, 80-летний старик, здешний уроженец и практикующий здесь около 30-ти лет; он объяснил, что «хиарек» по-ихнему значит «огурчик» и название это дается всякой опухоли наружных желез (лимфатических), что здесь часто бывают перемежающаяся лихорадка и тиф, но эндемического поражения лимфатических желез он не видел, а наблюдал иногда действительно опухоль этих желез и с лихорадочным состоянием. Настоящая болезнь в Реште, по словам его, совершенно похожа на ту, которая была более 30-ти лет тому назад (1838) с тою лишь разницею, что тогда она была гораздо сильнее и умирало от нее гораздо более. Тогда она была занесена, а теперь зародилась на месте. Как он, так и другой местный практик, Мирза Стефане Арутиниянц, армянин, персидский подданный, сопровождавший нас с большою предупредительностью в наших экскурсиях по больным, с большою пользою для нас, так как он хорошо знает тамошние обычаи и язык; оба они говорили, что умерло в Реште уже более 3 тыс. душ, а около 3-х тысяч выехало в горы и окрестные деревни; всех жителей в городе считают они тысяч 20. Настоящая болезнь, по словам Мирзы Сале, показалась в январе настоящего года, некоторые относят начало ее к декабрю прошлого года. Персы называют ее по-татарски яталах (общее название тифозных болезней). Она дошла до таких размеров и началась вследствие того, что персы, по их религиозным обычаям, хоронят, как выше уже было сказано. Прежде рештцы были зажиточны и отвозили умерших в Кербалай и Мешед (священные их места), но с упадком шелководства, равно как и вследствие практикуемого образа управления краем, они обеднели и мало-помалу перестали совсем вывозить трупы. Болезнь, господствующая ныне в Реште, усиливалась каждый раз после дождя, так, после дождей 17, 18, 19, 20 и 21 мая она усилилась до того, что в течение месяца умирало от 35 до 40 больных ежедневно — при нас еще умирало более 20 в день; в последние же дни нашего пребывания в Персии умирало не более 7, а некоторые говорили, что даже не более 3, 4 и новых заболеваний не было. Между причинами господствующей болезни, из коих главная заключается в общей нечистоте и преимущественно неправильном погребении умерших, не последнюю роль играет и то, что нынешний год зимы вовсе не было в Реште, а были часто дожди и очень долго дул горячий южный ветер самум (по-персидски гермидж, или бадыгерм), что продолжалось почти два с половиною месяца, иногда по 10 дней сряду, в феврале 26 дней и в это время не было ни одного дождя. Аспа или хаспа значит в переводе сыпь и в данном случае персиане называют аспою как петехии, так и roseola, прибавляя к первой черная, а в последнем случае красная; первой они очень боятся, — она во всех виденных нами случаях походила на Верльгофову болезнь и была то свинцового, то темно-синего цвета; величина отдельных пятнышек была от булавочной головки до величины разреза горошины, неправильной угловатой формы, с краями как бы обрезанными. Иногда у больных замечалось задержание мочи. Больные и окружающие их очень любили опрыскивание раствором карболовой кислоты. Пролежней, заушницы, карбункулов и поражения слизистых оболочек дыхательных путей не было замечено ни разу. Все больные, которых мы видели, худощавы, истощены, да и здоровые персы не отличаются хорошим питанием: питаются они как уже было сказано, очень плохо вообще.

Всем сведениям, исходящим из персидских источников, нельзя вполне доверять, тем более что они часто бывают сомнительного достоинства даже тогда, когда исходят из источников официальных, и как правительство, так и жители, видимо, стараются умалить значение болезни, господствующей в Реште, несмотря на то, что первое, видимо, считает ее весьма опасною и в предупреждение распространения ее устроило карантины: 1) по дороге от Решта в Тегеран и Казвин, 2) по дороге в Тавриз и Ардебиль и по дороге от Решта в Мешедесер. Кроме этих, есть еще карантин на границе Гилянской провинции с Талышинским ханством, в Кергенеруде, учрежденный ханом на свой счет, будто потому, что там были два случая смерти приезжих из Решта. Зная восточную беспечность, трудно верить, чтобы это было сделано только из-за двух случаев. Было также несколько случаев смерти от господствующей в Реште болезни и в окрестностях Решта, что подтверждено официально, хотя и сказано, что умерли приехавшие из Решта жители этого города.

Из вышеизложенных описаний отдельных случаев болезни, господствующей в Реште, равно как и из тех наблюдений, которые были прочитаны мною в заметках моих товарищей, ясно, что болезнь, господствующая в Реште, представляет картину скоротечного лихорадочного страдания с резко выраженным тифозным состоянием, в течение которого развиваются бубоны. Сравнивая ее со всеми, так называемыми тифозными болезнями, нельзя не прийти к заключению, что это есть эпидемическая людская бубонная чума, развивающаяся вследствие местных условий. Можно бы смешать с так называемым заражением трупным ядом, припадки которого весьма похожи на припадки чумы, но и от этого она отличается резко, тем преимущественно, что первое не передается от больного им живого человека, другому здоровому и до сих пор еще не господствовала эпидемически. Для окончательного убеждения в верности определения болезни недостает патологоанатомических исследований, но об этом и думать нельзя в Реште.

Как скоро болезнь, свирепствующая в Реште, признана была комиссией врачей за чуму, то сейчас же потребовано было от персидского правительства через наше консульство: 1) немедленного отведения места для кладбища, по возможности дальше от города, на сухом и возвышенном месте, а если можно — для двух кладбищ, и строгого запрещения хоронить трупы в других местах, тем более в городе; 2) немедленного залития известью всех могил и склепов, похороненных в городе и на обыкновенных кладбищах умерших с начала марта до сего времени; заливание известью повторить еще хоть раз в продолжение лета; 3) обязательной дезинфекции отхожих мест во всех домах Решта железным купоросом с карболовой кислотою и повторении таковой до наступления холодов, по крайней мере, один раз в месяц; 4) очищения и обделки кирпичным сводом главной канавы в части города Джиркуче, направив сток из нее в реку вне города; очищения всех водопроводных канав, засыпки землею с известью болот стоячей воды, нахолящихся в части города Сабзе-Майдан; 5) обязательной очистки всех колодцев. На все это генерал-губернатор согласился и, составив смету в 10 тысяч туманов, предоставил ее Шаху, который, как мы слышали, будучи уже в Энзели, разрешил эту сумму и будто велел передать ее в руки нашего консула; если это правда, то можно надеяться, что все будет исполнено и мы избавимся от нового источника этой страшной болезни, более других нежелательного для нас, по причине близкого к нам его соседства.

В заключение честь имею донести департаменту, что у нас, в ограждение перехода к нам болезни, устроены по распоряжению Кавказского Наместничества: 1) морская и сухопутная застава I класса в Астаре, 2) карантиннотаможенная застава по сухопутной персидской границе в Белясуаре, 3) карантин в Баку на Апшеронском полуострове. Первые две действуют 3-дневною обсервацией, а последний — десятидневным карантинным очищением; да еще в Астрахани карантинная застава I класса. Во всех этих учреждениях врачи, чиновники и другие служащие уже давно на месте, но в Апшеронском карантине во время моего там пребывания были только парусинные палатки (тридцать солдатских и шесть побольше, в которых свободно можно поместить по крайней мере четыре кровати). Помещения же для склада и очищения товаров нет, постройка его начата только в половине июля и еще не была кончена во время моего выезда из Баку (3 августа). Это-то, мне кажется, и составляет главную причину пререканий кавказского начальства с астраханским губернатором, который строго исполняет карантинные правила на основании предписания министра, а бакинское карантинное начальство не может этого сделать, так как у него нет средств, т. е. нет места для склада и очистки товаров по карантинным правилам, нет даже помещения для служащих и больных, кроме упомянутых палаток, которые пригодны только пока тепло. Вообще Бакинский карантин не можешь похвастаться порядком, а между тем от этого не только страдают, но может быть, и разоряются преимущественно владельцы небольших парусных судов.

Наконец, долгом считаю упомянуть, что в Астрахани я видел в больнице Приказа двух больных, имеющих бубоны, но болезнь эта развилась у них при ясных припадках перемежающейся лихорадки и не имеет ничего общего с тою болезнью, которую я видел в Реште. В этой же больнице были еще четыре больных с бубонами, но были уже выписаны здоровыми, и я не мог их видеть, и не могу ничего сказать. Врач, заведующий Мариинской городской больницей, акушер Яницкий, а также и некоторые другие врачи говорили мне, что с некоторых пор стали часто попадаться больные с опухолью лимфатических желез, преимущественно на бедрах, то при лихорадочном состоянии, то без него; и так часто, что невольно пришлось обратить на это внимание, и врач Яницкий стал даже вести отдельный список этим больным, по которому с начала июля месяца у него считается их 65 человек.

Кроме того, рассказывали мне как врачи, так и частные люди (председатель биржевого комитета Вейнерт), что подобных больных было много на ватагах; как одни, так и другие положительно и единодушно заявили, что не было между этими больными ни одного смертного случая. Не могу ручаться, видевши лишь двух больных, но думаю, что это есть произведение болотной заразы».

Продолжение выписки из донесений д-ра Касторского с сентября 1877 г. по январь 1878 г.

в) От 17 сентября 1877 г., за № 49, Тегеран. По вопросу о том, какие санитарные меры необходимо было принять в г. Реште для предупреждения увеличения эпидемии и возобновления ее весною будущего 1878 г. Не выходя из пределов практически возможного по местным условиям, считаю вообще необходимым как теперь, так и в ближайшем будущем:

Обратить особое внимание на точное исполнение уже данного распоряжения Е.В. Шаха заливать известью и обкладывать кирпичами как старые, так и новые могилы, как в городе, так и за городом.

Так как одна из главных предполагаемых причин эпидемии есть застой всяких нечистот в городе, вследствие засорения канав, то необходимо углубить и вычистить оные для свободного стока нечистот, употребив для более прочного устройства их, как то: дна и стенок материалом, которые инженеры персидского правительства найдут всего более по местным условиям удобными и прочными; самое лучшее было бы обложить их каменьями, за неимением оных — кирпичами.

Сжигать мусор и накопившиеся по всему городу кучи всякого рода нечистот, остатков пищи, равно и валяющиеся скелеты павших животных.

Засыпать землею образовавшиеся в городе, вследствие засорения канав, большие лужи.

Избрать из жителей города более влиятельных, которые внушили бы жителям необходимость дезинфекции отхожих мест и следили бы за исполнением оной.

Так как по заявлению губернатора Гиляна можно купить или достать железный купорос, употреблять оный для дезинфекции, примерно 2–3 раза в неделю. За неимением такового, в крайности употреблять смесь извести, глины, угля, с прибавлением значительного количества железного купороса (если он есть), примерно в количестве полпуда на отхожее место.

Подтвердить приказание Е.В. Шаха не хоронить во время эпидемии в городе, наняв на счет правительства хомалов для выноса трупов беднейшего населения города.

Напомнить персидскому правительству о неоднократных его распоряжениях и повелениях не разрывать могилы ранее 2-х лет после погребения для переноски трупов в священные места и выхлопотать повеление о не дозволении на долгое время выкапывать трупы в г. Реште для переноски их в гг. Кум, Кербела и другие священные места.

Представить персидскому правительству, чтобы оно внушило жителям г. Решта о необходимости и пользе предлагаемых мер и изъяснило бы, что таковые предлагаются для предупреждения увеличения, и главное, возобновлении эпидемии будущею весною 1878 г.

г) От 10 октября 1877года. По последним данным, с 19 по 28 сентября умерло в г. Реште от чумы 6 человек; с 28 сентября по 8 октября, средним числом умирало от эпидемии по 2 человека в день.

д) От 3 ноября 1877года из Решта. С 26 октября по 2 ноября умерло 9 человек. Хотя цифра смертности остается приблизительно одна и та же, но, судя по виденным больным, эпидемия теряет свой злокачественный характер, между тем число заболеваний тифом, называемом гермхушк и мухрега-мутбега — увеличивается. Вот заметки сделаные мной при осмотре больных:

Квартал Зигалан. Сын муллы Ибрагима, пять лет. Сильно исхудалый. Два дня имел лихорадку. Сходил в баню, после чего у него появился в левом паху бубон. После одного безлихорадочного дня, лихорадка возвратилась с послабляющим характером, с повышением к вечеру, 6-й день болезни.

Пульс покойный, правильный, около 80, температура нормальная: незначительные петехии на животе. Опухание паховых желез левой стороны. С самого начала болезни запор. На низ с помощью клистира. Бубон болезнен, покровы на нем не изменены. Язык чистый и влажный. Боль головы около висков. Глаза нормальны. Жажда по вечерам. Незначительный бронхит. Печень нормальна. Селезенка увеличена и болезненна. Подает надежду на выздоровление. Дом очень грязный. Больных в доме и у родственников не было.

Жена Ибрагима Табаба, 40 лет. Больна 20 дней. Сильная исхудалость. В начале болезни лихорадка и запор. Появление бубона на 5-й день в правом паху. После чего послабляющая лихорадка. Пять дней без сознания. Петехий нет. Муж умер 9 дней тому назад. Дом грязный, 5–6 окружающих женщин представляют разные степени малярийной кахексии.

Квартал Майдань. Племянник Магомед Садыка, 15 лет. Здорового телосложения. Только 2-й день болезни. Вчера лихорадка. Сегодня боль и незначительная опухоль под axilla dextr., температура нормальная. Запор. Селезенка увеличена. Покровы нормальны. Головной боли нет. В этом доме умерло 3 ребенка. Последний около одной недели тому назад.

Там же, сын Хаджи-Мамед-Гуссейна Тевава, 30 лет. 4 дня тому назад ходил в баню и почувствовал боль в правом паху и лихорадку. На другой день бубон в правом паху и петехии на конечностях. Три дня лихорадка, усиливающаяся к вечеру. Покровы на бубоне красноваты. После приставления пиявок к бубону, боль и величина бубона уменьшилась. Лихорадка исчезла. Пульс правильный, хотя слабый. Больной исхудал. Селезенка увеличена, но не болезненна. Печень нормальна. Легкие тоже. Петехий очень мало. Все время запор. Дом относительно чистый. Два месяца тому назад в этом дом умер племянник больного.

е) От 7 января 1878 года. Я посетил, совместно с мирзою Императорского консульства Абдулла-Беком, дом, находящийся позади британского консульства в квартале Киаб. Оказалось: дом старый при 2–3 комнатах, очень грязный. Во время эпидемии прошлого года, кроме домохозяев, в одной из комнат жила старуха с своим семейством. Старуха эта лишилась всего своего семейства, которое вымерло от эпидемии. Ныне домохозяева прогнали означенную жиличку и начали пользоваться как комнатою, которую она занимала, так и оставшеюся утварью. Семейство домохозяев состояло из 4–5 человек. Из них двое принимали участие в обычном посещении мечетей и хождении по городу в ночь на 10-е мухарема, т. е. на 2 января сего года, впрочем, не отходя далеко от дому.

Оба они заболели вечером 3 января, один из них умер вчера, 6 января, а осмотр другого я имел возможность произвести сегодня, причем оказалось: больной, по имени Риза, телосложения крепкого, 18 лет, в сознании, жалуется на поясничную боль, боль в правом бедре и жажду. Головная боль незначительна, In regione canalis crural, dextr. замечается бубон величиною с лесной орех, покровы на нем гиперемированы. Вокруг незначительное флегмонозное воспаление клетчатки, дотрагивание болезненно».

Пульсации Приараксинского участка очаговости чумы. По сообщению доктора Даниельбекова (1879), с января 1873 г. в Эриване (название столицы Армении до 1936 г.) и в деревнях Эриванского уезда, на низменности (!) он наблюдал не менее 20–30 случаев в год болезни, проявляю щейся опуханием паховых и других (подмышечных, подчелюстных, шейных) желез, часто сопровождающихся лихорадочным состоянием (температура 39–40 °C и более), пульс 100–120, бубоны имели склонность к нагноению. В одном случае он видел петехии. Болезнь развивалась «вдруг или постепенно», без видимой причины, преимущественно у людей с цветущим здоровьем и, по его мнению, от человека к человеку не передавалась. Ни одного смертельного случая Даниельбе-ков не зафиксировал.

В начале марта 1879 г. в Эривани он лечил никогда не страдавшего сифилисом мужчину, 35 лет, у которого развился очень быстро бубон почти в куриное яйцо; по временам температура достигала 38~39 °C, на 6-й день болезни у больного, после лихорадочного пароксизма, появилось большое количество розеол и еще больше петехий от булавочной головки до величины чечевичного зерна, и больной лег в постель. На 13-й день болезни вполне созревший бубон был вскрыт; общее состояние больного стало быстро улучшаться.

Пульсации Прикаспийского Северо-Западного природного очага чумы. Очаг начал пульсировать в июне 1877 г. Вдруг без всякой видимой причины в Астрахани и его окрестностях начали появляться случаи болезни, которые по своим особенностям обратили на себя внимание общества и врачей.

У заболевших появлялось сильное лихорадочное состояние с упадком сил и бредом, температура тела повышалась до 40,5—41,0 °C, образовывались опухоли лимфатических желез нижних конечностей, преимущественно в верхней трети бедра, ниже паха, в паховой области железы были сравнительно менее распухшими. Эти опухоли достигали величины голубиного яйца, иногда они составляли конволют, занимавший все пространство от паха до коленного сгиба (fossa poplitaea). Поражались внутренняя сторона бедер ниже пупартовой связки, подмышечные лим фатические железы, лежащие по сторонам шеи и ниже челюстей. Спустя несколько дней после первоначального появления опухолей, «горячечное состояние уменьшалось», но температура тела долгое время оставалась 38–39 °C. Петехий не было. Болезнь имела длительное течение, опухоли то увеличивались, то уменьшались, но так как больные в это время чувствовали себя сравнительно здоровыми, то мало обращали внимания на опухоли, вскоре начинали по-прежнему заниматься своими обычными делами и только тогда обращались к врачам, когда от напряжения они снова начинали беспокоить их. Больные, которых лечили вне больниц, скоро терялись из виду врачей.

Врачи, старожилы Астрахани, и особенно доктор Яницкий, практиковавший более 20 лет, утверждали, что они до сих пор не встречали ничего подобного. Врачи терялись в догадках относительно причин болезни. При тщательном исследовании не замечалось повреждений кожи, о сифилисе и золотухе не могло быть и речи, обычно встречаемые «идиопатические воспаления желез» не имели ничего общего с вновь появившейся болезнью.

Астраханское население, находящееся в оживленных торговых отношениях с Рештом, уже знало, что там свирепствует какая-то «особая заразительная горячечная болезнь» с поражением лимфатических желез, от которой «люди мрут в большом количестве». Когда же официально стало известно, что комиссия врачей, собранная в Реште 5 июля (в ней участвовали доктора: Красовский, Скоров и Ильин), признала болезнь за чуму, то жители Астрахани отнеслись к этому очень серьезно.

Торговое сообщение с Рештом было очень интенсивным, а мер для предупреждения заноса болезни еще не принято. Яницкий предположил, что существующее в Астрахани и окрестностях поражение лимфатических желез может считаться началом появления людской чумы, и предлагал даже дать название этой болезни pestis nostras (т. е. местная чума), однако он не мог подтвердить его ссылками на научные источники. Предположение Яницкого не только не нашло поддержки у городских врачей, но даже вызвало их противодействие, потому что, во-первых, такое название бы обеспокоило жителей; во-вторых, болезнь не имела никакого сходства и никакой связи с той чумой, какую они себе представляли: она не была ни злокачественной, ни заразительной.

Некоторые из врачей высказали оригинальную гипотезу о происхождении болезни: «Болотная малярия в данное время вторгается в организм через посредство кожи, вызывает раздражение лимфатической системы, а лихорадка имеет значения реакции против такого вторжения в организм болезнетворных начал малярии через кожу». Но и она врачам показалась не убедительной, потому что никем из них не наблюдалось увеличения селезенки, и сам результат лечения хинином не указал на малярный процесс. Хинин не оказывал ровно никакого влияния на воспаливш иеся лимфатические узлы. Впрочем, Касторский, проезжая через Астрахань в Персию для исследования чумы, осматривал 10 и 11 июля в астраханской больнице 4 больных и нашел, что у одного из них селезенка легко простукивалась (?), а у другого даже прощупывалась, но при этом осталось неизвестным, страдали ли эти люди прежде перемежающейся лихорадкой или нет. В лихорадочных местностях и вообще у лиц, подвергавшихся действию малярии, только острое при-пухание селезенки еще может иметь диагностическое значение.

Доктор Кастальди, при исследовании больного чумой в Реште, не нашел изменения в объеме печени и селезенки ни при ощупывании, ни при перкуссии. Доктор Касторский, осмотрев четверых больных в Астрахани, признал болезнь за перемежающуюся лихорадку, сопряженную с поражением лимфатической системы, и при этом еще высказал такое замечание, что если кто из подобных больных заболеет тифом, то картина болезни будет еще запутаннее, но тем не менее будет похожа на картину чумы. Прибыв в Решт, Касторский обнаружил там несколько случаев болезни «хиарек», сходной с виденной им в Астрахани, и изменил свое мнение об астраханской эпидемии. Теперь он уже не сомневался в том, что это чума, и послал донесение в Медицинский совет (см. выше).

В связи с появлением такой же болезни в селениях Астраханского уезда туда был командирован в конце июля помощ ник астраханского медицинского инспектора доктор Медовщиков, который ограничился только объездом 14 селений, расположенных в низовьях Волги и ее притоках, и около взморья. Он нашел всего 34 больных с поражением лимфатических желез, а с перемежающейся лихорадкой только одного.

В докладной записке Медовщиков указал, что хотя народонаселение Астраханского уезда ежегодно находится в одних и тех же условиях относительно вредно действующих местных влияний, но до 1877 г. подобной болезни с поражением лимфатических желез не появлялось. Действительно ли эпидемия тогда ограничилась местностью одной волжской дельты, по имеющимся у нас данным, утверждать нельзя. По официальным сведениям тех лет, эта болезнь существовала в 1877 г. в следующих населенных пунктах Астраханского уезда (табл. 19.3).

Подобных больных было много и на рыбных ватагах. В самом городе Астрахани их число также оказалось значительным; только на лечении с 26 июня по 19 сентября находилось 149 человек, из которых 1 умер «от пиемического процесса после продолжавшегося 4 месяца нагноения шейных желез».

То, что официальные сведения," собранные об этой бубонной эпидемии доктором Медовщиковым и астраханским медицинским инспектором, неполны, можно увидеть из официального сообщения старшего врача астраханского казачьего войска Депнера, написанного им по поводу Ветлянской эпидемии в 1878 г. В нем он утверждал, что наблюдал легкую бубонную форму болезни еще в мае 1877 г. на Казачьем Бугре у 15 человек, а на Форпосте у 40 человек, и в городе Астрахани у нескольких человек (см. очерк XX).

Таким образом, астраханская эпидемия чумы 1877 г., по-видимому, началась на прибрежье Каспийского моря и затем «распространилась» на Астрахань. Бубонные заболевания продолжались в Астрахани и окрестностях, встречались и позже — в 1878 и 1879 гг., но они перестали вызывать озабоченность у властей. Астраханская бубонная эпидемия не обратила бы на себя внимание и исчезла бесследно, и никто не решился бы поставить ее в какую — либо связь с чумной эпидемией, если не эпидемии в Реште и в станице Ветлянской.

Пульсации Волго-Уральского очага чумы. Через два года после появления чумы в Астраханском крае подобная же эпидемия обнаружилась в Казани в начале 1879 г. По наблюдениям ассистента госпитальной клиники доктора И. Годнева, болезнь начиналась лихорадочным состоянием; температура тела повышалась до 39 °C и больше; иногда бывал легкий бред и беспамятство. Одновременно с этим опухали железы, обычно их целый пакет и преимущественно на шее. Был один случай, где одновременно наблюдалось опухание подмышечных и паховых желез при тифоидальном состоянии больного. При исследовании печени увеличение ее не замечали, увеличения же селезенки с достоверностью нельзя было доказать. Припухлость желез продолжалась от 4–6 дней; некоторые из них, Хотя уменьшались значительно, но не пропадали. Через 12–15 дней наступало полное выздоровление. Профессор Субботин наблюдал подобные же случаи в своей частной практике в Казани. Кроме того, он констатировал тот факт, что заболевали лица, жившие до болезни в одном месте, и последовательно один за другим через несколько дней (Архангельский Г.Ф., 1879).

Таблица 19.3

Распределение по Астраханской области больных с поражением лимфатических желез в 1877 г.

Наименование селений | От Астрахани верст | Число жителей | Начало эпидемии | Конец эпидемии | Число заболевших

Началово | 12 | 642 | июнь 17 | июль 17 | 5

Зеленга | 100 | 136 | июнь 24 | август 25 | 9

Камызяк | 30 | 1489 | июнь 25 | август 27 | 7

Чаган | 18 | 1184 | июнь 26 | сентябрь 8 | 20

Калатать | 60 | 180 | июнь 26 | июль 27 | 2

Каланчи | 20 | 731 | июнь 27 | июль 29 | 3

Анютино | 12 | 538 | июль 13 | август 2 | 1

Тишково | 118 | 543 | июль 14 | август 18 | 6

Увары | 31 | 474 | июль 17 | август 19 | 1

Солонцы | 105 | 207 | август 1 | август 25 | 2

С июня 17 по сентябрь 8 — 56 заболевших

ОЧЕРК XX

Трагедия в станице Ветлянской — тупик добактериальных представлений об эпидемиологии чумы (1878)

Во второй половине XIX столетия вновь запульсировали природные очаги Великого Евразийского чумного «излома» (1863–1879). В июне 1877 г. «очнулся» Прикаспийский Северо-Западный очаг чумы. Чума тихо вернулась в Астраханскую область. В Астрахани больные, по наблюдениям врачей, переносили болезнь легко, большей частью на ногах. Вспышку астраханской чумы посчитали заносной и привели ее «генетическую связь» с рештской эпидемией в Персии. Бубонные заболевания продолжались в городе и окрестностях в июле, августе и сентябре, а отдельные случаи встречались и позже — в 1878 и 1879 гг., но они перестали вызывать озабоченность у властей. Однако в станице Ветлянской (Ветлянке) пульсация очага приобрела столь отчетливый характер, что была услышана не только в России, но и в Европе. Мы восстановим ход этой «чумной бойни» по работам Г.Ф. Архангельского (1879), М.И. Галанина (1897), Н.К. Щепотьева (1897), Г.Н. Минха (1898), Ф.А. Дербека (1905), О. Слободова (1905) и др.

Развитие эпидемии. По клиническим проявлениям болезни эпидемия чумы в Ветлянке делится на два периода:

с преобладанием бубонных форм;

с преобладанием безбубонных и, в частности, легочных форм чумы.

Первый период эпидемии начался 28 сентября 1878 г. с заболевания 65-летнего казака Агапа Хритонова. Он жаловался на головную боль, слабость, общее недомогание и боль в боку (без кашля и кровохарканья) и, кроме того, у него был бубон под мышкой. Казак умер 2 октября. Заболевание Агапа пытались тогда объяснить тем, что какой-то родственник привез ему товары из Малой Азии, но эта версия не выдержала проверки.

Вслед за Агапом заболели бубонной чумой три молодых женщины (5, 8 и 9 октября), в том числе и его беременная сноха Елизавета. У нее были сильная головная боль, жар, общая слабость. Затем последовали преждевременные роды, после родов образовался бубон в паху. Эти женщины выздоровели безо всякого лечения. Но заболевания бубонной чумой в станице продолжались: 12 и 13 заболели еще две женщины, в течение 4–5 дней они погибли. У Писаревой Мавры (умерла 17 октября) были бубоны под обеими мышками и жалобы на неопределенные боли в боку, однако кашля и других явлений со стороны дыхательных путей не отмечено.

19 октября фельдшер Трубилов, встревоженный этими смертельными заболеваниями, пригласил на совещание своего товарища из Ко-пановской станицы, фельдшера Стирхаса. Однако болезнь вдруг «смягчилась», из следующих 7 заболевших (бубоны в паху) умер только один (Хритонов Макар, 27 октября). 8 ноября скоротечно и без бубонов умерла Наталья Колесова, за ней еще при сходных обстоятельствах — молодой казак (12 ноября) и пожилая казачка (13 ноября).

13 ноября фельдшер Трубилов рапортом сообщил в Астрахань, что в Ветлянке появилась неизвестная ему болезнь и поэтому он попросит прислать в станицу врача. Он указал на то, что у больных наблюдались опухоли лимфатических желез, лихорадка, головная боль и упадок сил; больные, по его словам, обращались за медицинской помощью тогда, «когда всякая помощь невозможна, из 14 заболевших в начале эпидемии умерло семь».

Для проверки этого донесения в Ветлянку астраханской медицинской управой был командирован доктор Кох, который принял существующую там болезнь за «жестокую перемежающуюся лихорадку с припуханием желез». Одновременно с ним, 18 ноября (к этому числу от чумы погибло еще двое казаков), «вследствие словесного приказания» наказного атамана, станицу посетил старший войсковой врач астраханского казачьего войска, доктор Депнер. Он, осмотрев больных (8 человек), сообщил атаману (18 ноября), что казаки страдали «послабляющей ли хорадкою с опухолью печени, селезенки, припуханием лимфатических желез, или паховых или подмышечных, и тифоидным состоянием». Значительную смертность он объяснил тем, что больные слишком поздно обращались за врачебной помощью и не соблюдали «должной осторожности во время болезни».

В списке больных, приложенных доктором Депнером к рапорту, приведены фамилии 7 человек, которые, по его мнению, подают надежду на выздоровление, в выздоровлении восьмого он сомневается, так как больной «кроме того: одержим воспалением легких». В действительности же, из тех больных, которых видел Депнер, после его отъезда умерло четверо, а больной, выздоровление которого вызвало него сомнение, выжил.

Доктор Кох в своем рапорте также отметил одного больного, Писарева Лариона, 59 лет, имевшего бубон под мышкой, болевшего уже 10 дней. У того наблюдался кашель с кровохарканьем. Кох указал в своем рапорте на особый характер мокроты Писарева — клейкая, похожая на ржавчину. При перкуссии его легких он услышал тупой звук, при аускультации — крепитацию. Впоследствии Писарев выздоровел, не заболели после общения с ним Депнер и Кох.

Первый, кто не поверил диагнозу «лихорадка», поставленному врачами, был священник Гусаков, также потом умерший от чумы. «Будто мы не знаем, что такое лихорадка, — записал тогда он в своем дневнике, — у людей появляется головная боль, затем жар, головокружение, рвота, опухоль в паху или под мышкою, и через 3–4 дня, самое большое через 6 дней, они умирают. Разве это лихорадка!?»

Люди продолжали умирать, но настоящий характер болезни не был известен. В метрической книге станицы до конца ноября в качестве причины смерти указывались: «от простуды», от «злокачественной» или «тифозной горячки». Население Ветлянки в этот период эпидемии относилось довольно безразлично к ней, администрация также не предпринимала никаких мер. Доктор Кох в ноябре добросовестно несколько раз приезжал в Ветлянку, но чуму не распознал и оставался при своем прежнем мнении, что больные страдают малярией, назначал им хинин и уезжал. Приехав в последний раз в Ветлянку 27 ноября, он уже не покидал ее до самой смерти.

Со второй половины ноября, злокачественность болезни возросла, в это же время стали появляться случаи заболеваний, не осложненные поражением лимфатических желез. В последней декаде ноября были еще два случая затянувшейся бубонной чумы с кровохарканьем (первый — Писарев Л.): у Степана Астахова и Капитолины Зелотиной, но оба погибли. Однако они не привели к распространению легочной чумы по станице, возможно, ее вообще бы там не возникло, если бы возбудитель болезни не попал в семейство Беловых.

Эпидемическая активность Прикаспийского Северо-Западного природного очага чумы. В 1806 г. стали часто регистрироваться вспышки чумы в ряде сел Астраханской области на правом берегу Волги (Енотаевка, Солодники и др.): 1821, 1835, 1836, 1878, 1899, 1913, 1922, 1924, 1929, 1930–1933 гг. В большинстве случаев вспышки чумы не были связаны друг с другом и носили локальный характер. Они были приурочены к сезону активного течения эпизоотии чумы среди малого суслика. С 1933 г. было начато плановое эпизоотологическое обследование этой огромной эн-зоотичной по чуме территории и. истребление малого суслика в целях подавления эпизоотией. Отлов сусликов и заготовка шкурок этих зверьков были взяты под медицинский надзор, на энзоотичной территории промысел малого суслика был запрещен. С тех пор заболевания чумой среди местного населения прекратились. Сведения об эпидемических проявлениях чумы в пределах очага приведены в табл. 20.1. Паразитарный фактор заражения людей чумой утратил свою силу с проведением дезинсекции. Постепенно в Ростовской и Волгоградской областях, Ставропольском крае и частично в Калмыкии и Дагестане (в северных их районах) в связи с распашкой земель площади, заселенные малым сусликом, стали резко сокращаться. Вслед за этим реже стали обнаруживаться эпизоотии, а с 1956 г. возбудитель чумы перестал в поселениях сусликов обнаруживаться вообще. Но уже в 1970 г., эпизоотия чумы вновь была обнаружена среди малых сусликов в Чечне в пределах Терс-ко-Сунженского междуречья. В 1972–1973 гг., а затем в 1980–1981 гг. чума среди грызунов была обнаружена в Калмыкии; в 1975 г. — в популяциях малого суслика, а в 1980–1981 гг. — в поселениях малых песчанок в Северном Дагестане (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993).

Таблица 20.1

Сведения об эпидемических проявлениях чумы в пределах Прикаспийского Северо-Западного природного очага

Название мест эпидемического проявления чумы среди местного населения | Годы | Всего заболело человек | Умерло от чумы

Село Ветлянка Астраханской обл. | 1878–1879 | 529 | 436

Правобережные села Волги Астраханской обл. | 1899–1916 | 1758 | 1582

Села восточных районов Ростовской обл. | 1912–1924 | Сотни? | Сотни?

Села северо-восточных районов | 1929–1935 | 300 |?

Второй период эпидемии начался в семье богатого ветлянского казака Осипа Белова. Его сын Федор был женат на Марье Хритоновой. Минх не знал о существовании вторичных крысиных и о возможности развития домовых эпидемий чумы посредством инфицированных блох. Он считал, что именно от семейства Хритоновых произошел занос чумы в семейство Беловых. Однако к моменту заболевания первых Беловых легочной чумой их свояки уже были в значительной мере потрепаны бубонной чумой, с них она и началась в станице (Хритонов Агап). Всего у Хритоновых в первом периоде эпидемии было поражено бубонной чумой 9 человек, из которых четверо умерли, но ни один из них не страдал легочной формой болезни. В домах Беловых эпидемия проявляет себя сразу массой почти внезапных смертельных заболеваний (первыми погибли Федор и Марья) с почти полным отсутствием бубонных осложнений. Минх подчеркивал, что это обстоятельство могло бы «навести лиц, мало или совсем незнакомых с 1-м периодом ветлянской чумы, на мысль о какой-то другой, начавшейся только с Беловых, болезни».

Г.Н. Минх, писавший свой труд в добактериологический период эпидемиологии чумы, легко допускал перенос между семействами абстрактного «контагия». Сегодня же можно утверждать, что, так как у Хритоновых легочной чумы не было (как, впрочем, и в других станичных семействах в это время), то занос возбудителя болезни в семейство Беловых мог быть осуществлен только из крысиных очагов чумы блохами. Эти очаги могли быть как под домами Беловых, так и Хритоновых, которых «по-родственному» те посещали во время болезни. Тогда странным выглядит не типичная для данного способа заражения возбудителем чумы клиника поражения семей Беловых. Обратимся опять к работе Минха.

Исследуя отношение эпидемии по месту жительства пострадавших от болезни семейств, Минх обратил внимание на то, что чума хотя и держалась в первом периоде в северо-западном, Царицынском, конце станицы, но во втором периоде она довольно равномерно была рассеяна всюду. Если исходить из существующих сегодня представлений о контагиозности легочной чумы (некоторые исследователи даже рассуждают о каком — то «коэффициенте контагиозности» при этой форме болезни и даже определят его равным единице), то каждое пораженное эпидемией семейство должно было вовлекать в нее всех тех, кто находился с ними в контакте. Однако Минх констатировал тот факт, что близкое соседство, даже с наиболее пострадавшими от чумы семействами, не имело никакого влияния на распространение болезни по станице. Он отметил отсутствие заболевших во многих домах, расположенных вблизи тех, семейства которых поголовно вымерли («страшных приютов смерти», по его определению).

Просматривая метрические записи, он увидел в списке умерших все одни и те же фамилии: целые десятки Беловых (табл. 20.2), много Лобановых, Астаховых, Писаревых, Назаровых и т. д.

Таблица 20.2

Смертность от легочной чумы в семействе Беловых (по отдельным родам)[10]

Вывод, который Минх сделал из этих наблюдений, состоял в том, что «только эти родословные могут досказать нам то, чего не могли открыть свидетели, что только они могли дать нам ясное представление о списке умерших, представляющемся нам, как мы сказали, без знания родословных, простым перечнем имен фамилий». Следовательно, можно предположить, что второй период ветлянской чумы — легочный, начался со случайного вовлечения в эпидемический процесс «критической массы» особых человеческих генотипов, у которых инфекционный процесс проявился вторично-легочной формой болезни. Относительная генетическая однородность многочисленных родов Беловых, и особенно членов семейства Белова Ивана, способствовала крайне упорному распространению вторично-легочной чумы по станице и отбору высоковирулентных штаммов ее возбудителя. После достижения «критической массы» из вторично-легочных случаев болезни, чума сформировала самостоятельные эпидемические цепочки (без участия эктопаразитов), состоящие уже из первично-легочных случаев («первичные заносы» — по определению Минха), это и привело к эпидемической катастрофе, названной в последствии «Ветлянской чумой».

В ночь с 5 на 6 декабря в Ветлянку вновь приехал доктор Депнер и одновременно с ним фельдшера Касикинской и Сероглазовской станиц Степанов и Анискин. По предложению Депнера было принято постановление станичного управления об открытии в Ветлянке больниц, им же была введена мера разделения станицы на 4 участка, из которых должны были сообщать врачам и фельдшерам сведения о больных. Сам же Депнер осмотрел больных только один раз (вместе с доктором Кохом). Причем он зашел в опустевший дом Осипа Белова. Видимо, «чумное побоище», произошедшее в этой семье, его потрясло и деморализовало. Депнер больше уже никуда не ходил, он заперся в отведенной ему избе и не пускал к себе даже фельдшеров. Те были вынуждены, принося ему свои рапортички, прикладывать их к стеклу окна, через которое Депнер их читал. 12 или 13 декабря Депнер уехал из Ветлянки в Енотаевку, мотивируя свой отъезд крайним нервным расстройством. Оттуда он послал рапорт наказному атаману, в котором писал, что с 27 ноября в Ветлянке распространилась возвратная горячка. В нем он отметил, что у некоторых больных развивается стеснение в груди, продолжительная рвота и кровохарканье. Если судить по его рапорту, с 27 ноября по 8 декабря включительно в Ветлянке заболело 110 человек, из них умерло 43, выздоровело 14, находятся на лечении 43 человека. Впоследствии Депнер пытался доказать, что он первым диагностировал чуму в Ветлянке, однако в его рапорте указаны и другие предполагаемые им диагнозы (см. ниже). Надо отдать должное доктору Депнеру: еще до правильного определения болезни, он потребовал введения карантина для Ветлянки (11 декабря).

Ниже мы приводим его рапорт наказному атаману Астраханского казачьего войска, написанный, видимо, в конце декабря 1878 г.

«С начала появления эпидемии, в начале минувшего ноября 1878 г., у некоторых из жителей Ветлянской станицы появилась лихорадка, а после нескольких пароксизмов, через 7, 8 дней, стали развиваться опухоли лимфатических желез или в пахах, или под мышками. Узнав об этом, я прибыл в Ветлянку 18 ноября и нашел восемь больных в следующем состоянии: умеренное лихорадочное состояние типа послабляющего или перемежающегося; больные бодры, на ногах, аппетит хорош, сон нормален, равно и все отправления; вскрывшиеся абсцессы лимфатических желез или в пахах, или под мышками выделяли доброкачественный гной, длительность болезни уже 10–20 дней; все эти больные, как мне заявляли фельдшера, впоследствии выздоровели. Подобные болезненные явления были наблюдаемы мною в мае 1877 г. на Казачьем Бугре у 15 человек, на Форпосте у 40 человек и у нескольких человек в городе Астрахани, и всеми практикующими врачами, причем течение и исход были совершенно тождественны.

27 ноября 1878 г. в станице Ветлянке, как мне сообщили, появилась какая-то болезнь, которою заболевали многие, и некоторые даже умирали.

В декабре я прибыл вторично в Ветлянку и нашел 23 больных со следующими припадками: жестокая головная боль во лбу, в висках, боль в членах, непродолжительный умеренный озноб, за которым следовал продолжительный, сильный, жгучий жар лица и глаз, живот туг, припухлость печени, селезенки, пульс 100–120; такое состояние продолжалось 2–3 дня, за которым в благоприятных, хотя немногих случаях, следовал пот и ослабление всех припадков, но большею частью через день или два пароксизмы возобновлялись в более тяжелой форме; являлся бред, бессонница, беспокойство, жар до 42 °C, сухость бурого языка, непроизвольные, темно-бурые испражнения, необильная красноватая моча. Смерть следовала или после первого, или второго, реже после третьего пароксизма, при явлениях общих клинических судорог, в коматозном состоянии, при весьма быстром упадке сил. Трупы умерших скоро коченели, и трупные пятна появлялись через 12 и более часов. С 27 ноября до 9 декабря из 100 больных умерло 43, выздоровело 14. С 9 декабря характер болезни снова сталь ожесточаться. При общем, по-видимому, благоприятном состояние здоровья вновь заболевшего, вдруг у него появлялось сильнейшее сердцебиение, пульс становился неуловим, тошнота, головокружение, стеснение в груди, кровохарканье, кровавая рвота жидкой, не свертывающейся кровью, лицо бледно, выражение апатично, глаза тусклы, впалые, зрачки расширены; за этим приступом в продолжение 3–4 и более часов больной находился в состоянии крайнего изнеможения, и затем наступал сильный жар, спячка, легкий бред, отделение мочи приостановлено, запор. С 10 декабря ко всем этим явлениям присоединились в некоторых случаях пятна на теле, от просяного зерна до гривенника и более; больные издавали от себя какой-то особенный, меду подобный запах, и смерть следовала в спячке, при быстром упадке сил. Трупы не коченели, загнивали через 2–3 часа. С 9 декабря процент смертности, постепенно возрастая, достиг к 4 декабря до 100.

При первом моем пребывании в станице Ветлянке я видел только больных, страдающих послабляющей лихорадкой, с узловатым припуханием лимфатических желез (Гризингер), и в этом смысле я доносил своему начальству; эта форма лихорадочных болезней (по Гризингеру) иногда может быть предвестником более серьезных болезненных явлений, что и подтверждается последовавшим развитием болезни в жестокую эпидемию. Вторичное мое посещение Ветлянки и десятидневные наблюдения мои над появившейся там болезнью, уже с явным характером эпидемическим, показали мне сущность болезни горячечную, с типом, похожим на возвратную горячку, о чем было донесено начальству. По словам подчиненных мне фельдшеров, болезнь, начавшаяся 27 ноября, появилась вдруг после предшествовавшей, когда в Ветлянке уже не было больных с явлениями, виденными мною 18 ноября. Я, однако же, допускаю тесную связь между болезнью около 18 ноября и болезнью, взявшею начало 27 ноября; на эту связь указывает появление припухания и воспаления лимфатических желез, с переходом в абсцессы, сопровождающиеся нетипичной лихорадкой (сперва), и появление только 9 дней спустя болезни, с ярко выступающими из ряда обыкновенных симптомами, в более строгой форме, которая на моих глазах, с 5 декабря возрастала до ужасающей степени жестокости, где почти все заболевшие умирали в продолжение от 12 часов до 3 дней. Описанные мною признаки этой жестокой болезни дают мне право смотреть на нее или как на самый жестокий и злокачественный тиф, или как на своеобразную людскую чуму (Pestis Indica, Гирш), или как на болезнь новую, среднюю между тифом и чумой.

Изложению причины появления этой эпидемии в станице Ветлянке считаю необходимым предпослать несколько слов о самой станице. Ветлян-ка находится в Енотаевском уезде, в 194 верстах от г. Астрахани, в 10 верстах от селения Никольского; лежит на правом, довольно возвышенном, ровном и открытом берегу Волги; почва-суглинок, растительность скудная: полынь, степной ковыль; существует около 100 лет, имеет до 1700 душ обоего пола, дворов около 300, все постройки деревянные, дома небольшие, особенно опрятные и поместительные; саженях во 100 на запад от станицы, на несколько возвышенном месте, находится кладбище; жители станицы занимаются исключительно рыболовством; фабрик и промышленных заведении в станице нет, только внизу, под горой, около станицы находится рыбная ватага, принадлежащая одному частному лицу. По сказанию старожилов, Ветлянка почти всегда, преимущественно пред прочими окрестными селениями, в холеру подвергалась особенной болезненности; так, в эпидемии холерные, кори, скарлатины, лихорадочные она представляла наибольший процент больных; в 1859 и 1860 годах в ней особенно был развит сифилис; в 1864 году было много больных горячкой. Наблюдая последнюю эпидемию с ноября по 14 декабря сего года, погода постоянно была сырая, влажная, туманная, тепловатая, температура колебалась между 2-мя и 14° тепла по Реомюру; ветры были редки — иногда слабый, юго-западный; изредка перепадал мелкий дождь; 21 декабря выпал небольшой снег, который скоро растаял.

Описываемая болезнь первоначально появилась и наиболее свирепствовала во время моих наблюдений в северном конце станицы; видевши больных после приезда моего в Ветлянку 18 ноября, я вместе с врачом Кохом употреблял хинин в больших приемах и хлорную воду внутрь; снаружи на абсцессы желез уже вскрывшиеся — карболовую примочку, а на опухоли желез не вскрывшиеся — меркуриальную мазь, и так как были хорошие результаты от этого лечения, то врач Кох и уехал из Ветлянки, пробыв там еще 4–5 дней; когда же я после усилившейся в Ветлянке или появившейся там новой эпидемической болезни, приехал туда вторично 5 декабря, я опять застал там врача Коха и с ним начал медицинские меры с изолирования больных и разделения станицы на 4 участка для надзора за больными, дезинфицировал их жилища и указал на необходимость строгого исполнения 945–965 ст. уст. мед. полиц.

При этих указаниях не упускалось из виду лечение больных, испытывались все средства против горячечных болезней, как-то: салициловая кислота, соляная кислота, хинин, холод, и проч.; но все эти врачебные средства оказались бесполезными, почти все заболевавшие умирали; заразительность доходила до высшей степени: все ухаживавшие за больными медицинские чины, врач Кох и шесть фельдшеров сделались жертвою эпидемии; умер священник, умирали казаки, ухаживавшие за больными и убиравшие мертвых; умирали почти все, кто только имел соприкосновение с больными или мертвыми, заболевая через 3–6 дней, несмотря на то, что они были снабжены предохранительными дезинфицирующими средствами; исключения были чрезвычайной редкостью. Только быстрый переход болезни в характер эпидемии, неуступчивость ее ни врачебным, ни санитарным мерам до высшей степени, распространение ее по станице, заразительность и скоротечность болезни привели меня к тому заключению, минуя все научные прения и сомнения о названии и определении болезни или лучше эпидемии, что остается единственная мера к пресечению ее — карантин, о чем был составлен 11 декабря протокол мною и полковником Плехановым; вследствие чего наказным атаманом сделаны были соответствующие распоряжения. Дальнейших наблюдений после 14 декабря я не мог производить, так как сам заболел лихорадкой, с сильным нервным расстройством.

Старший врач астраханского казачьего войска доктор Депнер».

Гибель семьи Осипа Белова резко ухудшила морально-психологичес-кое состояние жителей Ветлянки. Еще 6 декабря проезжавший через станицу в село Никольское попечитель калмыков Рашевский не заметил на улице особенного уныния. Но когда 8 декабря он на обратном пути проезжал через станицу, то не встретил на ее улицах ни одного человека, все ставни домов и ворота были закрыты. Станица как бы вымерла.

По наблюдению Минха, часть населения станицы, а в начале второго периода эпидемии — большая, смотрела на болезнь как на кару, посланную Богом на Ветлянку, или как на результат разрушительного действия злых сил, по поводу участия которых создавались разнообразные легенды, циркулировавшие среди казаков. Другая часть, особенно позже, когда население «освоилось» с болезнью, смотрела на последнюю как на «присталую». Между этими двумя представлениями о причинах болезни существовали разнообразные переходы и комбинации.

Первое представление о причинах болезни обнаруживалось сознанием полной роковой безысходности, апатией и упадком духа. Люди, «как приговоренные к смерти», автоматически выполняли свои семейные обязанности, ухаживали за больными, ожидая скорого решения своей участи, приготовляясь к последней, т. е., изготовляя себе саван или «мертвую» (рубашку).

Отдельные станичники под гнетом тяжелого горя и мыслей о предстоящих или совершившихся утратах, терялись и утрачивали всякие инстинкты самосохранения. Участь этих людей отмечена в метриках умерших.

Когда число смертельных случаев стало ежедневно расти, станичниками овладела паника. Казаки говорили: «На войне было страшно, в Ветлянке во время болезни — куда как страшнее». Перед страхом смерти исчезли всякие другие чувства — ни привязанности, ни любви не существовало. Ближайшие родственники сторонились больных, предоставляя их своей судьбе.

Однако другая крайность в поведении, основанная на понимании «присталого» характера болезни, вела к тому, что люди стремились укрыться от источника своего страха, т. е., от чумы.

В разгар эпидемии началось бегство станичников из Ветлянки в другие селения. Но их население раньше врачей разобралось, что болезнь «присталая». В соседних станицах и селениях были выставлены караульщики с дубинами, отгонявшие нежеланных пришельцев. Народ догадался принять меры самозащиты раньше, чем властями было сделано хотя бы что-то для ограничения эпидемии. Не находя нигде пристанища, многие беглецы жили в степи или лесу, в вырытых в земле ямах или шалашах. Некоторые из них умирали уже потому, что уставали так жить.

Казак Яков Калинин, после смерти своего сына Николая, бежал из Ветлянки. Так как его нигде не пускали, он доехал до Черного Яра и, опасаясь такой же участи, какую он испытал в других местах, прию тился где-то на задворках в бане. Но казака выдала лошадь, и в городе узнали о непрошеном госте, жители выгнали его, и Яков поехал обратно в Ветлянку. Не доезжая Никольского, он остановился, слез с лошади, пустил повод и лег на землю, положив себе под голову седло. Спустя некоторое время Якова нашли мертвым.

Приказчик рыбной ватаги купца Платонова, Флавиев, чуть не погиб при попытке передать в станичное управление Копановской станицы официально предписание их же атамана о командировании в Ветлянку нескольких урядников для дисциплинарных и санитарных целей. Вот его рассказ, опубликованный в «Астраханском листке» в 1880 г.

«Приехав в Копановскую станицу 13 декабря, часов в 8 вечера, я зашел в лавку Кунгурцева купить папирос, но сын Кунгурцева, увидав меня, испугался и убежал. Из лавки я пошел в станичное правление, но бывшие там казаки не допустили меня и, окруживши, стали грозить убить. Предписание полковника Плеханова они, однако, взяли и, прочитавши его, пришли в ярость. “Как! Детей наших требуют на смерть! — орали казаки. — «Нет, этому не бывать!” Голос мой заглушился голосом толпы человек в 200. Орали и в станичном управлении и около. Я был прижат между правлением и станционным двором, но казаки близко ко мне не подходили, а только кричали: “Зачем приехал сюда? Он чумной!” Наконец из толпы выделился голос одного казака: «Убить его! Чего смотрите, — в воду!» Толпа подхватила этот крик, и положение мое было некрасиво. В отчаянии я закричал, что было сил: “Не подходите ко мне, убью!” Оружия при мне не было, была только лимонадная бутылка, услужливо данная мне атаманом Лебедевым. Бутылку эту, благодаря темноте, я выдал за револьвер, и она произвела магическое действие. Толпа начала редеть, а при наступлении моем, разбежалась. Не добившись ни спирта, ни ответа на предписание полковника Плеханова, я поехал в Ветлянку на почтовых лошадях, которые на этот раз были очень быстро запряжены для меня по распоряжению станичного начальства. По дороге я заехал к Колпановскому священнику, отцу Флавию Колпикову, желая исповедоваться, но отец Флавий не принял меня и, на просьбу исповедовать, через калитку отказал».

Среднего человека в станице не осталось, люди расслоились на трусов и героев. Заболев чумой, доктор Кох, не желая подвергать опасности заражения хозяина дома, в котором он жил (священника Гусакова), сам отправился в больницу. Не найдя себе места из-за лежащих повсюду покойников, он стянул одного из них с кровати и лег на его место. Кох умер 15 декабря. Ветлянский священник, отец Матвей Гусаков, не прятался в доме, деятельно старался помочь станичникам в их беде. Однако и он заразился и 14 декабря умер. Никто из казаков не взялся его хоронить. Могилу в мерзлой земле были вынуждены выкопать его старуха мать и беременная жена. И та и другая вскоре заболели и умерли.

Фельдшер Стиркас, как ловкий человек, сумел отговориться собственной болезнью и болезнью жены, заодно он заручился запросом копановского станичного управления. Благодаря этому он отпросился у доктора Коха и уехал домой, в станицу Копановскую. На место Стир-каса был прислан фельдшер станицы Михайловская, Семенов. Приятель Стиркаса из «нечумного времени», фельдшер Трубилов, погиб 4 декабря, а заменивший его фельдшер Семенов — 7 декабря.

Всего между 4 и 21 декабря умерли 6 фельдшеров: Трубилов, Степанов, Беляков, Семенов, Анискин и Коноплянников.

Однако одни и те же люди могли показывать как образцы мужественности в поведении, так и проявлять гнусность, а иногда и трусость. Чума «ломала» даже самых храбрых.

Лихой и энергичный приказчик Флавиев, безвозмездно взял на себя обязанности смотрителя больниц, безбоязненно посещал больных чумой, ухаживал за ними, чем вызвал к себе чувство уважения и удивления. Однако не раз было замечено, что в конце дня, он, будучи пьяным, выбегал из больницы и гонялся за казаками, угрожая заразить их чумой.

Фельдшер Васильев, с целью побудить родных не бросать своих близких на произвол судьбы, целовал больных в их присутствии. Однако накопившийся страх заставил и его бежать из Ветлянки через уже организованную кордонную цепь. Васильев был пойман в Енотаевске и доставлен обратно в Ветлянку, и хотя по закону тех лет за свой поступок он должен был подлежать наказанию смертной казнью, его, ввиду бывших заслуг, простили (если, конечно, принудительное возвращение в очаг легочной чумы можно так назвать).

В Ветлянке появились и свои «стервятники эпидемии». В этой связи показательна судьба семилетнего Пети Щербакова. После смерти матери его с двумя братьями поместили в приют, организованный в Ветлянке Ириной Пономаревой (умерла от чумы) для детей, оставшихся без родителей. Приют, когда в нем обнаружились заболевания чумой, был заперт снаружи, чтобы из него никто не мог уйти и занести болезнь в другие семьи. Так как заболевания обнаружились почти одновременно, а не болел только Петя, ему пришлось исполнять обязанности «милосердного» (т. е. санитара) в отношении других детей. Он их выполнял до тех пор, пока все дети, в том числе и его братья, не погибли от чумы. Последней умерла маленькая девочка, Василиса По номарева. Это случилось ночью. Тогда мальчик, оставшись один среди трупов своих товарищей и до этого стойко переносивший ужасы чумного изолятора, упал духом. Он разбил окно и стал звать на помощь. И з приюта его забрала Пелагия Белова ухаживать за своими больными родственниками, изолированными в летней кухне, куда она заперла и Петю. Через окно она подавала ему все необходимое, а после смерти больных Пелагия заставила его провести в помещении уборку. Чума, в конце концов, настигла и Петю, у него появился чумной бубон на шее, но Белова не потрудилась ухаживать за ним, в награду за его труд она без колебаний выгнала его на улицу. Больного Петю приютила у себя болевшая в первом периоде эпидемии бубонной чумой Василиса Астахова, за что взяла с него из имущества, оставшегося после смерти родных мальчика, корову.

Первая ветлянская больница была организована по решению станичного управления. Под нее был выделен дом купца Калачева, безвозмездно переданный им под эти цели. Дом был вместителен, состоял из 5 комнат, из которых три были предназначены для больных (большая — на 10 человек, две по меньше — на 5 человек каждая), одна — для аптеки и фельдшера, другая — для служителей. Заведовать больницей назначили фельдшера Анискина, ему в помощь наняли двух служителей с платой 15 руб. в месяц.

8 декабря больница была открыта. В тот же день она заполнилась больными, часть из которых умерла сразу, т. е. еще дн£м, часть — ночью. К утру в больнице из 21 больного в живых осталось только 6 человек. Но это еще не все страдания, выпавшие на долю людей, заболевших чумой. Время было холодное, нужно было топить печи. Они, по каким — то причинам, оказались испорченными, за исключением одной. Но и та перегрелась и лопнула, наполнив больницу дымом. Чтобы помочь горю, смотритель больницы, Флавиев, нашел полезным выбить стекла (!) и таким образом она осталась без печей и с разбитыми окнами, скоро там температура не отличалась от уличной.

Служители, собранные со дна станичного общества, предались беспробудному пьянству уже в день открытия больницы и совершено не выполняли своих обязанностей. Каждый больной испражнялся там, где лежал. Если больные сваливались с коек на пол, никто не решался их поднимать. В больницу с утра приносили ведро водки для «милосердных», т. е. служителей, как их принято было называть в Ветлянке. Пьяными они валялись среди больных и трупов. В этих попойках принимали участия и некоторые фельдшера. Уже в первый день трупы не были вынесены в сарай для дров, служивший покойницкой и лежали в комнатах по 3, 4 и более дней. В течение нескольких дней первые «милосердные» умерли, тогда на их место наняли других, такого же качества, но уже за 45 руб. в месяц. Всего в этой больнице от чумы, голода и холода умерли 70 человек. Живой из нее удалось выбраться только молоденькой казачке, Авдотье Щербаковой (о ней ниже).

Первая больница оказалась недостаточно вместительной, поэтому организовали еще две больницы: одну — в этапном доме, другую — в училище. Их оснащение было самым примитивным. Больные лежали на досках, положенных на козлы. Ухода за ними практически не было. Так как из казаков и крестьян никто не хотел идти на эту должность, то и туда больничных служителей набирали из всякого сброда. От страха «милосердные» предавались беспробудному пьянству. Жители Ветлянки старались держаться от больниц подальше. Больных за редким исключением доставляли туда насильно.

Когда 18 декабря врачи Морозов и Григорьев прибыли в Ветлянку, там не существовало больницы вообще. Население само решило запереть зачумленные дома и никого не выпускать из них; и даже более, имевших подозрительные признаки заболевания (головную боль) также запирали в домах. Из того что считалось «больницей», Морозов и Григорьев вывели одну больную, выздоровевшую от чумы, но едва не погибшую от холода и голода. Ниже мы приводим официальный акт, составленный Морозовым по приезде его в Ветлянку.

«18 декабря я, врач Морозов, и классный фельдшер Васильев, войдя в дом, где помещалась временная больница, нашли в первой комнате два трупа, а во второй комнате женщину — Авдотью Щербакову, которая сообщила нам, что она уже трое суток не получает ни воды, ни пищи. В первый день она питалась еще замершим арбузом, отбивая его у приходящих в комнату собак. А последние два дня она ничего не ела и не пила. Не имея сил выйти из комнаты, она испражнялась под себя. В комнатах было очень холодно и в одной из них найдена чашка с замерзшею водою. Щербакова была одета очень легко. Она жаловалась на лихорадочное состояние, ломоту в голове и ногах и сильную жажду. В тот же день она была накормлена и переведена в другой дом, и при осмотре в ее правом паху найдена нечистая язва неровными краями, вследствие бывшего бубона. Опухоли других желез и пятен на теле не найдено. Язык суховат. Пульс частый. В настоящее время Щербакова поправляется. Как она в больницу попала, не помнит. Нам уже потом удалось узнать, — что как только она заболела, родной ее отец отвез ее в больницу и оставил там, не соглашаясь ни принять больную к себе, ни навестить, говоря при этом, если она заболела, то и должна умереть. Морозов»

Авдотья сама рассказала следующее: «…Когда я пришла в больницу, то увидела в комнате, в которую вошла, семь женщин. Некоторые лежали на досках, другие — на полу, третьи ходили взад и вперед по комнате, стонали, голосили, просили воды. Запах был невыносимый: каждый испражнялся там же, где лежал. Было очень холодно: печи были не топлены и окна разбиты. На крик больных никто не обращал никакого внимания. При больнице находилось, правда, двое служителей, но они постоянно были пьяны и валялись на полу между больными. Вечером со мной сделалась горячка, и я потеряла сознание. Сколько времени я была в таком состоянии, я сказать не могу. Когда я очнулась, был вечер; кругом меня была тишина, но я была не одна: на досках, на полу лежали люди. Я стала просить воды, — никакого ответа. Я собрала последние силы и, когда поднялась, увидала, что все лежащие кругом меня были мертвые. Так как было холодно и я не имела ничего теплого, то сняла с одной покойницы шубу, и, выбрав свободное место, накрылась ею. Ночью мною овладел страшный ужас: мне казалось, что мертвые идут ко мне и кладут свои холодные руки на мое лицо. Я кричала и голосила, просила, чтобы меня взяли от мертвых, но никто не приходил. Три дня и три ночи я провела таким образом. Наконец явились три служителя в вымазанных дегтем платье, они убрали покойников. Еще три дня я провела в этом доме, затем меня перевели к знакомым».

Морозов и Григорьев также не распознали болезнь! В составленном ими списке больных стоят диагнозы: крупозная пневмония (43 случая из 73 ими наблюдаемых), thyphus, pneumonia typhosa и т. п. Морозов умер 28 декабря, а Григорьев — 7 января 1879 г. В. отправленной Григорьевым (незадолго до своей смерти) наказному атаману телеграмме диагноз «чума» решительно опровергался!

В начале января Министерством внутренних дел был послан в Ветлянку чиновник особых поручений, доктор Красовский, который также не признал заболевание за чуму, окрестив болезнь названием «pneumo-typhus», но тем не менее на совещании между местными врачами и администрацией было решено оцепить Ветлянку, хотя слово «чума» с решительностью не произносилось и тогдашний Астраханский врачебный инспектор, доктор Цвингман, категорически возражал против признания болезни за чуму. Тем не менее сам характер эпидемии обусловил общее убеждение в том, что в данном случае имела место не обычная тифозная эпидемия, а что это могло быть только чумой в той или другой ее форме. Красовский стал применять дезинфекцию в домах, посещенных чумой: окуривание их серой; распыление карболовой кислоты при помощи аппарата Пеля; обливание дворов раствором железного купороса с карболовой кислотой; засыпание могил известью; уничтожение ларей, где казаки солили селедку; сжигание вещей умерших и очистка их дворов от навоза.

Серьезной проблемой во втором периоде эпидемии стала уборка трупов. Контагиозно-миазматическая теория распространения чумы приводила врачей, а через них и местных начальствующих лиц, к страшной мысли, что масса не преданных земле и разлагающихся трупов может повлечь еще большее распространение эпидемии и усиление смертности и, естественно, усиление их ответственности перед и так уже разъяренным вышестоящим начальством. Однако убрать трупы силами родственников либо привлеченных для этого дела молодых казаков оказалось невозможным. Родственники упорно отказывались хоронить своих близких. Полковник Плеханов, пользовавшийся среди казаков «авторитетом и расположением», сам после эпидемии признавался в том, что из-за паники в станице, его распоряжения не выполнялись, что, даже увидев его еще издали на улице, казаки прятались, опасаясь какого-либо назначения на работы. Провалилась и его неосторожная попытка с помощью предписания, переданного через приказчика Флавиева в Копановскую станицу, вызвать несколько урядников в Ветлянку (см. выше). Тогда почтенный Плеханов вместе с энергичным станичным атаманом решились на непредусмотренный в карантинном уставе прием.

То, на что не мог побудить авторитет власти, к чему не могли принудить ни просьбы, ни угрозы, совершалось ими и сегодня надежным на Руси инструментом — бутылкой. С помощью слабости русского человека к спиртному в деморализованной легочной чумой станице вдруг нашлись санитары для больниц, мортусы и гробокопатели. Предоставим слово атаману: «Сначала болезни-то ничего, берут смело, хоронят, ну родные помогут: а там как разузнали, что болезнь присталая, как стали сами умирать, так ни за что. Нам, говорят, свой живот дорог!

Уж и кланяешься, и просишь, не пойдем, да и только! Так уж знаете, все больше вином. Поставишь им штоф, — выпьют… Ну ребята, — пойдем!.. придешь к покойнику, приободришь их, ну ребята, ну, смелее! — и сам как будто возьмешься, а на руках рукавицы в дегтю и сам вымазан. Ну, они спьяна и берут, уж знаете, под хмельком, — ему что? — А иным путем нельзя было… А вечером придешь домой, сейчас дезинфекцией себя — карболкой вымоешь и руки, и лицо, и голову, и платье оботрешь, опрыскаешь…. Страшно тоже* знаете, за себя, а дело бросить нельзя, — должность!»

Как выполнял персонал, нанятый таким способом свои обязанности, понятно. Сцены самого грубого и циничного отношения к телам людей, умерших от чумы, были далеко не редкостью. Приведем свидетельства станичника Перемотана, описавшего Минху сцену уборки трупа Марьи Назаровой двумя «милосердными», Лобановым и Лебедевым: «Оба пьяные, еле стоящие на ногах, поставили они покойницу на ноги, накинули на нее, ею же самой приготовленный саван; Лобанов, придерживая труп сзади, приговаривая: “Стой Маша! — я тебя лучше повяжу”».

Пик эпидемии пришелся на 14 декабря — в этот день погибли 36 человек. Затем число заболеваний и смертей стало уменьшаться, 15 декабря погибли 19 человек, а 12 января 1879 г. эпидемия прекратилась.

Клиника болезни. В первый период эпидемии болезнь имела характер бубонной чумы. Наблюдались следующие симптомы: головная боль, лихорадка, общая слабость, бубоны — преимущественно бедренные и паховые (55 %), реже в других местах: под мышками (односторонние, 26 % случаев) и на шее (несколько случаев). В 13 % случаев наблюдались множественные бубоны, т. е. они развивались одновременно в нескольких местах: в паху, под мышками. Иногда бубоны появлялись раньше развития общих явлений иногда одновременно с ними иногда позже, и в некоторых смертельных случаях они вообще не появлялись. Нагноение бубонов наступало то раньше, то позже, но во всех случаях оно предвещало выздоровление. И з 10 смертельных случаев первого периода эпидемии, нагноение наступило только в одном.

Развитию бубонов сопутствовали общие явления. Наиболее бросившиеся в глаза жителям станицы симптомы следующие. На первом месте головные боли, причем многие из свидетелей или больных, испы тавших эту боль, сами подчеркивали этот симптом, указывая на его значительную выраженность, а также и на то, что боль эта возрастала при всяком движении и в особенности тогда, когда больной поднимал голову. В отдельных ее случаях боль была настолько сильна, что заставляла больных кричать (Капитолина Зелотина). Кроме того, у некоторых больных вместе с головной болью обнаруживалось головокружение (6 случаев), доводившее больного при перемене положения из горизонтального в вертикальное чуть не до обморока (Григорий Астахов). Относительно локализации боли указывалось, что она сосредотачивалась главным образом во лбу. В первом периоде эпидемии кровохарканье отмечено только в трех случаях болезни.

Указание на общую слабость было другим постоянным симптомом болезни. Хотя многие больные вставали и выходили за нуждой без посторонней помощ и, но, как рассказывали Минху свидетели, «их шатало». Один из болевших (Михаил Зелотин) передавал ему, Что уже в первый день заболевания он чувствовал такую слабость, что у него тряслись руки и ноги.

В большинстве случаев сознание у больных было сохранено даже при тяжелых, смертельных заболеваниях: больные станичники, чувствуя приближение смерти, прощались с родными, ложились по собственному почину под образа и т. д.

В ноябре болезнь стала протекать тяжелее. Во втором периоде эпидемии, начавшемся в конце ноября, к бубонам стали присоединяться общие явления: озноб, бред, кровотечения из носа, геморрагические высыпания на коже, боль в боку И кровохарканье. Наблюдались скоротечные скоротечные бубонные формы болезни. Кроме того, появи лись и осложнения желудочно-кишечного тракта: рвота, понос; изредка наблюдались кровавая рвота и кровавый понос; со стороны почек наблюдалось уменьшение количества мочи до полной анурии. У беременных женщин наступали преждевременные роды. Наблюдалась мет-роррагия. Во всех случаях быстрого и бурного течения болезни, — как и вообще часто во втором периоде эпидемии, когда преобладали легочные явления — бубоны не образовывались. Иногда встречались петехии, карбункулы наблюдались только в Селитряном.

В декабре болезнь стала еще злокачественней. Начали появляться случаи болезни с почти внезапным смертельным исходом, без образования бубонов и кровохарканья и без всяких других наружных проявлений (петехии, карбункулы). Болезнь протекала, по выражению Минха, при картине «какой-то интоксикации, обнаруживавшей, надо полагать, свое действие на сердце и убивавшей больного путем паралича этого органа… при отсутствии каких-либо тяжких, могущих объяснить причину смерти явлений».

В последнем периоде эпидемии (январь) опять преобладали случаи воспаления лимфатических узлов при лихорадочных проявлениях.

В конце марта в Ветлянке наблюдалось еще несколько случаев воспаления лимфатических желез, причем иногда температура поднималась до 39 °C и выше, в других случаях она оставалась нормальной. Во всех случаях следовало выздоровление, причем опухоль желез постепенно рассасывалась, только в одном случае нагноения шейных лимфатических желез пришлось вскрыть абсцесс. Эпидемия закончилась, как и началась — бубонами.

Продолжительность болезни равнялась в среднем 3–4 дням, реже она длилась 5–7 дней, а в исключительно тяжелых случаях 24–48 часов. Инкубационный период составлял от 2 до 6 дней. В Ветлянке чумой болело 446 человек (25 % всего населения), из них выздоровели 82 человека, погибли 364 человека (82 % из числа заболевших).

Распространение чумы из Ветлянки. Из-за запоздалого понимания властями истинного характера эпидемии она не ограничилась Ветлян-кой.

Эпидемия в селении Пришиба (с 1919 г. Ленинск). Большое прекрасное селение — расположено в 8 верстах к северу от Ветлянки на правом берегу Волги (население на начало эпидемии — 3523 человека). Чума занесена женщиной, ездившей в ноябре в Ветлянку, где умерли от чумы ее родственники. Вернувшись оттуда 3 декабря, она заболела 5 и умерла 11 декабря. Затем заболели и умерли в короткое время 8 из 9 членов семьи. Вторая группа заболеваний была обусловлена тем, что 3 монашенки из Пришиба, ходившие в Ветлянку читать псалтырь над покойниками, по возвращении домой, 8 декабря, все умерли. От них заразились люди, бывшие с ними в контакте. Всего заболело и умерло 16 человек, последний умер 24 декабря. Болезнь протекала, видимо, в кишечной и легочной форме.

Эпидемия в уездном городе Енотаевске. Два случая смерти от чумы — 7 декабря умерла енотаевская мещанка, вернувшаяся уже больной из Ветлянки, где она ухаживала за больной дочерью (умерла 4 декабря), затем умер ее муж (8 декабря). Клиническая форма их болезни осталась неизвестной.

Эпидемия в селении Старицком (население — 2155 человек). Чума занесена женщиной, ездившей в Ветлянку читать молитвы над покойниками. В Старицкое приехала уже больной. Болезнь передалась по цепочке лицам, осуществлявшим за ней уход. Всего умерло 8 человек — легочная форма чумы.

Эпидемия в селении Михайловка. Небольшая рыбачья деревня, расположенная напротив Ветлянки (население — 668 человек). Чума занесена сельчанином, вернувшимся из Ветлянки 9 декабря. Заболел он 13 декабря, а умер 16 декабря. За ним умерли жена и младший сын — клинические проявления их болезни неизвестны. Старший сын перенес болезнь легко и в бубонной форме.

Эпидемия в селе Удачном. Село расположено в 18 верстах от Ветлянки на левом берегу Волги (население — 860 человек). Два заболевания чумой, оба кончились смертью — пастушонок, прибывший 9 декабря из Ветлянки (умер 17 декабря), и его отец. Отец, видимо, заразился через блох от вещей сына, которые по настоянию врача он сжег в степи 7 января. Через два дня у него появился бубон под мышкой, а 18 ян варя он умер.

Эпидемия в Табун-Аральском урочище. Заболели 5 человек, заразившись от калмыка с легочной формой чумы, работавшего в Ветлянке фельдшером. Все погибли.

Эпидемия в Селитряном. Селение расположено в 125 верстах от Ветлянки на левом берегу Волги (население — 2499 человек). Болезнь занесена калмыком, прибывшим из Табун-Арала. Всего от чумы умерло 36 человек (последний умер 27 января), видимо, имели место легочная и бубонная формы болезни.

Противочумные мероприятия конца добактериологической эпохи в России. Они предполагали как «недопущение чумной заразы в государство», так и ее прекращение «при появлении заразы внутри государства». Обе группы мероприятий регламентировались законодательными актами.

Первая группа мероприятий осуществлялась в соответствии с «Уставом о карантинах» 1866 г. Он позволял Министерству внутренних дел, кроме постоянных карантинов, организовывать временные «там, где это окажется нужным», не определяя частностей и особенностей применения своих главных положений. Эти частности зависели «от усмотрения обстоятельств», например, «способов, приемов и продолжительности карантинного очищения судов, товаров и животных», а также «разделения вещей и товаров относительно восприимчивости заразы» (ст. 407, прим.).

Все «пробелы», имеющиеся в Уставе, предоставлялось право пополнять по «распоряжению» Медицинского совета с утверждением министра внутренних дел. Устав оставлял часть распорядительной власти главе МВД, местным губернаторам, градоначалькикам и начальникам карантинных округов, при которых, в особенно важных случаях, должны были формироваться «карантинные советы».

В их состав должны были входить представители местной администрации, почетные обыватели, врачи и, даже, иностранные консулы и эксперты (ст. 39–49). Чтобы не сковывать движение товаров и пассажиров, Устав предписывал открывать деятельность сухопутных карантинов только в случае появления заразительных болезней в соседстве русской границы или в местах, из которых идет через нее товарнопассажирский поток. Устав был либерален и в отношении пропуска лю дей и грузов через морские карантины. Он не требовал от капитанов гражданских судов запасаться карантинным патентом (документом, официально выдаваемым в месте отправления судна и официально удостоверяющим состояние здоровья в данной местности, а также на самом судне) в «благополучное время» (ст. 93).

Для военных судов этот патент также мог быть заменен письменным объявлением командира судна о состоянии общественного здоровья в той местности, из которой он вышел (ст. 93). Военные и пассажирские суда, даже в случае появления на них «гнилой горячки, злокачественной оспы или других такого же рода заразительных и для общественного здоровья опасных болезней», если на них уже во время плавания ко мандиром или врачом больные были отделены от здоровых, по сдаче больных в карантинный дом, освобождались от положенной 3-дневной обсервации (ст. 130).

«Устав о карантинах» 1866 г. был составлен для южной сухопутной морской европейской границы России (начиная от Керчи, кончая устьем Прута). По этой границе были размещены морские и сухопутные карантины с положенным им штатом карантинной стражи, врачей и чиновников. В тех местах морской и сухопутной границы, где нет карантинных учреждений, в соответствии со ст. 14 и 118 Устава, обязанности карантинного надзора исполняла пограничная (т. е. таможенная, называемая иногда кордонной) стража.

На восток от Керчи, вдоль восточного берега Черного моря до устья реки Батуми и по сухопутной границе с Турцией и Персией, вдоль западных берегов Каспийского моря до устья Кумы (Серебряковская Пристань), действовала особая самостоятельная линия карантинных учреждений Кавказского и Закавказского края. Ее управление и организация были слиты с таможенным управлением и устройством этой пограничной линии. Руководство карантинными учреждениями и пограничной линией осуществлялось кавказским наместником (Положение о карантино-таможенной части на Кавказе и за Кавказом, 1876).

В связи с тем, что чума перестала напоминать о себе на Кавказе, карантинная цепь между Закавказьем и Кавказским краем была снята в 1857 г. «Устав о карантинах» 1866 г. на линии карантинных учреждений Кавказского и Закавказского края определял только их «образ действия». Сами же карантины должны были открываться или возобновлять свою деятельность только по мере необходимости (т. е. при появлении заразительных болезней в Турции, Персии и в самом Закавказском крае).

Далее на всем протяжении северного берега Каспийского моря, лежащем в пределах Астраханской губернии, карантинных учреждений не было. Астраханский карантин и состоящая при нем карантинная стража были расформированы в 1862 г. В 1865 г. в Астраханской губернии была снята и сама таможенная линия, за исключением одной таможни в Астрахани. Следовательно, в северо-каспийском регионе России не было даже таможенной стражи, способной при некоторых обстоятельствах заменить карантинную стражу.

Карантины в Киргизской степи и по Сибирской кордонной линии были упразднены в 1866 г. за ненадобностью. В 1868 г. были сняты Оренбургская и Западно-Сибирская таможенные линии, оставлены только «соляные заставы» для надзора за провозом из киргизских степей соли.

Охрана берегов Балтийского и Белого морей от «проникновения чумной заразы», по взаимному соглашению государств, была предоставлена шведскому карантинному заведению в Кензе и норвежскому в Христианзанде (Устав мед. полиции, 1857).

Вторая группа мероприятий осуществлялась в соответствии с Уставом медицинской полиции (Свод, 1857, XIII). Они были направлены на исключение контактов здоровых людей с больными и их вещами и оздоровление местности, но исключительно на основе полицейской или карантинной точек зрения. Устав регламентировал порядок изолирования и оцепления лиц, вещей, домов, городов и областей; дезинфекции вещей, находившихся в соприкосновении с больным.

Мероприятия по ликвидации вспышки чумы в Ветлянке. После окончания эпидемий чумы в Восточной Европе в 1830-х гг. и на Кавказе в 1840-х гг. европейцы о чуме как об угрозе, реальной для них самих, забыли. Тогда считалось, что существовавшие портовые и пограничные карантины представляют собой достаточно эффективные средства, чтобы исключить занос чумного контагия из азиатских стран в европейские. Прекращение эпидемий чумы даже дало повод профессору Медико-хи-рургической академии в Петербурге И.И. Равичу (1822–1875), известному ветеринарному деятелю и редактору «Архива ветеринарных наук», заявить со своей кафедры в 1874 г. следующее: «В настоящее время русскому человеку надо быть рогатой скотиной или свиньей, чтобы заболеть чумой; Homo sapiens благодаря современной культуре совсем потерял способность заражаться чумой» (Метелкин А.И., 1960).

Естественным следствием признания правительством эпидемии в Ветлянке чумой стало крайне тревожное настроение в России, перешедшее и за ее границы — в Западную Европу. Разумеется, российские события были там истолкованы превратно. Между тем центральное правительство решилось приступить к энергичным мерам: Высочайше утвержденным мнением Комитета министров (от 16 января 1879 г.) решено послать на место эпидемии облаченного особыми полномочиями генерал-губернатора, которым назначен граф М.Т. Лорис-Меликов (1825–1888). На этом же заседании Комитета министров, на которое были приглашены представители медицинской администрации и наук (С.П. Боткин, Н.Ф. Здекауер, Н.И. Розов, Н.И. Козлов) решено предложить иностранным правительствам прислать комиссии из своих врачей. Целью этого приглашения было успокоение общественного мнения в Европе, тревожное настроение которого могло неблагоприятно отозваться на торгово-промышленных отношениях России. Приглашенные иностранные врачи-делегаты могли убедиться в незначительном размере эпидемии и в энергичности принятых против распространения заразы мер.

В Ветлянку были командированы известные за рубежом российские ученые — Г.Н. Минх и Э.Э. Эйхвальд К концу эпидемии туда прибыла международная комиссия эпидемиологов из 11 делегатов Германии, Франции, Англии, А встро-Венгрии, Румынии и Турции во главе с известным немецким гигиенистом и эпидемиологом Августом Гиршем.

Из местных мероприятий, кроме оцепления Ветлянки, был установлен большой кордон по правому берегу Волги от Светлого Яра до Замьян; в последних двух местностях устроены карантины.

Григорий Николаевич Минх (1836–1896)

Крупный русский инфекционист, эпидемиолог и патологоанатом. В 1861 г. окончил медицинский факультет Московского университета. В 1870 г. защитил докторскую диссертацию о ложном развитии оболочек на серозных поверхностях. В 1872 г. — прозектор в Одесской городской больнице. В 1876–1895 гг. — профессор патологической анатомии Киевского университета. Прививками на самом себе доказал в 1874 г. заразительность крови больных возвратным тифом. Указал на кровососущих насекомых как на источник заражения, способ распространения возвратного и сыпного тифов и предложил меры по борьбе с этими заболеваниями. Ему принадлежат классические работы о проказе, которую он исследовал, участвуя в специальных экспедициях в Херсонскую и Таврическую губернии, в Туркестан (1880–1885), а также в Египет и Палестину (1890). Он отстаивал точку зрения на заразительность этой болезни, противопоставляя ее распространенной тогда концепции о наследственности проказы. В 1879 г. был командирован в Астраханскую губернию для изучения чумной эпидемии в Ветлянке. Обследовал пограничные районы Персии и Кавказа для выяснения путей распространения чумы. Труд «Чума в России» (1898) издан после смерти автора на средства его семьи. Он является классическим в литературе по эпидемиологии чумы.

Когда 20 января 1879 г. граф Лорис-Меликов прибыл в Царицын, эпидемия почти уже прекратилась. Оставалось, главным образом, принять «меры общего очищения и упорядочения кордона», что и было им исполнено. В этот же день, 20 февраля, издано распоряжение о том, чтобы все улицы и дворы Астраханской губернии были очищены от грязи, кладбища упорядочены сообразно санитарно-полицейским требованиям, чтобы за доброкачественностью припасов власти имели особое наблюдение и везде имелось бы достаточное количество дезинфекционных средств. Эти меры были быстро приведены в исполнение.

Особое внимание граф Лорис-Меликов обратил на кордонирование зараженных местностей и устройство карантинов в местностях, в которых можно было опасаться вспышки эпидемий. Все местности, до того бывшие зараженными, оцепили специальным кордоном, который должен был сохраняться «до истечения 42-дневнаго срока после последнего смертного случая». Затем вся местность от Светлого Яра до Замьян была окружена вторым кордоном, возложенным на казаков, которые были расположены постами, в расстоянии трех верст каждый, причем в промежутках между постами ходил постоянно патруль. Эта мера распространена и на левый берег Волги.

Наконец вокруг всей губернии был установлен кордон в виде пикетных постов, расположенных в 3–5 верстах друг от друга. Эта мера не была, по-видимому, строго проведена да была отчасти и излишней, так как простирающиеся по обеим сторонам Волги степи представляют собою естественную защиту против «выноса» болезни. Кроме того, саратовским губернатором для защиты угрожаемых местностей Сарепты (с 1920 г. Красноармейск) и Царицына (Волгоград), был устроен полукруглый кордон по обоим берегам Волги с карантином в Сарепте.

Эдуард Эдуардович Эйхвальд (1837–1889)

Выдающийся русский клиницист-терапевт. В 1859 г. окончил Медикохирургическую академию; с 1875 по 1883 г. — профессор диагностики и общей терапии там же. Занимался экспериментальной разработкой ряда физиологических и патофизиологических проблем. Из клинических трудов Эйхвальда следует отметить его достижения в кардиологии. Патогенез и семиотику расстройств кровообращения он рассматривал в аспекте физиологического понимания организма как целого. До настоящего времени не потеряли научного значения его высказывания о пороках сердца, о заболеваниях печени, его взгляды на сущность лихорадочных процессов; Эйхвальд сделал критический обзор лекарственных методов лечения. Он был инициатором и организатором первого в России Клинического института усовершенствования врачей.

В начальных и конечных пунктах большого кордона — в Светлом Яре и станице Замьяны на правом берегу Волги и в Башеевке и Петропавловке на левом — были устроены карантины. На берегу Волги, пока она была покрыта льдом, поставили сторожевые посты чтобы воспрепятствовать сообщению между берегами. После вскрытия Волги у мест, в которых были устроены карантины, поставили сторожевые водяные посты, с которых на каждое идущее вверх или вниз судно отряжался стражник, сопровождавший судно до выхода из карантинированной области, с целью воспрепятствовать всякому сообщению с берегом. По мере снятия оцепления с отдельных местностей, за истечением законного срока, суживался и общий кордон.

Международная комиссия и русские специалисты действовали в Ветлянке совместно. По окончании их деятельности 4 марта Эйхвальд телеграфировал министру внутренних дел из Ветлянки следующее:

«Имею честь донести Вашему сиятельству, что, согласно одобренному вами предложению, 26 февраля рано утром была произведена перепись населения Ветлянки, а с 27 числа по 2 марта произведен поголовный осмотр жителей ее по очному смыслу статьи 1386 карантинного устава. Жители мужского пола осмотрены лично мною, а женского и младенцы — госпожою Бестужевою; но все болевшие со времени возникновения эпидемии, а также некоторые другие, подавшие повод к разным сомнениям, были вторично осмотрены мною. При осмотре, кроме докторов Красовского, Снегирева, Малинина, присутствовал и принимал деятельное участие австрийский профессор Бесядецкий; временами присутствовали и иностранные врачи. Сочувствие, с которым население относилось к осмотру и ко всем вообще санитарным мерам, выполненным флигель-адъютантом графом Орловым-Денисовым и уполномоченным общества «Красного Креста» Писаревым, выше всякой похвалы. Состояние здоровья жителей оказалось крайне благоприятным, и все присутствовавшие удивлялись необыкновенной крепости и здоровью здешнего населения. Подробный отчет о собранных нами данных будет представлен своевременно доктором Снегиревым. Пока следующие цифры могут служить для оценки здоровья населения: жилых дворов в станице 243, общее число жителей 1442, в том числе постоянных мужского пола 657, женского 726; из числа постоянных жителей оказалось больных всего 193, из них ни одного заразною эпидемическою формою заболевания; выздоровевших от эпидемии оказалось в станице 81, у 10 из них найдены рубцы заживших бубонов, у 18 — не вполне разрешившихся опухолей желез, а у одной болевшей в ноябре найдена не вполне зажившая по настоящее время язва; у остальных пятидесяти трех болевших со времени возникновения эпидемии не оказалось никаких остатков пережитой ими болезни, так что, по отсутствии точных данных заболевания, должно сомневаться, все ли они болели тою же болезнью. Во время 10-дневного пребывания моего в Ветлянке все заболевшие были осматриваемы мною с Малининым и некоторыми иностранными медиками; таких больных было восемь, из них ни одного эпидемического; необыкновенно благоприятное состояние здоровья населения объясняется крайне выгодными условиями их жизни; простор и внутренняя обстановка жилищ, чистота и опрятность свидетельствуют о зажиточности населения: нет и следов того бедствия, какие наблюдались повсюду, где возникали чумные эпидемии; почвенные и климатические особенности также не отвечают подобному предположению; остается думать, что чума была занесена туда извне, а отсюда, вследствие сношения жителей с другими местностями, в прочие зараженные села и окрестности. Неделю тому назад истек 42-дневный срок оцепления, предписанный законом; несмотря на все указанные условия и ввиду приближения весеннего времени, по моему предложению и при содействии некоторых местных жителей, учрежден в версте от станицы небольшой кибиточный лагерь для помещения лихорадочных и вообще сколько-нибудь подозрительных больных, могущих оказаться в станице; этот же лагерь в случае надобности будет служить для помещения лиц, живших с заболевавшими. Работы по кладбищу вполне целесообразны и будут окончены завтра. Я убежден, что при продлении тщательного медицинского надзора и при дальнейшем содействии населения, эпидемия, даже если бы она вновь возникла, никогда не примет хотя сколько-нибудь угрожающих размеров. На основании всего вышесказанного ввиду данного мне Вашим сиятельством поручения, решаюсь заявить, что с научной точки зрения не предвижу опасности от снятия оцепления со станицы Ветлянки; профессоры: Гирш и Бесядецкий и все участвующие в осмотре русские медики, а также граф Орлов-Денисов и Писарев присоединяются к настоящему заявлению».

Ветлянку открыли 13 марта, село Селитряное — во второй половине марта. Общий кордон сняли во второй половине апреля.

Сразу после снятия кордона, в Ветлянку отправились военные и гражданские власти, которые, как это было сделано раньше в Стариц-ком и Пришибе, приступили к оценке и к сожжению домов, равно как принадлежавших жителям подозрительных по чуме вещей. Кроме того, туда были командированы в значительном числе врачи, которые под руководством военного врача Рейтлингера произвели строгий медицинский осмотр местности.

На компенсации владельцам сожженных домов и вещей истрачено 69 тыс. руб., из которых 14 тыс. — за платья, 50 тыс. — за дома (спалили 83 дома), считая, в том числе и стоимость земли; и 5000 руб. выделено на работы по разрушению и сожжению зданий и вещей.

Теперь рассмотрим организацию карантинов.

Карантин в Сарепте. Находился вне кордона, окружающего зараженную область, и предназначался для тех подозрительных больных из Астраханской губернии, которым удалось бы, пользуясь проселками соседних степей, пройти через кордон.

Осмотр паспортов по этому случаю производился с большою строгостью. Не имевшие паспортов задерживались в карантине на 10 дней. Карантин расположили в 5 верстах на юг от Сарепты, на полпути в Малые Чепурники. Примыкавший к нему с двух сторон военный кордон начинался на Волге, в нескольких верстах ниже Сарепты, и на 8 версте до карантина был снабжен постами на каждой версте. В дальнейшем пространстве, на расстоянии 32 верст, до Ракитина, от которого граница губернии загибает на юг, пикеты были расположены в расстоянии 5 верст каждый. На ночное время устраивались еще промежуточные посты. Сам карантин включал:

Здание для приема и дезинфекции бумаг (паспортов);

два здания, в 20 саженях от первого, для предварительного содержания подозрительных по чуме лиц;

дезинфекционную комнату для платья; лазарет для больных чумой; лазарет для подозрительных больных; лазарет для неподозрительных больных.

На время дезинфекции люди, подозрительные на чуму, снабжались нижним бельем «на счет казны». Продолжительность дезинфекции составляла 12 часов, с 48-часовым после того проветриванием вещей. Если вещи происходили от чумных больных, то их дезинфицировали 12 час, 48 час проветривали, дезинфицировали опять 12 час или сжигали. Карантин действовал с 27 декабря до средины марта.

Такой же карантин был организован в Светлом Яру — действовал с 29 декабря по 18 февраля.

Очень обширный карантин был устроен в станице Замьяны. В нем, после возвращения из зараженной местности, была «выдержана» в течение 10 дней комиссия Гирша.

Карантин был устроен следующим образом. Улицу, идущую к Волге, разделили на 15 секторов и окружили высоким досчатым забором.

У ворот и в нескольких местах у ограды установили военные посты. Через северные ворота впускались прибывающие из подозрительных по чуме местностей и после 10-дневного наблюдения выпускались через южные ворота, по дороге в Астрахань. Проезжающие из привилегированного сословия и притом в один день прибывшие помещались в одном здании. Палатки были взяты из военного министерства. Большой двор был в общем пользовании, так что избегать соприкосновения с ранее или позже прибывшими представлялось усмотрению самих находившихся под наблюдением.

У южных ворот устроили форточку, к которой в определенные часы сельские жители приносили для продажи жизненные припасы. Продажа производилась под надзором унтер-офицера; медные деньги промывались водой, в решете с длинной ручкой. Бумажные деньги, вещи и экипажи находящихся под наблюдением путешественников подвергались 24-часовой дезинфекции хлором.

Для получения хлора служила смесь из 6 частей перекиси марганца, 9 частей поваренной соли, 7,5 частей концентрированной серной кислоты и 7,5 частей воды, с тем расчетом, чтобы 30 золотников смеси приходилось на 1 куб. аршин дезинфицируемого пространства. Э ки пажи покрывались просмоленным холстом и под ним прокуривались.

Тупик добактериальных представлений об эпидемиологии чумы. Вполне самодостаточная для общего объяснения происхождения эпидемий чумы контагиозно-миазматическая теория (см. очерк XIII), оказалась бесполезной при непосредственном ее применении в очагах чумы.

Так, во время «миазматической» рештской эпидемии чума проникла в населенный пункт незаметно. Ничего страшного, ничего опасного никто не видит; заболевающих немного, умирают редко; умирающие находятся в такой гигиенической обстановке, что смертельный исход кажется естественным (миазмы обычно ассоциировались со зловонием). Изредка кое-кого хватит «апоплексический удар» (септическая форм чумы), но и это не обращ ает на себя внимания. Однако эпидемия продолжает развиваться. Характерные признаки чумы уже резко бросаются в глаза каждому, почти постоянно встречаются не только бубоны, но и петехии, и все-таки болезнь не признается чумой, т. к. она не заразная. Когда доктор Кастальде, осматривая больных, сказал доктору Ильину, что признает болезнь за чуму, то Ильин простодушно возразил ему: «Поверьте, если бы это была чума, то мы с вами не исследовали бы так» (см. очерк XIX).

Но вот противоположный пример. Ни один из врачей, видевших в Ветлянке ежедневно гибель десятков людей, не признал явно контагиозную и смертельную болезнь за чуму, даже отправляя в последний путь своих коллег. Это происходило и на раннем этапе эпидемии, когда клинически преобладали бубонные формы болезни («тифозная горячка», «болезнь горячечная, с типом, похожим на возвратную горячку»); и во втором ее периоде, когда болезнь приобрела уже явно легочную форму («pneumo-typhus»). Передача контагия настолько очевидна, что доктор Депнер настаивает на введении карантина, однако, болезнь, по-преж нему, «не чума» (см. рапорт Депнера).

Причина, по которой исследования эпидемиологии чумы во второй половине XIX столетия приносили все более противоречивые результаты, видимо, заключалась в том, что чумной контагий, или миазма для врачей оставались абстрактными средневековыми понятиями, неким формально-логическим выводом из наблюдаемых в конкретных условиях фактов. Существование «чумной заразы» в данной вещи, или миазмы в испарениях, поднимающихся с земли, не могло быть ни доказано, ни отвергнуто. Был ясен только их материальный характер, но миазмы (контагии), вызывающие одну эпидемию, нельзя было сравнить с таковыми, являющимися причиной другой эпидемии, либо отследить ее(его) «передачу» и «источник». Для выхода из этого методического тупика требовался какой-то реальный, пригодный для исследования в лабораторных условиях «признак» контагия (миазмы), на основании обнаружения которого можно было бы сказать «да» или «нет», т. е. то, что сегодня мы называем «специфическим возбудителем инфекционной болезни». Но его еще предстояло найти в рамках методических возможностей, предоставляемых ученым новой наукой — бактериологией.

Средства индивидуальной защиты конца добактериологической эпохи. В науке бывает и так, что ошибочные учения ложатся в основу совершенно правильных прикладных направлений человеческой деятельности. Например, геоцентрическое учение Птолемея позволяло рассчитывать движения планет, прогнозировать солнечные и лунные затмения. Учение о теплороде послужило толчком к развитию термодинамики и тепловых машин. Прикладной характер приобрела и контагиозно-миазматическая теория распространения чумы.

Понимание материальности причин эпидемий чумы, заложенное в каждую из составляющих этой теории, позволяло осуществлять разработку средств защиты органов дыхания и кожи уже во времена «черной смерти». Врачи для исключения заражения контагием одевали специальную одежду и не прикасались к больным не иначе, как одев перчатки или посредством специальной палочки. Для защиты от миазмов, которые, как тогда считалось, находились в зловонном воздухе, в специальные маски вкладывали ароматические вещества. Ветлянская эпидемия, вспыхнувшая на фоне всеобщей уверенности в победе над чумой, и большая смертность медицинского персонала, участвовавшего в ее ликвидации, вновь подтолкнула в этом направлении мысль некоторых ученых. Однако теперь уже разработка средств индивидуальной защиты предполагала использование последних достижений науки и техники.

В 1879 г. профессор О.И. Догель, основываясь на органической природе контагия, предложил специальный прибор (респиратор) для защиты легких, разрушающий органические вещества, содержащиеся во вдыхаемом человеком воздухе.

В основу защитного действия прибора Догелем были заложены два принципа: термический и химический. Органический контагий уничтожался, проходя через раскаленную трубку или специальный фильтр, представляющий собой последовательность сосудов с деструктирующими белок жидкостями (серная кислота, хромовый ангидрид, едкий калий), способными взаимно нейтрализовать собственные капельки, попадающие во вдыхаемый воздух; либо ящик с несколькими слоями ваты, смоченной дезинфицирующей жидкостью. Воздух накапливался и охлаждался в специальном резервуаре, который врач должен был носить у себя за спиной, «приходя в соприкосновение с больным или умершим от чумы».

Другой профессор Казанского университета, известный патолог Пашутин (1878), исходил из того, что контагиозные начала способны проникнуть в одежду и кожу, а потом из них попасть в легкие, либо они могут быть разнесены из «зараженных фокусов в свободные от заразы жилые помещения и прочее». Поэтому он считал, что для защиты персонала необходимо дезинфицировать кожу вместе с платьем после каждого посещения «зараженных фокусов». Однако употребление сильнодействующих веществ (например, хлора), будет разрушать тело и одежду.

Пашутин предложил «закрывать герметически всю поверхность тела особенною непроницаемою и резистентною тканью». Тем самым «исключается соприкосновение вредных начал с поверхностью кожи человека (следовательно, и всасывание контагия этим путем), а главное — дается возможность легко и удобно дезинфицировать все то, к чему могли пристать вредные вещества при посещении им зараженных мест».

Спроектированный им костюм состоял из двух частей:

а) из герметически покрывающего тело мешка;

б) из снаряда для доставления легким чистого воздуха, а также и для вентиляции пространства между мешком и кожею, так как насыщение этого пространства водяными парами и другими газообразными веществами может сделать продолжительное пребывание в костюме в течение, например, 5—10 часов весьма тягостным (рис. 20.6).

Пашутин основывался на результатах исследований доктора Поте-хина, показавшего, что имеющиеся в продаже в России гуттаперчевые материи не пропускают пары аммиака. Кроме того, квадратный аршин исследованных им образцов такой материи весил не более 200–300 г.

Спроектированный Пашутиным герметический костюм из белой гуттаперчевой ткани интересен во многих отношениях. Он снабжен резервуаром для очищенного воздуха, приспособлением для очистки поступающего в резервуар атмосферного воздуха и приспособлением для вентиляции пространства между костюмом и телом, что дает возможность оставаться в костюме довольно долго даже летом, когда отсутствие испарения с кожи является особенно тягостным. Как подача воздуха в фильтрующее приспособление (содержащее вату, едкий кали и серную кислоту с последующим увлажнением), так и вентиляция достигались особой резиновой помпой, которую периодически должен сжимать рукой или ногой субъект, находящийся в костюме. Дыхание происходило через загубники, снабженные клапанами.

Пашутин продумал технологию фабричного и кустарного производства такого костюма: «Костюм должен быть сделан достаточно широк, чтобы его можно было надевать и в холодное время года поверх платья, конечно, приспособленного к костюму. Костюм позволяет полную свободу движений; для того же, чтобы субъект мог пользоваться своей рукою внутри костюма, например, для вытирания внутренней поверхности стекол, через которые проникает свет в глаза, один или оба рукава делаются достаточно широкими у своего основания, при этом условии вынимание руки из перчатки с рукавом может быть выполнено без особенных затруднений. Костюм прободается в соответственных местах гуттаперчевыми трубками, герметическими вклеенными; трубки эти составляют, принадлежность второй части всего приспособления». Пашутин привел расчеты, показывающие, что его стоимость должна была быть не выше 40–50 рублей.

Виктор Васильевич Пашутин (1845–1901)

Русский патофизиолог, один из создателей патофизиологической школы в России и патофизиологии как самостоятельной экспериментальной дисциплины.

В 1868 г. окончил Медико-хирургическую академию. 1874–1879 гг. — профессор Казанского университета, с 1879 г. — Медико-хирургической академии. Труды Пашутина посвящены изучению функциональных изменений при голодании организма. Им и его учениками получен обширный сравнительно-патологический материал у животных различных видов и возрастов при состоянии полного и неполного голодания. Он одним из первых обратил внимание на находящиеся в пище особые вещества (названные позже витаминами), играющие существенную роль в жизнедеятельности организма, и указал на их значение в этиологии цинги. И сследовал обмен веществ, теплообмен и газообмен при различных формах голодания, а также при лихорадке, кровопотерях и других патологических состояниях организма. Разработал проект изолирующего противочумного костюма. Автор первых русских руководств по патологической физиологии; его труды имели большое значение в создании учения об обмене веществ.

Для дезинфекции костюма после работы Пашутин проектировал заход субъекта в костюме на 5—10 минут в камеру с хлором (что при дыхании из резервуара вполне безопасно). Таким образом, этот костюм являлся фактически прототипом современных изолирующих противогазовых костюмов. Пашутин отмечал, что подобный костюм, «потребность в котором особенно велика именно во время эпидемий», мог бы создать более спокойные условия для работы медицинского и санитарного персонала, который страдает прежде всего.

У нас нет сведений, получили ли практическое применение респиратор Догеля или костюм Пашутина при борьбе с чумой; по-видимому, нет. Но при тогдашнем уровне знаний сама идея применения подобных средств индивидуальной защиты в очагах биологического поражения была весьма революционной.

Генрих Гезер (1811–1884)

Выдающийся немецкий историк медицины, автор классических исследований по истории эпидемий добактериологического периода эпидемиологии. По окончании медицинского факультета Иенского университета. В 1834 г. Гезер защитил диссертацию «Об эпидемической инфлюэнце» и стал приват-доцентом (1836), а затем профессором в Иене (1840), откуда, в связи с реакцией, наступившей после событий 1848 г., перешел в Грейфсвальдский университет. С 1862 г. до конца жизни был профессором Бреславльского университета. Гезер — представитель так называемого «органического направления» в историко-медицинских исследованиях, которое стремилось выявить закономерности развития медицинской науки в связи с успехами естествознания, распространением эпидемий, состоянием лечебной помощи и т. п., но совершенно игнорировало связь медицины с социально-политическими и экономическими условиями. В Иене Гезер с 1840 по 1847 г. издавал «Архив всеобщей медицины», ведя на его страницах борьбу с натурфилософией и пропагандируя анатомо-физиологическое направление. В 1845 г. вышло второе издание его книги «История повальных болезней». К русскому изданию (перевод профессора В.А. Манасеина, 1867) им были сделаны многие прибавления и оно гораздо полнее 2-го издания немецкого оригинала. Широкой известностью пользовались в России учебник Гезера по истории медицины (1884) и его работы по истории хирургии.

Дезинфекция. Здесь надо рассмотреть, что же принималось за дезинфекцию в добактериологический период развития эпидемиологии. В 1878 г. М. Петтенкофер дал следующее определение: «Дезинфицировать значит разрушить или сделать безвредным заражающее вещество, так называемый болезненный яд». Тогда считалось, что целью дезинфекции является воспрепятствование разложению экскрементов, трупов людей и животных, умерших от острозаразной болезни, выделяющих газообразные продукты (миазмы), портящие воздух. Эффективными дезинфицирую щ ими средствами считали раствор железного купороса с добавлением карболовой кислоты, сернокислый и хлористый цинк. Но особое предпочтение отдавалось сжиганию серы, так как образующаяся при этом сернистая кислота наиболее полно уничтожала любой запах.

Подозрения о существовании чумы как природно-очагового сапроноза. В те годы не существовало понятий «природный очаг» или «сапроноз», однако многочисленные эмпирические наблюдения позволяли ученым делать выводы о связи возбудителя чумы (еще не открытого!) с конкретными механизмами и формами существования бактерий в почвенных и водных экосистемах. В их основе лежало учение М. Петтенкофера, ко торое кратко он выражал следующим образом: «Если холерный зародыш из Индии обозначить буквой X, а благоприятную для его развития почву буквою Y, а происходящий от их взаимодействия яд буквой Z, то ни X, ни Y не могут сами по себе вызывать холеру, а только один Z, т. е. яд. При этом его специфическая природа определяется специфическим зародышем, а количество яда — свойствами почвы».

Макс Петтенкофер (1818–1901)

Выдающийся немецкий гигиенист. С 1837 г. изучал в Мюнхене естественные науки, химию и минералогию, а также фармацию, затем медицину. Окончил медицинский факультет в 1843 г. С 1847 г. профессор медицинской химии в Мюнхене и член Баварской академии наук. С 1849 г. работал в Баварском, а с 1876 г. в Общегерманском ведомстве здравоохранения. С 1865 г. — профессор гигиены в Мюнхене, с 1879 г. — руководитель Института гигиены, созданного по его проекту. В 1890 г. возглавил Баварскую академию наук. Петтенкофер считается творцом экспериментальной гигиены. В области эпидемиологии он выступил представителем так называемого почвенного (локалистического) учения, по своей сути представляющего прообраз будущего учения о природных сапронозах. Исследования холеры Петтенкофер начал в 1854 г. и продолжал их в течение всей жизни. Свое учение он построил на тщательном изучении эпидемиологических данных, но, в конечном итоге, проиграл Коху и его последователям не в научных дискуссиях, а во времени — его взгляды на фоне достижений бурно развивающейся медицинской бактериологии стали выглядеть умозрительными, и поэтому они подверглись забвению. Методический уровень бактериологии, необходимый для экспериментального обоснования экологических позиций локалистов и позволяющий изучать холерный вибрион или другие бактерии в водных и почвенных экосистемах, не был достигнут не только в конце XIX столетия, но и почти на всем протяжении XX, т. е. до открытия явления «некультивируемости бактерий» и разработки методов молекулярной диагностики. По этой причине Петтенкофер, даже если бы и поставил перед собой такую цель, то не смог бы привести экспериментальные доказательства наличия в почве фактора Y, посредством которого «холерный зародыш» (фактор X) превращается в «холерный яд» (фактор Z). Его учение играло положительную роль, способствуя проведению широких оздоровительных мероприятий, не сводящихся к единственному «микробному фактору» и к одним бактериологическим мерам (как прививки, дезинфекция и др.). Макс Петтенкофер покончил с собой 10 февраля 1901 г., опасаясь «беспомощной старости».

Благоприятной для развития яда, по мнению Петтенкофера, была почва, в верхних своих слоях пористая и проницаемая для воздуха и воды, и загрязненная в то же время отбросками органических веществ. Если холерный зародыш заносится в такую местность, где почва обладает данными свойствами, то он начинает созревать, обусловливая эпидемическое развитие болезни. Напротив, в тех местностях, где почва не обладает упомянутыми свойствами, занесение холерного зародыша не ведет к дальнейшему распространению болезни.

Один из выдающихся последователей Петтенкофера в России, профессор Н.К. Щепотьев (1884), исследуя географию появления вспышек чумы в Астраханской области, пришел к выводу, что для объяснения эпидемического распространения чумы «еще недостаточно одной пере-носчивости ее». По его наблюдениям, существуют местности, в которые чума не заносится никогда и ни при каких обстоятельствах. Для развития же эпидемии необходимо временное и местное появление еще особого фактора, независимого от чумного агента. Только с появлением этого фактора открывается возможность чумному агенту фиксироваться, развиваться и существовать в данной местности. С исчезновением этого фактора исчезает и чума; чумный агент, выделенный больными организмами, быстро разрушается без присутствия этого фактора? Фактор должен иметь в различное время различную степень интенсивности и экстенсивности. Разность поражения чумой одной и той же местности в различные годы и в различные месяцы одного и того же года, обусловливается именно различной степенью напряженности действия этого неизвестного фактора. Его природа определяется «совокупностью наблюдения над движением и развитием эпидемий».

Роберт Кох (1843–1910)

Выдающийся немецкий бактериолог, один из основоположников современной микробиологии. Он обогатил учение о патогенных микроорганизмах крупными открытиями и важными методами исследования. Закончил медицинский факультет в Геттингенском университете (1862–1866). С 1872 г. — уездный санитарный врач в Вольштейне (Познань). Здесь Кох начал заниматься научными исследованиями. В примитивных условиях им была выполнена первая крупная работа по этиологии сибирской язвы. И 1882 г. Кох сообщил об открытии возбудителя туберкулеза. Это открытие произвело огромное впечатление и принесло ему мировую славу. К 1883–1884 гг. относится опубликование еще одной работы Коха — открытие возбудителя холеры. Этот выдающийся успех достигнут Кохом в результате изучения холерных эпидемий в Египте и Индии. В 1885 г. Кох — профессор Гигиенического института, в 1891–1904 гг. — директор основанного им Института инфекционных болезней в Берлине (впоследствии этому институту присвоено имя Коха). В 1905 г. Коху присуждена Нобелевская премия.

Щепотьев считал, что развитие чумного агента зависит от теплоты и влажности почвы. Продукт разложения органических веществ почвы, образовавшийся под влиянием определенных физико-химических процессов, и составляет фактор X, столь необходимый для эпидемического развития.

В соответствии с его гипотезой, чумной агент не будет сам по себе иметь значения чумного яда, но будет представлять только одну из фаз развития его и приобретет свойства чумной заразы, вызывающей заболевание организма только тогда, когда он пройдет ряд превращений в почве.

Сопоставляя динамику эпидемий чумы в Астраханском крае с уровнем воды в реке Волге и температурой почвы, Щепотьев сделал следующие предположения:

Избыток влажности почвы, замедляя процессы разложения органических веществ, препятствует развитию и чумного агента; точно так же он погибает при чрезмерной сухости почвы.

Чумная зараза вообще растет и развивается параллельно нарастанию тепла в почве и параллельно понижению почвенных вод. Разумеется, эти предположения Щепотьева не имеют отношения к «крысиной теории» распространения чумы, появивш ейся в конце XIX столетия. Они «переступают» через краеугольный камень классической эпидемиологии — положение о первичности человека или животного как резервуара возбудителей инфекций.

Создание бактериологии. Когда в конце XVIII столетия Данило Самойлович с помощью микроскопа пытался найти в содержимом бубонов больных чумой «язвенных зверьков», бактериология переживала морфологический период. Основным инструментом исследователя был примитивный микроскоп, и он описывал то, что непосредственно наблюдал в капле воды в проходящем через нее потоке света. А наблюдаемое ими было настолько однообразно, что Карл Линней (1707–1778) соединил всех микроскопических существ в один ряд, дав ему название «Chaos!». Великий систематик даже полагал, что не следует слиш ком углубляться в изучение этого невидимого мира, так как «Творец», создавая его, очевидно, имел в виду сохранить эту область за собой. Только в начале XIX столетия, после работ Эренберга (1795–1876), стали отделять бактерии от инфузорий и присваивать им названия по двойной ботанической номенклатуре, введенной Линнеем. Изучая внешний вид микробов, ученые, разумеется, разделились на две враждующие школы — мономорфистов и плеоморфистов. Первые признавали постоянство видов у микроорганизмов, вторые (тогда большинство) считали, что все виды микробов связаны взаимными переходами. Как в случае с миазматиками и контагионистами, и те, и другие видели отдельные проявления одного сложного явления. Для бактериологов им стала изменчивость микроорганизмов.

К началу исследований Пастера физиологии бактерий, школа мономорфистов во главе с Фердинандом Коном (1828–1898) настолько усердно «добивала» своих научных противников (Негели, Цопф, Клебс, Ценковский), что весь этот период микробиологии долго еще называли «доконовским».

Пастер же, благодаря их учению, получил возможность охарактеризовать по особенностям обмена отдельные виды микроорганизмов. Одновременно он сделал важное научное открытие. Пастер доказал, что всякое брожение есть результат жизнедеятельности особых микроскопических организмов — дрожжей. Каждый вид брожения вызывается специфическим возбудителем. С этих работ начался второй период развития бактериологии — физиологический.

Луи Пастер (1822–1895)

Выдающийся французский химик, член Парижской Академии наук (с 1862 г.), Французской медицинской академии (с 1873 г.). Окончив Высшую нормальную школу в Париже, он в 1847 г. сдал экзамены на звание доцента физических наук, а спустя год защитил докторскую диссертацию («О мышьяковистых соединениях калия, натрия и аммиака» и «Исследование явлений, относящихся к свойствам жидкостей вращать плоскость поляризации»), после чего работал препаратором в Высшей нормальной школе. С 1849 г. — профессор Страсбургского университета, с 1854 г. — профессор и декан Лильского университета. В 1857 г. он вернулся в Париж в качестве вице-директора Высшей нормальной школы и организовал небольшую лабораторию, из которой вышли крупнейшие его работы по медицинской микробиологии. С 1867 г. профессор Парижского университета. Его исследования в области молекулярной асимметрии послужили основой для развития стереохимии. В 1860–1861 гг. он провел опыты, доказавшие невозможность самопроизвольного зарождения жизни. Один из основоположников современной микробиологии.

Теперь ученым открылся целый мир, изучение которого разъяснило многие темные стороны различнных химических процессов и оказало огромные услуги в деле изучения заразных болезней. Микробиология разрослась в огромную науку.

В 1865–1879 гг. Пастер обнаружил возбудителей болезней шелковичного червя, возбудителя газовой гангрены — септического вибриона, целую группу микроорганизмов, растущих без доступа воздуха, назвав их анаэробами. К числу исследований, наиболее содействующих разъяснению природы эпидемических болезней, относятся работы Пастера о куриной холере (1880). Болезнь в большинстве случаев оканчивается летальным исходом, наступающим чрезвычайно быстро после заболевания. Вскрытие таких кур обнаруживало у них обширные и глубокие поражения кишечного канала, появление экссудатов в серозных полостях и пр. При микроскопическомисследовании найдено множество мелких суженных посредине «члеников», которые Пастер назвал микробами. При этом Пастер заметил, что между курами встречаются особи, невосприимчивые к болезни. Раз выздоровевшее животное имеет шансы вновь не заболеть, факт тогда установленный для многих инфекционных процессов (натуральной оспы, кори, скарлатины и др.). Прослеживая пути передачи «холерного яда», Пастер пришел к заключению, что «холерная зараза» передается посредством испражнений больных кур, содержащих всегда огромное количество микробов, которые и примешиваются к корму птиц. Кролики от кормления мясом зараженных кур или от привития зараженного бульона гибнут. Но у морских свинок на месте прививки зараженного бульона, получается только нарыв, не изменяющий самочувствие животного. Однако его содержимое, будучи привито здоровой курице, убивает ее.

Культивируя возбудитель куриной холеры, Пастер нашел возможность ослабить его заразное начало, так что, прививая его жидкую культуру, он вызывал только легкие заболевания, после которых животные быстро поправлялись, т. е. он получил тот же эффект, что и Эдвард Дженнер в отношении натуральной оспы.

Немецкий санитарный врач Роберт Кох, зная о работах Пастера и действуя «по аналогии», в 1876 и 1877 гг. выделил и описал бактерию, вызывающую сибирскую язву у животных. Однако его работы оказались выходящими далеко за пределы этого важного открытия. Одновременно он разработал основные методы бактериологии, используемые и сегодня: окраски бактерий красителями, микрофотографирования, вы ращивания микробов на плотных питательных средах, получения чистых культур и ряд других.

В 1878 г. Кох впервые ясно сформулировал требования для установления специфической природы возбудителя инфекционной болезни. Они следующие:

1) показать, что данный микроб постоянно встречается при исследуемом заболевании;

2) выделить чистую культуру этого микроба, т. е. вырастить его без примеси других организмов;

3) с помощью ее экспериментально вызвать на животном то же заболевание.

«Коховский катехизис» не подвергался сомнению более 100 лет, до открытия прионовых болезней и состояния некультивируемости у бактерий.

Теперь открытие возбудителя чумы зависело только от настойчивости отдельных ученых. Чума в Ветлянке стала последней эпидемией чумы в Европе добактериологической эпохи.

На переплете — репродукция с цветной гравюры на дереве «Демон чумы». Германия, XVI в.

Примечания

1

По В. Рихтеру, 1815.

2

По Г. Гезеру (1867), ссылавшемуся на недоступную до нас работу Геккера.

3

По Шатен де Винарио (цит. по Гезеру, 1867).

4

По Архангельскому Г.Ф., 1879.

5

Данные из книги Дефо Д., 1722.

6

Данные собраны Н.К. Щепотьевым (1884). В семидневных ведомостях о карантинных больных отмечались имя и фамилия заболевшего, возраст, национальность, во многих случаях день заболевания и день смерти, а также наружные признаки болезни.

7

По Щепотьеву (1884), имевшему точные сведения о времени заболевания и смерти 144 человек.

8

Из книги М. И. Галанина 1897.

9

По Ф.А. Дербеку, 1905.

10

По Минху, 1898

Content

М. В. Супотницкий, Н. С. Супотницкая
ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ЧУМЫ
Книга I
Чума добактериологического периода

ВВЕДЕНИЕ

ОЧЕРК I Поведение людей во время эпидемической катастрофы

ОЧЕРК II Чума филистимлян (1200 г. до н. э.)

ОЧЕРКИ III Чума Юстиниана — Первое пришествие чумы в Европу (531–589)

ОЧЕРК IV Чума «малого ледникового периода» в России (XII–XVIII столетия)

ОЧЕРК V «Черная смерть» — второе пришествие чумы в Европу (1346–1351)

ОЧЕРК VI Исчезновение легочной чумы (XV–XVI столетия)

ОЧЕРК VII Страшная чума в России (1654–1657)

ОЧЕРК VIII «Великая чума» в Лондоне — погибель благополучных (1665)

ОЧЕРК IX Чума в начале XVIII столетия

ОЧЕРК X Чума в Марселе и Провансе (1720–1722)

ОЧЕРК XI Чума в Астрахани (1727–1728)

ОЧЕРК XII Чума и бунт в Москве (1770–1772)

ОЧЕРК XIII Чума в конце XVIII и в первой половине XIX столетия — возвращение легочной чумы

ОЧЕРК XIV Великий Евразийский чумной «излом» (1773–1819)

ОЧЕРК XV Эпидемии чумы в Феодосии и Одессе в 1812 г

ОЧЕРК XVI Лютая чума Русско-турецкой войны (1828–1830)

ОЧЕРК XVII Чума в Одессе в 1837 г

ОЧЕРК XVIII Последние крупные эпидемии чумы на Кавказе (1838–1843)

ОЧЕРК XIX Великий Евразийский чумной «излом» (1863–1879)

ОЧЕРК XX Трагедия в станице Ветлянской — тупик добактериальных представлений об эпидемиологии чумы (1878)

Примечания