М. В. Супотницкий, Н.С. Супотницкая

ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ЧУМЫ

Книга II

Чума бактериологического периода

Чтобы понять психологию людей, переживших эпидемию, следует выявить еще один важный фактор: во время таких испытаний неизбежно происходит «расслоение» среднего человека. Можно проявить себя либо героем, либо трусом, и третьего не дано. Мир золотой середины и полутонов, в котором мы живем в обычное время, мир, где чрезмерная добродетель или порок считаются аномальными, внезапно разрушается. На людей направлен яркий свет, безжалостно обнажающий их сущность: многие обнаруживают гнусность и трусость, другие — святость.

Жан Делюмо. Ужасы на Западе

ВВЕДЕНИЕ

События, описанные в данном томе, целиком относятся к так называемой третьей пандемии чумы. Однако анализ хронологии событий, изложенных в предыдущем томе, привел нас к пониманию условности выделения третьей пандемии из второй, по крайней мере, если использовать общепринятые временные критерии. И вот почему.

Если считать третью пандемию явлением хронологически самостоятельным, то тогда между ней и второй пандемией чумы должен быть временной промежуток, который можно охарактеризовать как «прекращение чумы». Новая пандемия по масштабу охваченных ею территорий должна, по крайней мере, превышать масштабы активизации очагов чумы последнего всплеска их активности в прошлую пандемию. Такую границу можно провести между первой и второй пандемиями, но вот с третьей, это сделать невозможно.

Развитие первой и второй пандемий чумы на европейском континенте напоминает лесной пожар, который разгорался на огромной территории в течение 5 лет. Уже два этих дискретных временных явления заставляют предположить наличие каких-то очень сложно связанных друг с другом неизвестных природных явлений, которые, достигнув некой «критической массы» в течение неизвестного периода времени (годы, десятилетия, столетия?), приводят к многолетней глобальной активизации реликтовых очагов чумы. По территориальному распространению вторая пандемия, начавшись в середине 1340-х гг. в Индии и Китае, то прекращаясь, то возобновляясь, но уже на значительно больших территориях, достигла своего максимума к 60-м гг. XIV столетия.

Дальнейшее развитие второй пандемии больше соответствует сложным периодическим колебаниям в еще не известных экокосистемах, вмещающих чумной микроб, чем передаче возбудителя болезни по цепочке от человека к человеку или из крысиных очагов чумы посредством инфицированных эктопаразитов. На огромных территориях вспыхивают синхронизированные по времени, но разные по интенсивности эпидемии чумы. Между ними остаются промежутки времени, которые достаточны для того, чтобы сменилось несколько поколений людей, живших в мире без чумы. Например, такими для Европы были промежутки между 80-ми гг. XIV столетия и 40-ми гг. XV столетия; между 1527 и 1545 гг. На территории отдельных реликтовых очагов чумы можно отметить и более продолжительные периоды эпидемического благополучия. Между последними чумными эпидемиями в Москве (1654 и 1771 гг.) прошло 117 лет, за это время сменилось четыре поколения москвичей, не знавших этой болезни. Пульсация реликтовых очагов чумы возобновляется на огромных территориях — например в середине XVII этот процесс осуществился на пространстве от Вятки до Лондона в течение 10 лет, погубив до 1 млн. человек. Всего же таких пиков активности чумы, включая пандемию «черной смерти» и последовавшие за ней пульсации очагов чумы в более северных широтах, можно насчитать не менее четырех. Первый пик — 1346–1382 гг., второй — 1440–1530 гг., третий — 1545–1683 гг., четвертый — 1710–1830 гг. Третий пик, по площади охваченных чумой территорий, можно приравнять к «черной смерти», однако из-за элиминации людей определенных генотипов в XIV–XV столетиях клиника болезни была иной — отсутствовали легочные осложнения. Внутрь этих пиков всеевропейских пульсаций вложены пики пульсаций отдельных реликтовых очагов. Однако со середины XVII столетия постепенно происходит «отступление» чумы в направлении с севера и запада на юго-восток. Все больше западных и северо-западных территорий Европы становятся свободными от чумы, если, конечно, под чумой понимать только ее вспышки среди людей.

Угасая на европейском континенте, очаги чумы разгораются южнее, в Индии и Китае. Эти территории были интенсивно поражены чумой во время «черной смерти», но в XVII веке Индостан и Китай оставались относительно благополучными по чуме. В начале XIX столетия чума в Индии резко активизировалась. В эти же годы началась активизация природных очагов чумы на юге Китая и в Индокитае. К 1834–1835 гг. относятся сведения о появившейся в китайском городе Нинпо (Нинбо — город на берегу Восточно-Китайского моря) эпидемии «чумоподобного характера». В 1850 г., когда бубонная чума выпала из поля зрения европейских ученых и даже считалась ими «вымершей болезнью», легочная чума вновь вспыхнула на южных склонах Гималаев (в Гурвале и Кама-уне). В этот же год бубонная чума напомнила о себе в Кантоне (Китай). В 1858 г. обнаружилось «движение» чумы на север. Она появилась в бубонной форме среди бедуинов на прибрежье Средиземного моря вблизи Триполи, чем вызвала замешательство среди «победителей чумы». Еще через 5 лет вновь активизировались очаги Великого Евразийского чумного «излома» (1863–1879), с начала 1880-х гг. чума все чаще регистрируется в Северном Прикаспии, Поволжье, Монголии, Северном Китае и Забайкалье. Со середины XIX столетия чума становится эндемичной на юге Китая. С конца 70-х г. XIX столетия обнаружилась сезонность в появлении чумы в Южном Китае. В 1894 г. чума «устраивает» побоище в китайских портовых городах Кантоне, Гонконге и Амое (Ямынь). Зрелище неубранных трупов на их улицах было настолько выразительным (только в Кантоне погибло по меньшей мере 60 тыс. человек), что у европейских ученых появилось осознание начала третьей пандемии чумы.

С этим событием по времени совпало крупное научное открытие — бактериологическое обнаружение Y. pestis у крыс в портовых городах, охваченных чумой. За 10 лет пандемии (1894–1904) чума «отметилась» только в 87 — из нескольких тысяч (!) портовых городов. Хотя в те же годы фиксировали эпидемии, которые не были связаны с морскими портами, все равно срабатывал определенный стереотип мышления: пандемия чумы началась в 1894 г. и была «портовой» (Ахшарумов Д.Д., 1900; Диаптроптов П.И., 1901; Wu Lien Ten U.A., 1936; Николаев Н.И., 1949). Факты, свидетельствовавшие о том, что чума в XIX столетии не прекращалась, не принимались во внимание, так как они противоречили ставшей очень «прогрессивной» теории разноса чумы кораблями, кстати, известной еще со времен чумы в Марселе в 588 г. (см. у Гезе-ра Г., 1867). Следовательно, началом третьей пандемии чумы сегодня считается случайно взятая дата одной из эпидемий чумы в Кантоне, периодически вспыхивающих там с 1850-х гг.

Сопоставление же территориальных масштабов так называемой третьей пандемии с предыдущими пиками активности чумы второй пандемии показывает, что она значительно уступает по этому показателю последнему, четвертому ее пику (1710–1830). Учитывая также и искусственность даты начала третьей пандемии, правильнее будет считать ее не самостоятельным явлением, а пятым, самым низким пиком второй пандемии чумы. Более важным признаком для проведения разграничительной линии между пандемиями, отражающим серьезное изменение генотипического состава человеческих популяций, мы считаем качественное изменение эпидемического процесса — возвращение легочной чумы в начале XIX столетия.

ОЧЕРК XXI

Чума в конце XIX столетия — осознание третьей пандемии

Эпидемические очаги чумы, известные в конце XIX столетия. В 1899 г. Д.К. Заболотный уже без всяких «возможно» и «по-видимому» утверждал, что «источниками распространения чумы на земном шаре должны считаться эндемические очаги». Эти очаги, тлея до поры до времени, обычно никем не замечаемые, пока вспышки болезни ограничиваются единичными случаями, могут при благоприятных условиях вспыхивать и усиливаться в масштабные эпидемии. Поэтому, по мнению Заболотного (1899), эпидемиологи должны считаться с существованием эндемических очагов, вкрапленных в различных пунктах на поверхности земного шара. Основываясь на литературных данных и результатах собственных экспедиций, всего он выделял 6 таких очагов (рис. 21.1):

1. Месопотамия и Армения, «из которых чума заносилась в Персию, спускаясь по течению Ефрата и всегда следуя с запада на восток».

2. Страна Ассир (Assir) на побережье Красного моря, «где чума встречалась обычно в легкой форме».

3. Южный Китай — провинция Юннань, где эпидемии чумы обычно принимают огромные размеры. Отсюда, по его мнению, чума заносилась в Кантон, Гонконг, затем на Формозу и в Индокитай.

4. Южные Гималаи (Gurhwal и Kumaon).

5. Страна Кисиба (западный берег озера Виктория Нианца).

6. Восточная Монголия, район Вейчана на склонах Монгольского плато и Хин ганского хребта.

Китай. К началу официального признания третьей пандемии чумы указания на эпидемии чумы в горных долинах Юннаня поступали в Европу уже более чем 50 лет. Во время гражданских войн в 60–70 гг. XIX столетия чума свирепствовала там эндемически. Чиновник китайской таможни Emile Rocher, посещавший Юннань по делам службы, наблюдал ее лично в 1871–1873 гг. и приложил заметки о чуме в конце своего сочинения (1880). По его словам, эпидемия начиналась с посевом риса (в мае и начале июня), ослабевала в проливные летние дожди, а со времени жатвы до конца года была наиболее смертельна. Предвестником взрыва эпидемии было появление в домах множества крыс, которые сначала бегали как угорелые, потом делали несколько поворотов вокруг себя и падали мертвыми.

Рис. 21.1. Эндемические очаги чумы, известные в конце XIX столетия. В большинстве очагов чума констатирована бактериологически (Заболотный Д.К., 1899)

В 1867 г. чума вспыхивает в Пакхое (город в провинции Юннань на берегу Тонкинского залива). В 1871 г. чума свирепствует в провинции Юннань, значительная вспышка в Пакхое. В 1870-х гг. чума прочно обосновывается в этой китайской провинции: в 1877 г. сильная эпидемия в Пакхое; С конца 70-х годов XIX столетия стала обнаруживаться сезонность в появлении чумы в южном Китае. Она аккуратно появлялась в январе каждого года в провинции Квангси и в округах Лиенчоу и Лейчоу. Болезнь наблюдалась от 1881 по 1884 г. в Пакхое. В 1889 г. была эпидемия в Люнгчоу (Лунчжоу), а в 1890 г. вспыхнула в Ву-чу (Бучу), на берегу между Пакхоем и Кантоном. В 1891 г. появилась чума в Као-чау, области смежной с Лиенчоу, где находится Пакхой. Тысячи людей погибли от чумы в городах и деревнях вокруг Као-чау.

В 1892 г. вспыхнула эпидемии чумы в Ан-пу, городе, находящемся в 100 милях к востоку от Пакхоя; болезнь унесла множество жертв из населения в продолжение марта и апреля. Французские миссионеры тогда утверждали, что чума в этих местах существует эндемически и что почти ежегодно во время весны болезнь принимает эпидемический характер. В 1893 г. чума вновь появилась в Пакхос. Она также была в Юннане, преимущественно в городе Мингз (в южной части провинции, где умерло около 1 тыс. человек из населения в 12 тыс. человек). Чума также господствовала в Люнгчоу и во многих городах провинции Квангси, имеющих оживленные коммерческие сношения с Юннанем.

Кантон. Эпидемия чумы началась в феврале 1894 г., в мае она достигла своей высоты, а в июле почти прекратилась. Первые случаи болезни были замечены в квартале старого города, у Южных ворот, где жили преимущественно мусульмане. Из этого наиболее грязного и тесно заселенного квартала чума распространилась на центральную часть города и на окрестности. Перед появлением чумы в каком-нибудь доме в нем находили валявшихся мертвых крыс, а через несколько дней крысы совсем исчезали из зачумленного дома. Миссионеры уверяли, что в начале эпидемии смерть наступала уже через час или даже через несколько минут после появления первых симптомов болезни; по их словам, некоторые люди заболевали и умирали, пока ехали в телеге по городу по своим делам. Умирало по 100 и более человек в сутки. В начале мая поставленный у западных ворот китаец насчитал с 9 часов утра до 4 часов дня 170 гробов, вывезенных из города. По 8 мая в Кантоне было израсходовано около 60 тыс. гробов. Губернатор Кантона разослал своих чиновников к китайским бонзам с предписанием понудить их приносить жертвы свирепому божеству, поразившему город чумой, и чаще бить в гонг для обращения в бегство злого духа. В Кантоне народ приносил публичные жертвы, неистово бил в гонг и выкрикивал заклинания.

Эпидемия сопровождалась эксцессами. Во всем Китае распространилось поверье, будто европейцы готовят свои лекарства из человеческих трупов и преимущественно из глаз умерших. Губернатору Кантона стоило большого труда предотвратить поголовное избиение европейцев.

Число умерших от чумы людей не было точно определено. Но по исчислению миссионеров, живших здесь во время эпидемии, из 1600 тыс. жителей города погибло от чумы до 100 тыс. человек.

В 1896 г. чума вновь появилась в Кантоне. Об отдельных заболеваниях сообщалось уже в январе, а в апреле болезнь приняла размеры эпидемии; в мае начала стихать. Количество жертв нам не известно.

Гонконг. Эпидемия чумы началась в мае 1894 г. и не была во время распознана. Китайское население острова активно противодействовало противоэпидемическим мероприятиям англичан. На улицах Гонконга появились даже воззвания, возбуждавшие народ против английских санитарных властей. О тщательных санитарных осмотрах китайских жилищ не было и речи, ибо китайцы или запирались от санитаров в своих домах, или бросали в них камнями. Санитарные обходы китайских домов совершались только в сопровождении солдат местного гарнизона.

По официальным сведениям в 1894 г., от чумы умерло 2550 человек, но эта цифра ниже действительной. Смертность составила 90 % от общего числа людей, заболевших чумой. После шестимесячного перерыва чума снова вспыхнула в Гонконге в апреле 1895 г., но болезнь не достигла большого размера: официально сообщено только о 44 случаях.

В начале 1896 г. в Гонконге снова вспыхнула эпидемия чумы, которая к концу мая достигла своей высоты, но случаи болезни продолжали появляться еще до ноября; из 1204 заболевших умерло 1078, что составляет 89,5 % смертности. Значительное число случаев болезни наблюдалось на китайских судах в гавани (см. очерк XXII).

В 1897 г. на острове наблюдались только единичные заболевания чумой; болезнь не достигла масштабов эпидемии: англичане сообщили только о 17 заболевших. Но в первую четверть 1898 г. чума обнаружилась эпидемически и держалась до конца июня. Количество заболеваний, по официальной статистике, составило 1315 человек, 1160 заболевших погибли (смертность 88,2 %). Из числа заболевших (1315 человек) было 1240 китайцев; из них умерли 1111 (смертность 89,6 %); между тем из 75 некитайцев умерли 49 (смертность 65,3 %). Несколько деревень на материке пострадали от чумы в продолжение 1898 г. К концу года спорадические случаи чумы вновь появились в Гонконге, а в 1899 г. вспыхнула снова жестокая эпидемия.

Местности, соседние с Гонконгом, также были поражены чумой. В ноябре и декабре 1895 г. сообщалось о чумных заболеваниях из Кантона, Фатшама (Фошань), Шеклюнга, Фунгкуна, Амоя, Фучау и из китайских деревень, расположенных на острове Нантай.

Сватоу (Шаньгоу), где было несколько случаев чумы в 1894 г., был поражен ею и в 1895 г. От апреля до июня 1895 г. чума произвела значительное опустошение среди китайского населения португальской колонии Макао. Доктор де Сильва, главный врач колонии, сообщил, что в 1895 г. там умерло от чумы 2592 человека; из них 2559 — китайцы.

В продолжение 1895 г. чума вспыхнула в Мингзе, истребив от 1200 до 1500 человек. Ранее, в том же году, чума появилась в городе Почин (Pochin), находившемся на расстоянии 20 миль от Гойгоу. В те годы он служил портом для китайских джонок. Около 5 месяцев болезнь свирепствовала в Гойгоу и в соседних деревнях. Миссионеры насчитывали до 3 тыс. умерших из населения в 30 тыс. жителей. В 1895 г. болезнь вспыхнула в Киюнг-чау (30 заболеваний чумой). В 1896 г. в январе снова вспыхнула эпидемия чумы в Киюнг-чау; но на этот раз люди гибли во множестве, подробностей этих событий не сохранилось.

Весной 1896 г. чума появилась в городе Чаоянг и в соседних деревнях. Болезнь свирепствовала в течение апреля и мая, постепенно прекратившись около середины июля. Погибло до 2 тыс. человек. В мае 1896 г. чумой был поражен Амой, в июне отдельные случаи болезни регистрировались в Сватоу.

В апреле 1897 г. чума вспыхнула в португальских колониях Лаппа и Макао. Первый случай наблюдался в марте в Макао. Эпидемия продолжалась до июня. Неизвестно общее количество заболеваний и смертей, но по данным де Сильва, в апреле, мае и в июне зарегистрировано 251 случай со смертельным исходом от чумы и из них 13 — в общине сестер милосердия. В Амое, в июне 1897 г., было по 100 заболеваний ежедневно. В начале мая 1897 г. чума обнаружилась на границе области Квангси в четырех деревнях, которые лежат в трех километрах к югу от Биха, в Тонкине. Сообщалось о появлении в то же самое время чумы в китайских деревнях близ французской границы (Вьетнам). Как и в других местах, этой эпидемии предшествовала эпизоотия среди крыс.

В 1898 г. была серьезная эпидемия чумы в Амое и ближайших к нему деревнях. Точных данных о ней нет; известно только то, что эпидемия свирепствовала с мая по сентябрь, достигнув максимального развития в июле. Болезнь ограничивалась китайским населением.

Об эпидемиях чумы сообщалось также из Аннама в июне и июле 1898 г.; заболевания там наблюдались до ноября. Первые случаи болезни зарегистрированы в марте в соседнем Келао, куда аннамские жители добирались на джонках для покупки свинины. Келао расположен на одном берегу рукава реки; на другом же берегу в те годы находился институт доктора Иерсена, занимавшийся приготовлением противочумной сыворотки. Такое соседство дало почву для возникновения у китайских властей подозрений, что чумная зараза была занесена в страну из лаборатории Иерсена. Проведенное расследование показало необоснованность этих обвинений. Оказалось, что главными центрами эпидемии были города Ксуонг-Гуан, Фуонг-Кан и Натранг. Эпидемия была прекращена сжиганием зараженных и соседних домов.

Российская империя. Эпидемии чумы на юге Европейской России и отрогах Гиссарского хребта (очерки XXIV–XXVI, XXIX).

Монголия. О чуме в Монголии известно со второй половины XIX века, задолго до обнаружения здесь ее на тарбаганах, однако объяснение ее как эндемичной болезни впервые предложено русским исследователем Д.К. Заболотным в 1899 г.

Открытие эндемического очага чумы в районе Вейчана. Вот как описал свое знакомство с этим очагом чумы Д.К. Заболотный (1899):

«Местность эта расположена под 118° восточной долготы от Парижа и — 42° северной широты. Высота над уровнем моря 3700 м. Направляясь от Пекина прямо к северу, прибываешь туда на 10-12-й день пути, едучи верхом по 30–40 верст в день (60–80 китайских ли). Дорога все время идет по отрогам Иншана и Хингана, придающих Восточной Монголии характер горной местности, склоны которой покрыты китайскими нивами. К этому очагу можно проникнуть и другими путями:

1) прямо из Гоби от озера Цаган-нор по дороге, идущей в город Долон-нор, от которого остается 2,5 дня пути. Этот путь идет все время по равнине и только от Долоннора становится гористым;

2) из г. Калгана через г. Долоннор (Ламамяо);

3) из Пекина через ущелье Душикоу и г. Долоннор. Мы выбрали путь через Пекин (куда прибыли через Сибирь и Гоби), ущелье Губейкоу, город Жэхэ (летние резиденции императоров прежней династии с множеством дворцов и кумирень), чтобы попутно познакомиться с жизнью и санитарными порядками населенных китайских центров, которые, как нам пришлось в том лично убедиться, представляют все условия для развития эпидемии;

4) от побережья Желтого моря, идя по направлению к западу от городов Нью-Чуана, Цзинь-Джоу через Хати (Чи-Фун). Последней дорогой мы проследовали по возвращении.

Если провести линию от Пекина прямо к северу и от Нью-Чуана к западу, то место их пересечения определит приблизительно местонахождение очага. Это район Вейчана (Weitchang), расположенный на склонах Хинга-на. Здесь как раз оканчивается монгольское плато, спадая как бы каскадами из горных кряжей к Желтому морю.

На плато есть несколько озер. Небольшие кряжи горного хребта разделены долинками, по которым текут горные ручьи, превращающиеся во время наводнения в горные потоки. Общее направление долин — с запада на восток. Из них мы должны назвать три:

1) Суологоу (где расположена Тун-ця-инза).

2) Санчакоу (деревня Малиенто).

3) Бейлегоу (Матиадза).

Все эти три долинки находятся вблизи знаменитого Вейчанского леса, в котором охотился популярный среди китайцев император Канси. Лес разбросан клочками по склонам гор и состоит из лиственниц, елей и различных кустарников. В нем водятся лоси, дикие козы, много пушных зверей и птиц (фазаны). Весной и летом луга покрываются почти альпийской флорой, под прикрытием которой водятся рябчики, гуси, а в ущельях фазаны.

Население состоит из китайцев — земледельцев, занимающихся возделыванием гаоляна (род проса), сорго, овса, мака (опиум), индиго, гречихи. Фрукты здесь не дозревают.

Лето кратковременно, ночи холодны, а ранней осенью начинают дуть с плоскогорья холодные западные ветры, приносящие зимой метели и дующие с страшной силой в ущельях. Климатической границей, севернее которой не встречается винограда и персиков, служат отроги, по которым тянется Великая Китайская стена.

На востоке такой границей является перевал Цинголян, восточнее которого на склоне, обращенном к морю, выделывается хлопок. Селения небольшие, состоят из глиняных мазанок, оконные отверстия которых заклеены бумагой. В каждой такой мазанке живет от 10 до 15 человек. Люди, знающие Китай, говорят, что население этих мест наиболее живет грязно во всем Китае.

Среди китайцев попадаются окитаившиеся монголы. Многие поселения исповедуют христианскую религию.

В этой местности чума свила себе прочное гнездо и повторяется ежегодно в летние месяцы в течение более чем 10 лет. Занесена она была, по словам миссионеров, с севера. Известна хорошо среди китайцев под именами:

Вэнь-и Вэнь-цзай

Вэнь-ци Хэй-вэнь

В ближайших деревушках за последние 3 года умерло около 400 человек, между тем как население их не велико и выражается в следующих цифрах: Тун-ця-инцза — 197 человек,

Ян-шу-гоу-мыр — 72 человека,

Сяо-ляньдися — 49 человек,

Малиенто — 267 человека,

Хан-дзя-вань-цзы — 73 человека.

Итого — 658 человек.

Это составляет значительную смертность.

Если один из членов семьи заболевает и умирает, то обыкновенно та же участь ожидает и остальных. Оставшийся последним мирится со своей судьбой и жалуется только на то, что его некому уже будет похоронить.

Прибыв в августе в 1898 г. в составе экспедиции (врач Заболотный, студент Таранухин и переводчик Бимбаев), мы принялись за розыски больных и их исследование.

Благоприятный случай вскоре представился, и мы моглй исследовать не только клинически, но и бактериологически шестнадцать случаев, которые на основании полученных результатов должны признать за чуму, ничем не отличающуюся от виденной нами раньше в Индии. Восемь из них имели бубоны, один — смешанный, остальные — пневмонию. Клинически болезнь характеризуется высокой лихорадкой, покраснением конъюнктивы глаз, головной болью, появлением бубонов, нарушением сердечной деятельности, сомноленцией, а под конец перед смертью — сопорозным состоянием.

Пневмонии обыкновенно протекают в несколько дней и оканчиваются кровохарканьем. Исследование мокроты в двух случаях показало присутствие чумных палочек с характерной полюсной окраской. От одного случая пневмонии получена чистая культура чумных бацилл, которая при прививке крыс с уколом в лапу дала типичную картину заболевания.

В трех случаях из содержимого бубонов сделаны намазанные препараты, на которых оказались в бесчисленном количестве палочки с полюсной окраской. В одном случае такие же палочки получились из крови пальца, в другом — из содержимого пустулы на коже.

В общем, от 4-х случаев (2 — бубонных, 1 пневмония, 1 пустулезная) получены чистые культуры чумной палочки. При заражении уколом белые мыши погибают в 36–48 часов, что указывает на значительную вирулентность монгольской культуры. Вследствие предрассудков китайцев мы не имели возможности делать вскрытий и должны были довольствоваться материалом, полученным при помощи шприца из желез и органов.

Всех сделанных исследований мы считаем вполне достаточными для диагноза чумы бубонной в Монголии.

Что касается до того, откуда появилась чума в районе Вейчана, то на этот счет существуют следующие данные. В Монголии водится необычайное множество всевозможных грызунов: сусликов (Spermophilus guttatus), байбаков, сурков (Arctomis bobac).

Последний зверек значительной величины (больше кролика) известен под именем “тарбаган” и служит предметом охоты среди монголов и бурят. Жир его идет на смазывание ремней, а шкурка на выделку меха.

Среди “тарбаганов” нередко наблюдались эпидемии с громадной смертностью. От употребления в пищу сырого мяса больных тарбаганов, а еще чаще от соприкосновения с подохшими от чумы животными нередко заболевали люди (монголы, буряты). Болезнь эта давно известна русским врачам и жителям Забайкалья и служила неоднократно предметом обсуждения в Читинском медицинском обществе.

По общим отзывам, она характера контагиозного. Если заболевает один член семьи, то заболевают и остальные, даже не употребляя в пищу мяса. “Главные симптомы: значительное и быстрое повышение температуры, головная боль, сонливость, опухание подмышечных и паховых желез, рвота и понос, чаще запор. Предсказание весьма серьезно” (Белявский). Врач и фельдшер, вскрывавшие умершего от тарбаганьей чумы, сами заразились; один из них умер, другой выздоровел.

В поселке Соктуевском наблюдалось 7 случаев “тарбаганьей” чумы на людях с вышеприведенными симптомами.

Сопоставляя данные:

1) о существовании настоящей бубонной чумы, констатированной бактериологически в районе Вейчана;

2) о “тарбаганьей” чуме с достоверными сведениями о существовании большой эпидемической смертности среди монголов, живущих по реке Керулеку, — мы должны неминуемо прийти к мысли о давнем существовании чумы в Восточной Монголии.

При сравнении всех известных нам эндемических очагов мы замечаем общую черту: одновременно с заболеваниями на людях наблюдаются заболевания среди животных. Громадная смертность среди крыс констатируется везде. Кроме того, известны самостоятельные заболевания среди обезьян, белок и в последнем случае среди тарбаганов и сусликов.

Различные породы грызунов, по всей вероятности, представляют в природе ту среду, на которой сохраняются чумные бактерии. Отсюда явствует, как важно выяснять всегда повальные заболевания водящихся в данной местности грызунов. Положительные многочисленные находки чумных палочек доказывают, насколько могут быть опасны для человека подобные «спонтанные зоонозы».

При передаче заразы от животных большое значение играют и паразитирующие на них насекомые (Simoild, Hankin). Но главное значение, по нашему мнению, имеет непосредственная передача заразы от человека к человеку. В этом случае общежитие людей представляет много благоприятных условий как для распространения заболеваний среди населения, так и для занесения их из одной страны в другую.

Если мы проникнем в хижины индусов, в мазанки китайцев или пройдем по улице восточных городов, особенно на базары, — то многое станет для нас понятным. Везде наблюдается страшная скученность населения. В одной комнате помещается 10–20 человек. Спят они или на полу (в Индии), или на лежанке, занимающей половину “фанзы” (китайской мазанки). Больные помещаются вместе со здоровыми. Мокрота больного, заключающая несметное количество бацилл, расплевывается вокруг. Мухи садятся

на нее, и при подметании комнаты она легко может распыляться, не высохнув до такой степени, чтобы бациллы погибли. На базарах давка и суета. Тротуары заняты сплошь отдыхающими или спящими людьми, явившимися в город на заработки. Обстановка их жизни живо напоминает условия, создаваемые искусственно для животных, крыс или обезьян, когда их сажают совместно больных и здоровых в одну клетку для наблюдения экспериментальной эпидемиологии.

При тесном соприкосновении больных и здоровых, при несоблюдении чистоты со стороны последних, возможность заражения последних облегчается до последней степени. Отсутствие личной профилактики еще более увеличивает шансы заражения. Часто образующиеся на коже трещины и ссадины служат готовыми воротами для вхождения заразы.

Китайцы, которые никогда не моют рук и боятся холодной воды — легко могут заносить инфекцию в нос, который они очищают пальцами. Вот почему у них так много пневмоний. Лица, ухаживающие за больными, обыкновенно заболевают сами, и у них часто наблюдается вымирание целыми семьями. Таковы условия развития эпидемии в массах.

При распространении же эпидемии из одной страны в другую, главную роль играют массовые передвижения народа. Пелеринаж в Мекку, а в Монголии в Ургу, его неорганизованность в санитарном отношении, движение рабочих в Китае, торговые сношения, караваны — всегда служат удобными проводниками для распространения такой болезни, как чума.

Таким образом, если эндемические очаги признать за первую причину, за первую причину, за Петтенкоферовский Х в развитии эпидемии, то социологические условия (скученность, грязь и нищета) мы должны считать за Y, а массовые передвижения населения за Z — три фактора, которые необходимы для развития и распространения эпидемии чумы».

Пустулезная форма чумы. Эту редкую форму чумы в Вэчане Заболотный наблюдал дважды. В первом случае пустула появилась на правой груди у женщины в начале болезни. Достигнув величины почти вишни, она вскоре лопнула. Окружающая ее кожа выглядела гиперемированной, припухшей, при пальпации оказалась твердой и сильно болезненной. Дно пустулы располагалось несколько ниже окружающей кожи и имело вид мокнущей язвы, над которой появлялась черная пленка, которая легко сдиралась. Через два дня дно пустулы почернело и несколько повыше от нее в подкожной клетчатке образовался бубон, по направлению к которому от первичной язвы ясно прощупывался лимфангоит.

Этот случай Заболотный отнес к «пустуле первичной», уже описанной Стикером и Симондом (Sticker, Simond), служащей указанием на место внедрения в кожу возбудителя чумы.

Другое происхождение имеют пустулы у больного пневмонией, появившиеся на 6 день болезни; большая часть их была расположена на груди (около 5), другие разбросаны на спине и на конечностях (рис. 21.2).

Рис 21.2. Пустулезная форма чумы. На груди видно 5 пустул (Заболотный Д.К., 1899)

Величина их от горошины до конопляного зерна. Каждая пустула была окружена красной, воспаленной зоной кожи. Сначала они имели вид прозрачных пузырьков, наполненных серозным содержимым, затем начали нагнаиваться. При микроскопическом исследовании их содержимого, многочисленные чумные палочки оказались захваченными мононуклеарными лейкоцитами. Культypa чумных палочек, полученная из подобной пустулы, оказалась сильно вирулентной. По исследованиям Базарова, мыши погибали в течение 36–48 часов при заражении уколом.

На 2–3 день содержимое пустул делалось более густым, в нем наблюдался распад лейкоцитов, и биполярные палочки возбудителя чумы исчезали.

В дальнейшем пустулы подсыхали, образовав черное углубленное кратерообразное пятно на коже, которая оставалась красной и воспаленной еще некоторое время, после чего ранки зажили и корки отвалились.

В случае, наблюдаемом Заболотным (1899), пустулы появлялись не в начале заболевания, а на 6 день болезни, после энергичного применения сыворотки. Появление их Заболотный объяснил следующим образом: «Под возбуждающим вливанием сыворотки лейкоциты захватили находящихся в месте инфекции или циркулирующих в крови бактерий и произвели капиллярные эмболии. Так как бактерии могут довольно долго оставаться жизнеспособными в лейкоцитах, особенно мононуклеарных, то в местах подобных эмболов получились местные фокусы инфекции, которые и послужили причиной образования пустул, ставших ареной фагоцитарной борьбы. В образовании пустул мы видим стремление организма элиминировать попавшую в цикл кровообращения заразу путем ее фиксирования в определенном месте и привлечения к участию обладающих более деятельной переваривающей способностью полинуклеаров (нагноение пустул)». По своей сути это объяснение Заболотного подразумевает участие в данном инфекционном процессе загадочного иммунологического явления, называемого сегодня «феноменом антителозависимого усиления инфекции».

Эпидемические проявления чумы в Монголии. Д. К. Заболотный (1956) привел краткие сведения об эпидемических проявлениях чумы в Монголии: в 1881 г. в местности Мекин-Кудом вымерли жители четырех юрт; в 1886 г. среди кочевников-скотоводов по долине реки Улдза заболело 12 человек; в 1888 г. в долине реки Иро умерло от чумы 15 скотоводов; в 1891 г. на границе с Китаем наблюдали «…вымирание степных монголов от употребления в пищу мяса больных тарбаганов»; в 1893 г. в окрестностях города Улясутая заболело и умерло от чумы 30 человек; в 1894 г. в районе озера Далай-Нур в одном из монастырей умерло от легочной чумы 30 монахов; в 1897 г. вдоль тракта Дархан регистрировалось вымирание монголов от чумы; в 1898 г. в Буржутском хушуне вымерло три семьи, кочевавшие в одном и том же районе; в 1899 г. в Баяндур-сомоне Убурхангайского аймака умерло около 300 человек.

По сообщению П.И. Диаптроптова (1901), с 1888 г. бубонная чума периодически появлялась в долине реки Со-лен-ко (или Селенги). Область, которая признавалась зараженной, называлась Тунг-Киа-Юг-Це, ее координаты указывались с максимально возможной точностью — «в двенадцати днях езды на лошадях от Пекина». Область имела редкое население, которое жило в глиняных хижинах при самых неблагоприятных условиях жизни. Во время эпидемий чумы умерших здесь не погребали, а просто сбрасывали в ближайший овраг, где ночью их поедали волки. Никаких определенных сведений о числе заболеваний и смертности не имеется; в 1896 г. доктор Матиньон узнал, по меньшей мере, о ста шестидесяти смертных случаях чумы в десяти небольших деревнях. В 1897 г. семь деревень пострадало от чумы, но подробности остались не известными.

Япония. Сведения о чуме в Японии не точны. Известно, что заболевших чумой людей снимали в японских портах с судов, пришедших из Гонконга и из других охваченных эпидемией китайских городов.

Главным местом, пострадавшим в конце XIX столетия от чумы, был остров Формоза (Тайвань), где в июле 1896 г. бубонная чума вдруг появилась в Анпее. Позже, в том же году, чума появилась и в других местах. В городе Тайгоку и соседних округах Кирунга и Тамсуя, от 27 ноября по 31 декабря 1896 г. насчитано 132 случая чумы. Смертность составила 56,1 %. Еще раньше, до признания здесь эпидемии чумы, наблюдались тяжелые заболевания с явлениями лихорадки; но на эту болезнь местные китайские и японские врачи смотрели как на злокачественную малярию. Такие заболевания появлялись с июня 1896 г. до ноября, когда, наконец, чума была официально признана. О действительном числе заболеваний чумой и смертности от нее на острове Формоза с июля по декабрь 1896 г. точных сведений нет. Чума продолжала появляться на Формозе и в первые месяцы 1897 г.; число заболеваний с января по июль было 541, из них 418 случаев со смертельным исходом. Но по свидетельству европейских врачей, практиковавших на острове, числа эти должны быть удвоены. В конце года эпидемия, казалось, стихла, но она возобновилась в 1898 г. В продолжение этого года заболевания чумой почти исключительно ограничивались портовыми городами Тайпех, Тайнань и Тайвань. В последнем с населением около 135 тыс. жителей эпидемия достигла своей высоты в начале мая: с 1 по 19 мая заболело чумой 2223 человека, из них умерли 1421, что составляет 63,9 % смертности. Эпидемия стихла в июне, но 25 декабря официально сообщено о 10 новых заболеваниях, два из них со смертельным исходом.

М.П. Козлов и Г.В. Султанов (1993) отмечают, что эпидемические проявления чумы на острове Формоза в конце XIX и в начале XX столетий совпадали с ее распространением в Южном Китае, Индии и Индонезии. Высокая заболеваемость чумой регистрировалась уже в 1897 г., но к 1910 г. она резко сократилась, как и на юге Китая. Последние заболевания чумой на Тайване зарегистрированы в 1950 г. (табл. 21.1).

Вьетнам. В 1898 г. в портовом городе Нга-Транг зарегистрирована первая вспышка чумы, продолжавшаяся с июня по октябрь.

Таблица 21.1

Заболевания чумой на острове Формоза в 1897–1947 гг.[1]

Годы | Число случаев

1897 | 730

1898 | 1233

1899 | 2637

1900 | 1079

1901 | 4496

1902 | 2308

1903 | 885

1904 | 4500

1905 | 2398

1906 | 3272

1907 | 2595

1909 | 1024

1910–1945 |?

1946 | 13

1908 | 1270

1947 | 1

Филиппины. По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова, как и в большинстве стран Индокитая, чума на Филиппинских островах стала регистрироваться уже в конце 1890-х гг. Вспышки бубонной чумы имели место в 1899, 1902, 1906, 1912, 1913 и 1915 гг. на островах Панай, Себу, Лусон. Особенно крупными они были в городах Маниле и Илоило. Возбудитель чумы в то время неоднократно выделялся от крыс R. rattus и R. norvegicus.

Бирма. Официально первый больной чумой был зарегистрирован в 1898 г. К 1902 г. уже сообщалось о спорадических заболеваниях и случаях смерти от чумы в 15 районах Бирмы (308 случаев).

Индия. Город Бомбей был официально признан зараженным бубонной чумой 25 сентября 1896 г., но заболевания чумой со смертельным исходом имели место уже в августе (см. очерк XXIII).

Президентство Бомбейское. Первые случаи чумы вне Бомбея обнаружились в Ахмедабаде (в октябре 1896 г.); затем, в продолжение того же месяца о случаях чумы было сообщено из Пуны, Таны, Кандеша, Ко-лабы и Дарвара с их округами. В ноябре округа Беджапур и Сурат также оказались зараженными; в декабре присоединилось еще 7 округов, а именно: Ахмеднагар, Шолапур, Броч, Кайра, Карачи, Гайдерабад и Шекапур. К концу декабря, по официальным данным, насчитывалось 367 случаев чумы, из них 283 — со смертельным исходом.

В январе 1897 г. еще 4 округа были поражены чумой, именно: Насик, Сатара, Ратнагири и БельгоМ. В феврале к ним прибавились еще Тар и Паркар, а также Катиавар. Случаи чумы появились в Нижнем Дамоне (португальская Индия). В марте несколько случаев чумы зарегистрировано среди населения, проживающего на границе Верхнего Синда, а также в Паленпуре и Бароде.

Если распределить заболевания чумой по месяцам, то оказывается, что в 1897 г. в Бомбейском президентстве (не включая сюда город Бомбей), эпидемия усилилась с января, достигла своей высоты в марте и затем постепенно убывала к июню, после чего снова стала усиливаться и достигла высоты в ноябре, а в декабре количество регистрируемых случаев болезни значительно снизилось.

Карачи. Первый случай чумы в Карачи зарегистрирован 10 декабря 1896 г. Эпидемия достигла своей высоты в феврале и затем медленно убывала в марте и апреле; заболевания продолжали появляться до 27 июля 1897 г. В продолжение этого периода зарегистрирован 4181 случай заболевания чумой, из них 3398 — со смертельным исходом, что составляет 82,4 % смертности. Затем болезнь вторично появилась в марте 1898 г. и продолжалась до конца года; прекратившись на короткое время, снова появилась в феврале 1899 г.

Болезнь в Карачи появлялась в старых частях города, которые отличались неблагоприятными гигиеническими условиями жизни людей.

Пуна. Город Пуна оказался пораженным чумой в первых числах декабря 1896 г.; болезнь стала распространяться среди жителей в январе и в феврале 1897 г., эпидемия достигла максимума в марте, число регистрируемых заболеваний продолжало быть высоким до середины апреля, а затем эпидемия прекратилась. Население города по переписи 1891 г. составляло 11 790 жителей. За 6 месяцев эпидемии (с декабря 1896 г. по май 1897 г. когда эпидемия прекратилась) заболело чумой 2049 лиц, из них 1481 умерли. По другим данным число умерших от чумы в Пуне за названное время достигало 2900 человек; следовательно, и число заболеваний было большим. В июле 1897 г. чума вновь появилась в Пуне. Так, в июле было 60 заболеваний, в августе — 77, в сентябре — 296, октябре — 1446, ноябре — 2534 и в декабре — 1648; всего за 6 месяцев зарегистрировано 6061 случай болезни.

Общее количество больных чумой, как в городе Пуне, так и в его предместьях, в период с января по декабрь 1897 г, составило 8538 человек; из них 6278 — умерли. В округе же Пуны, не считая города, предместий его и места расположения войск, за тот же самый период произошло 3705 заболеваний чумой, имевших 2737 смертельных исходов.

Куч. Владение Куч — это остров, расположенный к югу от Синда, и устье реки Инд. Чума опустошала Куч и прежде. В 1812–1817 гг. от чумы погибла половина всего населения этого владения. В начале октября 1896 г. стали появляться случаи чумы, заносимые в Мандви (портовый город этого владения) туземцами, бежавшими из Бомбея. Но о развитии эпидемии сообщено английским властям не ранее середины апреля 1897 г. Чума свирепствовала с марта по июль, достигнув своего максимума в мае, затем количество заболевших стало снижаться, и в августе эпидемия прекратилась. Установлено, что заболевания чумой имели место до формального признания эпидемии. В городе Мандви за этот период зарегистрировано 4318 случаев болезни, из которых 3828 со смертельным исходом, что составляет 88,7 % смертности.

Чума распространилась и по внутренним территориям владения Куч. Всего было поражено 28 районов, выявлено 840 случаев болезни, из них 641 со смертельным исходом (смертность 76,3 %). В сентябре 1897 г. эпидемия усилилась, но в декабре практически прекратилась.

Когда чума в Куче приобрела эпидемический характер, у людей появился панический страх: здоровые покидали больных членов своего семейства, представляя им умирать без всякого присмотра. Большинство из оставленных в запертых домах оказались женщинами. Некоторые из этих покинутых или скрываемых больных были потом найдены особыми, специально организованными властями отрядами. Всего около 10 гыс. жителей Куча оставили свои дома в страхе перед чумой и разбежались из города.

Ражпутана. В последние недели 1896 г. чума появилась во многих местностях Ражлутаны. Зарегистрировано 16 смертельных исходов чумы у беженцев, прибывших из зараженных местностей вне этой провинции. К концу декабря 1896 г. о случаях чумы сообщалось из Абу-Рода, находящегося в Ражпутане близ самой границы с Бомбейским президент-егвом. С декабря 1896 г. по март 1897 г. около 7 случаев чумы было зарегистрировано, но болезнь не распространилась. В декабре 1896 г. о появлении чумы было заявлено из Марвара, который расположен недалеко к северу от Абу-Рода, и до февраля 1897 г. здесь зафиксировано 7 случаев чумы. В декабре 1896 г. трое нищих прибыли из Бомбея по железной дороге в Джейпур. Им не разрешили войти в город, и они нашли убежище в какой-то пустой могиле. Вскоре они заболели болезнью, имеющей сходство с чумой, и погибли; хотя эти случаи официально не были отнесены к бубонной чуме, но предосторожности были приняты такие, как если бы диагноз чумы в данном случае был действительно подтвержден. Но других заболевших чумой здесь не обнаружено. Об отдельных случаях чумы сообщалось в январе 1897 г. из Джодпура и Надбая; из Джовалии сообщалось о 4-х случаях чумы в мае и июне 1897 г.; но болезнь и в этом случае не приобрела характер эпидемии.

В декабре 1897 г. о подозрительных заболеваниях и смертях было сообщено из 4-х смежных деревень в области Сироги на юге Ражпута-ны. Первые случаи чумы обнаружены среди выходцев из Пуны и ее окрестностей. В январе 1898 г. были объявлены зараженными деревни Калиндери, Шурдиаль и Теври, расположенные вблизи границы области Паленпур; зарегистрировано 128 заболеваний и около 107 смертей.

Область Сироги, в которой эти случаи произошли, находится в расстоянии около 40 миль от Пали, где чума известна с 1836 г.

Пенджаб. Первый случай чумы был обнаружен в Ревари в январе месяце 1897 г.; другой изолированный случай наблюдали в феврале в Сиалкоте: два других зарегистрированы в Шершахе в марте месяце. В апреле чума вспыхнула в Каткар-Калане, деревне, состоящей из 1200 жителей в округе Джеллендер.

Местные врачи считали, что инфекция была внесена туземцем-па-ломником, который прибыл из Геджаса. Вскоре после этого многие из его родных, находившиеся при нем во время его болезни, заболели бубонной чумой. Однако в конце июля и начале августа было замечено огромное количество павших крыс на скотных дворах в деревне, что свидетельствовало в пользу того, что чума началась из вторичного крысиного очага. Болезнь распространилась по деревне, и до октября месяца было зарегистрировано 79 заболеваний, из них 45 — со смертельным исходом. В конце октября деревню эвакуировали с целью прекращения эпидемии. Тем временем чума была обнаружена еще в нескольких соседних деревнях. К концу 1897 г. чума поразила четыре деревни в Джеллендерском округе и одну деревню в округе Гошиапур, всего заболело 302 человека, 175 из них погибли.

В первые месяцы 1898 г. чума продолжала распространяться среди людей в обоих упомянутых округах и соседних местностях. К концу апреля 62 деревни в Джеллендере и 14 в Гошиапуре были поражены эпидемией. К концу 1898 г. заболели чумой 3528 человека, из них 2103 погибли.

Северо-западные провинции Индии и Луд. В феврале 1897 г. было три случая чумы, считавшихся занесеными из Бомбея, но эпидемия не развилась. Отдельные случии чумы зарегистрированы в Ре-Барейли — в январе, в Унао — в феврале и Барейли — в марте. В апреле появилась чума в Гардваре, который расположен на реке Ганг и представляет огромное значение для индусов. Несколько раз в год происходят в Гардваре религиозные омовения в реке, и сюда стекаются паломники со всех частей Индии. Постоянное население Гардварского округа в конце XIX столетия составляло около 30 тыс. жителей, но в период религиозных торжеств оно достигало 200 тыс. 8 апреля 1897 г. в Гардваре было найдено тело женщины, которая, как показало исследование, умерла от чумы. Дальнейшее расследование доказало, что жен-шипа была спутницей паломника, который был найден в своей квартире также пораженным чумой. На следующий день еще обнаружено \ случая. Всего заболело в Гардваре 18 человек; из них 15 погибли, 8 тболеваний имели место в апреле, 7 — в мае и 3 — в июне.

В полутора милях от Гардвара лежит город Канкал. В середине июня (1897) была замечена сильная смертность среди крыс в Канка-лс, причем при исследовании некоторых трупов павших крыс были обнаружены чумные бациллы. Это обстоятельство вызвало значительную тревогу у английских властей, и много крыс было истреблено; дома были временно эвакуированы, однако чума все же началась. Ее первый случай произошел в сентябре. В октябре внимание властей было обращено на опасность, исходящую со стороны обезьян, которых тогда и городе и в домах было много. Мертвых обезьян постоянно находили на улицах и из их органов высевали чумные палочки. Обезьяны доставили англичанам гораздо больше проблем, чем крысы или даже люди.

Так как на обезьян индусы смотрят с чувством некоторого религиозного почтения, то оказалось невозможным применить к ним такое же массовое истребление, как это было сделано по отношению к крысам. Первые же попытки отстрелять этих животных вызвали возмущение в народе. Тогда было решено ловить обезьян в западни и затем держать в клетке под наблюдением врачей в течение 10 дней. Некоторые из них при этом погибли от чумы; но болезнь среди обезьян не распространилась, и они были выпущены в лес после того, как истек 10-дневный срок изоляции. Кроме Канкала чума наблюдалась в деревне Дже-житпур, городе Джавалапур, деревне Джемалпур.

В период с января 1897 г. по конец апреля 1898 г. чума ограничивалась только одним этим районом Северо-западных провинций. Постоянное население мест, где была эпидемия, насчитывало в конце XIX столетия 84 тыс. человек; среди них выявлен 271 заболевший чумой (217 погибли).

Бенгалия. Портовый город Калькутта избежал серьезных эпидемий чумы, которыми постоянно поражался в течение 1896–1898 гг. Бомбей. О нескольких случаях припухлостей лимфатических желез с лихорадкой, имевших место в Калькутте, стало известно в конце 1896 г. и в начале 1897 г. Хотя присутствие чумных бацилл было доказано в 5 из 11 случаев и было известно, что первый заболевший чумой прибыл из Бомбея, диагноз чумы не был утвержден властями. Медицинское управление рассмотрело доказательства, на которых основывался диагноз чумы, и пришло к заключению, что ни один из заболевших лиц не страдал бубонной чумой. Тем не менее предосторожности были приняты. Но весной 1898 г. присутствие чумы в Калькутте уже не могло быть оспариваемо. Заболевания ее продолжали появляться с 17 апреля по 10 октября, хотя и не в большом числе. В продолжение 1898 г. около 230 случаев было признано чумой; из них 192 окончились смертью. Осенью эпидемия, казалось, прекратилась, но затем вторично появилась в начале 1899 г. Когда чума была официально объявлена существующей в городе, многие из жителей (их тогда там насчитывали до 250 тыс.) бежали в соседние округа Бенгальского президентства. На них и возложили вину за то, что зимой 1898–1899 гг. отдельные местности Бенгальского президентства оказались пораженными чумой. Однако эти вспышки чумы не приобрели больших размеров.

Нижний Дамон (Португальская Индия). В феврале 1897 г. несколько заболеваний чумой наблюдались в Нижнем Дамоне среди лиц, прибывших из Беларя — ближайшего города, который был в то время жестоко поражен чумой. Случаи чумы были зарегистрированы среди матросов, прибывших из Карачи на мелких судах.

Эпидемия чумы достигла своей высоты в середине апреля. До начала эпидемии население Нижнего Дамона насчитывало 11 тыс. человек. С февраля до июля 1897 г. там умерло от чумы 2352 человека.

Штат Гайдерабад. В конце 1897 г. эпидемия чумы вспыхнула в округе Нальдрег штата Гайдерабад; отсюда болезнь распространилась по соседним местностям. Первые деревни, пораженные чумой, находились вблизи границы Бомбейского президентства, где в то время была эпидемия чумы. 21 февраля 1898 г. официальной телеграммой было сообщено, что чума появилась во всех деревнях на пространстве вокруг города Генготи с радиусом 30 миль и что до 17 февраля умерло от этой болезни 450 человек. В это же время 220 больных чумой находились на излечении в Вади, городе с железнодорожной станцией на главной линии из Бомбея в Мадрас. Всего было поражено чумой в штате Гайдерабад в 1898 г. 68 населенных мест; больных насчитывалось до 5 тыс. Не менее 3200 случаев чумы зарегистрировано в округе Лингшугар (Lingsugar). Во время жарких месяцев 1898 г. чума утихла, но в зимние месяцы возобновилась. В конце года чума снова проявилась эпидемически в некоторых округах штата Гайдерабад. В 1899 г. до начала апреля уже официально сообщалось о 4764 случаях чумы, но в действительности число это было гораздо большим.

Майсор. Не страдал от чумы до апреля 1898 г. После этого времени особенно пострадал от чумы город Бенгалор (с населением около 84 тыс. жителей), где зарегистрировано около 9 тыс. случаев чумы до января 1899 г. Однако тогда считали, что 50 % всех случаев чумы остались необнаруженными.

После Бенгалора особенно пострадали в 1898 г. от чумы города Серингапатам и Чикбуллапор. Всего заболело чумой, от первого появления болезни до июля 1899 г., в штате Майсор 18 862 человек, из них 12364 — в городе Бенгалоре и округе его. Всего же умерли от чумы в этом штате, за то же время, 15 597 человек.

Город Мадрас. Первый распознанный случай чумы датирован 7 ок-шбря 1897 г., первая смерть от чумы — 15 октября. Судя по статистическим записям, в городе всего зарегистрировано 3 случая смерти от чумы и продолжение последней четверти 1897 г. В 1898 г. выявлено 7 случаев смерти от чумы, но эпидемия не развилась ни в самом городе, ни и президентстве.

Из 59 муниципалитетов президентства 88 остались совершенно свободными от чумы. Всех заболеваний чумой в президентстве (до 1 июля 1899 г.) зарегистрировано 2663.

Белуджистан. В телеграмме своему правительству от 1 февраля 1897 г. доктор Кампассампиеро, турецкий санитарный делегат в Тегеране, сообщил, что бубонная чума проявилась в Джевадире, морском порту Белуджистана. Но случаев чумы, которые были известны правительству Индии, оказалось только 2 (занесенные извне) один был обнаружен 30 марта 1897 г. в Шарихе и другой — 12 апреля в Сиби.

Сингапур. В период пандемии «портовой чумы» находился в постоянных сообщениях по морю с Гонконгом — с одной стороны и с другой — с портами Индии. Несмотря на это, эпидемии чумы в Сингапуре в те годы не наблюдалось. Единственными больными чумой, помещенными на карантинной станции на острове Сент-Джона, были лица, высаженные с проходящих судов.

Аравия. Область Ассир, лежащая между провинциями Геджас и Темень в западной Аравии, в начале XIX столетия считалась эндемичной по чуме. Эпидемии чумы часто опустошали эту страну, но ее жители были убеждены, что чума, подобно дождю и солнечному свету, ниспосылается Небом и, следовательно, не может быть предотвращена. Одежда умершего доставалась его приятелям и родным, которые потом надевали ее без всяких мер предосторожности, даже без стирки. Чума известна в Ассире с 1815 г., но ввиду малой посещаемости европейцами внутренних частей этой страны определенные сведения оттуда о чумных вспышках были редкостью. Серьезные эпидемии чумы вспыхнули в 1853–1854 гг., затем в 1862 г., далее — в 1868, 1871 и 1873–1874 гг. В 1879 г. на большом пространстве области вспыхнула эпидемия чумы, которая свирепствовала более 3 месяцев и унесла много жертв.

С 1879 г. по 1888 г. чума о себе не напоминала, но в январе 1889 г. она вернулась. Она обнаруживалась в разных местностях страны и продолжалась до октября месяца. В июле оттоманским санитарным управлением был установлен кордон вдоль границы между Ассиром и Геджа-сом, простиравшийся от Лита (на берегу Красного моря) до Таифа (внутри страны, на границе с великой пустыней). Во время эпидемии болезнь поразила около 500 небольших деревень и поселков в округах Эбха и Бен-Шеир. Смертность среди людей, заболевших чумой, достигла 75 %. Интенсивность эпидемии в большой степени обязана крайней нечистоплотности населения. Один очевидец описывал, что здесь в порядке вещей, когда семейство из пяти или более душ ютится в самом тесном помещении, причем больные остаются вместе со здоровыми. Продолжительность отдельного заболевания была от 3 до 15 дней; выздоровление очень замедлено.

В сентябре 1890 г. из донесения доктора Баума из Джедцы стало известно, что чума вновь вспыхнула в Ассире и что караван, состоящий первоначально из 2500 лиц прибыл из Самоа в Арафат, имея едва 1 тыс. человек, остальные умерли от чумы. Других сведении о чуме за 1890 г. не было. Но в 1891 г., в апреле, чума вновь вспыхнула на берегу Красного моря между городами Лит и Лохайя в Ассире.

Никаких сведений о чуме в Ассире в 1892 г. нам найти не удалось, несмотря на то, что эта болезнь обнаружилась на восточных границах Аравии в турецком округе Бассоры, в Месопотамии. В 1893 г. чума вновь появилась в Ассире; болезнь обнаружилась на берегу Красного моря между Литом и Лохайей.

В 1894 г. чума вспыхнула в Ассире в июле, а в 1895 г. в апреле, июле в августе; болезнь распространилась до Таифа. В следующем 1896 г. чума обнаружилась в сентябре и октябре.

В июне 1897 г. чума была официально признана существующей в Джедде. Первые случаи болезни были замечены в конце мая. Однако какие-то лихорадочные заболевания в Джедде (и также в Мекке) с бубонами появились еще в феврале. Подобные же заболевания наблюдались в том же году, также раньше официального признания эпидемии в городе Таифе, который находится на самой границе с Геджасом.

К концу июня 1897 г. официально насчитывалось 50 смертей. Но, как заметил британский вице-консул, смертность от чумы была гораздо большей. Неточность официальной статистики, видимо, зависела от неполного учета умерших женщин (официально заявлено о четырех). Это стало возможным из-за того, что даже трупы женщин мусульмане охраняли от осмотра врачам и-мужчинами.

В марте 1898 г. стало известно о трех случаях смерти от чумы в Джедде среди паломников из Гадрамута. С 22 марта по 16 апреля было зарегистрировано 34 смертных случая от чумы. Интересно сообщение доктора Ксантопулида о том, что он наблюдал перед этой эпидемией особенную смертность среди коз и мышей с явлениями поражения легких. Чума обнаружилась также в деревне Нукла, которая находится на расстоянии часа пути от Джедцы и которая исключительно населена бедуинами.

Эпидемия чумы 1898 г. в Джедде, по донесению доктора Ноури-Бея, началась 21 марта. В начале эпидемии можно было видеть на улицах города много мертвых мышей. По донесению врача Козонис-Эффенди, в период от 4 марта по 13 апреля в Джедде было 43 заболевания чумой, из них 35 — со смертельным исходом. Болезнь протекала в бубонной форме. В 1899 г. в феврале чума вновь вспыхнула в Джедце; первый признанный случай относился к уроженцу Ассира. От февраля до мая от чумы погибло 120 человек. В 1900 г. в Джедце эпидемия вновь приняла значительные размеры: с 26 апреля по 6 июня от чумы погибло 67 человек. Мекка была поражена чумой в 1899 г., Ямбо в 1900 г. (67 смертных случаев).

Великий Евразийский чумной «излом». Утрачивает свою прежнюю жидемическую значимость (см. очерки XIV, XVIII и XIX). Пульсации иранских и месопотамских очагов чумы ослабевают (см. ниже «Иран» и «Месопотамия»). «Остыл» Закавказский равнинно-предгорный очаг чумы, высокогорные кавказские очаги чумы утратили свою активность еще к середине XIX столетия; очаги чумы Прикаспийской низменности обозначают себя вспышками болезни в местностях малолюдных и отдаленных от крупных городов.

Иран. В марте 1881 г. чума вспыхнула в нескольких деревнях в северной части провинции Хорасан. В этой же местности болезнь появлялась в 1876–1878 гг. В 1882 г. в деревне Узундерэ из 524 жителей шболели чумой 263, погибли 155. Соседние деревни также пострадали; в деревне Хаджи Хассан, например, из 130 жителей 63 заболели и 47 умерли. В 1885 г. в течение января и февраля чума свирепствовала в округе Хамадан; в 1889 г. в апреле чума вспыхнула в округах Персидского Курдистана, именно Вана и Судзи-Булах.

В январе 1890 г. многие деревни в округе Махидест были поражены чумой.

В 1892 г. сообщалось о многих случаях чумы в Астрабаде и Аксд-биле, но в последующие годы чума в Персии стихла.

Месопотамия. В сентябре 1880 г. чума обнаружилась в области Эль-Зайед затем в Неджефе, интенсивно посещаемого паломниками из Персии. За пять первых дней эпидемии зарегистрировано 50 смертей от чумы, без учета женщин, разумеется. Эпидемии продолжались с сентября 1880 г. до июня 1881 г., причем было поражено чумой около 17 городов и деревень. Однако точное число заболеваний и смертей не установлено.

В мае 1892 г. чума вдруг вспыхнула в Гашаме и распространилась среди арабских племен Эльдена и Феришана, по обеим сторонам реки Шат-Эль-Араб, а также между бедуинами по соседству с Хе и в других округах Бассорского губернаторства. По сообщению турецких врачей, смертность заболевших достигла 50 %. После сожжения бедуинских шатров и выселения жителей из зараженных мест эпидемия прекратилась.

В те годы считали, что для распространения чумы в Месопотамии огромное значение имеет шиитский обычай перевозить для сжигания трупы покойников в Неджеф или Кербелу, где находятся могилы высо-копочитаемых шиитских святых Али и Гусейна. По мнению Ру, в начале 1890-х гг. по меньшей мере, 4 тыс. персидских трупов перевозились ежегодно в Неджеф, а в 1894 г., после бывшего в Персии голода, число это дошло до 12 тыс.

В 1897 г. наблюдался только один случай чумы со смертельным исходом: в феврале умерла от этой болезни в лазарете города Бассоры одна индийская женщина, высаженная с парохода «Кандаллах».

Турция. В 1896 г. чума появилась в Бетлисе у озера Ван (Малоазий-ская часть Турции); заболевания были среди солдат полка Хамедиз курдской султанской кавалерии. Число заболевших неизвестно, умерших было 15 человек. В 1900 г. отдельные заболевания чумой появились в Константинополе (тогда их связывали с прибытием парохода «Niger»), в Смирне, Родосе, Трапезунде и Бейруте (пароход «Equateur»).

Египет. С 1783 г. по 1844 г. в Александрии наблюдалась 21 вспышка чумы, из которых последняя продолжалась непрерывно 10 лет — с 1834 г. по 1843 г., ежегодно обнаруживая четкую сезонность.

Любопытно, что в течение нескольких лет максимум заболеваемости сместился с марта (1835 г.) на май (1841, 1842 и 1843 гг.). В 1844 г. чума исчезла из Египта и не показывалась в течение 55 лет. Обнаружение ее в Александрии в 1899 г. естественно вызвало опасение, что она снова укрепится в Египте и сделает его таким же очагом чумы для Европы, каким он был более полувека тому назад (табл. 21.2).

Таблица 21.2

Заболеваемость чумой в Александрии за период 1834–1843 гг.[2]

Месяцы | 1834 | 1835 | 1836 | 1837 | 1838 | 1839 | 1840 | 1841 | 1842 | 1843 | Всего

январь | — | 242 | 20 | 17 | — | — | 13 | 32 | 5 | — | 329

февраль | — | 951 | 35 | 3 | — | — | 27 | 66 | 19 | 1 | 1112

март | — | 4459 | 20 | 20 | — | — | 179 | 246 | 26 | 2 | 4952

апрель | — | 2016 | 8 | 31 | 36 | — | 400 | 407 | 46 | 2 | 2936

май | — | 592 | 49 | 34 | 71 | 27 | 396 | 515 | 82 | 33 | 1799

июнь | — | 48 | 19 | 10 | 74 | 20 | 180 | 212 | 62 | 20 | 547

июль | 1 | — | 15 | 6 | 39 | 1 | 71 | 67 | 10 | 6 | 216

август | 48 | 1 | 17 | 3 | 4 | — | 6 | 17 | 3 | 1 | 100

сентябрь | — | 3 | 4 | 3 | 2 | — | 1 | 2 | — | — | 15

октябрь | — | 3 | 11 | — | — | — | — | 4 | — | — | 18

ноябрь | 38 | 9 | 12 | — | 2 | — | — | 1 | 1 | — | 63

декабрь | 150 | 19 | 14 | — | 1 | — | 10 | 1 | — | — | 195

итого | 237 | 8343 | 224 | 127 | 229 | 48 | 1283 | 1570 | 254 | 65 | 12282

Чума в Александрии в 1899 г. была объявлена официально 20 мая, но первый случай подозрительного заболевания наблюдался там еще ) мая. Заболевшим был 17-летний мальчик, грек, служивший в бакалейной лавочке. Клинически картина болезни не была типична. Из имевшегося бубона была выделена какая-то бактерия, но уверенности в том, что это была чумная палочка, у врача, проводившего исследование, не было. Так как приезжих из чумных мест в доме не было, сам заболевший последние месяцы никуда не выезжал из Александрии, а все другие жильцы в доме оказались здоровыми, то на основании недостаточно типичной клинической картины и сомнительных результатов бактериологического исследования, болезнь не была при-шлпа за чуму.

17 мая в тот же госпиталь поступил другой больной с типичной карим юй бубонной чумы; подтвержденной бактериологическим исследованном. Больной — мальчик-грек, в последние месяцы также не выезжал н 1 Александрии; жил он в доме, где была прачечная с очень обширной кииснтурой, рядом с тем домом, из которого был первый больной. (ии м между первым и вторым случаем не было установлено.

Следующее заболевание наблюдали 23 мая у египтянина, а 24 мая снопа поступил больной из того же квартала, откуда были первые двое (н)льных; 26 мая — три случая, из них один европеец, живший на той же улице (rue Anastasie), где был первый подозрительный случай. Общее количество заболевших и умерших в Александрии во время эпидемии чумы 1899 г. приведено в табл. 21.3.

Таблица 21.3

Заболеваемость и смертность от чумы в Александрии в 1899 г.

Месяцы | Заболело | Умерло

май | 10 | 2

июнь | 43 | 19

июль | 27 | 16

август | 8 | 6

сентябрь | 4 | 3

октябрь | 1 | 1

итого | 93 | 47

Из общего числа больных было: европейцев — 32, умерло 12 человек (37,5 %), туземцев — 61, умерло 35 (57,4 %). Помещено в госпиталь 72 человека, из них умерло 26 (36 %), были найдены на дому или на улицах мертвыми — 21, из них европейцев — 3 (14 %), туземцев — 18 (86 %).

В самом городе был установлен строгий санитарный надзор. Каждому, в том числе и санитарным агентам, кто откроет чумное заболевание, полагалось вознаграждение в 8 франков. Намеренное сокрытие pfболевания наказывалось по закону. Для исполнения всех этих функций санитарный персонал города был сильно увеличен.

В июне в Александрии в качестве временного персонала работало: врачей — 15;

санитарных агентов европейцев — 29, туземцев — 3;

шейхов (надзирателей) города — 10, улиц — 103;

помощников шейхов — 103,

шейхов над рабочими — 2, их помощников — 20;

дезинфекторов — 32;

мойщиков вещей — 225;

служителей для мойки стен в домах — 20;

всего — 562 человек.

До 5 июня чума была констатирована в 90 домах; повторных заболеваний в домах, где была произведена дезинфекция, ни разу не наблюдалось. За это же время было вымыто и дезинфицировано 5874 комнаты в соседстве тех домов, где наблюдались заболевания.

Происхождение чумы в Александрии вызвало дискуссию среди ученых и врачей. По этому вопросу Консультативный санитарный комитет Египта 5 сентября 1899 г. заслушал заключение комиссии, которая пришла к выводам, что чума могла быть занесена:

1) не распознанным больным;

2) больным в периоде инкубации;

3) зараженными товарами;

4) платьем или бельем;

5) крысами, попавшими на берег с парохода.

Из выводов комиссии наиболее интересными являлось указание на предполагаемую связь чумных заболеваний с заболеванием крыс. Однако оно не встретило поддержки ученых. Оказалось, действительно, в начале эпидемии, в конце мая, носились слухи о том, что в одном из больших мануфактурных магазинов (Solders and Tailors Institute) встречается много больных, вялых крыс, которых легко взять руками. Но, несмотря на обещанное значительное вознаграждение, ни одна крыса — ни здоровая, ни больная — не была доставлена для исследования; среди служащих в магазине не наблюдалось ни одного заболевания. 7 и 8 июня в госпиталь были доставлены двое французов: оба они работали на мельнице, где, как говорили, наблюдались больные крысы, но и этот «слух» не нашел подтверждения: больные крысы не были пойманы и исследованы.

Благополучие Александрии продолжалось не долго, 9 января 1900 г. санитарный инспектор города доложил постоянной комиссии, что в этот день полицией был найден в квартале Cartouche мертвый туземец. При вскрытии случай был заподозрен как чумной. Исследование, однако, не подтвердило подозрения. Труп был вскрыт через 4 часа после смерти, но бактериологическое исследование (посев на бульон и агар) не обнаружило чумных бацилл. Свинка, зараженная агаровой культурой, пала через 2,5 дня. В экссудате были найдены подозрительные бактерии, но посевы были атипичны. На основании результатов бактериологического исследования доктор Готшлих (Gotschlich) не признал возможным считать этот случай за чумной, и комиссия, на основании его сообщения, признала излишним принятие каких-либо мер.

Смерть туземца в январе 1900 г. совпала с разгаром климатического сезона, привлекающего в Египет с ноября по февраль большое число туристов, срывать его, естественно, никто не хотел, дело просто «замяли». Однако 6 мая в квартале Karmous был найден труп женщины. Оказалось, что несколько дней она страдала какой-то болезнью с бубонами на шее.

Бактериологическое исследование шейных лимфатических узлов констатировало громадное количество чумных бацилл. Умершая жила имеете с 3 другими женщинами, работавшими в большой мастерской но сортировке тряпья. За этим случаем последовали и другие заболевания в различных частях города. Установить какую-нибудь связь между ними, так же как и в 1899 г., не удалось.

Борьба с эпидемией осложнялась еще тем обстоятельством, что болезнь часто констатировалась только после смерти заболевших, находимых уже мертвыми в их жилищах. Об изоляции больных при таких условиях, конечно, не могло быть и речи, нельзя было своевременно и дезинфицировать зараженные жилища. Несмотря на столь благоприятные условия, эпидемия 1900 г. не приняла в Александрии больших размеров: всего там с 6 мая по 13 ноября:

заболело — 37 человек (26 туземцев, 11 европейцев); умерло — 25 (67,5 %), 19 туземцев и 6 европейцев; выздоровело — 12 (32,5 %), 7 туземцев и 5 европейцев.

Максимум заболеваемости (13 человек) пришелся на август.

Из общего числа больных, 20 человек были изолированы в госпитале, 17 (46 %) найдены умершими в своих жилищах. Из доставленных в госпиталь умерло 8 человек (40 %). Распределение заболевших и умерших по отдельным кварталам города дает по 3–4 случая нате же районы, которые были поражены чумой в 1899 г. В статистических отчетах опять фигурировали Hamamil и Karmous.

Случаи заболевания и смерти от чумы в Александрии в 1900 г., особенно в конце эпидемии, наблюдались с большими перерывами. )то послужило поводом к тому, что город несколько раз объявлялся по чуме благополучным (11 сентября и 15 октября). Окончательное благополучие Александрии установилось только с 19 ноября.

За четыре последующих года чума «дошла» по пойме реки Нил до Асуана, захватывая последовательно только береговые населенные пункты. Отдельные вспышки чумы, иногда перераставшие в эпидемии, с тех пор возникали почти ежегодно еще три десятилетия. С 1931 г. они стали более редкими, и уровень заболеваемости чумой в Египте резко снизился, а с 1940 г. по 1947 г. локальные вспышки чумы появлялись лишь в портовых городах дельты Нила (Порт-Саиде в 1944 г., Суэце — в 1943 г. и Александрии — в 1947 г.).

Аден. Чума констатирована 22 февраля 1900 г. у кули, занимающихся загрузкой и разгрузкой судов. Несмотря на принятые меры, чума в начале марта началась в городе и разрослась в большую эпидемию, повлекшую за собою среди туземного населения волнение, которое пришлось подавлять военной силой. С 22 февраля по 25 июня в Адене констатировано 714 случаев заболеваний, из них 574 (80 %) закончились смертью заболевших.

Порт-Саид. Чума объявлена 30 апреля 1900 г. По исследованию командированного сюда доктора Биттера (Bitter) здесь повторилась та же история, что была в Александрии в 1899 г. Еще задолго до его приезда в Порт-Саид, в городе были случаи смертельных заболеваний, протекавшие с диагнозом гриппа. Первый такой случай относится к 28 марта, когда был обнаружен грек с явлениями пневмонии и шейными бубонами (умер 7 апреля). Через две недели, 20 апреля, умер другой грек, бакалейный торговец, и тоже с диагнозом гриппа и с опухолью в паховой области. Еще через 2 дня, 23 апреля, умер от такой же болезни грек-булочник. Болезнь была признана за чуму и подтверждена бактериологическим исследованием только по приезду доктора Биттера 30 апреля, после смерти Димитриса Николаи, по профессии столяра. Всего в Порт-Саиде до 13 июня заболело чумой 95 человек, из них умерло — 38 (40 %).

Из общего числа больных было:

туземцев — 72 человека, из них умерло — 25 человек (34,7 %);

европейцев — 23, из них умерло — 13 человек (56,5 %).

Смирна. Чума в 1900 г. делала две попытки занять Смирну. Первая относится к маю по июнь, вторая — к декабрю. Майская эпидемия констатировалась исключительно в форме бубонной чумы и, хотя она сосредоточивалась в одном районе города, случаев передачи болезни через соприкосновение не было отмечено. Декабрьская эпидемия проявилась, за исключением одного случая, в форме легочной чумы: она сопровождалась большей смертностью, непосредственная передача заразы от человека к человеку была выражена очень ясно.

Ливия. Эпидемии чумы неоднократно вспыхивали в Триполи с 1856 г. по 1859 г.; она опустошила город Бенгази в 1858–1859 гг. и вновь появилась в Мердже, близ Бенгази, в 1874 г.

К концу 1892 г., после долгого перерыва, снова вспыхнула чума в Бенгази. Появление болезни совпало с прибытием большого числа бедуинов из внутренних регионов страны: в течение 3-х месяцев их прибыло около 20 тыс. Такой наплыв арабов был результатом недостатка в корме скота после трех последовательных годов чрезвычайных засух, сопровождавшихся к тому же нашествием саранчи. Появившаяся к городе одновременно с арабами эпидемическая болезнь сразу же была признана за бубонную чуму. Но медицинская комиссия, присланная из Мальты, пришла к выводу, что эпидемия была в действительности «пятнистым тифом», хотя сама же комиссия сознавалась, что признаки болезни для «тифа» были не характерны. У некоторых больных отмечены были «чирьи» и даже «подмышечные нарывы».

Италия. Чума вспыхнула 11 сентября 1900 г. в Неаполе, в порту среди судовых рабочих, эпидемия продолжалась до 21 сентября.

Португалия. В июне 1899 г. зафиксирована вспышка чумы в городе Опорто, расположенном на правом берегу реки Дуэро, т. е. на местности, известной крупными эпидемиями чумы середины XVII столетии. Так как чума была обнаружена среди испанских портовых рабочих, разгружавших английское судно «City of Cork», пришедшее из Бомбея с грузом конопли, то ее посчитали портовой. Всего с 4 июля по 7 сентября заболело бубонной чумой 74 человека, умерло 31 (42 %). От чумы умер также поставивший этот диагноз первым доктор Пестано (Pcstano). Он заразился чумой при вскрытии больного в Опорто. Чума поддерживалась эпизоотиями среди крыс несколько месяцев: с 10 по 16 ноября заболело еще 16 человек, из них умерли 8. В декабре чума перекинулась на левый берег реки Дуэро, в местечко Вила-Нова-ди-Гая, где выявили 55 больных. В Опорто впервые были применены внутривенные введения противочумной сыворотки с хорошим исходом (п вену 20 см^3 и одновременно под кожу 40–80 см^3). Большие дозы в 200–300 см^3 под кожу оказывали лечебное действие. Предохранительные прививки сывороткой применены в 600 случаях. Португальское правительство заявило о прекращении эпидемии в Опорто 2 февраля 1900 г.

Соединенное Королевство. В начале августа 1900 г. чума неожиданно появилась в шотландском городе Глазго. Первые случаи болезни и здесь прошли под другим названием. 3 августа в семействе В. почти одновременно заболели маленькая девочка и ее бабушка. Обе они умерли — одна 7, другая 9 августа с диагнозом «gastroenteritis acuta». Они жили на берегу реки Клайд, в перенаселенном и санитарно неблагополучном квартале. Через три дня, 12 августа, заболел муж госпожи В. Спустя несколько дней на улице, соседней с той, где жили В., заболело четыре человека из семьи М. Лечившие их врачи констатировали какое-то подозрительное контагиозное заболевание. 25 августа больные изолированы в госпитале Belvedere, где и был поставлен диагноз «чума», подтвержденный бактериологическим исследованием. 27 августа в госпиталь доставили господина В., заболевшего 12 августа, у него также оказалась чума. Предпринятое санитарным надзором обследование существующего очага чумы привело к обнаружению новых заболевших, которые немедленно были изолированы в госпиталь. Все лица, приходившие в соприкосновение с больными, также были подвергнуты наблюдению в отведенном для этой цели отдельном доме. До конца месяца было выявлено еще 8 человек, живших в этом или соседнем доме.

До 9 сентября новых случаев не было. Но в этот день доставили в госпиталь мужчину, жившего на улице Dale-street, т. е. в квартале, удаленном от первого очага чумы, и не имевшего никакого соприкосновения с первыми больными; 10 сентября заболел рабочий на волосяной фабрике; 14 сентября в госпиталь поступили еще трое: женщина, работавшая в чумном бараке, женщина, муж которой занимался транспортировкой белья и вещей больных в дезинфекционную камеру, и башмачник из того же квартала, где появились первые случаи чумы. Из того дома, где жил этот башмачник, на несколько дней раньше была доставлена женщина, которая умерла в госпитале; дочь ее была найдена уже мертвой в комнате, занимаемой прежде матерью. Обе они бывали в семье В. 16 и 17 ноября в госпиталь были доставлены мать и трое детей из семьи М. Эта семья имела контакты с госпожой Т., изолированной в конце августа и имевшей связь с семьей В. Расследование показало, что в семействе М. 28 августа с явлениями пневмонии и «опухолью желез» умер ребенок. 19 ноября в госпиталь поступила с улицы Dale женщина, а 20 сентября заболела ее дочь, девочка 6 лет. 20 сентября поступил в госпиталь последний больной, живший в предместье Govan, где в начале августа выявлен первый случай чумы.

Всего с 8 августа по 20 сентября заболело 34 человека, из них умерло 14 (43,7 %). Из 28 больных, лечившихся в госпитале, умерло 8 (28,5 %). По всей вероятности, кроме этих 34 случаев, были еще случай заболевания, которые ускользнули от санитарного надзора.

Все старания установить причину появление чумы в Глазго остались безрезультатны. Профессор Ван Эрменген (Van-Ermengem), изучавший ход эпидемиц в городе, сообщил по этому поводу следующее: «Не было очага чумы ни в Англии, ни в Шотландии; болезнь не могла быть занесена сухим путем, и нужно допустить, что она пришла морем и, может быть, под видом легкого заболевания кого-либо из матросов или пассажиров парохода, пришедшего из неблагополучных мест. Единственно, что удалось установить по этому поводу, это заболевание с затвердением лимфатических желез среди экипажа парохода, бывшего в Глазго в мае». Однако мнение Ван Эрменгена при более скрупулезном анализе имеющихся фактов, было подвергнуто сомнению. Выяснилось, что В. — бабушка первой жертвы чумы — была замужем за рабочим доков, расположенных на правом берегу реки Клайд; он работал исключительно на судах, приходящих из английских портов, и не имел никакого соприкосновения с судами из стран, зараженных чумой; больше того, сам он заболел только после смерти своей жены и ребенка. Оказалось, что.

Жена его заболела раньше ребенка, но исследование этой женщины до 25 августа могло констатировать только легкое припухание шейных лимфатических желез, в остальном здоровье ее так же как и ее мужа, было удовлетворительным.

Первые случаи чумы появились на двух соседних улицах, удаленных от порта больше, чем на милю. Квартал этот был населен рабочими «различных мануфактур и проститутками.

Эпизоотии на крысах не наблюдалось, да и вообще их было мало в этой части города. Мертвых крыс не находили ни разу; несколько пойманных крыс были убиты и подвергнуты тщательному исследованию; однако возбудитель чумы не был найден. Водостоки содержались очень хорошо; отверстия их были закрыты решетками, препятствовавшими выходу о пуда крыс.

С середины XIV по начало XVII столетия на территории Шотландии активно пульсировали собственные природные очаги чумы. Поэтому можно предположить, что чума в Глазго (как и в Опорто) стала своеобразным индикатором их «разогрева» в начале XX столетия. Но в те годы эпидемическое расследование осуществлялось только с позиций «крысиной теории». И когда оно зашло в тупик, то вновь прибегли к «вечно живому» учению о контагии. Официальная версия эпидемии чумы в Глазго свелась к следующему. В распространении болезни наибольшую роль сыграл обычай похоронных обрядностей. Похороны собирали около чумного трупа, в тесном и грязном помещении, многочисленную публику, пришедшую отдать умершему последние знаки внимания; часто это служило предлогом к продолжительной выпивке, увеличивающей опасность заражения. Все эти обрядности при погребении лиц, умерших от инфекционных болезней, под страхом штрафа в 40 шиллингов уже давно были запрещены в Соединенном Королевстве, но тем не менее в чумных кварталах Глазго они оставались в силе. Из 27 случаев чумы, официально зарегистрированных в городе, 12 приходилось на лиц, принимавших участие в похоронных обрядах в семьях В. и М.

При появлении чумы в Глазго немедленно были применены все те меры защиты против инфекционных болезней, которые английское законодательство предоставляло санитарным властям. Первой мерой стало ограничение зараженного квартала согласно декрета для полиции в Глазго от 1866 г. В зараженном районе, ограниченном 4 улицами и представляющем прямоугольник около 160 гектаров, была организована специальная медицинская инспекция для выявления случаев заболевания чумой, для наблюдения за нездоровыми или загрязненными жилищами и для принятия мер к их очистке. Везде были вывешены объявления, указывающие, что на ближайшем полицейском посту во всякое время можно получить медицинскую помощь. Лица, заподозренные в заболевании чумой, немедленно отправлялись в госпиталь, их квартира в течение 12–14 часов окуривалась сернистым ангидридом, затем проветривалась. Все платье и белье погружалось на месте в 2 % раствор формалина, складывалось в смоченные в том же растворе мешки и отправлялось в санитарную прачечную. Те вещи, которые там не могли быть подвержены кипячению, паровой или формалиновой дезинфекции, сжигались. Стены, полы и потолки помещения, после проветривания, еще раз обрызгивались раствором формалина. Все квартиры в зараженном доме мылись; вестибюли, лестницы и клозеты дезинфицировались формалином или хлорной известью, раствором которой поливались и дворы. В госпитале Belvedere больные помещались в особых отгороженных павильонах. Извержения больных, перед спуском в водостоки, дезинфицировались фенолом и стерилизовались в автоклаве при температуре 140 °C. Белье дезинфицировалось паром на месте и потом отправлялось в городскую дезинфекционную камеру для кипячения в щелоке. Платье подвергалось дезинфекции в паровой камере, пришедшее в ветхость — сжигалось. Люди, находившиеся в соприкосновении с заболевшими, в течение 10 дней наблюдались (обсерви-ровались) в особых, отведенных для этой цели за городом, четырех домах. Находившиеся в обсервации (170 человек) получали продовольствие. Они пользовались правом выхода по своим делам в город, под условием медицинского осмотра по 2 раза в день.

Обсервируемым, при согласии с их стороны, делались предохранительные прививки сыворотки Иерсена (10 см^3). Из 72 привитых заболело чумой 2 женщины, — одна на 8-й, другая на 9-й день после прививки. Течение болезни у них было легким. Сыворотка в больших дозах применялась и для лечения больных. В некоторых случаях ее эффективность оказалась вне сомнения.

Вена. Королевская Академии наук в Вене отправила в начале 1897 г. четверых врачей в Индию для изучения чумы (доктора Мюллер и Пэч должны были изучать клиническую картину болезни, а доктора Альбрехт и Гон — исследовать ее патологию и бактериологию).

По возвращении в Вену доктора Альбрехт и Гон продолжили исследования материалов, вывезенных из Бомбея. Для этих работ им была отведена лаборатория в патологоанатомическом отделении Главного венского госпиталя. Лабораторный служитель Бариш был поставлен смотреть за экспериментальными животными, содержать в чистоте инструменты и аппараты, дезинфицировать и уничтожать трупы павших животных. Работы в лаборатории начались в августе 1897 г. И к началу октября 1898 г. они близились к концу; оставалось еще проверить иммунность животных, для этого надо было заразить их возбудителем чумы. Последний опыт по заражению сделан 4 октября 1898 г.

Результаты этого опыта и продолжительность жизни зараженных животных нам неизвестны; служитель Бариш почувствовал недомогание и озноб 14 октября. В ночь с 8 на 9 октября он предавался кутежу и вернулси к себе домой в 5 часов утра сильно озябшим. 15 октября доктор Гон и доктор Штейскал осмотрели больного и определили у него инфлюэнцу. Гон исследовал мокроту Бариша и нашел рядом с пневмококками какие-то бациллы, которые можно было признать «дегенеративными формами чумных бацилл». Гон показал эти микроскопические препараты доктору Альбрехту, и тот согласился с его мнением. В тот же день, г.е. 15 октября, больной был осмотрен доктором Мюллером, который и высказался очень решительно, что случай этот не был чумой, а началом крупозной пневмонии. Гон, однако, счел нужным приготовить. разводку из мокроты Бариша и ввести ее крысе. 16 октября Мюллер снова сделал тщательное и продолжительное исследование пациента и еще раз подтвердил, что он не думает, чтобы этот человек был болен чумой. Но Гон, все еще не оставивший своих подозрений, направил больного в Главный госпиталь, где тот был помещен в отдельной палате с двумя больничными слугами. Из мокроты Бариша вновь были высеяны какие-то палочки, и полученной культурой заразили еще одну крысу.

Крыса, которую заразили 15 октября, утром 17 октября оставалась живой. Доктор Мюллер, еще раз исследовав больного, сказал своим коллегам, что он находит здесь «нечто непохожее на обыкновенную пневмонию». В этот день ему доставили противочумную сыворотку, но он отклонил предложение воспользоваться ею как для лечения больного, так и для предохранительной прививки себе и слугам при больном.

В тот же день вечером (17 октября) зараженная 16 октября крыса погибла. В небольшом кровянистом экссудате в полости брюшины Гон нашел несколько биполярно утолщенных диплобацилл. 18 октября Мюллер, хотя признававший, что бактериологическое исследование было скорее в пользу чумы, однако отказывался согласиться с этим диагнозом на основании клинической картины болезни. После полудня 18 октября Бариш умер. За несколько часов перед смертью состояние пациента настолько ухудшилось, что заставило Мюллера признать v нею чумную пневмонию.

На следующий день, 19 октября, погибла от чумы крыса, которую заразили 15 октября. 20 октября заболел один из двух слуг, бывших при больном, а 21 чума обнаружилась у доктора Мюллера. Оба больных были изолированы. Доктор Мюллер умер 23 октября, а слуга — 29 октября, оба от легочной чумы.

Восточная Африка. Болезнь, похожая по своим клиническим признакам на бубонную чуму, периодически появлялась в форме эпидемий па некоторых территориях Центральной Африки: в 1886–1889 гг. в 1 (ринге, районе плато Рваха (сегодня территория Центральной Танзании), в округе Будду в провинции Уганда. В 1890-х гг. вспышки чумы, которая имела местное название «Rubwunga», появлялись в округах, лежащих у северо-западной границы германских восточно-африканских земель.

Осенью 1897 г. германское правительство было извещено, что болезнь «Rubwunga» господствует в округе Кисиба (западный берег озера Виктория). Для изучения этой эпидемии в округ была направлена экспедиция под руководством доктора Зупица; ее результатом стало то, что болезнь «Rubwunda» была признана бубонной чумой. Выяснилось, что туземцы хорошо знали, что распространение болезни находится в связи с заболеваемостью крыс, и как только мертвые крысы начинали попадаться в жилищах или рядом с ними, то туземцы их покидали. Несколько мертвых крыс, взятых в Кисибе, были отправлены для исследования Коху, который получил из их органов чистую культуру возбудителя чумы.

В 1904 г. вспышка чумы возникла здесь вновь, а в 1905 г. в Иринге на значительном расстоянии от крупных населенных пунктов и железной дороги. В 1912 г. на юго-восточных склонах Килиманджаро в Гассени-Уссери была зарегистрирована вспышка легочной чумы, во время которой заболело 69 человек. С 1920 г. по 1928 г. чума ежегодно обнаруживалась вдоль железной дороги от Дар-эс-Салама до озера Виктория, сначала на отрезке дороги Маньони-Сингид, затем от Шиньянги до Леванцы и дальше по побережью озера до города Мванза. В 1930 г. вспышка чумы зарегистрирована в городе Мбулу, в 1931 г. и 1932 г. в деревнях около г. Табора, в Шиньянге и затем вновь в Иринге.

В 1890-х гг. было доказано эндемичное существование чумы в Восточной Африке. В конце 1898 г. чума была обнаружена, по крайней мере, в двух местностях германских восточно-африканских владений:

а) в округе, находящемся под управлением султана Сейсавала, к северу и северо-западу от Букобы;

б) в округе Китенгул. Эпидемия 1898 г. была слабее прежних; в 1898 г. только 7 плантаций с населением в 715 человек были поражены чумой; и только 467 человек погибли. В округе Китенгул чума вспыхнула в середине августа 1898 г. и до половины декабря истребила 60 человек. Однако эти события забылись со временем, и в конце XX столетия отдельные ученые стали считать, что «характерной особенностью для очагов чумы Танзании было отсутствие как в прошлом, так и в настоящем значительных эпидемических осложнений».

Мадагаскар. 24 ноября 1898 г. чума обнаружена в единственном существовавшем в то время на острове порту — Таматаве; диагноз был подтвержден бактериологическим исследованием. Болезнь появилась в Таматаве за месяц или за два до 24 ноября. Первые случаи чумы наблюдались в тех кварталах города, где находились помещения для разных товаров, риса и других зерен.

И окружности города Таматавы также были случаи чумы, но туземцы скрывали своих больных, а мертвых хоронили тайком.

По заключению доктора Лидин, директора санитарного управления Мадагаскара, болезнь поражала почти исключительно «цветные расы», а из европейцев заболели только 3 человека, и из них один умер. Всего и регистрированных случаев чумы с 24 ноября 1898 г. по 2 февраля 1899 г. ныло 305, из них 206 смертельных (67,5 %).

До 1907 г. чума обнаружилась еще в двух портовых городах на севере острова — в Диего-Суарес и Мадзунга.

Поскольку эпидемия чумы на Мадагаскаре обнаружена в период третьей пандемии, надолго утвердилась точка зрения, что причиной возникновения чумы на острове был ее занос морским путем.

Мозамбик. Поданным М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993), чума и Мозамбике известна с 1899 г. Впервые она зарегистрирована в порту Лоренсу-Маркиш (Мапуту). В самом портовом городе тогда заболело шею 6 человек. Одновременно значительная эпидемия чумы вспыхнут) в глубине страны в городе Магуде, во время которой заболело еще 264 человека. Этот город находится в 180 км от порта, но были «вре-мена портовой чумы», и естественно, чуму посчитали занесенной из Минуту (а не наоборот).

Эпидемия протекала на фоне эпизоотии чумы среди синантропных крыс. В 1901 г. в этом городе единичные заболевания чумой людей были выявлены вновь. В 1902 г. опять эпизоотия чумы среди крыс, на фоне которой заболел еще 21 человек. В 1904 г. падеж крыс от чумы повторился, и снова заболело 10 человек. В последующие годы чума и Магуде в виде локальных вспышек проявлялась: в 1905 г. заболело 8, в 1907 г. — 27 и в 1910 г. — 3 человека.

Тогда же чума в Мозамбике распространилась вдоль прибрежной равнины по побережью, далее на север и по берегам реки Савои в области Говуро и порта Бейра, в пределах 110 км от самого порта. В 1904 г. здесь заболело чумой всего 42 человека. В 1905 г. вспышка чумы была зарегистрирована еще севернее в порту Чинде и его окрестностях, в целые реки Замбези. Заболевания начались в доме туземцев, в котором были найдены павшие от чумы крысы. А так как дом находился рядом с магазином компании, торговавшей товарами из Индии, в частности из Бомбея, то и объяснение происхождения чумы никаких затруднений не вызвало.

Возле магазина были обнаружены павшие крысы. Работавшие здесь Грузчики заболели чумой. Всего во время вспышки в Чинде заболело 56 человек. С 1910 г. до 1976 г. о чуме в Мозамбике ничего не известно.

Чума в Западной Африке. По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанина (1993), в Западной Африке до начала третьей пандемии о чуме ничего известно не было. Первые сведения о заболеваниях людей чумой связаны с эпидемией в портовом городе Гран-Басам (Берег Слоновой Кости) в 1899 г. Во время этой эпидемии из 1 тыс. жителей города умерло 200 человек. Заболевания протекали на фоне активного падежа крыс. Чума прекратилась в городе в том же году и не имела тенденции к распространению в глубь материка.

Повторно чума появилась только в 1908 г. в одном из портов Западной Африки — Аккре (Гана). Эпидемии предшествовала эпизоотия чумы на крысах в этом городе в 1907 г. Одновременно чума вспыхнула и в сельских районах, объяснение самое простое — ее занесли туда беженцы.

Всего заболело 302 человека, причем только половина из них приходится на портовый город.

Чума в ЮАР. Эпидемические вспышки чумы в ЮАР известны с 1900 г. Сначала чума появилась в двух крупных портовых городах: Кейптауне в 1900 г. и в Порт-Элизабет в 1901 г. Через год эпидемия чумы разразилась в Питермарицбурге, расположенном в 60 км от портового города Дурбан, в глубине материка. В самом же портовом городе чума проявилась только в 1903 г. В этом году вспышки чумы возникли почти одновременно в портовых городах — Ист-Лондоне, Кинг-Уиль-ямс-Тауне и в городе Йоханнесбурге, расположенном на территории Трансвааля, в глубине материка. Осенью 1903 г. чума появилась в южноафриканском городке Книсну. Окраины этого города смыкались с дремучим нетронутым лесом. Вскоре здесь стали обнаруживаться трупы мелких лесных грызунов — полосатых крыс Rhabdomys pumilio. Бактериологически было установлено, что они погибли от чумы. Однако этим фактом тогда никто не заинтересовался. Обобщения возникли гораздо позже (1916–1920), в период чумных вспышек в Оранжевой республике и Трансваале. И только с начала 1921 г. была окончательно доказана роль песчанок, мышей и других грызунов в усилении южноафриканских очагов чумы.

Австралия и Новая Зеландия — чума появляется в 1900 г. (Мельбурн, Аделаида, Сидней, Квисленд — единичные случаи).

Северная Америка (Соединенные Штаты). Отдельные случаи — в Калифорнии, Сан-Франциско (см. ниже), Сан-Диего (1901). Появляются заболевания чумой в Гондурасе (1900).

Чума в Сан-Франциско. 27 июня 1899 г. в гавань Сан-Франциско вошел пароход «Ниппон Гари», прибывший из Гонконга с заходом в Гонолулу. На его борту оказались два безбилетных пассажира-китайца, которые, очевидно, выпрыгнули за борт до того, как пароход пришел в зону карантина на остров Ангела. Когда двумя днями позже их тела выловили в заливе, оказалось, что и они были заражены бациллами чумы. Но вряд ли эти пассажиры имели отношение к дальнейшим событиям. Факт их выявления, скорее всего, свидетельствует о «принципиальной возможности» проникновения в американские портовые города людей, грызунов и их эктопаразитов, инфицированных возбудителем чумы, но не более. В течение последующих 9 месяцев все было спокойно, пока в подвале отеля «Глоуб», в самом центре Чайнатауна, не нашли труп китайца, по имени Винь Чу Кинь. Аутопсия показала, по причиной смерти явилась бубонная чума.

Отдел здравоохранения Сан-Франциско немедленно окружил кордоном полиции тринадцать кварталов Чайнатауна. Начались поиски других трупов. В это время в Сан-Франциско заправляли консервативные круги деловых людей, железнодорожных магнатов и боссов лесозаготовок, для которых чума в первую очередь представляла угрозу прибылям.

С помощью «сочувствующих» газет, в число которых входили все, кроме «Икзаминера», принадлежащего Уильяму Рандолфу Херсту, они развернули кампанию по преуменьшению опасности эпидемии. «Сан-Франциско Баллетин» высмеял доктора Дж. М. Уилльямсона из отдела здравоохранения в стихах:

Слыхали ли вы о смертельных бациллах

Вне населенной земли,

Бациллах, грозящих расправиться с вами,

Которых в железках китайца нашли?

Оказавшись под огнем со всех сторон, администрация отдела здравоохранения была вынуждена через два дня снять карантин с Чайнатауна.

Тем временем оставленная без контроля чума набирала силу. Экстремизм притупил восприятие аргументов с обеих сторон. Губернатор Генри Т. Гейдж утверждал, что в его штате нет никакой чумы, и распустил отдел здравоохранения. Работники же распущенного отдела выступили с планом удаления всех китайцев из города в лагеря для интернированных лиц на острове Ангела и уничтожения Чайнатауна.

Наконец, вмешался главный хирург США генерал Эдвард Уаймен, а затем и президент США Уилльям Мак-Кинли. Начиная с 8 апреля 1901 г., под их контролем Чайнатаун был вычищен. Новый губернатор Калифорнии Джордж К. Парди, являвшийся практикующим врачом, вскоре исправил допущенные вследствие коррупции ошибки своего предшественника. Однако чума продолжала распространяться. 29 февраля 1901 г. от нее умерла 38-летняя женщина, проживавшая в городе Конкорд, расположенном к северо-западу от Сан-Франциско.

К этому времени был зарегистрирован 121 случай в Сан-Франциско и 5 случаев вне пределов города. Смертность среди заболевших людей составила 93 %.

Последующими исследованиями было установлено (Meyer, 1947), что эпизоотия чумы на американском континенте существовала до завоза чумы в порты Западного побережья Северной Америки. Основными носителями чумы здесь являются суслики, сурки, луговые собаки и полевки. Нет ничего удивительного в том, что чума не обнаруживалась в Америке до XX века, так как в природном очаге США, где крысы не принимают участия в передаче чумы, возникают лишь единичные случаи заболеваний. Об этом свидетельствует тот факт, что с 1908 по 1965 г. в США зарегистрировано только 103 случая заболевания людей чумой.

Парагвай. В 1899 г. чума появилась в Асунсьоне, столице Парагвая. Ее вспышки разной интенсивности продолжались до 1901 г.

Бразилия. Эпидемические проявления чумы в Бразилии стали известны только в 1899 г. Заболевания людей чумой были зарегистрированы в городах Сантус и Сан-Паулу. До 1905 г. чума проникла в портовые города Фортамзе и Рио-де-Жанейро и распространилась в штатах Сеара, Пернамбуку, Риу-Гранди-ду-Сул, Минас-Жерайс, Байя, Алагоас. Как и в других странах Южной Америки, в Бразилии чума особенно активно проявлялась в течение первых трех десятилетий XX в. Ее прекращение было объяснено принятием мер по предупреждению заражения крысами кораблей и портовых складов. В период с 1899 г. по 1929 г. в Бразилии зарегистрировано 5638 случаев заболеваний бубонной чумой. Эпидемии бубонной чумы в портовых городах Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро, а также в штате Риу-Гранди-ду-Сул возникали обычно с сентября по январь, но уже с 1935 г. ее проявления здесь не известны (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1995).

Аргентина. В апреле 1899 г. возникла первая вспышка чумы среди рабочих, после чего ее отдельные случаи отмечались почти ежегодно в течение 20 лет.

ОЧЕРК XXII

Чума в Гонконге (1896)

Эпидемии чумы в Гонконге начались одновременно с активизацией других природных очагов чумы в Юго-Восточной Азии и продолжались с разной интенсивностью еще почти 30 лет (до 1922 г.). Во время этих эпидемий сделано одно из наиболее значимых открытий в биологии чумы. В 1894 г. французским доктором Иерсеном в бубонах, в крови и в органах людей, умерших от чумы, найден микроорганизм, который, после введения различным животным (мышам, крысам, морским свинкам и кроликам), вызывал у них ту же болезнь; сегодня он известен под названием Yersinia pestis. В 1896 г. в Гонконге немецкий морской военный врач Вильм (1898) вплотную приблизился к другому важному открытию, но уже в области эпидемиологии чумы.

Развитие эпидемии чумы в Гонконге. В 1896 г. английская колония Гонконг включала остров Гонконг и лежащий на материке участок Коулун, отдаленный от острова узким проливом в 2–4 мили шириной. Протяженность колонии приблизительно 15 английских миль; местность гориста и состоит из гранитных скал. Климат тропический. Жаркое время года продолжается с середины апреля до половины ноября. Погода непостоянная; самые сильные ливни бывают в апреле, мае, июне, июле и августе месяцах. Ближайшие крупные порты: Кантон — находится в 142 милях к юго-востоку; и Макао — в 62 верстах к востоку.

Главный город колонии Виктория (Victoria) расположен на северном берегу острова, между морским проливом и горными вершинами, «поднимается» по склону последних. Низко лежащие части города, особенно западные и средние, в те годы состояли, кроме казарм, фабрик, торговых домов и домов европейцев, также из густо застроенных кварталов китайцев, как на горах и косогорах просторно располагались виллы и дома исключительно европейцев.

Число китайцев, живущих в городе Виктория в 1896 г., составляло 17 000, в участке Kowloon — 25 тыс., в участке Shaukiwan — приблизительно 9 тыс., в Aberden — приблизительно 3 тыс., в Stanley — 1 тыс.

Большая часть китайского населения колонии тогда обитала на лодках, так называемых сампанах или джонках, в гавани.

Число некитайцев, живших тогда в колонии, составляло приблизительно 10 тыс. человек, из которых 2/3 составляли европейцы, 1/3 — индусы, японцы и пр.

Китайское население, состоящее приблизительно из 215 тыс. человек, жило на берегу в антисанитарных условиях, на пространстве в 10–15 раз меньше того, которое было занято 7 тыс. европейским населением. Выстроенные из камня и снабженные маленькими окнами китайские дома, большею частью двухэтажные, имели маленькие окна только с уличной стороны. Именно в этих частях города и появилась чума.

По отчетам врачей и миссионеров работавших тогда в Китае, одновременно или до начала появления чумы у человека, замечалась большая смертность среди мышей, крыс, свиней и скота. Околевали часто собаки и куры. В Гонконге в 1894 г. и 1896 г. на улицах и в домах, особенно в которых имелись заболевания чумой среди людей, находили большое количество мертвых крыс. Как в 1894 г., так и в 1896 г., эпидемии чумы начинались по окончании более прохладного, не дождливого, но все-таки сырого времени года, а именно в 1894 г. в мае, в 1896 г. в апреле. Обе эпидемии достигли своей высшей точки в первые месяцы жаркого периода, в мае и в июне, но с развитием жары (в августе) прекратились.

Происхождение чумы в Гонконге. Колония расположена на территории древнего природного очага чумы, и появившиеся заболевания не имеют никакой связи с завозом из других городов, а только совпадают с ними во времени. Известно, что чума в Гонконге в виде спорадических случаев, имеющих сезонный характер (начиная с января и до марта), регистрировалась английскими властями с 1890 г. среди китайцев в западных кварталах города.

Тогда считалось, что перевозимые на кораблях больные чумой мыши, крысы и свиньи могут заражать здоровые местности. Однако случай завоза в Гонконг больных чумой свиней пароходами с острова Хайнан и из Пакоя, где чума существовала годами, зафиксирован только в начале августа 1896 г., т. е. уже по завершении эпидемии.

Клиника болезни. Симптомы, сопутствовавшие чуме, были весьма разнообразными. Они зависели от тяжести и характера болезни. Поэтому мы приведем сначала общие признаки, свойственные данному заболеванию в Гонконге, а затем различные отклонения от клинической картины, уже тогда считавшейся типичной.

Болезнь начиналась без предварительных явлений, прямо с озноба и ощущения жара, после чего быстро появлялись другие клинические признаки. Наиболее часто встречающимися из них были: быстро нарастающий и выраженный упадок сил (prostratio), лихорадка и припуха-ние лимфатических желез. Если же продромальные явления имели место, то продолжались только несколько часов или 1–2 дня и выражались слабостью, головной болью, головокружением, отсутствием аппетита и болями в пояснице. Обычно, после обнаружения болезни сначала появлялись признаки общего заболевания, как-то: сильные тупые головные боли, большая слабость и утомление. У больного наблюдалось своеобразное, искаженное болью, выражение лица. Кожа около глаз, на лбу и на щеках принимала черно-багровый оттенок, конъюнктивы глаз сильно наливались кровью, глаза западали в орбиты, а взгляд становился неподвижным и тупым. Кроме того, затрудненная речь, заикание, шатающаяся походка, подавленность чувств и умственных способностей быстро придавали больному выражение тяжелого опьянения.

Больные часто с самого начала болезни вели себя тихо и равнодушно ко всему окружающему; если ощущение внутреннего жара и страха у них имели перевес, они все время валялись на койке, начинали бредить и скоро утрачивали способность говорить. Бред выражался в том, что больные беспокойно двигали руками, дергали одеяло, как будто раздергивая шерсть, и ворчали про себя. Иногда больные соскакивали с кровати, дрались и бранили окружающих. Часто, даже и в очень тяжелых случаях, сознание сохранялось до самой смерти.

Что касается температуры, то во всех случаях наблюдалась лихорадка, но различной высоты и продолжительности. Правильная типичная кривая лихорадки, подобно большинству прочих инфекционных болезней, никогда не наблюдалась. Иногда температура держалась высокой, от 39,5-41,0 °C, иногда же она достигала только 38,0-39,5 °C. Но высота температуры не находилась в связи с тяжестью заболевания, так как больные и с сильной, и со слабой лихорадкой одинаково быстро умирали. Иногда лихорадка продолжалась всего несколько часов, после чего температура падала до нормы или же ниже ее, но если больной не погибал, то она могла продолжаться до нескольких недель. Своего максимума лихорадка достигала на 3–5 день (39,5—41,0 °C) и потом постепенно температура тела больного понижалась до нормы. Такое течение лихорадки при чуме считалось тогда типичным и благополучным относительно исхода болезни.

После первого лихорадочного периода в дальнейшем течении болезни часто имели место лихорадки перемежающегося типа, вызванные нарывающими лимфатическими узлами или другими нарывами. Из больных, выдержавших первый напор болезни, погибало при явлениях вторичной лихорадки 10 %.

Кожа во всех случаях представлялась горячей и сухой. Часто перед самой смертью появлялся холодный пот. Критические поты, по прекра-щениии лихорадки, не наблюдались. Петехии были замечены в 3 % всех случаев, а именно в очень тяжелых формах чумы, перед самой смертью больного. Герпес или высыпания оспенного характера, равно как и ик-терический оттенок кожи, наблюдались в 2 % случаев. У 3 % заболевших появлялись карбункулообразные поражения кожи на животе, близ пупка, на спине над лопатками, на шее и на голенях. Доктор Вильм особо подчеркивал, что «они обыкновенно начинались с маленького кровоподтека (эхимоза), похожего на укус блохи». Однако он не связал развитие чумы у человека с укусом блохи. В дальнейшем такие эхимозы быстро разрастались и покрывались мелкими пузырьками, а в их окружности развивался инфильтрат ткани. С увеличением опухания и наступлением омертвения в центре этой опухоли образовывалась длительно заживавшая язва.

Самым постоянным и характерным клиническим признаком болезни было замечаемое снаружи припухание лимфатических желез; оно появлялось или в начале лихорадки или, что значительно чаще, только в течение первых 6 дней после заболевания. В 73 % случаев в разных местах тела развивались бубоны, величиной от голубиного яйца до кулака, в остальных же 27 % припухания были величиной от боба до лесного ореха. При подробном исследовании большей частью можно было обнаружить небольшое увеличение лимфатических желез, величиной от боба до лесного ореха, в разных местах тела. Патологические изменения наблюдали и в глубоко лежащих лимфатических узлах, особенно в кишечных (брыжеечных).

Если имелись отчетливые бубоны, то они чаще всего находились в паховой области, затем под мышками, в углу нижней челюсти, в области нижней челюсти вообще и на затылке. Как исключение наблюдались бубоны на локтях и в подколенной ямке. Обычно бубон развивался только в одном из перечисленных мест. Одновременное развитие бубонов в паховой, подмышечной и шейной областях наблюдалось очень редко. В паховой области, в частности, сначала поражались железы более глубокие, лежащие на 2–3 пальца ниже Паупартовой связки, затем в треугольнике между т.т. Sartorius и Adductor longus. Очень редко появлялись поверхностные бубоны, лежащие несколько выше (похожие на сифилитические). Под мышками также сначала заболевали более глубокие железы.

Типичный чумной бубон развивался быстро и с болью, иногда спустя несколько часов. Чаще же, через 1–4 дня бубон достигал величины голубиного и куриного яйца или кулака, причем его болезненность была весьма значительная, особенно, если железа находилась под фасцией или Паупартовой дугой. Больные, при поражении паховых или подмышечных желез, держали ногу или руку в согнутом положении. Воспаление распространялось от первично пораженных желез на другие железы в центростремительном направлении. К припуханию желез быстро присоединялось воспаление окружающей железу ткани и кожи, так что железы отдельно уже не прощупывались. Затем кожа над припухшими железами краснела и отекала, так что исследующему больного врачу представлялась упругая, резинообразная, болезненная на ощупь инфильтрация тканей, занимающая иногда всю паховую область, до середины бедра и живота. Если аналогичный процесс начинался под мышками, то до грудной кости и лопатки. Иногда под такими бубонами кожа омертвевала на более или менее обширном пространстве.

В дальнейшем в разных местах тела развивались одни за другими, бубоны и нарывы. Большинство бубонов, 90 %, появившись в самом начале болезни, через 10–14 дней нагнаивались, а для полного заживления требовалось 1–4 месяца, причем под рубцом и в окружности его часто оставались затвердения. В гноящихся бубонных язвах находили большие омертвевшие пакеты желез. Процент случаев, протекающих без настоящих бубонов, на высоте эпидемии достигал 20, к ее концу 27, так как заболевания стали легкими, чаще всего развивались только небольшие болезненные припухания желез и редко — настоящие бубоны. Но на пике эпидемии смертность в случаях, протекавших с настоящими бубонами или без них, была одна и та же.

Этнический, половой и возрастной состав 300 пациентов доктора Вильма был следующим: 6 европейцев (5 англичан и один итальянец) и 294 человека неевропейца (китайцев, индусов и пр.). Из них — 189 мужчин, 51 женщина и 60 детей, до 13-летнего возраста. Ни один возраст не был пощажен болезнью. С бубонами больных было 73 %, без них 27 %. Бубоны развивались в 219 случаях (77 %) в остром периоде, в начале болезни, в виде:

1) односторонних паховых или бедренных бубонов — 128 (42,6 %);

2) двусторонних паховых или бедренных бубонов — 10 (3,3 %);

3) односторонних подмышечных бубонов — 33 (11,0 %);

4) двусторонних подмышечных бубонов — 0;

5) односторонних шейных бубонов — 32 (10,7 %);

6) двусторонних шейных бубонов — 3 (1,0 %);

7) односторонних подчелюстных бубонов — 3 (1,0 %);

8) двусторонних подчелюстных бубонов — 0;

9) односторонних локтевых бубонов — 2 (0,7 %);

10) бубонов в разных местах тела — 8 (2,7 %).

У заболевших (81 человек — 27 %) без бубонов, большей частью на одном или нескольких местах тела, имелись безболезненные или же более или менее болезненные припухания желез, величиною с орех. У 6 европейцев в начале болезни обнаружены:

1) односторонние паховые бубоны — 3 (50 %);

2) бубоны в разных местах тела, одновременно — 1 (17 %);

3) маленькие безболезненные опухания железы, величиной с орех — 2 (33 %).

Возраст, пол и род занятий не имели особенного влияния на появление бубонов и их местонахождение (табл. 22.1).

Таблица 22.1

Локализация бубонов у 300 больных чумой в Гонконге в 1896 г.[3]

Заболели из | 189 мужчин | 51 женщины | 60 детей | Итого

Паховыми бубонами | 96 (51 %) | 21 (41 %) | 21 (35 %) | 138 (45,9)

Подмышечными бубонами | 17 (9 %) | 9 (17 %) | 7 (12 %) | 33 (11 %)

Локтевыми бубонами | — | 2 (4 %) | — | 2 (0,7 %)

Шейными и подчелюстными бубонами | 12 (6 %) | 9 (18 %) | 17 (28 %) | 38 (12,7 %)

Бубоны в разных местах одновременно | 2 (1 %) | 3 (6 %) | 3 (3 %) | 8 (2,7 %)

Без бубонов, но с легким опуханием желез | 62 (33 %) | 7 (14 %) | 12 (20 %) | 81 (27 | %)

Из 6 погибших от чумы европейцев двое были полицейскими смотрителями, двое — их сыновьями, один — солдат стрелковой бригады и одна — сестра итальянской миссии.

Со стороны пищеварительного канала наблюдались самые разнообразные клинические явления. Язык большей частью в начале болезни опухал, был ярко-красным на кончике и по краям, покрывался серовато-белым налетом, который на 2-й или на 3-й день принимал коричневый или черноватый оттенок, подсыхал, получал трещины и поэтому походил скорее на язык при тифе или тифоиде на третьей неделе болезни. Губы становились сухими, трескались. Слизистая рта и зева становилась красной, аппетит терялся. Часто появлялась неукротимая рвота и сильная жажда, с болезненным ощущением жара в желудке и нижних отделах живота. Извергаемые рвотой массы были то водянистыми, то желчными, то похожими на кофейную гущу. Кровавая рвота не наблюдалась. Поносы появлялись часто в начале и в дальнейшем развитии болезни, между тем как в первом лихорадочном периоде преобладали запоры. Редко поносы продолжались все время лихорадочного периода. Испражнения бывали смешанными с кровью, слизью и кишечным эпителием. В 20 % тех случаев, в которых отсутствовало развитие настоящих бубонов, явления со стороны кишечного канала настолько преобладали, что болезнь можно было считать кишечным заболеванием, и вскрытие как будто подтверждало такое предположение. Печень и селезенка были часто болезненными и увеличенными.

Органы дыхания представляли меньше всего болезненных явлений в эту эпидемию. Дыхание соответствовало лихорадке и было учащенным.

При шейных бубонах, находящихся поблизости глотки или дыхательного горла, а также перед смертью, с наступлением отека легких дыхание было затрудненным. Катар бронхов появлялся на 4-10 день в 10 % случаев, а в 6 % — с кровавой мокротой. Один раз наблюдалось кровохарканье (haemoptysis) и один раз пневмония, с последующим легочным абсцессом и гнойным плевритом. Видимо, это были случаи вторичнолегочной чумы, однако Вильм их не выделял в отдельную клиническую форму. Он также подчеркивал, что явления со стороны легких в начале болезни никогда не бывали преобладающими, а появлялись лишь во время ее течения, производя тем самым впечатление второстепенных явлений. Чумных заболеваний без бубонов, с преобладающим поражением дыхательных органов, он не наблюдал.

Работа сердца всегда была ускоренной. Иногда распознавалось расширение правого сердца; около верхушки последнего замечались часто систолические шумы. Пульс в начале болезни 90-120 ударов в минуту. Перед самой смертью он ослабевал, ускорялся и делался неправильным, доходя иногда до 140–160 ударов в минуту.

Выделение мочи в начале болезни часто уменьшалось или же совсем прекращалось. Цвет ее темно-красный, часто мутная. В начале болезни в 95 % случаев моча содержала белок и часто индикан. Редко она бывала красноватой и с примесью крови. Под микроскопом наблюдались зернистые цилиндры, красные и белые кровяные тельца. Содержание белка после прекращения лихорадки быстро уменьшалось, но в некоторых случаях его следы можно было найти еще в течение 1–2 месяцев. При этом только в 3-х случаях наблюдали отеки ног. У женщин регулы в лихорадочном периоде были очень сильными. Выкидыш наблюдался один раз — у китаянки.

Со стороны мозговых явлений часто имели место мышечные подергивания, глухота, потеря сознания и бред, разнообразный по содержанию.

Выздоровление иногда наступало уже в конце первой или в начале второй недели, по прекращении лихорадки и с разрешением воспаленных желез, но часто оно имело место только через 4 недели или еще позже. Это зависело от того, какой оборот приобретет нагноение лимфатических узлов и от появления других осложнений. Обычно полное выздоровление наступало через 1–4 месяца.

Из госпитализированных больных умерло 73 %. У 70 % заболевших чумой смерть наступала на 1–6 день. Смертность среди европейцев была 50 % как в «чумном» госпитале, так и в правительственном гражданском госпитале, в котором из 9 европейцев умерло четверо (всего за эту эпидемию погибло 16 европейцев).

Смерть наступала то при неожиданном, внезапно наступившем упадке сил (collaps), то при быстро появлявшихся судорогах, сопровождавшихся сонливостью (кота), то при явлениях полного истощения от сильной лихорадки, то, наконец, при картине развившихся ранее или позже септицемии или пиемии. Первые из названных причин давали смертельный исход в течение первых 10 дней, две же последние — в более позднем периоде болезни.

Порядок появления симптомов, равно как сила и продолжительность болезней были неодинаковы.

В начале и на высоте эпидемии преобладали случаи с весьма быстрым, смертельным исходом. У больных стремительно развивались все признаки сильного угнетения ЦНС. Они делались сонными, молчаливыми, впадали в беспокойно коматозное состояние, у них появлялись частая рвота, непроизвольные испражнения, общее похолодание; лицо совершенно искажалось, приобретало свинцовый оттенок и походило на таковое у трупа; смерть наступала обыкновенно в течении первых 12 часов — до 2 дней при высокой температуре, иногда же при температуре ниже нормы или со слабой лихорадкой, и часто без наружных признаков бубонов.

К этим крайне опасным случаям относятся и те, когда быстро развивалось чрезвычайно сильное лихорадочное состояние, с временными послаблениями и обострениями. Наблюдались сильные надчревные боли и тошнота, выделение мочи почти совершенно прекращалось, бубоны нагнаивались, и больной на 3–5 день умирал или, если же и выживал, то долгое время страдал от нагноения лимфатических желез, нефрита, неспецифического воспаления легких и паротита.

Рядом с тяжелыми случаями наблюдались более легкие заболевания, они учащались к концу эпидемии. При слабом развитии вышеописанных явлений, выделение мочи было правильным, иногда появлялись бубоны с быстрым нагноением или всасыванием, обычно же наблюдалось лишь легкое опухание желез и весь ход болезни заканчивался быстрым и благополучным разрешением. Однако и в этих случаях совершенно неожиданно и внезапно могла наступить смерть больного. Весьма редко наблюдались случаи амбулаторные, почти безлихорадоч-ные, но с довольно продолжительным течением, сопровождавшиеся отсутствием аппетита, буроватым налетом на языке, развитием небольших бубонов или только болезненностью в паху, под мышками или в других местах, без какой-либо видимой опухоли.

Патологоанатомические изменения. На основании исследования 867 трупов (произведены 20 вскрытий черепной, грудной и брюшной полостей, 220 вскрытий грудной и брюшной полостей, а в остальных, с целью постановки диагноза, были вскрываемы только области лимфатических желез или живота), Вильм констатировал следующие признаки.

Трупы представлялись обыкновенно не слишком тощими, без особой наклонности к разложению, лицо имело спокойное выражение, трупное окоченение выражено было слабо.

На коже имелись иногда петехии и карбункулезные язвы, величиною с доллар. При разрезе этих язв кожа оказывалась утолщенной и твердой, подкожная жировая клетчатка — кровоподтечно-инфильтрованной.

Мозговые оболочки всегда богаты кровью, пазухи твердой оболочки наполнены темно-красной кровью. Мягкие оболочки большей частью были в отечном состоянии и мутными, вследствие сероватого студенистого выпота, особенно по направлению кровеносных сосудов. Местами в мягких оболочках находились маленькие кровоизлияния (echymosen). Мозговое вещество представлялось часто незначительно отечным и содержало множество кровяных точек. В желудочках мозга встречалась иногда жидкость в небольшом количестве.

Плевра большей частью оставалась не измененной, в редких только случаях на ней имелись маленькие кровоизлияния (haemorrhagiae), в полости плевры находился незначительный жидкий выпот, а именно при больших подмышечных бубонах, с геморрагическим инфильтратом окружающей ткани на соответствующей стороне. Один раз Вильм наблюдал обильный гнойный выпот в левой плевральной полости, стоящий в связи с легочным нарывом.

Медиастинальные лимфатические узлы иногда оказывались увеличенными до размера боба, цвет их был красный или багровый. Однажды Вильм обнаружил в клетчатке средостения, сразу за грудной костью нарыв величиной с лесной орех.

Щитовидная железа, кроме легкой гиперемии, никогда никаких болезненных изменений не имела.

Легкие почти всегда содержали много крови и бывали отечными, особенно в нижней своей части. На месте их разреза можно было выдавить пенистую жидкость. На 240 вскрытий грудной полости один раз был найден нарыв в левом легком и 5 раз в нижних долях констатирована воспалительная инфильтрация. Изменений в бронхах и глотке не замечалось, только их слизистая имела иногда красноватый или слегка синюшный вид и бывала покрыта слизью. Бронхиальные лимфатические узлы часто были слегка увеличенными, до величины боба, с красным или багровым оттенком.

На сердечной сумке, особенно на внутреннем ее листке, часто имелись петехии и кровоизлияния. Фиброзные воспалительные налеты на ней замечены были один раз. Значительного накопления перикардиальной жидкости не наблюдалось. Сердце, особенно правая половина его, постоянно было значительно растянуто кровью. Сердечная мышца представлялась большей частью бледной, вялой, паренхиматозно-по-мутневшей или жирно-перерожденной. Содержавшаяся в сердце кровь была тем но-красноватого цвета, слегка свернутая или липко-жидкая. Большие венозные сосуды грудной и брюшной полостей были переполнены темно-красной кровью и растянуты.

В сальнике и брюшине часто наблюдались то большие, то незначительные кровоизлияния. Селезенка оказывалась всегда увеличенной, часто вдвое или вчетверо, консистенция ее могла быть и мягкой, и твердой. Обычно она была гиперемирована и синевато-красного цвета. Иногда в ее ткани под самой капсулой находились кровоизлияния. На разрезе часто замечались многочисленные маленькие белые увеличенные фолликулы.

Почки были увеличены и наполнены кровью, темно-фиолетового цвета и часто имели точечные кровоизлияния на своей поверхности. Stellulae Verheyni были ясно видимы. Корковое вещество растянуто, медуллярная же ткань мутная и жирно-перерожденная. На слизистой почечной лоханки наблюдались многочисленные маленькие кровоизлияния. В почечной лоханке имелись маленькие кровяные сгустки, продолжавшиеся в мочеточники.

Околопочечная соединительная ткань содержала большие кровоизлияния темно-красного или черновато-дегтярного цвета, распространявшиеся в малый таз.

Мочевой пузырь был то сокращен, то сильно растянут. На слизистой его часто наблюдали точечные кровоизлияния. Моча иногда содержала кровь.

На слизистой оболочке матки и ее придатков иногда также наблюдались маленькие кровоизлияния.

Печень обычно была увеличенной, буро или серо-красного цвета, и твердой консистенции. Под капсулой часто находили то малые, то большие кровоизлияния. Печеночная ткань мутная. Границы долек не ясны и междольковые сосуды наполнены кровью. В некоторых случаях, когда при жизни наблюдалась желтуха, печень была зеленовато-желтого цвета. Желчный пузырь часто увеличен и переполнен темно-зеленой желчью, стенки его иногда представлялись отечными.

Желудок в сокращенном состоянии; его слизистая оболочка иногда беловато-серая, большей же частью сильно гиперемирована, особенно в верхушках складок, и покрыта обильными слизистыми массами. Кровяные пятна петехиального типа и изъязвления геморрагического характера, величиной с чечевицу, наблюдались очень часто и в большом количестве на его слизистой оболочке. Содержимое желудка состояло часто из коричнево-черноватых масс.

Весь кишечник гиперемирован, часто сокращен и содержал массы, окрашенные желчью. В его слизистой, покрытой обильной слизью, имелись нередко маленькие кровоизлияния и экхимозы, обычно на верхушке складок.

Солитарные фолликулы почти во всех случаях были более или менее увеличены, особенно в нижнем отделе тонкой кишки, и часто достигали величины гороха или боба. Пейферовы бляшки почти во всех случаях представлялись также сильно гиперплазированными, возвышаясь над поверхностью слизистой оболочки. Часто можно было наблюдать на них отсутствие эпителиального покрова и маленькие язвы с подрытыми краями, но без струпа. Часто вокруг них встречались кровоизлияния.

В брыжейке имели место обильные кровоизлияния. Брыжеечные и забрюшинные лимфатические узлы почти во всех случаях (в большем или меньшем количестве) были изменены. Они достигали величины боба и даже грецкого ореха и имели беловатый или большей частью темно-багровый цвет, вследствие сильной гиперемии или инфильтрации геморрагического характера. Брыжейка в 60 % случаев была густо усеянной лимфатическими узлами разного рода и величины. Брыжеечные и забрюшинные лимфоузлы представлялись иногда окруженными кровоизлияниями и часто находились в состоянии размягчения. Кровеносные и лимфатические сосуды, расположенные между пораженными узлами и кишечником, были расширенными и красноватого или багрового цвета. В тех случаях, когда наружных бубонов не было, изменения кишечника, желудка, брыжеечных и забрюшинных желез составляли основные патологические изменения.

Поджелудочная железа была гиперемированной, в остальном — неизмененной.

Слизистая зева обычно темно-красного цвета. Миндалевидные железы иногда увеличены и темно-красного цвета.

Подчелюстные слюнные железы, кроме легкой гиперемии, никаких изменений не представляли. Околоушная железа бывала иногда увеличенной в объеме и сильно гиперемированной.

В поверхностных лимфатических узлах изменения еще значительнее, чем во внутренних. Видимые снаружи бубоны сформированы главным образом из самих воспаленных лимфатических желез, а затем из отекшей и богатой кровью окружающей ткани. Из слияния опухших желез с окружающей таканью развивались расплывчатые опухоли, величиною с куриное яйцо и до кулака. В бубонах железистая ткань то равномерно красноватая, то цвета винных дрожжей, фиолетовая или багровая, твердой или мягкой консистенции, то беловатая и мраморовидная и мозгообразной или твердой, более сальной консистенции. В бубонах часто встречались маленькие гнойные очаги. Опухание желез обусловливалось гиперемией, образованием транссудата из сосудов, кровоизлияниями и размножением клеток. Разницы между корковым и модулярным веществом не замечалось.

В паховой области поражались не столько поверхностные железы, лежащие под бедренными сосудами, сколько глубокие, выполняющие пространство между т.т. Sartorius и adductor longus. Эти паховые или бедренные бубоны распространялись большею частью, но не всегда, через паховой канал в тазовую полость, причем железы Plexus’a iliacus и lumbalis представляли ту же инфильтрацию, и часто громадные сплошные массы припухших лимфатических желез простирались по одной или обеим сторонам позвоночника до диафрагмы. В них также встречались небольшие нарывы и обширные нагноения. При этом железы Plexus’а iliaci часто припухали и видоизменялись гораздо сильнее, нежели паховые. Кровеносные и лимфатические сосуды по соседству с пораженными лимфатическими узлами оказывались сильно расширенными и воспаленными. При подобном же поражении шейных желез, процесс часто распространялся в средостенье или в подмышечную впадину. Подмышечные бубоны оказывались также в связи с затылочными железами.

Рядом с ясно выраженными бубонами Вильм встречал в других местах, особенно под мышками и в паховой области, опухшие и вос-паленно-покрасневшие лимфатические узлы, величиной от боба до лесного ореха, что наблюдалось в тех случаях, когда при жизни дело еще не доходило до образования настоящих бубонов.

Исходы воспалений лимфатических узлов были следующие. Большие, болезненные железистые опухоли с воспалением окружающей соединительной ткани в 90 % переходили в нагноение. В одних случаях воспаление начиналось в самом железистом веществе образованием небольших нарывов; в других железистых опухолях дело до нагноения не доходило, вследствие всасывания воспалительных продуктов, причем на месте их получались затвердения с увеличением желез в объеме.

Микроскопические и бактериологические исследования. В свежих трупах микроскопически Вильм всегда находил возбудитель чумы (в большом количестве в селезенке и в бубонах).

Применяя метод разводки культур, чумную палочку он выделял из пораженных лимфатических узлов, селезенки, печени, почек, стенок желудка и кишечника, из мочи и испражнений. Кроме нее иногда встречались стафилококки. В бубонах часто находились кокки, иногда кишечная палочка.

Перед самой смертью больного и в тяжелых случаях болезни чаще всего удавалось обнаружить возбудитель чумы в крови больных. В 20 % проб крови встречались стафилококки, чаще всего Staphylococcus pyogenes aureus. Весьма редко находили стрептококки.

В гное только что вскрытых бубонов чумную палочку находили в незначительном количестве, чаще высевался золотистый стафилококк и иногда — кишечная палочка.

В мокроте, особенно с примесью крови, у 20 больных, страдающих бронхитом, 18 раз бактериологически удалось найти возбудитель чумы.

В слюне присутствие возбудителя чумы бактериологически удалось доказать в 14 случаях из 18 исследованных; в рвотных массах — в 18 случаях из 20; в испражнениях больных, особенно с примесью к ним слизи и крови, у 38 из 45 больных.

С целью определения восприимчивости животных к чуме, делались прививки разным породам животных как в виде кусков органов от чумных трупов, так и чистыми культурами. Самыми восприимчивыми оказались крысы и домашние мыши, затем белые мыши, морские свинки, кролики, свиньи, обезьяны и куры. Кошки, хотя и страдали лихорадкой, но не погибали. Совершенно не восприимчивыми оказались голуби.

У всех зараженных чумой животных паховые и шейные железы были гораздо более поражены и изменены, чем подмышечные.

Опыты на животных позволили установить, что чумные бациллы, взятые из разводок, выращиваемые в продолжение долгого времени на искусственных средах, очень быстро теряли свою вирулентность.

У крыс, найденных в чумных домах, часто обнаруживали чумные бациллы, как в органах, так и в лимфатических узлах. Иногда у них имелись выраженные бубоны, и большей частью в паховой области.

Мыши, крысы, морские свинки и кролики, посаженные в общие клетки с зараженными животными, обычно погибали от чумы.

Прогноз болезни. Размеры и место наружного поражения лимфатических узлов мало соответствовали интенсивности симптомов. С одной стороны, встречались тяжелые случаи со смертельным исходом, без наружного видимого поражения лимфатических желез, а с другой — встречались случаи с более легким, не смертельным исходом, в которых имелись большие бубоны.

Если больной оказался в состоянии выдержать первый, острый лихорадочный период, продолжавшийся обыкновенно 6-10 дней, то надежда на полное выздоровление была. Часто же она не сбывалась вследствие того, что при наступающем нагноении бубонов или образовании новых бубонов или других осложнениях (нарывы, воспаление легких и пр.), снова появлялись лихорадки пиемического или септического характера, сводившие больного в могилу. Поэтому, раз началось нагноение бубонов, оно не представляло в общем прогностически благоприятного признака, а доказывало лишь то, что больной выдержал первый острый период и может рассчитывать на выздоровление, в случае 9тсутствия лихорадок и каких-либо осложнений. Более благоприятными оказывались те случаи, в которых, по истечении острого лихорадочного периода, железистые опухоли рассасывались и уменьшались. Однако и при таких условиях бывали иногда случаи с совершенно неожиданным смертельным исходом.

Петехии, бред, кровавая моча, прекращение ее выделения, сильный понос, особенно с примесью крови, были неблагоприятными признаками. Ясно выраженное улучшение после острого периода, с полным сознанием и естественным выражением лица, имели благоприятное значение. Рецидивов замечено не было.

Терапия. Прежде всего осуществлялось строгое наблюдение за тем, чтобы больные были изолированы и помещались в палатах, хорошо вентилированных и с большим объемом воздуха. Верхняя одежда и белье, в которых больные приходили в госпиталь, сжигались. Обращалось внимание на основательную дезинфекцию испражнений, мочи и мокроты больных и носимого ими в госпитале постельного и нательного белья и других предметов. При выписке из госпиталя им выдавалась новая одежда.

Цель симптоматического лечения заключалась прежде всего в поддержании сердечной деятельности большими приемами алкоголя, препаратами нашатыря или подкожными впрыскиваниями эфира и камфары. При высокой температуре (выше 39,5 °C) применялись холодные ванны, лед, фенацетин, антипирин и хинин. Холодные ванны вызывали у китайцев, не привыкших к ним, всегда сильный упадок сил, так что их перестали применять. Из медикаментов самым лучшим жаропонижающим средством оказался фенацетин, так как от него никаких неприятных побочных действий не замечалось, а в приемах от 0,5–1,0 он почти всегда понижал температуру до нормы в продолжение 6—10 часов. Антипирин, вследствие своего неприятного действия на сердце, оказался вовсе неприменимым у китайцев. Хинин же применялся с успехом против наступающих, особенно в более позднем периоде болезни, вторичных лихорадок, в дозах от 0,5–1,0 г.

В продолжение всего лихорадочного периода давалась только жидкая пища: молоко, рисовые отвары, мясной суп и яйца всмятку. По прекращении лихорадки постепенно возвращались к более твердой пище. Питьем служила хорошая, прохладная и безупречная водопроводная вода или же сельтерская, иногда с прибавлением к ней коньяка.

Катары бронхов лечились отхаркивающими средствами.

В случае полной потери сознания и бреда на голову больного помещался пузырь со льдом или прописывались наркотические средства. У больных с потерей сознания мочевой пузырь опоражнивался часто и через известные сроки. Для опорожнения кишечника давались большие дозы каломели, до 1,0–2,0 г в день, касторовое масло и ставились клизмы. При частом ослабляющем поносе прописывались Доверов порошок или T-ra Opisimplex.

Железистые опухоли смазывались мазями и йодистой тинктурой, нарывы вскрывались.

В июне и июле до врачей в Гонконге дошли сведения, что доктору Иерсену в Кантоне и Амое удалось в течение нескольких дней вылечить 15 человек из 21 подкожными введениями чумной сыворотки. Действие сыворотки было весьма быстрым, через 1–2 дня после ее введения лихорадка и бубоны совершенно исчезали, и больные поправлялись очень скоро. Начинался период новых надежд в лечении чумы.

Противоэпидемические мероприятия. В Гонконге имелся санитарный департамент, вся колония была разделена на 13 участков, из которых 9 приходились на г. Виктория, а остальные четыре на участки Kowloon, Shankivan, Aberdeen и Stanley. В каждом из них находился полицейский инспектор, с подчиненными ему английскими и китайскими полицейскими для осмотра китайских домов с целью выявления в них чумных больных и трупов. Заболевших китайцев с острова Гонконг доставляли в находящийся под присмотром Правления китайский госпиталь в г. Виктория (Tunq-vah-Hospital), где ежедневно утром и вечером производился осмотр доставленных больных и трупов. Отсюда все больные чумой и сомнительные, а также все трупы зачумленных доставлялись в чумной госпиталь (Kennedy-Town-Hospilal). На материке, т. е. в участке Kowloon, найденные трупы складывались в барак. Оттуда ежедневно и после осмотра их перевозили на пароходе, в гробах, прямо в чумной госпиталь на острове Гонконг. Больные и подозрительные доставлялись на пароходе с материка в чумной госпиталь.

Ежедневно Правлению и Департаменту санитарных дел направлялся доклад из госпиталя о числе доставленных больных и трупов, а также о месте их нахождения и жительства. Тогда, с их стороны и под руководством прикомандированного врача, производилась дезинфекция домов, в которых были случаи заболевания чумой. Жильцов помещали в бараках, выстроенных в разных местах города. Дезинфекция состояла в опорожнении домов, сжигании всех малоценных предметов, смазывании стен и полов известью, обмывании мебели 5 % раствором карболовой кислоты, обеззараживании платья в паровом аппарате. Через десять дней после основательной дезинфекции и проветривания домов жильцам разрешалось вернуться в свой дом.

Трупы людей, умерших от чумы, хоронили в обсыпанных известью гробах, на особом, расположенном вблизи госпиталя, кладбище.

Однако санитарный надзор не был установлен за судами. Заболевшим чумой китайцам разрешалось покинуть Гонконг. Распространение чумы путем судовых сообщений часто фиксировали в июне и июле, так как на пароходах, пришедших из других портов, особенно из Сингапура и также из Сайгона, находили пассажиров, больных чумой.

С октября 1896 г. чума свирепствовала в Бомбее и Калькутте, портах Индии, имеющих оживленное сообщение с Гонконгом, поэтому в те годы было весьма распространено мнение, что эти города получили заразу из Гонконга.

Несостоявшееся открытие доктора Вильма. По приглашению правления Гонконга, он отправился с германской императорской крейсерской эскадрой в марте 1896 г. в Гонконг, чтобы принять участие в борьбе с эпидемией чумы и подробно исследовать причины ее возникновения и распространения. Вильма назначили заведующим чумным госпиталем и учрежденной при нем в мае того же года бактериологической лабораторией. Ему удалось подметить связь между появлением эпизоотий чумы среди городских крыс и эпидемиями чумы среди людей. Он обнаружил, что заболевания чумой как-то связаны с укусами блох. Однако Вильм так и не сопоставил эти два явления в единую последовательность событий. Вильм находился под сильным влиянием взглядов своего великого соотечественника Роберта Коха, блестяще доказавшего несколько лет назад, что причиной холерных эпидемий является холерный вибрион, передающийся людям вместе с водой. Поэтому Вильм упорно пытался найти возбудитель чумы в гаванской воде Гонконга и в воде небольшой речки шириной в 4 метра, протекающей через пораженную чумой китайскую деревню Лай-Чи-Кок. Однако ни то, ни другое ему не удалось, что он признал в своей работе. Через год, во время эпидемии чумы в Индии, Огата (Ogata, 1897), а потом независимо от него и Симонд (Simond, 1898) установили, что чума от больной крысы к здоровой и от крысы к человеку передается крысиными блохами.

Жертвы эпидемии. По данным Вильма, всего с 14 марта до конца августа 1896 г., с острова Гонконг и с местностей противоположного материка, в чумной госпиталь было доставлено 867 трупов людей, умерших от чумы. Смертность по результатам лечения 300 человек, составила 80 %. Следовательно, общие потери от эпидемии в 1896 г. должны составлять не менее тысячи человек. По клиническим наблюдениям у одного, а по патологоанатомическим — не менее чем у 6 человек, болезнь протекала во вторично-легочной форме (см. очерк XXI).

Из санитарного персонала чумного госпиталя, состоящего из 30 человек, в 1896 г. погибли одна английская сестра милосердия, 3 китайца, из которых один занимался дезинфекцией белья. Из остального персонала, назначенного в «чумном» госпитале для осмотра и дезинфекции домов, для переноски больных и трупов, умерли один полицейский инспектор санитарного правления (Sanitary Board) и два китайца, участвовавших в очистке домов. Из английских же солдат, вызванных для дезинфекции домов, в 1896 г. ни один не заболел.

ОЧЕРК XXIII

Чума в Бомбее — эпоха бактериологических открытий (1896–1901)

Тревожные известия о чуме в Бомбее в августе 1896 г. — важнейшем порту Британской Индии с населением свыше полумиллиона человек, вызвали страх распространения эпидемии по миру. Самые худшие опасения подтвердились тогда, когда чума в том же году «двинулась» на восток, так, по крайней мере, тогда восприняли ее появление в аравийском городе Джидде. Однако это было время не только чумы, но еще и титанов новой науки — медицинской бактериологии.

Действия русского правительства. Правительство вынуждено было принять немедленно энергичные меры против возможного заноса чумной инфекции из Индии через границы с Афганистаном, Персией, Турцией и через порты на Черном и Каспийском морях. При первых же сообщениях о появлении чумных заболеваний в пределах соседнего Афганистана (январь 1897 г.) движение через все русские границы было прекращено и разрешалось лишь через врачебно-наблюдательные пункты, устроенные немедленно в определенных местах и портах, а также во Владивостоке.

11 января 1897 г. последовал указ Николая II Правительствующему сенату об организации и «главных основаниях действия» «Высочайше учрежденной комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумной заразой» (сокращенное название — «Комочум»). В состав этого особого оперативного органа здравоохранения, наделенного исключительными совещательными, организационными и исполнительными правами и существовавшего в течение последних 20 лет императорской России, входили министры внутренних дел, иностранных дел, финансов, юстиции, путей сообщения, военный и государственный контролер. Во главе собрания сановников был поставлен в качестве председателя комиссии родственник царя принц Александр Петрович Ольденбургский.

По сути определенных Комиссии Николаем II задач, этим указом были заложены основы противочумной системы России, достигшей своего максимального расцвета уже в годы Советской власти.

Об учреждении под председательством ЕГО ВЫСОЧЕСТВА принца Александра Петровича Ольденбургского особой комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразою.

Именной ВЫСОЧАЙШИЙ Указ, данный Правительствующему Сенату в 11 день января 1897 года Собрание узаконений и распоряжений Правительства, 14.01.1897 г., № 5.

В видах предупреждения занесения в наши пределы чумной заразы и борьбы с нею, в случае появления ее в Империи, признав необходимым учредить особую, на одобренных НАМИ основаниях, Комиссию, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ ПОВЕЛЕВАЕМ ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ ПРИНЦУ АЛЕКСАНДРУ ПЕТРОВИЧУ ОЛЬДЕНБУРГСКОМУ быть председателем сей Комиссии.

Правительствующий Сенат не оставить учинить к исполнению сего надлежащие распоряжение.

На подлинном собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано: «НИКОЛАЙ» В Царском Селе 11-го января 1897 года.

Об утверждении главных оснований действий ВЫСОЧАЙШЕ учрежденной Комиссии.

Собрание узаконений и распоряжений Правительства, 17.01.1897 г., № 6.

ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР ВЫСОЧАЙШЕ утвердить соизволил нижеследующие главные основания действий особой, учрежденной под председательством ЕГО ВЫСОЧЕСТВА принца Александра Петровича Ольденбургского, комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразою.

1) Членами Комиссии назначаются Министры Иностранных дел, Внутренних дел, Военных, Финансов, Юстиции, Путей сообщения, Государственный контролер, Управляющий Морским Министерством, коим разрешается, в случаях надобности, заменять себя своими представителями.

2) Председателю Комиссии предоставляется приглашать в заседание Комиссии, в качестве совещательных членов, всех тех лиц, участие коих будет им признано полезным.

4) В состав канцелярии комиссии предоставляется приглашать чинов гражданского и военного ведомств, с сохранением ими занимаемых должностей и содержания и с освобождением, в случае надобности, по соглашению с начальством сих лиц, от других занятий.

5) На обязанность Комиссии возлагается определение мер, кои должны быть приняты для предупреждения занесения чумной заразы в пределы Империи и для прекращения могущих начаться эпидемий, а также порядок приведения этих мер в исполнение и наблюдение за таковым исполнением.

6) Все сведения о чуме, независимо от представления их в общеустановленном порядке, сообщаются немедленно и непосредственно в Комиссию.

7) Комиссии предоставляется требовать все необходимые ей сведения от всех ведомств, а также сноситься непосредственно со всеми учреждениями и лицами, по делам ее касающимся, и командировать должностных лиц для исполнения возложенных на них Комиссиею поручений.

8) Для исполнения этих обязанностей Председателю Комиссии предоставляется приглашать, по соглашению с подлежащими Министрами, военных, гражданских и медицинских чинов.

9) Комиссии предоставляется разрешать командируемым чинам принимать собственною их властью необходимые меры в случаях, не терпящих отлагательства.

10) Размер необходимых денежных средств определяется по соглашению Председателя Комиссии с Министром Финансов и Государственным Контролером.

О причинах создания Комиссии, ее задачах и угрозе России со стороны чумы 24 января 1897 г. Ольденбургский заявил следующее:

«Открывая первое заседание ВЫСОЧАЙШЕ учрежденной Комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразой, я считаю долгом, прежде всего объяснять Комиссии причину, по которой я, до настоящего дня, медлил ее собранием.

Мне предстояло ознакомиться с этим, совершенно новым для меня вопросом, для чего я совещался с компетентными людьми и поручил собрать справочный материал, часть коего, ближайшим образом касающаяся предметов сегодняшнего заседания, напечатана и доставлена членам ВЫСОЧАЙШЕ учрежденной Комиссии. Из этой подготовительной работы выясняется, какие собственно вопросы будут подлежать рассмотрению Комиссии.

Прежде чем касаться этих вопросов, обращаю внимание Ваше на те меры, которые были приняты Министерством Внутренних дел с того момента, когда появление бубонной чумы в Бомбее могло считаться официально доказанным. Все эти меры были приняты на точном основании ВЫСОЧАЙШЕ утвержденных правил 24 марта, 26 апреля и 28 августа 1893 г. и 15 июля 1894 г.

Как Вы изволили усмотреть из препровожденной Вам справке о международных соглашениях, означенные правила разработаны на основании принципов Венецианской и Дрезденской конвенций, имевших в виду борьбу не с чумой, а с холерой. Обстоятельством этим объясняется то решительное отрицание карантинной системы, которое составляет самую яркую особенность правил 1893 и 1894 гг.

Как известно, карантинная система возникла при необходимости бороться с чумою, была затем применена к борьбе с холерою и в том последнем случае, разумеется, оказалась недостаточною. Если можно так выразиться, на борьбу с холерой взглянули с чумной точки зрения, и отказались от карантинов. Но не будет ли ошибкой смотреть на борьбу с чумою с точки зрения холерной?

Вопрос этот возник ныне во всех европейских государствах и для разрешения его соберется через несколько дней международная Конференция в Венеции. Из препровожденной Вам программы этой конференции Вы видите, что первой ее задачей будет исследование свойств чумы на основании новейших изысканий и опытов и применение результатов этого исследования к Дрезденской конвенции.

Тот же вопрос предстоит решить и нам, и над подготовлением к его разрешению занято в настоящее время призванное к тому законом учреждение — Медицинский совет. От результатов этого исследования должно будет зависеть изменение правил 1893 и 1894 гг. причем ВЫСОЧАЙШЕ учрежденной Комиссии будет предстоять установить те правила, которые при настоящих обстоятельствах окажутся наиболее целесообразными.

Не касаясь содержания этих будущих правил, я считаю долгом обратить внимание Комиссии на то обстоятельство, что в таком деле, как предупреждение надвигающейся эпидемии, необходимо строго согласованное действие частных исполнителей и вполне сознательное отношение к указаниям, даваемым из центра, тем более что значительная часть этих указаний, будет касаться таких предметов и таких действий, о которых недостаточно прочитать, но которые нужно видеть и испробовать на деле, под руководством специально к тому подготовленных людей.

Отсюда возникает вопрос о командировании на все участки пограничных линий лиц, облеченных полным доверием КОМИССИИ и снабженных всеми необходимыми средствами, чтобы советом и делом помочь местным деятелям. Вопрос о таком командировании уже предрешен ВЫСОЧАЙШИМ повелением о главных основаниях действий Комиссии, — нам предстоит, следовательно, определить полномочия командируемых лиц, а равно те средства, которые должны быть им предоставлены.

Новейшие успехи науки дают твердое основание надеяться, что надвигающемуся бедствию можно будет не только положить, так сказать, территориальный предел, но и спасти жизнь тех жертв болезни, которые при прежнем уровне медицинских знаний были обречены на верную смерть.

Из доставленной Вам записки члена ИМПЕРАТОРСКОГО Института Экспериментальной медицины Виноградского Вы усмотрите, что открытое ныне противочумное средство основано на том же принципе, как и проти-водифтеритная сыворотка, повсеместно применяемая против болезни некогда считавшейся трудноизлечимою.

Комиссии предстоит определить меры и способы к обеспечению возможности воспользоваться средством доктора Иерсена везде, где это оказалось бы нужным. В борьбе с чумою заинтересованы все европейские государства, ввиду чего некоторые меры получают международное значение; относящиеся сюда вопросы также подлежат рассмотрению Комиссии.

Наконец, ВЫСОЧАЙШЕ учрежденной Комиссии предстоит определить существо и размер своей компетенции и свое отношение к подлежащим ведомствам, в видах согласования всех действий и избежания недопустимых в таком живом деле замедлений.

Прежде чем перейти к обсуждению вопросов, входящих в программу сегодняшнего заседания, считаю долгом познакомить Вас с современным положением дел на нашей границе.

Опасность грозит со стороны Афганистана ввиду констатирования в Кандагаре случаев бубонной чумы, имевших все смертельный исход; затем возможны также случаи занесения чумы непосредственно из Бомбея в порты Черного моря.

1. На Черном море имеются карантинные учреждения в Керчи, Очакове и в Феодосии. Из них последнее, т. е. феодосийское, нуждается в расширении и в снабжении его дезинфекционными приборами. В Севастополе есть лишь самое незначительное помещение, в Одессе же карантина нет, и предстоит его устроить. Действия Черноморских карантинных учреждений еще не начались.

2. По Кавказским пограничным губерниям и по Астраханской губернии сделано распоряжение об открытии действий санитарно-исполнительных комиссий.

3. На границе Закаспийской области с Афганистаном с разрешения ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА выставлена войсковая охрана. Пропуск товаров допущен только в Тахта-Базаре. На границе Закаспийской области с Персией организованы медицинские осмотры в Серахсе, Меане, Гаудане и Красноводске.

4. Граница Бухары с Афганистаном закрыта совершенно. Врачебно-наблюдательные пункты подготовлены в Боссаге, Патте-Гиссаре, Сарае, Ка-ланхумбе и Иркештаме.

5. Граница с Китаем со стороны Кашгара закрыта для индийских уроженцев и товаров.

6. Китайская граница со стороны Монголии и Маньчжурии благополучна. Перехожу к предметам сегодняшнего заседания».

Александр Петрович Ольденбургский (1844–1932).

Принц, Его Императорское Высочество, родился в 1844 г., получил военное образование, в 1870 г. назначен командиром Преображенского полка. В войну 1877–1878 гг. отличился под командованием генерала Гурко. В 1886–1889 гг. командовал Гвардейским корпусом. С 1896 г. состоял членом Государственного Совета, имел звание «сенатор», Почетный попечитель Императорского училища правоведения, основанного его отцом. Основал Императорский институт экспериментальной медицины (1890 г.) и был его попечителем. Его заботами сооружен в Петрограде самый большой в Европе Народный дом «Император Николай II».

Организовал на свои средства пастеровскую станцию в Петербурге. В 1897 г. назначен председателем противочумной комиссии. В Абхазии им создана климатическая станция «Гагры». По отзывам близко знавших его деятелей русской науки — Д.К. Заболотного, А.А. Владимирова, М.Г. Тартаковского, успехи бактериологии в России во многом обязаны деятельности этого энергичного человека. Состоял в личном знакомстве и в переписке с Пастером. В Первую мировую войну Высочайшим рескриптом от 3 сентября 1914 г. назначен Верховным начальником санитарной и эвакуационной части. В 1917 г. эмигрировал во Францию. Умер в Биаррице 18 марта 1932 г.

При председателе противочумной комиссии с 1 февраля было учреждено особое Совещание в составе директора Медицинского департамента, военного и морского врачебных инспекторов, директора Института экспериментальной медицины (профессора С.М. Лукьянова), представителей ряда министерств и лиц, особо избранных самим председателем. Обязанности последнего Ольденбургский выполнял 3,5 года, затем был освобожден по собственному желанию от этой работы в мае 1900 г., но в декабре, когда возникла чумная эпидемия во Влади-мировке, Николай II снова его привлек к руководству противочумными мероприятиями на время эпидемии. Ольденбургский выезжал на места чумных вспышек в Азнобе, Колобовке и Владимировке. Вместо него председательствовал в комиссии министр внутренних дел И.Л. Горемыкин (1839–1917).

На первом же собрании (24 января 1897) комиссия постановила:

1) командировать в Индию экспедицию из врачей-специалистов для изучения чумы;

2) прекратить временно паломничество русских мусульман в Мекку;

3) приступить к изготовлению противочумной сыворотки;

4) командировать в наиболее угрожаемые местности особо уполномоченных в сопровождении врачей, офицеров и гражданских чиновников для единообразного осуществления предуказанных комиссией мероприятий;

5) опубликовывать в «Правительственном вестнике» все без исключения достоверные сведения о ходе чумных эпидемий, сообщения о действиях комиссии и о принимаемых мерах.

Ниже мы приводим стенограмму этого исторического заседания и подписи членов противочумной комиссии (рис. 23.1).

Рис. 23.1. Подписи членов Высочайше Утвержденной Комиссии о предупреждении занесения в Россию чумной заразы и о борьбе с ней

Заседание Высочайше Утвержденной Комиссии о предупреждении занесения в Империю чумной заразы и о борьбе с ней 24 января 1897 г.

Присутствовали: Председатель ЕГО ВЫСОЧЕСТВО принц Александр Петрович Ольденбургский

Члены: Управляющий Министерством Иностранных Дел Гофмейстер Граф Л.H. Муравьев; Министр Внутренних Дел, Действительный Тайный Советник И.Л. Горемыкин; Министр Юстиции, Статс-секретарь Н.В. Муравьев; Военный Министр, Генерал-адъютант П.С. Ванновский; Министр Финансов, Статс-секретарь С.Ю. Витте; Министр Путей Сообщений, Тайный советник Князь М.И. Хилкович; Управляющий Морским Министерством, Вице-адмирал П.П. Тыртов; Товарищ Государственного Контролера, Тайный Советник В.П. Череванский.

Слушали:

I. Вступительную речь ЕГО ВЫСОЧЕСТВА Председателя ВЫСОЧАЙШЕ учрежденной Комиссии о мерах, принятых до открытия действий Комиссии в видах предупреждения занесения чумной заразы в пределы ИМПЕРИИ и о вопросах, подлежащих разрешению Комиссии.

II. Предположения о порядке исполнения Высочайшего повеления о главных основаниях действий Комиссии.

Постановили:

Ввиду ст. 5, 7, 8 и 10 сего ВЫСОЧАЙШЕГО повеления Комиссия признала необходимым установить нижеследующие правила о порядке проведения в исполнение мероприятий по предупреждению занесения чумной заразы в пределы ИМПЕРИИ и по прекращению могущих начаться эпидемий.

1. На рассмотрение Комиссии вносятся председателем оной главные основания мер предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею, а также те вопросы, которые председатель признает нужным подвергнуть обсуждению Комиссии.

2. Постановления Комиссии исполняются Председателем, от которого исходят все распоряжения.

3. Меры Комиссиею не предусмотренные, но по обстоятельствам необходимые, Председатель принимает собственной властью непосредственно или, в том случае, когда признает это нужным, по соглашению с подлежащими Министрами.

4. При председателе Комиссии учреждается Совещание, в состав коего входят: Директор Медицинского Департамента, Главные Врачебные Инспекторы Военный и Морской, представители Министров, участвующих в комиссии, и лица, особо избранные Председателем.

5. На рассмотрение совещания в полном его составе, или в составе особых, образуемых Председателем отделений, передаются Председателем все те текущие вопросы, по которым он признает нужным иметь заключение сведущих людей.

6. Денежные средства ассигнуются в распоряжение Председателя Комиссии и расходуются по его указаниям.

Слушали:

III. Предложение о командировании в пограничные местности особо уполномоченных от Комиссии лиц в сопровождении подчиненных им врачей, офицеров и чиновников для содействия местным властям в осуществлении мер предупреждения и борьбы с чумою и для наблюдения за исполнением преподаваемых Комиссией в сем отношении указаний.

Постановили:

Признавая командирование таких уполномоченных целесообразным и полезным, Комиссия высказала, однако, опасение, что предоставление сим лицам слишком широких полномочий может создать неожиданные затруднения для главных начальников наших окраинных областей. Высокий авторитет и твердая власть этих лиц, облаченных доверием Монарха, никоим образом не должны быть умаляемы.

Посему Комиссия постановила выработать точную инструкцию для командируемых лиц и подвергнуть ее особому обсуждению.

Слушали:

IV. Предположения о мерах ограждения ИМПЕРИИ от занесения заразы, имеющих связь с отношениями международными.

Постановили:

Комиссия нашла необходимым:

1) просить Министерство иностранных дел войти в сношения с правительствами дружественных держав о сообщении всех получаемых ими сведений о ходе чумной эпидемии;

2) командировать от Комиссии специалистов-врачей в Индию для изучения чумы на месте ее возникновения и наибольшего развития;

3) принять меры для прекращения в нынешнем году паломничества русских подданных мусульман в Мекку и в места поклонения последователей шиитского толка, для чего воздействовать на вербовщиков караванов и на сельские власти на Кавказе и в Туркестане, а равно повлиять на мусульманское духовенство, чтобы оно разъяснило своим единоверцам постановление Корана и Хадисов, воспрещающее паломничество во время эпидемий;

4) воспретить в нынешнем году посещения русскими паломниками Христианами святых мест Востока. Независимо от сего Комиссия полагала, что в то время как учреждение Международного санитарного контроля над портами Персидского залива представляется весьма желательным, допущение такого же контроля в Тегеране не вызывается необходимостью.

Несомненную пользу принесло бы, по мнению Комиссии, командирование русских врачей для усиления состава персидских санитарных учреждений. В распоряжение наших врачей должны быть назначены драгоманы.

Одного из этих врачей надлежало бы оставить постоянно в Тегеране, в специальном распоряжении Российского посланника. Равным образом было бы полезно предложить персидскому правительству командировать в его распоряжение русских чиновников для заведования карантинными учреждениями в видах точного исполнения требований Международного санитарного контроля.

Слушали:

V. Сообщение о противочумной сыворотке доктора Иерсена.

Постановили:

Комиссия признала необходимым принять меры к изготовлению этого средства в достаточном количестве. При этом Комиссия полагала, что средством этим должны быть снабжены врачи, командируемые в Персию, а также и туземные лекаря и муллы, которые пожелали бы обучиться способам его применения и отправиться в зараженные местности Афганистана для подания помощи заболевающим.

Слушали:

VI. Вопрос об опубликовании сведений о чуме.

Постановили:

Комиссия высказалась в пользу возможно большей в этом деле гласности, ввиду чего полагала опубликовать в «Правительственном вестнике», все без исключения достоверные сведения о ходе чумной эпидемии, а также сообщения о занятиях Комиссии и о принимаемых мерах.

Комиссия регулярно публиковала подробные «Бюллетени» о появлении в разных частях мира заболеваний чумой, холерой, желтой лихорадкой с указанием цифр заболеваний и смертных случаев, а также публиковала списки местностей в России, «угрожаемых» и «неблагополучных» по этим болезням. Сообщения перепечатывались из газеты «Правительственный вестник» в официальный же орган «Вестник общественной гигиены», занимая в его ежемесячных выпусках по несколько страниц. К сообщениям о «движении чумы и холеры» стали присоединяться с 1905 г. сведения о заболеваниях в России сибирской язвой и эпидемическим цереброспинальным менингитом. Такая практика существовала вплоть до 1916 г. (Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960).

Располагая по тем временам огромными денежными средствами (в некоторые годы казначейством отпускалось до 2 млн. рублей, кроме сумм, непосредственно выданных городским и земским организациям на противоэпидемические нужды), Комиссия распоряжалась в сложной чиновничье-бюрократической машине царской администрации не только всей борьбой с чумой и холерой, но с 1908 г. на нее была возложена и борьба с сыпным тифом, с осени 1911 г. — борьба с заразными заболеваниями «в постигнутых недородом местностях империи», а с октября 1914 г. — мероприятия по борьбе с инфекциями в подвергшихся нападению неприятелей губерниях. Комиссия пыталась даже сосредоточить в 1915 г. в своем распоряжении все средства, отпускавшиеся во время мировой войны на противоэпидемические цели общественным организациям, возникшим в тот период (Всероссийский земский союз и Всероссийский союз городов).

Практические мероприятия Комиссии начались с отправки в феврале 1897 г. экспедиции для изучения чумы под началом известного патолога, бактериолога и эпидемиолога В.К. Высоковича в Бомбей. Экспедиция в составе трех человек (В.К Высокович, Д.К Заболотный, Е.А. Редров) действовала в Бомбее, в Grand Road Hospital и Churni Hospital.

Комиссия была снабжена необходимыми аппаратами и инструментами для бактериологического исследования и патологоанатомических вскрытий и выяснила в течение нескольких месяцев работы ряд важных в эпидемиологии и патогенезе чумы вопросов. На обратном пути Д.К. Заболотный посетил Аравию, в следующем году он же организовал по поручению Комочума экспедицию для обследования чумных эндемических очагов в Монголии, Китае и Забайкалье, в 1900 г. он поехал на вспышку чумы в г. Глазго (Шотландия).

В 1898 г. российским правительством в Индию «для наблюдения за ходом эпидемии чумы и своевременного донесения наиболее интересных данных» были посланы несколько известных русских исследователей: А.М. Левин, В.П. Кашкадамов, С.А. Марк и другие.

Владимир Константинович Высокович (1854–1912).

Выдающийся русский патологоанатом, эпидемиолог и бактериолог. В 1876 г. окончил медицинский факультет Харьковского университета, в 1882 г. защитил диссертацию на тему «О заболевании кровеносных сосудов при сифилисе». В течение 9 лет работал прозектором кафедры патологической анатомии Харьковского университета, читая одновременно курс общей патологической анатомии. В 1895 г. избран профессором патологической анатомии Киевского университета. С 1887 г. заведовал организованной при его участии бактериологической лабораторией, а после реорганизации ее в Бактериологический институт, возглавил его.

Совместно с И.И. Мечниковым Высокович создал учение о ретикулоэндотелиальной системе, решающая роль в разработке которого на Западе ошибочно приписывалась Ашофу. Высокович открыл способность эндотелиальных и фиксированных клеток соединительной ткани захватывать вводимые в кровь микробы. Он доказал, что судьба микробов, фиксированных во внутренних органах (печень, селезенка, костный мозг), зависит от степени патогенности возбудителя. В 1897 г. возглавил русскую экспедицию, направленную в Индию для изучения эпидемиологии чумы и разработки эффективных мер борьбы с ней. Участвовал в борьбе с холерной эпидемией в 1892 г. и с эпидемией чумы в Одессе в 1902 и 1910 гг. Высокович был организатором противоэпидемических мероприятий в русской армии во время русско-японской войны 1904–1905 гг. Впервые в России им осуществлена вакцинация против брюшного тифа. Независимо от Вейксельбаума, в 1894 г. Высокович установил микробную этиологию цереброспинального менингита. В 1890 г. им было доказано тождество золотухи и туберкулеза. Его перу принадлежит свыше 90 научных работ, касающихся различных вопросов патологической анатомии, физиологии, эпидемиологии и бактериологии.

Доктор С.А. Марк был направлен в самую западную провинцию Индии — Синд (города Карачи, Дакар, Хайерабад) «ввиду того, что оттуда выходят старинные оживленные торговые пути в Туркестан и Бухару». В 1900 г. комиссия направила на смену ему Н.М. Берестнева. Были организованы экспедиции эпидемиологов для выяснения причин эндемичности чумы в соседней с Россией Монголии и в Забайкалье. Кроме упоминавшейся экспедиции Д.К. Заболотного в 1898 г., туда были командированы: Ю.Д. Талько-Гринцевич (1899), Ф.Ф. Скшиван (1900), профессор-эпизоотолог И.Н. Ланге и А.И. Подбельский (1900), Я.А. Пальчиковский (1902) и др.

Планирование русских экспедиций в Индию осуществлялось «Его Высочеством господином Председателем Высочайше утвержденной комиссии по предупреждению занесения в Империю чумной заразы принцем А.П. Ольденбургским». Однако, как будет показано ниже, Его Высочество отправлял в Индию не только врачей.

Василий Павлович Кашкадамов (1863–1941).

Русский эпидемиолог и гигиенист. В 1888 г. окончил медицинский факультет Харьковского университета. Под руководством И.П. Павлова выполнил докторскую диссертацию на тему об анализе покойных и работающих мышц лягушки и в 1897 г. защитил ее в Военно-медицинской академии. В 1898–1900 гг. был командирован в Индию для изучения чумы и испытания эффективности профилактического и лечебного применения противочумной сыворотки. Возвратившись, руководил работой по борьбе с чумой в Астраханской губернии и в Маньчжурии. Составленный им альбом снимков чумных больных не потерял научного и практического значения до настоящего времени. Последние 10 лет жизни Василий Павлович работал в области гигиены умственного труда в Институте по изучению мозга, заведуя созданной им гигиенической лабораторией.

Кашкадамову принадлежит более 120 научных работ. С 1904 г. по 1916 г. он занимал различные посты в Петербургском санитарно-эпидемиологическом бюро. Кашкадамов опубликовал ряд исследований по вопросам гигиены воздуха, почвы, жилища, водоснабжения и очистки сточных вод. Особое внимание привлекла к себе его работа «Дым городов, вредное действие его и борьба с ним», переведенная на английский язык.

Постановление комиссии об организации изготовления противочумной сыворотки в том же 1897 г. стало выполняться в Институте экспериментальной медицины, где до этого уже было организовано получение сыворотки против чумы рогатого скота.

Это новое для науки того времени дело было поручено известным впоследствии деятелям в области отечественной эпидемиологии и эпизоотологии А.А. Владимирову и ветеринарным врачам М.Г. Тартаков-скому (1867–1935) и В.И. Турчиновичу-Выжникевичу.

Владислав Иванович Турчинович-Выжникевич (1865–1904).

Видный русский микробиолог. Окончил в 1889 г.

Харьковский ветеринарный институт. Изучал чуму рогатого скота. С 1895 г. изучал чуму в Институте экспериментальной медицины в Петербурге. С 1902 г. — заведующий чумной лабораторией в форте «Александр I» близ Кронштадта. Организовал в Тифлисской губернии станцию для проведения широких опытов иммунизации против чумы рогатого скота, а позднее руководил лабораторией близ Читы. Турчинович-Выжникевич погиб в форте «Александр I», заразившись легочной чумой во время опытов по распылению чумной культуры. Последние его исследования касались вопросов изготовления античумной сыворотки.

Николай Михайлович Берестнев (1867–1910).

Выдающийся русский микробиолог. В 1891 г. окончил медицинский факультет Московского университета. С 1895 г. работал в основанном Г.Н. Габричевским при Московском университете бактериологическом институте в качестве старшего помощника директора института. С мая 1900 г. по июнь 1901 г. командирован противочумной комиссией в Индию. В ноябре 1901 г. командирован для борьбы с чумой в Батуми. Летом 1904 и 1905 гг. руководил малярийными экспедициями на черноморском побережье. После смерти Турчиновича-Выжникевича в 1904 г. принял заведование чумной лабораторией в форте «Александр 1». В 1908 г. избран директором бактериологического института. В докторской диссертации Берестнев описал новый вид грибка и изложил эпидемиологические особенности актиномикозов. Им описаны инволюционные формы возбудителя чумы и особенности распространения этого заболевания в некоторых районах России. Он установил цикл развития паразита малярии в теле комара и предложил модификацию способа Романовского для окраски возбудителя. Берестнев один из первых применил хинизацию населения и истребление личинок комаров в борьбе с малярией; он многократно выезжал в очаги чумы и малярии для их изучения и организации борьбы с этими опасными инфекциями. С 1908 г. был председателем отделения бактериологии Общества любителей естествознания. Принимал активное участие в деятельности Пироговского общества врачей.

С 1898 г. там же приступили к изготовлению противочумной вакцины — «лимфы Хавкина». Связанная с изучением чумы деятельность института настолько расширилась, что с 16 августа 1899 г. она была всецело перенесена в совершенно изолированное и специально приспособленное для такой цели помещение, носившее название (с середины 1901 г.) «Особой лаборатории Императорского института экспериментальной медицины по заготовлению противобубонночумных препаратов в форте «Александр I».

Вслед за тем комиссия категорически запретила производство исследований «чумных материалов» во всех остальных русских лабораториях ввиду особой опасности такой инфекции. В самой же кронштадтской лаборатории произошло четыре случая внутрилабораторного заражения чумой (очерк XXX).

Много внимания комиссия уделяла выработке общих санитарных правил и инструкций по борьбе с холерой и чумой, а также особых правил для железнодорожного и водного транспорта, для переселенцев, паломников. В апреле 1901 г. при медицинском департаменте Министерства внутренних дел был учрежден «Особый эпидемический отдел», сосредоточивший в своем ведении «исполнительную часть по мероприятиям против заноса и по борьбе с холерой, чумой и желтой лихорадкой, а также и делопроизводство по мерам против заноса эпидемических болезней вообще». «Боевым крещением» противочумной комиссии стала вспышка легочной чумы среди жителей высокогорного селения Азноб Самаркандской области в конце 1897 г. Комиссия действовала энергично и впервые в масштабах всей Российской империи (см. очерк XXIV).

Угроза войны с Персией и Англией из-за чумы. Россия и Британия ревниво следили за действиями друг друга в Иране, Афганистане и Тибете. Россия считала, что англичане, усилив свои позиции в Афганистане и завоевав Тибет, который откроет им дорогу в Синьцзян, окажутся на южных и восточных границах Средней Азии. Англия же опасалась, что Россия через Персию может выйти к Персидскому заливу, а через Афганистан может сомкнуться с западными границами Индии, где положение у англичан было весьма нестабильным.

Проникновение чумы на территорию Российской империи через Персию в русских правительственных кругах рассматривалось, как весьма вероятное событие. Авторитетными учеными считалось, что и в прошлом такие эпидемии имели персидское происхождение. Британия же упорно противилась любому проникновению России в Персию.

В начале 1897 г. чума резко обострила отношения между великими державами и чуть было не привела к боевым действиям на территории Персии персидских и английских войск с одной стороны, и русских — с другой. Однако Империя была готова к такому развитию событий. Об этом малоизвестном событии подробно рассказано в обнаруженной нами в документах Комочума докладной записке статского советника Панафидина, представленной им принцу Ольденбургскому в марте 1897 г. Интересно и то достоинство, с которым правительственные чиновники отстаивали в те годы интересы русского государства.

Его Высочеству Принцу Александру Петровичу Ольденбургскому.

Докладная записка Статского Советника Панафидина (получена 26.03.1897 г.)

Во исполнение приказания ВАШЕГО ВЫСОЧЕСТВА принимаю смелость доложить письменно соображения, каковые я имел честь, 21 сего марта, докладывать устно, по предмету проекта «Временных правил об употреблении чинами карантинной стражи оружия при исполнении служебных обязанностей в местах обнаружения чумной заразы и вообще в местностях, признанных в этом отношении опасными», — к каковым местностям может быть отнесена и персидско-афганская граница со стороны Каспийской области. Для выяснения обстоятельств дела позволяю себе коснуться трех вопросов:

1. Существует ли в настоящий момент опасность занесения чумы из Афганистана в Персию, или иначе: существует ли ныне чума в Афганистане, и если нет, то когда можно ожидать ее.

2. В каком положении будет находиться наш отряд, расставленный по границе двух мусульманских государств, каковы будут отношения к нему Правительства, властей и населения.

3. Возможно ли при таком положении избегнуть столкновений, последствия коих могут быть настолько важны, что изменят политическую карту этой части Азии.

Для решения в том, существует ли в настоящий момент чума в Афганистане, достаточно рассмотреть имеющиеся по этому предмету данные.

Первые сведения о появлении чумы в Кандагаре были сообщены разведчиком Генерального Консульства в Харасане, сообщившем, что в названном городе, до 17 января умерло от чумы 36 человек, а в начале февраля, по тем же сведениям, смертность от чумы в Кандагаре составляла 2–3 человека в неделю. Затем политический агент в Бухаре сообщил, что, по слухам от 19 декабря, чума появилась, будто бы в Кандагаре. Этим пока исчерпываются все данные, говорящие о существовании чумы в Афганистане.

Очевидно, что данных этих слишком недостаточно для того, чтобы заключить по ним о существовании эпидемии в Афганистане. Действительно, если б таковая существовала там с декабря или с января, то ныне она приняла бы такие размеры, каковые обнаружились бы сами собой и сказались бы в бегстве и панике среди населения, в преувеличенных слухах о смертности и т. п. Так как таких явлений пока не наблюдается, то с большою вероятностью можно допустить, что разведчик наш был введен в заблуждение, которое тем более извинительно, что в определении чумы ошибаются и врачи. Итак, на основании изложенного осмеливаюсь заключить, что в настоящий момент нет достаточных поводов к тому, чтобы сказать, что чума существует в Афганистане. Можно только с вероятностью сделать одно предположение: если с наступлением жаркого времени эпидемия не прекратится в Индии, то вопрос ее занесения через Афганистан по оживленной Герато-Мешедской дороге есть вопрос времени, может быть, очень даже отдаленного, а может быть — и более близкого.

По компетентному мнению Начальника Закаспийской области, ввиду капризного хода чумной заразы, нельзя определить, сколько времени командируемым нами в Персию чинам придется там оставаться: может быть, полгода, а может быть, несколько лет. Но, во всяком случае, можно сказать, что ход чумной эпидемии будет гораздо тише последней холерной эпидемии, проникшей в наши пределы также этим путем.

Обращаясь затем ко второму вопросу, о положении нашего отряда, необходимо, прежде всего, установить некоторые данные в настоящее время окончательно выяснившиеся.

Предложение наше о командировании врачей и казаков на персидско-афганскую границу было первоначально встречено Тегеранским Правительством очень сочувственно. Но затем под влиянием духовенства, некоторых приближенных и англичан, — представивших нашу готовность бескорыстного участия в великой задаче охраны не только Империи и Персии, но и Западной Европы от проникновения эпидемии, под видом завоевательных замыслов, Е.В. Шах, по-видимому, раскаялся в этой готовности. Такая перемена в настроении Шаха отразилась и не преминет сказаться еще в более определенной форме на положении горсти наших храбрецов, рассыпанных вдоль персидско-афганской границы.

А положение таково: при двуличности и неразборчивости в средствах Персидского Правительства, распространяя о целях движения нашей охраны ложные сведения. И такое положение может длиться, как упомянуто выше, от полугода до нескольких лет. При таких обстоятельствах и в течение столь долгого времени, нет никакой надежды на то, чтоб дело обошлось без осложнений. А введение новых правил по охране границы только ускорит кризис, и если бы притом пролилась русская кровь или нанесено было какое-либо оскорбление нашей чести, то военная экспедиция станет неизбежной. Трудность настоящего положения не ускользнула от прозорливости Начальника Закаспийской области, который, говоря о том, что если б наша помощь не была принята Персидским Правительством добровольно, и ввиду необходимости оказать ее насильственно, — то мы должны будем удалить персидские войска из Турбети-Джамского и Сарахского районов и двинуть в Турбети-Джамский район отряд в 2 батальона, 4 сотни и 8 горных орудий. Остается последний вопрос — каковы бы были последствия военной экспедиции, вызванной ли как репрессия, или же в видах необходимости оказать нашу помощь Персидскому Правительству насильственно.

Неизбежным последствием такой экспедиции было бы немедленное занятие англичанами портов Персидского побережья, на что они имеют полную возможность и средства. А это угрожало бы целостности Персии и повело бы к конфликту с англичанами, последствия которого трудно предвидеть, но к которому надо быть готовым. И таким образом великая мирная задача по охране Империи и остальной Европы от занесения чумной заразы превратилась бы в вооруженную борьбу, т. е. в этом отношении были бы достигнуты обратные результаты. При таком положении дела является вопрос: каким образом достигнуть охраны Империи от чумной заразы не усложняя задачу эту конфликтом, не подвергая опасности нашу охрану, и не нарушая нашего достоинства отозванием посланной уже части из пределов Персии.

По этому предмету принимаю смелость почтительнейше повергнуть на благоусмотрение ВАШЕГО ВЫСОЧЕСТВА нижеследующие соображения.

По имеющимся данным, Персидское Правительство поручило уже охрану границы своим казакам, под начальством нашего офицера.

Как известно, персидские казаки — наиболее дисциплинированное и лучшее войско в Персии. Пока чума не появилась в Афганистане, охрана может быть ограничена и этим; наши же казаки могли охранять местность со стороны Пули-Хатуна до персидского селения Зур-Абад, а со стороны Асхабада до города Кучана, как проектировал ранее генерал-лейтенант Куропаткин, доносивший, между прочим, от 16 февраля, Начальнику Главного Штаба следующее: «Очевидно, однако, что даже при тайном противодействии нам, мы не могли двинуть в глубь Персии наших 140 казаков, разбитых на две группы, отделенных одна от другой на сотни верст. Поэтому мною и было предложено как предварительная мера передвижение командируемых нами чинов со стороны Пули-Хатуна до персидского селения Зург-Абад, а со стороны Асхабада до города Кучана, т. е. до таких пунктов, в которых наши командируемые чины, вследствие близости к границе, могли бы считать себя в относительной безопасности. Если бы выяснилось, что Персидское Правительство действительно вернулось к намерению оказывать командированным чинам полное содействие, мы можем ограничиться тем же самым составом командированных чинов, который уже был определен».

Таким образом, наша охрана, оставаясь в Персии, будет, до известной степени гарантирована от случайностей, будучи наготове исполнить свою задачу по первому требованию, и с получением положительных сведений о появлении чумы в Афганистане, наша часть, и даже усиленная, может быть быстро передвинута в намеченные заранее генерал-лейтенантом Куропатки-ным пункты, причем могут быть применены проектированные правила охраны без изменений или с изменениями, которые будут выработаны заранее. И тогда Персидское Правительство, убедившись на факте в нашем миролюбии и искренности, и ввиду надвигающейся опасности, само будет радо нашему содействию, и козни английских агентов падут сами собой.

Ввиду медленности движения чумной заразы мы всегда успеем, при первых точных сведениях о появлении чумы в Афганистане, выставить нашу охрану, заранее, разумеется, подготовившись к этому.

Почтительнейше представляя изложенное на благоусмотрение ВАШЕГО ВЫСОЧЕСТВА, имею честь присовокупить, что согласно приказанию ВАШЕГО ВЫСОЧЕСТВА, настоящий доклад представлен мною и его Сиятельству, Господину Управляющему Министерством Иностранных дел.

Санкт-Петербург, 25 марта 1897 г.

Война не состоялась, персидское правительство сочло необходимым принять предложения Российской империи. Кроме того, в этом же году по предложению принца Ольденгбургского на персидском побережье Каспийского моря, в тех пунктах, откуда происходит отпуск товаров в Россию, и отправляются пассажиры (порты в Астаре, Энзели, Мешедессере и на Гязском берегу), были организованы врачебнонаблюдательные станции. Они предназначались для карантинизации и обсервации следующих в Россию людей, а также дезинфекции товаров. Ряд китайских портов были объявлены неблагополучными по чуме (рис. 23.2—23.4).

Рис. 23.2. Телеграмма принца Ольденбургского министру финансов по поводу объявления китайских портов «неблагополучными по чуме»

Рис. 23.3. Письмо министра внутренних дел принцу Ольденбургскому

Рис. 23.4. Письмо принца Ольденбургского к Витте по поводу объявления порта Сватоу «неблагополучным по чуме». Слева виза С. Витте «Не возражается»

Отсутствие надежной информации об эпидемической обстановке в Индии и приграничных с ней районах Афганистана по-прежнему вызывало серьезную обеспокоенность у российского правительства.

Действия русской разведки в Индии в связи с эпидемией чумы. В сложившейся обстановке было принято решение направить в Индию кроме ученых еще и опытного разведчика. Выбор пал на есаула Уральского казачьего войска Давида Ивановича Ливкина.

Давид Иванович относился к практически неизвестной в Центральной России (но хорошо известной авторам данной книги) части русской цивилизации, сформировавшейся и развивавшейся в Средней Азии, в зоне, как выражался Л.Н. Гумилев, «межэтнических контактов». С самого детства Ливкин соприкасался с различными народами Средней Азии, знал и уважал их обычаи и быт. В дальнейшем большая часть его службы проходила в районах Востока, где он изучил психологию, религиозные ритуалы представителей многих восточных народов.

Историю этой уникальной операции русской разведки мы приведем по работе Н.А. Ермакова с соавт. (1995).

Весной 1898 г., по указанию начальника Закаспийской области генерала Туманова, Ливкин выехал в Самарканд для встречи с принцем Ольденбургским. Принц сразу же предупредил, что данная операция носит исключительно деликатный характер из-за взаимоотношений с Англией и должна проводиться с особой осторожностью.

Подготовка Ливкина к выполнению задания проводилась под непосредственным руководством принца. Сначала, по предложению Ливкина, был принят вариант поездки по документам иностранного купца. Однако незадолго до выезда Ольденбургский изменил свое решение и предложил Ливкину выехать в Индию в качестве адвоката полковника князя Г.И. Орбелиани, который должен был ехать под видом богатого русского вельможи, отыскивающего права на наследство после смерти родственника в Мадрасе. Этот вариант, по мнению Его Высочества, позволял надежнее организовать связь и давал больше шансов избежать провала. Предполагалось, что Ливкин, действуя под видом адвоката, будет иметь возможность собирать необходимую информацию и через князя переправлять ее в Россию. Вместе с тем ему дано право в случае каких-либо осложнений на маршруте следования действовать самостоятельно по первому варианту.

Давид Иванович Ливкин (1863–1913).

Полковник Уральского Казачьего Войска, русский разведчик. Родился в Гурьеве, окончил военное училище, трехгодичные курсы восточных языков для офицеров при учебном отделении Азиатского департамента МИД России. На курсах изучал арабский, турецкий, персидский, французский языки, международное и мусульманское право. Владел татарским, киргизским и английским языками, которые выучил самостоятельно.

Проявил себя как опытный и смелый офицер при выполнении заданий за границей. В 1898–1899 гг. занимался сбором военной, политической и эпидемиологической информации в Индии и Афганистане. После возвращения в Петербург он был прикомандирован к Главному штабу, с началом Русско-японской войны подал рапорт с просьбой направить его в Маньчжурию в действующую армию. По прибытии на фронт был назначен командиром разведывательного дивизиона при главнокомандующем русскими войсками генерале Куропаткине. Разведчики Ливкина проводили большую работу по сбору данных о противнике, ходили в тыл к японцам, брали «языков», участвовали в других боевых операциях. Полученные Ливкиным сведения о намерениях китайского генерала Ли были высоко оценены в штабе главкома и сыграли большую роль в планировании боевых операций русской армии на Мукденском участке фронта. Под Мукденом он получил тяжелую контузию, потерял дар речи, не мог самостоятельно двигаться и был уволен в отставку. За время службы награжден золотым оружием, орденом Св. Владимира с мечами и бантом. Умер в крайней бедности.

Ливкин попросил разрешения взять в поездку своего надежного человека — персидского купца Мирзу Мехди, который вел торговые дела в Персии, Египте и России. Мирза Мехди располагал большими связями среди купечества в этих странах, и Ливкин рассчитывал на его помощь в установлении необходимых контактов с персидскими, египетскими и другими торговыми фирмами.

По приезде в Вену Ливкин обратил внимание на то, что иностранцы и местные постояльцы гостиницы, где они поселились, уже знали, что группа едет в Индию. Не нравилось и поведение самого князя, который придавал слишком большое значение внешней мишуре и слишком слабо представлял характер предстоящей работы.

В беседе с ним выяснилось, что у Орбелиани никаких родственников в Индии нет, никакой переписки по вопросу наследства не велось и не ведется, что сама легенда о наследстве ничем не подкрепляется и при первой же проверке английскими контрразведчиками лопнет как мыльный пузырь. Кроме того, сам Ливкин для роли адвоката не подходил. Стало ясно, что продолжать путешествие с князем нельзя. Поэтому Ливкин принял решение использовать первый вариант. С князем была достигнута договоренность о конспиративных встречах в Порт-Саиде и Бомбее, где будет передаваться добытая информация.

В качестве промежуточной страны был избран Египет. Давид Иванович планировал провести всю подготовительную работу в Порт-Саиде. В частности, он надеялся с помощью Мирзы Мехди привлечь к сотрудничеству двух-трех помощников и использовать их в дальнейшем в изучении эпидемической обстановки в Индии. Нужно было также приобрести персидский паспорт и дальше выступать под видом персидского купца. Данные для этого у него были. Внешне он был похож на человека восточной национальности, хорошо владел персидским языком, отлично знал нравы и обычаи этой страны — все это давало уверенность, что он успешно справится с избранной им ролью.

Порт-Саид в те годы был центром международной торговли, где имелись иностранные колонии и вели торговлю купцы из Персии, Индии, ряда арабских стран, Европы.

Мирза Мехди оказался исключительно полезным спутником. Он свел Ливкина с нужными людьми, через которых тот за определенную плату получил настоящий персидский паспорт. В дальнейшем он познакомил его с человеком по имени Хаджи Нияз, занимавшимся торговлей драгоценными камнями и располагавшим большими связями среди купцов в Индии, где неоднократно бывал по делам.

С Мирзой Мехди и Хаджи Ниязом Ливкин договорился о том, чтобы они выехали в Индию и помогли ему в организации работы по изучению эпидемической обстановки. Важная роль предназначалась Хаджи Ниязу. Он должен был через своего надежного человека в Индии подобрать двух агентов, которые могли бы беспрепятственно обследовать северо-западную часть Индии, а также восточные районы Афганистана.

Для закрепления отношений с Хаджи Ниязом и Мирзой Мехди Ливкин не только использовал материальные стимулы, но и прибег к помощи одного крупного религиозного мусульманского авторитета. Этот человек хорошо относился к России. Узнав о том, какую благородную миссию выполняет Ливкин, он обязал Хаджи Нияза и Мирзу Мехди оказывать ему любую помощь, которая только потребуется. Теперь Хаджи Нияз и Мирза Мехди были связаны с ним не только имевшимися договоренностями, но и ответственностью, которую они несли перед своим духовным лидером.

Большая работа была проведена по созданию дополнительного канала связи с Россией, через который можно было бы передавать добытую информацию. У Давида Ивановича были большие сомнения в том, что Орбелиани обеспечит надежную связь. Уже по приезде в Порт-Саид он столкнулся с первыми нарушениями достигнутых договоренностей. Согласно разработанным условиям, князь должен был находиться в Порт-Саиде до приезда туда Ливкина, где намечались их встреча и окончательная доработка плана действий в Индии. Но, как обнаружилось, Орбелиани не задержался в Египте и проследовал напрямую в Индию.

Ливкин вынужден был искать возможность, которая могла бы обеспечить передачу информации через Порт-Саид в Одессу. С помощью своих помощников он нашел надежного человека в одном из и ноет-ранных консульств, согласившегося получать корреспонденцию, которая будет поступать из Индии, и передавать ее по назначению. Этот человек имел дипломатический статус и, с точки зрения безопасности, полностью отвечал требованиям, необходимым для выполнения этой работы. Созданный канал связи через Порт-Саид давал возможность не только пересылать добытую информацию, но и получать из России необходимые указания, деньги и т. д. Не исключалось использование и линии связи через Орбелиани. Однако ввиду потери контакта с ним предстояло выяснить его местонахождение и убедиться в возможности поддержания с ним регулярных отношений.

В этих целях Давид Иванович поручил Мирзе Мехди выехать в Бомбей и попытаться установить, где проживает Орбелиани, какова обстановка вокруг него и можно ли рассчитывать на пересылку через него информации.

Отправив Мирзу Мехди в Индию, Ливкин вместе с Хаджи Ниязом вплотную занялся отработкой вопроса, связанного с подбором агентов из числа индийцев для обследования заданных районов. Для этого необходимо было, прежде всего, определить, кого из знакомых Хаджи Нияза в Индии можно было бы использовать для подбора нужных людей.

Было решено обратиться к хорошему знакомому Хаджи Нияза афганскому купцу Худе Бахшу, проживавшему в городе Лахор в Индии. Последний вел торговлю как в Индии, так и в Афганистане и имел широкие связи в местных торговых кругах. Хаджи Нияз характеризовал его как честного и вполне надежного человека.

Он написал ему письмо с просьбой подобрать двух грамотных и надежных людей, которые могли бы свободно путешествовать в восточном Афганистане и западных провинциях Индии и выяснять положение с чумой. Просьба легендировалась коммерческими интересами фирмы, которая опасалась вместе с импортируемыми из Индии товарами занести чуму в Египет. Ответ Хаджи Нияз просил направить на его имя в город Хайдарабад в Индию, куда он собирался в ближайшие дни выехать.

Из Порт-Саида Ливкин вместе с Хаджи Ниязом выехал не сразу в Индию, а сначала прибыл на Цейлон. Он ознакомился там с рынком драгоценных камней, установил контакты с местными купцами, приобрел небольшую партию камней и только затем высадился в Индии. Это было небольшое местечко Тотикорин, где особого контроля за въезжающими не было, а оттуда через Мадрас направился в Хайдарабад.

Ливкин выдавал себя за торговца драгоценными камнями и другими редкими колониальными товарами. Этим и объяснял посещение Цейлона — одного из крупных рынков драгоценных камней. В случае проверки английской контрразведкой, чего никак нельзя было исключать, факты «торговой деятельности» Ливкина как в Порт-Саиде, так и в Коломбо нашли бы соответствующее подтверждение.

В Хайдарабаде Хаджи Нияз получил письмо от Худа Бахша, который сообщал, что продолжает подыскивать нужных людей и, как только закончит эту работу, направит их к нему. Через несколько дней Худа Бахш сам прибыл в Хайдарабад вместе с двумя помощниками. Он произвел весьма благоприятное впечатление на Ливкина. Остался доволен он и помощниками, один из которых был выходцем из Кашмира по имени Шамседдин, другой, Абдулла Хан, был афганцем, проживавшим в Индии. Оба оказались грамотными, что по тем временам было редкостью, много путешествовали и хорошо были знакомы с районами, где предстояло вести работу.

Однако прежде чем окончательно был решен вопрос и агенты отправились по своим маршрутам, Ливкин несколько дней, следуя восточным обычаям, провел с ними в дружеских беседах и одновременно вместе с Хаджи Ниязом изучал их с точки зрения надежности. Как пишет Ливкин в своем отчете, только «после долгих дружественных разговоров о самых разнообразных предметах, обменов визитами и обильных угощений Хаджи Нияз наконец выразил уверенность в том, что на этих лиц можно положиться».

Шамседдин и Абдулла Хан поручение Ливкина приняли со всей серьезностью. Была оговорена цена за выполнение задания. Столковались на 500 рупиях. Худа Бахшу в знак дружбы и уважения был сделан подарок — перстень с бриллиантами и, кроме того, было обещано вознаграждение в 500 рупий, если агенты хорошо исполнят поручение.

Одновременно Ливкин планировал посетить Бомбей, поскольку по расстоянию это было недалеко, и попытаться установить связь с Орбелиани. Но эту поездку пришлось отменить, так как поступило сообщение от Мирзы Мехди, что после долгих поисков ему удалось установить местонахождение князя и встретиться с его слугой. Тот сообщил, что за ними установлена слежка и что они полностью находятся под контролем полиции. После встречи со слугой Мирза Мехди был задержан полицией и допрошен. Дальнейшие попытки по установлению контакта с князем сочтены нецелесообразными.

После анализа полученных от своих помощников сообщений Ливкин пришел к выводу, что в порученных для проверки районах положение благополучно, в Афганистане и прилегающих к нему районах Индии чумы нет. В Петербург было направлено первое сообщение об этом. Однако работа продолжалась.

Наиболее опасными местами, откуда чума могла проникнуть в Россию, Ливкин считал приграничные с Афганистаном районы Индии и Кашмир. Поэтому он лично с особой тщательностью проверял информацию относительно обстановки в этих районах. Его пребывание в Амритсаре и Лахоре давало возможность беседовать с людьми, прибывающими из интересовавших его мест.

Работа близилась к завершению. В Петербург было направлено уже несколько сообщений, Ливкин дал команду о возвращении агентов. В то же время его не покидала мысль о том, что болезнь может распространиться на северную и северо-западную часть Индии. Хотя она и пошла на убыль, но это не снимало угрозы для территории России. Для контроля над ситуацией он решил подобрать надежного человека, который должен будет регулярно направлять ему сообщения в Россию. Таким человеком стал торговец Ибрагим-бей, которого Ливкин хорошо изучил и проверил на конкретных делах.

После подробных бесед со своими помощниками по поводу их работы и полученных впечатлений он выразил им благодарность, выдал причитающиеся суммы и в сопровождении Хаджи Нияза отбыл в Карачи, где находился наиболее опасный очаг эпидемии. В это время смертность в городе достигала 34-х случаев в день. После Карачи Ливкин посетил Бомбей, где также находился крупный очаг чумы.

На основании изучения полученных данных Ливкин сделал вывод, что англо-индийские власти достаточно энергично и квалифицированно организовали работу по борьбе с чумой и их усилия дают положительные результаты. Однако разведчик считал, что, пока эпидемия полностью не ликвидирована, есть опасность заноса ее в другие районы, в том числе и на территорию России. Он был свидетелем возникновения небольшого очага болезни недалеко от Дели. Он посетил это место и в результате бесед с врачами пришел к выводу, что чума занесена из Карачи, откуда прибыли два человека к своим родственникам. По представлениям того времени занос эпидемии не исключался на любую территорию, в том числе в Афганистан и далее в Среднюю Азию.

В этой связи он принял дополнительные меры по изучению потоков населения из Индии в Афганистан, Персию и Среднюю Азию.

В результате были получены любопытные данные. После открытия Суэцкого канала полностью прекратился вывоз индийских товаров в Среднюю Азию, так как это стало нерентабельным. Поэтому остановился и поток людей. Из-за подозрительности, а то и просто враждебности к чужеземцам со стороны афганцев практически прекратились сношения Индии с Персией через Афганистан. Религиозный фанатизм и полный произвол по отношению к иноверцам, в том числе к мусульманам шиитского толка — персидским подданным, до крайности ограничили круг лиц, пользующихся проходом через Афганистан.

На основании полученных сведений Ливкин сделал вывод, что в существующих условиях проникнуть из Индии в Среднюю Азию и, следовательно, занести туда чуму можно только через Кашмир и верхнюю долину Инда, где есть проход на российскую территорию. Однако в связи с усилением пограничного контроля с российской стороны и этот теоретический вариант отпадал.

Предложения Д.И. Ливкина комиссии принца Ольденбургского сводились к следующему:

1. Приостановить формирование карантинных отрядов вдоль афганской границы в связи с отсутствием реальной опасности распространения чумы на территорию Средней Азии.

2. Усилить контроль за лицами, прибывающими из Индии, и товарами индийского происхождения.

3. Полностью закрыть границу в случае появления чумы в Афганистане или сопредельных с ним странах, поскольку потери от торговли в результате этой акции будут меньше затрат на карантинные меры.

Предложения были доложены Ливкиным комиссии после благополучного возвращения в Петербург в июне 1899 г. Задание, данное разведчику, было выполнено.

Одновременно Ливкин проводил работу по сбору политической информации. Отсутствие постоянных представителей России в Индии зачастую вело к искаженному представлению о положении в этой стране. Поэтому разведчик стремился разобраться не только в том, насколько прочным является положение англичан в Индии, но и в глубинных внутренних процессах, происходящих в индийском обществе.

Александр Александрович Владимиров (1862–1942).

Видный русский микробиолог, эпидемиолог, эпи-зоотолог и общественный деятель в области борьбы с туберкулезом. По окончании в 1888 г. медицинского факультета Дерптского института изучал бактериологию у Р. Коха. Возвратившись в Дерпт (Тарту), был ассистентом кафедры гигиены и ассистентом бактериологической станции ветеринарного института. С 1890 г. — помощник заведующего эпизоотологическим отделом Института экспериментальной медицины; с 1895 г. — заведующий этим отделом, ставшим центром изучения сапа, туберкулеза и др. зоонозов. В 1897 г. Владимиров организовал при эпизоотологическом отделе ИЭМ лабораторию для изучения бубонной чумы и изготовления противочумных препаратов, переведенную затем в кронштадтский форт «Александр I». В 1918–1927 гг. — директор ИЭМ; в 1914–1926 гг. — профессор кафедры эпизоотологии Женского медицинского института в Петрограде.

До последних дней жизни работал в микробиологических учреждениях Ленинграда. Он опубликовал около 50 научных трудов на русском и иностранных языках, преимущественно по сапу и туберкулезу. С его деятельностью тесно связано введение в медицинскую и ветеринарную практику туберкулина и маллеина.

На основании личных наблюдений и бесед с различными категориями населения, включая торговцев, госслужащих, интеллигенцию, Ливкин пришел к выводу, что недовольство господством англичан в народе усиливается. Особенно взрывоопасная обстановка сложилась в долине реки Ганг и Пенджабе, где нельзя было исключать народного восстания.

Вместе с тем в своем отчете он отметил: «Надо признать господство англичан очень прочным, так как организация, в смысле поддержания своей власти, у них образцовая. Возникни где-либо частичное восстание или мятеж, немедленно, благодаря целесообразной передислокации войск и рельсовым путям, в данной местности будет сосредоточено нужное для подавления мятежа количество войск. Несмотря на то, что присутствие англичан в Индии малозаметно, надзор их повсюду сильно чувствуется».

Учитывая большую роль Индии в Азии и интересы России в этом регионе, Ливкин в своих рекомендациях указывал на необходимость иметь в этой стране своих секретных агентов, чтобы получать достоверную информацию о внутриполитической обстановке и внешнеполитических акциях англичан. Особое внимание он рекомендовал обратить на такие вопросы, как:

1. Изучение политических воззрений, настроений и идеалов как индусского, так и мусульманского населения. Большое значение при этом необходимо уделять внутренним процессам, происходящим в верхних слоях индийского общества, особенно в среде интеллигенции.

2. Добывание информации о назревании политических потрясений в стране, о методах борьбы против англичан, наличии возможностей выставить против англичан вооруженные формирования из местного населения, качестве и количестве таких формирований.

3. Выяснение требований различных слоев населения в социальной и аграрной областях, какие из них являются наиболее острыми.

4. Изучение настроений в войсках, набираемых из местного населения, какова вероятность присоединения этих войск, в случае анти-английских выступлений, к восставшему народу.

5. Проведение исследований ситуации в вассальных княжествах.

Начало чумы в Бомбее. В Бомбее эпидемия началась в августе 1896 г. на судах. Кули (чернорабочие), работающие в доках, были первыми, среди которых обнаружилась чума. Здесь также было замечено, как и в других местах, что большая смертность среди крыс непосредственно предшествовала дальнейшему развитию эпидемии.

Первые случаи болезни прошли незаметно, пока 15 сентября доктор Вегас (Viegas) не сделал сообщения в так называемом Standing Committee о появлении чумы в одном из грязных туземных кварталов Бомбея. Немедленно была назначена из врачей комиссия, которая подтвердила заявления доктора Вегаса. Официально о чуме в Бомбее было объявлено 25 сентября 1896 г.

Для борьбы с чумой индийским правительством был образован Комитет из представителей города и нескольких врачей, который и организовал дезинфекцию пораженных эпидемией участков города и осмотр домов, с целью выявления заболевших чумой.

Жители Бомбея, скрывая больных и умерших, переселялись в другие участки и разносили чуму по всему городу. Вскоре эпидемия охватила город. Комитет оказался несостоятельным, и в начале марта 1897 г. был учрежден другой Комитет под председательством генерала Катакра (Gatacre) из четырех человек при участии председателя от города, инженера и врача. Комитету были были выделены средства, и генерал Ка-такр оказался на высоте своего призвания. Меры, им принимавшиеся, имели целью:

1) выявление всех случаев чумы;

2) лечение всех больных в госпиталях, которые были устроены для различных каст в подходящих местах;

3) выселение жильцов из комнаты, в которой найден заболевший.

В 1897 г. в Бомбее имелось 2 общих госпиталя — европейский и туземный, и еще инфекционный барак (Arthur-Road hospital). Город был разделен на участки под наблюдение врачей. Устроено 42 временных госпиталя, представлявших собой бамбуковые шалаши; приглашены в достаточных количествах сестры милосердия, сиделки и врачебный персонал, организованы санитарные команды для осмотра домов, дезинфекции или сжигания. Одновременно на станциях железных дорог и доках Бомбея были учреждены обсервационные пункты для наблюдения за приезжающими в город и отъезжающими из него.

С целью выяснения сущности болезни в госпиталях Бомбея с 1897 г. разместились многочисленные научные экспедиции. Австрийцы работали в Arthur Road и занимались, главным образом, патологической анатомией чумы; немцы устроились в Parel Hospital.

Любопытны наблюдения Берестнева за отношением европейцев к происходящим событиям: «Англичане и другие европейцы почти не заболевают чумой, хотя никаких особых мер предосторожности они не принимали. За год моего пребывания в Бомбее (1900–1901) во время сильного развития в нем чумы не заболел чумой ни один европеец. Кроме того, в индийских госпиталях, где не проводится никаких строгих мер изоляции и дезинфекции, при массе больных заболевания чумой среди даже низшего больничного персонала составляют большую редкость.

В начале моего пребывания в Бомбее я увидел в чумном госпитале следующее: к нему подъехала коляска, в которой сидела англичанка с маленькой девочкой, обе вошли в госпиталь и стали кого-то искать. Я, было, подумал, что они приехали навестить кого-нибудь из больных, и был сильно поражен присутствием ребенка среди чумных, но потом узнал, что это была одна из сестер милосердия, вышедшая замуж и со своим ребенком приехавшая навестить в госпиталь свою подругу — дежурную сестру. В этом посещении ни для кого кроме меня ничего не было странного и удивительного. Некоторые врачи, работавшие в чумных госпиталях, жили в гостиницах, ездили оттуда ежедневно к больным и возвращались непосредственно обратно в среду англичан, ничего общего с чумой не имевшими, и все находили это вполне естественным. Никто от такого поведения врачей не приходил в ужас, до того все были убеждены, что чума есть достояние самых бедных темных классов населения и что посещение врачами госпиталей не влечет за собой распространения заболеваний. В частности меня, который проводил день среди чумных или в чумной лаборатории, принимали везде совершенно так, как если бы я занимался изучением какой-либо самой невинной болезни».

Источники бомбейской чумы. Во время самой эпидемии как наиболее возможный источник чумы называли Гонконг, хотя там уже чуму не регистрировали (см. очерк XXII), а также Калькутту и верхнюю провинцию Синд (Ахшарумов Д.Д., 1900). Природные очаги чумы на территории Индии к 1896 г. были практически не изучены. Считалось, что в Индии имеются местности, где чума эндемична, но точных наблюдений сделано не было. По описаниям миссионеров, такое место имелось в приграничном Китае, а именно в провинции Юннань. Следовательно, даже тогда ответ на вопрос о причинах появления чумы в Бомбее, ее источнике, не был однозначным. Известно, что у эпидемии в Бомбее и в некоторых других индийских городах, был период «предвестников» («продромальный период»), ставящий под сомнение проникновение чумы через индийские порты. Например, в 1895 г. в Калькутте наблюдалась болезнь, сопровождавшаяся лихорадкой и при-пуханием лимфатических желез — люди болели, но не оставляли своих занятий и выздоравливали. Позднее, в октябре 1896 г., в городе развилась эпидемия чумы, но она не получила тогда развития. В марте 1895 г. случаи чумы стали появляться на острове Хиань-Иань, в г. Макао, в котором уже 10 месяцев жили тысячи беженцев из Гонконга. Однако эпидемия в Макао приобрела характер катастрофы уже после объявления Гонконга благополучным по чуме. Можно предполагать, что эпидемии чумы в Бомбее и в других городах Индии в 1896 г. не были связаны между собой, а их появление обусловлено достижением «критической массы» синхронно активизировавшихся природных очагов чумы, открытых значительно позже (рис. 23.5).

Рис. 23.5. Эндемические очаги чумы в Индии. Стрелки показывают направление распространения чумы в 1951 г. (Бароян О.В., 1967)

Чума в Индии укоренилась в трех районах: на севере, у подножий Гималаев, в Индо-Гангской равнине (штаты Пенджаб, Химачал-Прадиш и Уттар-Прадеш); в центральной части, по холмистым местам штата Мадхья-Прадеш и на юге в пределах плато Андхра-Прадеш, Мадрас, Майсур, Махараштра. Границы этих энзоотичных районов обозначены условно из-за слабой изученности природных очагов чумы в Индии. В пределах всей энзоотичной зоны основным носителем чумы (по предложенной нами терминологии — «усилителем природного резервуара чумы») является индийская песчанка. В зависимости от районов ее распространения на ней сменяются виды блох и сопутствующие виды грызунов, вовлекающиеся в эпизоотии. Это придает некоторые специфические черты природным очагам и эпидемическим проявлениям чумы в указанных трех энзоотичных группах районов (Козлов М.П., Султанов В.Г., 1993).

Характер эпидемии. Эпидемии вспыхивали, а потом затухали многократно на протяжении нескольких десятилетий. Подведение цифровых итогов эпидемий Д.К. Заболотным показало, что чума за время с 1896 г. по 1903 г. развивалась с известной правильностью. Ежегодно она имела два максимума и два минимума. Наибольшее развитие заболеваний в этот период приходилось на ноябрь, декабрь, а затем на март и апрель (рис. 23.6).

Рис. 23.6. Сезонные колебания заболеваемости чумой в Бомбее в периоде 1897 по 1900 г. (Заболотный Д.К., 1956)

Причина этой сезонности по М.П. Козлову и Г.В. Султанову (1993), следующая. Эпидемичность очага резко снижается знойным летом, с мая, с уходом грызунов в «летнюю спячку». Зараженность синантропных крыс в этот период также резко снижается. Помимо того, высокая температура воздуха отрицательно сказывается на механизме передачи возбудителя чумы блохами X. cheopis.

Летом температура почвы в полдень достигает 24 °C. Блокообразование у инфицированных чумой блох при температуре воздуха 30 °C нарушается, и эпидемический процесс обрывается. В межэпизоотический период заболевания людей обнаруживаются чрезвычайно редко. Таким образом, в популяциях синантропных крыс, несмотря на чрезвычайно иысокую численность, условий для поддержания непрерывного эпизоотического процесса нет.

Для очередных эпидемических осложнений нужен каждый раз «запал», т. е. интенсивный приток возбудителя чумы из популяций диких грызунов в популяции людей. Оптимальной для развития эпизоотий среди синантропных крыс и возникновения вспышек бубонной чумы в Индии является температура 20–25 °C.

С июля 1898 г. по июль 1899 г., чума держалась, главным образом, в дистриктах Dharwar, Belgaum, Hubli, Satara и стране Kolhapur. Высшего развития в этих пунктах чума достигла в октябре и ноябре и уменьшилась к маю. В Бомбее наибольшее число заболеваний чумой пришлось на март 1899 г. До появления эпидемии население Бомбея составляло 846 тыс. человек (октябрь 1896 г.). При ее появлении около 200 тыс. человек оставило город, в два следующих месяца население уменьшилось еще на 171 тыс. человек, а в январе 1897 г. — еще на 187 тыс. Население в городе в это время уменьшилось приблизительно до 450 тыс. человек. Некоторые улицы в туземных кварталах имели вид запустения, лавочки закрыты, дома заколочены; даже прислуга почти разбежалась, и многие европейцы были вынуждены переселиться из своих домов в гостиницы. Но банки и большинство магазинов в европейском квартале были открыты, и особенного замешательства в городе не чувствовалось. В дальнейшем люди стали успокаиваться и возвращаться в город, чума стала элементом повседневной жизни бомбейцев.

Общая смертность от чумы в Бомбейском президентстве с сентября 1896 г. по июль 1900 г. составила 78,5 % (39 358 случаев болезни, 308 140 умерших). Случаи вторичного заболевания наблюдалось дважды. В одном из них женщина перенесла чуму в Гонконге в июне 1894 г. и заболела повторно в Бомбее в декабре 1896 г.; случай этот был не очень тяжелый, и больная поправилась. Во втором случае носильщик был в чумном госпитале в ноябре 1896 г., поправился и выписался в декабре, а в феврале 1897 г. поступил вновь и вскоре умер.

Течение болезни. Больше всего больных умирало в период 5–6 дней после начала болезни. Болезнь начиналась лихорадкой, иногда с ознобом, затем развивались признаки поражения ЦНС: головная боль, подавленность, помрачение сознания до полной потери его, слабость, рвота. Слизистые оболочки век краснели (рис. 23.7).

Рис. 23.7. Поражения глаз при чуме — наличие сосудов в соединительной оболочке век (keratitis parenachymatosa). Фотографии Кашкадамова В.П., 1902

На языке появлялся характерный налет (характерной, прежде всего, является быстрота его развития; рис. 23.8), аппетит у заболевшего пропадал. Пульс частый, нередко дикротичный (появление при ощупывании пульса как бы добавочного удара непосредственно после главного

Рис. 23.8. Налет на языке больного бубонной чумой— «тонко беловатый, резко белый, почти известковый». Фотография Кашкадамова В.П., 1902

удара пульса), до 120–140 и 160 ударов в минуту, дыхание учащенное. Температура обычно была повышена до 40–41 °C, кривая неправильная, то более постоянного типа, то с послаблениями. Мочеиспускание затруднено, иногда до полной задержки, мочи мало, со следами белка и индиканом, а в последнем периоде болезни с зернистыми цилиндрами и примесью эритроцитов. Стул задержанный. В позднем периоде болезни понос.

Вместе с лихорадкой появлялись бубоны, чаще в паховой области, реже в подмышечных областях, в области шеи и затылка. Исключением являлись локтевые, подколенные или глубокие тазовые бубоны. Начало появления бубонов определялось иногда лишь повышенной чувствительностью — болью; но скоро бубон рос и через два-три дня достигал величины голубиного яйца, а на 5-6-й — гусиного яйца или даже кулака, представляя собой пакет увеличенных в объем лимфатических желез; вместе с тем замечалось увеличение и других лимфатических узлов по току лимфы (рис. 23.9). Если больные поправлялись, то обычно на 10–14 день болезни, а иногда и раньше того, бубоны размягчались и (или) рассасывались, или вскрывались наружу, причем нередко большие участки кожи омертвевали и отваливались (рис. 23.10).

Рис. 23.9. Бубоны у больного чумой. Нижний снимок — левый паховый бубон; Верхний — правый шейный бубон. Фотографии Кашкадамова В.П., 1902

Рис. 23.10. Характерные изъязвления кожи больных бубонной чумой. Фотографии Кашкадамова В.П., 1902

В меньшем проценте заболеваний, и то больше к концу эпидемии в Бомбее, замечали случаи чумы без бубонов. В таких случаях, по наблюдению Д.К. Заболотного, всегда обнаруживалось воспаление легких специфического характера. Оно представляло особый род бронхопневмонии, клинически эта форма воспаления легких тем отличалась, что часто субъективно ничем, кроме общих признаков, не проявлялась, и нередко больные не кашляли и не отделяли мокроты, а умирали от пневмонии. В тех случаях, когда мокрота отделялась, она была обыкновенно жидкая, слизистая и часто кровянистая. Эта форма чумы давала в Бомбее больший процент смертности, чем бубонная. По данным индийских госпиталей, сравнительная частота бубонных и легочных форм чумы выражается в 77–82 % (бубонные) и 23–18 % (легочные формы).

В Бомбее не было случаев безболезненных бубонов, которые наблюдались в других местах перед появлением чумы.

Из осложнений чумы, встретившихся русским врачам в Бомбее, преобладали вторичное воспаление легких, воспаление околоушной железы, роговой оболочки и реже — надкостницы, а в поздних периодах болезни — диареи и параличи. О заразности легочной формы чумы для медицинского персонала Заболотный не упоминал.

Смерть наступала при помраченном сознании, пульс становился слабым, частым, нитевидным, конечности холодели, затем пульс исчезал в лучевых артериях. Дыхание частое (до 60 ударов в минуту), поверхностное, переходило незаметно в полную остановку, после чего еще несколько редких сокращений сердца можно чувствовать на бедренных артериях. Судороги перед смертью наблюдали редко, видимо, только в тех случаях, в которых имело место воспаление мозговых оболочек. Посмертное окоченение у индийцев развивалось быстро, трупное разложение происходило довольно медленно.

Неспецифическое лечение чумы. Местными врачами были испробованы различные средства, которые были им доступны, но без успеха. Лучшим оказалось впрыскивание в окружность бубона йода в водном растворе. Кроме того, давались возбуждающие препараты, осуществлялись смазывания йодной тинктурой бубона снаружи и внутри, если он вскрывался. Для уменьшения боли на бубон накладывался пластырь из белладонны. Для облегчения страданий больному назначались ванны или обертывание простынями. Применение каломели внутрь, введение растворов карболки или сулемы под кожу не дали благоприятных результатов.

«Овеществление» контагия. Во время эпидемии чумы в Гонконге в 1894 г., туда были посланы японским правительством бактериологи Китазато (Kitasato) и Аояма (Aojarna), а французским — швейцарец А. Иерсен (Yersin, 1863–1943) для установления этиологии чумы.

Аояма и его ассистент заразились при вскрытии трупа и едва не погибли от чумы. Китазато выделил «особый» микроб из чумного материала и тут же сообщил в Японию, что он открыл возбудитель чумы. Результаты им были опубликованы в журнале «Lancet» (1894).

За плечами Иерсена не было славы Китазато, и в Гонконге к нему отнеслись весьма равнодушно. Он хотел пристроить к чумным баракам лабораторию, хотя бы из соломы, он бы сам соорудил ее за одну ночь, но гонконгские власти не разрешили это строительство. Начальник местной полиции даже запретил ему вскрывать трупы, чтобы исследовать кровь, бубоны и ткани. Однако Иерсен все-таки нашел выход из положения. Обратимся к его дневниковым записям.

«Июнь, 20. Сегодня я сделал несколько визитов, чтобы получить разрешение построить соломенный барак вблизи госпиталя. Власти мне снова отказали; как и прежде говорят, что моя очередь придет завтра. За это время я убедился, что чумные бациллы трудно обнаружить в крови больных. Надеюсь, что исследование бубонов будет более успешным. Но как добывать бубоны, когда мне не разрешено производить вскрытия даже в полицейском участке? Пытаюсь убедить нескольких английских моряков, на чьей обязанности лежит погребать мертвых из городского и других госпиталей, позволить мне брать бубоны у умерших, прежде чем они будут похоронены. Несколько удачно распределенных долларов и обещание хороших чаевых имели поразительный успех. Тела, прежде чем их относили на кладбище, час или два оставались в погребе. Они уже лежали в гробах, в постели из извести. Гроб открыт, я отодвигаю известь, чтобы очистить бедренную область. Бубон обнажен; меньше чем за минуту я его вырезаю и бегу в свою лабораторию. Срез приготовлен и помещен под микроскоп; с первого взгляда я вижу массу совершенно одинаковых бацилл. Это очень маленькие палочки, толстые, с закругленными краями. Содержимое бубона я привил мышам и морским свинкам и заполнил им колбу с агар-агаром. Собрал немного выделений в пробирку, чтобы послать в Париж, затем вернулся в морг и взял новый материал. При исследовании двух других бубонов были получены такие же результаты. Наиболее вероятно, что моя бацилла и есть бацилла чумы, но я еще не уверен.

Июнь, 21. Продолжаю исследовать бубоны и всегда нахожу тех же самых бацилл в исключительном количестве. Мои животные, привитые вчера, мертвы, и у них типичные чумные бубоны.

Июнь, 23. В случае острой чумы на теле нет никаких характерных поражений, за исключением бубона. Можно обнаружить бацилл, рассеянных по организму, но в основном они всегда сосредоточены в бубоне. Надо собрать как можно больше материала для Пастеровского института… Ищу и нахожу микроорганизмы в трупах и мертвых крысах, а их очень много в городе».

Независимо от Китазато, Иерсен опубликовал результаты своих исследований по этиологии чумы в анналах Пастеровского института (рис. 23.11).

Рис. 23.11. Первые зарисовки возбудителя чумы с фотографии, сделанной Иерсеном (Annales Pasteur. 1994. Vol. VIII). Слева мазок из лимфатического узла крысы. Справа чистая культура в бульоне

В то время считали, что бактерии, обнаруженные Китазато и Иерсеном, идентичны. Через 2 года на острове Тайвань вспыхнула новая эпидемия чумы. Остров принадлежал Китаю, но был оккупирован Японией. Японский военный врач Накамура (Nakamura), находившийся на острове Тайвань, прочел оба сообщения о бактериологических исследованиях чумного материала и, отметив разницу между двумя микробами, высказал сомнение в открытии возбудителя чумы. Дополнительно японским правительством были посланы на остров Тайвань бактериолог Огата (Ogata) и патолог Иамагива (lamagiwa), чтобы решить, наконец, эту проблему. Огата установил, что истинным возбудителем является микроб, открытый Иерсеном, в то время как микроорганизм, выделенный Китазато, относился к сопутствующей микрофлоре.

Сибасабуро Китазато (1852–1931).

Выдающийся японский микробиолог. Учился в медицинской школе в Кумамото и в Токио. Диплом врача получил в 1883 г. С 1885 по 1891 г. работал в Германии в институте Р. Коха. В 1889 г. выделил в чистом виде культуру бациллы столбняка, открытую в 1884 г. Николайером. В 1890 г. совместно с Э. Берингом получил антитоксины столбняка и дифтерии, положив этим начало сывороточному лечению. В 1892 г. вернулся на родину и возглавил в Токио Институт инфекционных болезней, в котором создал школу японских микробиологов. В 1915 г. он основал собственный институт.

Китазато разработал ряд простых методов выделения в чистом виде культур различных микробов и предложил ряд приборов (фильтр, чашка для культуры анаэробных микробов и др.), носящих его имя. Имя Китазато также носила сыворотка для лечения холеры. Китазато был избран членом Лондонского королевского общества, почетным членом Лондонского королевского медицинского общества, членом-корреспондентом Прусской академии наук и Французской медицинской академии.

По данным Огаты, микроб, выделенный Китазато, обладал подвижностью и был грамположительным, а палочка, выделенная Иерсеном, была неподвижной и грамотрицательной. О своих исследованиях Огата сообщил в 1896 г., Иамагива также указал, что оба микроба генетически различны. В 1899 г. чума возникла в порту Кобе в Японии. Там встретились Китазато, Огата и Накамура и обсудили еще раз проблему этиологии чумы. Китазато перед своими коллегами признал, что истинным возбудителем чумы является микроб, открытый Иерсеном, а выделенная им бактерия относилась к сопутствующей микрофлоре (Мартиневский И.Л. и Молляре Г.Г., 1971).

Важным событием в изучении чумы в конце XIX столетия стало выделение Иерсеном возбудителя от крыс, тем самым было установлено, что крысы являются источником инфекции для людей. Огата (1897) и Симонд (1898) установили, что чума от больной крысы здоровой и от крысы человеку передается крысиными блохами.

Выводы английской комиссии по итогам исследования чумы в Индии в 1896–1900 гг.

1. Бубонная чума у человека находится в зависимости от заболевания крыс.

2. Зараза передается от крысы крысе и от крысы человеку исключительно «посредством крысиных блох».

3. Для человека бубонная чума не заразна.

4. Обычно чума заносится из одной местности в другую крысиными блохами, переносимыми людьми на своем теле или в своем багаже.

5. В неэпидемические времена эндемическое господство чумы поддерживается случаями острой чумы у крыс, сопровождающимися большим числом заболеваний людей: эпизоотия на крысах обыкновенно предшествует развитию эпидемии у людей приблизительно на 15 дней. Нет ни одного достоверного факта, свидетельствующего о том, что и другие животные, кроме крыс, играли заметную роль в распространении эпидемии чумы в Индии.

6. Эпидемия чумы у крыс распространяется одним из следующих путей: а) крысиные блохи, напитавшись кровью крысы, больной чумой, могут передать болезнь здоровым крысам, к которым они были припущены; б) если больных чумой крыс запереть вместе со здоровыми крысами, то при отсутствии блох эпидемия не развивается. Если же блохи существуют, то болезнь переходит от зараженных крыс на здоровых, «причем как быстрота, так и сила вызванной этим путем эпидемии находится в прямой зависимости от обилия блох; в) крысы могут заражаться, пожирая трупы павших от чумы крыс. В естественных условиях блохи распространяют чуму среди крыс.

Теперь средневековый чумной контагий утратил эфемерный характер и стал материальным объектом (вещью) для лабораторного исследования. «Овеществление» контагия значительно облегчило диагностику чумы на ранних стадиях эпидемического процесса и даже позволило разработать учение о ее природной очаговости, приписывающее роль основного резервуара инфекции диким грызунам (очерк XXV). У исследователей, наконец, появилась возможность разрабатывать противочумные вакцины и сыворотки. У военных — иллюзия возможности использования возбудителя чумы в качестве средства ведения бактериологической войны. Но причины появления самих эпидемий чумы так и остались неизвестными.

Получение вакцинных препаратов. В конце XIX столетия с этой целью использовали следующие методические приемы. Патогенный микроорганизм культивировали в жидкой среде, в результате получали смесь из двух качественно различных элементов: самих микробов и их продуктов жизнедеятельности, выделенных в питательную (культуральную) жидкость. Чтобы получить оба элемента по отдельности, прежде всего, отфильтровывали культуральную жидкость или, просто инактивировали микроорганизм каким-нибудь физическим или химическим воздействием. Далее можно было изменить состав и свойство одного или обоих элементов смеси, добавляя химические вещества или же вызывая в них физические процессы.

Впечатления доктора В.П. Кашкадамова от больных чумой.

Считаю уместным сказать несколько слов о том впечатлении, какое произвели на меня чумные больные. Уже в первые дни после посещений чумного госпиталя мне сразу бросилось в глаза преобладание в общей картине болезни симптомов со стороны центральной нервной системы. Большинство больных находятся в бессознательном состоянии, многие из них бредят, некоторые обнаруживают сильное возбуждение. Сильными и частыми окриками можно на короткое время заинтересовать больного, но спустя несколько минут он снова погружается в мир грез. В таких случаях больной с трудом произносит отдельные слова. Почти все больные жалуются на сильную головную боль. В одном случае мне пришлось видеть тяжелый припадок предсмертных конвульсий. Боль при ощупывании бубонов часто бывает настолько значительной, что больной стонет, пробуждаясь из бредового состояния. Железы припухают пакетам, и при подмышечных бубонах отек захватывает половину груди, а при шейных бубонах получалась картина очень сходная с тяжелой формой дифтерита.

На лице мне часто приходилось видеть резко установившееся, постоянное и в высшей степени страдальческое выражение лица. Несколько раз мне попадались случаи неожиданной и быстрой смерти, когда мы готовы были поставить благоприятный прогноз, и наоборот. На основании этого я пришел к заключению, что чуму нужно изучать годами, чтобы суметь разобраться во всех возможных ее проявлениях. Бомбей, 1897 г.

Можно было ослабить патогенность микроба выращиванием его в специально подобранных питательных средах и при определенных температурных режима. Например, путем выращивания на питательных средах при температуре 42 °C, Л. Пастеру в 1881 г. и Л.C. Ценковскому в 1883 г. удалось получить из вирулентных штаммов возбудителя сибирской язвы, бескапсульные вакцинные штаммы, используемые в ветеринарной практике и поныне.

Владимир Аронович Хавкин (1860–1930).

Видный микробиолог и эпидемиолог российского происхождения. Окончил естественный факультет Новороссийского института в Одессе в 1883 г. До 1888 г. работал в Одесском зоологическом музее, затем уехал в Швейцарию, был приват-доцентом Женевского университета. В 1889–1893 гг. работал у И.И. Мечникова в Пастеровском институте в Париже. В 1893 г. по просьбе британского правительства был послан Пастеровским институтом в Индию для борьбы с холерой. Основал в Бомбее бактериологический институт. С 1915 г. жил в Париже. Работы Хавкина посвящены вопросам борьбы с чумой и холерой. В 1892 г. он предложил пользоваться убитой противохолерной вакциной. 18 июля 1892 г. Хавкин испытал на себе новую вакцину и затем применил ее в широких масштабах в Индии. За работы по вакцинации против холеры удостоен в 1909 г. премии Парижской медицинской академии. Достижением явилась предложенная Хавкиным в 1896 г. убитая вакцина против чумы человека.

Эмиль Пьер Поль Ру (1853–1933).

Выдающийся французский бактериолог, представитель пастеровской школы. В 1878 г. начал работу в только что созданной лаборатории Пастера при химической лаборатории Высшей нормальной школы в Париже. С 1878 по 1883 г. — препаратор, с 1883 по 1888 г. — помощник заведующего. С 1888 г. — заведующий отделом Пастеровского института, а с 1893 г. — вице-директор института. С 1904 г. — бессменный директор этого учреждения. Ру является одним из создателей Пастеровского института, а также одним из творцов современной иммунологии и практической серологии. Почти с самого начала деятельность Ру была сосредоточена на изучении бактерийных токсинов и сывороток, тогда еще совершенно новой области науки. Совместно с Пастером и Шамберлапом (1851–1908) он приготовил вакцину против сибирской язвы, а позже с Иерсеном работал над дифтерийными палочками и их токсинами. К этой области и относится то важнейшее открытие, которое дало ему мировую известность. Ру на примере дифтерии показал роль бактерийных токсинов при инфекционных болезнях. Все общие болезненные явления, вызываемые дифтерией (параличи, упадок сердечной деятельности и т. д.), были им воспроизведены у животных путем впрыскивания дифтерийного токсина без дифтерийных палочек. Беринг, основываясь на работах Ру, предложил свою антидифтерийную сыворотку. Сыворотка была изготовлена одновременно Берингом в Германии и Ру во Франции. Позднее техника изготовления этой сыворотки и способы ее применения у людей были разработаны Ру. Он же первый ввел ее в широкое употребление. За открытие антидифтерийной сыворотки Ру и Берингу присуждены премия Парижской академии наук и Медицинской академии, а также Нобелевская премия (совместно с Э. Берингом в 1901 г.). Ру был членом Французской медицинской академии.

Фильтраты культуральной жидкости также были весьма продуктивным объектом исследования в те годы. В 1889 г. Э. Ру и Иерсен обнаружили токсин в фильтрате культуральной среды возбудителя дифтерии, а в 1890 г. Э. Беринг и С. Китазато разработали технологию получения антидифтерийной сыворотки.

При всем обилии дерзких попыток сходу создать вакцины против возбудителей опасных инфекционных болезней, исследователям чаще приходилось испытывать горечь разочарования, чем радость успеха. Одной из трудноразрешимых проблем стала «непереносимость» результатов экспериментов с лабораторных животных на человека, т. е. выбор оптимальных экспериментальных моделей.

Так, В.А. Хавкин (1899), исследуя защитную эффективность противочумных вакцинных препаратов, столкнулся с тем, что обыкновенный индийский барсук, а также бурая мартышка, очень восприимчивы к возбудителю чумы («чумному яду»): достаточно нанести им укол зараженной иглой, чтобы вызвать болезнь. Та же восприимчивость наблюдается у кролика и морской свинки. Наоборот, лошадь не заболевает даже после введения больших количеств живой культуры возбудителя. Требовалась очень большая доза убитых бактерий, чтобы вызвать у мартышки или у морской свинки заметное повышение температуры или какое-либо изменение кожи на месте введения бактерий, в то время как лошадь реагировала на них почти таким же бурным лихорадочным приступом, как и на живые бактерии.

Эмиль Беринг (1854–1917).

Выдающийся немецкий бактериолог. Получил медицинское образование в Берлине, был военным врачом, ассистентом Института по изучению инфекционных заболеваний в Берлине, где работал у Коха. С 1894 г. про-* фессор гигиены в Галле, с 1895 г. — в Марбурге, где работал в созданном им Институте экспериментальной терапии. В 1900 г. был избран членом Парижской академии. В 1901 г. награжден Нобелевской премией совместно с Э. Ру. Беринг начал свою научную деятельность с изучения вопросов дезинфекции. Заслуга его — открытие лечебных свойств антитоксических сывороток, которые он получал путем инъекции животным бактерийных культур и токсинов. Работа Беринга была опубликована вместе с С. Китазато в 1890 г. Применение полученной им антидифтерийной сыворотки для лечения дифтерии резко снизило смертность от этой болезни. Получение противостолбнячной сыворотки (1890) также является заслугой Беринга. Им открыт феномен усиления при введении дробных доз токсина, носящий его имя. Из других научных работ Беринга большое значение имел опыт вакцинации телят интравенозным введением живых ослабленных культур возбудителя человеческого туберкулеза. Беринг придерживался теории кишечного заражения туберкулезом и рекомендовал употреблять в пищу молоко иммунизированных коров как лучшее профилактическое средство против детского туберкулеза. Эта вакцина давала довольно хорошие результаты, но впоследствии была оставлена как не вполне безопасная. В последние годы жизни Беринг разработал способ активной иммунизации дифтерии путем инъекции смеси токсина с антитоксином.

Результаты оценки защитной эффективности вакцинных препаратов, полученные в различных лабораториях, не совпадали между собой. Это происходило из-за того, что в одних лабораториях использовали животных, у которых вакцинация не вызывала длительного защитного эффекта, а у животных, используемых другими лабораториями, наблюдалась кратковременная невосприимчивость, исчезающая за несколько дней, либо восприимчивость к последующему заражению «как будто даже увеличивалась в сравнении с неиммунизированным животным». Видимо, в последнем случае речь шла о феномене антителозависимого усиления инфекции, переоткрытого и объясненного только в 80-х гг. XX столетия.

Опыты В.А. Хавкииа. Сопоставляя заболеваемость и смертность в эпидемическом очаге среди иммунизированных по холере людей, Хавкин выяснил, что искусственная невосприимчивость может развиваться по отношению «к началу заболевания» и «к существующим симптомам болезни». За все время наблюдений за привитыми и контрольными (непривитыми) группами населения в окрестностях Калькутты, холера была констатирована в 77 хижинах. Тщательное исследование Хавкиным этих случаев показало, что в течение первых 4 дней после вакцинации среди привитых еще наблюдались заболевания холерой. В продолжение последующих 416 дней, заболеваемость среди них была в 22,6 раза меньшей, чем среди непривитых, Затем она снова возросла.

Николай Федорович Гамалея (1859–1949).

Выдающийся русский ученый, микробиолог и эпидемиолог; почетный член Академии наук СССР, действительный член АМН СССР, заслуженный деятель науки, лауреат Сталинской премии. В 1880 г. окончил Новороссийский университет, в 1883 г. — Военно-медицинскую академию. Вернувшись в Одессу, работал у О.О. Мочутковского, а затем основал собственную лабораторию. В 1886 г. побывал у Л. Пастера с целью изучения бешенства и организации в Одессе прививок против этого заболевания. Вернувшись в Одессу, Гамалея основал совместно И.И. Мечниковым и Я.Ю. Бар-дахом первую в России бактериологическую станцию. В 1888–1891 гг. работал в Париже у Пастера, Бушара и Страуса. Вернувшись в Россию, защитил в 1893 г. докторскую диссертацию («Этиология холеры с точки зрения экспериментальной патологии»). С 1896–1908 г. — директор основанного им частного Бактериологического института в Одессе. В 1912–1928 гг. руководил Оспопрививательным институтом им. Дженнера (Ленинград). В 1930–1938 гг. руководил Центральным институтом эпидемиологии и микробиологии в Москве, заведовал кафедрой микробиологии II Московского медицинского института. С 1939 г. — заведующий лабораторией Института эпидемиологии и микробиологии АМН СССР.

Автор более 300 печатных работ. Занимаясь разработкой вопросов эпидемиологии чумы, Гамалея провел опыт сплошной дератизации в условиях портового города во время вспышки эпидемии (Одесса, 1902). Он был убежден в важной роли корабельных крыс в распространении чумы. По инициативе Гамалеи и с помощью разработанного им метода интенсивного приготовления оспенной вакцины в 1918 г. в Петрограде введена всеобщая вакцинация против натуральной оспы. В последние годы жизни ученый продолжал разрабатывать вопросы общей иммунологии, занимался изучением оспы, гриппа, бешенства, интенсивно разрабатывал проблему специфического лечения туберкулеза, являлся сторонником вирусной теории происхождения опухолей.

Таким образом им была показана способность прививки снижать число заболеваний и смертных случаев от холеры. Но в то же время наблюдения в Калькутте, а также в других местах, выяснили ту неожиданную особенность нового метода профилактики, что противохолерная вакцинация не изменяет отношение случаев смерти к случаям заболевания от холеры. Например, в Дербангасской тюрьме заболело 11 из числа непривитых и все умерли, а из 5 заболевших среди привитых умерло трое. В Гайской тюрьме из 20 заболевших непривитых заключенных умерло 10, а из восьми заболевших привитых умерло пятеро.

Вот это обстоятельство, т. е. «неуменыиение случаев смерти под влиянием прививок», показалось Хавкину находящимся в странном противоречии с результатами противооспенной вакцинации, после которой как число заболеваний, так и смертельных исходов болезни уменьшались. Чтобы понять сущность этого противоречия, Хавкин тщательно проанализировал причины двух явлений, известных ему из лабораторной практики, и установил следующее:

1. У больных, выздоровевших от инфекционной болезни, микроб может длительное время сохраняться в организме. Однако он по-прежнему способен вызвать заболевание, будучи введенным в организм другого, не иммунного животного. Хавкин объяснил это явление тем, что и организме выздоровевших создаются особые условия, а у природноиммунных животных условия эти существуют постоянно, благодаря им болезнетворный микроб или его продукты не в состоянии оказывать на организм своего вредного действия.

2. Иммунитет по отношению к клиническим проявлениям болезни, которые вызываются бактериальными продуктами, не связан с необходимостью удаления последних из организма. Для обоснования последнего предположения он опирался на наблюдения Беринга и Китазато, обнаруживших, что резистентность к таким продуктам может быть создана искусственно, введением в организм постепенно нарастающих доз токсинов. Образующиеся в результате такого эксперимента антитоксины нейтрализуют влияние токсинов.

Хавкину были известны результаты исследований Н.Ф. Гамалеи, обратившего внимание на то, что у животного можно вызвать резистентность к заражению вирулентными культурами микроорганизмов, по при этом оно не будет обладать иммунностью к продуктам, приготовленным из этих же микроорганизмов в лаборатории. На основании своих наблюдений в очагах холеры, анализа результатов экспериментов Гамалеи, Пфейфера и Колле, Беринга и Ру, Хавкин предположил, что у вакцинированных групп населения можно обнаружить два вида иммунитета: один — против живого микроба, а другой — против клинических проявлений («припадков») уже наступившей болезни, обусловленных продуктами микроба, успевшего проникнуть в организм. При антихолерных прививках, производимых с помощью тел убитых микробов, но не их продуктов, достигается только первый тип иммунитета.

Соображения Хавкина были подкреплены рядом лабораторных опытов Пфейфера и Колле. Ими обнаружена выраженная способность сыворотки иммунизированного холерной вакциной человека, подавлять рост холерных вибрионов в условиях лабораторного эксперимента.

Анализируя подробно свойства такой сыворотки, Пфейфер и Колле нашли, что она энергично разрушает холерные микробы, но лишена антитоксического действия.

В итоге всех этих размышлений и сопоставлений, Хавкин пришел к выводу, что состав вакцинирующей композиции должен уменьшать восприимчивость человека к заболеванию чумой, и в то же время понижать процент смертности. По его мнению, это могло быть возможным при введении в организм смеси из самих тел убитых микробов и концентрированных продуктов их жизнедеятельности.

Получение вакцины. Лимфа готовилась Хавкиным следующим образом. Суточную бульонную культуру чумных бацилл «перевивали» в специальном бульоне, приготовленном из не обезжиренной баранины, к которому прибавили некоторое количество очищенного кипячением с водой коровьего масла или масла кокосовых орехов. Масла прибавляли столько, что оно плавало на поверхности бульона островками. Культура в таком бульоне развивалась в виде отростков, спускающихся с поверхности вниз (так называемый сталактический рост — рис. 23.12). Хавкин считал, что масло защищает культуру от избытка кислорода и служит точкой опоры для сталактитов. При этом в самой среде накапливаются большие количества токсинов возбудителя чумы.

Рис. 23.12. Старая бульонная культура чумного микроба. Хорошо видны «сталактиты» (из книги Wu Lien-Teh et al., 1936)

Засеянные колбы держали в термостате при температуре 28 °C (комнатная температура в Индии) около 6 недель, взбалтывая периодически, чтобы сталактиты осели на дно и дали место новому росту. Через пять недель мутный бульон осторожно прогревали при температуре 65 °C, процеживали через марлю, причем марлей задерживалось только масло, затем добавляли карболовой кислоты, разливали по флаконам и запаивали. Лимфа имела вид густой мутной жидкости. Ее нагревали еще раз до температуры 65 °C, после этого она считалась готовой к употреблению.

Для подкожного введения лимфы использовали шприц, дезинфицированный по совету Хавкина суточным выдерживанием в 5 % карбоновом растворе.

Через 3–5 часов после инъекции у вакцинированного начиналась реакция, которая состояла в болезненном опухании на месте укола и повышенной температуре при общем недомогании и головной боли. Общие симптомы исчезали через 24–36 часов, а местная боль продолжалась 3–4 дня, после чего на некоторое время оставалось безболезненное затвердение в месте введения лимфы. Считалось желательным вызвать повышение температуры тела вакцинируемого не менее чем до 39 °C; если же реакция оказывалась не столь сильной, то следовало повторить впрыскивание через 3–4 дня той же дозой или несколько увеличенной, смотря по предыдущей реакции. Тогда же было замечено, что прививка — лимфы Хавкина» улучшала течение одних болезней и ухудшала — другие. Она влияла благоприятно на экзему, особенно ее гнойничковую форму. С другой стороны, она приводила к ухудшению течения волчанки и обостряла туберкулез.

Исследование защитных свойств лимфы. Сначала для этих опытов Хавкин использовал домашних кроликов. Кролик, по сравнению с другими лабораторными животными (крысой, морской свинкой, мы-шыо обезьяной), обладает относительной природной резистентностью к возбудителю чумы. Введение лимфы придавало ему способность выживать после заражения вирулентными штаммами возбудителя чумы, в количествах, превосходящих обычную смертельную дозу бактерий в 10 или 15 раз.

Однако Хавкин обнаружил, что такая же иммунизация, примененная к животным более восприимчивым, во многих случаях оказывалась неудачной. К концу лабораторных исследований перед Хавкиным стал ряд вполне определенных вопросов:

1. Будет ли человек реагировать на лимфу подобно тем животным, па которых испробовано ее предохраняющее свойство?

2. Если получится положительный ответ, то какую дозу применять и каким путем ее вводить; не будет ли необходимая доза настолько велика, и реакция, вызываемая ею, так сильна, или же необходимость повторных прививок так часта, что прививка лимфы человеку окажется невыполнимой?

3. Сколько дней после прививки должно пройти, чтобы у человека получилась необходимая степень иммунитета?

4. Как долго будет сохраняться этот иммунитет?

Наконец логически следовали еще два вопроса, на которые Хавкин, на основании своего опыта, полученного им из анализа результатов антихолерной вакцинации населения Индии, хотел получить ответы, а именно:

5. Если привить человеку лимфу в чумной местности, то окажется ли резистентность человека к чуме в течение периода реактивной лихорадки пониженной, или она останется в том же самом состоянии, или будет наконец увеличена; другими словами, не будет ли опасно делать прививки в местах, где уже свирепствует чума?

6. Если у человека уже начался инкубационный период чумы или у него появились первые симптомы болезни, то послужит ли прививка к улучшению или останется без результата или, напротив, поможет бороться с недугом?

Для получения ответа на эти вопросы ему необходимо было произвести опыты непосредственно на человеке. Безвредность прививки для здоровья человека была продемонстрирована Хавкиным в опытах на начальнике и профессорах местной Медицинской коллегии, большом числе европейцев и туземных жителей Бомбея. Затем он перенес свои опыты на заключенных индийских тюрем.

Опыты, произведенные в Королевском Бикульском исправительном приюте в Бомбее. Бикульская тюрьма предназначалась для лиц, осужденных на долгий срок. Таким образом, там не имелось ни детей, ни молодых людей (для малолетних преступников в Бомбее существовало особое учреждение). По наблюдению Хавкина обитатели исправительного приюта были хорошо упитанными (!) и правильно сложенными. Среди них почти не встречались слабые или очень старые люди. При появлении чумы в тюрьме насчитывалось 346 заключенных. Вакцинацию начали после того, как девять заключенных заболели чумой, причем пять человек погибли. Всего подлежало вакцинации 337 человек, из которых, однако, только 154 на нее согласились, остальные же 183 остались как бы «в контроле».

До 30 января 1897 г. (день проведения вакцинации), констатировано еще 6 заболеваний, из которых три окончились смертью. Прививки начаты днем, причем оказалось, что у одного заключенного во время прививания уже был чумный бубон, у двух других бубоны развились вечером после прививки. Все трое, заболевшие чумой в день прививки, умерли. Результаты опыта по наблюдению за оставшимися заключенными приведены в табл. 23.1.

Таблица 23.1

Результаты опыта по вакцинации заключенных противочумной лимфой в Бикульской тюрьме[4]

| Заболевания среди непривитых | Заболевания среди привитых

День заболевания чумой | Число непривитых | Случаи заболевания | Смертность | Число привитых | Случаи заболевания | Смертность

23-29 января 1897 г., перед днем прививки | — | 9 | 5 | — | — | —

30 января, в день прививки | Утром до прививки | — | 6 | 3 | — | —

30 января, в день прививки | Днем после прививки | — | — | — | — | 3

31 января — первый день прививки | 177 | 2 | 1 | 151 | 1

1 февраля — второй день прививки | 172 | 1 | 1 | 150 | —

2 февраля — третий день прививки | 173 | 1 | 1 | 146 | —

4 февраля — пятый день прививки | 7 | 1 | 1 | 146 | —

5 февраля — шестой день прививки | 169 | 2 | 1 | 146 | —

6 февраля — седьмой день прививки | 169 | 5 | 1 | 146 | 1

Общий итог после дня прививки | 172 | 12 | 6 | 174 | 2

В течение семи дней со дня прививки (исключая четвертый), продолжались случаи заболевания чумой среди непривитых лиц (контроль), причем среднее ежедневное число их за неделю равнялось 173; всего среди них наблюдалось 12 случаев заболевания, из которых 6 окончились смертью; что же касается 148 привитых, то среди них наблюдался один случай заболевания на следующий день после прививки с быстрым выздоровлением; и один — в последний день эпидемии, тоже окончившийся выздоровлением.

По мнению Хавкина, эти данные, прежде всего, означали прорыв неизвестности в вакцинации людей против чумы. Доза лимфы, введенная заключенным, составляла 3 см^3. У всех вакцинированных наблюдался обычный лихорадочный приступ с сопутствующими явлениями: недомоганием, головной болью, тошнотой, потерей аппетита дня на два, чувством усталости и разбитости, что напоминало картину слабой инфлюэнцы. На месте прививки появлялась болезненная опухоль. Получен был ответ на вопрос, не предрасполагало ли это привитых заключенных к заболеванию чумой?

Экспериментальные данные свидетельствовали о противоположном эффекте. Инкубационный период при чуме в среднем равен 5 дням, но иногда он растягивается до десяти. Из двенадцати заключенных в группе непривитых, заболевших чумой в течение нескольких дней после прививки, большинство, если не все, уже находились в инкубационном периоде болезни; но, принимая во внимание совершенное тождество условий, при которых жили привитые и непривитые заключенные, Хавкин сделал вывод, что такое же число человек с инкубационным периодом чумы находилось и между привитыми, в то время как им делалась прививка.

Вильгельм Колле (1868–1935).

Крупный немецкий микробиолог и гигиенист. В 1893–1897 гг. работал в Институте Коха, в 1897–1898 гг. возглавлял экспедицию в Южную Африку для изучению проказы и чумы рогатого скота. В 1900 г. работал в Судане, а по возвращении до 1906 г. руководил одним из отделений института Коха, в 1906–1914 гг. заведовал институтом инфекционных заболеваний в Берне. С 1906 г. — профессор гигиены там же. В 1903 г. работал у Эрлиха и заменил его на посту директора Института экспериментальной терапии во Франкфурте-на-Майне. Исследования Колле охватывают широкий круг проблем микробиологии и химиотерапии. Им предложен совместно с Р. Пфейффером метод изготовления кишечных вакцин. Колле изучал патогенез и иммунитет при холере, чуме, сифилисе, туберкулезе и других инфекциях. Им приготовлена сыворотка против газовой гангрены, чумы рогатого скота и др. При изучении спирохетозов Колле был создан ряд новых эффективных препаратов сальварсана.

Вакцинация, однако, не ухудшила их состояние, так как число привитых заключенных, заболевших чумой, считая от первых двенадцати часов прививки, было в пять раз меньшим, чем соответствующее число среди непривитых. Два случая заболевания, один — на следующий день после прививки, которые окончились выздоровлением, оказались только среди привитых заключенных. Подводя итог этому первому эксперименту по противочумной вакцинации людей, Хавкин сделал вывод, что «люди отнеслись к прививке античумного средства тожде-огненно с лабораторными животными, для которых она служила защитой от заболевания натуральной чумой. Для защиты от заболевания чумой оказалось достаточным ввести дозу в три кубических сантиметра античумного средства в организм человека. Разница в пользу привитых обнаружилась в течение двенадцати часов после прививки; только человек, носивший уже на себе признаки чумы, и двое других, заболевших вечером после прививки, не испытали ее пользы».

Итак, данный эксперимент позволил Хавкину получить ответ на пять из вышепоставленных им шести вопросов. Не было только ответа на вопрос относительно продолжительности действия прививки. Однако здесь ему снова помогли все те же — чума и арестанты.

Опыты, проведенные на заключенных Умеркадской общей тюрьмы. Во торой бомбейской тюрьме, так называемом Умеркадском общем острою, в конце декабря 1897 г. началась чума, 1 января 1898 г. заболело трое арестантов, и все погибли. Так как за промежуток времени, прошедший после вакцинации в Бикульской тюрьме, доверие населения вакцинации резко возросло и 8 тыс. свободных бомбейцев успели подвергнуться античумной прививке, то все заключенные Умеркадского острога, в количестве 401 человека, изъявили желание подвергнуться вакцинации. Но колониальные власти рассудили прагматично. Ввиду новизны самого дела и ответственности перед англо-индийским правительством и обществом, а также ввиду необходимости ясного доказатель-етна действия прививки, решено привить только половину арестантов. Способ выбора этой половины гарантировал от всяких ошибок, обычно связанных с наблюдениями над общиной свободно живущих людей.

Население индийской тюрьмы в те годы разделялось на группы, причем к самой обширной группе относились обыкновенные арестанты и осужденные на каторжную работу, затем имелась группа гражданских арестантов (должников), далее, группа ожидающих судебного разбора, тюремных сторожей, поваров, пекарей, больничных служащих и, наконец, отдельная группа арестованных женщин.

Надо отметить, что поставленный Хавкиным опыт был достоверным и жестоким одновременно. Утром 1 января 1898 г., в присутствии тюремного начальства и врачебного персонала, все вышепоименованные группы были выведены одна за другой в тюремный двор и усажены рядами, после чего каждому второму арестанту была сделана прививка, за исключением двух, которые не пожелали этого. После прививки все арестованные, как получившие ее, так и не подвергшиеся ей, без исключения, вернулись к прежнему образу жизни, причем как те, так и другие получали одинаковую пищу и питье, имели одинаковые часы работы и отдыха, находились в одних и тех же дворах и зданиях.

В этом случае заболевания в тюрьме продолжались 30 дней, в течение которых почти одинаковое количество привитых и непривитых арестантов было отпущено на свободу. Ежедневное среднее количество непривитых, оставшихся в тюрьме до конца эксперимента и подвергнутых риску заражения чумой, равнялось 127, привитых же — 147. Среди меньшего количества непривитых лиц констатированы 10 заболеваний чумой с шесть смертными исходами, между тем как большее количество привитых дало три случая, окончившиеся выздоровлением. Впрочем, последние три случая имели такой легкий характер, что начальство Парельского правительственного госпиталя в Бомбее, куда больные были отосланы, колебалось признать их за чумные, а управляющий индийским медицинским ведомством признал в двух случаях простую заушницу.

Опыт, проведенный на заключенных Дерварской тюрьмы. В третьем и последнем опыте над заключенными, проведенным Хавкиным в тюрьме города Дервара, прививку лимфой сделали всем. До прививки констатированы пять заболеваний чумой, окончившихся смертью. После этого произведена прививка всем 374 заключенным; после прививки констатировано только одно заболевание на третий день, окончившееся выздоровлением.

Опыт на свободном населении деревни Ундера. Сначала власти произвели точную перепись всех местных жителей, после чего 12 февраля 1898 г. народ был распланирован на улицах четырьмя группами, посе-мейно. В сопровождении врачей и местного начальства Хавкин переходил из одного дома в другой и всюду делал прививки половине количества мужчин, женщин и детей, причем недостающее до четного числа количество индивидуумов в одной семье замещал соответствующим образом в другой. Особое внимание он обратил на то, чтобы имевшиеся в небольшом количестве больные люди были распределены в обеих группах, привитых и непривитых, по возможности, поровну. Людей оставили в деревне. Чума, унесшая до прививки 79 человек, продолжалась после нее еще 92 дня и была констатирована в 28 семействах, в которых общее число непривитых равнялось 64, а привитых — 71.

Число заболеваний в этих семьях равнялось 35, распределенных следующим образом: у 64 непривитых констатированы 27 случаев, из которых 26 окончились смертью, тогда как у 71 привитых наблюдалось 8 заболеваний с 3 смертельными исходами.

Прошло 8 дней, в течение которых констатированы 11 смертных случаев от чумы среди непривитых членов семейств, прежде чем имел место первый смертельный случай среди привитых. На основании этих данных, Хавкин посчитал, что прививка подействовала немедленно, т. е. уже во время появления общих реактивных явлений. Управляющий врач Индийского медицинского ведомства с комитетом британских и «туземных» (выражение Хавкина) врачей осмотрели каждого оставшегося в живых члена семьи, проверили все сведения, касающиеся его по документам, причем все подробности были сверены с заведенными списками, а также с показанием всех поселян, присутствовавших на проверке.

Дальнейшие опыты. Самая обширная прививочная кампания проведена Хавкиным в трех соседних с Бомбеем городках — Дерваре, Губли, и Гадале, где по октябрь 1898 г. иммунизировано около 82 тыс. человек. Этот и другие эксперименты позволили ему утверждать, что различия в смертности от чумы между привитыми и непривитыми липами равнялась, в среднем, от 78 до 90 %.

Минимальная продолжительность защитного действия «лимфы Хавкина» составила продолжительность эпидемии чумы, которая в Индии обычно держится от 4 до 6 месяцев. Индийское правительство ввело особые свидетельства о прививании, освобождающие предъявителя от подчинения чумным правилам на шестимесячный срок, причем оговаривалось, что если точные данные докажут большую продолжительность действия прививки, старые свидетельства будут обменены на новые, с другим сроком и без вторичной прививки.

Эти эксперименты прославили Хакина и сделали весьма почитаемым в Индии человеком. Основанный им в Бомбее бактериологический институт сегодня носит его имя (рис. 23.13).

Рис. 23.13. Хавкинский институт в Бомбее, 1936 г. (фотография из книги Wu Lien Ten U.A., J. W. Chun, R. Pollitzen et al., 1936)

Напечатанный в июне 1899 г. в британском журнале «The Lancet» его доклад в этом же году был переведен на русский язык и опубликован в России отдельной книгой (рис. 23.14). С 1898 г. в Императорском институте экспериментальной медицины (Санкт-Петербург) начато изготовление противочумной вакцины — «лимфы Хавкина». В августе 1899 г. ее производство было перенесено в совершенно изолированное и специально приспособленное для такой цели учреждение, носившее название «Особой лаборатории Императорского института экспериментальной медицины по заготовлению противобубонночумных препаратов в форте «Александр 1» (см. очерк XXX).

Рис. 23.14. Титульный лист книги Хавкина «Предохранительные прививки (холера-чума)», изданной в 1899 г. в России

Получение противочумной сыворотки. О «защитной силе» сыворотки в те годы судили следующим образом. Готовили ряд пробирок с кратными количествами сыворотки и впрыскивали их под кожу экспериментальным животным, оставляя двух из них для контроля не зараженными. В качестве экспериментальных животных использовались белые мыши весом 18,0—20,0 грамм. Через 12 часов заражали всех мышей равным количеством чумной разводки. Затем прослеживали, какие мыши падут. При этом гибель контрольных мышей обязательна и указывает на вирулентность разводки.

«Лечебную силу» сыворотки оценивали следующим образом. Инфицировали ряд мышей равными количествами разводки культуры и через 12–14 часов им вводили кратные количества сыворотки, отмечая, какое ее количество сбережет жизнь животного. В конце XIX века считали за стандарт следующие дозировки: 0,05 к.с. (к.с. = см^3) для «предохранительной сыворотки» и 0,5 к.с. для «лечебной сыворотки» (в опытах на мышах).

К 1897 г. было разработано несколько видов противочумной сыворотки. Первой по времени появилась сыворотка Иерсена, и она же через короткое время была основательно видоизменена. Затем почти одновременно появились итальянская сыворотка Люстига, французская — Ру и других авторов. Все они прошли апробацию на людях и до появления антибиотиков применялись в большей или меньшей степени.

Вначале Иерсен, вместе с Ру, Кальметтом и Борелем в Париже, иммунизировали лошадей посредством введения им в вену разводок живого возбудителя чумы. Каждое введение вызывало сильную реакцию: температура достигала спустя 4–6 часов после прививки 40 °C, иногда даже 41,5 °C, и лихорадка продолжалась несколько дней. Лошади давали поправиться и затем опять вводили ей новую дозу чумных бацилл. Количество вводимой культуры возбудителя чумы увеличивали постоянно до тех пор, пока лошадь не переставала на нее реагировать.

Через несколько недель кровь у лошадей забирали и из нее получали сыворотку и разливали по флаконам. Так как она вводилась в количествах 30-40-50 к.с., то карболовую кислоту к ней не добавляли.

Альбер Кальметт (1863–1933).

Выдающийся французский микробиолог и гигиенист, представитель Пастеровской школы. Член Французской медицинской академии (с 1919 г.) и Академии паук Франции (с 1928 г.). Окончил Парижский медицинский факультет. В течение 7 лет служил морским врачом. С 1890 г. сотрудник Пастеровского института и Париже. В 1891 г. по поручению Пастера организовал первый филиал Пастеровского института в Сайгоне (Вьетнам). С 1895 г. директор основанного им Пастеровского института в Лилле. С 1898 г. по 1917 г. профессор гигиены и бактериологии медицинского факультета и Лилле. С 1917 г. вице-директор Пастеровского институт в Париже. Кальметгу принадлежит более 200 работ по бактериологии, эпидемиологии, гигиене, фармакологии. Важнейшие исследования Кальметта относятся к разработке вопросов борьбы с туберкулезом, чумой, оспой. Совместно с Ш. Гереном Кальметт создал противотуберкулезную вакцину, получившую распространение во всем мире под названием вакцины BCG. Это была одна из первых живых бактериальных вакцин. В 1893–1897 гг. им была изучена эпидемиология чумы в Сайгоне и совместно с А. Иерсеном впервые применена серотерапия. Ему принадлежит метод очистки оспенной вакцины от санрофитов путем прививки кролику и далее теленку. Крупные работы были проведены Кальметтом и его сотрудниками в 1891–1914 гг. по изучению змеиных ядов. Кальметт разработал серо-терапевтический метод лечения от укусов змей, предложив соответствующую антитоксическую сыворотку.

Вследствие такой иммунизации сыворотка лошади уже через три недели оказалась активной настолько, что, будучи веденной в количестве 0,1 к.с. мышам, предохраняла их от развития чумы: она также вылечивала мышей, но для этого требовалось 1–1,5 к.с. сыворотки.

Летом 1896 г. Иерсен начал масштабную иммунизацию лошадей в своей лаборатории Нха-Транг (Nha-Trang) в Аннаме (государство на восточном берегу индокитайского полуострова, носящее с 1802 г. официальное название Виет-нам — блеск юга) и получил сыворотку, «сила» которой соответствовала 0,05 к.с.

В первый раз лечение этой сывороткой было применено молодому китайцу в Кантоне; он был спасен от тяжелой формы бубонной чумы посредством введения 30 к.с. сыворотки. Но в Кантоне эпидемия подходила к концу, и Иерсен отправился в Амой, где провел лечение сывороткой еще 23 больных бубонной чумой. Из них умерли только двое, несмотря на тяжесть болезни. За время отсутствия Иерсена в Кантоне его сыворотка была использована для лечения двух больных — оба выздоровели. Таким образом, всего на 26 случаев болезни — две смерти, т. е. 7,7 %, — результат блестящий для серотерапии бубонной чумы в конце XIX века. Он породил много завышенных надежд у ученых, никто из них не принял во внимание то обстоятельство, что лечение сывороткой Иерсен проводил в конце эпидемии, когда вирулентность у возбудителя чумы была снижена.

Однако от применения такой сыворотки Иерсену все же пришлось отказаться ввиду опасности для окружающих, исходящей от зараженных лошадей. В это самое время Ру устроил в Гарше, в окрестностях Парижа, конюшню на 25 лошадей для приготовления противочумной сыворотки. Однако иммунизация лошадей проводилась им не живыми культурами, а убитыми высокой температурой, или же токсинами, полученными в искусственных питательных средах.

Иерсен так же был вынужден сделать этот процесс безопасным. Его новая сыворотка готовилась следующим образом: суточная или двухсуточная культура возбудителя чумы, выращенная на агаре, смывалась дистиллированной водой. Получившуюся эмульсию медленно нагревали до температуры 55 °C. Затем эту жидкость вводили в вену лошади и получали сыворотку по общим правилам.

Следующие опыты на людях были сделаны Иерсеном в Бомбее, куда он отправился с небольшим запасом сыворотки из своей лаборатории. Лучшая серия имела «предохранительную силу» 0,1 к.с.; другие едва достигали до 0,5 к.с. Клинические наблюдения показали, что новая сыворотка менее эффективна, чем та, которую Иерсен применил в Китае. Результаты лечения обескуражили Иерсена. Первая группа больных — 51 человек, леченных такой сывороткой — дала смертность в 33 %. Через месяц Иерсен лечил следующую группу в 19 человек, однако смертность составила 72 %. Третья серия больных состояла из 13 человек, которым вводили сыворотку с «силой», равной 0,1 к.с., смертность этих больных 38 %. Последняя группа из 58 человек, леченная той же парижской сывороткой, дала 58 % смертности, что не отличалось от средней больничной смертности при чуме.

В 1897 г. и почти одновременно с упомянутыми опытами, аналогичные эксперименты с русской сывороткой (приготовленной по первому способу Иерсена), производил доктор А.М. Левин. Он применил в 23 случаях сыворотку Института экспериментальной медицины и Московского бактериологического института — получил 70 % смертности.

В следующем году эта сыворотка испробована доктором Ф.А. Ясенским в 50 случаях, причем смертность оказалась одинаковой со смертностью в 50 контрольных случаях, т. е. равной 80 %.

В том же году доктор Симонд испытал в Карачи, сыворотку, приготовленную по второму способу Иерсена в лаборатории Пастера; он ввел сс 75-ти больным бубонной чумою с результатом в 57 % смертности.

Итальянская комиссия, состоящая из профессора Люстига и докторов Галеотти и Маленкини, посетила Бомбей в 1897 г. для испытания своей сыворотки.

Люстиговская сыворотка готовилась следующим образом. Выращивали культуру возбудителя чумы на агар-агаре в больших стеклянных чашках. После трехдневного роста ее смывали с поверхности агар-агара и растворяли в 1 % растворе едкого калия. Опаловидную и несколько тягучую жидкость фильтровали, добавляли немного воды и подкисляли соляной кислотой. Получался осадок, который отфильтровывали, тщательно промывали водой и растворяли в 0,5 % растворе углекислого натрия. Эту смесь Люстиг и Галеотти называли «нуклеотидом».

Введение 5–8 мг этого «нуклеотида» в брюшную полость или под кожу мелких животных неизбежно и очень скоро причиняло им смерть. Люстиг и Галеотти исследовали физиологические свойства этого вещества и нашли, что оно вызывает свертывание крови внутри сосудов, а в других случаях паралич сосудистой системы. В малых дозах (5 мг) чумной нуклеопротеид безвреден для человека, хотя вызывает лихорадку и чувство недомогания.

Испытать «нуклеотид» в качестве вакцины им не удалось, так как в Индии повсюду уже были введены хавкинские прививки. На обезьянах опыт удался вполне; 8 обезьян получили по 1,7 сантиграмм «нуклеотида» и хорошо перенесли заражение чумой; девятой обезьяне ввели 1,88 сантиграмма вещества, и она погибла.

Для получения сыворотки иммунизировали «нуклеотидом» лошадь (по обычному способу), для чего потребовалось в течение месяца 97 сантиграмм вещества.

В результате такой иммунизации получилась сыворотка, которая была применена в Бомбее, в Arthur Road Hospital, для лечения шести больных чумой; из них пятеро выжили, один умер. Затем в Пуне (город в Бомбейском президенстве) Люстиг испытал сыворотку при лечении 24 тяжелых больных, из них умерли только трое.

В феврале 1898 г. Бомбейский муниципалитет поручил профессору Люстигу заготовление лечебной сыворотки в больших количествах. В этом же году по приглашению индийского правительства Галеотти и Польверини приступили к систематическому лечению сывороткой больных чумой в госпитале муниципалитета Бомбея (Arthur Road Hospital). Сыворотку готовил сам Люстиг в своей лаборатории во Флоренции.

Клинические наблюдения над действием сыворотки были сделаны итальянцами вместе с доктором Хоксом (Choxey), заведующим госпиталем. Сыворотка вводилась под кожу в области плеча или бедра шприцем Ру. Среднее количество сыворотки, полученное каждым больным за все время лечения, колебалось между 80 к.с. и 120 к.с. Ни разу не наблюдали осложнения на месте инъекции.

Результаты лечения оказались различные — в зависимости от лошади, от которой получена сыворотка. Группа в 71 человек, леченная сывороткой № 1, дала 74,6 % смертности; вторая группа в 30 человек, леченная сывороткой № 2, дала 46,6 % смертности, третья группа из 54 больных, леченная сывороткой № 3 дала 25 смертей, т. е. 46 % и, наконец, из последней группы (20 человек), леченной сывороткой № 4, умерло меньше всего — 8 человек, т. е. 40 %.

В сумме 175 заболеваний дали смертность — 57,1 %, а с 30-ю прежними случаями смертность оказалась равной 50,7 %.

Среди больных доктора Хокса 18 было очень тяжелых, получивших сыворотку лишь для испытания ее силы в безнадежных случаях, что увеличило процент смертности. Кроме того, присланная из Флоренции сыворотка мутилась по дороге, что, очевидно, уменьшало ее лечебные свойства. В каждом отдельном случае применения сыворотки, даже в тех случаях, где наступал позднее летальный исход, эффект проявлялся через 3–4 часа после ее введения: понижалась температура, наступало улучшение общего состояния. Изредка понижение температуры сопровождалось упадком сил, близким к коллапсу, что требовало применения возбуждающих средств.

Исследование лимфатических узлов на содержание чумных бацилл показало, что спустя 24–36 часов после применения сыворотки их количество в бубонах значительно уменьшалось. Полученные разводки возбудителя чумы не обладали прежней вирулентностью. У больных, поправлявшихся под влиянием сыворотки, выздоровление шло быстрее, чем при естественном течении болезни; поправились даже больные, у которых была септицемическая форма чумы, напротив, при легочных формах, при желудочно-кишечной форме, введение сыворотки даже иногда обостряло течение болезни — все такие больные умерли.

Недостатком наблюдений, выполненных Люстигом в Arthur Road Hospital, было отсутствие контрольных опытов. Получившаяся средняя смертность при лечении итальянской сывороткой (50,7 %) немногим отличалась от смертности, полученной при опытах с другими сыворотками.

После того как Иерсен стал получать сыворотку самостоятельно, в лаборатории Пастера стали готовить токсинную сыворотку. В противоположность предыдущим методам французы не пользовались для иммунизации лошадей телами убитых бактерий, а только их «токсинами», вернее теми субстанциями, которые они тогда за них принимали.

Возможность получения «чумного токсина» из культуры доказал Ру. Он заключал возбудитель чумы в маленькие мешочки из коллодия и помещал их в брюшную полость кроликов. Развитию бацилл не мешали живые клетки организма, и в то же время они получали обильное питание благодаря «диффундирующим сокам».

(Сильно размножившимися в мешочках бациллами засевали питательный бульон, содержащий 0,5 % желатины. Спустя несколько дней бульон фильтровали через свечу Шамберлана при разряжении воздуха и получали опалесцирующую жидкость, которая убивала животных в короткое время.

Токсинная сыворотка Института Пастера не была испытана на людях и Индии. Сравнивая результаты, полученные при лечении иерсеновкой и люстиговской сыворотками, нетрудно убедиться, что процент смертности получился почти одинаковый. Французская сыворотка дала несколько большую смертность, чем итальянская.

Эксперименты экспедиции В.К. Высоковича. Основные усилия русских исследователей были направлены на выяснение механизмов инфицирования возбудителем чумы и оценки защитных свойств сыворотки. Сначала они определились с экспериментальной моделью. Предварительные опыты, выполненные на обезьянах (в основном на макаках), показали, что эти животные весьма восприимчивы к возбудителю чумы. Небольшое количество свежей агаровой культуры чумных палочек, введенное под кожу предплечья обезьяны, вызывало у нее через один пни два дня температуру до 40,5-41,5 °C, в подмышечной области ранги палея бубон величиной с горошину. На месте же прививки уже на следующий день образовывалась припухлость, затем значительно распухала вся конечность. Зараженные обезьяны погибали на 4–5 день, и после смерти у них обнаруживали все характерные изменения чумы, как и у человека.

Установив возможность использования обезьян в качестве экспериментальных моделей, русские ученые сделали несколько опытов по их заражению минимальными дозами возбудителя чумы, производя простой укол через кожу ладони животного иглой, смоченной в культуре чумных палочек. Все четыре обезьяны, инфицированные таким способом в верхнюю конечность, пали на 3–7 день с развившимися подкрыльцевыми бубонами и всеми явлениями чумы. Ни во время их жизни, ни после их смерти при вскрытии Высокович и Заболотный не могли обнаружить на месте заражения в ладони каких-либо изменений, которые бы указывали на вхождение здесь возбудителя болезни. Одна обезьяна, зараженная при помощи укола в заднюю конечность, прожила дольше и пала на 10 день. У нее Образовался громадный бубон в соответствующей паховой области. При вскрытии обнаружено изменение шбрюшинных лимфатических узлов, напоминающее аналогичное у человека. На месте же укола также не было видно никаких местных изменений.

Результаты этих опытов были расценены Высоковичем как очень интересные. Они не оставляли никакого сомнения в том, что и у человека может происходить заражение возбудителем чумы через кожу при незначительных ранениях, например, «осколками стекла, без обязательного появления каких-либо местных изменений». К сожалению, подойдя так близко к важнейшему открытию в эпидемиологии чумы — к обнаружению механизма инфицирования людей в ее природных очагах, русские ученые не связали в одну последовательность событий чрескожное инфицирование, укусы инфицированных чумой крысиных блох и больных чумой крыс.

Однако после этих опытов они имели полное основание считать, что на обезьянах лучше, чем на других животных можно проверить и выяснить силу лечебного действия противочумной сыворотки Иерсена и значение предохранительных прививок.

В дальнейших опытах Высоковичем и его сотрудниками были использованы 96 обезьян. В докладе принцу Ольденбургскому ими указаны следующие основные результаты экспериментов:

1) при помощи иерсеновской сыворотки можно излечить обезьян, зараженных чумой под кожу, в тот период, когда у них проявляются все симптомы заболевания: бубоны, высокая температура, отек конечности (т. е. через 36–40 ч. после инфицирования);

2) лечение сывороткой оказывается не эффективным, если оно начато поздно, т. е. приблизительно, за 24 ч. до смерти контрольных животных;

3) количество сыворотки, необходимое для излечения обезьяны, не велико, около 20 см^3, сыворотки силой 1:10;

4) лечебное действие сыворотки проявляется тем, что температура у животного на следующий день после ее введения понижается, бубон постепенно уменьшается и рассасывается, отек на конечности спадает, а на месте введения возбудителя чумы развивается ограниченный нарыв с ясным фагоцитозом гнойных шариков, указывающими на то, что протоплазма лейкоцитов (гнойных шариков) стала нечувствительной к яду бактерий;

5) если взятая для лечения сыворотка слишком слаба или если лечение предпринято поздно, то может наступить лишь временное исцеление, за которым следует возврат болезни, приводящий к смертельному исходу на 15–17 день от начала заражения;

6) иммунитет, произведенный 10 см^3 сыворотки Иерсена силой 1:10 продолжается не больше 10–14 дней;

7) «лимфа Хавкина» в количестве 5 см^3 действует предохранительно не дольше;

8) лучший результат, по-видимому, получается от предохранения при помощи свежей агаровой разводки (1–2 дневной), убитой нагреванием до температуры 60 °C в продолжение часа. Невосприимчивость при этом развивается не так скоро, но зато дольше держится; обезьяна, привитая агаровой нагретой разводкой под кожу и зараженная через 7 дней, заболела и пала, другая же, зараженная через 21 день, не показала никаких признаков заболевания и осталась в живых;

9) слишком большие дозы нагретой культуры, по-видимому, ослабляют организм животного, и он делается более восприимчивым к заразе;

10) обезьян легко заразить через легкие, вводя им разводку бактерий при помощи трубочки в дыхательное горло, через рот, во время хлороформного наркоза. Животные погибают через 2–4 дня, обнаруживая все явления первичной чумной пневмонии. При этом громадное количество чумных палочек обнаруживалось лишь в легких и бронхиальных железах, в крови же и селезенке их или очень мало, или совсем нет;

11) обезьяны оказались очень чувствительными к заражению через полость рта посредством кормления. При этом всегда первичные бубоны с массой бактерий образуются на шее. Наоборот, когда ту же разводку бактерий ввели в полость желудка при помощи резиновой трубки во время наркоза, то обезьяна перенесла эту попытку заражения без всякой реакции;

12) сыворотка русского приготовления Института экспериментальной медицины, испробованная в нескольких случаях, дала те же результаты, что и парижская;

13) если болезнь у обезьян затягивалась, то бубоны частью размягчались, бациллы в них подвергались перерождению, вздутию и рассасыванию. При этом получалась гноевидная жидкость, бедная гнойными шариками, богатая зернистым распадом.

Таким образом, экспедицией Высоковича были получены обнадеживающие данные по защитным свойствам противочумной сыворотки, которые позволили начать ее клинические испытания в России. Русскими учеными была заподозрена довольно низкая защитная эффективность вакцины Хавкина, однако окончательно мнение об ее полезности в очагах чумы поколебалось только в начале 1930-х гг., во время эпидемий чумы на Яве и Мадагаскаре.

Серопрофилактика чумы. В 1897 г. в Бомбее испытан еще способ специфической профилактики чумы — введение противочумной сыворотки. Если «хавкинская лимфа» индуцировала активный иммунитет, то введение сыворотки создавало у людей пассивный иммунитет к чуме. Слово «пассивный» обозначает, что организм не сам противодействует заражению, но лишь благодаря циркулирующим в крови специфическим антителам (как тогда говорили — «привитому яду»).

Продолжительность такого иммунитета у людей выяснена совместными опытами Иерсена и членов русской комиссии Высоковича.

Эксперименты были проведены на 400 бомбейцах. Наиболее показательны наблюдения, выполненные над членами магометанской касты, насчитывавшей 250 человек. До прививки в касте ежедневно обнаруживали по 1–2 больных, однако заболевания после прививок сразу же прекратились. Лишь по истечении 18–20 дней обнаружилось несколько новых случаев заболеваний и из 4 заболевших умерло двое. Таким образом на людях были подтверждены экспериментальные данные, ранее полученные на обезьянах. Защитное действие прививок сывороткой ослабевает по истечении 14 дней, и «прививка должна быть возобновляема по истечении этого срока».

Доктор Бейнарович, занимавшийся экспериментально тем же вопросом в 1896–1897 гг., пришел к заключению, что продолжительность иммунитета зависит от количества введенной сыворотки, причем предельным сроком ее действия является все-таки двухнедельный период. Результаты этих опытов очень интересны и отражают «борьбу идей» того времени, поэтому мы приведем их подробно.

В Cutch Mandvi доктор Иерсен сделал еще 500 предохранительных инъекций сыворотки. Из всех привитых лиц только пятеро впоследствии заболели чумой и только двое из них умерли. В трех первых случаях чума развилась на 12, 20 и 42 дни после введения сыворотки, что вполне согласуется с вышеуказанными опытными данными относительно продолжительности ее защитного действия. В двух других случаях чума обнаружилась так скоро после введения сыворотки, что Иерсену пришлось допустить, что во время введения сыворотки эти лица уже находились в инкубационном периоде болезни.

Доктор Симонд сообщил, что в Cutch Mandvi среди контактировавших с больными чумой 400 лиц, которым ввели сыворотку, не было ни одного заболевания в течение 10—20-дневного периода времени.

Члены русской экспедиции вводили себе сыворотку каждые три недели. После первой прививки через 5–7 дней у некоторых из них появилась на теле сыпь без лихорадки и других явлений, следующие прививки не давали и этого. Такие осложнения замечали у себя австрийские врачи.

Незначительное количество испытаний, отсутствие контрольных опытов и кратковременность защитного действия противочумной сыворотки позволили русским врачам считать ее менее надежным средство профилактики чумы, чем «хавкинская лимфа». Выводы русской комиссии в 1899 г. были подтверждены на конференции по чуме в Опорто, специально исследовавшей этот вопрос международной комиссией. Она также признала наиболее предпочтительной для применения в эпидемическом очаге «лимфу Хавкина», но пришла к заключению, что в период развития иммунитета, продолжающегося 8—12 дней, привитые находятся в худших условиях, нежели непривитые, так как чумная инфекция развивается у них быстрее. Предварительное введение противочумной сыворотки уменьшает эту опасность. Комиссия рекомендовала «в чумных местностях вводить под кожу 5 к.с., а через 2–3 дня еще 2 к.с. «лимфы Хавкина»; если сыворотки нет, то следует сначала впрыснуть весьма малое количество лимфы, а затем через 10–12 дней ввести полную дозу лимфы.

Вскрытие умерших людей. Проводилось редко из-за враждебности населения. Наиболее распространенным слухом был следующий. На одной из площадей Бомбея находилась статуя королевы Виктории. За полтора года до эпидемии чумы неизвестные злоумышленники испачкали ее каким-то смолистым составом. Когда появилась чума, в народе одновременно возникло убеждение, что бедствие послано разгневанной королевой. Когда же в госпиталях стали производиться вскрытия, убеждение это дополнилось еще слухом, что для умилостивления разгневанной богини-императрицы нужны 10 тыс. индусских печеней, для добывания которых из трупов и командированы из-за моря врачи.

Однако экспедиции В.К. Высоковича все же удалось провести обстоятельное изучение патологических изменений при чуме и сделать несколько весьма важных наблюдений. Всего нашими учеными было произведено 24 патологоанатомических исследования. Для вскрытия им выдавались трупы лишь тех индусов и христиан, которые не имели ни ближайших, ни отдаленных родственников; магометане и парсы по закону не должны быть вскрываемы. Из 24 случаев чумы в 10 были бубоны паховые, в 4 — подмышечные, в 4 — бубоны шейные, а в шести случаях была чумная пневмония.

На основании патологоанатомических исследований, члены экспедиции смогли установить лишь две формы чумы: бубонную (ее они разделили на доброкачественную, ограничивающуюся изменением лимфатических желез, и злокачественную, осложненную септицемией) и безбубонную, в виде первичной чумной пневмонии. Ими было сформулировано определение «первичного бубона». Он всегда отличался от последовательных увеличений всех других лимфатических желез не только своей величиной и иным видом на разрезе, но в особенности большим содержанием специфических бактерий. Микроскопические срезы показали, что увеличение в объеме желез бубона зависит не столько от разрастания железистой ткани, сколько от размножения чумных палочек. В селезенке бактерий обнаруживалось гораздо меньше, а в других органах совсем мало, столько же, сколько и в крови.

Русские ученые также сформулировал различия между первичной и вторичной чумными пневмониями. Используя в качестве аналогии бактериальную инфильтрированность первичного бубона, они пришили к выводу, что когда громадное количество бактерий обнаруживается лишь в воспалительных участках легкого и в бронхиальных лимфатических узлах, тогда нет основания сомневаться в первичном происхождении чумной пневмонии. Такая пневмония имеет гнездовой характер; ни разу им не пришлось видеть развитого воспаления целой доли, как при фибринозном воспалении.

Почти во всех случаях ими обнаруживались многочисленные точечные кровоизлияния в слизистой оболочке желудка, несколько реже — в толстом кишечнике, еще реже — в тонком. Часто встречались точечные кровоизлияния в слизистой оболочке почечной лоханки, в оболочках сердца, реже — в других местах. Брыжеечные железы почти во всех случаях представлялись несколько увеличенными, но никогда не носили характера первичных бубонов и не содержали массы бактерий. Селезенка всегда представлялась увеличенной, серо-темно-красного цвета. Почки и печень показывали лишь явления перерождения. В сердечной мышце белковое набухание, в мозгу резкое жировое перерождение стенок мелких кровеносных сосудов, а частью и нервных клеток.

Обнаружение в мокроте и слюне палочек чумы, особенно при поражениях легких, позволило Высоковичу и его сотрудникам предположить аэрогенный путь инфицирования чумой в очагах с легочной чумой. Им не встретилось ни одного случая, где бы можно было заподозрить возможность первичного заражения кишечника.

Изоляционные лагеря. Предполагалось сначала, что изоляции будут подвергнуты все здоровые обитатели домов, где констатировали чуму. Продолжительность пребывания в таких лагерях была установлена в 10–11 дней. Теоретически мера выглядела очень рационально. Однако в Бомбее ее выполнить было сложно. Парсов, мусульман и индусов необходимо было устраивать совершенно отдельно. Мусульманские обычаи требовали, чтобы женщина, муж которой умер, четыре месяца и пять дней не выходила из дому и не видела никого из мужчин. Поэтому переселение мусульманок в изоляционные лагеря привело к митингам в мусульманских общинах, и эту меру пришлось отменить.

При сотнях новых заболеваний в сутки, в такие лагеря пришлось бы переселять ежедневно по 5–6 тысяч человек, так как чрезвычайно многолюдное население Бомбея находилось в постоянном движении. Чтобы изолировать всех, находившихся в контакте с больными, пришлось бы строить еще один город Бомбей. Поэтому изоляция осуществлялась добровольно.

Медицинский осмотр путешественников. Проводился на ближайших к Бомбею станциях. Он ограничивался большей часть лишь «общим взглядом», подсчетом пульса, определением на ощупь температуры кожи, осмотром языка, паховых и подкрыльцовых лимфоузлов. В разгар паники, когда из Бомбея бежали все, кто только мог, из вагонов нередко вытаскивали трупы людей, погибших от чумы. Медицинский осмотр был затруднен из-за местных национальных обычаев: индусы-мусульмане негодовали, когда у их женщин проводили исследования пульса. Один из них, когда врач на станции Kalyan, после его осмотра, потребовал, чтобы и его жена подала руку для исследования пульса, в ответ немедленно выхватил кинжал и на глазах у всех заколол жену, предпочитая ее смерть своему позору.

Дезинфекция. В распоряжении чумного комитета имелись особые дезинфекционные отряды, снабженные необходимыми инструментами. Общее число рабочих, занятых дезинфекцией и очисткой помещений в Бомбее, колебалось от 2 тыс. до 4200 человек. Зараженные жилища тщательно обрабатывались снаружи и внутри сильной струей дезинфицирующей жидкости из паровых пожарных труб и ручных насосов. Пожарные трубы применялись для раствора карболовой кислоты, а для раствора сулемы употреблялись ручные насосы, причем деревянные. Всякая домашняя рухлядь — платья, тряпки, подстилки — сжигались на улице. Также сжигались деревянные перегородки, разделяющие в индусских жилищах комнату на отдельные уголки.

Для обливания дезинфицируемых поверхностей использовали 5 % раствор карболовой кислоты и известковое молоко. Черепичная кровля домов обычно разбиралась, чтобы дать доступ воздуху и свету. По окончании дезинфекции весь дом снаружи и внутри заново белился известью, полы и лестницы посыпались хлорной известью. Дезинфекция помещений облегчалась тем обстоятельством, что у громадного большинства индусов не было никакой мебели и домашних вещей.

Завершение эпидемии чумы в Индии. Заболеваемость чумой в Индии регистрировалась главным образом с 1895 г. по 1924 г. Это был период распространения чумы в портовых городах (Бомбей, Калькутта и др.), через которые Индия поддерживала торговлю с другими странами. Эпидемические вспышки бубонной чумы в этих городах всегда протекали на фоне эпизоотий среди синантропных крыс.

С 1921 г. вспышки чумы в Калькутте прекратились. До 1948 г. заболеваний чумой в городе не было. В этом году вновь вспыхнула эпидемия бубонной чумы, и заболеваемость чумой сохранялась четыре года подряд. В Бомбее чума свирепствовала до 1923 г., затем она пошла на убыль, а с 1935 г. прекратилась совсем. Вторично чума появилась в Бомбее в 1948 г. затем в 1949 г. и 1952 г. (табл. 23.2; по Seal, 1960).

Таблица 23.2

Смертность от чумы в Индии в период с 1939 по 1957 гг.

Годы | Бомбей | Хайдарабад | Мадрас | Майсур | Мадхья-Прадеш | Виндья-Прадеш | Пенджаб | Уттар-Прадеш | Бихар | Ассори

1939 | 1472 | 6758 | 324 | 2552 | 852 | 0 | 0 | 21662 | 938 | 0

1940 | 5573 | 7500 | 1169 | 2593 | 283 | 0 | 0 | 11725 | 1040 | 0

1941 | 5311 | 2713 | 1725 | 5417 | 716 | 0 | 0 | 4035 | 129 | 0

1942 | 680 | 657 | 701 | 3776 | 129 | 0 | 0 | 8953 | 108 | 0

1943 | 750 | 1498 | 4885 | 3886 | 144 | 0 | 1 | 7556 | 266 | 0

1944 | 2514 | 5263 | 1738 | 5357 | 910 | 0 | 61 | 15457 | 834 | 0

1945 | 11779 | 6631 | 1644 | 8016 | 575 | 0 | 203 | 14 | 024 | 1523 | 0

1946 | 3405 | 4026 | 2254 | 2894 | 189 | 0 | 245 | 18206 | 8689 | 0

1948 | 3081 | 1791 | 3078 | 1502 | 2860 | 0 | 211 | 13722 | 2142 | 0

1949 | 1139 | 2903 | 151 | 982 | 3475 | 0 | 241 | 9875 | 2155 | 0

1950 | 146 | 719 | 42 | 255 | 5568 | 196 | 3 | 10231 | 1449 | 0

1951 | 7 | 98 | 60 | 542 | 475 | 14 | 0 | 12959 | 3 | 0

1952 | 2 | 1 | 12 | 272 | 457 | 18 | 0 | 3107 | 0 | 0

1953 | 0 | 0 | 6 | 56 | 571 | 20 | 0 | 762 | 0 | 0

1954 | 0 | 0 | 6 | 115 | 0 | 0 | 0 | 157 | 0 | 0

1955 | 0 | 0 | 0 | 137 | 0 | 0 | 0 | 29 | 0 | 0

1956 | 0 | 0 | 1 | 52 | 0 | 0 | 0 | 5 | 0 | 2

1957 | 0 | 0 | 1 | 15 | 0 | 0 | 0 | 1 | 0 | 0

Снижение эпидемической активности чумы в портовых городах Индии совпало со сменой видового состава грызунов и блох как в портовых, так и в других городах республики. До 1930 г. в Мадрасе доминировала крыса R. rattus. В Калькутте в период с 1906 г. по 1950 г. этот вид составлял 14 %. В последующем численность черной крысы в этих городах снизилась. В Бомбее в 1910 г. на нее приходилось 66,2 % от общей численности синантропных грызунов, а к 1956 г. этот показатель снизился до 23,0 %. На смену черной крысе пришла В. bengalensis.

Ее удельный вес с 1,0 % возрос до 49,0-50,0 %. М.П. Козловым и Г.В. Султановым (1993) предполагается, что положительную роль в снижении эпидемической напряженности по чуме в портовых городах Индии играло повышение устойчивости к чуме у крыс R. rattus, R. norvegicus. По мнению Seal (1960), в эти же годы произошли некоторые изменения и в видовом составе блох. В Мадрасе, где эпидемий чумы не было вообще, 94,3 % блох на крысах приходится на X. astia. В Бомбее в период 1922–1923 гг. количественное соотношение X. cheopis и X. astia было примерно одинаковым, а с 1928 г. стали преобладать блохи X. astia.

Не исключено, что изменения в соотношении отдельных видов блох способствовали снижению эпидемической активности чумы в городах. Однако основным фактором, который, по мнению М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993), привел к снижению числа вторичных очагов чумы, явилась борьба с крысами, а в связи с этим и снижение численности блох — основных переносчиков чумы.

Эти же ученые считают, что решающую роль в ликвидации заболеваемости чумой людей в Индии сыграло широкое применение инсекицидов, и в частности ДДТ. Начало резкого снижения заболеваемости чумой в Индии, по их мнению, совпадает с началом широкого применения ДДТ для борьбы с малярией. Однако надо заметить, что снижение заболеваемости чумой и малярией носило в те годы глобальный характер.

После 1953 г. количество годовых смертей от чумы в Индии уже не превышало тысячи случаев, а с 1957 г. стали регистрироваться только спорадические случаи заболеваний.

С 1968 г. по 1994 г. сведений о смерти от чумы в Индии не было. Столь своеобразная картина эпидемического проявления чумы в Индии на протяжении последнего полстолетия вызывает у многих исследователей настороженность, недоуменные вопросы и самые различные суждения. Так, Seal (1960) предполагал, что исчезновение чумы в Индии — это либо вестник ее исчезновения, подобно тому, как это произошло в Средние века в Европе, либо очередная фаза ее векового цикла. Другие же исследователи, например, М.П. Козлов и Г.В. Султанов (1993), считают, что нет никаких оснований рассматривать проблему чумы с позиций средневековья, достаточно бороться с блохами и грызунами, и чума не вернется. Но и они признают, что «с развитием цивилизации чума ушла здесь как бы в подземелье».

В связи с этими оптимистическими ожиданиями мы считаем уместным привести высказывание Жана Будена (1803–1867), сделанное им в 1864 г.: «Сосредоточившись в течение первой половины XIX столетия в восточной части прибрежья Средиземного моря, чума перестала являться, даже в спорадической форме, с 1838 г. — в Турции, с 1844 г. — в Египте. Ввиду такого полного отсутствия, которое продолжается без всякого перерыва уже 12 лет в Египте и более 18 лет в Турции, следует признаться, что трудно было бы поддерживать теперь прежнюю теорию эндемического господства чумы. Скажем более: если обратить внимание на то, что чума, опустошавшая некогда север Европы, совершенно исчезла оттуда уже более двух столетий тому назад, не оставив ни малейшей опасности произвольного появления, то почему же не думать, что пробил час окончательного ее прекращения и для Египта, и может быть, для всего света? Мы высказываем такое предположение с величайшей осторожностью, но с нами без сомнения согласятся в том, что сильные доводы говорят в настоящее время в его пользу».

С середины 1960 гг. в Индии стали обнаруживать блох (штат Мадрас), устойчивых к ДЦТ, в штате Майсур открыты несколько природных очагов чумы, не известных ранее (Henderson R., 1967). В начале 1970-х гг. зафиксировано возвращение малярии. Прошлое, как известно, никогда не уходит из настоящего и может жестоко напомнить о себе в будущем, так оно и получилось в 1994 г. (см. очерк XXXVI).

ОЧЕРК XXIV

Загадочная чума в Анзобе (1897)

Кишлак Анзоб расположен на высоте 2300 метров над уровнем моря н труднодоступном Ягнобском ущелье в отрогах Гиссарского хребта (39° с.ш.), отделявшего Самаркандский уезд Российской империи от Южной Бухары. Об эпидемии чумы в Анзобе русские власти узнали случайно и только через месяц после ее начала — от жителей кишлака Маргиф. Жители Анзоба обратились к маргифцам с просьбой занять им холста для саванов, которого тем вдруг стало не хватать.

Единственную версию, формально объясняющую возникновение жидемии, пусть даже с контагионистических позиций, привел военный ветеринарный врач Я.М. Финкельштейн (1906). В июле 1898 г. кишлак Марзич, расположенный в 10 верстах к западу от Анзоба на высоте 2400 метров, посетили три бухарских купца из города Гиссар, подарившие платки пяти жителям Марзича, сопровождавших их в обратный путь. Среди этих счастливчиков был некий Сафар. Но в ав-|усте в этом селении тяжело заболели двое детей Сафара и их мать Муад-жан, которые через несколько дней умерли. Больше случаев такой болезни в Марзаче не было. За больной Муаджан ухаживала ее тетка Халь-Биби из Анзоба, получившая после смерти племянницы, по обычаю, часть ее одежды. Халь-Биби, возвратившись в Анзоб, заболела и скончалась на 3-й день, вслед за нею скончались ее родственники и люди, бывшие на похоронах. Так как после смерти Халь-Биби, болезнь распространилась повально, то по указанию местных духовных авторитетов, труп ее неоднократно вырывали из могилы с целью убедиться, соблюдены ли при похоронах все религиозные обряды.

По восприятию анзобцев каждый раз после вырывания трупа следовала новая, усиленная вспышка эпидемии. В числе первых умерли разрывавшие могилу Хасан Рахимов, за ним на 3-й день его сыновья, Шакир, Азчик и Баба-Рахим, их мать, две невестки Хасана, его брат Разим, жена и сын брата, Затем болезнь начала выкашивать и другие семьи анзобцев. В день умирали до 14 человек. Из 60 семей эпидемия пощадила только троих, и то двое из них жили на выселках.

По подсчетам Финкельштейна, из 400 человек населения кишлака, чумой заболело 250 человек (62 %), из них выжили 13 человек. По окончании эпидемии общая смертность составила 85 %. Финкельштейн проанализировал обстоятельства смерти в 219 случаях болезни в зависимости от ее клинических проявлений. Путем опроса родственников погибших он установил, что из 204 (93 %) заболевших легочной чумой (кашель, кровохарканье, отсутствие бубонов, не выжил никто (смертность 100 %); из 14 анзобцев, заболевших бубонной чумой (бубоны), выжили 8 (смертность 43 %); один житель, у которого отмечали и бубоны и кровохарканье, погиб. Т. е. такая высокая смертность объясняется преобладанием, особенно в начале эпидемии, легочной формы чумы.

Финкельштейн считал, что при «крайней скрытности перед русскими туземцев, отдельные, возможно, чумные заболевания были и до анзобской эпидемии в соседней Бухаре, куда с товарами болезнь могла быть занесена через Афганистан из Бомбея». Возможно, что чума не ограничилась тогда Анзобом и Мазаричем, а не распознанной распространялась и в других кишлаках Самаркандского уезда. Профессор

А.М. Левин (1861—?) встречал в этих местах (например, в кишлаке Кштут) в ноябре 1898 г. жителей, у которых имелись рубцы под паупар-товой связкой на внутренней стороне бедер, где обычно располагаются чумные бубоны. Для появления спорадических случаев чумы не требовалось «завозить» ее возбудитель «со стороны». Анзоб находится в непосредственной близости от открытого только в 1970-х гг. гиссарского природного очага чумы (рис. 24.1).

Рис. 24.1. Гиссарский природный очаг чумы.1 — участок природной очаговости чумы; 2 — места обнаружения поселений красного сурка (Козлов М.П. и Султанов Г. В., 1993)

Энзоотичная по чуме территория располагается на склонах Гиссарского хребта в субальпийском поясе на высоте 2400–3400 м над уровнем моря, между рекой Саритаг и субнивальным поясом. Его площадь около 0,3 тыс. км^2. Эпизоотии регистрируются здесь ежегодно в популяциях арчовой полевки. В эпизоотии вовлекаются: красный сурок, лесная мышь и лесная соня, но довольно редко. Возбудитель чумы по своим признакам относится к полевочьему подвиду, хотя и имеет некоторые отличия по питательным потребностям от полевочьих штаммов из других очагов. Он является слабовирулентным для морских свинок, сурков. Из общего числа штаммов, изолированных в этом очаге, 91,0 % приходится на штаммы, выделенные непосредственно от блох. М.П. Козлов и Г.В. Султанов (1993) считают, что пока в истории неизвестны факты, свидетельствующие о способности полевочьего подвида возбудителя чумы вызывать эпидемии этой болезни, хотя отдельные случаи инфицирования людей чумой от полевок и развитие у них болезни в бубонной форме, зафиксированы.

Осталась и другая загадка анзобской чумы — необычная клиническая картина болезни. Она мало походила на клинику легочной чумы в Ветлян-ке или бубонной в Бомбее. Врачей поразило то, что люди, заболевшие чумой, не выглядели тяжелобольными. Первые два дня болезни, т. е. почти все ее течение очевидцы описывают следующим образом: «Больные сидели у камина сакли, игравшей роль больнички; сидели, пригорюнившись, скучные, температура тела у них была 39–40 °C. Лишь под конец болезни, в последние часы жизни, лицо больного приобретало землистый оттенок, больные ложились на койку, чтобы более не вставать, теряли сознание и впадали в тихий бред. Ни буйного бреда, ни прострации не наблюдалось». Последняя умершая, девочка 8 лет, случайно найденная русскими санитарами в одной из саклей с громадным паховым бубоном, сама дошла до больнички, где на другой день умерла.

Другое обстоятельство, обратившее тогда на себя внимание врачей, это незаразность больных легочной чумой. При контакте с ними не заболевали чумой как русский медицинский персонал, так и здоровые анзобцы, согласившиеся ухаживать за больными днем, но на ночь уходившие в свои семьи. Аналогичные наблюдения сделаны во время эпидемий легочной чумы в Пали в 1836 г. (см. очерк XIII) и в Колобовке в 1899 г. (см. очерк XXV).

Первоначально диагноз «чума» поставили по клиническим признакам, и, прежде всего, по повальной смертности. Уже в конце эпидемии Финкельштейн, с помощью завезенной на лошадях по горным тропам ветеринарной лаборатории, выделил из бубона чистую культуру возбудителя чумы и тем самым подтвердил диагноз бактериологически.

Насколько это было непросто, свидетельствует следующее его описание: «Достаточно упомянуть, что в ветеринарной лаборатории имелось только 3 чашки Петри и недостаточное число пробирок, которые приходилось поэтому сильно экономить; в недостатке посуды я уже убедился по приезде в Анзоб. Бензин для лампы под термостат имелся в небольшом количестве и быстро истощился, керосина же из Самарканда пришлось ждать несколько дней. В течение этого времени не оставалось ничего другого, как повторно каждый день нагревать пробирки с посевами чумных палочек, сидя на корточках (мебели не было никакой) перед огнем камина и поворачивая пробирки во все стороны для более равномерного. По ночам питательные среды с посевами замерзали, так как сакля, служившая лабораторией, в это время быстро остуживалась. Вследствие отсутствия в сакле настоящих окон со стеклами работа с микроскопом производилась во дворе, на открытом воздухе. И так как в этой гористой местности ежедневно дует ветер, хотя бы и небольшой, то на столике микроскопа и на препараты вскоре осаждалась пыль».

Русское правительство опасалось заноса чумы из Индии и поэтому придало большое значение анзобской эпидемии. Немедленно в Анзоб из Петербурга и Киева были посланы 72 врача (из них 15 женщин), 46 фельдшеров и 3 врача-бактериолога, побывавших в Индии. Местной администрацией вокруг Анзоба поставлены наблюдательные посты. В Самаркандскую область для ознакомления с положением дел на месте приезжал председатель Комиссии по предупреждению заразных болезней принц А.П. Ольденбургский (ноябрь). Он одобрил принятые меры и ввел дополнительные. Вокруг Анзоба установили оцепление, все ведущие из него дороги закрыли. В селениях Маргиф и Токфан были учреждены врачебно-наблюдательные пропускные пункты, из которых следили за тем, чтобы из селений людей не выпускали без 10-дневной обсервации, а товары — без надлежащего свидетельства. В этих трех селениях были устроены обеззараживающие камеры-землянки. Это была мерная линия охраны рубежей России от проникновения чумы с анзоб-ского направления. За ней была организована вторая линия, содержащая 6 врачебно-наблюдательных пунктов. Ее, в свою очередь, окружили третьей линией с 13 врачебно-наблюдательными и пропускными пунктами, частично расположенными уже в бухарских владениях. На границах с Хивой организовали летучий медицинский отряд. Все перевалы, ведущие из Самаркандской области в Бухарское ханство, закрыли постами, и только в двух местах разрешался пропуск под надзором врачебно-наблюдательного пункта. В Закаспийской области также были организованы летучие медицинские отряды, усилен санитарный надзор (см. очерк XXIII).

Медицинская помощь населению оказывалась русским правительством бесплатно. Все карантины на Черном и Каспийском морях были осмотрены и приведены в порядок. На Амударье организован санитарный надзор с обязательным осмотром пассажиров в местах отбытия и прибытия судов. Жителям Анзоба, не успевшим убрать хлеб осенью, на всю зиму выдали продовольствие, топливо, семена для посева. Предприняты меры к призрению сирот, родители которых умерли от чумы.

I орные дороги исправили, карнизы расширили. От Самарканда до Ток-фана провели телеграф, а Анзоб соединили с Маргифом телефоном.

По прекращении эпидемии был проведен поголовный медицинский осмотр жителей Анзоба и соседних селений, причем женщин, идя навстречу мусульманским традициям, осматривали женщины-врачи. При этом не обнаружено ни одного человека, подозрительного на заболевание чумой. Кладбище обнесли каменной стеной, на всем пространстве засыпали известью, а поверх — землей на 2 аршина, могилы людей, умерших от чумы, завалили крупными камнями, для того, чтобы предотвратить их раскапывание шакалами. Все сакли в Анзобе были дезинфицированы и затем выбелены, вся одежда и постели сожжены, а жителям выданы новые. Остальное имущество дезинфицировали в особой камере-землянке, отчасти паром, отчасти формалином. Лошадей, ослов, рогатый скот обмыли раствором извести при помощи гидропульта, а затем «вытерли» щетками, смоченными тем же раствором. Уже 25 ноября Анзоб и вся Искандеровская волость были объявлены благополучными по чуме, и оцепление снято. Медицинский надзор за здоровьем населения продолжался еще более 6 месяцев.

Эпидемическая цепочка, по которой возбудитель чумы проник в изолированную горную популяцию таджиков, осталась загадкой. Анзоб с сентября по апрель был полностью отрезан от всего мира, крыс и мышей в кишлаке тогда не обнаружили. Эпидемия легочной чумы в отрогах Гиссарского хребта больше не повторялась. Чума в Анзобе — это своего рода напоминание о том, как мало мы знаем о причинах появления и распространения чумы, особенно в ее легочной форме.

ОЧЕРК XXV

Загадочная эпидемия в Колобовке (1899). Появление учения о природной очаговости чумы

В июне 1899 г. совершенно неожиданно вспыхнула эпидемия чумы в европейской части России, в селении Колобовка, в следующем году — вблизи от нее, во Владимировке. Два этих события стали началом почти беспрерывных и ежегодных вспышек эпидемий чумы в Астраханской губернии и в соседней с ней Уральской области. Врачи, изучавшие колобовскую эпидемию, не нашли источник инфекции. Им не удалось четко проследить эпидемические цепочки между заболевшими людьми, неясной осталась и клиническая картина болезни. Поэтому возникло серьезное сомнение, а чума ли была в Колобовке?

Развитие эпидемии. Селение Колобовка находилось в Царевском уезде Астраханской губернии, в 7 верстах от Царева, на левом берегу реки Ахтубы, в 90 верстах к востоку от Царицына и в 150 верстах к северу от станицы Ветлянской. Летом Ахтуба высыхает, а весной она разливается и, сливаясь с Волгой, наводняет огромное пространство. Этим объяснялось сильное распространение малярии в Колобовке. В 1899 г. в селении было около 550 дворов и 3500 жителей. Летом почти все жители уходили в степь, где у них имелись хутора, на работу, а в селе оставалось не более 500 человек — стариков и детей.

16 июля заболела глухонемая женщина из Колобовки, работавшая в степи на бахче (М. Симакина). У нее появился озноб, жар, кашель мокротой с кровью. Вернувшись в Колобовку, она умерла 21 июля. На следующий день (22 июля) заболела другая женщина (Д. Чуланова), в доме которой жила глухонемая. У нее также были лихорадка, боль в груди, кашель и кровохарканье. 25 июля она умерла. Затем умерли ее муж (И. Чуланов) и 3 других женщины, находившиеся в близких отношениях с глухонемой и ее хозяевами. Динамика эпидемии чумы в Колобовке, приведена на рис. 25.1.

Рис. 25.1. Динамика эпидемии чумы в Колобовке (по Розанову П.Г., 1900)

У всех заболевших были одни и те же симптомы: лихорадка, головная боль, боль в груди и боках, кровохарканье; у одной из женщин отмечена рвота.

На весь Царевский уезд, с населением в 200 тыс. человек, в 1899 г. было только 3 врача, притом в Колобовке ни одного, а все трое имели жительство в других селениях, на большом расстоянии от злополучного селения. В Министерстве внутренних дел узнали о появлении повальной болезни лишь дней через десять после первого заболевания. По настоянию полиции, 27 июля в Колобовку прибыли царевский городовой врач Ольшевский, уездный доктор А. Федоров и врач второго царевского участка Мармельштейн.

К их приезду в Колобовке осталась только одна больная, остальные умерли. При осмотре она жаловалась на головную боль, ломоту в ногах, сильную слабость, боль в груди, жажду, тоску. Объективно врачи нашли следующее: температура 40 °C, пульс 100, слабый, мягкий, едва ощущается, кожа чистая, лимфатические железы нормальны. Сознание сохранено, сильный цианоз. Тоны сердца чистые, но едва слышны. При простукивании легких везде нормальный звук, дыхание сильно ослаблено и слышны свистящие хрипы. Селезенка не прощупывается, а перкуторно несколько увеличена. Больная умерла через 2 дня. Федоров произвел вскрытие трупа. Вот его мнение: «Изменения, найденные в верхней доле левого легкого, указывают на крупозную пневмонию в периоде перехода из красной в серую гепатизацию; в остальных частях легких пассивная гиперемия. Судя по быстрому течению болезни, смертельному исходу всех заболевших и выяснившейся бесспорно упорной заразительности ее, следует болезнь эту признать за злокачественную эпидемическую пневмонию. Уездный врач А. Федоров».

Копия этого протокола была послана в астраханское врачебное управление, а 29 июля губернатор получил от царевского исправника телеграмму следующего содержания: «В Колобовке появилась болезнь, от которой заболело и умерло 6 человек. Припадки болезни: лихорадка, кровохарканье и быстрая смерть. Меры к предохранению и лечению приняты».

По распоряжению губернатора в Колобовку был направлен врачебный инспектор М.И. Арустамов в сопровождении врача для командировок Г.Г. Язвинского. Прибыв туда вечером 30 июля, они совместно с другими врачами осмотрели бывших в то время в Колобовке шестерых больных. Почти у всех болезнь протекала одинаково. Она начиналась ознобом, жаром и головной болью. Температура повышалась до 39–40 °C и представляла тип постоянной лихорадки (febris continue.). Иногда, в первые дни болезни, бывала рвота. Несмотря на высокую температуру и быстрое бурное течение болезни, у больных не замечалось слабости, многие из них не только не ложились, но даже ходили и отличались бодростью, при ясном сознании.

У меньшинства наблюдались слабость, разбитость и бред. У многих наблюдалось особое выражение лица — «как у пьяных» — заметил Арустамов. Большинство из них кашляло, причем выделялась обильная жидкая мокрота с кровью. В легких были слышны крепитирующие и мелкопузырчатые хрипы. Притупления звука в области легких не замечалось. Язык был влажен и покрыт белым налетом. У некоторых больных были петехии, у других — наблюдались болезненные бубоны в пахах или под мышками.

Арустамов взял жидкость из органов трупа для микроскопического и бактериологического исследования. Как в микроскопических препаратах из органов, так и в разводках были найдены палочки, «очень похожие на чумные», и поэтому на запрос губернатора о характере болезни Арустамов телеграфировал: «Думаем, легочная форма чумы».

Ликвидация эпидемии. Арустамов писал впоследствии, что по прибытии в Колобовку его поразило полное отсутствие крестьян на улицах селения. Помимо того, что большая часть населения находилась на работах в степи, остальные старались не выходить из своих домов и избегали сообщения с теми домами, в которых были заболевания. Если из степи приходили крестьяне за продовольствием, то они тоже соблюдали известную осторожность и обходили зараженные дома.

Крестьяне уже подметили заразительный характер болезни, после того как стали заболевать и умирать люди, бывшие на похоронах и поминках умерших или ухаживавшие за больными. Они стали бояться болезни и избегать сближения с больными. Часто даже близкие родственники отказывались от ухода за больными, предоставляя их своей судьбе. Паника уже наступила, началось бегство, но бежавших колобов-цев почти никуда не пускали.

Арустамов мог констатировать путем расспросов крестьян, что все последующие заболевания в селение находились в связи с заболеванием глухонемой женщины и ее хозяев, на похоронах или на поминках, на которых были все заболевшие впоследствии. Относительно же глухонемой священник рассказал ему, что она получила посылку от своего брата, служившего на Дальнем Востоке, с разными вещами, от которых якобы и заразилась.

3 августа в Колобовку прибыли члены противочумной комиссии полковник князь Г.И. Орбелиани и профессор гигиены при Казанском университете М.А. Капустин, в это время находившийся в Астрахани. Капустин, осмотрев больных, подтвердил диагноз профессора Арустамова, что в Колобовке чума.

С согласия князя Орбелиани, принявшего впоследствии начальство над оцепленным районом, Арустамов купил 2 дома. В одном из них была устроена больница и туда переведены все больные, а в другую — все здоровые из зараженных домов. Опустевшие дома заколотили, а дворы, балконы и лестницы этих домов засыпали негашеной известью. Крестьяне очень обрадовались, когда Арустамов объявил им, что все здоровые будут переведены в особый дом. Никому из них не приходило в голову взять с собой что-либо из вещей. Они сами отказывались даже от икон и крестов, спеша только поскорее уйти из зараженных домов. При переводе всех здоровых раздевали донага, мыли горячей водой с мылом, а потом раствором сулемы или карболовой кислоты. Затем им выдавали новые платья и обувь. Схематический план Колобовки с обозначение зараженных домов, приведен на рис. 25.2, распределение больных по месту заболевания — в табл. 25.1.

Рис. 25.2 Схематический план Колобовки с изображением зараженных домов (по Розанову П.Г., 1900)

Таблица 25.1

Распределение больных чумой по месту заболевания[5]

№№ дворов | Случаи болезни (а, b, с…) по дням (1, 2, 3…) | Фамилия больного | Возраст | Дата заболевания | Дата смерти

I | 1 | Симакина М.П. | 37 | 16 июля | 21 июля

- | 2 а | Чуланова Д.А. | 45 | 22 июля | 25 июля

- | 3 а | Чуланов И.М. | 48 | 25 июля | 27 июля

- | 6 а | Симакин Ф.И. | 18 | 30 июля | 2 августа

II | 2 b | Сазыкина М.Г. | 60 | 22 июля | 26 июля

III |3 b | Симакина Х.М. | 50 | 25 июля | 26 июля

- | 8 а | Симакин Н.А. | 57 | 1 августа | 2 августа

IV | 3 с | Горшкова Е.П. | 52 | 25 июля | 27 июля

- | 5 | Горшков А. | 58 | 27 июля | 31 июля |

V | 4 | Злобина М.И. | 58 | 26 июля | 29 июля

- | 8 b | Злобин Г.И. | 56 | 1 августа | 4 августа

- | 9 а | Злобин С.Г. | 13 | 2 августа | 6 августа

- | 9 b | Злобин И.А. | 6 | 2 августа | 4 августа

- | 12 а | Злобина В.А. | 9 | 9 августа | 12 августа

VI | 6 b | Равчаева М.Г. | 30 июля | 1 августа

VII | Симакина Е.С. | 25 | 31 июля | 2 августа

VIII | 8 c | Сазыкина Д.Г. | 25 | 1 августа | 4 августа

- | 8 d | Сазыкина А.А. | 45 | 1 августа | 4 августа

IX | Миронова В.А. | 58 | 2 августа | 4 августа

- | 1 f | Неупокоева Т.Н. | 40 | 6 августа | 9 августа

X | 9 d | Симакин П.А. | 54 | 2 августа | 4 августа

- | 11 | Симакина Е.И. | 53 | 8 августа | 10 августа

XI | 10 b | Пономарев И.А. | 65 | 6 августа | 8 августа

XII | 12 b | Усачева Т. В. | 53 | 9 августа | Выздоровела

Перевод здоровых из зараженных домов был закончен к 5 августа; их было 11 человек. Из них 3 человека заболели после перевода и были отправлены в больницу. Очевидно, они находились в состоянии инкубационного периода во время перевода. После изоляции больных и перевода здоровых людей из зараженных домов эпидемия стала ослабевать. Ход чумы в Колобовке представлен на рис. 25.3.

Рис. 25.3. Ход чумы в Колобовке с 16 июля по 9 августа 1899 г.(по Розанову П.Г., 1900)

Девятого августа в Колобовку приехал профессор А.М. Левин, командированный председателем противочумной комиссии. Впоследствии в Колобовку приехал и сам Александр Петрович Ольденбургский с медицинским персоналом.

Осмотрев разводки и микроскопические препараты Арустамова, Левин также признал найденные палочки чумными. Кроме того, Левин наблюдал нескольких больных и мог констатировать, что клинические признаки и течение болезни соответствовали таковым для легочной чумы. Сам он также получил культуры возбудителя чумы из мокроты одной больной.

После 9 августа новых заболеваний не было, 12 августа зарегистрирован последний смертельный случай, а 30 августа выписалась из больницы последняя выздоровевшая больная. Остальные 23 больных умерли. Таким образом, смертность в Колобовке составила 95,5 %. Среди больных было 15 женщин и 9 мужчин. Наибольшее число заболевших выпало на возраст от 50 до 70 лет (13 случаев). Такое распределение П.Г. Розанов объяснял тем, что все работоспособное население Колобовки — и главным образом мужчины, находились во время эпидемии на работе в степи.

Когда болезнь в Колобовке признали за чуму, ее и селение Зубовку оцепили войсками, чтобы их жители не имели между собой сообщения. Кроме того, оцепили всю местность, признанную неблагополучной на протяжении 145 верст в окружности. На севере и на юге линии оцепления находилось по одному врачебно-наблюдательному пункту, где каждый выезжавший из оцепленной области должен был оставаться под наблюдением в течение 10 дней (рис. 25.4).

Рис. 25.4. Оцепление Колобовки и Зубовки (по Чаусову Л. И., 1900)

Противочумная сыворотка не использовалась, но с 11 августа стали применять предохранительные прививки хавкинской лимфы, на которые крестьяне легко согласились, после того как на их глазах прививки сделали врачам, фельдшерам, сестрам милосердия, лицам администрации, священнику и его семье. Всего в течение 2 недель прививки сделаны 3500 человекам.

Ни абсцессов, ни каких-либо других осложнений после вакцинации у крестьян не было. Люди подвергались прививке без принуждения, по собственному желанию и вследствие совета врачей. В истории чумных эпидемий в России это первый пример сплошной вакцинации в эпидемическом очаге, увенчавшейся полным успехом. Среди врачей и их помощников не было случаев заражения, несмотря на то, что в начале эпидемии не соблюдались почти никакие меры предосторожности.

Двенадцатого сентября оцепление с Колобовки сняли и вся местность была объявлена благополучной. Вещи, находившиеся в употреблении у больных чумой и оставшиеся в зараженных заколоченных домах, сожгли. Все дома, в которых умерли больные, также сожгли. Кроме того, сожжены: чумная больница, дом, в который переводились здоровые из зараженных домов, и дом, служивший бактериологической лабораторией во время эпидемии. Дома, в которых только временно находились больные чумой, соседние с зараженными и все сомнительные дезинфицировали сулемой, дворы облили 20 % известковым молоком. Домашнюю утварь и платья дезинфицировали гликоформалом.

Жители подозрительных домов подвергались 10-дневному врачебному наблюдению. Родственники и знакомые умерших, находившиеся во время эпидемий в степи, также подвергались дезинфекции; вещи их обеззараживались либо паром в камере-землянке, либо гликоформалом. На трех кладбищах, где хоронили умерших от чумы, чумные могилы отгородили от других отчасти забором, отчасти рвом, затем их засыпали на 0,25 аршина негашеной известью, а поверх ее еще землей на два аршина высоты.

Возражения против чумы в Колобовке. Доктор М.Г. Тартаковский вскрыл более 4 тыс. животных, отловленных вблизи Колобовки, но не нашел среди них ни одного с заболеванием, похожим на чуму. Его же опыты, проведенные в лабораторных условия, показали, что полевки, тушканчики, суслики и полевые мыши очень восприимчивы к возбудителю чумы. Из отрицательного результата такого огромного количества вскрытий М. Г. Тартаковский сделал вывод, что чума в Колобовке не была связана с эпизоотией среди грызунов.

П.Г. Розанов считал, что с «метеорологической точки зрения появления чумы в Колобовке преждевременно». Кроме того, он обратил внимание на то, что эпидемия оборвалась после сильных дождей, прошедших над Колобовкой 8—10 августа. Розанов считал несостоятельной официальную версию о «заносе чумы» в Колобовку, и при тщательном анализе эпидемических цепочек (см. рис. 25.3) он не обнаружил ни одного случая внутридомового заражения людей. По его наблюдениям, все первичные заболевшие были привезены с окружавших Колобовку полей, и их заражение произошло во время полевых работ. Заразность болезни вызвала сомнение у Розанова. Врачи общались с больными, не принимая никаких мер предосторожности, но ни один из них не заболел, что очень бросалось в глаза после тяжелых потерь среди медицинских работников во время эпидемии в станице Ветлянской зимой 1878–1879 гг.

Аналогичного мнения придерживалось и «Особое научно-медицинское совещание». На заседании, проведенном 3 сетнября 1900 г., большинством в 9 голосов, против 6, принято решение, что «предъявленные совещанию фактические данные совершенно недостаточны не только для того, чтобы признать прекратившуюся в упомянутом селении (т. е. Колобовке) острозаразную болезнь чумою, но и вообще, чтобы с научной точностью определить натуру бывших заболеваний» (Правительственный вестник. 1900, 9 сентября). Истинная причина болезни в Колобовке и даже ее характер остались для современников загадкой.

Разгадка колобовской чумы. Труды международных комиссий уже в 1894 г. выяснили эпидемическую роль крыс и мышей, которые в больших количествах обитали в китайских и индийских городах. Индийская комиссия провела исключительно обширное изучение природной и экспериментальной чумы этих грызунов, установила роль блох в эпизоотической и эпидемической передаче возбудителя. Отсюда оставался один шаг до обнаружения природной чумы у других диких грызунов и признания их роли как основных источников инфекции. Однако он потребовал дальнейшего развития знаний о чуме (Ралль Ю.М., 1965). Те, в свою очередь — человеческих жертв.

Еще в 1898 г., работая в Западной Индии, французский эпидемиолог П. Симон, установил природное чумное заболевание у пальмовых белок Funambulus palrnarum — широко распространенных в Индии грызунов. На фоне разлитых крысиных эпизоотий факт этот остался почти незамеченным.

В 1898 г. по решению русского правительства начались исследования эпидемичности чумы в Китае, в первую очередь в ближайшей зоне к молодым промышленным районам Дальнего Востока. Обследуя вместе с В.А. Таранухиным чумную вспышку в Восточной Монголии, на склонах Хинганского хребта (в Вейчане), Д.К. Заболотный обратил внимание на монгольский фольклор и окружающую природную обстановку. Тогда же он высказал гипотезу о причинах эндемичности чумы в монгольских степях, где природными источниками чумной инфекции, по его мнению, являются тарбаганы, суслики и другие грызуны.

Заболотный никогда не присваивал себе приоритет в открытии связи чумных заболеваний людей с «тарбаганьей болезнью». Он подчеркивал (1926), что она была подмечена в Забайкалье еще до него А. Черкасовым, М.Э. Белявским, В.Я. Кокосовым, А.П. Решетниковым. Находясь уже на покое, врач В.Я. Кокосов опубликовал в 1911 г. в газете «Волгарь» очерк воспоминаний «Тарбаганы и чума». Работая в Забайкалье с 1882 г., он давно уверился в том, что люди заражаются чумой от тарбаганов, осматривал и вскрывал больных сурков, находя у них бубоны, и даже доносил «по начальству» об этих фактах, получая, однако, ответ о бездоказательности его сообщений.

После 1898 г. дальнейшие наблюдения ряда восточных экспедиций Ф.Ф. Скшивана, В.А. Барыкина, В.М. Богуцкого и другие свидетельствовали в пользу предположения Д.К. Заболотного о том, что «различные породы грызунов, по всей вероятности, представляют в природе ту среду, на которой сохраняются чумные бактерии» (1899).

Михаил Гаврилович Тартаковский (1867–1935).

Эпизоотолог, микробиолог и патологоанатом, магистр ветеринарных наук (1898). Окончил в 1890 г. Дерптский (Юрьевский) ветеринарный институт. С 1893 г. Тартаковский — помощник заведующего эпизоотологическим отделением Института экспериментальной медицины в Петербурге. С 1903 г. заведовал Ветеринарной лабораторией Министерства внутренних дел, с 1909–1912 гг. руководил Специальными курсами птицеводства, а затем до 1922 г. — Центральной сельскохозяйственной бактериологической лабораторией. С 1923 г. по 1932 г. возглавлял Институт сравнительной патологии. Затем до конца жизни находился в Новоорской научной экспедиции по борьбе с перипневмонией крупного рогатого скота. В 1893 г. Тартаковский исследовал чуму рогатого скота в Глобине Кременчугского уезда под руководством Е.М. Земмера. Изучая этиологию болезни, Тартаковский в 1896 г. впервые установил, что чуму крупного рогатого скота вызывает невидимый под микроскопом возбудитель. Он установил восприимчивость верблюдов к чуме рогатого скота; впервые в России диагностировал такие инфекционные болезни, как чума птиц (европейская форма), гистомоноз уток и индеек (энтерогепатит), тиф птиц, гемопротеозы и трипаносомоз у некоторых диких птиц, спи-рохетоз кур (экспериментальное заражение при помощи клеща Argos persicus), спирохетозный баланопостит у быков и баранов. Одним из первых Тартаковский в 1897 г. стал внедрять аллергическую диагностику сапа. Изучал болезни лабораторных животных, комнатных и певчих птиц, а также пчел. В 1904 были опубликованы исследования Тартаковского по этиологии контагиозной плевропневмонии и сходной с ней болезни лошадей. Изучая гриб Penicillinin (1914), он отметил его антагонистическое действие на пастереллу.

Д.К. Заболотный (1899) писал: «Различные породы грызунов, по всей вероятности, представляют в природе ту среду, в которой сохраняются чумные бактерии. Отсюда явствует, как важно выяснять всегда повальные заболевания обитающих в данной местности грызунов. Положительные многочисленные находки чумных палочек доказывают, насколько могут быть опасны для человека подобные спонтанные зоонозы». Но к колобовской эпидемии он не смог применить свою теорию из-за отрицательных результатов бактериологических исследований Тартаковского и стал искать причину в заносе чумы извне. Особенно убедительным сторонниками заноса считалось то обстоятельство, что ни врачи, ни население никогда не видели мора грызунов в степи. И.В. Страхович (1907) даже пришел к ошибочному выводу, что отсутствие заболеваний среди грызунов составляет характерную особенность чумы Астраханского края и что в эпидемиологии местной чумы грызуны не играют никакой роли.

Да и само учение о природной очаговости чумы в те годы еще не разделялось многими известными учеными. В 1910–1911 гг. Заболотный возглавлял русскую экспедицию по изучению вспышки легочной чумы в Маньчжурии. После эпидемии состоялась Мукденская противочумная конференция всех участников работы (1911). Председателем конференции был известный китайский эпидемиолог By Лиен Те. Убедившись в крысином происхождении чумы в Индии и Южном Китае, китайские эпидемиологи и их руководитель By Лиен Те не могли даже допустить мысли о том, что причиной легочной чумы в Маньчжурии являлись сурки-тарбаганы. Поэтому доклад Заболотного на конференции с изложением его гипотезы был встречен недоверчиво.

By Лиен Те (1879-?)

Родился в Сингапуре, его родители — выходцы из Кантона, сбежавшие оттуда, опасаясь гнева властей. By Лиен Те еще в детстве проявлял выдающиеся способности, которыми он поражал всех, когда учился в английском колледже. По окончании колледжа училищным советом ему была назначена ежегодная субсидия в 250 фунтов стерлингов, чтобы он мог продолжить образование в Кембриджском университете. В 1899 г. By Лиен Те поступил в лондонский госпиталь для практических занятий, где он пробыл три года, получив звание доктора медицины. Затем он был командирован университетом в Германию и Францию для изучения клинического дела. Через три года By Лиен Те возвратился в Лондон и занял место заведующего госпиталем для легочных больных. В 1904 г. он работал в Сингапуре в качестве врача, где пробыл в означенной роли лет пять. Последняя его служба была на родине, в Китае, куда он был приглашен на должность врача в Тяньцзинском военном госпитале. Организатор и руководитель Маньчжурской противочумной службы (1910–1931). By Лиен Те известен не только своими действиями по борьбе с чумой в Фудзядяне, но и дальнейшими научными работами по изучению чумы. Особенно ценной работой оказалась его знаменитая монография по чуме, вышедшая в 1936 г. и позже переведенная на многие языки мира.

После окончания маньчжурской эпидемии Заболотный со своими сотрудниками остался в Забайкалье. После долгих поисков чумы в природе 12 июня 1911 г. студент Л.М. Исаев в районе разъезда Сонакты увидел крупного сурка, который с трудом передвигался по степи. Исаев спрыгнул с лошади, погнался за ним и, поймав сурка, завернул его в брезентовый плащ и доставил на квартиру Заболотного, где при свете керосиновой лампы сурок был вскрыт. Из органов животного была выделена культура чумного микроба. Об этом Заболотный дал телеграмму в редакцию журнала «Русский врач»: «Нашей экспедиции удалось поймать и наблюдать в течение нескольких часов больного тарбагана, вскрыть и исследовать его, причем бактериологически констатирована типичная септико-геморрагическая бубонная форма чумы с шейными бубонами. Из трупа получена чистая разводка с характерными признаками чумной палочки».

Ю.М. Ралль (1965) подчеркивал, что открытие Д.К. Заболотного не только не поколебало точку зрения By Лиен Те, но сделало его еще более пристрастным. В 1914 г. в отчете о работе Харбинской противочумной организации, опубликованном в Кембридже, By Лиен Те высмеял «рассказы о массовых заболеваниях сурков, а также сусликов и верблюдов в Астраханских степях как причине заболевания людей». Он допускал случайные заболевания отдельных тарбаганов, но категорически отрицал их эпидемиологическое значение. Только после 1921 г., когда By Лиен Те командировал 2 китайских врачей в отряд В.В. Сукне-ва, он понял действительное значение тарбаганов и сам стал деятельно изучать этот вопрос. Обнаружение чумы в среде диких грызунов прекратило бесплодные поиски источников инфекции в вещах и частицах почвы бактериологическими методами.

Дискуссия об эндемичности астраханской чумы. Мысль об эндемич-ности астраханской чумы была высказана в 1901 г. эпидемиологом В.И. Исаевым в его докладе министру финансов Витге. К этому же предположению присоединился член Военно-медицинского ученого комитета И.Ф. Рапчевский в докладе министру внутренних дел.

По данным С.Н. Клодницкой (1956), В.И. Исаев и И.В. Страхович сначала пытались найти ответ на загадку появления чумы в астраханских степях в наличии случаев ее стертых форм среди киргизского населения края. Но поголовный врачебный осмотр степного населения, произведенный в 1901 г., разрушил их теорию, так как подозрительных заболеваний среди киргизов обнаружить не удалось.

Тем не менее сторонники эндемичности чумы подвергли критике положение о заносе инфекции. Так, И.В. Страхович (1907), на основании критического анализа возможности заноса чумы из Аравии и Внутренней Монголии, пришел к выводу, что инфекция не может выдержать в мертвых объектах столь далекий путь. В адрес Заболотного и Левина он писал: «Нам положительно думается, что в данном случае мы встречаемся с одним из парадоксов в истории медицины, мы легко создаем эндемические очаги вдали от нас и ждем оттуда опасности и в то же время с упорством, не отвечающим научной объективности, отрицаем возможность того же у нас самих. Так, например, на основании наблюдений профессора Заболотного, обнаружившего в 1898 г. бактериологически чуму в Восточной Монголии, мы легко признали этот очаг. И тем не менее в следующем 1899 г., когда чума появилась в русском селе Колобовка, мы делаем предположение о заносе к нам этой чумы из Восточной Монголии, находящейся на расстоянии почти 6 тыс. верст сухим путем, калмыками, живущими по другую сторону Волги, потому что калмыки иногда ходят на поклонение к буддийским святыням в Монголию». По тем же причинам им отрицалось и предположение о заносе чумы магометанскими паломниками из Мекки.

Николай Николаевич Клодницкий (1868–1939).

Выдающийся российский эпидемиолог и микробиолог. В 1894 г. окончил Военно-медицинскую академию. В 1899 г. работал в лаборатории И.П. Павлова; с 1902 г. доктор медицины. В 1903–1906 гг. работал у П. Эрлиха и у И.И. Мечникова. С 1899 по 1904 г. заведовал бактериологической лабораторией и заразным бараком на КВЖД.

В 1906–1914 гг. заведовал противочумной лабораторией в Астрахани. С 1920 г. профессор Средне-Азиатского института в Ташкенте, в 1922 г. командирован Н.Н. Клодницкий правительством в Иран во главе научной экспедиции, в 1924 г. заведовал серологическим отделением Бакинского бактериологического института, с 1924 по 1930 г. директор Иркутского бактериологического института, где организует в 1929 г. противочумную станцию. С 1932 г. профессор кафедры эпидемиологии I-го Московского медицинского института. Основные работы Клодницкого относятся к эпидемиологии чумы. Велики его заслуги как организатора противочумных мероприятий (создание лабораторий, проведение обследований). Принимал активное участие в ликвидации ряда вспышек чумы. Он впервые выделил культуру возбудителя чумы от верблюда (1911). Ему же принадлежит ряд ценных наблюдений по патогенезу чумы (наличие первичной бактериемии при бубонной форме и др.). Клодницкий также выполнил оригинальные работы по изучению рецидивирующего герпеса, предложил два новых метода культивирования микроорганизмов (полужидкий агар, 1934; метод гемокультур, 1907).

Н.М. Берестнева (1907) не удивляло отсутствие бактериологических доказательств эпизоотии чумы среди грызунов степей вокруг Колобовки. «Где там отмечать мор крыс, — писал он, — когда мор людей остается без внимания». Позже М.Ю. Ралль (1965) отметил: «Разумеется, что с позиции современной эпизоотологии разовое обследование грызунов М.Г. Тартаковским никоим образом не могло бы служить убедительным аргументом против наличия природных источников чумы в данной местности. Эпизоотологическое обследование требует широкой систематической работы». После 1905 г. число чумных вспышек сократилось, но с 1909 г. заболеваемость чумой снова начала расти. Вопрос же о первоисточниках чумы в киргизских степях оставался открытым.

Правительство опять начала волновать угроза заноса инфекции по водной магистрали Волги в глубь страны. В 1910 г. главным санитарным инспектором Л.H. Малиновским был созван в Астрахани противочумный съезд, перед которым стояли задачи подвести итоги противочумной работы за последнее десятилетие и выяснить ее недостатки и наметить пути «изучения эпидемиологии местной чумы». На съезде выступил Н.Н. Клодницкий с тремя докладами: «Об эндемическом характере астраханской чумы», «К организации противочумных мероприятий в киргизской степи» и «Обеззараживание чумных очагов в киргизской степи». В первом из них Н.Н. Клодницкий вновь поднял вопрос об эндемическом характере астраханской чумы и привел доводы в пользу этого предположения.

Первые противочумные съезды и совещания в России и СССР.

В 1910 г. в Астрахани состоялся съезд участников противочумных мероприятий в Астраханской губернии и Уральской области (2–8 апреля, Труды съезда участников противочумных мероприятий, Астрахань, 1910,

480 с. и приложения). В 1911 г. организован противочумный съезд в Иркутске (7-14 февраля, отчеты помещены в медицинской прессе: «Русский врач», «Общественный врач» и др., 1911). В 1914 г. в Самаре съезд по борьбе с чумой и сусликами (1–8 марта, Труды съезда по борьбе с чумой и сусликами, Самара, 1914, 503 с.). В 1920 г. 1-е противочумное краевое совещание юго-востока России, организованное Краевым институтом микробиологии и эпидемиологии в Саратове (20–22 мая, отчеты в медицинской прессе). В 1921 г. 2-е совещание там же (5–6 июня, «Вестник микробиологии и эпидемиологии», 1924).

В 1923 г. 3-е совещание там же (11–15 мая, то же издание, 1924 труды следующего совещания). В 1924 г. 4-е совещание там же (19–23 марта, Труды 4-го краевого противочумного совещания, Саратов, 1924, 204 с.).

В 1925 г. 5-е совещание там же (5–9 октября, Труды 5-го краевого противочумного совещания, 1926, 302 с. и ряд приложений). В 1927 г.

1-е Всесоюзное противочумное совещание в Саратове (31 мая—3 июня, Труды совещания, Саратов, 1928, 514 с.).

Вопросы борьбы с чумой служили предметом оживленных обсуждений на известных Пироговских съездах врачей (VII съезд в 1899 г., VIII — в 1902 г. и др.) и на съездах бактериологов и эпидемиологов, начиная с первого же совещания этих специалистов в 1911 г.

Этот доклад явился как бы поворотной вехой в изучении данного вопроса, и выдвинутая теоретическая программа позволила установить в довольно короткий срок целый ряд важных в эпидемиологическом отношении фактов. Отвергая теорию заноса чумы, Клодницкий подчеркивал, что биологические свойства возбудителя делают маловероятным предположение о том, что заразное начало могло выдержать длинный путь при доставке товаров из Аравии и Индии. Если этот способ распространения инфекции имел бы место, то, по правильному замечанию Страховича, заболевания должны обнаруживаться в узловых пунктах, где сортировались товары и перекрещивались торговые пути, т. е. в городах, чего в действительности не наблюдалось. Кроме того, к этому времени резко сократились торговые сношения по караванным дорогам, а вспышки чумы продолжались.

Предположение о передаче чумы из Азии путем заноса ее человеком (паломниками) было несостоятельно.

Поиски доказательства эндемичности астраханской чумы. Проведенный Клодницким эпидемиологический анализ чумных вспышек, произошедших в Астраханском крае с 1899 г. по 1909 г., позволил ему предположить, что большинство из них, в том числе и колобовская чума, возникали в отдельных хуторах при работе в поле или степи. Однако тогда считалось, что возбудитель чумы не способен долго сохраняться в почве даже в благоприятных условиях влажности и тепла, тем более — в астраханских степях, при высокой температуре летом и яркости солнечного света. Поэтому Клодницкий пришел к выводу, что для его поддержания и передачи людям необходим живой посредник, в котором «зародыши могли бы содержаться, может быть, в ослабленном состоянии, чтобы при благоприятных условиях дать тяжелое смертельное заболевание, способное передавать заразу далее».

Подчеркивая очевидную роль тарбаганов в эпидемиологии забайкальской чумы, Клодницкий высказал мнение о том, что и в астраханских степях грызуны служат резервуаром сохранения и распространения возбудителя чумы. К 1910 г. сведения, подтверждающие эту теорию, уже стали накапливаться. Например, В.И. Гос в своем отчете об аксайской чуме в 1902 г. указывал, что первые заболевания во время этой вспышки начались в степи, а затем уже появились заболевания в селе, в нескольких домах, обитатели которых общались между собой. Семьи в двух других аксайских домах, по-видимому, не имели контактов друг с другом, но участки их пахотной земли находились рядом. В обеих семьях заболевания чумой обнаружились в степи.

Жители с начала лета выезжали в степь для уничтожения сусликов, наносивших вред их полям, но сусликов в 1902 г. было так мало, что почти не пришлось вести борьбу с ними. Некоторые жители утверждали, что видели даже мертвых сусликов, чего обыкновенно не бывает, так как суслики погибают в норах.

В 1906 г. Клодницкий обратился к большому знатоку степи, полицейскому чиновнику из Красного Яра, С.В. Роговенко, с просьбой сообщить, не наблюдался ли мор грызунов перед и во время бекетаевской эпидемии 1905 г. Роговенко ответил, что при объезде урочищ он почти ежедневно замечал трупы павших мышей вокруг той местности, где находились землянки с умершими от чумы киргизами.

Он привел еще одно указание на связь грызунов с чумой. В отчете B.C. Клименко о вспышке чумы в Ильтоке Уральской области в 1909 г. отмечалось, что суслики и мыши, по словам киргизов, исчезли за месяц до эпидемии. Несмотря на объявленную плату, в астраханскую лабораторию было доставлено всего 4 суслика.

При анализе причин зимних и летних вспышек чумы Клодницкий впервые обратил внимание на то, что зимние вспышки, как правило, связаны с употреблением в пищу мяса прирезанных больных верблюдов.

Василий Исаевич Исаев (1854–1911).

Русский микробиолог, эпидемиолог и организатор санитарного дела. В 1877 г. окончил медицинский факультет Московского университета. В 1887 г. защитил докторскую диссертацию на тему об изменениях кишечных ганглиев при туберкулезе и других заболеваниях. В 1888–1891 гг. участвовал в качестве судового врача в кругосветном путешествии на крейсере «Адмирал Нахимов» и собрал богатые зоологические коллекции. В 1892 г. прошел курс бактериологии у И.И. Мечникова и Э. Ру в Париже. Затем работал главным доктором и медицинским инспектором порта Кронштадт до конца жизни.

В течение трех лет руководил работами по эпидемиологии чумы в лаборатории форта «Александр I». Работы Исаева относятся к изучению иммунитета при холере и пневмококковых заболеваниях и эпидемиологии чумы. Он показал, что тканевые жидкости организма, измененные под влиянием пневмококка, оказывают действие, стимулирующее фагоцитоз. Эти работы предшествовали открытию опсонинов Райтом. В 1894 г. Исаев совместно с Пфейфером описал явление, известное как феномен Исаева-Пфейфера (специфический лизис холерных вибрионов в брюшной полости иммунизированной морской свинки). Крупным вкладом в эпидемиологию чумы явились работы, проведенные под его руководством в Астраханском крае. Они показали, что чума там носит природный, энзоотический характер, а не заносный, как считали ранее. За них Исаев удостоен премии Семенова-Тянь-Шаньского. В Кронштадте в 1913 г. ему установлен памятник.

Однако выдвинутое им на первый план положение о ведущей роли грызунов, в частности сусликов и мышей, в эпидемиологии астраханской чумы было встречено со стороны большинства участников съезда весьма скептически. Тем не менее председатель съезда Малиновский поддержал предложенную Клодницким программу исследования причин эндемичности местной чумы. Благодаря этому в постановлениях съезда подтверждалась необходимость «изучения роли грызунов и верблюдов в распространении инфекции».

Съезд признал необходимость участия Астраханской лаборатории в обследовании всех возникавших эпидемий. Теперь Клодницкому необходимо было экспериментально подтвердить наличие живых резервуаров возбудителя чумы в киргизских степях.

20 июня 1910 г. во время очередной вспышки чумы в урочище Толубай Клодницкий в одиночку (!) приступил к бактериологическому исследованию сусликов. Из-за недостатка средств им было исследовано всего 20 сусликов, 2 тушканчика и один земляной заяц с отрицательным результатом.

23 мая 1911 г. в Астрахань приехал И.И. Мечников с группой своих сотрудников для изучения распространения туберкулеза среди калмыков, живших в степных районах на правом берегу Волги. Астраханская противочумная лаборатория служила базой для этой экспедиции. Илья Ильич интересовался вопросами эпидемиологии чумы и был горячим сторонником роли грызунов, в частности крыс, в распространении чумной заразы. Но крыс в степи не было, поэтому Мечников согласился с предложением Клодницкого о необходимости изучения «возможной роли сусликов и мышей в эпидемиологии местной чумы».

По данным С.Н. Клодницкой (1956), с помощью Мечникова в мае 1911 г. был создан Астраханский отряд по исследованию источников чумы в киргизских степях, состоявший из двух врачей, Н.Н. Клодницкого и Г.И. Кольцова, фельдшера Д.С. Савельева и двух студентов-ме-диков. Основной задачей являлось бактериологическое обследование грызунов в степи, а также выяснение вопроса о продолжительности сохранения чумных микробов в трупах людей, погибших от этой инфекции. Особое внимание обращено на исследование сусликов.

Отрядом было установлено, что в низовьях Волги наиболее широко распространены следующие грызуны:

1. Обыкновенный, или серый суслик весом 60-100 г, обычно живущий в тех районах степи, где есть растительность.

2. Желтый, или песчаный (парынский) суслик весом 400–600 г. обитающий в песках; имеет промысловое значение (например, только в одном лишь 1910 г. было вывезено 400 тыс. шкурок).

3. Тушканчики двух разновидностей: мелкие и более крупные.

Пойманных грызунов, по предложению И.И. Мечникова, сажали

по несколько штук в банки в надежде, что если среди них есть зараженные, то они заболеют в неблагоприятных условиях. Но этот способ не дал желаемых результатов: животные старались выпрыгнуть из банок, бились о крышки и погибали в неволе. Посевы из их трупов оставались стерильными. Да и сама обстановка для бактериологической работы была очень неблагоприятна, так как через плохо прилаженные окна в землянке, служившей Клодницкому лабораторией, проникали песок и пыль, заносимые почти беспрерывно дующим из степи ветром. Поэтому решено было привезти собранных грызунов в Астраханскую лабораторию и там продолжить опыты.

В Астрахани было установлено, что суслики очень восприимчивы к экспериментальному заражению чумой. Среди тушканчиков же большой восприимчивостью обладала мелкая их разновидность.

Особый интерес представляло течение чумы у желтого, или песчаного суслика, у которого заболевание сопровождалось кровавым поносом, следовательно, он мог заражать своими испражнениями довольно большую территорию. Это обстоятельство заслуживало внимания эпидемиологов.

По эпидемиологической значимости Клодницкий разделил грызунов на две группы. Одни (суслики и тушканчики), залегающие на зиму в норы, по-видимому, не играют никакой роли в зимних вспышках чумы (первая группа), и, вероятно, являются носителями чумы в межэпи-демическое время, а также передатчиками инфекции в летних вспышках. Другие (мыши), не подверженные спячке (вторая группа), ищущие зимой приюта и пищи в киргизских землянках, распространяют инфекцию в зимнее время. В этом, по его мнению, «состояло главнейшее отличие механизма вспышек чумы в киргизских и забайкальских степях, в остальном имеющих много общего».

Следующей задачей отряда являлось выяснение вопроса продолжительности сохранения чумной инфекции в трупах, похороненных в степи. В литературе отсутствовали прямые указания относительно времени, когда чумной труп перестает быть заразным. Практически же было известно, что после погребения трупы уже не представляли опасности. Несмотря на это, некоторые врачи считали недостаточным закапывание чумных трупов и настаивали на необходимости их сожжения. В связи с этим Астраханский противочумный съезд в 1910 г. признал желательным проверить возможность сохранения чумной инфекции в захороненных трупах.

Бактериологическое обследование большого количества трупов погибших от чумы людей, произведенное Клодницким, показало, что «чумная зараза в трупах, погребенных в киргизских степях и вскрытых спустя 6 месяцев или больше, не сохраняется. При высокой температуре лета в трупах людей, погибших, по-видимому, от чумы, чумные бациллы погибают очень быстро и уже через 2 суток их нельзя обнаружить».

Подводя затем итоги работы отряда по изучению роли грызунов в эпидемиологии чумы, Клодницкий сделал вывод, что произведенные с этими грызунами опыты не могут считаться окончательными и при первой возможности их необходимо повторить в лабораторной обстановке, которую можно создать и в степи.

В 1912 г. чума появилась во второй половине лета в 7 различных участках степи. Наиболее крупные вспышки имели место в селе Заветном и в поселках Джаныбек и Рахинке.

17 августа в Заветное был командирован Клодницкий, вместе с ним выехал астраханский вице-губернатор, из Петербурга туда же прибыл уполномоченный противочумной комиссии профессор В.А. Таранухин.

Клодницкий, кроме организационной противоэпидемической и бактериологической работы, из-за недостатка врачей вел стационар для чумных больных. Его угнетала необходимость из-за отсутствия соответствующего помещения вскрывать во дворе больницы трупы людей, погибших от чумы, почти на глазах у больных и выздоравливающих.

Больницу он посещал два раза в день и нередко сам обмывал тяжелобольных и ухаживал за ними из опасения, чтобы малоопытный персонал не заразился при этих манипуляциях. Лаборатория помещалась в отдельном домике, состоявшем из трех маленьких комнат и сеней. Клодницкому приходилось самому нести свою работу по лаборатории вплоть до подметания полов, очистки банок с животными и т. д. Однако в этих условиях он сделал свои знаменитые наблюдения о наличии первичной чумной бактериемии при бубонной чуме.

Ипполит Александрович Деминский (1864–1912).

Русский эпидемиолог. В 1889 г. по окончании медицинского факультета Казанского университета работал врачом Внутренней Киргизской Орды; с 1890 г. — на должности санитарного врача при управлении рыбными и тюленьими промыслами в Астрахани, а затем на о. Баскунчак. В 1907 г. — врач в Астраханском врачебном отделении. С 1909 г. помощник заведующею противочумной лабораторией. Деминский принимал участие в ликвидации шести вспышек чумы: в 1899 г. в деревне Колобовка, в 1900 г. в слободе Владимировка, в 1905 г. в Бекетае, в 1907 г. в поселке Архиерейском, в 1911 г. в урочище Сагонай и в 1912 г. в слободе Рахинка. Он участвовал в ликвидации эпидемий холеры и сыпного тифа. Изучая биологию холерных вибрионов, Деминский установил, что они способны переживать в речном и ильменном иле в течение зимы, а весною инфицировать овощи, поливаемые водой из зараженных водоемов. На съезде участников противочумных мероприятий в 1910 г. в докладе о чуме в Астраханской губернии за 10 лет (1899–1909) Ипполит Александрович категорически возражал против теории заноса чумы и высказал предположение об эндемичности чумы на юго-востоке России и изложил систему противочумных мероприятий, среди которых видное место занимали исследования степных грызунов на чуму. В 1911 г. в урочище Сагонай Деминский выделил культуру чумного микроба от верблюда, а в 1912 г. в слободе Рахинка — от суслика. При вскрытии суслика, отловленного в степи, Деминский заразился чумой и через несколько дней умер. Своей смертью он доказал, что чума сусликов идентична чуме человека. Из Рахинки прах его в 1956 г. был перенесен в Астрахань и похоронен на территории противочумной станции, где он работал много лет. Здесь же ему был установлен памятник.

Непрекращавшиеся заболевания чумой в степи заставили выехать в Заветное и астраханского губернатора. Под его председательством в Джаныбеке были созваны совещания, на которых был принят план детального обследования районов чумных вспышек. Для этой цели создали 12 врачебно-фельдшерских отрядов и 2 наблюдательных пункта, перед которыми поставили задачу выяснить эпидемиологическое состояние района с площадью свыше 15 тыс. км^2.

Уже в первом донесении врача П.А. Ткаченко из Рахинки указывалось, что чумные заболевания возникли после употребления в пищу мяса сусликов. При борьбе с сусликами, как с вредителями полей, население сообщало, что в степи было много больных и павших грызунов, причем картина заболевания у сусликов напоминала описанную Заболотным «тарбаганью болезнь» в Забайкалье и Монголии. Суслики, со слов очевидцев, ходили как пьяные, затем начинались судороги, и животные погибали.

Предложенный Клодницким план обследования сусликов, в связи с их предполагаемой ролью в эпидемиологии астраханской чумы, на этот раз вызвал уже горячую поддержку со стороны губернатора и профессора Таранухина. Под руководством ветеринарного врача В.Н. Образцова было создано 7 отрядов для ловли сусликов, а в 3 пунктах степи, которые были связаны между собой специально проведенными трактами и где имелся телеграф, открыты бактериологические лаборатории для исследования пойманных грызунов.

В связи с тем, что уже в августе суслики залегают в спячку, было решено выкапывать грызунов из норок и следить за развитием заболевания в лабораторных условиях. План был принят на основании предположения, что суслики залегают в зимнюю спячку уже больными.

Всего в лабораторию было доставлено 450 сусликов, но из этого числа обследованных грызунов лишь в 3 случаях удалось выделить культуры чумных бактерий.

2 октября 1912 г. Деминский впервые выделил культуру палочки чумы из спонтанно заболевшего суслика, но в крайне трагических обстоятельствах.

Гибель Деминского и Красильниковой. Работа Деминского в Рахинке протекала в очень тяжелой обстановке: почти каждый день ему приходилось вскрывать трупы людей и ездить по хуторам, лабораторных животных не хватало. Но основное его дело не шло.

В конце сентября он потерял уверенность в том, что выделенные им от больных и погибших сусликов и тушканчиков культуры бактерий были возбудителем чумы. Микроскопически он наблюдал отчетливые цепочки, клетки имели ясную полюсность, но их вирулентность вызывала у него сомнения. Инфицированные мыши погибали только при заражении в брюшину. Деминский принял решение выдерживать извлеченных из нор с виду здоровых сусликов в особых закрытых помещениях, т. е. дать развиться смертельной инфекции (септицемии). Эта мысль оказалась верной: 30 сентября был доставлен суслик, павший 2 октября и оказавшийся чумным.

Во время работы Деминский заразился чумой. Это была легочная форма чумы, как она и проявляется в подавляющем большинстве случаев экспериментального заражения. Клодницкий так описывал его болезнь и смерть.

«Уже целый ряд лет каждый год в Астраханской губернии возникают чумные заболевания. Общество свыклось с этой сезонной новостью и почти не обращает на нее никакого внимания. Обыкновенно поздней осенью или зимой где-то в далеких киргизских степях умирает несколько десятков человек. Съезжаются врачи, санитарные отряды принимают противочумные меры, и чума прекращается. Заболевают почти исключительно киргизы, так что можно было додумать, что русские меньше восприимчивы, чем эти кочевники.

Но нынешний год представил исключение из этого кажущегося правила. Заболевания были констатированы почти одновременно в трех различных пунктах губернии среди русского населения. И на этот раз чуму удалось скоро локализовать.

Когда заболевания уже прекратились и временные санитарные организации готовились ликвидировать свою деятельность, случилось несчастье, которое наполнило сердца одних сочувствием и состраданием, других ужасом или страхом за остающихся и взволновало не только Астрахань, но и всю Россию. В Рахинке, которую так мало знали до того, погибли от легочной чумы Ипполит Александрович Деминский, а затем ухаживающая за ним во время болезни Елена Меркурьевна Красильникова. В трагической кончине сама личность покойного товарища, моего сотрудника и друга, обязывает меня остановиться на последнем этапе его жизненного пути.

Я находился на станции Джаныбек, когда 7 октября вечером пришла телеграмма от губернатора с извещением о заболевании доктора Деминского и с предложением выехать в Рахинку. Несмотря на все желания застать Ипполита Александровича в живых, мне это не удалось. Вследствие непрерывных дождей дороги настолько испортились, что только 9 октября к вечеру мы добрались до Рахинки. Ипполит Александрович скончался в этот же день утром. Сведения о его заболевании и смерти сообщены мне врачами И.Ф. Шарневским и П.А. Ткаченко и ухаживающими за ним двумя медичками Н.В. Балинской и Е.М. Красильниковой. Прежде всего остановимся на обстановке и условиях работы Ипполита Александровича.

Задача бактериолога во время эпидемии чумы состоит, прежде всего, в бактериологическом определении одного или нескольких подозрительных заболеваний. Как известно, клинические симптомы чумы далеко не всегда бывают постоянны или характерны, чтобы на основании только их можно было бы поставить безошибочный диагноз. Кроме того, бывают случаи, где картина вообще неясна. Во всяком случае, решающее значение принадлежит бактериологическому исследованию.

После того как диагноз чумы установлен, в задачу бактериолога входит выяснение всех сомнительных случаев и участие в обсуждении и выполнении противочумных мероприятий. Но и по прекращении заболеваний работа бактериолога еще не окончена, так как она предрешает изучение и выяснение источников данной вспышки. Работа со столь опасным заразным материалом, как чума, требует особых мер осторожности, которые можно осуществить только в особых, хорошо обставленных лабораториях и учреждениях. Достаточно сказать, что в Германии Союзным советом запрещены исследования по чуме и только в Гамбурге существует диагностическая лаборатория. Само собой разумеется, что, во время эпидемии, где зачастую трудно даже найти мало-мальски сносные помещения для житья персоналу, бактериологу приходится работать в более чем скромной обстановке и зачастую испытывать нужду в том или другом крайне нужном для него предмете. Эти условия осложняют, и делают еще более тяжелым положение бактериолога, стоящего почти все время ближе других к заразному началу. Достаточно самой незначительной случайности или упущения, которые иногда трудно предвидеть, чтобы совершилось неотвратимое несчастие. Прибавьте к этому еще, что продолжительное пребывание вдали от дома без минимальных удобств действует морально и даже физически также угнетающим или ослабляющим образом. Именно в таких условиях работал Ипполит Александрович.

2 октября он получил положительный результат, т. е. найдено было, что суслик, доставленный из степи, погиб от чумной инфекции, заразившись в естественных условиях на свободе. Ипполит Александрович сейчас же приступил к проверке этой находки и 3 октября сообщил о ней официально.

Каким образом произошло заражение Деминского, остается неизвестным. Одно можно сказать, что сам Ипполит Александрович, по-видимому, не подозревал никакой опасности, потому что 4 октября от него была получена телеграмма в Джаныбеке, т. е. может быть в то самое время, когда он уже находился в инкубационном периоде чумы.

Последние лабораторные записи сделаны 6 октября утром до обеда. В этот день Ипполит Александрович почувствовал слабость и недомогание, так как изменил своему обыкновению — не пошел в лабораторию вечером, остался дома лежать. По-видимому, ночью у него зародилось подозрение о характере нездоровья, потому что в 3–4 часа ночи он, встав, отправился в лабораторию, где сам приготовил и окрасил препараты из своей мокроты. Найдя в стеклышках — немногочисленные еще тогда — чумные бациллы, он показал их прежде всего исполняющему должность лабораторного фельдшера Д.С. Савельеву, затем послал за доктором И.Ф. Шарневским, с которым жил на одной квартире.

Напрасно доктор Шарневский, для которого микроскопическая картина была также ясна, пытался успокоить Ипполита Александровича, который стоял на своем и требовал, чтобы доктор Шарневский сейчас же переехал на другую квартиру. Ухаживать за Ипполитом Александровичем выразили желание работавшие вместе с ним медичка Московского женского частного медицинского института Е.М. Красильникова и медичка Санкт-Петербургского женского медицинского института Н.В. Балинская.

Утром 7 октября мокрота была отослана на хутор Романенко доктору А.И. Бердникову для исследования; 9 октября утром исследование было закончено и подтвердило диагноз, поставленный самим Ипполитом Александровичем. В этот же день И.А. собственноручно написал письмо своей семье. Это были последние написанные им строчки. Начатое еще раньше письмо к проф. В.А. Таранухину, где сообщались результаты работы, осталось незаконченным. Затем он просил по возможности постепенно и осторожно освоить семью с известием о его смертельной болезни. Осталась не отправленной записанная Красильниковой телеграмма следующего содержания на мое имя (я в это время уже находился на пути в Рахинку): “Джаны-бек, доктору Клодницкому. Я заразился от сусликов легочной чумой. Приезжайте, возьмите добытые культуры. Записи все в порядке. Остальное все расскажет лаборатория. Труп мой вскройте как случай экспериментального заражения человека от сусликов. Прощайте. Деминский”.

На 3-й день болезни, 8 октября, слабость увеличилась. Больной жаловался на сильные боли в груди, однако отклонил все предложения врачей облегчить его страдания. Вечером наступил так называемый ложный кризис: температура упала с 40° ниже 38°, наступил обильный пот, боли в груди стали меньше. Сам больной начал думать, что у него обыкновенное крупозное воспаление легких. Но пульс оставался очень частым. Ночью температура снова поднялась, и 9 октября в 8 часов 35 минут утра И.А. Деминского не стало. Сознание сохранено было во все время болезни. Только последние 15–20 минут перед смертью наступило забытье, может быть, вследствие слабости сердца.

Утром 10 октября состоялись печальные похороны. Дул такой порывистый сильный ветер и было так холодно, что вскрытие тела на кладбище под открытым небом представляло большие неудобства. После некоторого колебания мною было принято решение исполнить последнюю волю покойного. Вскрытие было частичное, неполное, его пришлось еще сократить вследствие случайного осложнения, которое могло представить для меня опасность заражения. Было найдено воспаление нижней доли левого легкого, значительное увеличение селезенки. На препаратах из легкого и селезенки найдены были в огромном количестве чумные бациллы.

Говоря о болезни и смерти Ипполита Александровича, нельзя пройти молчанием другую погибшую почти одновременно с ним жизнь.

По смерти его ухаживавшие за ним медички Балинская и Красильникова сейчас же были переодеты в чистое платье и белье и эвакуированы в специально нанятый дом; у них ежедневно дважды измерялась температура. 12 октября утром наблюдавший за ними врач сообщил, что у Красильниковой температура повысилась до 37,9 °C, а у Балинской — 37,15 °C.

В тот же день ночью Елена Меркурьевна была помещена в больницу. Медичка Балинская настаивала, чтобы ей разрешили и в дальнейшем ухаживать за Красильниковой. Эта просьба была отклонена, так как не было еще уверенности, что она здорова, и казалось опасным подвергать уже ослабленный организм новой опасности заражения, и потому Балинская была помещена в отдельный дом для 5-дневного карантина.

При организации больницы перед нами возникла совершенно неожиданная трудность вследствие того, что часть наших санитарок под влиянием смерти Деминского и заболевания Красильниковой заявили отказ от службы, и почти не было уверенности, что из остальных удается найти подходящих людей для персонала больницы. По счастью, обстоятельства уладились сами собой, так как две медички М.А. Минкевич и Н.Б. Штейн заявили настойчивое желание ухаживать за болевшей товаркой. В заседании врачебно-санитарного комитета 12 октября выбор остановился на Минке-вич, а Штейн поручен был надзор за эвакуированной Балинской. Ухаживающий персонал больницы составился из медички Минкевич, сестры милосердия А.И. Лебедевой и сиделки Наталии Колесниковой. Эти лица приняли на себя трудную и самоотверженную работу ухода за больной, и по счастью, нам не пришлось испытывать новые утраты.

Когда я посетил их около 10 часов утра, то застал следующую картину: Балинская сама протирала пол тряпкой, а Красильникова лежала в постели, у нее болела голова, были боли в груди и спине при вдыхании. Главная жалоба была на сильную слабость. Я попробовал посадить ее, чтобы выстукать и выслушать в сидячем положении, но дыхание ее стало поверхностным, лицо приобрело совершенно белый цвет, так из опасения обморока пришлось сейчас же снова уложить пациентку в постель. Меня поразило чрезвычайно спокойное отношение Елены Меркурьевны к своему положению. Она сознавала, что у нее произошло заражение чумой: “Умереть я не боюсь, умирать не хочется, еше рано, — говорила она, ну да от судьбы все равно не уйдешь”. И на следующий день, когда появилась кровавая мокрота с большим количеством чумных бацилл, она несколько раз справлялась, найдены ли чумные палочки в мокроте, а утром в день смерти просила еще раз впрыснуть сыворотку в надежде, что она может помочь. Больная все время лежала с закрытыми глазами, с особым характерным неподвижным выражением бледного, как маска, лица. Однако сознание было полное, больная отвечала на вопросы. Против слабости давались возбуждающие. Слабость сердца, однако, возрастала, и на третий день болезни, 14 октября в 4 часа пополудни Елена Меркурьевна Красильникова скончалась.

19 октября была послана следующая телеграмма директору Женского медицинского института в Петербурге: “Санитарный комитет Рахинки по поводу благополучного окончания карантинного срока для медичек Балинской, Минкевич и Штейн, добровольно принявших на себя уход за товарищами Деминским и Красильниковой, заболевшими легочной чумой, шлет пожелания процветания институту, который умеет развивать и поддерживать в своих слушательницах высокие чувства человечества и гуманности. Председатель санитарного комитета Рахинки Шарневский”.

Как я уже говорил, Ипполит Александрович и Елена Меркурьевна, оба, несмотря на скудные проблески надежды, ясно отдавали себе отчет в своем положении. Однако неминуемая смерть не ввергла их в безразличие отчаяния, а, наоборот, обнаружила их высокие душевные качества. Ипполит Александрович, пока он был в силах, все время заботился о том, чтобы не послужить источником заражения для других. Он упорно отказывался от ухода и забот, принимая лишь необходимые услуги. При кашле и питье он отворачивался к стене. Только за последнюю ночь он настолько ослабел, что не мог уже двигаться. Не менее удивительно было поведение Елены Меркурьевны. Во время кашля она поднимала одеяло ко рту, чтобы каш-левые брызги не могли стать опасными для ухаживающей. Как велика опасность заражения, станет ясным, если я скажу, что в мельчайшей частице мокроты находится огромное количество бацилл, которых больше чем достаточно, чтобы вызвать смертельное заражение. В последние часы жизни, когда слабость еще больше усилилась, Елена Меркурьевна предосторожности ради инстинктивно закрывала себе рот рукой.

Если меры, принятые против заражения ухаживающего персонала, оказались действенными, то нельзя не вспомнить с благодарностью помощь нам со стороны умирающих. Мне кажется, эти две смерти могут вызвать в нас чувство глубокого удивления». (Врачебная газета. 1912. С. 630; цит. по Клодницкой С.Н., 1956).

Обстоятельства заражения чумой Деминского остались не известными. Клодницкий связывал его с переутомлением и простудной болезнью, снизивших защитные силы организма ученого. Деминский, ценой своей жизни, впервые установил два факта, принципиально важные в эпидемиологическом отношении. Во-первых, им обнаружены чумные суслики, заболевшие в естественных условиях на свободе; во-вторых, им доказано, что суслики залегают на зимнюю спячку в норы уже больными. Почти одновременно чумную культуру из подобранного трупа суслика 28 сентября 1912 г. выделил Д.И. Бердников в 90 км от Рахинки.

Таким образом, Бердниковым и Деминским были заложены основы учения о природной очаговости чумы Астраханского края.

Формирование основ учения о природной очаговости чумы. По данным Ю.М. Ралля (1965), весной 1913 г. широкая обследовательская работа в Волго-Донских и Волго-Уральских степях позволила выделить много чумных культур от сусликов (первая из них в 12 км от Царицына была получена 14 мая 1913 г. А.А. Чурилиной). В сентябре Г.И. Кольцов и Н.И. Тихомиров обнаружили чуму на домовых мышах в Уральской области.

Поисковый период сменился глубоким изучением природных эпизоотий на сусликах, мышах и других грызунах.

Последующие 5 лет работы в Прикаспийских полупустынях принесли значительные эпизоотологические материалы, которые были положены в основу сводного труда (Д.К. Заболотный, Н.А. Гайский, А.А. Чури-лина, Т.Н. Кольцов, О.А. Аристархова, С.В. Суворов, Н.Н. Тихомиров, С. Дамберг) под редакцией Д.К. Заболотного и B.Л. Омелянского «Чума на юго-востоке СССР и причины ее эндемичности».

Книга была набрана еще до Первой мировой войны, но отпечатана только в 1926 г. Ее эпиграфом служили слова: «Дорогой памяти Ильи Ильича Мечникова, могучего вдохновителя научных исканий».

В книге помещены подробные отчеты о деятельности Царицынской, Заветненской, Джамбейтинской противочумных лабораторий, научные исследования по гистопатологии чумы у сусликов и характеру чумного процесса у этих грызунов в состоянии зимней спячки. Здесь же даны эпидемиологические обзоры о механизме поддержания чумы в природе и заражения людей от сусликов и мышей.

Вводная статья Д.К. Заболотного «Причины эндемичности чумы на юго-востоке СССР» представила сжатую сводку знаний того времени о природной очаговости чумы в различных районах страны.

Большую ценность представляли широкие программы научных работ по изучению эндемичности чумы, составленные Заболотным в 1911 и 1912 гг. Они включали различные вопросы, касающиеся механизма хранения и передачи чумы грызунами и насекомыми, интенсивности эпизоотий, видового состава и сезонной биологии грызунов и паразитов, форм чумы у человека, эпидемического значения верблюдов, обеззараживания жилья и вещей и т. д.

Заболотный считал, что эпизоотии среди диких грызунов носят обширный и длительный характер; грызуны являются первичными хранителями возбудителя, и его источниками для заражения людей через прямой контакт и кровососущих насекомых; отдельно отмечена эпидемиологическая роль чумных верблюдов; наконец, он подчеркивал значение антисанитарных бытовых условий местных жителей и тесный контакт их с грызунами и блохами в очагах чумы. Сводка не могла еще вскрыть всех закономерностей феномена поддержания возбудителя чумы в природе. Тем не менее появление этого труда считается событием, означавшим, что учение о природной очаговости чумы уже оформилось и дальнейшее его развитие происходит на основе собственной методологической базы.

Вопрос о течении чумной инфекции у сусликов во время зимней спячки (в 1926 г.) был изучен Н.А. Гайским, который показал, что у спящих сусликов инфекция развивается очень медленно и только часть их погибает. По мнению этого исследователя, перезимовавшие больные чумой суслики дают после их пробуждения начало эпизоотии, которая усиливается с появлением молодняка. Позже Гайский и А.А. Чурилина доказали, что бактерии чумы сохраняют жизнеспособность в организме спящих сусликов свыше 5 месяцев.

Открытие спонтанных чумных эпизоотий среди сусликов позволило получить ответ на более общий вопрос — благодаря какому природному механизму поддерживается чумная энзоотия?

Установление роли диких грызунов в эпидемиологии чумы повлекло за собой организацию исследовательских структур, предназначенных для накопления знаний о природных очагах чумы.

В Институте экспериментальной медицины, при лаборатории профессора Д.К. Заболотного, в октябре 1912 г. организовано постоянное «Бюро по исследованию эндемичности чумы в киргизских степях». Председателем бюро был назначен директор института профессор Под-высоцкий В.В. В состав бюро вошли Д.К. Заболотный, А.А. Владимиров, С.К. Дзержговский, И.З. Шурупов и Н.К. Шульц. В 1914 г. в институте открыт эпидемиологический отдел, согласно постановлению Самарского съезда по борьбе с чумой и сусликами, принятого по докладу Н.Н. Клодницкого (март 1914 г.), и во главе этого отдела поставлен Д.К. Заболотный.

В начале XX века в России сформировалась прогрессивная исследовательская школа, которая изучала чуму на основе учения о ее природной очаговости. Кроме упомянутых исследователей, укажем на работы Д.Т. Вержбицкого (1904), выяснившего роль насекомых в эпидемиологии чумы в российских условиях, Н.Ф. Гамалеи (исследования чумы в Одессе в 1902 и 1910 гг.), И.В. Страховича, который, несмотря на свои заблуждения, дал ценную сводку материалов о чуме Астраханского края (1907), В.И. Исаева, В.К. Высоковича, В.Е. Забалуева, И.В. Степанова, В.Л. Кашкадамова, И.И. Широкогорова, а также Ф.А. Дербека, обобщившего большие материалы по истории чумных эпидемий в России (1905 г.).

В Прикаспийских очагах чумы начинает функционировать ряд противочумный лабораторий. Их организаторами и первыми деятелями явились А.А. Чурилина (Царицынская лаборатория), Н.Н. Клодницкий, И.А. Деминский, С. Констансов (Астраханская), Г.И. Кольцов (Джам-бейтинская и Уральская), В.А. Белиловский (Урдинская), О.А. Аристархова и С.В. Суворов (Заветненская). На востоке открывается Читинская лаборатория, организатором которой был И.С. Дудченко, погибший от руки бандитов в 1917 г., и Борзинская. Все эти лаборатории вели борьбу с эпидемиями, исследовали различных грызунов, систематически накапливая знания о природной чуме (Ралль Ю.М., 1965).

Иван Степанович Дудченко (Колбасенко) (1857–1917).

Русский врач, известный исследователь чумы в Забайкалье. В 1885 г. окончил медицинский факультет Киевского университета. Занимаясь врачебной практикой в Средней Азии, на Украине, на Дальнем Востоке, он пытливо исследовал необычные случаи течения заболеваний, проверял применявшиеся методы лечения, изучал малоизвестные болезни, знакомился с условиями жизни населения. Им опубликовано свыше 90 сообщений. Он одним из первых высказал мнение о бактериальной этиологии детских поносов, первым обнаружил очаги проказы в Забайкалье и привлек внимание органов здравоохранения к этой инфекции. Особенно широкую известность получили исследования Дудченко по эпидемиологии чумы. Задолго до всеобщего признания идентичности тарбаганьей чумы и чумы человека он отстаивал мнение об эпидемиологической роли тарбаганов и эндемичности чумы в Забайкалье. В 1911 г. это было подтверждено исследованиями Д.К. Заболотного. Дудченко настойчиво указывал на необходимость создания противочумных учреждений в непосредственной близости к очагам чумы. С его именем связана организация первых бактериологических лабораторий на Дальнем Востоке.

От «эндемичного очага чумы» к «природному». Заболотный и его последователи не применяли еще термина «природный очаг чумы», так как синонимом его вто время служил «эндемичный или энзоотичный очаг».

Понятие «природный очаг» взято чумологами из общего учения академика Е.Н. Павловского о природной очаговости трансмиссивных болезней.

По мнению Ю.М. Ралля (1965), исследователи очагов чумы задолго до Павловского пришли к заключению о их древнем и независимом от человека происхождении, их тесной связи с географическими ландшафтами, подробно изучили экологию носителей и переносчиков, указали на динамику очагов и практически использовали эти знания для работ по ликвидации энзоотии чумы еще с 30-х гг XX столетия. Но, имея дело лишь с одной весьма специфической, очень опасной инфекцией, требовавшей напряженной борьбы, они, конечно, не могли создать общего учения, касающегося всех природных зоонозов. Эту задачу и выполнил Павловский.

Фрагменты учения о природной очаговости высказывались им во многих статьях. Первый набросок был опубликован в 1939 г., а в 1946 г. и позднее он получил законченную форму. Павловский дал общее определение очаговости трансмиссивных болезней и указал, что их возбудители, носители и переносчики являются сочленами определенного географического ландшафта. Природная очаговость возникает независимо от человека и обеспечивается наличием прочных пищевых связей между участниками эпизоотической триады.

Позже понятие триады было расширено Павловским до пентады, в составе которой находятся возбудитель, донор возбудителя, переносчик, восприемник возбудителя и факторы среды, влияющие положительно или отрицательно на все звенья передачи возбудителя.

Павловский указывал на широкие границы применения термина «очаг» — от всего географического района, пораженного зоонозом, до «элементарного очага», каким может служить нора грызуна, дом, даже отдельная кровать, зараженная клещами. Развивая свое учение, он широко применил метод палеогенезиса — исторического анализа некоторых зоонозов. Была предложена подробная терминология (35 терминов), характеризующая очаги разного типа по их происхождению, возрасту, разнообразию носителей и переносчиков, по устойчивости и связи с природными ландшафтами, по отношению к человеку.

По мнению Ю.М. Ралля (1965), в силу известной инерции, а порой просто в результате незнания всех публикаций Е.Н. Павловского, основные идеи его учения долгое время не находили никакого отражения в статьях и книгах о чуме и стали появляться в них лишь после 1946 г.

Развитие структуры советской противочумной службы. В досоветский период русская эпизоотология чумы уже была вооружена главными теоретическими представлениями и основной методикой противочумной работы. В СССР была создана мощная централизованная сеть противочумных учреждений, заменивших отдельные лаборатории Императорской России.

Евгений Никанорович Павловский (1884–1965).

Выдающийся советский биолог, зоолог, паразитолог, заслуженный деятель науки РСФСР (1935) и Таджикской ССР (1943), академик (1939), действительный член АМН СССР (1944), генерал-лейтенант медицинской службы. Окончил в 1909 г. Военно-медицинскую академию. В 1913 г. защитил докторскую диссертацию «К вопросу о строении ядовитых желез у суставчатоногих» и был избран приват-доцентом ВМА по курсу эмбриологии. В 1917 г. защитил диссертацию на степень магистра зоологии и сравнительной анатомии — «Мате-_ риалы к сравнительной анатомии и истории развития амовскии скорпионов». Павловским опубликовано около 800 научных работ, в том числе несколько учебников и монографий по паразитологии и методам изучения паразитов. Крупным вкладом в науку являются работы Павловского по изучению трансмиссивных и паразитарных болезней в различных районах СССР, а также в Иране, Ираке и других странах. Под его руководством и во многих случаях при личном участии проведено более 170 комплексных экспедиций по изучению клещевого возвратного тифа, клещевого и японского энцефалитов, клещевых сыпнотифозных лихорадок, москитной лихорадки, кожного лейшманиоза, туляремии, гельминтозов, патогенных простейших кишечника человека и др. В результате полевых и лабораторных работ Павловским детально изучены многие насекомые и клещи — переносчики возбудителей трансмиссивных болезней, выявлены пути циркуляции ряда возбудителей в организме переносчиков и в природе, выяснены способы инфицирования животных и человека, разработаны эффективные меры борьбы с некоторыми переносчиками и способы неспецифической профилактики. Им создано учение о природной очаговости трансмиссивных и паразитарных болезней, учение об организме как среде обитания, учение о паразитоценозах. Дважды он удостоен Сталинской премии (в 1941 и 1950 гг.). Ему присуждена золотая медаль им. И.И. Мечникова, большая золотая медаль Географического общества СССР, серебряная медаль Ч. Дарвина и А. Уоллеса (Лондон).

Еще в 1914 г. на Самарском съезде был поставлен вопрос об открытии Саратовского бактериологического института с противочумным профилем. Но только в 1918 г. этот проект был осуществлен, а с 1920 г. новый Институт микробиологии и эпидемиологии (институт «Микроб») стал противочумным центром Юго-Востока, объединяющим работу всех противочумных лабораторий Приволжья и Западного Казахстана. Позднее (с 1928 г.) подобный центр возник в Ростовском микробиологическом институте и охватил деятельность противочумных лабораторий в Донских и Пред кавказских степях.

Дальнейшее расширение и реорганизация противочумной сети привели к созданию крупных станций в Астрахани, Волгограде, Уральске, Гурьеве, Ставрополе, Хабаровске, Чите, Фрунзе, Аральске, Ашхабаде, Баку. Эти станции стали руководить многочисленными противочумными пунктами (впоследствии пункты получили название отделений).

В последующем были созданы зональные научно-исследовательские противочумные институты в Ростове-на-Дону, Ставрополе-на-Кавказе (Кавказа и Закавказья), Иркутске (Сибири и Дальнего Востока), Алма-Ате (Среднеазиатский).

Открылся ряд наблюдательных и портовых противочумных станций. За саратовским институтом «Микроб» была сохранена роль общего методического центра. Руководство противочумной сетью было сосредоточено в отделе особо опасных инфекций Санитарно-эпидемиологического управления Министерства здравоохранения СССР. В результате общего роста науки и техники в нашей стране в противочумные учреждения СССР располагали многочисленными специалистами. Они были богато оснащены оборудованием и транспортом.

Хронологический обзор основных достижений русских ученых в установлении роли диких грызунов в эпидемиологии чумы (по Клодницкой С.Н., 1956).

1898 г. Д.К. Заболотный, установив новый эндемический очаг чумы в Восточной Монголии, высказал предположение, что хранителями чумной инфекции в природе служат сурки (тарбаганы) и другие дикие грызуны (Русский архив патологии, 1899).

1899 г. М.Г. Тартаковский во время чумной вспышки в Колобовке Астраханской губернии, вскрыл 4128 мышей, крыс, сусликов, тушканчиков и других животных. На этом основании он пришел к заключению, что «подпольное и степное население Колобовки по чуме было благополучно» (Врач, 1900).

1901 г. В.И. Исаев организовал по распоряжению «Высочайше учрежденной Комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумной заразой» экспедицию в киргизские степи Астраханской губернии. И.В. Страхович, участник этой работы, при подведении ее итогов указывал: «Надо думать, грызуны в эпидемиологии астраханской чумы не играют роли» (Сборник работ по чуме, изданный Комиссией о мерах предупреждения и борьбы с чумной заразой, в. II, СПБ, 1907).

1902 г. В.И. Гос при чумной вспышке в Аксае Астраханской губернии обратил внимание на значительное уменьшение количества сусликов и обнаружение их трупов (Вестник общественной гигиены, 1903).

1905 г. Н.М. Берестнев при большой эпидемии чумы в Бекетае указывал на возможность распространения инфекции степными крысами (Русский врач, 1906). В дальнейшем один из местных административных работников (С.В. Роговенко) указал, что он во время этой эпидемии наблюдал трупы павших мышей.

1909 г. Общество астраханских врачей при обсуждении вопроса о значении грызунов в эпидемиологии чумы не пришло к определенному заключению: участники борьбы с чумными вспышками за первое десятилетие их распространения в Астраханской губернии (1899–1909) упорно отрицали связь заболеваний людей и грызунов. В.А. Барыкин сообщил о нахождении им осенью 1907 г. в Маньчжурии больного тарбагана с характерными проявлениями узелковой формы чумы, но выделить культуру возбудителя не удалось (Русский врач, 1909). Не могли это сделать и участники ряда русских экспедиций в Маньчжурии и Монголии, начиная с экспедиции Д.К. Заболотного в 1898 г., хотя они и слышали от местного населения о связи между «тарбаганьей болезнью» и заболеваниями людей.

1910 г. Н.Н. Клодницкий на I противочумном съезде указывал на возможность распространения сусликами чумы, но определенного мнения на съезде принято не было (Труды участников противочумных мероприятий, Астрахань, 1910 г.).

Экспедиция противочумной комиссии для выяснения роли грызунов в астраханских степях при чуме не позволила сделать определенных выводов вследствие краткости работы и неудачного времени исследования (август), когда грызуны впадают в состояние зимней спячки.

1911 г. Н.Н. Клодницкий начал систематическое обследование грызунов в астраханских степях во главе организованного им отряда (Вестник общественной гигиены, 1912, май). Л.М. Исаев, сотрудник экспедиции Д.К. Заболотного во время чумной эпидемии в Маньчжурии (эпидемия началась заболеваниями среди промысловых охотников на тарбаганов), поймал больного тарбагана, у которого бактериологически установили чумную инфекцию с выделением впервые чистой культуры возбудителя (Легочная чума в Маньчжурии в 1910–1911 гг., отчет экспедиции, 1915).

Д. К. Заболотный выступил с докладом в Обществе астраханских врачей (27 декабря), в результате чего решено было приступить к глубокому плановому обследованию киргизских степей под руководством Д. К. Заболотного и с участием Н.Н. Клодницкого, И.А. Деминского и др.

1912 г. И.А. Деминский во время чумной вспышки в Астраханской губернии впервые от одного из пойманных в большом количестве сусликов выделил чистую культуру чумных бактерий (2 октября), но при этом заразился и погиб. А. И. Бердников, одновременно производивший такие же исследования поблизости, выделил такие же культуры от суслика и тушканчика.

1913 г. Экспедиция Института экспериментальной медицины, работавшая в астраханских степях по указаниям Д. К. Заболотного (А.А. Чурили-на, Г.И. Кольцов, С.В. Суворов), установила на берегах Нижней Волги массовый падеж сусликов от чумы с выделением чистых культур возбудителя, но отчет о работе был опубликован лишь в 1926 г. (сборник «Чума на юго-востоке СССР и причины ее эндемичности», под ред. Д.К. Заболотного и В.Л. Омелянского, Л., 1926). С.М. Никаноров и И.И. Тихомиров обнаружили в Уральской области, соседней с Астраханской губернией, массовые чумные заболевания среди полевых мышей, служившие причиной заражения местных жителей во время сенокосов и молотьбы хлебов.

1920 г. Сильная эпидемия чумы на Китайско-Восточной железной дороге, начавшаяся, как ив 1910 г., с заболеваний охотников за тарбаганами (Гигиена и эпидемиология, 1924).

1923–1924 гг. Во время эпидемии чумы, наиболее сильной по району распространения за 25 лет проявления этой инфекции на юго-востоке России, зафиксирована необычайно выраженная чумная эпизоотия среди диких грызунов, особенно мышей (Гигиена и эпидемиология, 1924).

Все эти открытия, выдвинувшие на первый план значение грызунов как резервуара возбудителя чумы в природе, наметили новые, научно обоснованные пути, по которым шла борьба с чумой в XX столетии.

Краткие сведения о чумных вспышках на юго-востоке России (по С.Н Клодницкой, 1956).

1. Чумные вспышки в Астраханской губернии в 1896–1914 гг.

1896 г. Аксай (селение Черноярского уезда): бубонная форма; заболело 53 человека, умерло 36, но болезнь принята за сыпной тиф и настоящий характер ее выяснен лишь при возобновлении эпидемии в 1902 г.

1899 г. Колобовка (селение Царевского уезда, 3500 жителей): с 16 июня по 11 августа бубонная и легочная формы инфекции; заболело 24 человека, умерло 23 (96 %). Впервые на юго-востоке России чума установлена бактериологическими исследованиями М.А. Арустамова. Кишкине-Кине, Ирса-лы-Арал (и другие острова у побережья Каспийского моря): с 25 октября по 15 декабря смешанная форма; заболело 64 человека, умерло 61 (95 %).

1900 г. Владимировка (слобода Царевского уезда, 9000 жителей):

4 ноября — 18 декабря, бубонная форма, в части случаев применена лечебная сыворотка; заболело 18 человек, умерло 16 (89 %). Текебай-Тубек (урочище и окрестности, Таловской части Внутренней Киргизской орды): 27 ноября — 10 января, легочная форма; заболело 164 человека, умерло 151 (90 %). Первые заболевания медицинского персонала: умер фельдшер, заболел и выздоровел врач.

1902 г. Аксай (селение Черноярского уезда, 2500 жителей) и окрестности: 30 мая — 1 августа, бубонная форма чумы; заболело 33 человека, умерло 20(61 %). Уш-Кудук (урочище Таловской части): 3-24 июня, смешанная форма, заболело 5 человек, умерло 5 (100 %).

1903 г. Быково (село Царевского уезда, 6 тыс. жителей) и окрестности:

август — декабрь, бубонная форма и одновременно заболевания сибирской язвой; заболело 15 человек, умерло 11 (80 %).

1904 г. Кос-Чагыл (урочище 1-го Приморского округа): 7-20 декабря, смешанная форма; заболело 7 человек, умерло 7 (100 %). В соседнем Гурьевском уезде Уральской области эпидемия чумы, умерло 416 человек.

1905 г. Бекетай (урочище Нарынской части Внутренней Киргизской Орды) и окрестности: с сентября по март вспышки в 58 пунктах — грозная эпидемия в Астраханской губернии, легочная форма, заболело 659 человек, умерло 621 (94 %).

1906 г. Узаг-Бай (урочище 2-го Приморского округа) и окрестности:

апрель — май, легочная форма; заболело 8 человек, умерло 8 (100 %).

1907 г. Архиерейский поселок (около Астрахани): 23 мая — 25 июня, бубонная форма; заболело 3 человека, умерло 3 (100 %).

Песчанка (поселок Саратовской губернии): 27 июня — 10 июля, бубонная форма; заболело 8 человек, умерло два человека (25 %).

Джалпак-Уткуль (урочище Таловской части): 19 июля — начало августа, легочная форма; заболело 9 человек, умерло 9 (100 %).

Таз-Арал (урочище 2-го Приморского округа): 11-3! декабря, бубонная форма; заболело 3 человека, умерло 3 (100 %).

1908 г. Куль-Табани Саралджиндыкуль (Таловской части): 7 июля — 3 августа, смешанная форма; заболело 12 человек, умерло десять (83 %).

1909 г. Беш-Кулак (урочище Камыш-Самарской части). Новая Казанка и др.: 5 ноября — 17 февраля, легочная форма; заболело 133 человека, умерло 128 (96 %).

1910 г. Джалпак-Чаппак (урочище): 3 октября — 1 ноября, бубонная форма; заболело 36 человек, умерло 35 (97 %).

1911 г. Ак-Чагыл (урочище): смешанная форма; заболело 238 человек, умерло 226 (95 %).

1912 г. Заветное (село Черноярского уезда, 4000 жителей): 4 июля — 6 сентября, бубонная форма; заболело 35 человек, умерло 25 (71 %).

Рахинка (селение Царевского уезда, 12 000 жителей) и окрестности: 25 июля — 13 сентября, смешанная форма, заболело 20 человек, умерло 16 (80 %). Умер врач, фельдшерица и санитар.

1913 г. Житкур, Ак-Тюбе (урочища): декабрь.

2. Чумные вспышки в Уральской области в 1904–1914 гг.

1904 г. Сарайчиковский и другие поселки Гурьевского уезда: 1 ноября — 7 января, легочная форма; заболело 416 человек, умерло 416 (100 %). Умер фельдшер и 3 санитара.

1907 г. Глининская станица Лбищенского уезда: 14–19 сентября, легочная форма; заболело 11 человек, умерло 11 (100 %).

1909 г. Ильток (урочище Лбищенского уезда):

20 июня — 31 июля, легочная форма чумы; заболело 22 человека, умерло 22 (100 %). Джамбейтинская волость и др. (Лбищенского и Уральского уездов): 12 ноября — 30 декабря, смешанная форма; заболело 196 человек, умерло 196 (100 %).

1910 г. Узун-Кара (Джамбейтинской волости): 10–20 августа; заболело 7 человек, умерло 5 (71 %).

1911 г. Акмала-Сай и другие поселки: осень, заболело 18 человек, умерло 15 (83 %).

1912 г. Карасу и окрестности: лето, смешанная форма; заболело 7 человек, умерло 6 (89 %).

1913 г. Исим-Тюбе, Калмыков и др.: осень, смешанная форма; заболело 434 человека, умерло 433 (100 %).

1914 г. Кизилжар: зима; заболело 17 человек, умерло 17 (100 %).

Доктор Г.Ф. Кочетов.

Чума трудна для распознания даже при эпидемической настороженности. Общей по этиологии, но совершенно иной по характеру была небольшая чумная вспышка в с. Яндыках, Астраханского уезда. 2 января 1924 г. доктора Георгия Фроловича Кочетова вызвали к лихорадящему больному с выраженной болезненностью в поясничной области, где был заметен значительный инфильтрат. Кочетов заподозрил паранефрит, но пробная пункция дала отрицательный результат. У больного появились осложнения со стороны легких, и 10 января он скончался. Через двое суток в этой же семье заболели брат умершего, его мать и двое младших детей. Кочетовым у всех было констатировано тяжелое состояние с исключительным поражением Г.Ф. Кочетов легких и кровохарканием. Тогда же у него появилось подозрение о легочной чуме и приняты меры по изоляции зараженной семьи. 14 января в 2 часа дня появились первые симптомы болезни у Кочетова — болезненность в области левой верхушки легкого, субфебрильная температура, вскоре присоединился кашель, а 15 января — кровянистая мокрота. Введение противочумной сыворотки и симптоматические средства не дали результата, болезнь протекала типично, в ночь на 18 января Георгий Фролович умер.

Его судьба характерна для русского врача того времени. Родился Г.Ф. Кочетов в апреле 1895 г. в с. Бирючак Терской области. В 1919 г. окончил медицинский факультет Саратовского университета и был мобилизован на военную службу в Красную армию. Перенес тяжелую малярию и сыпной тиф. В 1922–1923 гг. при Астраханской противочумной лаборатории им выполнена работа «О видоизменениях флоры ран под влиянием различных химических агентов». Осенью 1923 г. он поступил на должность санитарного врача Астраханского уезда, и был командирован в с. Яндыки для принятия мер против заноса чумы из Калмыкии. Но чума нераспознанной оказалась в самих Яндыках. Известие о своей болезни принял с исключительным мужеством, борьба оказалась неравной (Суворов С.В., 1926).

Доктор А.И. Михайлов. Закончим этот очерк рассказом о судьбе талантливого человека, не успевшего стать известным ученым. Эта трагическая жизнь, известная благодаря некрологу (Бессонова А., 1926), иллюстрирует кто, как и в каких условиях в России пытался проникнуть в тайну природной очаговости чумы в начале XX столетия.

Александр Иванович Михайлов родился в апреле 1897 г. в г. Пензе, в бедной семье железнодорожного рабочего; достаточно указать, что его отец зарабатывал 50 копеек в день, имея семью в 12 человек. Среднее медицинское образование он получил в 1916 г. в фельдшерской школе. С 1916 г. по 1918 г. служил фельдшером на Кавказском фронте. Во время войны Михайлов перенес трижды сыпной тиф (!), дважды пневмонию, туберкулез, тропическую малярию. В 1919 г. поступает на медицинский факультет Саратовского университета. В 1923 г., будучи еще студентом, начинает работать при институте «Микроб» (Саратов) в качестве бесплатного практиканта. В 1923 г. Михайлов добровольцем едет на чумную вспышку в Калмыкию.

В 1924 г. в порядке отслуживания за стипендию Александр Иванович заведовал обследовательским отрядом института «Микроб», проведя осенне-зимнюю кампанию по обследованию мышей в песчаной полосе Букеевской губернии. Работа эта протекала в тяжелых условиях. Работники получали маленькое жалованье, ресурсы самого отряда были недостаточны. Ему приходилось терпеть голод, холод. К тому же обследовательская работа в таком большом масштабе тогда только впервые проводилась и имела ряд недостатков в организации; все это легло на плечи работников-обследователей, которые геройски вынесли все тяжести и довели работу до конца.

С 1 апреля 1925 г. Михайлов был назначен в Урдинскую противочумную лабораторию помощником заведующего с зарплатой 55 руб. в месяц. Из этого скромного заработка он выделял ежемесячно деньги на жизнь своей матери и сестрам. Он поехал в Урдинскую лабораторию в надежде, что поработает в ней несколько лет, наберет научный материал по чуме, а потом и переберется в центр.

С большой настойчивостью Александр Иванович взялся за работу в лаборатории над темой: «Роль кумарчика в эпидемиологии чумы Юго-Восточной России». В своем письме в Институт от 19 мая он просил разрешения командировать специальное лицо от лаборатории за недостающим оборудованием, а именно, за высокими банками белого стекла для содержания экспериментальных животных. А 29 мая в «Микроб» пришло телеграфное сообщение о его смерти.

Из показаний санитаров и врачей следовало, что Александр Иванович проводил целые дни в лаборатории, засиживаясь нередко до двух часов ночи, ссылаясь на то, что ему хотелось закончить часть работы к предстоящему осеннему противочумному совещанию. Удалось узнать, что перед заболеванием Александр Иванович заразил 6 мышей чумой и посадил их в невысокую стеклянную банку коричневого цвета. Для наблюдения за ними 22 мая он несколько раз близко без респиратора наклонялся сверху к банке.

На головную боль и чувство усталости Михайлов начал жаловаться 23 мая. Несмотря на ухудшающееся состояние и температуру, продолжал работу и еще 25, с температурой в 39 °C, вскрывал павших мышей, но перед обедом 25 мая вынужден был уйти из лаборатории и лечь в постель. Страдая туберкулезом и тропической формой малярии, Александр Иванович предполагал, что один из его хронических недугов дает себя знать. Но 26 мая в бреду, он уже говорил о том, зачем его вскрывают, разве он подозрителен по чуме. 26 мая он начал изредка кашлять, выделяя небольшое количество вязкой мокроты, слегка окрашенной кровью. А 29 мая Александра Ивановича Михайлова не стало.

Жена Александра Ивановича — Ольга Владимировна Михайлова, ухаживая за своим мужем, заразилась от него легочной чумой и умерла 3 июня, разделив с мужем его участь. В списке их имущества значилось только то, что было на нем и на его жене, да две подушки и два одеяла.

ОЧЕРК XXVI

Эпидемии чумы в различных этнических группах Астраханской губернии (1900–1901)

В 1900 г. в Волго-Уральском природном очаге чумы одновременно вспыхнули две клинически различные эпидемии чумы. Можно было бы и не останавливаться на них столь подробно, если бы не одно существенное обстоятельство — эти эпидемии развились в разных этнических группах. Мы далеки от мысли, что этнический фактор играл исключительную роль в патогенезе болезни, но других примеров столь различного течения чумы у изолированных групп населения, проживающих в одном очаге, нам найти не удалось. Даже если этнический фактор и не играл главной роли в произошедшей трагедии, то он все равно в ней участвовал хотя бы как «фон», на котором действовали другие обстоятельства, сегодня не известные.

Для подготовки очерка использованы материалы Ф.И. Дербека (1905), И.В. Страховича и В.И Госа (1907).

1. Эпидемия в слободе Владимировке Царевского уезда.

Слобода Владимировка располагалась на высоком левом берегу реки Ахтубы, притока Волги. Тогда она представляла собой большое село, которое тянулось на протяжении 1,5 верст и имело 2 церкви, 4 школы, 130 ветряных мельниц и 1144 двора с постоянным количеством населения 8430 человек. В 7 верстах от слободы находилась Владимировская пристань, представлявшая собою отдельное, довольно большое село с постоянным населением около 1400 человек. Население слободы было зажиточным; этнически преобладали малороссы. Главные занятия жителей — скотоводство и земледелие; благодаря почвенным условиям, население вело полукочевой образ жизни, живя в слободе 3–4 зимних месяца, а остальное время проводило на работах в степи и на хуторах в займишах (заливные земельные участки между рукавами Волги).

Развитие эпидемии. На одном из таких хуторов (Маслиева), находящемся в 6 верстах от слободы на займище между старой Волгой и речкой Кадышем, в многочисленной семье Тетерятниковых и произошла первая вспышка этой эпидемии чумы.

На хуторе находилось пять отдельных зимовок, из которых одна принадлежала крестьянину Григорию Тетерятникову, 62-х лет, жившему тут с женой своей Екатериной того же возраста и двумя сыновьями: глухонемым Кириллом (22 года) и Петром (35 лет), при котором находились: жена Александра (30 лет) и трое детей: Прасковья (8 лет), Сергей (3,5 года) и Федор (1 год).

5 ноября 1900 г. заболела Екатерина Тетерятникова и, после двух дней недомогания, к вечеру 8 числа слегла в постель. 10 ноября больная была перевезена в слободу в дом сына Петра, находившегося на северной окраине села, и там скончалась 12 ноября. Ввиду того, что больная была преклонного возраста и часто прихварывала в последнее время, домашние сочли ее смерть явлением вполне нормальным: отпевали покойную в церкви и похоронили на общем кладбище. На похоронах и поминках было много народа.

При больной во время ее болезни все время находилась вышеупомянутая семья из семи человек, переехавшая с ней с хутора, а также соседка Прасковья Серяченко, 50 лет, которая, вместе с часто приходившей к ней родственницей Александрой Тетерятниковой, обмывала покойную. Кроме того, больную мать приезжал с хутора навещать старший сын ее Лука. Все эти лица, бывшие с больной в тесном общении, в скором времени заболевают сами и умирают. Не заболели чумой из семьи только трое: глухонемой Кирилл и двое внуков Екатерины — Прасковья и Федор, хотя они не были разобщены с умершими Тетерятниковыми.

К 1900 г. уже был известен механизм передачи возбудителя чумы от крыс к людям через блох, однако отсутствовали представления о механизмах его поддержания в Астраханском крае. В те годы не существовало понятия «природный очаг», речь шла только об «эндемичности чумы». Эти термины не были тогда синонимичны. Первый подразумевал наличие «чумной триады» (микроб — крыса — блоха), второй соответствовал отвлеченному понятию, означающему возможность заражения людей чумой на данной местности в определенное время и без заноса ее извне. Поэтому для исследовавших эпидемию И.В. Страховича и В.И. Госа, вновь стало актуальным представление контагионистов о заразности всего, с чем контактировал больной чумой. На основе его они «сконструировали» эпидемию чумы во Владимировке. Их описание владимировской эпидемии все же полезно для изучения эпидемиологии чумы, т. к. оно, с одной стороны, передает фактическую сторону распространения болезни в природном очаге, а с другой — показывает возможные тупиковые пути в установлении связей между ее отдельными случаями (рис. 26.1).

Рис. 26.1. Схема распространения чумы в слободе Владимировке с 5 ноября по 21 декабря 1901 г. I. Семья Григория Тетерятникова. II. Петра Тетерятникова. III. Луки Тетерятникова. IV. Дом Прасковьи Мелешкиной, где умер Лука, и в котором жили супруги Мельниковы с матерью и семья сапожника Петренко. V. Дом Кузьмы Серяченко, в котором во время болезни последнего жила Пелагия Сальникова. VI. Дом Ольги Кантемировой, где заболела ее сестра Александра Тетерятникова. VII. Дом Черкасова, куда была перевезена Елена Мельникова после смерти мужа Александра. VIII. Дом Константина Лялькина, куда была переведена Федосья, заболевшая в семье Петра, с которой она жила во время болезни его жены и сына. (Страхович И.В., Гос В.И., 1907)

А фактическая сторона такова. Тотчас после смерти Екатерины, вся семья перешла жить в дом отца, Григория Тетерятникова, а дом Петра заперли, и никто туда более не возвращался. После переселения, поделив между собою имущество умершей, семья возвратилась к своим обычным занятиям. Сыновья, Петр и глухонемой Кирилл, отправились по делам на хутор, который с переездом больной Екатерины пустовал. Старший сын Лука, приезжавший навестить больную мать и принимавший участие в похоронах и дележе имущества, вернулся к своей семье, которая все время не покидала своего хутора, отстоящего от слободы в 12 верстах, а от хутора отца в 10 верстах. В слободе, в доме отца Григория, остались, кроме него самого, жена второго сына Петра и трое его малолетних сыновей.

Так проходит более недели кажущегося благополучия, но 20 ноября заболевает на своем хуторе старший сын Лука, за ним на следующий день — второй сын Петр, находившийся в то время на хуторе Маслиева, а через два дня — и его жена Александра, остававшаяся в слободе в доме отца Григория Тетерятникова.

Если исходить из продолжительности инкубационного периода бубонной чумы в 3–6 суток, то получается, что Лука и Петр заразились на хуторе, т. е. там же где и их мать — Екатерина Тетерятникова. С конта-гионистических позиций Страховича и Госа, их болезнь — назидание остальным — первыми жертвами являются липа, принимавшие наиболее деятельное участие в дележе имущества умершей.

Прошло почти две недели после смерти Екатерины (между 23 и 28 числами), в слободе заболевают вышеупомянутые: соседка — Прасковья Серяченко и родственница — Александра Тетерятникова, навещавшая и обмывавшая умершую. Где они были все это время, Страховичем и Госом не прослеживается, однако и их относят к следствию «первого случая как первоисточника».

Ввиду ухудшения самочувствия, 23 ноября, Лука переезжает в слободу и, не находя себе места в доме своего отца, где уже лежал вернувшийся с хутора больной брат Петр, он помещается в доме сестры своей жены, Прасковьи Мелешкиной. У Луки был собственный новый и большой дом, но в него он не переехал, вероятно, из боязни занести заразу. Здесь он умирает 25 ноября. Между тем заболевания чумой на хуторах продолжаются. Ее жертвами становятся двое сыновей Луки Тетерятникова: Федор заболел 27 ноября, Михаил — 28 ноября. Умерли они в доме отца в слободе: первый — 30 ноября, а второй — 2 декабря. С кон-тагионистических позиций все просто, если Лука заразился от Екатерины, то его дети от него самого — Страховичем и Госом вновь конструируется эпидемическая цепочка.

Лишь одна Александра Тетерятникова оказалась вне их подозрений в причастности к распространению чумы по слободе. Она вела бродячую жизнь, не находя себе места и, случайно попав на противоположный конец села к сестре, Елене Кантемировой, там заболела (29 ноября) и, проболев три дня, умерла. В семье Кантемировой в это время находилось 5 человек: она сама, двое детей и крестьянка Москальцева. Дети тотчас после заболевания Александры Тетерятниковой были переведены в другой дом к зятю, где находились под медицинским надзором; сама же Кантемирова с Москальцевой, хотя и оставались в доме для ухода за больной, но тоже не заразились, контагий («чумной яд») куда-то исчез.

С 29 ноября новых заболеваний нет, наступает затишье, которое длится целых десять дней. Нарушается оно почти одновременно вспышками в трех разных очагах (вторая вспышка чумы).

Наибольшее количество жертв пришлось в этот раз на дом Луки, куда перебрались с хутора семья умершего Луки с двумя больными его сыновьями и его отец — Григорий. Когда они вернулись с хутора, неизвестно, но заболели все почти сразу: 9 декабря заболевает старшая дочь Луки — Анастасия, на следующий день сам Григорий и мать снохи Прасковья Сальникова (Прасковья — мать жены Петра Тетерятникова, Александры: во время болезни последней все время находилась при ней в доме Григория Тетерятникова; после же смерти дочери перешла с семьей Григория в дом его сына Луки, где и заболела). Через два дня, 13 декабря, появляются две новые жертвы чумы: младший сын Луки — Василий 6,5 лет и бабка Федосья Лялькина 70 лет (Федосья — тетка Григория Тетерятникова, к которому она перешла жить, когда заболела его сноха Александра и, после смерти последней, вместе с семьей Григория была переведена в дом Луки, где и заболела). Сама вдова Луки также, по-видимому, болела чумой, но в легкой степени. Разумеется, Анастасия Тетерятникова и остальные члены этого несчастного семейства, как считали Страхович и Гос заразились от Луки, правда последний умер уже более двух недель назад (см. рис. 26.1).

В доме умершей 30 ноября старухи Прасковьи Серяченко, заразившейся от «родоначальницы» описываемой эпидемии Екатерины Тетерятниковой, 10 декабря заболевает ее муж Кузьма. В доме Мелешкиной, где болел и умер Лука, погибают от чумы 3 человека, а именно: 9 декабря заболевает жиличка Матрена Петрено, 13 декабря — сын хозяйки Александр Мельников (умирает 15 декабря), а 17 заболевает его жена Елена — в доме Черкасова, куда она была переведена после смерти мужа с целью карантина. Это была последняя жертва Владимировской чумы. Таким образом, всего заболевших с 5 ноября по 17 декабря было 18, из них 16 человек умерли и 2 выздоровели (табл. 26.1).

Таблица 26.1

Список болевших чумой в слободе Владимировке в эпидемию 1900–1901 гг. в хронологическом порядке[6]

Имя, отчество и фамилия больного | Когда заболел | Когда умер или выздоровел | Где заболел и где умер

1 | Екатерина Евтеева Тетерятникова, 62 г. | 4 ноября | 12 ноября | Заболела на хуторе Маслиева, умерла в доме Петра Тетерятникова

II | Лука Григорьевич Тетерятников, 40 л. | 20 ноября | 26 ноября | Заболел на своем хуторе, умер в доме Мельникова

III | Петр Григорьевич Тетерятников, 86 л. | 21 ноября | 26 ноября | Заболел на хуторе Маслиева, умер в доме Григория Тетерятникова

IV | Александра Алексеевна Тетерятникова, 80 л. | 24 ноября | 29 ноября | Заболела и умерла в доме Григория Тетерятникова

V | Федор Лукич Тетерятников, 9 л. | 27 ноября | 30 ноября | Заболел на хуторе Луки Тетерятникова, умер в доме Луки Тетерятникова

VI | Михаил Лукич Тетерятников, 14 л. | 28 ноября | 2 декабря | то же

VII | Прасковья Серяченко, 50 л. | 28 ноября | 30 ноября | Заболела и умерла в своем доме

VIII | Сергей Петрович Тетерятников, 8,5 л. | 28 ноября | 30 ноября | Заболел в доме Луки, а умер в доме Григория Тетерятникова

IX | Александра Давыдовна Тетерятникова 35 л. | 29 ноября | 2 декабря | Заболела и умерла в доме Антемировой

X | Анастасия Лукинична Тетерятникова, 17 л. | 9 декабря | 16 декабря | Заболела и умерла в доме Луки Тетерятникова

XI | Прасковья Сальникова, 56 л. | 10 декабря | 11 декабря | Заболела и умерла в доме Луки

XII | Кузьма Серяченко, 60 л. | 10 декабря | 12 декабря | Заболел и умер в своем доме

XIII | Григорий Тетерятников, 62 г. | 10 декабря | 17 декабря | Заболел и умер в доме Луки Тетерятникова

XIV | Александр Мельников, 21 г. | 1Здекабря | 15 декабря | Заболел и умер в доме Мельниковой

XV | Матрена Петренко, 35л. | — | 11 декабря | Заболела и умерла в доме Мельниковой

XVI | Василий Лукич Тетерятников, 6,5 л. | 13 декабря | 15 декабря | Заболел и умер в доме Луки Тетерятникова

XVII | Федосья Лялькина, 70 лет | 1Здекабря | Выздоровела | Заболела в доме Луки Тетерятникова

XVIII | Елена Мельникова, 19 л. | 17 декабря | Выздоровела | Заболела в доме Мельникова

Подозрительные больные

XIX | Анастасия Тетерятникова, 35л. | 17 декабря | 27 декабря, выздоровела | В доме, куда переведена была семья Тетерятникова

XX | Пелагея Емцова, 27 л. | 18 декабря | 28 декабря выздоровела | В квартире сельского врача Айклендера

XXI | Семен Петренко, 37 л. | 20 декабря | Перевод в госпиталь | В доме Мельникова

XXII | Анна Петренко, 10 л. | 21 декабря | Перевод в госпиталь |

XXIII | Петр Федорович Черкасов, 55 л. | 22 декабря | 30 декабря | На рыбьем садке, умер дома

XXIV | Василий Подмосковный, 40 л. | 23 декабря | 3 января выздоровел | Полицейский, на посту у дома Елены Мельниковой

Расследование Страховичем и Госом обстоятельств возникновения чумы во Владимировке показало, что ее начало приходится на середину сентября, когда умер крестьянин, у которого был обнаружен бубон, а 28 сентября в слободе умер в собственном доме после непродолжительной болезни зажиточный крестьянин Цимбалистов.

При медицинском осмотре у него также был найден паховый бубон, и болезнь была определена — «бубонный тиф». После исследования этого случая было выяснено, что Цимбалистов заболел на своем хуторе, где перед тем от какой-то острозаразной болезни умер его работник.

Из этого следует, что Владимировская эпидемия по ходу своего развития соответствует общему циклическому течению чумных эпидемий в активизировавшихся природных очагах чумы: вначале появлялись лишь редкие спорадически случаи, не привлекающие к себе внимания врачей из-за нехарактерной клинической картины и небольшой смертности. Это был первый (продромальный) период в развитии эпидемии начавшийся в середине сентября. Последним случаем в этом периоде стала смерть Екатерины Тетерятниковой. Хронологически он совпадает с сезонными эпизоотиями чумы на малом суслике — одного из основных резервуаров чумной инфекции в Волго-Уральском очаге чумы, и периодом максимальной активности их блох.

Второй период — разгар эпидемии (5 ноября — 17 декабря), видимо, вызван возвращением синантропных грызунов в жилища людей в связи с наступившими холодами.

Эпидемия приобрела выраженный домовой характер. Внешне это проявилось родственным характером эпидемии, истребившей почти всю многочисленную семью Тетерятниковых и ее ближайших родственников. Из 18 человек, заболевших с 5 ноября по 17 декабря, 15 принадлежали к этой семье, а из трех остальных двое были ближайшими соседями: Прасковья Серяченко и ее муж Кузьма, а третья — Матрена Петренко, жившая в доме, где болели и умерли двое из семьи Тетерятниковых. При этом болезнь локализовалась в одном северном районе села, заняв участок, равный по площади приблизительно 1/20 всей площади села (в шести домах). Только случайно бродячая Александра Тетерятникова 29 ноября уже больная забрела к сестре своей Ольге Кантемировой, жившей на противоположной южной окраине, и там умерла 2 декабря, не приведя к дальнейшему распространению болезни.

Второе, что следует отметить в истории Владимировской эпидемии, это вообще ничтожный процент заболеваемости чумой среди всего населения села, равный 2–2,5 на 1000 человек населения, или 0,2 %, — несмотря на большую продолжительность болезни, официально длившейся около 1,5 месяца, а в действительности — более трех месяцев.

Интерес для понимания эпидемиологии домовой чумы представляют данные, собранные Страховичем и Госом об отношении числа заболевших к общему числу совместно живших. Точными расследованиями и расспросами им удалось восстановить полный состав всех членов семей, живших совместно в то время, когда в этих семьях свирепствовала чума (см. рис. 26.1). Обобщенные данные приведены в табл. 26.2.

Таблица 26.2

Структура заболеваемости чумой жителей слободы Владимировки[7]

Структура заболеваемости | Мужчин | Женщин | Подростков | Детей до 10 лет | Всего

Состав семей, пораженных чумою | 8 | 16 | 3 | 8 | 35

Из них заболело и умерло | 5 | 7 | 1 | 3 | 21

Заболело и выздоровело | — | 2 | — | —

Перенесли легкую форму | 1 | 1 | 1 | —

Не заболело | 2 | 6 | 1 | 5 | 14 |

Таким образом, из числа 35 человек, живших непосредственно в очагах чумы, заболел 21 человек или 60 % по отношению к общему числу живущих, а наименьшее противодействие заражению оказали мужчины, которых из всего состава уцелела только одна четверть. Однако при интерпретации этих данных необходимо учитывать, что заражение людей происходило не в результате контактов между ними, а как следствие укусов инфицированными чумой блохами, проникшими в их жилища вместе с инфицированными грызунами.

Клиника болезни. Продолжительность болезни при условии смертельного исхода была от 1 до 7 дней.

При условии выздоровления в 2 случаях тяжелой бубонной формы (Федосья Лялькина, Елена Мельникова) болезнь затянулась вследствие перехода бубонов в нагноение на несколько недель, но общие угрожающие явления исчезли через 6–7 дней (в одном случае под влиянием 4-кратного введения лечебной дозы сыворотки Иерсена, всего 230 см^3).

Болезнь начиналась общим недомоганием, среди явлений которого постоянно и резко выступал один симптом — это сильная головная боль, нередко сопровождавшаяся упорной рвотой. Затем быстро наступал полный упадок сил с чрезвычайно выраженной общей мышечной слабостью и сопровождавшийся характерным изменением в выражении лица, которое «как-то сразу преобразовывалось и казалось крайне измученным, а глаза становились безжизненными, с мутным, потусклым взором»; в некоторых случаях соединительная оболочка глаз была инъецирована кровью; язык, в первый день влажный и чистый, быстро делался сухим, растрескавшимся и покрывался резко белым налетом, принимавшим затем грязно-серый оттенок. Аппетит совершенно отсутствовал. Появлялась сильная жажда. Кардинальными и постоянными симптомами были: резко повышенная температура определенного типа; сильно возбудимый, частый пульс со слабым наполнением и оттенком дикротизма и появление бубонов в разных частях тела. Селезенка обычно была увеличена, болезненна на ощупь и пальца на 1,5–3 выступала из-под края ребер. Со стороны органов пищеварения обычно наблюдался в начале болезни запор, живот нередко вздут и болезнен. На коже в большинстве случаев появлялись петехии. Мозговые явления в виде беспокойного метания и активного бреда наблюдались у молодых больных, у стариков же, если и появлялся бред, то пассивного характера, с сильным угнетением психики, из которого они не выходили до смерти.

Исключением является случай, когда больная умерла почти на ногах (Матрена Петренко). Случай этот характерен для чумы и напоминает многие подобные ему исходы болезни, наблюдавшиеся в истории Вет-лянской и Колобовской эпидемий. «Смерть от такого больного, еще держащегося на ногах, казалась еще далека, а между тем, спустя несколько часов, он оказывался уже мертвым» — так описывал эти случаи один из очевидцев Колобовской эпидемии доктор Шмидт.

Вышеупомянутые легкие формы чумы, или вернее, подозрительные на чуму (бактериологического и серологического исследований не проводилось), проявились в одном случае, в общем недомогании, выразившимся сильной головной болью, общей слабостью и повышенной температурою, давшей характерную реакцию понижения на введение лечебной дозы (60 см^3) противочумной сыворотки Иерсена (Настасья Тетерятникова); в другом случае наблюдалась, кроме общих явлений, болезненность в области левого паха и бедренного канала (Анна Петренко), а в третьем — заболевание выразилось припуханием и болезненностью селезенки (Семен Петренко). В обоих последних случаях больным была введена сыворотка, давшая ту же характерную реакцию понижения температуры.

Остановимся подробнее на некоторых признаках болезни, отмеченных Страховичем и Госом. Из собранных измерений температур у больных чумой, им удалось вырисовать кривые температуры и пульса у 13 больных. Наблюдалась некоторая типичность, ясно выраженная только в случаях без осложнений и не леченных противочумной сывороткой, сильно изменяющей ход температурной кривой. Вот ее характеристика: температура, достигнув в конце первого дня чаще на 2 день, максимума своего развития, доходящего до 40 °C и выше, на 3 день падает. После этого постепенно вновь поднимается, достигая наивысшего подъема на 5 день. Вторичный подъем температуры обычно был ниже первичного, затем, при условии выздоровления, быстро в течение 3–4 дней температура спускается к норме. В случае же смертельного исхода этого вторичного опускания нет, и температура продолжает оставаться на высоких цифрах до самого момента смерти.

Смерть может пресечь вышеописанное движение температуры, не меняя общего типа кривой, во всех стадиях ее развития. Например, в периоде вторичного подъема температуры (Кузьма Серяченко), или еще раньше — в периоде первичного падения температуры (Александра Тетерятникова), или в период развития ее первичного подъема. Причем в последнем случае замечается особенно высокое поднятие температуры до 41 °C и удлинение фазы первичного подъема до 3 суток (Александр Мельников и Василий Тетерятников).

Введение противочумной сыворотки сильно изменяло температурную кривую. Она теряла свою типичность, но в ней все же оставалась своя характерная особенность, именно: некоторое повышение температуры тотчас после введения сыворотки с последующим значительным ее понижением, иногда на 2 °C, на другой день после введения.

Со стороны органов кровообращения характерна резко повышенная реакция пульса на увеличение температуры: на повышение температуры на 1 °C пульс реагирует увеличением числа ударов на 40–50 в минуту; так, если при температуре 39 °C пульс равнялся 90, то при температуре в 40 °C он учащался до 130–140; если при 40 °C пульс был 120, то при 41 °C 160 и обратно. Такая «впечатлительность» пульса на колебания температуры при чуме наблюдалась сильнее у лиц молодого возраста, у стариков же пульс реагировал не столь резко.

Вследствие описанной характерной реакции пульса, пульсовая кривая, сохраняя в общем параллельность с кривой температуры, при повторении фаз ее, резко подчеркивала все движения и типичные особенности температурной кривой. Например, в одном случае, где кривая температуры давала недостаточно ясные и незначительные периоды подъема и падения, пульсовая кривая отчетливо показывала все отдельные фазы болезни.

Рассмотрим теперь основной и главный признак Владимирове кой чумы — появление бубонов. Из 15 наблюдавшихся случаев бубоны были у 14 больных, при этом чаще всего они наблюдались в пахах (11 случаев), реже в других частях тела, а именно: два раза в подмышечной области и один раз в подчелюстной.

Бубоны, как правило, наблюдались с одной стороны, но в одном случае развился двусторонний паховый лимфаденит, причем слева бубон появился на день позднее (Елена Мельникова).

Развитие бубона происходило так: на первый день, обычно появлялась только болезненность, но на второй день заболевания уже ясно прощупывалась сильно болезненная опухоль железы, которая быстро росла и на 3 день достигала величины куриного яйца. В некоторых случаях наблюдалось образование целого пакета желез и последовательное развитие сплошного инфильтрата в 1,5–2 ладони, распространяющегося на бедро (Григорий Тетерятников, Федосья Лялькина). При вскрытии такого инфильтрата обнаружилось, что припухлость состояла из целого пакета лимфатических желез, увеличенных по размеру от боба до крупной сливы и спаянных отечной геморрагической клетчаткой. Пораженные железы, спаянные инфильтрованной кровью отечной клетчаткой, находились как ниже, так и выше пупартовой связки и даже заходили в забрюшинное пространство. При разрезе желез из их ткани выделялась кровянисто-мутная, иногда густая гноевидная жидкость. В одном случае (Матрена Петренко) наружные бубоны отсутствовали, и все подкожные лимфатические железы не были увеличены; но при вскрытии обнаружено увеличение брыжеечных желез с небольшими точечными кровоизлияниями и инъекцией сосудов слизистой оболочки желудка и увеличение бронхиальных желез, без резких изменений и уплотнения легких. Этот случай Страхович и Гос считали примером «внутренней железистой формы чумы».

Патологоанатомическая картина болезни. Всего вскрытий тел людей, погибших от чумы, произведено шесть. Во всех случаях было найдено резкое поражение брыжеечных желез, а в трех случаях увеличение бронхиальных желез. Равным образом в большинстве случаев как клинически, так и патологоанатомически определялось сильное увеличение селезенки, иногда достигавшей объема в 4 раза больше нормального. Страхович и Гос сделали вывод, что при бубонной форме чумы «реагируют» не только ближайшие к месту вхождения в тело чумного яда подкожные лимфатические железы, но и вся внутренняя лимфатическая железистая система».

Другой постоянный и характерный признак, поражавший их при вскрытиях, это экхимозы, величиной от точечных кровоизлияний до размера «серебряного гривенника», встречавшиеся во всех органах тела: в желудке, на печени, перикардии, легочной плевре и капсуле почек. Страхович и Гос считали, что наружные кровоизлияния (петехии и инъекция соединительной оболочки глаз) находятся в причинно-следственной связи с внутренними.

Поражения кишечного тракта (в особенности желудка) наблюдались в четырех случаях из шести. Они выражались в проникновении точечных кровоизлияний в толщу слизистой желудка и кишечника (а иногда даже с изъязвлением ее). В одном случае это поражение было выражено очень резко: слизистая оболочка желудка была покрыта большим количеством язв, доходящих до подслизистого слоя, большей частью овальной формы, до одного сантиметра в длинном диаметре, а частью вытянутых до одного дециметра в ширину, идущих по ходу складок слизистой оболочки. Поверхность язв была покрыта сероватой слизью. Вокруг язв обнаруживалась инъекция сосудов с кровоизлияниями в под-слизистую оболочку. В кишечнике, на границе перехода его тонкого участка в толстый, находилась также небольшая язва, неправильной формы, величиною несколько меньше «серебряного пятачка». Случай этот наблюдался у 14-летнего сына Луки, Михаила Тетерятникова, имевшего подчелюстной бубон. У того же больного имелось осложнение в легких, а именно в средней доле правого легкого было найдено уплотнение ткани, величиною в 3–4 сантиметра; на разрезе это место «имело желтоватый оттенок и жидкость при давлении не выделялась».

Подобное же осложнение со стороны легких, но в более значительной степени, наблюдалось при вскрытии еще у двух умерших. В одном случае, с первичным правым паховым бубоном: во всех долях обоих легких ощупывались уплотнения круглой формы, величиною от лесного ореха до куриного яйца, а средняя доля правого легкого была уплотнена вся за исключением ее переднего края. На разрезе уплотненных узлов в них замечалась творожистая желтого цвета масса. В другом случае, тоже с первичным правым паховым бубоном, наблюдалось уплотнение почти всей нижней доли правого легкого. Во всех случаях этим осложнениям в легких сопутствовали поражения бронхиальных лимфотических узлов, в первом и последнем случае только с соответственной стороны. Любопытно, что клинически ни в одном из описанных случаев не наблюдалось кровохарканье.

Истории болезней и протоколы вскрытий лиц, умерших от чумы в слободе Владимировке.

VI случай. Михаил Лукич Тетерятников, 14 лет. Заболел 28 ноября на хуторе. Температура 39,2°; пульс 120. Опухоль слева на шее. Инфильтрат шел от утла нижней челюсти до гортани. Сильная ангина, припухлость левой миндалины. Подозрение было высказано на дифтерит ввиду свирепствующей эпидемии дифтерита. В следующие дни опухоль увеличивалась и болезненность усилилась. Температура дошла до 40 °C. Умер 2 декабря.

Протокол вскрытия.

1900 года, декабря 4 дня, в слободе Владимировке Царевский уездный врач Федоров, совместно с сельскими врачами Айклендером и Кочетковым, производили вскрытие трупа сына крестьянина Михаила Тетерятникова, 14 лет, для выяснения болезни, от которой он умер, ввиду появления в семье Тетерятниковых заразной, оканчивающейся смертными исходами, болезни. Причем оказалось следующее:

1. Сильно истощен. Подкожная жировая ткань слабо развита, трупное окоченение выражено сильно. По поверхности кожи рассеяны петехии в небольшом количестве. У рта находится пена, левая щека и левая половина шеи вплоть до уха — опухль, по ходу грудинно-сосковой мышцы прощупывается плотный инфильтрат. Соединительная оболочка глаз бледного цвета.

2. При отсепарировании кожи в месте опухоли бросается в глаза вдвое увеличенная левая подчелюстная слюнная железа, ткани вокруг ее инфильтрованы; на разрезе железа представляется более темного цвета, чем правая; лимфатические железы, над ней лежащие, увеличены, уплотнены, темно-красного цвета и слегка гноевидны; лимфатические железы с правой стороны не увеличены, бледно-розового цвета.

3. Вскрытие грудной клетки показало: в околосердечной сорочке находится 25 грамм серозной, желтоватого цвета жидкости. Сердце не увеличено. Левый желудочек сокращен, правый вял, полости сердца наполнены кровяными свертками, клапаны предсердий, аорты и легочной артерии нормальны, мышцы сердца розового цвета, упруги, без изменений.

В дыхательном горле находится белая, пенистая жидкость, слизистая оболочке бледна, без изменений. Легкие пушисты, поверхность их серорозового цвета, поверхность разреза красного цвета, при давлении выделяется небольшое количество красной, пенистой жидкости. В средней доле правого легкого, близ заднего края, находится уплотнение ткани величиною в 3–4 сантиметра, на разрезе это место имеет желтоватый оттенок, при давлении жидкость не выделяется, над ним в легочной плевре находятся точечные экхимозы, соответственно им такие же экхимозы находятся в реберной плевре на месте 5–7 ребер. Печень увеличена, на разрезе красно-бурого цвета, зерниста, консистенция плотная, желчный пузырь слабо наполнен желчью темно-зеленого цвета, наружная поверхность пузыря темно-серого цвета.

Селезенка увеличена почти в 4 раза, на разрезе равномерно красно-бурого цвета, дрябла, капсула сильно напряжена.

Почки нормальной величины, корковый слой не изменен, пирамиды более темного цвета, ясно отличаются. Мочевой пузырь наполнен мочою, светло-красного цвета, моча прозрачна.

Слизистая оболочка желудка покрыта большим количеством язв, доходящих до подслизистого слоя, частью они овальной формы (длинный диаметр их до одного сантиметра); частью же втянутые (доходящие до одного дециметра в длине), идущие по ходу складок слизистой оболочки. Вокруг этих язв находится инъекция сосудов и местами кровоизлияния в подслизистую оболочку. Поверхность язв покрыта сероватою слизью.

Брыжеечные железы увеличены: на разрезе розового цвета, консистенция их плотна.

Слизистая оболочка тонких кишок покрыта темно-красной массой, похожей на кровянистые свертки, которые легко смываются; слизистая кишок как под этой массой, так и по дальнейшему ходу толстых кишок никаких изменений не представляет, исключая участок на переходе тонких кишок в толстые, где находится небольшая язва неправильной формы, величиною несколько меньше серебряного пятачка.

IX случай. Александра Тетерятникова, 35 лет.

Была на поминках у Петра (случай III), заболела 29 ноября, умерла 2 декабря без наблюдения врачей в доме Кантемировой. Вскрыта 4 декабря доктором Федоровым. Заключение о причине смерти доктор Федоров не решился дать без бактериологического исследования.

Протокол вскрытия.

1900 г., декабря 4 дня, в слободе Владимировке Царевский уездный врач Федоров, совместно с врачами этого уезда Айклендером и Кочетковым, в присутствии Царевского уездного исправника, производил вскрытие трупа крестьянки Александры Тетерятниковой, 35 лет, для выяснения болезни, от которой она умерла, ввиду появления в семье Тетерятниковых заразной, оканчивающейся смертельными исходами, болезни. При осмотре оказалось:

1. Труп сильно истощен, над- и подключичные впадины запали, подкожная жировая ткань развита слабо, по задней поверхности тела трупное окрашивание на отлогих местах фиолетового цвета, на спине с красным оттенком. Правая паховая область значительно припухла и уплотнена; на бедрах находится несколько петехий темно-красного цвета.

2. При вскрытии грудной клетки оказалось: в околосердечной сумке около 10 грамм сукровичной жидкости, внутренняя ее поверхность розового цвета, кровоподтеков нет. Сердце увеличено, на передней поверхности покрыто слоем жира, останки сердца вялы, полости наполнены рыхлыми, темного цвета, кровяными свертками, клапаны предсердий и легочной артерии нормальны, на клапанах же аорты находятся склерозированные бугорки, величиною с конопляное зерно. Эндокардий розового цвета, кровоизлияний на нем и на клапанах нет. Мышца сердца дрябла, бледнокрасного цвета с желтоватым оттенком. Легкие растянуты, по поверхности серо-мраморного цвета, при ощупывании во всех долях обоих легких находятся уплотнения круглой формы, величиною от лесного ореха до куриного яйца, средняя доля правого легкого вся уплотнена за исключением ее переднего края.

При разрезе уплотненных узлов в них замечается творожистая, желтого цвета масса, поверхность разреза средней доли правого легкого имеет опеченелый вид, желто-красного цвета, при этом из перерезанных бронхов выделяется в небольшом количестве гноевидная жидкость, при давлении на остальные неуплотненные части легких выделяется красная пенистая жидкость в умеренном количестве. На переднем краю средней доли правого легкого находится круглой формы величиною около одного сантиметра в диаметре кровоизлияние в легочной плевре.

Бронхиальные железы увеличены, темно-красного цвета, ткань их рыхлая. Экхимозов в подреберной плевре нет.

Печень увеличена, поверхность ее желтого цвета. На верхней поверхности правой доли находится кровоизлияние величиною с чечевицу, идущее в глубь ткани в виде конуса, консистенция печени дрябла. На поверхности разреза зерниста, слегка желтого цвета; желчный пузырь наполнен густой тягучей ярко-желтого цвета желчью, слизистая его не изменена.

Селезенка не увеличена, поверхность разреза красного цвета, соединительно-ткан ные прослойки ясно видны, консистенция мягкая.

Почки несколько увеличенные, капсулы снимаются легко, поверхность разреза желто-розового цвета, корковой слой утолщен, слизистая лоханок и начала мочеточников инъецирована.

Желудок растянут, слизистая его оболочка серого цвета, покрыта слизью, складки ее утолщены, сосуды расширены, по большой кривизне находятся точечные кровоизлияния.

В сальнике кровоизлияний не найдено. Брыжеечные железы увеличены, поверхность их красного цвета, ткань их мягкая.

Серозный покров тонких кишок слегка инъецирован. Слизистая тонких и толстых кишок бледна и без изменений. Моча светло-красного цвета, слегка мутна; мочевой пузырь наполнен ею, слизистая мочевого пузыря бледна и никаких изменений не представляет.

Половые органы ничего ненормального не представляют.

С правой стороны в паховой складке подкожная клетчатка и поверхностные лимфатической железы инфильтрованы, причем ткань желез трудно отличается от окружающей ее ткани, цвет инфильтрата грязно-красный. При глубоком разрезе из него выделяется густая гноевидная жидкость. С левой стороны лимфатические железы несколько увеличены, поверхность разреза бледна, восковидная, окружающая ткань не инфильтрована.

XV случай. Матрена Петренко, 35 лет, жена сапожника, жившего в доме Мелешкиной, где умер Лука Тетерятников (случай II), заболела неизвестно когда. Умерла 11 декабря, вскрыта 14 декабря.

Протокол вскрытия.

1900 г., декабря 14 дня. Царевский уездный врач Федоров и сельский врач 1 участка Царевского уезда производили вскрытие трупа крестьянки Матрены Федоровны Петренко для выяснения причины смерти. При осмотре оказалось:

1. Петренко, 35 лет, на коже груди, живота и бедер находятся петехии сине-багрового цвете величиною с чечевицу, по нижней поверхности тела трупное окрашивание с розовым оттенком. Подкожная жировая ткань хорошо развита, трупное окоченение сильно выражено. Лимфатические железы сильно увеличены.

2. Легкие выполняют грудную клетку, не приращены на легочной и реберной плевре, экхимозов нет. Цвет поверхности легких мраморный, серо-розовый. Уплотнений нет. На разрезе легкие темно-красного цвета, поверхность разреза суха, при давлении выделяется очень мало жидкости. Бронхиальные железы увеличены, мягки, темно-красного цвета. В сердечной сорочке серозная жидкость желтого цвета. В полостях сердца находятся обесцвеченные кровяные свертки. Клапана предсердий и начальных артерий нормальны. Кровоизлияний в пери- и эндокарде не найдено. Мышца сердца желто-розового цвета.

Печень сильно увеличена, по поверхности желтого цвета, поверхность разреза зерниста, красно-желтого цвета. Воротная вена наполнена темного цвета кровью. Желчный пузырь наполнен желчью. Желудок пустой, но в большой кривизне в серозном покрове заметны инъекции сосудов. Складки слизистой оболочки его утолщены. Видны точечные экхимозы. В кишках никаких изменений нет. Брыжеечные железы увеличены. Селезенка увеличена в 4 раза. Капсула напряжена, на разрезе бурого цвета, консистенция плотна. Почки не увеличены, капсулы легко снимаются, пирамиды ясно видны. Слизистая лоханок бледна. Мочевой пузырь пуст.

XIII случай. Григорий Тетерятников, 62 года. Заболел 10 декабря в доме Луки, куда он перешел после смерти Александры Тетерятниковой.

В первый день болезни; характерных явлений не замечается. Рвота, озноб, головная боль, температура 38,9 °C пульс 86. Язык бледно-розового цвета совершенно чистый. Аппетит хороший. Самочувствие удовлетворительное. Сразу осунулся. Апатичное выражение лица. Железы в правом паху до лесного ореха. Область селезенки при пальпации несколько болезненна; вечером температура 39,8 °C, пульс 106.

11 декабря. Общее состояние хуже, язык покрыт серым густым налетом. Сильная жажда. Петехий нет. Железы в правом паху резко увеличены, доходя до голубиного яйца и образуя весьма болезненный продолговатый пакет, но кожа на нем не изменена. Моча выделяется свободно. Температура 39,5 °C, пульс 102, вечером температура 39,0 °C, пульс 112. Сонливое состояние весь день.

12 декабря явления те же. Больной на ногах. Утром температура 39,0 °C, пульс 112; вечером температура 39,2 °C, пульс 96.

13 декабря, самочувствие хорошее, аппетит тоже, жалуется на болезненность в области бубона.

14 декабря, температура 39,5 °C, пульс 94. Самочувствие удовлетворительное. Язык обложен густым серым налетом, вечером температура 39,0 °C, пульс 100.

15 декабря утром температура 39,5 °C, пульс 108. Язык чище. Самочувствие хуже. Отсутствие аппетита. Упадок сил увеличивается. Вечером температура 39,0 °C, пульс 122.

16 декабря температура 39,2 °C, пульс частый. Аппетит лучше. Инфильтрат на верхней трети правого бедра величиною в две ладони, красного цвета, крайне болезнен. На животе и бедрах многочисленные мелкие петехии. Конюктивы немного иктеричны, но не инъецированы. Полное сознание, аппетит хороший. Язык растрескавшийся, но чистый. Пульс еле ощутим и не сосчитывается.

17 декабря умер в 8 часов утра в полном сознании. Перед смертью вышел из избы, вернулся, напился чаю, потребовал варенья и умер. Вскрытие произведено 19 декабря, через 52 часа после смерти. Труп сохранялся при температуре ниже 0 °C.

Протокол вскрытия.

Труп ниже среднего роста, правильного телосложения, плохого питания. Кожа бледно-серого цвета. В правом паху находится напряженная припухлость, подымающаяся выше пупартовой связки и вниз спускающаяся до границы верхней и нижней трети бедра. На разрезе оказывается, что припухлость состоит из целого пакета увеличенных от боба до крупной сливы величиною лимфатических желез, спаянных отечной геморрагической клетчаткой. Железы сильно гиперемированы. При разрезе пакета желез из ткани вытекает серозно кровянистая, слегка мутноватая, жидкость и края разреза расходятся. Увеличенные железы, спаянные инфильтрованною отечною тканью, находятся также и выше в правом забрюшинном пространстве. Положение органов грудной полости правильное. Сердечная сумка содержит небольшое (около 60 куб. сант.) количество серозной жидкости. Висцеральный и периэтальный листки сердечной сорочки блестящи, гладки. Экхимозов нет. Длина сердца 10,0 сантиметров, ширина — 11,5 сантиметров Полость сердца содержит кровяные сгустки темно-красного и желтого цвета. Клапаны сердца без изменений. Эндокард блестящий, гладкий. Мышца сердца буро-красного цвета с ясным желтым оттенком, дрябла. Внутренняя поверхность аорты без изменений. Правое и левое легкое плотно приращены в нижних своих долях к реберной плевре. Бронхиальные железы увеличены справа, черного цвета. В плевральных полостях по столовой ложке серозной жидкости. Левое легкое гиперемировано, отечно, при разрезе вытекает кровянистая, пенистая жидкость. Никаких фокусов уплотнения не замечается. Правое легкое в верхней и средней доле повторяет картину левого легкого. Вся нижняя доля правого легкого уплотнена, на разрезе серо-желтого, а в верхней части более красного цвета. Кусочки тонут в воде. Положение органов грудной полости правильное. Брюшинный покров блестящий, гладкий.

В полости брюшины жидкости нет. Брыжеечные железы не увеличены. Селезенка имеет в длину 12,5 в ширину 3,5 и толщину 3,0 сант. Капсула слегка утолщена, морщиниста. Паренхима дрябла, темно-красного цвета, легко соскабливается. Трабекулы не утолщены. Мальпигиевы тельца не ясно выступают. Поверхность печени ровная, гладкая; в одном месте находится узелок с булавочную головку белого цвета. Общая ширина 27 сант., длина правой доли 19 сант., левой 17,5 сант., толщина правой 6 сант., левой 4 сант. Паренхима дрябла, тестовата, желто-бурого цвета, малокровна. В паренхиме такой же узелок, как и на поверхности; оба на разрезе хрустят, плотны, по-видимому, содержат известь. Левая почка: длина 12,5, ширина 6,5, толщина 4,0 сант. Капсула снимается легко. Корковой слой слегка утолщен 10,8 сант. Бертиньевы столбы припухли, пограничная линия сглажена. Пирамида, как и корковый слой, розового цвета с ясным серым оттенком. Правая почка: длина 12,0, ширина 6,0, толщина 4,0 сант. Капсула местами снимается с паренхимой, на поверхности небольшая кисточка с серозным содержимым. В остальном походит на левую почку. Желудок растянут, складки сглажены, станки атрофичны. Кишечный канал особых изменений не представляет. Полые органы без изменений. Мочевой пузырь содержит прозрачную мочу, слизистую, бледного цвета, остальные органы вскрыты не были.

Противоэпидемические мероприятия. Первые меры были приняты сельским врачом с. Владимировской Айклендером, установившим с 26 ноября, при содействии местной полиции, внутренние карантины при зараженных домах, «ввиду появившейся злокачественности и заразительности болезни». Но начали они действовать с необходимой для успеха строгостью с 11 декабря, после особых распоряжений астраханского губернатора М.А. Газенкампфа (1843—?).

Телеграммой от 11 декабря астраханский губернатор сообщил министру внутренних дел, что в слободе Владимировке Царевского уезда с 4 ноября появились подозрительные заболевания, сопровождавшиеся повышенной температурой (выше 40 °C), опухолью паховых желез и петехиями на коже. По 4 декабря заболело и умерло в семье Тетерят-никовых 9 человек. Местные врачи, произведя вскрытие умерших, признали болезнь за брюшной тиф, но когда 9 и 10 числа появились еще 4 больных, из которых 3 были из той же семьи Тетерятниковых, врачи усомнились в правильности диагноза и потребовали бактериологического исследования. Донося о вышеизложенном, астраханский губернатор, ввиду болезни единственного во всей губернии (!) бактериолога доктора Шмидта (врача при управлении рыбными промыслами министерства земледелия), попросил о присылке бактериолога из Петербурга и открытии кредита в 5000 рублей для принятия первых мер. Временно своею властью губернатор приказал оцепить очаги болезни, запретил собрание сходов и волостного суда, закрыл школы и послал во Владимировку своим уполномоченным правителя канцелярии Стри-жева с помощником врачебного инспектора, доктором Мессарошем, которые прибыли на место эпидемии 15 декабря, захватив с собой необходимые медикаменты и дезинфекционные средства.

На следующий день, 16 декабря, ввиду новых заболеваний со смертельным исходом, уполномоченным астраханского губернатора была получена шифрованная телеграмма от управляющего Высочайше учрежденной противочумной комиссии барона К.Н. Палена с приказанием министра внутренних дел империи немедленно оцепить всю волость, не дожидаясь командированного из Петербурга бактериолога Д.К. Заболотного. Одновременно, по приказанию министра внутренних дел, было установлено особое наблюдение за станцией Грязи, в предупреждение возможного распространения болезни по железной дороге в Центральную Россию.

Того же 16 декабря прибыл в слободу Владимировку бактериолог Саратовского губернского земства Галлер, произведший первое бактериологическое исследование. Из органов вскрытого Александра Мельникова, умершего 15 декабря, им выделена «короткая толстая палочка, с закругленными концами и полярной окраской, обесцвечивающаяся по Грамму». Бубоны представляли чистую культуру. В крови других органов найдены единичные палочки того же характера; посевы из бубона дали те же палочки. Все эти данные были получены к 18 декабря, о чем тотчас послано телеграфное донесение в противочумную комиссию. Немедленно была затребована свежая сыворотка Иерсена.

Одновременно из министерства внутренних дел шли распоряжения об установке оцепления: к 2 часам 17 декабря все тракты и дороги, ведущие во Владимировку, были закрыты, а утром 18 числа установлена линия оцепления, в 83 поста, из обывателей крестьян и конных кир-I из, — окружностью в 270 верст.

В оцепление были включены, кроме слободы Владимировки с окрестными хуторами, еще два больших населенных пункта: село Верхний Хутор (9 верст от Владимировки, 265 дворов, 2300 жителей) с приселками: Печеновкой (35 дворов, 150 жителей) и Верхними Бутыр-ками (45 дворов, 400 жителей); и село Нижний Хутор (12 верстах от Владимировки (206 дворов, 2096 жителей). План оцепления Владими-ровской волости представлен на рис. 26.2.

Рис. 26.2. План оцепления Владимировской волости. (Страхович И.В., Гос В.И., 1907)

19 декабря прибыл во Владимировку Д.К. Заболотный, и на основании имевшегося материала и произведенных лично исследований, на другой день им послана в противочумную комиссию телеграмма следующего содержания: «Исследование больных и результаты трех вскрытий указывают на типичную форму тяжелой бубонной чумы. Бубоны паховые. Все заболевшие умирали. Пневмонии нет. Вирулентность микроба громадна. При настоящем положении дела чума грозит проникнуть далее. Санитарно-медицинская организация района недостаточна. На основании эпидемических данных есть основание предполагать существование другого близкого очага заразы».

С 19 декабря начаты предохранительные прививки сыворотки Иерсена желающим обывателям внутри оцепления; всего их сделано около 400. С лечебной целью сыворотка применена только к одной оставшейся к тому времени больной Елене Мельниковой, так как с 17 декабря новых заболеваний не было.

21 декабря во Владимировку прибыл и вошел в оцепление полковник князь Г.И. Орбелиани, в качестве «особоуполномоченного» от Высочайше учрежденной противочумной комиссии, для заведования противочумными мероприятиями внутри оцепления, с подчинением ему всех находившихся в оцеплении лиц местной администрации. Ввиду того, что к этому времени эпидемия чумы в Владимировке уже прекратилась и налицо оставались только 2 выздоравливающих от чумы больных, то деятельность противочумного отряда выразилась главным образом в дезинфекции и уничтожении «зараженных гнезд».

Радикальная дезинфекция начата 28 декабря и производилась под руководством доктора химии Дзержговского. Для этой цели была устроена особая дезинфекционная камера, в которой обеззараживались вещи здоровых, приходивших в соприкосновение с больными; все же имущество чумных больных было, после оценки, сожжено; одновременно сожжены два хутора Тетерятниковых со всем находившимся в них скарбом, в которых были зарегистрированы первые случаи заболевания чумой. Остальные 13 домов, где обнаружены больные, после дезинфекции наглухо заколотили и оставили в таком виде до весны с целью вторичной дезинфекции их перед отдачей жителям. Впоследствии главный доктор В.И. Исаев, рассмотрев в особой комиссии степень зараженности упомянутых домов, предназначил 8 из них к уничтожению сожжением; также была сожжена и усыпальница на кладбище, в которой вскрывали чумные трупы. Все сожженные дома предварительно были оценены, и вознаграждение за убытки выдано владельцам или их наследникам. При оценке, разумеется, приняты в соображение и убытки по отчуждению земель, находившихся под имуществом.

При устройстве чумного кладбища во Владимировке, трупы, засыпанные известью, зарывались на значительную глубину (не менее одной сажени), поблизости друг от друга; таким образом образовалась большая притекая могила, на которую сделали насыпь в виде кургана. Ее отделили от основного кладбища забором, а все кладбище окопали глубокой канавой, чтобы весной после таяния снегов она заполнилась водой. Эта мера была предпринята с целью предупреждения возможности проникновения в могилы мелких грызунов.

7 января, ввиду полного благополучия села и отсутствия новых заболеваний в течение трех недель, по приказанию Его Высочества принца Л.П. Ольденбургского, оцепление было снято.

2. Легочная чума в Таловском округе Внутренней Киргизской Орды: Ачикбае, Текебай-Тубеке и Мереке.

Во время эпидемии во Владимировке, по крайней мере, на секции, у погибших людей отмечались отдельные явления со стороны легких. Однако они ни разу не дали симптомов вторично-легочной чумы и не привели к формированию цепочек первично-легочных случаев болезни. Параллельно развившаяся эпидемия среди киргизского населения была только легочной. Когда и при каких обстоятельствах появился первый случай легочной чумы, осталось неизвестным.

Обнаружение эпидемии. Телеграммой от 23 декабря 1900 г. астраханский губернатор генерал-лейтенант М.А. Газенкампф уведомил Высочайше учрежденную противочумную комиссию, что по донесению правителя Таловской части (административное лицо из туземцев, заведующее одним из семи округов, на которые тогда делилась в административном отношении Внутренняя Киргизская Орда), в 40 верстах от железнодорожной станции Александров-Гай ив 18 от поселка Таловка, и урочище Текебай-Тубек (рис. 26.3), обнаружена подозрительная болезнь, начавшаяся с 9 декабря. Согласно донесению, «все заболевшие умирали, а именно: из числа 20 человек, заболевших по 20 декабря, умерло 18 человек и двое пока болеют». Донесение было послано султаном Карабаевым 21 декабря в Ханскую Ставку председателю Временного Совета Внутренней Киргизской Орды, и тотчас же последним препровождено губернатору. Председатель Временного Совета со своей стороны, распорядился немедленно командировать на место эпидемии единственного в Ханской Ставке сельского врача В.И. Госа, заведовавшего приемным покоем, и фельдшера Утебаева. В помощь медицинскому отряду и для наблюдения за оцеплением командирован советник Сармуллин.

Рис. 26.3. План Текебай-Тубека и Нурхамед-Тубека. (Страхович И.В., Гос В.И., 1907)

Это был первый местный противочумный отряд в Киргизских степях. Получив донесение, отряд немедленно двинулся по назначению. От Ханской Ставки до места эпидемии около 178 верст, из которых более сотни проходили степью без дорог, а перед Таловкой приходилось делать перегон в 80 верст, где не встречалось на пути ни одного жилья. Несмотря на трудности пути, отряд к ночи 23 декабря прибыл в Таловку. И з расспросов жителей оказалось, что с 20 по 23 декабря вновь заболело той же болезнью 12 человек и умерло 4. Донося об этом Председателю Совета, доктор Гос привел первые сведения о характере появившейся заразной болезни, признаками которой, как сказано им в кратком телеграфном донесении, были: головная боль, кровохарканье и быстрая смерть, наступавшая обычно на 1–3 сутки.

К приезду сельского врача Госа к месту эпидемии в Текебай-Тубеке уже были приняты первые меры к ограждению распространения болезни. Правитель Таловской части султан Карабаев уже организовал оцепление из местных жителей и командировал туда Таловского фельдшера Зайцева, прибывшего в Текебай-Тубек 20 декабря.

Военное оцепление было установлено 23 декабря, но район первоначального оцепления был небольшой: в него вошли всего 30 землянок. Они располагались по берегам Малого Узеня: по северному — 16 землянок, по южному — 14. Фельдшер Зайцев до приезда доктора Госа жил за линией оцепления и каждый день входил в оцепление для опроса жителей о новых заболеваниях. 24 декабря Гос и оба фельдшера (Зайцев и Утебаев) вошли в оцепление. К этому времени обитатели нескольких землянок уже вымерли поголовно, и среди населения развилась всеобщая паника. Вот какую картину рисует доктор Гос:

«Это было страшное время для жителей Текебай-Тубека: оно напоминало об ужасах прежних давно забытых чумных эпидемий. Население было охвачено паникой. Киргизы заперлись в своих землянках и общались друг с другом только в случаях крайней необходимости. Из благополучных землянок к зараженным никто не подходил. Хоронить перестали. Трупы в землянках лежали рядом с больными. Здоровые не успевали выносить умерших. В некоторых землянках были найдены среди трупов здоровые и больные дети: так, в одной землянке найдено 5 здоровых детей среди больных и трупов; сидя в нетопленой землянке, без пищи, они глядели испуганными глазами на нас.

Иногда больных выбрасывали в холодные сени или чуланы. Возле вымерших землянок бродил голодный скот, и его мычание усиливало тяжелое впечатление этой ужасной картины. После долгой томительной ночи, киргизы выходили утром на крыши своих землянок и наблюдали за соседними землянками: отсутствие дыма из трубы землянки день-другой служило верным признаком, что все обитатели землянки вымерли. Перекликаясь, киргизы старались узнать, где появились новые заболевания. Такой вид имел Текебай-Тубек в конце декабря 1900 года».

В ночь с 24 декабря на 25 фельдшер Зайцев заболел, как впоследствии выяснилось чумой, и через два дня умер.

25 декабря Гос и Утебаев произвели поголовный осмотр населения в тех 30 землянках, которые вошли в первоначальное оцепление.

Осмотр продолжался целый день. Чтобы убедиться в том, что население не скрывает больных и вместе с тем не входить в дома, значившиеся благополучными, им пришлось всех обитателей благополучных землянок вызывать на двор и проверять их по имевшемуся списку населения. Госу удалось установить, что болезнь локализировалась в 21 землянке.

Все эти землянки, расположенные по северному берегу Узеня, находились на различном расстоянии друг от друга. Тесно соприкасающихся, находящихся под одной крышей, как по южному берегу, здесь не было. Большинство землянок располагались на расстоянии 15–30 сажень друг от друга. Только между некоторыми, как, например, между землянками Джасана Чакаева и Рахмета Муксеитова, Бемамбета Тны-штыкова и Аралбая Текебаева расстояние доходило до 100 саженей.

26 декабря заболел доктор Гос — сначала явлениями простудного ларингита, затем осложнившегося легочными симптомами, оказавшимися подозрительными по чуме. С 26 по 29 декабря погибло наибольшее количество людей, и как раз в это время не было врачебного надзора.

Вместе с тем заболевания легочной чумой, без явной связи с предыдущими, появились в землянках, находившихся вне линии первоначального оцепления и в урочище Мереке, находящемся в 8 верстах от Текебай-Тубека. Ввиду этого командированный в качестве уполномоченного от астраханского губернатора советник временного совета по управлению Киргизской Ордой Вербов установил более широкое оцепление, охватывающее все урочище Текебай-Тубек, рядом находящееся с ним урочище Нурмухамед-Тубек, урочище Мереке и два кладбища: «Текебай» и «Кекей», где были похоронены жители, умершие от чумы.

В Текебай-Тубеке в числе вновь включенных в оцепление землянок, оказалось пять пораженных чумой. Три землянки составляли один двор и принадлежали трем братьям: Джиенбаю, Курману и Данги Баймуха-медовым. Они находились на расстоянии около версты от землянки Бисенгали Каражанова, на юг от Узеня. Болезнь появилась сначала у Джиенбая, семейство которого состояло из 9 человек. Джиенбай во время болезни Ниэтали Текебаева, был с последним в тесном общении, ухаживал за ним, читал над ним молитвы. Заболел он через несколько дней после похорон Ниэтали и был, по его словам, тяжко болен, но поправился; болезнь его выражалась жаром, слабостью, колотьем в боку и кровохарканьем. Через несколько дней стали заболевать и другие члены семьи, и к началу января вся его семья из 8 человек вымерла.

Одновременно заболевания появились у Курмана и у Данги. В семье Курмана, состоявшей из 9 человек, и Данги (5 человек), заболели все; выздоровел один Курман. Болезнь Курмана, по его описанию, походила на болезнь Джиенбая. Оба они были глубокими стариками — Джиенбай 73 лет, Курман 69 лет; оба страдали хронической пневмонией.

Таким образом, в этих трех землянках, тесно примыкавших друг к другу, заболело в течение 1,5 недель 23 человека, и из них только двое остались в живых.

Четвертая землянка, в которой появились заболевания чумой, принадлежала Султану Избасарову. Она располагалась на расстоянии приблизительно 0,25 версты от землянки Насебали Акелбекова, на берегу Узеня. В ней жили три семьи: семья двух сыновей Султана: Мухамедгали и Джумагали, и семья Мухамедгали Сундетова (всего 18 человек). По словам Сундетова, он заболел первым. Сундетов бывал у Юсупа Кучер-бае ва во время его болезни, он присутствовал на его похоронах и, вероятно, там заразился. Сундетов, 62 лет, был тяжело болен (жар, сильная головная боль, колотье в боку, кашель, слабость, бред), но постепенно поправился. Вскоре заболела его жена Забира, 22 лет. Болезнь сопровождалась теми же симптомами, но Забира поправилась. Потом захворали Султан Избасаров, 65 лет, и его сын Мухамедгали, 41 года. Оба умерли в последних числах декабря. После этого их семьи были выведены в кибитку. Через несколько дней они, вследствие жестоких холодов, вернулись в свои зараженные землянки, и заболевания снова появились в этой семье. Заболели: Лафита, жена Мухамедгали, 27 лет, и его дочь Айганым, 4 лет. Они умерли в начале января. В той же семье появилось последнее заболевание в Текебай-Тубеке: 8 января заболела Мухипа, дочь Мухамедгали Сундетова.

Нужно еще упомянуть о заболевании в землянке Уразгали Тайтанова. Эта землянка была приготовлена под квартиру для медицинского персонала, который ожидали в Текебай-Тубеке, и стояла пустой. В конце декабря вестовой депутата Кученова Акатай Ашигалиев, 30 лет, почувствовал себя больным, заехал в эту землянку, чтобы дождаться здесь фельдшера, жившего по соседству; на утро следующего дня Акатай найден мертвым. Таким образом, в Текебай-Тубекскую эпидемию легочной чумы болезнь была локализирована в 23 киргизских землянках.

29 декабря прибыл в Текебай-Тубек магистр ветеринарных наук Тартаковский и приступил к предохранительным прививкам «лимфы Хавкина». А 1 января 1901 г. прибыл врачебно-санитарный отряд, командированный принцем А.П. Ольденбургским, состоявший из профессора А. М. Левина, капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ф.Ф. Радецкого, доктора Баумгольца, студенток-медичек Петровской и Логиновой и сестры милосердия Зандиной. В это время больных оставалось мало, но в пораженных болезнью землянках лежало 102 трупа.

6 января в Текебай-Тубек приехал дополнительный отряд из докторов Конитансова и Тепляшина и медичек Рено и Рыковской. Вскоре приехали уполномоченный Противочумной комиссии князь Г.И. Орбелиани, доктор химии Дзержговский и доктор Делятицкий.

В середине января в Текебай-Тубек прибыли из Владимировки командированные министром внутренних дел член Военно-медицинского ученого комитета И.Ф. Ралчевский и профессор К.Н. Виноградов со своим ассистентом, доктором Пивоваровым.

В первых числах января киргизы, поселенные в кибитках, вследствие сильных морозов, вернулись в свои зараженные землянки, и среди них снова появились заболевания, как об этом уже сказано выше. Только из одной кибитки киргизы (18 человек), не пожелали вернуться в зараженные дома. Среди них заболевания не появились. К этому времени относятся заболевания в семье Мухамеда Сундетова: это были последние жертвы эпидемии. Вернувшиеся в зараженные землянки киргизы были снова водворены в кибитках, и заболевания прекратились. Только позднее, в конце января, в землянке Мукаша Чулакова, где во время эпидемии была квартира рабочих по уборке трупов, появились 2 подозрительных заболевания: заболели двое детей Чулакова, и на третий день после заболевания один из них умер. На вскрытии была найдена долевая пневмония и небольшое увеличение лимфатических желез.

Произведенные Тартаковским, Левиным, Рапчевским и Виноградовым бактериологические и патологоанатомические исследования установили чумную природу эпидемии.

Развитие эпидемии. Расследование показало, что эпидемия началась в ноябре месяце на урочище Ачикбай, которое служило местом летних кочевок для жителей Текебай-Тубека (рис. 26.4).

Рис. 26.4. Схема распространения легочной чумы в Текебай-Тубеке в 1900–1901 гг.

Урочище находилось в 25 верстах к югу от последнего, и в 30 Берегах от посада Таловка. Первое заболевание, окончившееся смертью, появилось как раз тогда, когда жители Ачикбая собирались перекочевывать на Текебай-Тубек, и часть населения уже перекочевала. Приблизительно 27–28 ноября на урочище Ачикбай умер киргиз Арстан Кучербаев, проболев три дня. Заболел он через два дня по возвращении из Талов-ки, куда ездил по своим делам. При каких обстоятельствах он заразился чумой, неизвестно.

После смерти Арстана омовение его тела по киргизскому обычаю совершали близкие ему люди, именно: брат его Юсуп Кучербаев и его приятели — братья Мовен и Ниэтали Текебаевы. По киргизскому обычаю после похорон и поминок они разделили между собой его одежду. Гело Арстана Кучербаева было перенесено в Текебай-Тубек и здесь похоронено.

Через несколько дней после того заболела шестилетняя дочь Мовена Текебаева, по имени Джумазия. Она умерла 3 или 4 декабря. Отец ее, Мовен, находился в это время в отъезде. Поэтому тело Джумазии было перенесено в Текебай-Тубек сыном Юсупа Кучербаева Абишем и там похоронено. В это время большая часть обитателей Ачикбая уже перекочевала в Текебай-Тубек.

6 декабря заболел Абиш Юсупов, 9 декабря он умер. Это был первый случай заболевания чумой в Текебай-Тубеке. Перед заболеванием он успел побывать в Таловке, где продал шкуру зарезанной коровы. Во время болезни Абиша за ним ухаживали его мать Зайнеп и односельчане: Ниэтали Текебаев, Хафиз Насебалиев (сын Насебали Акелбекова) и старуха Акбурюк Бадырова. Все они вскоре заболели и умерли одновременно, 16 декабря. Тем временем заболел также отец Абиша Юсуп Кучербаев, он умер 17 декабря.

Ниэтали Текебаев был самым богатым киргизом в Текебай-Тубеке и пользовался особым вниманием своих односельчан. Во время болезни его навещали многие лица, например, его братья Мовен и Аралбай Текебаевы, братья Юсуп, Насебали и Мендали Акелбековы, братья Джи-енбай, Курман и Данги Баймухамедовы, братья Торгак и Туякбай Из-басаровы, Чакаевы, Сате Катбин, мулла Рахмет Муксеитов и другие. Многие из этих лиц присутствовали также на его похоронах и поминках. Близкие Ниэтали люди разделили оставшуюся после него одежду и разнесли ее по своим домам. На основании этого, дом Арстана и Юсупа Кучербаевых, Мовена и Ниэтали Текебаевых врачи стали считать центром, откуда легочная чума раскинулась по всему Текебай-Тубеку. Каждый день появлялись новые заболевания, новые смертельные случаи.

18 декабря умерли: сын Туякбай Избасарова, Абилгали, и сыновья Ниэтали Текебаева: Нигматулла, Халиулла и Хайрулла. 19 декабря умерли: жена Ниэтали Текебаева Рысты, жена Халеуллы Ниэталиева Нурслу, Аралбай Текебаев, его жена Бадыр и жена Сате Катбина Калиса. Таким образом, заболевания появились в трех новых землянках: Туякбая Избасарова, Аралбая Текебаева и Сате Катбина.

20 и 21 декабря умерли: дочь Аралбая Текебаева Умсун, сын Джиен-бая Баймухамедова Нурмухамед, сыновья Юсупа Кучербаева Хажигали и Инаш, дочь Юсупа Кучербаева Батес, сын Арстана Кучербаева Ала-гали, Рахмет Муксеитов, жена его Турсун, сын Юсупа Акелбекова Бай-газы, Насебали Акелбеков, Торгак Избасаров и сын Мовена Текебаева Абдулла.

Легочная чума проникла в новые землянки: Джиенбая Баймухамедова, Рахмета Мускеитова, Байгазы Юсупова, Насебали Акелбекова и Торгака Избасарова. Все вышеупомянутые лица были погребены по магометанскому обычаю на двух кладбищах, расположенных по обе стороны Малого Узеня (кладбища «Текебей» и «Кекей»). Население встревожилось. Когда же эпидемия продолжала захватывать все новые жертвы, эта тревога перешла в панический страх.

Страховичу и Госу восстановить хронологию появления последующих заболеваний не удалось. Они только получили приблизительные сведения, которые и изложены выше.

Заболевания чумой в Ачикбае. После первых двух смертей от чумы в Ачикбае (Арстана Кучербаева и Джумазии Мовеновой) все население Ачикбая, кроме двух-трех семей, перекочевало в Текебай-Тубек. Вместе с населением перекочевала и болезнь. Оставшиеся в Ачикбае семьи были в течение около месяца пощажены болезнью. Только когда оставшийся в Ачикбае сын Ниэтали Текебаева Халеулла приехал в Текебай-Тубек навестить свою больную семью и затем вернулся в Ачикбай, заболевания снова появились в Ачикбае: сначала заболел Халеулла, а затем его родственница Аймжан (вторая жена Ниэтали). Оба умерли в конце декабря. Дети Аймжан остались здоровыми. В той же землянке, где жила Аймжан, проживал со своей семьей племянник Ниэтали, по имени Олуш. На следующий день после заболевания Аймжан, все обитатели этой землянки переселились в соседнюю землянку, кроме одного киргиза, который остался ухаживать за больной. Но и этот покинул Аймжан, когда ей стало плохо. Этими случаями и ограничились заболевания в Ачикбае.

8-10 января Ачикбай был оцеплен отдельно от Текебай-Тубека, по распоряжению принца Ольденбургского, и туда был командирован доктор Голомб для принятия мер по обеззараживанию землянок и для наблюдения за здоровым населением. Труп Аймжан был перевезен доктором Гольдбергом в Текебай-Тубек 9 января и там вскрыт профессором Левиным. Вскрытием констатирована чумная инфекция. Труп перевезли со всеми необходимыми предосторожностями завернутым в простыни, смоченными раствором сулемы, под желтым флагом.

Занос чумы в урочище Мерике. Из Текебай-Тубека 15 декабря чума была занесена в расположенное от него в восьми верстах киргизское урочище Мереке. Урочище расположено вокруг большого пруда, состояло из 200 землянок и имело около 800 душ населения. Занос чумы произошел при следующих обстоятельствах. 13–14 декабря заболела в Текебай-Тубеке старуха Акборык Бадырова (мать Тулегена Бадырова); она заразилась в доме Юсупа Кучербаева, ухаживая за умершим 9 декабря Абошем Юсуповым. К ней, уже тяжко больной, приехала 15 декабря выданная замуж в Мореке дочь ее — Татти вместе с мужем Абдуллой Тосбулатовым. Похоронив 16 декабря свою мать Акборык, Татти и Абдулла Тосбулатовы вернулись в Мереке, где и заболели. 24 декабря при посещении их дома умершим впоследствии фельдшером Зайцевым, вызванным в Мереке по поводу заболеваний в семье Абдуллы, оказалось, что там больны не только Абдулла, но и брат его Сайт и двое детей, а несколько дней тому назад умерла и уже была похоронена Татти; они все через несколько дней умерли.

Вскоре появилось заболевание в соседней землянке Шибая Кутапова; заболел и умер сам Шибай, бывший в контакте с больными из семейства Абдуллы Тосбулатова. Остальное семейство его — две женщины и трое детей оставались здоровыми до 12 января, когда у двух детей (10 лет и 1 года) было обнаружено неопределенное лихорадочное заболевание. Эти больные были подвергнуты сывороточному лечению и через 4 дня выздоровели.

Приблизительно одновременно с заболеваниями в первых двух землянках обнаружились заболевания в землянке Исекера Маймакова, отстоявшей от них на расстоянии 2 верст. Первым заболел Исекер, заразившись на Текебай-Тубеке, где он присутствовал на похоронах первых умерших от чумы. Вскоре после него заболели и умерли все остальные члены его семейства — 2 мужчин, 1 женщина и 1 ребенок.

Из землянки Исекера болезнь распространилась на соседнюю, принадлежащую Сейсену Маймакову. Сначала заболел хозяин, затем двое его детей, все умерли. Его годовалая дочь, Мария, умершая 10 января, оказалась последней жертвой чумы в Мереке. Из оставшихся в живых членов этого семейства, жены Сейсена и его дяди Бейсена Маймакова, первая до 12 января была здорова, 12-го же, т. е. через день после смерти от чумы ее ребенка, сама заболела. Заболевание обнаружилось повышением температуры, общим недомоганием; она была немедленно подвергнута сывороточному лечение и через несколько дней поправилась.

Текебай-Тубек и Мереке были охвачены одним общим кольцом оцепления. Последнее заболевание в Мереке было 12 января, поэтому, согласно инструкциям Противочумной комиссии, через две недели, 26 января, местность была объявлена благополучной и оцепление снято. Снятие оцепления произошло при торжественной обстановке. С окрестных урочищ съехалась масса киргизов, из Таловки приехали русские. Русским духовенством, а потом магометанским, были отслужены благодарственные молебны по случаю окончания эпидемии и мулла, от имени киргиз в торжественных словах благодарил Русского Царя за оказанное им внимание и командированного по Высочайшему Повелению Его Высочество принца А.П. Ольденбургского и всех его помощников за их самоотверженную деятельность.

В Ачикбае оцепление было снято раньше, 21 января.

Эпидемиологические особенности. Из вышеописанных наблюдений Страхович и Гос сделали вывод, что эпидемия легочной чумы в районе Текебай-Тубек, Мереке продолжалась 1,5 месяца. В течение этого времени болезнь поразила 28 землянок: 23 в Текебай-Тубеке, 4 в Мереке и одну в Ачикбае. Легочная чума унесла 140 жертв: в Текебай-Тубеке 124, в Мереке 13 и в Ачикбае 3 жизни. В этих землянках жило 174 человека. Таким образом, в зараженных землянках вымерло 80 % населения. В землянках смертность распределилась так: 15 землянок с населением 74 человека вымерли полностью; в 6 землянках с населением 52 человека умерло 46 человек и в каждой из последних землянок осталось в живых по одному человеку; наконец в 7 остальных землянках с населением 48 человек умерло 19 человек. Важно отметить то обстоятельство, что последние 7 землянок пострадали уже в конце эпидемии, когда, с одной стороны, применялись меры изоляции и сывороточное лечение, а с другой — течение болезни было не столь злокачественным.

Обнаружился «домовой» и семейный характер эпидемии легочной чумы: вымирали целые семьи и причем, как и в Ветлянке (очерк XX), с поразительной быстротой. Большинство вымерших семей погибали в течение 1–1,5 недель. Смерть наступала так быстро, что трупы не успевали хоронить. Приехавший в Текебай-Тубек врачебно-санитарный отряд нашел здесь 102 непогребенных трупа, болезнь распространилась преимущественно, если не исключительно, путем тесного сожительства и личных отношений. С другой стороны, прекращение контактов между людьми вследствие паники, которую вызвала эпидемия, разом поставило предел распространения болезни, и чума не перешла за границы тех землянок, куда она проникла вначале, пока общительные и заботливые по натуре киргизы усердно навещали своих заболевших родственников и друзей.

Посмотрим теперь, как распределилась смертность в Текебай-Тубеке, Мереке и Ачикбае по возрастам.

Во время Текебай-Тубекской эпидемии смертность среди детей была значительно меньшей, чем среди взрослых. При этом цифра детской смертности получилась выше действительной, так как весьма вероятно, что часть умерших детей погибла просто от холода, голода и отсутствия ухода. Смертности лиц других возрастов приблизительно одинакова для возраста от 10 до 40 лет. Наибольшую смертность (100 %) дал возраст от 40 до 60 лет; свыше же 60 лет смертность снижается (табл. 26.3).

Таблица 26.3

Смертность по возрастам во время эпидемии легочной чумы в Таловском округе в 1900–1901 гг.[8]

Число жителей зараженных землянок в Текебай-Тубеке, Мереке и Ачикбае по возрастам | Состояло | Умерло | Процент смертности

До 10 лет | 54 | 37 | 68,5

От 11 до 20 лет | 23 | 20 | 86,9

От 21 до 40 лет | 55 | 46 | 83,6

От 41 до 60 лет | 22 | 22 | 100,0

61 и выше | 20 | 14 | 70,0

Эпидемия быстро развилась и в Текебай-Тубеке, там погибло почти все население. Из 33 землянок, входящих в его состав, поражены чумой 22 землянки. В то же время в Нурмухамед-Тубеке наблюдается полное благополучие и только случайно заболевает и умирает один вестовой депутата Кученова, Уразали Тойтанов, имевший постоянное общение с зараженными очагами Текебай-Тубека.

Клиника болезни. Эпидемия проявила себя исключительно легочной формой чумы. Те больные, которых пришлось видеть доктору Госу (во время обхода 25 декабря), поражали его незначительностью явлений объективного исследования. Ему приходилось видеть больных на второй день болезни, причем аускультационное исследование легких, как правило, давало отрицательные результаты, иногда лишь наблюдались в незначительном количестве влажные хрипы. Ни у одного больного не было бубонов или каких-нибудь явлений на коже: петехий, пятен и карбункулов. Кроме больных, Госом было осмотрено около 20 трупов — и также ни у одного не было ни бубонов, ни каких-либо кожных явлений. У одной женщины отмечено сильное катаральное воспаление соединительной оболочки глаз.

Болезнь начиналась без продромальных явлений, ознобом, переходившим в сильный жар (39,5-40 °C и выше); больные жаловались на головную боль, боль в пояснице, кашель, колотье в боках и общее чувство недомогания. Иногда бывала рвота. Язык иногда покрывался белым налетом.

На вторые сутки болезни появлялась кровавая мокрота, легко откашливаемая, окрашенная равномерно в розовый или ржавый цвет. У некоторых больных наблюдался бред, головокружения. Позже появлялось тяжелое дыхание, пульс чрезвычайно учащенный, и на 3–6 день наступала смерть. Чаще всего больной погибал на третьи сутки.

У иных больных рано наступал значительный упадок сил, и больной лежал подавленный, безучастный ко всему; в других случаях больной до самой смерти был сравнительно бодр, ходил и смерть наступала мгновенно. Один больной, уже харкая кровью, поехал верхом на лошади к своему родственнику, чтобы сделать духовное завещание. На следующий день он умер. Другой киргиз, вестовой депутата Кученова, заболев, пришел вечером к фельдшеру попросить у него лекарства. Фельдшера не оказалось дома. Киргиз зашел в соседнюю пустую землянку, приготовленную под квартиру для медицинского персонала, чтобы здесь переночевать. Наутро его нашли мертвым. Третий больной попросил врача, пришедшего его навестить, дать ему воды. Врач дал ему чайник с водой. На другой день врач нашел этого киргиза в том же положении с чайником в руках. Видимо, смерть наступила внезапно.

Случаев, окончившихся выздоровлением, было не более 10 %, но серологических и бактериологических подтверждений диагноза не проводилось. К сожалению, крайне тяжелые условия, при которых пришлось работать врачам, не дали возможности вести тщательные записи и всего имеется три истории болезни и то весьма краткие, составленные доктором Госом: фельдшера Зайцева, умершего от чумы, и двух лиц, выздоровевших: киргизки Мухипы Беркалиевой и самого Госа.

История болезни Зайцева.

Фельдшер Зайцев, 63 лет от роду, приехал в Текебай-Тубек 20 декабря, в тот же день был у двух-трех больных. Догадавшись об опасном характере эпидемии, он до 24 декабря не посещал более больных, а вел только ежедневный опрос жителей по домам, не заходя внутрь помещений. 24 декабря он был командирован местным правителем в соседнее урочище Мереке, где появилось какое-то подозрительное заболевание. Зайцев посетил больных, оказалось, что у больных чума. В ту же ночь, с 24 по 25 декабря, Зайцев заболел. Болезнь началась потрясающим ознобом, на утро температура — 40,2 °C. Больной жаловался на недомогание, сильную головную боль, боль в пояснице. Селезенка увеличена. Ввиду того, что больной часто страдал пароксизмами перемежающейся лихорадки, было предположено заболевание перемежающейся лихорадкой и назначено лечение хинином. Вечером температура — 40,0°, самочувствие почти без перемены. Сухой кашель. Ночью на 26 декабря появилась кровавая мокрота, кашель усилился, мокрота отходила легко. Заметный упадок сил. Без поддержки больной не был в состоянии стоять на ногах. Утром 26-го — 40,3°. При продолжающемся упадке сил и ухудшении самочувствия больной прожил до утра 27 декабря. Смерть наступила на третьи сутки (27 декабря).

Патологоанатомические и бактериологические особенности болезни. Вскрытия и бактериологические исследования трупов в Текебай-Тубеке производили: магистр ветеринарных наук М.Г. Тартаковский, профессора А.М. Левин, К.Н. Виноградов и И.Ф. Рапчевский.

При вскрытиях (было сделано 14) во всех случаях найдены поражения в легких, то в виде лобарной пневмонии, то в форме лобулярной, в большей или меньшей степени развития. «Если бы не подвергать органы дальнейшим микроскопическим и бактериологическим исследованиям», писал профессор Виноградов в своем отчете о Текебай-Тубекской эпидемии по поводу некоторых случаев вскрытий, «то болезнь можно бы было принять за обыкновенную крупозную пневмонию. На трупе ничего не встретилось такого, что возбуждало бы подозрение о более тяжелом характере и особенности ее».

В иных случаях пневмония была лобулярная, сливная. В своем отчете об эпидемии в Текебай-Тубеке И.Ф. Рапчевский писал следующее: «оплотневшие части легких оказывались непроходимыми для воздуха, на разрезе центр оплотнения серовато-красного цвета, иногда пронизан геморрагиями, периферия оплотнений более красного цвета, поверхность разреза слегка зернистая, с ней соскабливается обильное количество вязкой студенистой красноватой жидкости. При ближайшем рассмотрении оплотнения оказывались состоящими из отдельных, отчасти сливающихся между собою, фокусов. В соседстве с оплотнением легочная ткань сильно гиперемирована». В одном случае профессором Левиным была найдена пневмония, состоявшая из многочисленных рассеянных узлов оплотнения темно-красного цвета, достигавших величины лесного ореха (протокол вскрытия Сагиры Беркалиевой). Почти во всех случаях к пневмонии присоединялся фибринозный плеврит. На плевре в нескольких случаях были найдены мелкие геморрагии. Бронхиальные лимфатические железы в иных случаях были увеличены, имели геморрагии; в других — не представляя настоящих бубонов, были иногда несколько увеличены и гиперемированы, большей же частью макроскопически казались совершенно нормальными. В одном случае наблюдалось увеличение брыжеечных и забрюшинных лимфатических желез.

Несколько раз были найдены кровоизлияния на околосердечной сумке, в печени, на слизистой оболочке желудка. Селезенка и печень большей частью были умеренно увеличены, в состоянии гиперемии. Почки также немного увеличены, полнокровны. В одном случае слизистая оболочка лоханки усеяна мелкими кровоизлияниями. В другом случае при вскрытии черепной кости твердая и мягкая оболочки мозга оказались налитыми кровью.

Бактериологическое исследование трупов дало положительный результат, несмотря даже на то, что два трупа были вскрыты через месяц после смерти; впрочем, трупы лежали в нетопленых землянках, были совершенно замерзшими и не представляли никаких признаков разложения. Для исследования из органов были сделаны мазки, посевы на питательные среды, и полученные культуры проведены через животных (морских свинок и мышей).

«Кроме посевов, — писал Виноградов, — были сделаны микроскопические препараты — мазки из гепатизированной части легкого, из околобронхиальных лимфатических желез, из крови сердца, из селезенки, печени и почек. Окрашенные метиленовой синькою или фуксином препараты эти представили между клеточными элементами многочисленные, мелкие овальные и палочкообразные биполярные бактерии, какие находятся при человеческой чуме. В гепатизированной части легкого они встречались массами, много их было в мазках из бронхиальных желез и селезенки, меньше из печени, крови и почек. По способу Грамма они не красились. Несколько менее ясными, но все-таки достаточно хорошо сохранившимися представлялись те же бактерии и на срезах, сделанных из уплотненных в спирте органов и окрашенных тио-нином. В гепатизированной части легких они массами наполняли собой легочные альвеолы вместе с продуктами крупозного воспаления: с лейкоцитами и волокнами фибрина и изредка с отслоившимися эпителиальными клетками. Некоторые из этих клеток содержали в протоплазме бактерии, другие были без ядер, в состоянии некроза. Бактерии наполняли также щели и соединительные ткани легочных альвеол и их промежутков; встречались также, хотя и в меньшем количестве, в кровеносных сосудах альвеол. По форме они отличались, как и на мазках, разнообразием — одни имели шаровидную (кокки), другие — овальную и более вытянутую палочкообразную форму, с закругленными концами, попадались палочки длинные в виде нитей, шаровидные и овальные тельца нередко располагались рядами в виде цепей; овальные тельца и короткие палочки часто являлись окрашенными только на концах».

Посевы на искусственных средах дали положительный результат. К.Н. Виноградов так описывал рост колоний на агаре: «Посев из крови сердца. На другой день к вечеру, по косой поверхности агара найдены многочисленные, мельчайшие, полупрозрачные, сероватые, круглые зернышки в виде бисера. На третий день в 10 час вечера зернышки увеличились и получили желтоватый оттенок». Полученные из органов умерших культуры были привиты морским свинкам и мышам. Животные пали, и на вскрытии найдена типичная картина бубонной чумы; посевы из органов дали культуру чумы. Всего было подвергнуто полному бактериологическому исследованию 14 трупов, часть из них на месте в Текебай-Тубеке, а часть в лаборатории на форте «Александр I».

«Наиболее интересным результатом бактериологического исследования материала данной эпидемии, — писал Констансов, — результатом, кладущим особую окраску на всю эту эпидемию и объясняющим многие стороны ее, является то, что большинство исследованных случаев представляли собою смешанную инфекцию; по крайней мере, из 8 трупов, подвергнутых подробному бактериологическому исследованию, только в двух оказалась чистая инфекция чумы, в четырех была найдена смешанная инфекция с пневмококком, в двух — со стрептококком (из них один случай — послеродовое заболевание)».

Таким образом, одной из главных особенностей Текебай-Тубекской чумы является преобладание смешанных инфекций чумы с пневмококком, чем, по-видимому, объясняется и другое отличие этой эпидемии с патологоанатомической стороны — это преимущественный лобарный характер поражений легких, тогда как до сих пор для чумной пневмонии считался характерным лобулярный тип легочных поражений.

Протокол вскрытия, произведенного профессором Левиным в урочище Текебай-Тубеке 10 января 1901 г., приведен ниже.

Жена киргиза Гамулла Аиеталиева по имени Айусан, около 25 лет, привезена из Ачикбая. Труп женщины на вид около 25 лет от роду, хорошего телосложения и питания, слегка обмерзлый, неразложившийся. На коже никаких сыпей, пятен или кровоизлияний не имеется.

В области паховых, подкрыльцовых и шейных желез никаких опухолей незаметно. В обеих плевральных полостях находится небольшое количество (2–3 столовых ложки) кровянисто-серозной прозрачной жидкости. Правое легкое на небольшом протяжении в области верхней доли приращено к грудной стенке старыми перепонками. Легкое нормальной величины; плевра его, за исключением упомянутых перепонок, везде гладка и зеркальна. Под плевральным листком кровоизлияний нигде незаметно. Ткань легкого полнокровна, слегка отечна, везде проходима для воздуха, на ощупь всюду крепитирует и никаких плотных участков в ней не прощупывается. На плевре левого легкого, особенно в области нижней половины нижней доли, а также на плевре, выстилающей sulcus interlobaris, разбросаны многочисленные мелкие кровоизлияния. Вблизи нижнего края нижней доли левого легкого, а также на нижней ее поверхности, имеется совершенно свежий легко снимающийся фибринозный налет. В этом месте в ткани легкого прощупывается плотный узел неправильной формы, величиною с яйцо, образовавшийся, по-видимому, из слившихся, по меньшей мере, двух узлов. На разрезе ткань легкого в области этого узла плотна, безвоздушна, серовато-красного цвета, более бледного, чем окружающая легочная ткань. Поверхность разреза шероховата, но не зерниста, представляет многочисленные мелкие кровоизлияния, а в одном месте целый геморрагической фокус величиной с вишню. Остальная часть легкого особых изменений не представляет. Слизистая оболочка бронхов резко гиперемирована. Бронхиальные железы, особенно на месте раздвоения трахеи, увеличены, мягки, на разрезе большею частью черного цвета, вследствие отложения пигмента, а в участках непигментированных — серо-красного цвета; пульпа их выскабливается весьма легко. В полости перикардия находится около 2 столовых ложек кровянисто-серозной прозрачной жидкости; кровоизлияний не замечается ни на висцеральном, ни на париетальном листках перикардия.

Сердце нормальной величины. Мышца его дрябла, на разрезе представляет резкий сыровато-желтый оттенок. Клапаны сердца не изменены.

Печень в пределах нормальной величины с закругленными краями, капсула напряжена, на разрезе глинистого вида; дольки без ясных границ. Местами, особенно близ нижней поверхности печени, глинистый вид разреза сменяется явственно желтоватым оттенком. Желчный пузырь умеренно растянут жидкой темно-оранжевой желчью, слизистая оболочка его особых изменений не представляет. Слизистая оболочка желудка бледна, покрыта небольшим слоем слизи и пальца на два ниже са diae содержит несколько десятков малых кровоизлияний. Слизистая оболочка 12-перстной кишки, тонких и толстой кишок никаких особых изменений не представляет.

Селезенка умеренно увеличена, чрезвычайно дрябла. Капсула ее легко ложится в складки. Пульпа селезенки чрезвычайно легко выскабливается, серовато-красного цвета. Трабекулы и мальпигиевы тельца малозаметны.

Почки нормальной величины, капсула их снимается легко, ткань чрезвычайно мягка, дрябла, легко рвется. На разрезе корковый слой представляется набухшим и несколько утолщенным, выпячивается над поверхностью разреза, исчерчен красными и более широкими сыровато-желтыми полосками. Граница между корковым слоем и мозговым весьма неясна. Мозговой слой гиперемирован. На слизистой оболочке лоханок многочисленные мелкие кровоизлияния. В полости брюшины находится незначительное количество (2–3 столовых ложки) прозрачной, кровянисто-серозной жидкости. Поверхность брюшины гладка, зеркальна. Брыжеечные, забрюшинные, паховые и бедренные лимфатические железы не изменены. Правые подкрыльцовые железы увеличены и гиперемированы.

При извлечении глотки и гортани, произведенном 16 января профессором Виноградовым, найдено, что слизистая оболочка глотки и корня языка, а также области черпаловидных хрящей, гиперемированы, отечны и содержат местами кровоизлияния.

Противоэпидемические мероприятия. Первые меры к ограждению распространения болезни были приняты, как выше уже было сказано, местными властями, а именно: правителем Таловской части султаном Карабаевым, приблизительно через месяц после начала эпидемии, 23 декабря. Было устроено оцепление, охватывавшее 30 зараженных землянок, расположенных по обе стороны реки Малого Узеня и составлявшие часть урочища Текебай-Тубека — оцепление состояло из сторожевых пикетов, разбитых на расстоянии 0,5 версты один от другого; в каждом пикете находилось по три киргиза из благополучного соседнего урочища.

Оцепление это было, конечно, очень ненадежно; так, например, на самой реке Узень не стояло совсем пикетов, и по реке можно было совершенно свободно пройти в обе стороны. И действительно, случаи прорыва оцепления в первые дни наблюдались неоднократно. Кроме того, не могло быть и строгого выполнения карантинных правил, вследствие крайнего недостатка в лицах административного персонала. Одним и тем же лицам пришлось бывать в Таловке и в Текебай-Тубеке. Первый врачебно-административный отряд, командированный из Ханской Ставки, выехал на борьбу с чумой, можно сказать, с голыми руками. Единственно, что было в распоряжении врача в первые дни — это гидропульт, немного сулемы и набор инструментов для вскрытия. Ни «лимфы Хавкина», ни сыворотки Иерсена, ни дезинфекционных средств не было в распоряжении отряда. Только позднее, когда приехали командированные из Петербурга лица, доктор Тартаковский и врачебно-административный отряд во главе с профессором Левиным и капитаном гвардии Радецким, в Текебай-Тубек были доставлены все необходимые средства дезинфекции и лечения чумы, в том числе сыворотка и лимфа, п появилась возможность более эффективной борьбы с эпидемией.

Первоначально установленное правителем Карабаевым оцепление, мосле приезда уполномоченного астраханского губернатора Вербова, было расширено (30 декабря). В него вошли: все урочище Текебай-Губек, соседнее с ним урочище Нурмухамед-Тубек и расположенное в К верстах урочище Мереке. Весь этот район был охвачен двойным рядом сторожевых пикетов, снабженных кибитками на 5 человек киргизов соседних аулов, благополучных по чуме.

Затем для предупреждения возможности случайного или преднамеренного попадания внутрь оцепления в ночное время или даже днем но время снежных буранов и метелей, расстояние между кибитками было обставлено вехами, а на каждой из кибиток вывешивался фонарь, в котором огонь горел всю ночь. Наконец для контроля над бдительностью киргизов, составлявших оцепление, были назначены депутат и старшины, в распоряжение которых даны конные вестовые; проверка охраны производилась несколько раз днем и ночью.

Население внутри оцепления в первое время бедствовало. Доставка предметов первой необходимости не была еще организована, между тем неожиданно устроенное оцепление застало многих врасплох; не было припасено предметов первой необходимости: ни муки, ни чая, ни керосина и прочего. Позднее все эти продукты доставлялись в изобилии русскими властями и раздавались бесплатно всем нуждавшимся.

Первыми мерами борьбы с чумой, принятыми в оцепленной местности, были: выделение здоровых людей из зараженных землянок в киргизские кибитки, введение предохранительных прививок здоровому населению и лечение больных сывороткой Иерсена. Вначале строгое и последовательное проведение этих мер, конечно, оказалось невозможным за недостатком персонала и по некоторым местным условиям. Например, здоровых людей (46 человек) пришлось перевести из зараженных землянок в той же одежде, в которой они находились в землянках, так как одежда не была еще доставлена внутрь оцепления. Одному и тому же лицу пришлось бывать у больных и потом делать предохранительные прививки здоровым.

Условия жизни в кибитках в зимнее время были очень тяжелы. Стояли сильные морозы, ниже 20 °C с частыми буранами. Хотя киргизы и старались согреть, сколько возможно, свои помещения, поддерживая постоянные костры внутри кибиток, но этого было недостаточно, чтобы спастись от стужи. Кроме того, пребывание в таких кибитках имело и другое неудобство: топливом для печей и костров в степи служит кизяк — высушенный навоз, дающий нетерпимую вонь и едкий дым, а наступившие к тому же трескучие морозы окончательно вынудили киргизов покинуть наскоро поставленные кибитки и возвратиться в свои зараженные землянки.

Заболевания чумой возобновились, пришлось приложить особые заботы, чтобы обеспечить некоторую возможность переселения в кибитки, приспособив их для жилья зимой: выписать переносные печи, заготовить достаточный запас теплой одежды, тщательно установить кибитки, предварительно оттаивая под ними почву и прочее. Все это удалось исполнить лишь спустя 1,5 недели, т. е. 12 и 13 января, после первой попытки осуществить переселение в кибитки, но зато на этот раз мера удалась полностью. Заболевания окончательно прекратились; все выселенные киргизы остались живы и здоровы.

Выселение производилось следующим порядком: в одной из кибиток непрерывно поддерживался огонь в печке; заготовлялся кипяток и мыльно-карболовый раствор. Выселяемые из заразных землянок киргизы поступали в эту импровизированную баню и здесь обмывались в присутствии врача горячей водой с мыльно-карболовым раствором. Получив чистое белье и платье, киргизы распределялись на житье в кибитках. Грязное белье и платье немедленно сжигалось.

В Мереке перевод здоровых лиц из зараженных землянок в кибитки состоялся 14 января и был произведен тем же порядком, как и в Текебай-Тубеке. Среди переведенных киргизов оказалось трое лихорадящих больных: двое детей и одна женщина. Других признаков чумы у них не наблюдалось, тем не менее все эти больные с первого же дня болезни лечились инъекциями сыворотки, и все скоро поправились.

С приездом санитарного отряда (31 декабря) начаты предохранительные прививки хавкинской лимфы здоровому населению. С небольшими перерывами прививки производились и после снятия оцепления и закончились только в начале марта. За это время успели привить почти все население Текебай-Тубека, Нурмухамед-Тубека и Мереке — всего около 800 человек. В окрестных неоцепленных урочищах: Таловке, Фальфе-Куль, Тенштык-Куль, Кекей, Кара-Айгире и Кордоне также производились предохранительные прививки, и постепенно были привиты почти все жители этих урочищ. Повторные прививки получили около 300 человек в оцеплении Текебай-Тубеке-Мереке.

Лимфа, которая применялась для иммунизации населения, была приготовлена в Институте экспериментальной медицины в Петербурге. Для инъекций употреблялись следующие дозы: взрослым мужчинам от 5 до 10 см^3, женщинам и старикам 4–5 см^3, подросткам 10–14 лет 3–4 см^3, детям до 10 лет, смотря по возрасту, от 0,5 до 2 см^3. Детям моложе года лимфа не вводилась. Местом для инъекций служило плечо и она производилась под кожу или в мышечную ткань.

Наряду с хавкинской лимфой применялась сыворотка Иерсена. Число привитых сывороткой — 85 человек: 43 киргиза, переведенные из зараженных землянок в 4 кибитки, 40 человек солдат, присланных для работ по очистке зараженных землянок и дворов, и 2 человека из состава санитарного отряда. Первым 83 человекам сыворотка введена м количестве 40 см^3 за раз, двум остальным по 10 см^3 по несколько раз. Прививки сывороткой солдатам и изолированным киргизам были сде-наны потому, что «им требовалось сообщить быстро наступающую не-иосприимчивость, чтобы немедленно приступить к делу».

Насколько могли повлиять сделанные предохранительные прививки лимфы и сыворотки на предупреждение распространение болезни, судить трудно, так как прививки производились не в период разгара шидемии, а только с 31 декабря, когда эпидемия почти прекратилась. Большая же часть прививок сделана после прекращения эпидемии.

Но ввиду того, что среди привитых не было ни одного заболевания, а среди непривитых жителей с 31 декабря по 7 января было в Гекебай-Тубеке 18 заболеваний и в Мереке 1, Страхович и Гос считали, что пассивная иммунизация оказала «некоторое влияние на более быстрое и окончательное прекращение эпидемии».

Уничтожение зараженных очагов производилось сожжением трупов и землянок со всеми находившимися в них вещами. Всех землянок сожжено 27. Стоимость земли, как и их инвентаря, по оценке была возвращена владельцам землянок или их наследникам. Сжигание производилось следующим образом: весь инвентарь, подлежавший сжиганию, складывался внутри землянок, стены обмазывались мазутом, вещи обливались мазутом, внутрь помещения накладывалось сено, и землянка зажигалась. Таким образом землянки сгорали, и от них оставались одни лишь черные полуразрушенные стены без крыш. Оказалось, что некоторые землянки обгорели недостаточно. Кое-где даже остались недогоревшие вещи. Кроме того, вскоре обнаружилось, что некоторые киргизы успели спрятать часть своих вещей (закопать в снег) еще до начала сжигания землянок. Они не предполагали, что за сожженные вещи будут платить их стоимость. Вследствие этого пришлось принять дополнительные меры по обеззараживанию Текебай-Тубека. Работы эти потребовали значительного числа рабочих рук и много времени. Они были произведены уже после снятия оцепления района Текебай-Тубек — Мереке и затянулись до 11 февраля. Для производства работ, в помощь отряду, находившемуся в Текебай-Тубеке, направлена рота солдат из Саратова. Вся местность в непосредственной близости от каждой из землянок была тщательно осмотрена и обследована так называемыми щупами, т. е. длинными шестами с острыми наконечниками. Прокалывая таким щупом снег, можно бопределить свойство предмета, находившегося под снегом, особенно если находившийся под снегом предмет был мягок и упруг, как например, одежда. Проходя щупом последовательно всю местность по соседству с землянками, удалось обнаружить много скрытых вещей. Таких вещей оказалось более 4 возов. Их сожгли. Некоторые киргизы сами указывали места, где они спрятали вещи. Владельцам этих вещей была уплачена стоимость их, а некоторые вещи были возвращены владельцам после дезинфекции. Все землянки, которые казались недостаточно обгоревшими, были вторично сожжены. Затем стены и печи всех землянок были разрушены до основания. Развалины и дворы были засыпаны слоем извести, а над грудами развалин поставлены столбы с надписями, гласившими об этом тяжелом событии.

Первые 35 человек, погибшие от чумы, похоронены односельчанами на двух кладбищах (в 26 могилах), расположенных по обе стороны Малого Узеня в расстоянии 0,5 версты от берегов реки. Для обеззараживания этих могил приняты следующие меры: на три аршина в длину и ширину вокруг каждой могилы сделана досчатая ограда в 1 аршин высоты, и огражденные таким образом пространства были засыпаны известью. Эти работы произведены во второй половине января 1901 г.

С окончанием работ солдаты и рабочие, во избежание разноса чумы, были тщательно обеззаражены, вымыты и одеты в новую одежду. Рабочим выдана одежда за казенный счет, а солдаты оделись в запасную одежду. Старая одежда солдат была продезинфицирована в дезинфекционной камере, а старая одежда рабочих была сожжена.

Заключительной мерой была дезинфекция всех землянок Текебай-Тубека и Мереке парами формалина с помощью аппаратов Лингнера и поголовная прививка хавкинской лимфой населения Текебай-Тубека и Мереке, что и удалось за малыми исключениями.

По соседству с Текебай-Тубеком за границей оцепления был устроен карантин (11 января). Для этой цели оцеплено 6 землянок, из которых одна предоставлена помощнику правителя, другую занял доктор Деляти-цкий, заведовавший карантином, третья приспособлена для дезинфекционной камеры, куда были поставлены аппараты Лингнера. Остальные три землянки отведены для прибывающих из оцепленного района.

За время существования оцепления в нем не наблюдалось чумных заболеваний. Заноса из оцепленной местности и не могло быть, потому что вплоть до снятия оцепления никто из оцепленного района не уезжал. Со снятием оцепления 26 января прекратилось существование карантина.

По прекращении всех работ по обеззараживанию Текебай-Тубека и Мереке, в Текебай-Тубеке был устроен врачебно-наблюдательный пункт, который просуществовал до 1 июня, когда были закончены все работы по борьбе с эпидемией чумы в Астраханской губернии. Деятельность этого пункта заключалась в оказании медицинской помощи населению района Текебай-Тубек — Мереке. Кроме того, врачи пункта обязаны были следить за подозрительными заболеваниями в пределах угого района и делать предохранительные прививки хавкинской лимфы тем лицам, которые не успели привиться раньше.

Такие же меры были приняты и в Ачикбае, имевшем отдельное оцепление. Оно было поставлено 8 и 10 января, по приезду принца Ольденбургского, ввиду ожидаемого в Ачикбае появления новых заболеваний. Но оказалось, после бывших там двух последних смертельных случаев от чумы в конце декабря месяца, новых заболеваний не было, и оцепление сняли 21 января.

Для сжигания зараженных землянок и производства дезинфекции был командирован доктор Голомб, который 13 января вошел в оцепление и приступил к работе. Всего сожжено было в Ачикбае 3 землянки, н которых найдены киргизы умершие от чумы.

Сжигание трупов. Потребовало в условиях зимней степи много труда и времени. Частые снежные метели очень мешали успешному и тщательному выполнению этого трудного дела. Всего было сожжено сто два трупа. Их сжигание началось через несколько дней после прибытия медицинского отряда в Текебай-Тубек, когда был доставлен необходимый для этой цели мазут, и продолжалось около трех недель.

Сжигание производилось следующим образом: на землю накладывались в несколько слоев так называемые кизяки (высушенный в кусках навоз) и сено. Кизяки обливались мазутом, на них накладывались трупы, и все это зажигалось. Иногда количество сжигаемых трупов было довольно значительное (до 20 за раз). Как выяснилось впоследствии, это было ошибкой. Для полного сгорания такого количества трупов требуется много времени и очень много горючего материала. Кроме того, контроль над полнотой сгорания при этих условиях затруднителен; верхние ряды трупов, сгорая, дают массу пепла, который засыпает нижние ряды трупов, что и может ввести в заблуждение относительно полноты сгорания. Так случилось в Текебай-Тубеке и Мереке. В Мереке это было замечено еще во время пребывания медицинского отряда в оцепленной местности, и недогоревшие остатки были сожжены; в Текебай-Тубеке это случилось гораздо позднее. Недосмотр можно объяснить тем, что в описываемое время были частые метели, и трупы были покрыты не только слоем пепла, но и толстым слоем снега. В Текебай-Тубеке уже весной, в последних числах марта, во время таяния снегов, найдено 6 трупов на одном из мест сжигания (недалеко от землянки Баймухамедовых), где были сожжены 20 трупов (семья Баймуха-медовых). Они были похоронены в общей могиле, каждый труп был завернут в простыню (киргизский обычай), смоченную раствором сулемы. Могила обнесена досчатой оградой в один аршин высоты и засыпана известью. Земля, на которой лежали трупы, была срыта, брошена в могилу, а место обильно полито раствором сулемы.

ОЧЕРК XXVII

Портовая чума в Неаполе (1900)

В ночь на 11 сентября 1900 г., в Неаполе, в порту среди судовых рабочих, были обнаружены 12 человек, заболевших чумой, из которых четверо погибли. До 21 сентября наблюдались еще 3 заболевания с одним смертельным исходом, причем два из них — в окрестностях города.

При появлении чумы в Неаполе повторилась обычная история: болезнь не распознали. Эпидемиологическое расследование показало, что уже со середины августа в порту Неаполя, в той именно его части, которая зовется порто-франко (porto franco — приморская гавань, пользующаяся правом беспошлинного ввоза заграничных и вывоза местных товаров), среди рабочих, занимавшихся разгрузкой товаров с кораблей, наблюдались случаи странных железистых опухолей в паховых областях. Один из них, по имени Маттео, пришел в конце августа в госпиталь «Pallegrini» с жалобой на боль и опухоль в правом паху. Госпитальный врач признал болезнь простым аденитом и назначил соответствующее лечение. Больной через несколько дней умер у себя на квартире. Смерть эта была приписана ущемленной паховой грыже и никаких подозрений на чуму не возбудила. В то же время, в госпиталь «Incurabili» поступил другой рабочий, с такими же болезненными явлениями. Через два дня он умер с диагнозом «тифлит и перитифлит». Затем повторились еще несколько случаев таких же загадочных заболеваний со смертельным исходом. Они обратили на себя, наконец, внимание доктора Сордже, состоящего на службе при доках общества «Societa dei Magazini» в отделении «Оказания врачебной помощи в несчастных случаях». Когда же Сордже узнал от служащих при магазинах об огромной смертности крыс в портовых городах, он догадался, в чем дело и, явившись в префектуру, сообщил о своих подозрениях. Префект немедленно командировал в порт доктора Джиордино, который явился туда вместе с директором Городского бактериологического института, профессором Вэро. Джиордино удалось выяснить, что, начиная со середины августа, из числа служащих при портовых магазинах заболели воспалением паховых желез семь человек: трое умерли, один выздоровел, остальные лечатся у себя на квартирах. Доктор Джиордино нашел здесь же два трупа крыс, еще не разложившиеся. Крысы были подвергнуты бактериологическому исследованию, и в их крови обнаружены чум-мыс бациллы.

Власти Неаполя приняли самые энергичные противочумные меры. Выздоровевшего рабочего разыскали и отправили в лазарет на островок Низида для изолирования и дальнейшего наблюдения. То же было сделано с тремя другими больными, с семьями больных и умерших, а также со всеми лицами, приходившими с ними в соприкосновение. Их вещи сожгли, а 600 человек, работавших в тот день в порто-франко, вместе с семьями посадили на пароход «Орето» и отвезли в глубь залива, где пароход поставили на карантин. Порт был закрыт; его сточные канавы обработали жидким сернистым ангидридом и очистили, предприняли меры по истреблению крыс. В Неаполь были вызваны: доктор Саккони — морской врач, наблюдавший больных чумой в Гонконге, доктор Друэтти, изучавший чуму в Индии, и все врачи, бывшие па последней чумной эпидемии в Опорто. Из Рима прибыл главный медицинский инспектор народного здравия Сантали-Кидо с целым штатом бактериологов. С острова Пьяноза, где тогда существовала правительственная лаборатория для приготовления античумных препаратов, доставили 500 тыс. доз «лимфы Хавкина». В Париж был направлен большой заказ на сыворотку Иерсена. Предпринята очистка и дезинфекция города.

Большую тревогу у властей Неаполя вызвало то обстоятельство, что далеко не все рабочие, работавшие в порто-франко, жили в городе. Они не являлись постоянным контингентом порта, приходили и уходили, в зависимости от того, какой существовал спрос на их руки, и, в основном, проживали в окрестностях города. Атак как власти слишком поздно узнали о существовании в городе чумы, то у них были все основания думать, что рабочие из окрестностей успели разнести по ним заразу.

После того как закрыли порт, здоровых рабочих водворили на пароход «Орето», а больных, с их семьями и «прикосновенными» к ним лицами, поместили в лазарете на островке Низида. В городском госпитале «Расе» умер при весьма подозрительных на чуму симптомах болезни один больной, который, как, оказалось, тоже работал в порто-франко. Из Парижа по телеграфу немедленно был вызван профессор Гозио, который вместе с профессорами Базили, Чиммито и доктором Друэтти, произвел на кладбище вскрытие тела подозрительного покойника. В протоколе вскрытия было сказано, что настоящих чумных бубонов у него не оказалось, что это одна из нетипичных и, во всяком случае, довольно доброкачественных (?!) форм болезни.

Какой корабль привез возбудитель чумы в Неаполь, осталось неизвестным. Предполагали, что на пароходе «Адриа» по пути в Неаполь, возникло несколько подозрительных на чуму заболеваний. Пароход заходил в разные порты в Леванте и взял к себе на борт несколько семей, бежавших из Египта и Туниса, где, как стало потом известно, вспыхнула чума. Кроме того, среди груза на «Адрии» находились 24 кипы хлопка, отправленного из Бомбея, т. е. из порта, по чуме неблагополучного. По странной небрежности портового начальства, пароходу, по прибытии его в Неаполь, тотчас же была разрешена свободная практика: пассажиры уехали в Неаполь, а груз свезли в порто-франко. Затем, в течение той же недели, пришел в Неаполь из Калькутты с грузом кожи другой пароход. Кожи предназначались в Александрию и в Египет; но груз издавал невыносимое зловоние и находился в таком состоянии разложения, что санитарные власти в Александрии не позволили свезти его на берег. Пароход отправился в Марсель; но и здесь попытка капитана разгрузиться потерпела неудачу. В Генуе было то же самое. Наконец, в Неаполе, опять осталось неизвестным, вследствие простой небрежности, или преступного попустительства, кожа была выгружена и сложена на склады порто-франко для переотправки их потом в место их назначения, Александрию.

В соответствии с существующими тогда представлениями о распространении чумы, эпидемия в Неаполе объяснена следующим образом: на одном из упомянутых пароходов были привезены из восточных очагов чумы зараженные крысы и вместе с товарными тюками их доставили в портовые склады; далее, через блох, они инфицировали рабочих порта. Эпизоотии среди местных крыс не было.

Двухэтажный лазарет в «Низиде», куда отправили 17 больных чумой и 125 лиц, бывших с ними в контакте, представлял в первые моменты переполоха картину полного запустения, в нем не было окон. Однако власти Неаполя весьма ретиво сделали в нем ремонт. Хотя лазарет уже был окружен со всех сторон стенами, для лучшего изолирования его от остальной части острова, руками каторжников срочно возвели еще одну стену. С суши лазарет оцепили военным кордоном; с моря специальный пароход с полицейскими следил за тем, чтобы не допустить никакого случайного общения обитателей лазарета с внешним миром. И как в Средние века, пища и все необходимое для изолированных из-за чумы складывалось у калитки. Принесшие ее люди оповещали заключенных в изолятор о своем приходе свистом и удалялись.

Больные были размещены на втором этаже лазарета, подозрительные на чуму и находившиеся под наблюдением — на первом.

Тяжелобольным при помещении в изолятор был только один человек, он заболел 8 сентября, а умер 26 сентября. 23 сентября из числа содержащихся в изоляторе заболела девочка 13 лет. Через двое суток она умерла. Ее смертью завершилась эта эпидемия. С 3 октября 1900 г. Неаполь был объявлен благополучным по чуме.

ОЧЕРК XXVIII

Чума в Инкоу (1901–1902)

Когда доктор Падлевский вошел в фанзу, он увидел ужасающую картину. Убогое жилище оказалось разделенным перегородкой на две половины. В одной из них находилось два окоченелых трупа китайцев лет 40–50. Один лежал на полу спиной кверху, другой умер в полусидячем положении, прислонившись к стене, в руках у него оказалась зажатой пустая глиняная чашка. Живой еще обитатель фанзы, пожилой китаец, сидел в углу другой ее половины и поглядывал на Падлевского блуждающим, лихорадочным взором и, изредка покашливая, отхаркивал кровянистую мокроту. С углов рта сидячего мертвеца стекала кровянистая слизистая жидкость, Падлевский посмотрел под ноги, земляной пол, на котором он стоял, был забрызган кровянистой мокротой.

Город Инкоу. Город и порт в северо-восточной китайской провинции Ляонин. Расположен на берегу Ляодунского залива Желтого моря, вдоль реки Ляо-хэ. Население Инкоу в начале XX столетия составляли:

1) купцы, по большей части очень состоятельные, владеющие огромными складами ввозимых в Маньчжурию промышленных товаров и вывозимых оттуда хлебных продуктов;

2) владельцы заводов, добывающих из бобов масло;

3) немногочисленный класс ремесленников и мелких торговцев;

4) пришлый на заработки из разных провинций Китая бедный рабочий люд (большинство населения).

В разгар навигации население города достигало около 110 тыс., а во время ее прекращения понижалось до 40 тыс. Рабочее население жило в крайне плохих условиях, питалось чрезвычайно скудно и тратило заработанные деньги на азартные игры и курение опиума. В Инкоу было больше сотни опийных домов и сильно развитая проституция самого скверного пошиба.

Под контроль русской администрации город перешел в 1899 г. Его санитарное состояние оказалось крайне неблагополучным. По улицам нельзя было пройти, не рискуя попасть ногой в человеческие испражнения. Канавы были переполнены пищевыми отбросами, трупами животных, экскрементами. В дождливое время года Инкоу погружался в непролазную грязь. Однако, благодаря настойчивости новых властей, к 1901 г. город совершенно изменился. Улицы стали содержаться опрятно и, как отметил Падлевский, даже лучше многих российских уездных городков; китайцы их регулярно поливали водой из реки, канавы вычистили и больше не загрязняли; в разных местах города были устроены общественные отхожие места. До возможного совершенства была доведена чистота внутри дворов и в домах. Появились мусорные ящики, отхожие места, о которых раньше там и не слышали, везде были видны следы дезинфекции известковым молоком и т. п. Удивительно то, что все это было достигнуто нашими властями в сравнительно короткий промежуток времени, без особых побудительных мер.

Лев Владимирович Падлевский (1870–1943).

Российский микробиолог и эпидемиолог, профессор (1918). Поляк по национальности. С 1922 г. — в Польше, где заведовал кафедрой микробиологии Познанского университета. Основные работы посвящены изучению образования токсических субстанций чумной бактерией и профилактике чумы. Предложил (1908) питательную среду для выделения бактерий брюшного тифа.

Наибольшее количество атмосферных осадков в Инкоу приходилось на июнь, июль и август, причем в 1901 г. в августе их выпало в 4 раза больше чем в предшествующие годы.

Появление чумы. Слухи о появлении чумы в Инкоу относятся к половине августа 1901 г., а именно: 13 августа таможенный врач, англичанин Дэли, сообщил градоначальнику о двух подозрительных по чуме больных китайцах. Когда комиссия русских врачей осмотрела этих больных, то нашла у одного большой правый подмышечный бубон, а у другого — правый паховый. Оба китайца заболели несколько дней тому назад и на вид производили впечатление тяжелобольных. Взятые уколом из бубонов пробы были переданы для бактериолбгического исследования в лабораторию на железнодорожный участок доктору Розанову. Исследование микроскопических препаратов обеих проб и полученных культур дало Розанову возможность заявить, что оба китайца больны бубонной чумой. Первый больной умер 17 августа в наскоро приспособленной больнице, а второй выздоровел через 1,5 месяца после вскрытия пахового бубона. Дэли, независимо от Розанова, провел в своей домашней лаборатории аналогичные исследования и также пришел к выводу, что в городе появилась чума.

Для подтверждения тревожных слухов о чуме из Порт-Артура 17 августа прибыла в Инкоу комиссия врачей во главе с заведующим медицинской частью действительным статским советником Ларионовым и нашла полученные препараты достаточно убедительными, чтобы признать их за чумные.

8 сентября в Инкоу был командирован доктор Падлевский уже принимавший участие в 1899 г. в борьбе с эпидемией чумы в этом же городе.

К его прибытию в Инкоу число случаев заболевания чумой возросло до четырех, но для подтверждения диагноза требовались бактериологические исследования на животных. Поэтому 13 сентября Л.B. Падлевский (рис. 28.1) и П.Г. Розанов в бактериологической лаборатории на русском железнодорожном участке (в городе лаборатория не была организована), в присутствии комиссии врачей, заразили одну белую и двух серых мышей бактериальной культурой, полученной от скоропостижно умершего в ночь на 1 сентября китайца. Белая мышь погибла на четвертый день после заражения. Серая мышь, подкожно инфицированная минимальным количеством культуры, погибла через 29 часов после заражения. Вторая серая мышь, зараженная поверхностной царапиной, проболев несколько дней, осталась жива. У обеих погибших мышей на вскрытии найдены кровоизлияния в подсерозной оболочке, увеличение печени и селезенки и увеличение брыжеечных желез. В крови характерные для чумы биполярные палочки, давшие на плотной питательной среде типичные колонии.

Рис. 28.1. Падлевский Л.B. (слева) по выздоровлении от чумы. Форт «Александр I», 1907 г. Рядом Н.М. Берестенев

Таким образом, к 20 октября, когла был завершен цикл бактериологических исследований, диагноз чумы в Инкоу был установлен настолько прочно, что уже и у скептиков не возникало никаких сомнений. Кроме бактериологических исследований, диагноз чумы был обоснован клинически и патологоанатомически.

Развитие эпидемии. Эпидемия длилась 6 месяцев и сопровождалась эпизоотией среди крыс. Преимущественно заболевало бедное население, жившее в самых плохих санитарно-гигиенических условиях: из всех 117 выявленных случаев, только 3 относилось к классам более состоятельным. В Инкоу не было выявлено четко очерченных очагов чумы; заболевания были разбросаны по всем участкам города без видимой причинной связи между ними, за исключением случая легочной чумы (3 обитателя одной фанзы). В 7 домах наблюдали повторные заболевания (17 случаев). В больнице на лечении находилось 28 человек, женщин 18, детей до 10 лет — 5 (из них девочек — 2, мальчиков — 3), остальные мужчины. В городе обнаружено 89 случаев смерти от чумы, подтвержденных бактериологически (табл. 28.1).

Таблица 28.1

Развитие эпидемии чумы в Инкоу в 1901–1902 гг.[9]

Месяц | Кол-во случаев чумы

Август | 2

Сентябрь | 12

Октябрь | 47

Ноябрь | 13

Декабрь | 25

Январь | 18

Всего: 117

С характерными для чумы бубонами, различимыми на трупах, было всего 11 случаев; в остальных — наружный осмотр трупа не давал никаких указаний на чуму, ее устанавливали только бактериологическим исследованием.

В двух случаях доктором Падлевским была установлена связь заболевания чумой с нахождением в домах зачумленных крыс.

Китайцы сообщали русским врачам, что с начала эпидемии они стали находить на своих дворах множество мертвых крыс. Из 16 исследованных Падлевским погибших крыс 12 были поражены чумой. Как оказалось, китайцы были хорошо знакомы с симптомом повального заболевания крыс, у них даже имелось особое название крысиной повальной болезни, их очень пугающей, «Хао-цзы-бин».

Падлевскому четыре раза попадались на глаза больные крысы: они без боязни ходили по двору и по улице, причем по походке их видно было, что задние лапки в паретически-спастическом состоянии: иногда крысы на ходу судорожно вытягивали лапки назад и переворачивались животом кверху. Такие крысы, как бы в бреду, не боясь, сами ползли на человека, и поймать их было легко. У пораженных чумою крыс явлений пневмонии Падлевский никогда не наблюдал; особенно ему бросалось в глаза увеличение печени, селезенки, брыжеечных желез и точечные кровоизлияния в брюшине. По его наблюдениям китайцы Инкоу очень хорошо были знакомы с чумой и ее симптомами у людей. У них даже существовали очень точные определения этой болезни, как-то «Гээ-да-вень-и», что означает «бубонная заразительная болезнь»; или «Венъ-ци» — «заразительный воздух»; или «Бе-ло-гоа», что соединяет представление чего-то неизбежного, рокового (бе) и производящего бубоны (ло), причем болезнь распространяется как песок (ша).

С другой стороны, хорошее знакомство китайцев с этой болезнью приводило и к негативным последствиям. Они стремились скрыть от русских врачей не только больных, но и трупы умерших от чумы, с целью избежать тягостных для торговцев противоэпидемических мероприятий. Больных же, не страдавших чумой, и нечумные трупы китай-мм показывали охотно. В январе заболевания чумой почти прекратишьI., а 26 февраля Инкоу объявлен благополучным по чуме.

Клиника болезни. Всех прослеженных клинически в чумной больнице случаев было 26 (из 28 больных 2 доставлены в больницу уже в агонии), из них 2 русских, а остальные китайцы. Выздоровело только двое, не считая поступившего в больницу, выздоравливающего уже, мальчика. Из 28 случаев в 17 определилась бубонная форма болезни, в четырех — первичная чумная пневмония, в двух — чистая септицемия, а остальные пять случаев без локализированных бубонов, с ясно выраженным полипленитом при явлениях гнездной пневмонии или без нее. По локализации бубонов, число заболевших распределилось следующим образом:

бубоны правые паховые — 2;

бубоны правые пахобедренные — 6 (2 случая выздоровления);

бубоны двухсторонние бедренные — 1 (выздоровление);

бубоны правые подмышечные — 2;

бубоны правые грудные — 1;

бубоны левые над- и подключичные — 3;

бубон левый подмышечный — 1;

бубон правый подмышечный — 1.

Обычно умирали на 3–4 день болезни. Выздоровление наступало через 1,5–2 месяца от начала заболевания; причиной тому медленное заживление ран на местах вскрытых бубонов.

Затяжное течение болезни с летальным исходом наблюдал доктор Падлевский в больнице у китайца, 38 лет.

Больной был очень слаб, истощен. В правом паху пальца на два выше пупартовой связки гранулирующая, с обоих концов рубцующаяся резаная рана, длиною сантиметров 8; в окружности плотный инфильтрат. Разрез произведен 3 недели тому назад китайцем-знахарем, вследствие образовавшегося бубона. В левом паху, ниже пупартовой связки, прощупывалось несколько желез, величиной с лесной орех каждая. Язык обложен белым, как известь, налетом, но краям оставаясь красным. Гиперемия конъюнктив. В груди рассеянные мелкопузырчатые хрипы. Мокрота с небольшой примесью крови. В крови присутствие характерных палочек, давших характерную для чумы культуру. На другой день больной умер.

В конце эпидемии, в декабре и январе, количество затяжных случаев болезни увеличилось: у 11 найденных трупов с бактериологически доказанной чумой как причиной смерти, по общему виду трупов (истощение, рубцующиеся бубонные раны), и по словам родственников выяснилось, что болезнь длилась 3–4 недели.

Для иллюстрации разнообразности клинической картины при чуме Падлевский привел несколько историй болезни.

Бубонная форма болезни. Китаец Лo-дзы, 10 лет, поступил в больницу 28 сентября 1901 г. Заболел 27 вечером. Днем чувствовал себя хорошо, бегал и играл со сверстниками. Заболевание началось сразу сильным ознобом, сменившимся жаром. На другой день утром была рвота. Осмотревшие его 28 в 5 ч. вечера врачи нашли его в спячке, но в сознании; температура тела на ощупь была высока. Язык покрыт был беловатым сухим налетом. Глаза инъецированы. Легкие без патологии. Желез нигде не прощупывалось. На другой день утром больного снова осмотрел доктор Дэли и не нашел увеличение желез. В 2 часа дня доктор Дэли снова зашел к больному и увидел уже в правой подмышечной области пастозную припухлость, распространяющуюся и на область большой грудной мышцы. Язык был сух и покрыт беловатым налетом, как бы обсыпан известью. Конъюнктивы инъецированы. Исследование жидкости, добытой уколом из припухшей области, обнаружило обилие характерных палочек. Через полчаса больной был перенесен в чумный госпиталь и ему введено 30 см^3 противочумной сыворотки в область правого подреберья.

Из расспросов отца больного выяснилось следующее: 25 сентября отец с сыном и племянником 6 лет переезжали на новую квартиру, в фанзу, отстоявшую от прежней квартиры через 4–5 домиков. Когда выносили веши, Ло-дзы заметил дохлых крыс, валявшихся за сундуками. Играя, мальчик со своим братом брал крыс руками за хвост и выбрасывал их во двор.

При поступлении в больницу больной был уже в бессознательном состоянии, на вопросы не отвечал, беспокойно ворочаясь на постели. Температура тела 40,4 °C. Глаза инъецированы, язык обложен, сухой. В правой подмышечной области пастозная, очень болезненная припухлость, в глубине которой прощупывается пакет слившихся желез, величиною с куриное яйцо. Опухоль переходит и на область правой большой грудной мышцы.

На спине в области последних грудных остистых отростков две круглые некротические язвы, 3–4 см в диаметре, покрытые сухой темной коркой. В груди со стороны легких ничего анормального, кроме учащения дыхания. Тоны сердца глухи. Пульс 124, дикротический. На низ после клизмы. Моча со следами белка.

30 сентября. Пульс слаб, едва ощутим. Бред, бессознательное состояние. Температура 40,0 °C. Несмотря на возбуждающие, инъекцию камфары, пульс не улучшался и в 2 часа дня больной умер.

Легочная форма болезни. Китаец, 50 лет, найден больным в фанзе; среднего питания и телосложения. Заболел 30 октября, а обнаружен 31 октября. Пульс частый, 110 и слабый. В легких изредка попадаются рассеянные субкрепитирующее хрипы и небольшое заглушение под правой лопаткой. Очень маленькие безболезненные железки в пахах. Больной слаб, походка шаткая. Небольшой парез левого лицевого нерва. Сообщил, что его товарищи заболели 30 утром, а к утру 31 — умерли. Сам он умер через 4 часа по перенесении его в больницу. В крови, взятой из пальца, чумные бациллы.

Случай «чистой чумной септицемии». Больной Лю-до-шин, китаец, 30 лет. Прибыл 21 октября из Ташечао, а ночью внезапно заболел.

22 октября. Больной крепкого сложения и питания удовлетворительного. Бессознательное состояние. По временам бредит; зрачки расширены, конъюнктива налита кровью. Язык покрыт белым, как известь, налетом. В пахах с обеих сторон прощупываются железки величиною с горошины. Испражняется под себя. Пульс слабый — 60. Температура 38,0 °C утром и 37,0 °C вечером. В крови из пальца руки очень много чумных палочек. В 1 час ночи умер.

Что касается кожных проявлений болезни, то Падлевский наблюдал их в 3-х случаях: 2 пустулы и 1 карбункул.

К наиболее характерным признакам чумы он относил: чрезвычайно быстрое наступление тяжелого болезненного состояния с буйным бредом или без него, при очень высокой или слегка повышенной температуре; чрезвычайно быстрое падение и слабость пульса. Наличие конъюнктивы век и глазного яблока; белый, как известь, слегка влажный налет на языке; боли на местах бубонов и чрезвычайно быстрое развитие последних; чрезвычайная болезненность на месте образовавшегося бубона; особый запах от больного, «напоминающий запах чумной культуры, простоявшей в термостате дня три». При пневмонических формах, кроме вышеприведенных симптомов, кровавая мокрота. Объективные изменения в легких выражены слабо.

При септицемиях — субнормальная температура и очень быстро наступающий коллапс.

Из осложнений чаще отмечались поражения глаз в виде конъюнктивитов и глубоких язвенных кератитов. В 2-х случаях в подкожной клетчатке обнаружены абсцессы, очевидно, метастатического характера. В 3-х случаях имели место поносы, в одном из них стул был окрашен кровью. В одном случае наблюдался парез левой руки (в противоположной подмышечной ямке — бубон) и парез правого лицевого нерва.

Лечение болезни. Больных, леченных противочумной сывороткой было пятеро; в 2-х случаях сыворотка введена на первый день болезни, в одном — на второй день и в 2-х — на третий день болезни. Использовалась сыворотка, приготовленная в августе 1901 г. в Институте профессора Китазато в Токио. Всего вводилось от 40 см^3 до 220 см^3 в день, в два приема (утром и вечером). По рекомендации Китазато, вводили до 80 см^3 (2 флакона). Все больные, леченные сывороткой, умерли. В двух случаях после ее введения наблюдалось улучшение сознания и самочувствия, скоро сменившееся, однако, коллапсом.

Результаты симптоматического лечения также были малоутешительны, и по выражению Падлевского, чумной госпиталь скорее представлял приют смерти, чем учреждение, предназначенное для излечения больных.

Патологоанатомические исследования. Из всех случаев, наблюдавшихся Падлевским в больнице, удалось произвести лишь два вскрытия умерших от чумы, и то русских. Чтобы не озлоблять китайцев, считающих трупы неприкосновенными, последовало распоряжение градоначальника не вскрывать китайские трупы. Ниже приведен протокол вскрытия стрелка 4-го Сибирского полка К., заболевшего в ночь с 1 на 2 ноября; он состоял при хлебопекарне. Недели за две до его заболевания на дворе около хлебопекарни были найдены мертвые крысы, оказавшиеся пораженными чумой.

На второй день болезни у К. наблюдалось припухание желез справа на шее в области середины грудино-ключично-сосцевидной мышцы и над ключицей. Температура все время болезни была около 40 °C. В ночь с 5 на 6 ноября он умер. На 3-й день болезни в крови, взятой из пальца, обнаружены чумные бациллы. Противочумной сыворотки введено 120 см^3. Вскрытие произведено Подлевским 6 октября, в 4 часа дня.

Труп среднего роста, крепкого сложения, подкожный жировой слой развит умеренно, мышцы развиты хорошо, трупное окоченение умеренное. Железы на шее справа увеличены, прощупываются в виде отдельных узлов, не спаянных, величиною от горошины до боба. Кожа правой половины шеи и подключичной области отечна. В подмышечных областях с обеих сторон прощупываются пакеты желез, величиною с голубиное яйцо. Прощупываются также паховые железы и железы ниже паховой складки; они величиною с лесной орех, не спаяны.

При вскрытии обратила на себя внимание чрезвычайная сухость мышц. Прощупываемые на шее увеличенные железы оказались плотными, на разрезе с блестящей поверхностью красного или буро-красного цвета, кое-где выступали кровяные свертки; клетчатка в окружности желез пропитана серозно-кровянистой жидкостью; в мышцах и соединительной ткани кровоизлияния.

Сердце увеличено (размер больше кулака умершего). Правое сердце переполнено венозной кровью. Эндокардий и клапаны нормальны. В сердечной сорочке нормальное количество жидкости. Мышца левого желудочка на разрезе сероватого цвета. Правое легкое на большей части своей поверхности приращено к грудной клетке старыми сращениями. Левое легкое тоже на большей части своей поверхности приращено плотными сращением. На разрезе легких изредка попадаются узелки величиною с просяное зерно, красноватого цвета. С поверхности разреза соскабливается пенистая, кровянистая жидкость. Печень полнокровна, умеренно увеличена; брюшинный покров ее мутноват; на разрезе серовато-желтого цвета; границы долек различимы. Селезенка вдвое увеличена, капсула ее мутновата, консистенция дряблая; на разрезе выступает много крови, цвет вишнево-красный; мальпигиевы тельца ясно видны. Почки слегка увеличены, капсула снимается легко. На поверхности почек сильно развиты сети звездчатых сосудов. На разрезе почки полнокровны, корковый слой утолщен, сероватого цвета. В пузыре около 100 см^3 прозрачной светло-желтого цвета мочи. Брыжеечные железы достигают величины боба и больше; брюшинный покров над ними слегка мутноват, гиперемирован, с мелкими кровоизлияниями, сделанные мазки из селезенки, печени, легких, крови сердца, почки, брыжеечных и шейных желез и мочи, добытой из пузыря обнаружили присутствие значительного количества мелких палочек с закругленными концами, одиночных и соединенных по две. Некоторые окрашивались сплошь, а некоторые — биполярно. Больше всего палочек обнаружено в соке из почки.

Приблизительно того же характера найдены изменения на вскрытии умершего капельмейстера этого же полка. Капельмейстер несколько ночей отсутствовал и однажды, придя домой, заметил у себя на постели много крысиного кала; не убрав его, будучи в не вполне трезвом виде, он проспал на этой постели до утра следующего дня, Через два дня почувствовал недомогание, а на третий день, т. е. 27 октября, окончательно слег: появилась значительная опухоль желез в левой надключичной области, а 28 октября больной умер.

На вскрытии у него обнаружена значительная опухоль в левой половине шеи, на вид бугристая, переходящая без резких границ на подчелюстную область и грудную мышцу соответственной стороны. Бугристая опухоль на шее была плотной, а окружающая ее и переходящая на грудную и подчелюстную область гладкая опухоль — тестоватой. На шее, слева по обе стороны грудино-ключично-сосцевидной мышцы, прощупывались увеличенные до величины горошины и голубиного яйца железы, слившиеся в один пакет. Мри разрезе шейной опухоли обнаружено: кожа и подкожная клетчатка отечны, в последней значительные кровоизлияния, распространяющиеся за пределы пакета желез сантиметров на 6. Железы плотны; на разрезе — неровная поверхность с выступающими кровяными сгустками и некротическими гнездами желтовато-красного цвета. Железы паховые и подмышечные увеличены до размеров боба.

Кроме того, обнаружены: точечные кровоизлияния в плевре; в легких плотные, величиною от просяного зерна до горошины, узлы темно-красного цвета. Печень и селезенка значительно увеличены, дряблы. Гиперемия брюшины с точечными кровоизлияниями; поверхность ее шагреневого вида. Брыжеечные железы увеличены до горошины. Почки сильно гиперемированы, серовато-красного цвета.

Противодействие эпидемии. Комиссия, заведовавшая в Инкоу про-мжочумными мерами, состояла из врачей, принимавших участие в (юрьбе с чумой, из врачей расположенного в Инкоу гарнизона, начальника гарнизона, представителя таможенного ведомства, представителей ли ух железных дорог, старейшего из консулов и полицеймейстера города. Возглавлял комиссию градоначальник. Несколько раз в ее заседаниях принимал участие и заведующий медицинской частью Квантунской области, действительный статский советник Ларионов. Рассмотрение вопроса об организации противочумных мер в войсках состоялась под председательством главного начальника и командующего войсками Квантунской области, генерал-адъютанта Е.И. Алексеева.

Приведение в исполнение выработанных мер поручалось врачам и полицеймейстеру, штабс-капитану Стравинскому, сумевшему благодаря своей опытности, распорядительности и уменью снискать расположение китайцев.

Все меры к прекращению эпидемии чумы сводились к следующему:

1) приведение города в наилучшее санитарное состояние; 2) изоляция заболевших чумой; 3) обсервация подозрительных и имевших соприкосновение с больными чумой; 4) погребение чумных трупов на особо устроенном кладбище, со всеми мерами предосторожности; 5) дезинфекция жилищ, платья и утвари больных и умерших; 6) оказание материальной помощи беднейшим жителям; 7) истребление крыс.

Меры против распространения чумы из Инкоу по окрестностям и заноса новых случаев из других портов Китая сводились к следующему:

1) медицинский надзор за прибывающими и уходящими в море судами;

2) медицинский надзор за джонками, идущими вверх по реке; 3) надзор у городских ворот за лицами, отправляющимися по сухопутным дорогам;

4) надзор за пассажирами, уезжающими по железным дорогам.

Для санитарного надзора город был разделен на десять участков, в каждом от 300 до 500 домов. Участки для наблюдения были разделены вначале между 4 врачами (городской врач, таможенный врач, врач Красного Креста, командированный доктор Падлевский), затем прибыло еще 2 врача. В помощь каждому врачу приставлялись фельдшер, переводчик, русский санитар и санитар-китаец.

Ежедневно под наблюдением врача производился осмотр домов участка; в день успевали осмотреть от 40 до 80 дворов, в зависимости от величины последних. В каждом участке встречались заводы для выжимки бобового масла, где помещалось от 200 до нескольких тысяч рабочих. Для правильной регистрации жителей все дома были пронумерованы и снабжены соответственной дощечкой у ворот.

Каждый дом посещался 2 раза в неделю. Всякие санитарные упущения должны быть исправлены в назначенный домовладельцу срок; за неисполнение хозяин подвергался денежному штрафу. К последнему средству русским властям приходилось прибегать очень редко, т. к. китайцы удивительно аккуратно исполняли все их санитарные требования.

Не то было, когда дело касалось принятия мер по отношению к заболевшему чумой или умершему. По выработанным вначале правилам, все жители дома, где был обнаружен случай чумы, обязательно переводились в карантин для 10-дневной обсервации; больной помещался в чумную больницу, а умершего назначенные для этого санитары хоронили на чумном кладбище.

Китайцы прибегали ко всем мерам, чтобы скрыть заболевшего или умершего. Например, они часто выбрасывали трупы на улицу и тщательно скрывали, из какого дома выброшен труп. Выбрасывали не только трупы бедняков, но и зажиточных. Однажды Падлевскому пришлось видеть выброшенный труп китайца лет 35-ти. Хорошо одетый труп лежал на мягком одеяле, покрыт был шелковым ватным одеялом; голова лежала на подушке. Выбрасывали не только трупы, но и больных; всех выброшенных трупов насчитывалось 12, больных — 5.

Китайцы пытались провозить трупы через ворота, где стоял часовой, спрятав их в мешки или скрыв в пучках гаоляна. Однажды китайцы, с целью скрыть причину смерти, даже повесили труп за шею к перекладине, объяснив, что это самоубийца. Однако русских врачей насторожило то, что пахобедренные железы покойника оказались значительно увеличенными; бактериологическое исследование обнаружило чуму.

В другом случае, с целью скрыть причину смерти, вымазали рот женского трупа экстрактом опия, употребляемым для курения, и уверяли Падлевского, что женщина отравилась опиумом с целью самоубийства. Но по следам всюду разбросанной кровянистой мокроты он заподозрил чумную пневмонию; в крови, взятой им из локтевой вены, оказалось огромное количество характерных для чумы биполярно окрашенных палочек. Диагноз чумы подтвердился и при тщательном бактериологическом исследовании.

Несколько раз полиция обнаруживала китайцев, пытавшихся увезти больного или труп на шаланде.

Традиционно китайцы чрезвычайно чтят мертвых. Не подлежали погребению лишь трупы детей до 4–5 лет, у которых, по понятиям китайцев, еще не образовалось души. Такие трупики бедные жители выбрасывали в сорные и навозные кучи, на поля или прямо в реку. Трупы взрослых всегда предавались ими погребению. Такое странное и непонятное для русских выбрасывание больных и умерших родных находило объяснение лишь в том страхе и неприязни, с которыми китайцы относились к некоторым мероприятиям русских властей. Китайцы не терпели даже простого прикосновения русских врачей к трупу, а тем более, если оно было связано хотя бы и с небольшим нарушением целости кожных покровов для получения пробы. Они категорически не принимали обязательного погребения без обрядностей на чумном кладбище русскими санитарами. Падлевский неоднократно видел, как родственники на коленях слезно упрашивали не хоронить их покойника на чумном кладбище и как лица их прояснялись, когда им объясняли, что но не будет сделано, если труп не подозрителен.

Китайцы очень неохотно отдавали своих больных в госпиталь, боялись и не любили дезинфекции помещений и платья и т. п.

Но больше всего мешал успешности мер русских властей карантин, т. е. обязательное выселение всех жителей из неблагополучного по чуме дома и выдерживание их в карантине в течение 10 дней. Мера эта особенно пугала китайцев, владеющих большими торговыми учреждениями, где бывало по несколько сот рабочих; из-за карантина они терпели огромные убытки, в особенности в то время, когда нагружались зафрахтованные ими пароходы.

С другой стороны, не имелось ни помещений для всех подлежащих карантину, ни достаточной охраны для наблюдения за обсервируемыми.

Бедное население Инкоу боялось переселения в карантин из-за недоверия и неприязни к европейцам и их мерам.

Из-за того, что китайцы ухищрялись скрывать трупы, погребая их даже в своих дворах, обнаруживаемая санитарными осмотрами смертность в городе была настолько малой, что, и при самых лучших гигиенических условиях города, не могла соответствовать действительности.

Ввиду такого положения дела Комиссия решила прибегнуть к другим, менее стеснительным мерам, которые могли бы обеспечить более рациональный контроль над развитием эпидемии.

С этой целью комиссия постановила сделать выведение жителей неблагополучных домов в карантин необязательным, предоставив право врачам решать, в каких случаях карантин необходим. Такие случаи представлялись тогда, если обитатели неблагополучных домов жили бедно, тесно и помещение в карантин ставило их в гораздо лучшие гигиенические условия. Тогда все они переводились в карантин, а тем временем производилась дезинфекция их помещения.

В случаях, когда подвергались обсервации жители больших помещений, заводов и лица более состоятельные, они оставлялись дома, могли заниматься своим делом, завод не прекращал работ.

Из помещения, где был обнаружен заболевший или умерший, всех жителей выводили на улицу и лишь после тщательной дезинфекции фанзы впускали обратно.

Медицинский надзор над такими домами состоял в осмотре 2 раза в день всех обсервируемых. Для этого они в назначенное время обязательно должны были собираться в определенное место. Такая обсервация продолжалась 30 дней. Обычно не было случая, чтобы китайцы не собирались в назначенное время и чтобы они пытались скрыть кого-нибудь. Напротив, такой способ наблюдения, как мало для них стеснительный, им нравился, и они охотно и добросовестно его исполняли.

Китайцы стали привыкать к такому образу действий, и результат сказался в том, что они сами приходили заявлять о больных в их домах. За сообщение о больном или умершем, оказавшимся не чумным, еще в начале эпидемии Комиссией было постановлено выдавать премию в 30 копеек, а за чумные случаи — 5 рублей. Однако приходилось лишь случайно обнаруживать больных чумой, о которых никаких известий от китайских полицейских русские власти не получали. Впоследствии выяснилось, что за умалчивание о заболевших, сыщику китайцами выплачивалась еще большая премия.

Таким образом, 10-дневный карантин был заменен обсервацией. Все обсервируемые получали новое платье, которое покупалось на городские средства. Старое платье по большей части сжигалось; новое подвергалось дезинфекции в паровой камере-бочке (рис. 28.2).

Рис. 28.2. Дезинфекционная камера-бочка

Больные чумой обязательно помещались в чумную больницу. Подозрительные или оставались до выяснения дома, или помещались в отдельное при больнице помещение; в случае, если оказывались не чумными, переводились в карантин.

Погребение умерших от чумы. Совершалось китайцами-санитарами, под руководством русского обученного санитара, в присутствии фельдшера или врача, который заведовал похоронами. Умершего вместе с платьем обливали раствором сулемы 1:500 и клали в гроб, на дне которого толстым слоем лежала негашеная известь. Сверху труп обсыпали известью, гроб заколачивали и немедленно уносили на кладбище, отстоящее от чумной больницы в 2 верстах.

Из «Наставления для производства дезинфекции жилых помещений, белья, одежды, мягких постельных принадлежностей и извержений больных при заболеваниях чумой и холерой», 1902.

Над обыкновенным большим или прачечным котлом, помещенным на низкий очаг или над ямой с топкой и вытяжной трубой, ставится плотно сработанная бочка, вполне охватывающая нижним краем край котла. Дно бочки пробуравливается многочисленными отверстиями. Верхнее дно заменяется плотно пригнанной крышкой, снабженной двумя круглыми, небольшими отверстиями, из коих одно служит для помещения укрепленного в пробке термометра, другое маленькое — для выхода пара. Внутри бочки, в стенке ее, ввинчены крючки, на которых развешиваются подлежащие дезинфекции вещи, по возможности свободно; затем кипячением воды в котле развивается пар, протекающий через дезинфицируемые предметы и выходящий через отверстие в крышке бочки. Начало дезинфекции считается с момента, когда термометр, укрепленный в крышке, показывает 98-100 °C (79–80°R). Дезинфекция продолжается до 1 часа. По истечении означенного времени вещи вынимаются и просушиваются на воздухе. Еще лучше можно устроить такую дезинфекционную камеру, если затратить на устройство ее сумму от 200 до 250 р. Медный котел (а) (рис. 28.2), емкостью в 200 литров (около 15 ведер), установлен на очаге и снабжен трубкой, раздваивающейся вне очага и переходящей в трубку для опорожнения котла и в водомерную трубку (г), на конце коей имеется воронка, служащая для приливания воды в котел. Высший уровень воды в котле контролируется чертою (д) на водомерной трубе, низший (д') — краном (б). Для увеличения поверхности нагревания вокруг котла устроен в очаге спиральный дымоход.

В чугунной доске, покрывающей очаг сверху, отступая несколько от краев котла, имеется циркулярный желобок, соответствующий нижнему краю наставляемой на котел бочки, служащей дезинфекционной камерой. Желоб наполняется водой, и этот водяной затвор герметически соединяет бочку с котлом.

Для предохранения бочки от набухания она предварительно пропитывается льняным маслом. Железные обручи бочки могут быть стягиваемы сильными или слабыми винтами (ж). На достаточном удалении от нижнего края бочки укреплена на рейках решетка из планок (з), состоящая из двух отдельных половин, легко вынимаемых в отдельности. Вещи, подлежащие дезинфекции, развешиваются на крючках, вбитых в стенки бочки. Крышка прижимается крепко к бочке или резиновому кольцу, уложенному для герметичности по краю бочки, посредством заверток (i), движущихся по наклонной плоскости шайбы. В крышке находится отверстие (т) для помещения пробки с термометром. Два боковых отверстия в бочке, соединенные с помощью наставных трубок с вытяжной трубой очага, служат для выхода пара и могут быть закрываемы или открываемы помощью кранов.

При производстве дезинфекции вещи помещаются в бочку, крышка укрепляется плотно, клапан нижней пароотводной трубки закрывается, клапан же верхний открывается. Пар из котла через решетчатое дно проходит в бочку и оттуда, через верхнюю пароотводную трубу, в дымоход. По окончании дезинфекции клапан нижний пароотводный трубки открывается, а клапан верхний закрывается, причем пар из котла уходит в дымоход, не попадая в бочку.

Носильщики были одеты в особые халаты. Гроб опускали в могилу, вырытую не глубже 2,5–3 аршин (глубже показывалась вода), обсыпали известью, засыпали землей, снова поливали известковым молоком и образовывали курган, тоже обливаемый известью. Таким же образом хоронили и все трупы в случаях, если возникало хоть малейшее подозрение на чуму. Родственники умершего не допускались к сопровождению тела и к совершению обрядностей.

Наблюдение за погребением чумных трупов было возложено на одного из врачей. Ни один труп не мог быть похоронен без осмотра участкового врача. С этой целью полицейский пост у городских ворот не пропускал без разрешительного билета за подписью врача ни одного гроба для погребения на кладбище. Для пропуска на чумное кладбище выдавались врачами особые синие билеты.

Для перенесения больного в чумную больницу существовал штат носильщиков, которые жили при больнице и отлучались только для своих обязанностей. Вообще служащие больницы: фельдшеры, служители, санитары, повар и прочие — жили при больнице безотлучно.

Устройство госпиталя и карантина. Для чумной больницы было отведено обширное помещение кумирни и склада гробов Нингносского общества. Здание это, наподобие нескольких других таких же в городе, называемых Цзи-гу-сы, было устроено для хранения гробов с телами умерших, до отправления их для похорон на родину. Хранили гробы в них кумирнях по году-два и более, отчасти с целью выполнить какие-ш ритуалы, отчасти ввиду того, что не всегда пароходы соглашались перевозить этот груз, рискуя подвергнуться карантинным затруднениям. Русские власти потребовали от владельцев кумирен очистить их от гробов, что и было сделано (рис. 28.3).

Рис. 28.3. Китайская кумирня. Фото В. И. Роборовского, 1895

Нингпосская кумирня стояла пустой около года. Она имела большое количество обширных и изолированных помещений, удобных для устройства чумной больницы. Больница могла принять сразу до 20 больных, причем были устроены отдельные помещения для тяжелобольных, для выздоравливающих, для туземцев и для европейцев.

Для карантина первоначально отведено место за чертой города, окруженное земляными валом (бывшая разрушенная импань). Там были устроены шалаши, где и выдерживались отдельно жители зараженных домов в течение 10 дней. Впоследствии, когда стало холоднее, с этой целью было приспособлено здание какой-то пустой кумирни. Новый карантин имел до 12 отделений, не сообщающихся между собою, с отдельными двориками. Во всех помещениях были устроены или китайские печи «канны», или железные переносные печи. Приспособленный таким образом карантин мог вместить сразу от 80 до 100 обсервируемых. Как в больнице, так и в карантине для дезинфекции вещей карантинируемых были построены огромные камеры-бочки.

Дезинфекция. По удалении больного или умершего, жители дома или переводились в карантин, и тогда до производства дезинфекции дом был опечатываем, или оставались в своих квартирах, очищая лишь фанзу, где был обнаружен больной чумой. При переводе в другое помещение они обязаны были одевать новое платье; старое — тут же сжигалось. Дезинфекция помещения производилась немедленно.

Для дезинфекции помещения и платья применяли формалин, пользуясь аппаратом Флюгге; все щели в фанзе заклеивались китайской бумагой. Аппарат оставался в помещении на сутки, после чего двери и окна открывались и внутри фанзы производилась побелка. Где стены и потолки бывали с трещинами, там дезинфекция парами формалина не применялась, а ограничивались обливанием стен сулемой и побелкой. Некоторые фанзы, неподдающиеся дезинфекции, где зарегистрированы повторные случаи заболеваний чумой, были сожжены и стоимость их уплачена владельцам. Старое платье и старый домашний хлам и постель предавались огню с уплатой денежного вознаграждения их владельцам. Обычно всякого хлама, подлежащего сожжению в домах, было очень много. Более новое платье дезинфицировалось паром. Известь для дезинфекции жителя выдавалась бесплатно.

Призрение малоимущих. В Инкоу находилось много полуголодных чернорабочих, бедствовавших, когда прекратилась навигация, а с нею и заработки. Наступившие холода вынудили полуголодных, оборванных бедняков тесниться в маленьких помещениях «для взаимного обогревания теплотой тела»; таким образом создались наилучшие условия для развития и распространены чумы и, особенно, в ее первично-легочной форме. Русским властям стало ясно, что для борьбы с эпидемией прежде всего нужно накормить и обогреть голодное население.

С этой целью с купцов города были собраны пожертвования для устройства теплых приютов и бесплатных столовых. В четырех разных частях города устроены столовые, где бесплатно выдавалась горячая пища и организованы помещения для теплого ночлега. Кроме того, городской бедноте бесплатно выдавалась теплая одежда.

Крысоистребление. Хотя была объявлена плата за каждую доставленную крысу по 10 копеек, но почему-то вначале китайцы проигнорировали такую возможность заработка. Падлевскому для лабораторных опытов за каждую крысу приходилось обещать по одному рублю, и то китайцы этим не соблазнялись. Зато сметливые наши солдатики, желая заработать, пришли к нему в этом деле на помощь и, соорудив крысоловки собственного изобретения, стали доставлять живых крыс в количестве, превышающем платежеспособность доктора.

Впоследствии полицеймейстер учредил попросту крысиный налог на каждого домовладельца, и тогда китайцы стали приносить крыс в больших количествах. За последний месяц эпидемии было уничтожено до 10 тысяч крыс. Первоначальная цена за крысу, 10 копеек, была понижена до 5.

Осмотр пассажиров пароходов и поездов. Были учреждены врачебно-наблюдательные пункты — один для джонок, уходящих и приходящих с моря, другой — для джонок, идущих вверх по реке.

Для осмотра джонок, морских и речных, было назначено 2 врача, столько же фельдшеров и санитаров.

На железных дорогах перед отправлением поезда со станции все пассажиры осматривались врачом: один раз в Инкоу, другой раз в Вафан-дяне (для поездов, идущих в Порт-Артур), и в Хайчене или Ляояне (для поездов, идущих на север). Кроме того, на последней к Порт-Артуру станции Инчензы был устроен правительственный врачебно-наблюда-тсльный пункт, где пассажиры в третий раз осматривались врачом.

Для контроля над сухопутными дорогами, ведущими из Инкоу, было открыто 4 пропускных пункта, где все путешественники должны были слезать с повозок и проходить через ворота пешком; это было сделано с целью обнаружения тяжелобольных. Кроме того, по походке человека определяли наличие у него пахового или шейного бубона; ввозимые и вывозимые товары осматривались тут же.

Штат и расходы. Персонал, принимавший непосредственное участие в борьбе с чумой, состоял из 8 врачей, стольких же переводчиков, 12 фельдшеров, 12 русских санитаров, 20 санитаров-китайцев, четыре участковых надзирателей и около 60 нижних чинов.

С начала сентября по 1 января из городских сумм на борьбу с чумой затрачено 26 тыс. рублей, с 1 января по 1 марта — еще около 4,5 тыс. Общая сумма расходов составила около 30 тыс., что в сравнении с тем, что было сделано, очень не много. По сравнению с расходами на борьбу с чумой в других городах, таких как, например, Александрия, где было всего 96 чумных случаев и где израсходовано на борьбу с чумой 350 тыс. франков, расходы в Инкоу составляли ничтожную цифру.

ОЧЕРК XXIX

Портовая чума в Одессе В 1902 и 1910 гг

Чума посещала Одессу неоднократно. Все известные эпидемии чумы в Одессе, начавшись летом, достигали своего максимума осенью, а зимой затихали. Традиционно их считают «портовыми».

Общее санитарное состояние частей города, где были заболевания чумой. В начале XX века вся Одесса административно делилась на семь полицейских участков: Бульварный — центральный и благоустроенный; Херсонский со Слободкой-Романовной; Петропавловский, Михайловский и Александровский — со скученным бедным еврейским населением, очень малоблагоустроенные, частью не замощенные и не канализированные; Пересыпский — неудовлетворительный в санитарном отношении, со многими фабриками и заводами и двумя лиманами: Хаджибейским и Куяльницким; и Пригородный с окружающими Одессу селами.

Вся тяжесть эпидемий чумы начала нового столетия пришлась на долю, главным образом, Михайловского, Петропавловского и Александровского участков и только отчасти (три случая) — на Бульварный.

Население этих частей города состояло из бедняков-евреев, рабочих, ремесленников, извозчиков, ютящихся в лачугах и конурах, подчас с большими семьями, и добывающих свой кусок хлеба тяжелым трудом.

Здания в большинстве были ветхими, грязными, сырыми; фасады еще кое-как обитаемы; но главная масса жильцов этой части города переполняла надворные постройки в виде флигелей, часто глинобитных, которые буквально лепились один к другому и были лишены воздуха, света и достаточного простора. В маленькой комнатке в 3 квадратных аршина подчас жило целое семейство в 8-10 человек. В иных из таких комнат-квартир не было окон, и застекленные двери представляли единственный путь не только для входа людей, но и для пропуска света и воздуха. Преобладающим типом квартир зачумленных районов являлись: комнатка с кухней, реже — две комнаты с кухней, а еще реже — квартиры с большим числом комнат. Из жилых зданий района большинство составляли одноэтажные здания (60 %), а затем двух- и трехэтажные.

Описываемые в очерке районы были только частично вымощены и канализированы. В районе Привозной площади и так называемого Слхалинчика» не было ни канализации, ни замощения. В отсутствие канализации, нечистоты скапливались в домах, помои обычно выливались на улицу. В некоторых*районах Одессы во время дождей образовывались лужи непролазной грязи, а нечистоты и разные извержения с грязью превращались в вонючие болота. Лишь кое-где санитарному надзору удалось добиться установки сорных ящиков и более целесообразного устройства выгребных ям.

Базары, находящиеся в этих районах, также требовали многих улучшений. Их помойные ямы не были оцементированы и располагались гак близко к молочному и фруктовому рядам, что загрязнение продуктов содержимым этих ям (например, брызгами при выливании в них помоев) стало обычным делом.

Развитие эпидемий. Чума 1901 г. занесена в в город в октябре пароходом «Мария Терезия», имевшим на борту больных, и ограничилась двумя случаями. Тогда же в Одессе впервые были обнаружены больные чумой крысы (разумеется в порту, на Таможенной площади и на Новом моле). Чума 1902 г. началась в конце мая и закончилась в октябре. Каких-либо тревожных сигналов из одесского карантина не поступало, больных чумой на судах обнаружено не было. Обстоятельства выявления первого случая болезни в городе весьма любопытны и иллюстрируют сложность ранней диагностики чумы при отсутствии эпидемической настороженности.

28 мая 1902 г. поступил в 45 палату Одесской городской больницы некто Мойна Линдин, живший по Екатерининской улице, дом Гринзафта, по профессии медник. Он жил в крайне антигигиенических условиях. Вот что записано в его скорбном листке (история болезни), заполненном еще тогда, когда о чуме в Одессе никто и не думал.

Больной поступил с жалобами на лихорадку, озноб, общее недомогание. Болезненный процесс длился несколько суток (около 5 — больной точно не указывает). Начало заболевания острое.

Анамнез: Сифилиса, мягкого шанкра не было. Триппером страдает с прошлого года. Других инфекционных болезней не было; вся семья здорова.

Скелет нормален. Грудная клетка правильной формы. Лимфатические железы в паху с левой стороны в состоянии воспаления, сильно увеличены, болезненны.

Сердце нормально, тоны его чисты. Пульс правильный, среднего наполнения, 95 в минуту. Экскурсия нижнего края легких не ограничена, язык с обильным налетом.

Печень, селезенка нормальны. Нервная система и органы чувств нормальны. Моча концентрирована, мутновата, с обильным осадком. Белка, сахара нет, диазореакция отсутствует. Удельный вес 1028. Реакция кислая.

Больной заявил, что его хронический триппер обострился под влиянием недавнего сношения с публичной женщиной, после чего у него появилось обильное выделение из уретры и опухли паховые железы. На консультации решено перевести больного в палату № 11 для мочеполовых больных.

Если бы в тот момент было основание ожидать в городе чуму, то в данном случае имелись все клинические признаки, необходимые для диагностики болезни: внезапность заболевания, быстрое увеличение лимфатических узлов, озноб, жар, сильная головная боль, обложенный язык, боли во всем теле; паховые лимфатические узлы увеличены, болезненны, малоподвижны; моча концентрированная и т. д. Но врачи, осматривавшие больного, объяснили опухоль желез обострением триппера.

Ординатор-хирург, с целью уменьшения периаденита, а соответственно и протяженности разреза, если вдруг потребуется оперативное лечение, распорядился положить спиртовой компресс на паховую область. Однако общее состояние больного быстро ухудшалось. 31 мая больной еще не соглашался на операцию, а 2 июня наступило некоторое незначительное улучшение. 3 июня вечером у больного наступило значительное ухудшение общего состояния, появилась рвота. Местные же явления были следующие: периаденит выше пупартовой связки значительно уменьшился. Ниже пупартовой связки опухоль желез в той же степени, что и раньше; появилась глубокая флуктуация, кожные покровы над опухшими железами приобрели сине-багровую окраску.

4 июня температура быстро пала с 39,2 до 36,6 °C; но это не успокоило ординатора, который пригласил врача М.К. Бурду на консультацию для выяснения характера болезни. При этом картина местных явлений была такова: ниже пупартовой связки, в области почти половины всего бедренного треугольника, кожа сине-багрового цвета, верхний слой ее приподнят, причем во многих местах образовались пузыри, наполненные мутной, синевато-грязной жидкостью; кожица нигде не поранена, нигде не выступает жидкость. На лице и кое-где на теле папулезная сыпь. Пульс 120, очень малого наполнения, правильный. Язык очень сух, обложен, живот вздут. Моча очень концентрирована. М.К. Бурде стало ясно, что они имеют дело с какой-то тяжелой пиемией. Больной был немедленно изолирован. Сделана операция, на которую больной дал письменное согласие.

Операционная рана дала возможность видеть следующую картину: подкожная клетчатка гангренизирована, некоторые лимфатические железы в состоянии полного некроза, полного распада, иные же значительно увеличены, темно-вишневого цвета (lymphadenitis haemorrha-hica). Уже один внешний вид желез заставил врачей задуматься над данным случаем. Их подвергли бактериологическому исследованию как в патологоанатомическом кабинете при городской больнице, так и на бактериологической станции. Исследования, а равно и проверочные опыты на животных потребовали времени до 12 дней, после чего окончательно выяснилось, что у Иойны чума.

После окончательного установления диагноза, больного изолировали. После операции наступившее улучшение общего состояния больного позволило сделать еще раз детальный расспрос, из которого оказалось, но он еще за две недели до поступления в больницу перенес какое-то опрос заболевание, еще за 7 дней до поступления в больницу заметил не шачительное опухание паховых желез; накануне же поступления у него моя пился снова жар и озноб, значительное и быстрое увеличение уже опухших желез, что и заставило его обратиться к больничному лечению.

С 13 июня больному вводили парижскую иерсеновскую античумную сыворотку от 40 до 80 см^3; в общей сложности введено 380 см^3. После чего больной стал, как будто поправляться: у него появился хороший аппетит, чистый язык, правильный стул, хорошее самочувствие.

После операции весь бедренный треугольник больного обнажился, как на анатомическом препарате, так как омертвевшая кожа, подкожная клетчатка и железы скоро отпали. Из-под пупартовой связки начал выделяться гной. За раной был назначен самый тщательный уход. Вскоре выяснилось, что в болезненный процесс вовлечены и забрюшинные железы, которые подверглись нагноению. Выделение гноя из-под пупартовой связки все время было свободное.

Благодаря колоссальному дефекту кожи, вследствие ее омертвения, больной стал терять массу «жизненных соков». Кроме того, ясно стало, что длительная интоксикация значительно ослабила жизнеспособность тканей организма. И несмотря на невысокую температуру, несмотря на хорошее самочувствие, прекрасный аппетит, нормальную функцию кишечника, самый тщательный уход за больным, больной впал в так называемую чумную кахексию, быстрый ход которой ничем нельзя было удержать.

Под конец жизни больного слизистая его желудка и химизм пищеварения настолько изменились, что больной перестал выносить самую удобоваримую пищу, наступила частая рвота, которая ускорила исход болезни, и больной при явлениях общего упадка сил и сердечной деятельности скончался.

Протокол вскрытия Иойны Линдина.

Труп в состоянии крайнего истощения. Мышцы всего тела атрофированы. Подкожный жировой слой отсутствует. Живот втянут. На левом бедре, ниже пупартовой связки находится язва, с ладонь, довольно глубокая. Края язвы зарубцованы. Дно язвы сухое светло-красного цвета, покрыто грануляциями. В глубине язвы видны кровеносные сосуды, покрытые грануляциями. Над дном в виде мостика проходит обнаженная vena saphena interna, тоже покрытая грануляциями. Из-под верхнего края язвы при надавливании вытекает жидкий желтый гной. Зонд, введенный пол верхний край на месте выделения гноя, проникает до позвоночника. На туловище засеяны в большом количестве сине-багровые пятна величиною с булавочную головку. Мозг бескровный. Боковые желудочки мозга растянуты прозрачною жидкостью. Ткань мозга отечна. Левое легкое в верхней части приращено, хорошо спалось. Плевра на наружной стороне усеяна очень мелкими экхимозами. Ткань легкого малокровна, везде проходима для воздуха. В задних частях немного отечна. Слизистая оболочка бронхов бледна, покрыта пенистой слизью. Правое легкое свободно малокровно, везде проходимо для воздуха. В околосердечной сумке до двух столовых ложек прозрачной серозной жидкости. Сердце малое, мышца бледна, коричневого цвета, дрябла, клапаны неизменны. Внутренняя оболочка аорты гладка.

Сальник и брыжейка истончены. Селезенка мала. Капсула сморщена. Ткань на разрезе суха, кирпично-красного цвета. Трабекулы заметны.

Почки посредственной величины. Капсула легко снялась. Ткань в состоянии умеренной гиперемии.

Печень заметно уменьшена. Края заострены. Ткань на разрезе красно-бурого цвета. Границы долек различаются. Консистенция довольно плотна. Желчный пузырь растянут жидкой темно-бурой желчью.

Поджелудочная железа уменьшена, малокровна. Лимфатические железы брыжейки и забрюшинные не увеличены. Слизистая оболочка желудка малокровна, истончена, усеяна мелкими эрозиями. Слизистая оболочка кишок истончена, малокровна.

Левый М. ileopsoas превращен в мешок, наполненный жидким желтым гноем. Мешок этот открывается свищевым ходом под верхним краем язвы, имеющемся на левом бедре. Брюшина над всей областью слегка гиперемирована. Паховые железы на правой стороне не увеличены. Замечается небольшое увеличение и уплотнение желез в левой подмышечной впадине.

На левой стороне шеи, вдоль внутреннего края М. stemocleidomastoideus разрез длиною в 2 см, ведущий в полость величиною с волошский орех, наполненную жидким желтым гноем. Слизистая оболочка зева и гортани малокровны. Патологоанатомический диагноз: «Inanitio summa. Ileopsoitis suppurativa. Abscess us colli. Anaemia et oedema cerebri. Anaemia pulmonum. Dege-neratio adiposa cordis. Cachexia post pestise».

Второй случай чумы в Одессе выявлен 22 июня. Больным оказался Сруль Грузлин, торговец огурцами, хлебом, селедкой, бубликами и колбасой, 21 года. Он проживал у Привозной площади.

Третий и четвертый случаи чумы обнаружены 7 июля. Заболевшими оказались Степан Дейчук (32 года), проживавший на Молдаванке, по Степовой улице и Пейсах Луммер (17 лет), проживавший на Гаванной улице. В конце июля зарегистрировано еще 3 случая чумы. В августе их уже было 16, максимум заболеваемости чумой в 1902 г. (21 случай) пришелся на сентябрь (рис. 29.1), в октябре эпидемия прекратилась.

Рис. 29.1. Распределение 49 заболеваний чумой в Одессе по месяцам в 1902 г. (из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904)

Одесскими врачами был сделан вывод, что заболеваемость чумой сосредоточилась главным образом в четырех отдельных очагах: а) Привозная площадь; б) Треугольная (Серединская) площадь; в) Болгарская и Малороссийская улицы; г) Мещанская улица, откуда болезнь распространялась по радиусам. План Одессы с изображением очагов чумы 1902 г. показан на рис. 29.2.

Рис. 29.2. План Одессы с изображением очагов чумы 1902 г. Заштрихованы кварталы с наибольшим количеством заболевших людей, в которых проводилась дезинфекция: 1 — Привозная площадь; 2 — Гаванная улица; 3 — Малороссийская улица; 4 — Болгарская улица; 5 — Мясоедовская улица; 6 — Таможенная площадь; 7 — Преображенская улица; 8 — Мещанская улица; 9 — Большая Арнаутская улица; 10 — Треугольная площадь; 11 — Екатерининская улица; 12 — Дом Жуся (Преображенская улица, № 83); 13 — Чумное кладбище. Любопытно, что районы города, непосредственно прилегающие к порту, свободны от чумы (Белиловский В.А. с соавт., 1904)

Эпидемия 1902 г. сопровождалась эпизоотией на крысах (рис. 29.3).

Рис. 29.3. Схематическое изображение распространения чумы в Одессе в 1902 г. Схема составлена по данным Эпидотряда студентом Майлером. 1. Привозная площадь; 2. Гаванная улица; 3. Малороссийская улица; 4. Болгарская улица; 5. Мясоедовская улица; 6. Серединская площадь; 7. Преображенская улица; 8. Мещанская улица; 9. Большая Арнаутская улица; 10. Привозная улица; 11. Екатерининская улица; 12. Дом Жуся, Преображенская улица, № 83 (из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904)

Чума 1910 г. началась в конце мая (первый случай 22 мая), усилилась в июле (второй случай 15 июля) и августе и, ослабев к концу сентября, закончилась к началу нового года. Эпидемия сопровождалась эпизоотией на крысах, вспышки которой были также в октябре и ноябре.

Заболевания 1901 и 1902 гг. можно считать вспышками одной эпидемии, т. к. в промежутке между ними наблюдалась эпизоотия на крысах. Что касается эпидемии 1910 г., то здесь, по всей вероятности, имел место новый вброс возбудителя чумы в городские крысиные популяции из неизвестного источника, так как в течение восьмилетнего промежутка эпизоотии на крысах установить не удалось. Предположение об эндемичности чумы в Одессе Заболотный и Гамалея отрицали. Они считали, что оживленность морских пароходных сношений с портами, где чума не прекращается, делает более вероятным занос через посредство пароходных крыс. Эти представления находились в полном соответствии с господствовавшей тогда «крысиной теорией» распространения чумы по миру, лишь немного конкретизировавшей раннесредневековые представления о возможности заноса чумы кораблями.

Крысиные эпизоотии в Одессе. Эпидемия 1901 и 1902 гг. сопровождалась падежом крыс на территории порта. Первое время находили чумных крыс породы М alexandrinus и М. rattus, а затем эпизоотия перешла на пасюков, М. decumanus, которые преобладали в городе главным образом в сооружениях для сточных труб, тогда как М. alexandrinus и М. rattus преобладали на пароходах.

Согласно данным Одесской морской врачебно-наблюдательной станции, в 1910 г. было найдено: в порту 701 шт. М. rattus; 1535 шт. М. decumanus; на судах 2119 шт. М. rattus, 1515 шт. М. decumanus; в городе 11 шт. М. rattus, 910 шт. М. decumanus.

В конце июля 1910 г. из числа исследованных грызунов было обнаружено четыре чумных крысы в районе Малой Арнаутской улицы и в начале августа еще две — на Привозной площади (всего шесть).

По данным Одесской бактериологической станции, на 27 685 шт. исследованных крыс найдено всего 54 чумных: в сентябре — одна, в октябре — 38, в ноябре — 15. При этом наибольшее их число приходилось на Хлебный городок.

Частое нахождение мумифицированных крысиных трупов в подпольях зараженных домов указывало на предшествовавшую эпидемии 1910 г. эпизоотию чумы на крысах.

Условия, существовавшие в Одессе для заражения людей чумой. В эпидемии 1902 и 1910 гг. определился главный одесский очаг чумы в районе Привозной площади. Большинство домов в этой части города имеет подвальные помещения, населено бедным людом и примыкает к центру торговли съестными припасами, Привозной площади, на которой под деревянными балаганами были обнаружены многочисленные выводки крыс, что послужило причиной сжигания наиболее неудовлетворительных и не поддающихся очистке и обезвреживанию рядов (рис. 29.4). В один день сжиганием было уничтожено на Привозной площади около тысячи крыс.

Рис. 29.4. Привозная площадь — главный очаг заболеваний чумой в Одессе в 1902 и 1910 гг. Вверху — до эпидемии чумы. Внизу — сжигание Привозной площади в 1902 г. во время эпидемии чумы (фото из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904)

Обследование показало, что полы в квартирах плохие, с множеством щелей и крысиных нор. В закоулках дворов, подвалах и чуланах тоже обилие крыс. Особенно много их оказалось в центре чумного очага, в доме Жуся (Преображенская 83; с 30 августа по 19 сентября 1902 г. дом «дал» 6 случаев чумы), и в доме Болгаровой (случаи чумы в 1910 г.), занимающем целый квартал. Оба дома заключали в себе много лавок, торгующих съестными припасами. Под ними имелась галерея подземных ходов с глубокими нишами, игравшими роль погребов. В выгребных ямах почти везде замечались крысы. В квартирах их жителей врачей поражало обилие насекомых, главным образом блох, которые давали себя чувствовать ежедневно по вечерам по окончании посещения зараженных домов.

При наличии чумной эпизоотии на крысах, при обилии блох в летнее время, создавались условия для заражения возбудителем чумы людей через кожу, как непосредственно через босые ноги с загрязненных крысами полов, так и через посредство сосущих насекомых, переходящих с павших крыс на человека и с больного на здорового. Следы укусов насекомых замечались почти на всех обитателях, окружавших больного. И одном случае на локте у больной с подмышечным бубоном наблюдалась чрезвычайно характерная первичная пустула — место вхождения инфекции. В другом случае, у мальчика, бегавшего босым в подвал за пивом для гостей пивной, заражение, очевидно, произошло через ссадину на ноге и повлекло за собой образование бубона в соответственной паховой области. Преобладание исключительно наружных первичных бубонов в эпидемию 1910 г. указывало на то, что заражение происходило через кожу, главным образом через кожу ног, так как паховые и бедренные бубоны преобладали (рис. 29.5 и 29.6).

Рис. 29.5. Схема дома Жуся, «давшего» 6 случаев чумы в 1902 г. Рядом с его домом стоял дом № 81, «давший» 2 случая чумы; через один от него, находился дом № 87, «давший» 1 случай; рядом с последним находился дом Донцова, «давший» 2 случая. Таким образом, квартал Жуся — только в пределах домов, обращенных к Преображенской улице и Привозной площади, стал причиной 11 случаев чумы в городе (из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904)

Рис. 29.6. Схема нор с камерами крыс-пасюков в одесских домах. Обозначения: I — камеры для склада пищевых продуктов; II — пустые камеры для отдыха; III — входы и выходы; IV— ветви, ведущие вниз (из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904)

Клиника болезни. В 1902 г. выделяли 5 клинических форм (родов) чумы: 1) кожная чума, 2) бубонная чума, 3) легочная, 4) желудочно-кишечная, 5) чумная септицемия.

Под кожной чумой подразумевали те случаи, когда чумные бациллы первично развивались в самой коже, причем образовывался первичный чумный пузырек или первичная чумная пустула или же первичные фурункулообразные или даже карбункулообразные явления. Между всеми этими кожными заболеваниями разница была только количественная, но не качественная, так как во всех них находили вирулентные чумные бациллы. В эпидемию 1902 г. был только один случай типичной чумной пустулы.

Остальные случаи представляли собой бубонную чуму. В 1902 г. уже различали первичные бубоны от вторичных. Под первичными бубонами понимали воспаление и припухание тех желез, которые лежат первые на пути распространения возбудителя чумы. Считалось, что когда обнаруживается первичный бубон, еще можно думать о хорошем прогнозе; если же после того, как наблюдается развитие бубона в одном месте, появляется бубон или несколько бубонов в других местах (вторичные бубоны), то имеет место чумная септицемия и прогноз для жизни заболевшего неблагоприятный.

Инкубационный период. Наблюдения над эвакуированными по дням показали, что в большинстве случаев продолжительность инкубационного периода два-три дня и не превышает шести дней.

На рис. 29.7 показана частота заболеваний по дням среди 31 из заболевших в эвакуационном убежище. Поздние случаи чумы Д.К. Заболотный объяснял наличием у эвакуированных зараженных насекомых.

Рис. 29.7. Заболевания среди эвакуированных по дням (из книги Заболотного Д.К., 1950)

Развитие болезни. Наиболее распространена была следующая клиническая картина. Среди полного здоровья внезапно больного поражает потрясающий озноб, быстро сменяющийся сильным жаром. Нередко озноб повторяется несколько раз. При этом сразу наступает мучительная головная боль и поразительная общая слабость, общий упадок сил: нескольких часов болезни достаточно, чтобы самый здоровый человек сделался слабым и совершенно беспомощным. Белиловский с соав. (1904) считали этот быстро наступающий упадок сил больного характерным признаком чумы.

Редко в начале болезни, чаще к концу первого дня или в начале второго дня появляется жгучая боль в какой-то группе лимфатических желез, причем железы начинают припухать, быстро спаиваются между собою, образуя конгломерат (бубон). Опухшие лимфатические узлы вначале подвижны, но скоро окружающие их ткани принимают участие в воспалении, и бубон становится малоподвижным, болезненным при пальпации. В дальнейшем течении болезни бубон обычно увеличивается ло размера кулака, а затем, если больной выздоравливает, то бубон пли нагнаивается, или подвергается обратному метаморфозу, рассасывается. Данные, полученные указанными авторами, свидетельствуют о том, что все лимфатические узлы, даже забрюшинные и миндалевидные, могут стать очагом развития чумных палочек. В этом случае лимфатические узлы, расположенные ближе к месту укуса блохи, только припухают, и «заразное начало как бы проскальзывает мимо них».

При развитии инфекционного процесса в миндалинах, они покрыты сероватым налетом, легко снимающимся и не похожим на дифтеритный. С той стороны, где опухоль миндалин наибольшая, развивается шейный бубон. Его диагностика вызывала трудности. В этом случае врачам помогала общая клиническая картина болезни. Интересны их сравнения клиники чумы с клиникой других, не так часто сегодня встречающихся инфекций.

На второй день, человек, заболевший чумой, представлял из себя тяжелобольного. Лицо его имело такой же вид, как у больных тифом на второй и третьей неделе. Глаза воспалены, глубоко сидят в орбитах, даже во время сна или забытья остаются полуоткрыты. Зрачки медленно реагируют на свет. Нос заостряется, у некоторых больных крылья носа движутся при дыхании. Рот открыт, губы потрескались, иногда покрыты черным налетом. Такой налет покрывает десны и язык. Язык покрыт грязным налетом, в тяжелых случаях совершенно сух, иногда потрескавшийся.

Сознание больного или окончательно затемнено, или больной еще может бороться с оглушением и дает относительно правильные ответы. Но стоит только оставить больного в покое, он сразу же забывается и начинает бредить. Этот бред иногда принимает буйный характер: больной рвет на себе белье, вскакивает с постели, старается убежать, «неистово кричит». Но такой бред во время чумы в Одессе был редкостью. Обычно больные лежали в беспомощной позе, руки находились в случайном неудобном положении, как у покойника. Разбуженный больной отвечает медленно, как бы припоминая каждое слово. Речь скандированная, «пьяная».

Слизистые оболочки горла у больных были сильно инъецированы. У отдельных — наблюдалась рвота. У большинства в легких выслушиваются то сухие хрипы, то сухие вместе с влажными. Эти хрипы, по сравнению, сделанному Н.Ф. Гамалеей, напоминали ему хрипы в легких у брюшнотифозных больных на второй и на третьей неделе болезни. По крайней мере, в одном случае, в Одессе в 1902 г., наблюдалась вторично-легочная чума: «Иногда больной выплевывал слизистую мокроту с жилками крови. В такой мокроте мы находили чумные палочки. Это явно выраженное пневмоническое гнездо клинически нам удалось распознать только один раз», более подробно об этом случае ниже.

Сердечная деятельность ослаблена: тоны сердца чрезвычайно глухи, сердце расширено, иногда слышатся перебои. Такая debilitas cordis чрезвычайно характерна для чумы: она наступает быстро и напоминает собою сердце больных дифтерией, не леченных сывороткой, когда дифтерийный токсин успел уже произвести фрагментацию мышечных волокон. Пульс вялый, плохого наполнения, очень частый — 120 и более ударов в минуту.

Кишечник сильно растянут газами, живот всюду тимпаничен. Печень обыкновенно заметно увеличена, болезненна при пальпации. Селезенка резко увеличена, болезненна. Часто метеоризм не позволяет перкуторно констатировать увеличение печени и селезенки.

Нижние конечности холодны, синюшны, иногда отечны.

В моче есть явления острого инфекционного нефрита. Мочеиспускание болезненное. Мочи мало, она сильно концентрирована.

Кожа бледна, в редких случаях иктерична, отличается большой ранимостью и склонностью к образованию пролежней. При септицемии появляются различные сыпи: в виде папул, геморрагических пятен, пиемических пустул и др.

Особенно затруднительной диагностика была в легких случаях чумы: у больного повышение температуры в течение 1–2 дней, немного припухает та или иная группа лимфатических узлов, иногда только одна, затем температура падает и больной поправляется. При тяжелых случаях клиника также не типична: больной в состоянии септикопиемии, опухших лимфатических узлов и бубонов у него не находят.

Теперь рассмотрим очень странный случай чумы, имевший место в Одессе в 1902 г. В.А. Белиловский с соавт. не назвали его легочной чумой, хотя и выделили из мокроты больной возбудитель чумы. Для легочной чумы не характерна и продолжительность болезни — более двух месяцев. Авторы относят его cachexia post pest.

В связи с тем, что в современных учебниках нам не удалось найти даже упоминания о подобном клиническом развитии чумы, приведем полностью историю болезни и результаты патологоанатомического исследования этого случая.

Мелания Ревуца, русская, 17-летняя, красивая, прекрасно сложенная девушка. Поступила в больницу 12 августа. Живет на Мясоедовской улице, д. № 5. Прислуживает в дешевой народной столовой, так называемой обжорке. Заболела внезапно вчера: сразу появились озноб, жар, нестерпимая головная боль, рвота и ломота во всем теле. На теле видны укусы насекомых.

Слизистая глаз воспалена. Язык сух, слегка обложен посредине, по краям красен. Органы груди и живота не представляют видимых отклонений от нормы. В паховых и подмышечных областях значительная болезненность, но железы нигде не прощупываются. Больная все время сонлива; из этой сонливости ее трудно вывести. На вопросы отвечает с трудом, неохотно, но вполне разумно. Больная ела бульону, по-видимому, даже с аппетитом. Жалуется только на сильную головную боль.

Мочеотделение незначительно, болезненно. Стул нормальный. Пульс (Р) 100, удовлетворительного наполнения. Температура — 39,9 °C.

13 августа. Температура — 38,8 °C. Р — 88 в Г, удовлетворительного наполнения. В моче белка, сахара и осадка нет. Стул нормальный. Аппетит удовлетворительный. Подавленность психики меньше. Общее состояние удовлетворительно. Железы еле-еле прощупываются в правой паховой области. Вечером снова высокая температура, сонливость. Пульс 108, удовлетворительного наполнения.

14 августа. Ночь провела беспокойно. Жалуется на головную боль. Температура — 39,6 °C. Р — 116. На руках и ногах появились пятна красного цвета. Нижние конечности холодны, отечны. В моче нет каких-либо указаний на заболевание почек. Рвота несколько раз. Вечером — помраченное сознание. Больная иногда резко вскрикивает. Температура — 40,4 °C. Р — 112, плохого наполнения. Рвота. Общее состояние плохое.

15 августа. Ночь провела очень беспокойно: металась, вскрикивала, бредила. Температура — 39,2 °C. Р — 120, плохого наполнения. Зрачки реагируют на свет вяло. Замечается подергивание лицевых мускулов. Головная боль. Боль во всех мышцах (при дотрагивании и при переворачивании больной с бока на бок). Нигде железы ясно не прощупываются. Вечером температура — 40,1 °C. Р — 120, плохого наполнения. Несколько раз рвота. Весь день была беспокойна — металась, кричала, бредила. Теперь сонлива. Общее состояние плохое. Нижние конечности холодны, слегка отечны.

16 августа. То же состояние, что и 15-го.

17 августа. Температура — 38,5 °C. Р — 96. Бредит и вскрикивает меньше. Тоны сердца яснее. Отечность ног уменьшилась. Селезенка перкуторно определяется на восьмом ребре. Печень нормальна. Общее состояние лучше. Красные пятна на ногах и руках исчезли.

18, 19, 20 и 21 августа. Общее состояние продолжает улучшаться. Рвота прекратилась; больная не кричит и не мечется по постели. Стул нормальный. Появился аппетит.

Больная кашляет, причем выделяет незначительное количество слизистогнойной мокроты, с жилками крови. Несмотря на тшательное исследование легких, нигде не удается найти пневмонического гнезда, даже хрипов не слышно.

Такое состояние улучшения продолжалось недолго; уже 23–24 температура достигла снова высоких градусов. 25 августа количество мокроты увеличилось, и в легких появились хрипы. В мокроте найдены Bacilli pesiis.

26, 27 и 28 августа больная кашляла и выделяла мокроту, в которой снова находились Bacilli pestis. В легких, в нижних долях, в особенности сзади, крупные и среднепузырчатые хрипы.

29 августа. Положение больной ухудшается. Испражнения жидки. На ногах появились снова отеки. Пульс колеблется от 100–120, слабого наполнения. В моче нет никаких указаний на заболевание почек.

До 1 сентября. Больная получила в разное время 620 см^3 противочумной сыворотки. В данном случае мы не получили разительного действия сыворотки, если не принимать во внимание того обстоятельства, что больная остается в живых еще. Кроме сыворотки, Ревуца получила coffeinum natrobenzoicum, heroin во время кашля. Промывания кишечника физиологическим раствором соли. Возможное для нее питание. Как видно из температурной кривой, течение болезни приняло тифозный характер. 7 сентября у больной выяснилось немного как бы пневмоническое гнездо: в левом легком, сзади, книзу от угла лопатки, из глубины дыхание доносится с бронхиальным оттенком, тут же слышится крепитация.

Дальнейшее течение болезни — это было, в сущности, развитие чумной кахексии. Если бы не самый тщательный уход за больной, вне всякого сомнения, больная значительно раньше погибла бы. Здесь мы наблюдали как бы постепенное умирание, увядание организма. Ежедневные рвоты, несмотря на самую нужную пищу, указывали, очевидно, что химизм пищеварения уже минимален, ничтожен. Несмотря на идеально хороший уход за больной, у нее неудержимо развивались пролежни. Рвоту удавалось остановить только, когда прекращали кормление через рот, а делали питательные клизмы и подкожные вливания физиологического раствора соли.

Под конец жизни у больной показались в моче явления воспаления почек. 15 октября сыворотка крови больной дала реакцию агглютинации (1:10).

Последний месяц жизни больной представляет из себя, в сущности, борьбу с агонией. Питательные клизмы, промывания кишечника физиологическим раствором соли, вливание под кожу физиологического раствора соли, ванны, тщательный уход за больной — все это могло продлить жизнь больной только до 28 октября. В последние дни у больной показались признаки какого-то мозгового заболевания: рвота участилась, развилось косоглазие, подергивание мышц лица. Зрачки стали неравномерны, почти не реагируют на свет.

28 октября в 10,5 часов утра больная, при все нарастающей слабости сердца, умерла. Вскрытие подтвердило наш прижизненный диагноз.

Протокол вскрытия.

Труп малокровный, подкожный слой жира атрофирован на животе, мышцы бледны. На крестце глубокие пролежни.

Твердая мозговая оболочка напряжена, малокровна.

Pia малокровна, по направлению сосудов мутна; извилины мозга изглажены, боковые желудочки растянуты прозрачной жидкостью, весь мозг малокровный и отечный.

Левое легкое в боковых частях приращено старыми ложными оболочками, не спадается, немного отечно, в задних частях гиперемировано, содержит много ателектатических участков. Правое легкое приращено к диафрагме, очень малокровно, в верхней доле ателектатические участки.

Бронхиальные железы немного увеличены, пигментированы.

Сердце вялое, мышца бледна, с сероватым оттенком, клапаны не изменены, внутренняя оболочка аорты гладка. В околосердечной сумке пол-ложки серозной жидкости.

Селезенка малая, капсула сморщена, мутна, на наружной поверхности рыхлые ложные оболочки, ткань селезенки довольно плотна, буро-красная, мало соскабливается.

Почки посредственной величины, капсула легко снимается, корковый слой утолщен, тусклый, серо-красный, дряблый, пирамидки гиперемированы. У основания верхушки бледны. Слизистая оболочка лоханок малокровна.

Печень небольшая, с заостренными краями, на разрезе буро-красная, местами у периферии маленькие желтоватые участки жировой инфильтрации. Желчный пузырь растянут зеленоватой желчью — умеренно вздут газами. Желудок и кишки умеренно вздуты, слизистая оболочка истончена.

В желудке в области дна довольно много мелких эрозий. Слизистая тонких и толстых кишок на всем протяжении малокровна.

Брыжеечные железы слегка увеличены, малокровны. Поджелудочная железа малокровна. Надпочечные железы без изменений.

Забрюшинные лимфатические железы, расположенные сбоку позвоночника, увеличены до большой горошины, мягкие серо-аспидного цвета, клетчатка вокруг них немного отечна.

Матка и яичники без изменений. Мочевой пузырь содержит немного прозрачной мочи. Слизистая оболочка зева и гортани малокровна.

Диагноз «Cachexia post pest».

Лечение. Всем больным вводилась сыворотка Иерсена, полученная из Института Пастера. Результаты такого лечения произвели благоприятное впечатление на врачей. Даже в самых тяжелых и, видимо, безнадежных случаях, после введения больному сыворотки у него наступало улучшение общего состояния, температура спадала. Если сознание было потеряно, то оно возвращалось. Обычно вводили 40–60 см^3 сыворотки однократно и от 200 до 600 см^3 за весь курс лечения. Бубоны вскрывали только тогда, когда они нагнаивались, либо когда вокруг них развивались большие инфильтраты. Но эта процедура уже рассматривалась как облегчающая, а не лечащая.

Борьба с эпидемией чумы в Одессе в 1902 г. Первый случай чумы был обнаружен 28 мая. Однако из-за того, что установка точного диагноза потребовала времени, исполняющему должность одесского градоначальника, тайному советнику В.П. Старкову, доложено о чумном больном только 6 июня. Сразу же после донесения об этом заболевании, им созвано совещание врачей с участием городского головы; на совещании были определены меры для изоляции и дальнейшего наблюдения больного.

В связи с тем, что заболевшие чумой в июне месяце продолжали выявляться, Старков неоднократно собирал такие совещания для обсуждения необходимых мер и для решения вопроса об открытии действий санитарно-исполнительной комиссии.

В соответствии с мнениями некоторых членов совещания (как, например, врачебного инспектора, городского головы и члена городской управы Климовича), решено остаться при существующем порядке врачебно-санитарной деятельности, так как представлялось возможным, что три бывшие случая подозрительных заболеваний могли после детальных клинико-бактериологических исследований не подтвердиться.

Действия санитарно-исполнительной комиссии (СИК) были начаты только 12 июля, после телеграммы об этом министра внутренних дел статс-секретаря В.К. фон Плеве (1846–1904). Председателем СИК назначен городской голова П.А. Зеленый, а главным санитарным попечителем — член управы П.Т. Климович.

Усиление санитарного надзора. С 12 июля городское общественное управление к четырем существующим санитарным врачам прибавило еще четыре и поделило город на восемь участков, по числу городских попечительств.

Затем с 30 июля, по предложению Старкова, городом были приглашены еще 4 врача, а санитарных участков образовано 12. Кроме того, им были приглашены на службу еще 7 врачей, по одному на полицейский участок, для осмотра каждого арестуемого, для поголовного осмотра населения в неблагополучных местах и для наблюдения за здоровьем лиц, находящихся на полицейской службе.

Такой врачебно-санитарный состав оставался впредь до 9 сентября, когда была получена телеграмма от товарища министра внутренних дел, сенатора И.Н. Дурново (1834–1903) «о принятии во всей полноте мер, какие были приняты в Одессе в 1901 г.». Тогда на совещании у Старкова решили разделить город по примеру прошлого 1901 г., на 68 участков, по числу полицейских околотков, и соответственно увеличить количество участковых врачей до 68, не считая постоянных врачей для бедных и врачей дезинфекционной камеры. Эти участковые врачи должны были производить осмотры домов и торгово-промышленных заведений при участии полиции и членов санитарных попечительств.

11 сентября в Одессу прибыл градоначальник генерал-майор граф Шувалов. Сосредоточив в своих руках непосредственное руководство всеми мероприятиями по борьбе с эпидемий и руководство действиями СИК, градоначальник признал необходимым, ввиду лежащих на городском голове забот возложить председательствование в СИК на своего помощника Старкова; члена управы П.Т. Климовича освободить от звания главного санитарного попечителя ввиду того, что «в заведываемом им отделении городской управы сосредоточена и в обычное время весьма сложная и трудная деятельность по санитарному благоустройству города, также осложнившаяся в неблагополучное время». Исходя из таких соображений, градоначальник назначил главным санитарным попечителем члена управы Н.П. Дмитрова.

Врачебно-санитарная организация. Имелось:

1) 76 околотковых врачей, которые при содействии чинов полиции, снимались детальным изучением и приведением в порядок своих околотков. В их обязанность входило «постоянными обходами и наблюдениями установить тесные и непосредственные отношения с населением своего околотка, оказывая медицинскую помощь во всех сомнительных случаях по первому требованию обывателей, полиции и дворников»;

2) 11 председателей санитарных попечительств, которые, вместе со своими агентами, в количестве 314 членов санитарных попечительств, составляли как бы контрольную инстанцию при различных санитарных осмотрах.

Постоянные же санитарные врачи были освобождены от лежавшей па них ранее обязанности околотковых врачей и, как более знакомые с санитарным состоянием участка, направляли деятельность всех околотковых врачей и санитарных попечителей, давая указания, на какие пункты участков должно обращаться особое внимание.

Все они вместе с участковыми врачами подчинялись непосредственно главному санитарному попечителю. Тот, в свою очередь, регулировал и согласовал с указаниями градоначальника действия всей врачебносанитарной организации и помогал градоначальнику в фактическом контроле над исполнением его распоряжений и постановлений СИ К.

Городовые врачи, врачи при полицейских участках, врачи для бедных, — как имеющие особые обязанности, — не входили в специальную организацию. Н.Ф. Гамалеей 17 сентября 1902 г. создан эпидемиологический отряд, который имел целью исследование очагов чумы в городе и отдельных случаев заболевания чумой. Отряд состоял из семи врачей, 12 студентов, делопроизводителя, фармацевта, двух фельдшеров и 25 служителей.

Меры дезинфекции и эвакуации. В тех случаях, когда чумные больные обнаруживались в больнице, во время пребывания их в общих палатах, как это было с первым больным Линдиным, все находящиеся в общей палате больные переводились в другую палату и оставались под особым врачебным наблюдением в течение 10 дней. Палата же, в которой они лежали вместе с обнаруженным чумным больным, подвергалась дезинфекции. В домах, из которых больные поступали в больницу, производилась дезинфекция соответственно особенностям каждого отдельного случая. Вначале жильцы тех домов, где обнаруживались чумные заболевания, совсем не эвакуировались, а только удалялись из квартир на время дезинфекции. Впоследствии решено их эвакуировать в здание городской дезинфекционной камеры для соответствующей дезинфекции, по производству которой они освобождались от дальнейшего медицинского наблюдения и могли поселяться всюду по своему желаннию. Несмотря на указания многих врачей на опасность такого положения, и несмотря на несоответствие его с распоряжениями Министерства внутренних дел, еще в середине августа дело эвакуации не было правильно организовано. Только по настоятельному предложению Старкова, главным санитарным попечителем Климовичем был наконец снят на Слободке-Романовке один дом для помещения эвакуированных, и с этого времени их размещали частью в здании дезинфекционной камеры, частью в этом вновь снятом доме, где могло поместиться до 200 человек.

После эвакуации жильцов — в квартире, в которой жил заболевший, производилась дезинфекция серой для уничтожения, главным образом, насекомых, блох, клопов и мух. Затем ставился на несколько часов аппарат для дезинфекции формалином, и производилось обмывание потолков, стен, полов и мебели раствором сулемы; белье же, одежда и постельные принадлежности подвергались паровой дезинфекции в камере (рис. 29.8). При этом домовладелец обязывался произвести ремонт полов, побелку стен и потолков.

Рис. 29.8. Передвижная паровая дезинфекционная камера в Одессе в 1902 г. (из книги Белиловского В.Л. с соавт., 1904)

Так производилась дезинфекция вначале только тех квартир, в которых были обнаружены больные, вследствие того, что даже в августе не было средств для производства ее в более широких размерах: не было ни дезинфекционных аппаратов, ни рабочих-дезинфекторов, ни достаточного количества врачей при дезинфекционной камере. Только когда в конце августа командированный Министерством внутренних дел в Одессу профессор Высокович нашел средства борьбы с распространившимися чумными заболеваниями недостаточными, а персонал неподготовленным, и особенно когда стали обнаруживаться дальнейшие случаи заболеваний, только тогда была расширена дезинфекционная камера, и появилась возможность производить дезинфекцию во всех квартирах, надворных постройках и подвальных помещениях не только тех домов, где обнаружены больные, но, отчасти, и в соседних.

При этом, сообразуясь с каждым конкретным случаем, характером населения и расположением квартир, дезинфекция производилась с эвакуацией жильцов или без нее. В тех квартирах, в которых оказывались крысиные норы, производилось, по совету профессора Высоковича, срывание полов и дезинфицирование подпольного пространства известковым молоком.

Большое внимание было обращено на дезинфекцию подвалов и сараев; после тщательной заделки всех щелей в них производилось окуривание серой, затем обливание раствором свежегашеной извести и, наконец, общая чистка с уничтожением всего хлама, рухляди и заделки имеющихся отверстий крысиных нор. В конце августа Старковым ныло издано обязательное для населения постановление:

«В целях предохранения населения от острозаразных заболеваний, все домохозяева обязываются безотлагательно произвести тщательный осмотр принадлежащих им подвальных и нижних помещений и в течение 2-недельного срока со дня опубликования сего постановления основательно ремонтировать все находящиеся в их домах ветхие, а равно поврежденные крысами полы. Таковые подлежащие ремонту полы должны быть сняты, годные для перестилки доски с нижней стороны смазаны дегтем, а подпольные пространства обязательно очищены и засыпаны сухой негашеной известью. Означенные работы должны быть выполнены под контролем участкового санитарного врача и им удостоверены».

Вследствие повторявшихся заболеваний в домах на Привозной площади, Старковым 14 августа сделано распоряжение о производстве дезинфекции по всей Привозной площади и о временном перенесении оттуда базара на Куликово поле. Во исполнение этого распоряжения площадь была полита 2 % раствором карболовой кислоты; наиболее неблагоустроенные курятные ряды перенесены в другое место; в городских мясных рядах был произведен ремонт каменных и бетонных полов.

В другом пункте, признанном также очагом повторных заболеваний, на Серединской (Треугольной) площади, произведен ремонт мостовой с перестановкой торговых рядов будочного типа.

В тех зараженных домах, в которых находились бакалейные лавки или другие торгово-промышленные заведения, последние решено было закрыть только в августе; в них производилась дезинфекция формалином; часть товаров уничтожалась; другая, к которой применима была дезинфекция, — подвергалась обеззараживанию.

За ущерб, причиненный применением дезинфекции, выдавалось вознаграждение в размере, установленном по специальной оценке, из кредита (10 тыс. рублей), отпущенного в распоряжение градоначальника, но только по постановлению СИК (см. ниже).

Осмотры населения. В тех домах, в которых были заболевания, и и соседних с ними (на Привозной и Серединской площадях), а также во всех домах, окружающих эти площади, производились поголовные осмотры населения по квартирам. Для их проведения был приглашен особый персонал (10 врачей). По 31 августа произведен осмотр населения в 1697 квартирах 88 домов, в которых находилось 7716 человек. Кроме того, Старковым приглашены два врача для производства осмотра пассажиров, отъезжавших из Одессы на пароходах внутреннего плавания. Всего с августа месяца осмотрены 11 140 квартир в 2909 домах со службами и различными промышленными заведениями; протоколов о санитарных нарушениях составлено 130 (рис. 29.9 и 29.10).

Рис. 29.9. Обитатели дома, где был больной чумой (Картамышевский переулок, N9 10). Из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904

Рис. 29.10. Улица и двор дома, где был больной чумой (дом Шперлинга, Малороссийская улица, № 10). Из книги Белиловского В.А. с соавт., 1904

Крысоистребление. Главный санитарный попечитель и некоторые члены СИК пришли к тому заключению, что следует приохотить все население к делу крысоистребления и предоставить домовладельцам возможность самим уничтожать этих вредных и опасных грызунов. Только в августе решили, что предоставив обывателям заняться этим спортом по их желанию, необходимо еще применить капканы, ловушки, отравление ядами и одновременное во всем городе затравление крыс возбудителем крысиного тифа, как это советовал профессор Высокович.

К последней мере вынуждены прибегнуть в силу постановления Старкова, обязывавшего всех домовладельцев в недельный срок запастись разводками крысиного тифа. Вслед за тем на бактериологическую станцию сразу поступила такая масса требований на разводки крысиного тифа, что их невозможно было удовлетворить целиком. Поэтому одновременного затравления крыс во всем городе не было произведено; кроме того, домовладелец, купив склянку с «отравой», считал, что он сделал все возможное, и успокаивался. Все же к 1 сентября было доставлено 3276 крыс; подвергнуто вскрытию 1549. Чумных обнаружено тлько 7. Одна — с Серединской площади и с Привозной — шесть.

Одним из главных очагов, вокруг которого сгруппировалось большинство чумных заболеваний, являлась Привозная площадь. Почти все заболевшие имели то или иное отношение к этой площади — в качестве покупателей, торговцев или разносчиков продуктов, составляющих предметы привоза, а Привозная площадь служила пристанищем крыс. Придя вследствие этого к заключению, что рынки и Привозная площадь в особенности должны быть основательно очищены, граф Шувалов, после обсуждения этого вопроса в СИК, решил, что «единственное радикальное средство, которое могло бы способствовать окончательному обезвреживанию Привозной площади и уменьшению на ней количества крыс, это сожжение находящихся на площади торговых балаганов с перемощением мостовой, а затем постройка новых балаганов с соблюдением гигиенических требований».

СИК, в присутствии профессора Высоковича, одобрила эти меры, и в течение 22–25 сентября все балаганы, под наблюдением одесской пожарной команды, были сожжены. Привозная площадь была тщательно продезинфицирована путем обильной поливки карболовой кислотой и 20 % известковым молоком и перемощена. Торговцам отведены были другие места, где ими были устроены временные шалаши. Наряду с дезинфекцией, специально-направленной на очаги чумы, продолжалась и обычная чистка всех дворов, отхожих мест, выгребных ям, сорных ящиков и пр. К середине октября дезинфекция 16 зараженных кварталов была закончена; к этому времени в них было продезинфицировано отрядами дезинфекционной команды 5795 помещений.

Как только дезинфекция чумных очагов была закончена, Шувалов направил деятельность санитарных отрядов на оздоровление кварталов, прилегающих к упомянутым очагам, а затем последовательно на радикальную очистку и тех предместий Молдаванки, которые были не вполне удовлетворительными в санитарно-гигиеническом отношении. Особенное внимание при этом по-прежнему было обращено на подвальные этажи, сараи, погреба и чердачные помещения. Всего с сентября 1902 г. по 1 февраля 1903 г. продезинфицировано 785 домов.

Меры изоляции больных в больнице. Для помещения чумных больных в городской больнице был отведен изоляционный барак, который оградили забором (барак № 1). Для сомнительных по чуме лиц отведен другой обсервационный барак с отдельным двором (№ 3, для выздоравливающих), и такой же барак отведен в районе больничной усадьбы. Особые обсервационные отделения для немедленного изолирования внушающих подозрение по чуме больных до точного выяснения их болезни и определения того, подлежат ли они переводу в изоляционный барак городской больницы, были организованы при еврейской больнице и военном госпитале.

В начале июля спешно закончена достройка летнего барака на Нефтяной гавани, однако он не использовался по соображениям экономии.

Эвакуация жителей из зараженных домов. Вопрос об эвакуации жителей из зараженных квартир и домов обратил на себя особое внимание графа Шувалова. Исследуя все случаи бывших заболеваний, граф имел возможность проследить, что эвакуация, становившаяся, по мере возрастания случаев подозрительных заболеваний, делом все более затруднительным, проводилась не всегда последовательно и систематично.

Признано было весьма желательным поголовное выселение жильцов из тех домов, в которых оказывались больные чумой, так как только при этом условии можно было сохранить уверенность в полезных результатах дезинфекции дома. На практике всякий случай приходилось индивидуализировать и, если дом был очень велик, и прибегать к поголовному выселению его обитателей не представлялось безусловной необходимости, то ограничивались лишь частичной эвакуацией его жителей.

Для эвакуированных лиц, по распоряжению графа Шувалова, главным санитарным попечителем Дмитриевым было снято 6 домов на Слободке-Ром ановке, причем один из них предназначался для лиц более состоятельных классов.

Прежде чем эвакуированные помещались в обсервационный дом, они мылись в бане, а их белье и платье, взамен которых выдавались казенные, отсылались в городскую прачечную, где подвергались дезинфекции и мойке. Лица, помещенные в эвакуационных домах, содержались на больничном положении; для врачебного наблюдения за ними были назначены: врач, фельдшер и фельдшерица. По распоряжению графа Шувалова, в эвакуационные дома доставлялись книги, журналы и газеты для чтения.

По окончании срока врачебного надзора все эвакуированные вновь осматривались врачом, производившим тщательное измерение температуры, причем при освобождении их соблюдался следующий порядок: прежде всего освобождали хозяев квартир, чтобы дать им возможность привести таковые в порядок, разобраться в своих вещах и получить денежное вознаграждение в возмещение убытков, причиненных им принятыми санитарными мерами. За 24 часа до освобождения эвакуированных в соответствующее санитарное попечительство посылался эвакуационный лист, что чрезвычайно облегчало работу членов попечительства, на обязанности которых лежало устройство эвакуированных, подыскание квартир, определение убытков и прочее. Ведомость об убытках составлялась председателем попечительства совместно с владельцем имущества, а затем она представлялась на утверждение градоначальнику через главного санитарного попечителя.

В некоторых случаях, когда, например, дом был велик и диагноз чумного заболевания не был еще окончательно установлен, жильцов н к тировали в том же доме, где находился подозрительный больной, н устанавливали для них такой же режим, как для эвакуированных.

Пищевое довольствие изолированным производилось за счет СИ К, причем околотковый врач каждый вечер обходил все квартиры и, записывая требования жильцов, составлял ведомость припасов. На другой день подрядчик доставлял к изолированному дому припасы, сдавал их врачу, который и распределял их, согласно составленной накануне ведомости. Эвакуация жителей и пребывание их в эвакуационных домах не вызывали ни разу ни с чьей стороны противодействия, а, напротив, все охотно соглашались подчиниться принятым по отношению к ним мерам, сознавая всю их важность.

Детальная разработка вопроса об эвакуации и опасения возможности появления больных чумой среди эвакуированных побудили графа Шувалова распорядиться о размещении последних в домиках небольшого размера, количество которых вследствие этого было увеличено.

Продолжительность эвакуационного режима для семейств, выселенных из квартир больных, согласно заключению, данному профессорами Высоковичем и Заболотным, определена в 6 дней, соответственно инкубационному периоду, продолжительность которого, на основании научных данных тех лет, определяется сроком в 5–6 дней. Однако граф Шувалов признал необходимым увеличить продолжительность эвакуационного режима до 10 дней по следующим соображениям. 6 октября был освобожден из-под врачебного надзора из эвакуационного дома Капцан Герш, 14 лет, хлебопек. При выпуске он был осмотрен врачом при эвакуационном доме наравне с другими, бывшими с ним в одном доме, и никакого подозрения при осмотре не внушал. Переехав со своими родными на другую квартиру, по Александровской улице № 19, 10 октября ночью Герш почувствовал себя нездоровым, причем температура у него повысилась до 40 °C и появилась боль в горле. Приглашенные врачи, объясняя недомогание инфлюэнцей, замедлили с отправлением его в больницу, но в эту же ночь больной умер и лишь вскрытием констатировано, что смерть последовала от чумы. Созванное Шуваловым по этому случаю особое совещание постановило:

1) срок врачебного наблюдения над эвакуированными лицами в каждом случае продолжить до 10 дней в эвакуационном доме и после, в течение 10 дней, подвергать их ежедневному врачебному осмотру по месту жительства;

2) перед выпуском эвакуированных из эвакуационного дома подвергать их подробному медицинскому осмотру через врача при эвакуационных домах совместно с другим околотковым врачом, а для ежедневных врачебных осмотров, в помошь постоянному врачу, назначить женщину-врача;

3) результаты последнего консультативного осмотра в эвакуационном доме по отношению к каждому лицу, находившемуся в обсервации, записывать в особую книгу;

4) по освобождении эвакуированных, помещение, в котором они находились, дезинфицировать, вымывать и подвергать побелке.

Кроме всего этого, градоначальник предложил врачебному инспектору сделать врачам необходимые указания для установления точного и единообразного отношения к подобным случаям.

Врачебный инспектор, во исполнение этого распоряжения градоначальника, разослал всем врачам Одессы следующий циркуляр:

«Вследствие распоряжения Его Сиятельства г. Одесского Градоначальника, предлагаю Вам, Милостивый Государь, в случай обнаружения в Вашей практике подозрительного по чуме заболевания, независимо сообщения об этом мне, согласно ст. 732 Уст. врач. изд. 1892 г., лично озаботиться извещением местного околоткового санитарного врача, местожительство коего известно дворнику, или соответственного полицейского участка, не оставляя больного до выполнения рекомендуемых указаний».

Всего с 18 сентября по 7 ноября 1902 г. в эвакуационные дома поступило 1291 человек, из них мужчин — 402, женщин — 453, детей — 436.

Лечение заболевших чумой. В больнице лечение таких больных, по заключению профессоров Высоковича и Заболотного, стояло на такой высоте, что чумное отделение могло быть приравнено к клиническому. По тому же авторитетному мнению, не было никакого основания опасаться присутствия чумных больных в районе больничной усадьбы, так как администрацией больницы были приняты самые строгие меры изоляции всего персонала.

Привезенный больной, как подозрительный по чуме, подвергался предварительному исследованию в приемном покое консультацией врачей, которые его направляли сначала в Толстовский барак для подозрительных. Оттуда, если диагноз подтверждался бактериологически, больной, после вторичной консультации помощника старшего врача больницы доктора Бурды, специально посвятившего себя чумному отделению, с врачом-интерном, переводился уже в барак № 1 для несомненно чумных. В случае же отрицательных результатов бактериологического исследования, подозрительный больной переводился в барак № 3 для выздоравливающих или карантированных. Впоследствии ныло устроено и 4-е отделение, куда переводились больные из барака графа Толстого, для карантина, если они оказывались нечумными.

Бактериологические исследования производились исключительно в клинике графа Толстого где был приспособлен для этой цели отдельный кабинет, а также и на городской бактериологической станции; исследованием чумы у людей специально заведовал доктор П.Н. Диатроптов, а чумы у крыс — доктор Ф.Ф. Скрживан. Всему персоналу бактериологической станции сделано в начале эпидемии впрыскивание предохранительных доз иерсеновской сыворотки; такие предохранительные прививки сделаны и персоналу изоляционных бараков, желающим дезинфекторам и санитарным врачам.

Патологоанатомическое вскрытие производилось в прозекторском кабинете городской больницы доктором Ч.И. Хенцинским.

Всего через барак графа Толстого, который можно назвать диагностическим, прошло 160 подозрительных по чуме больных, в числе которых действительно чумных больных было 49, т. е. 30,6 %.

Находящаяся в пригородном селении Усатово больница была также приспособлена и оборудована на случай появления чумных заболеваний в пригородных селах.

Ввиду данного министром внутренних дел разрешения допускать иногородних врачей, командированных в Одессу, к осмотру больных чумой и ознакомлению со способами их лечения, графом Шуваловым созвано особое совещание, в котором постановили:

а) к осмотру больных допускать только тех врачей, которые будут снабжены своим начальством специальным удостоверением;

б) означенные врачи, по получению от градоначальника разрешения, должны явиться предварительно на городскую бактериологическую станцию, к заведующему ею доктору Диатроптову, для получения от пего соответствующих указаний;

в) врачи записываются в известную очередь, причем для осмотра допускаются не более двух человек в день и лишь во время визитации больных ординирующим врачом;

г) введение врачей в чумные бараки и осмотр их совершается под руководством заведующего этими бараками, доктора Бурды, с применением принятых для сего барака мер предосторожности;

д) после осмотра врачи подвергаются очищению по госпитальному порядку, под личной ответственностью докторов Бурды и Диатроптова;

е) врачи перед их отъездом к месту службы снабжаются проходным свидетельством, удостоверяющим выполнение ими командировки и указывающим на необходимость установления над ними 10-дневного, по месту их жительства, врачебного наблюдения, согласно правилам для принятия предупредительных мер против занесения чумы, Высочайше утвержденных 1 мая 1898 г. и действующих поныне в силу Высочайшего повеления от 17 мая 1899 г.

Погребение умерших от чумы. Труп умершего от чумы заворачивался в две простыни, смоченные в растворе сулемы 1:500, затем вкладывался в тщательно просмоленный брезентовый мешок, наглухо заделывался и смазывался вновь снаружи смолой. В таком виде труп клали в деревянный (толщина досок в 1 дюйм), внутри обитый цинком гроб, обильно заливали опять смолой, а крышку гроба завинчивали винтами. Гробы перевозились на кладбище в специально устроенных фургонах, внутри оцинкованных и осмоленных. Персонал, производивший эту процедуру, подвергался каждый раз омовению и тщательной дезинфекции.

Компенсация убытков и выдача пособий. Проверку и удовлетворение претензий, предъявленных обывателями, потерпевшими от применения тех или иных санитарных мер, СИ К решила возложить на председателей санитарных попечительств, предоставив их собственному усмотрению выдавать вознаграждение за причиненные убытки, не превышающие в общей сумме 25 рублей. Когда общая сумма убытков превышала указанную норму, вознаграждение выдавалось только по решению совета председателей попечительств, собиравшегося еженедельно под председательством главного санитарного попечителя Дмитрова, который в особых случаях представлял доклады для утверждения графу Шувалову.

До сожжения балаганов на Привозной площади, во избежание недоразумения с торговцами-собственниками последних, была приведена в известность стоимость каждого балагана и составлена точная и подробная опись через посредство особой оценочной комиссии, в состав которой входили представители от города, полиции и торговцев. Затем, после сожжения балаганов, полицеймейстером, согласно специально составленной ведомости, была выдана каждому собственнику стоимость уничтоженного имущества.

Главным попечителем и его помощниками, председателями попечительств, производилась еще уплата за приостановку работ в промышленных заведениях, если она была вызвана применением санитарных мер; размер выплачиваемой суммы определялся по соглашению с владельцами этих заведений. Если от собственников недвижимых имуществ требовали ремонта дома, отдельных квартир, или каких-нибудь надворных построек, то проверка сметы произведенных работ, представлявшейся домовладельцами, производилась через санитарные попечительства, на обязанности которых лежало как наблюдение за выполнением необходимого ремонта, так и определение его стоимости.

Обычно в таких случаях комиссию составляли следующие лица: председатель попечительства, врач соответствующего околотка и санитарный попечитель, по возможности знакомый со строительным делом. Соответственно сделанной комиссией оценке произведенного ремонта, впоследствии и возмещались понесенные домовладельцами расходы, если попечительство удостоверяло в составленном им акте, что квартиры лома, где было чумное заболевание, отремонтированы согласно сделанным указаниям, дезинфицированы и приведены в пригодное для жилья состояние. Кроме этого, домовладельцам возвращались в половинном размере убытки за простой квартир.

Кроме того, просителям выдавалось денежное вознаграждение за испорченные или сожженные вещи, а также за потерю заработка, хотя и не в полном размере, во время их нахождения в эвакуационном доме; выдавались пособия и выздоровевшим от чумы.

Личный состав врачебно-санитарной организации. Весь персонал временной врачебно-санитарной организации в период борьбы с чумой состоял из 76 околотковых врачей, получавших по 100 р. в месяц; 7 врачей при полицейских участках, получавших содержание по 150 р. в месяц; 8 врачей при эпидемиологическом отряде — по 150 р. в месяц и заведующего отрядом — 300 р.; 12 врачей при дезинфекционной камере от 150 до 225 р. в месяц, врача при эвакуационном доме — 150 р.;

2-х врачей для осмотра судов внутреннего плаванья по 150 р. в месяц; 39 крысоистребителей — от 25 до 50 р. и 194 дезинфектора — от 10 до 50 р. в месяц.

Кроме того, при четырех чумных бараках состояло: четыре врача с содержанием по 150 р. в месяц, 8 сестер милосердия с содержанием по 50 р. в месяц и 18 человек низшего служительского персонала с содержанием по 25 р. в месяц каждому.

При лаборатории на Нефтяном моле для приготовления культур крысиного тифа состояло три врача: заведующий доктор Диатроптов, — безвозмездно, и 2 врача-лаборанта — по 100 р. каждый в месяц; сестра милосердия и 4 студента — по 50 р. в месяц и 22 человека рабочих — по 20 р. в месяц.

Сюда не входили лица, временно приглашенные:

а) для одновременного подворного во всем городе крысоистребле-ния в количестве 111 чел.;

б) для занятий по канцеляриям; в) для несения рассыльной службы.

Всего же армия лиц, участвовавших в борьбе с эпидемией чумы 1902 г., имела следующий состав:

главный санитарный попечитель — 1;

председателей санитарных попечительств —11;

городских санитарных врачей — 8;

врачей для бедных — 12;

городовых врачей — 7;

врачей при полицейских участках — 7;

околотковых врачей — 76;

врачей при эпидемиологических отрядах — 8;

врачей при дезинфекционной камере — 15;

врачей при бараках — 5;

врачей при лаборатории на Нефтяном моле — 2;

при бактериологической станции — 3;

врачей при прозекторских кабинетах гор. больнице — 3;

санитарных попечителей — 314;

крысоистребителей — 39;

санитаров и рабочих — 233;

полицейских чиновников — 102;

сестер милосердия — 91;

студентов при лаборатории — 4;

делопроизводителей и канцелярских служащих — 12;

надзирателей — 2;

всего — 872 чел.

Вся эта строго организованная армия работала стройно и умело, направляемая твердой и энергичной рукой Шувалова и его сотрудниками.

Расходы на мероприятия по борьбе с чумой в 1902 г. В распоряжении градоначальника Шувалова находились следующие суммы: Высочайше учрежденная Противочумная комиссия ассигновала 85 000 р., городское общественное управление — 25 000 р. и, кроме того, добровольных пожертвований от граждан поступило 23 281 р. 68 к., а всего — 133 281 р. 65 к.; сверх того городским управлением израсходовано около 60 тыс. руб., таким образом на мероприятия по борьбе с эпидемий истрачено около 200 тыс. руб.

Борьба с чумой в 1910 г. По мнению В.К. Высоковича (1954), меры борьбы с эпидемией в 1910 г. представляли собой точный слепок тех мер, которые применялись в 1902 г. Разница была только в двух отношениях:

1) меры эвакуации и сожжения вначале применялись слишком широко, а часто и без особой на это надобности, пугая население и нанося ему несправедливые обиды;

2) по отношению к крысам, предпринятые меры оказались совершенно недостаточными. Своевременно власти города не позаботились им писать разводки возбудителя крысиного тифа, много времени было потрачено на применение других средств истребления крыс (отравами, крысоловами, назначением премий за доставку дохлых крыс). Между тем в 1902 г., по убеждению Д.К. Заболотного, эпидемия прекратилась полностью только после широкого применения возбудителя крысиного тифа. Тогда бактериологической станцией было изготовлено 28 тыс. флаконов культуры возбудителя крысиного тифа, и в течение 3 дней были разбросаны кусочки хлеба, пропитанные этой культурой.

В 1910 г., вопреки настоянию Высоковича, биологический метод истребления крыс не использовался. Применялись для достижения этой цели другие методы крысоистребления, которые не дали быстрого эффекта. В этом Высокович видел основную причину затягивания эпидемической вспышки чумы 1910 г. Однако Гамалея критически относился тогда к биологическому методу крысоистребления. Он считал, что используемые с этой целью бактерии Данига быстро теряют свою заразительность для крыс, а разбросанные повсюду кусочки хлеба только привлекают их к жилищу человека.

Итоги эпидемий. Как эпидемия 1902 г., так и эпидемия 1910 г. характеризуются преимущественно наличием бубонных форм болезни и сравнительно небольшой смертностью: в 1902 г. из 49 больных умерли 18 (36,7 %), в 1910 г. из 141 — 43 (30,4 %). Случаев заражения человека человеком не зафиксировано. Уменьшение смертности в 1910 г. может быть объяснено энергичным применением сывороточного лечения в первые дни заболевания. Правда, среди многих тяжелых случаев, сопровождавшихся некрозами, кахексией и осложняющими инфекциями, попадались легкие амбулаторные случаи, в которых больные быстро оправлялись после первых введений противочумной сыворотки и болезнь констатирована только благодаря применению бактериологического метода. Однако таковых было меньшинство.

ОЧЕРК XXX

Лабораторная чума в форте «Александр I» (1904–1907)

Бомбейская чума 1896 г. привлекла многих европейских ученых в Индию и по завершении своих миссий, они, кроме знаний о чуме, увозили в свои институты еще и штаммы ее возбудителя — Bacterium (Yersinia) pestis. Трагедии не заставили себя долго ждать. Во время эпидемии 1894 г. в Гонконге заболели чумой трое японских врачей. В 1897 г. в Индии заразился в лаборатории чумой профессор Штикер. В 1898 г. в Вене заразился и погиб от чумы служитель Бариш, а за ним доктор Мюллер и его сиделка. В июне 1899 г. в Лиссабоне погиб врач Пестана, уколовший себе палец во время вскрытия чумного трупа. В 1903 г. в лаборатории Коха в Берлине погиб от легочной чумы доктор Закс. Л.З. Мороховец (1907) по этому поводу писал: «…в ледяном ужасе оце-пеневала мысль при виде того, как эта ужасная гостья, так предательски давшая специалистам-ученым уловить себя в пробирки, в склянки в Индии, так беспощадно поражала посвятивших себя изучению ее и именно в таких условиях научных институтов Европы, где по всем видимостям должны были царить наиболее препятствующие не только распространению ее условия, но даже — исключающие возможность проникновения в какой бы то ни было организм без воли человека…».

Угроза заноса чумы в Европу подтолкнула правительства к развертыванию широких исследований по разработке противочумных вакцин и сывороток, но одновременно — принять меры против ее появления из бактериологических лабораторий.

«Особая лаборатория по заготовлению противобубонночумных препаратов ИИЭМ». Экспериментальные работы с возбудителем чумы в России начаты в 1896 г. в Санкт-Петербурге в Императорском институте экспериментальной медицины (ИИЭМ). В отделе эпизоотологии института в 1897 г. налажено производство сыворотки Иерсена, для чего использовали лошадей из конюшни А.П. Ольденбургского на Каменном острове. Животных перевозили через Большую Невку в ИИЭМ (Аптекарский остров) на лодке. Культуру возбудителя чумы прислал Эмиль Ру из Парижского института Пастера. Уже в 1898 г. началось производство убитой чумной вакцины («лимфы Хавкина»). Однако еще до заболевания чумой в лаборатории в Вене, принц Ольденбургский используя свое влияние при дворе, добился передачи И ИЭМ форта «Александр I» (рис. 30.1).

Рис. 30.1. Форт «Александр I». Расположен на Большом Кронштадтском рейде у западного конца острова Котлин, на котором находится город Кронштадт. Верхняя фотография сделана в 1907 г. Н.М. Берестеневым. Нижняя — форт в 2003 г., взята с сайта http://www.nortfort.ru

В январе 1897 г. военный министр дал свое согласие на передачу форта, а в декабре 1898 г. принц приказал перенести туда все работы по чуме. Кроме этой лаборатории, с чумой было разрешено работать в Астрахани, но только с диагностическими целями.

Постройка форта «Александр I» начата в 1835 г. и закончена в 1846 г. по проекту и под руководством инженер-полковника Фон дер Вейде. Задачей форта был контроль над южным фарватером системой перекрестного огня совместно с фортами «Петр I», «Рисбанк» («Павел») и «Кроншлот». Форт «Александр I» представляет собой громадное здание размером 90×60 м., сложенное из гранитных глыб, имеет форму почки и выпуклой стороной обращен на Большой рейд. На его четырех боевых ярусах размещались 137 орудий. В стороне, обращенной к Кронштадту, находится маленькая пристань. В 1860-х гг., с распространением нарезной артиллерии, форт утратил свое боевое значение и использовался в качестве склада мин и боеприпасов, в 1896 г. выведен за штат. Во время реконструкции форта в чумную лабораторию амбразуры для пушек, высеченные в стенах толщиной в сажень, были переделаны в окна.

Об оборудовании особой лаборатории для изготовления противобубонночумных препаратов.

Государь Император, по всеподданнейшему докладу Председателя Высочайше учрежденной Комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразою и Попечителя Императорского Института Экспериментальной Медицины Его Высочества принца Александра Петровича Ольденбургского, в 18-й день октября 1898 года Высочайше соизволил на оборудование особой вполне изолированной лаборатории для изготовления противобубонночумных препаратов, а равно для производства опытов и изысканий над предохранительными и лечебными средствами против чумных заболеваний (Для устройства означенной лаборатории в распоряжение Высочайше учрежденной Комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразою был предоставлен форт «Император Александр I» в Кронштадте).

А теперь мы обойдем форт вместе с Н.М. Берестеневым (1907). У массивных, обитых медью ворот находилось помещение для дворника и жандарма (рис. 30.2).

Рис. 30.2. Ворота форта (здесь и далее фотографии из книги Берестенева Н.М., 1907)

Жандарм, как «око недреманное», следил за благонадежностью обитателей форта. Присутствие его на форте-лаборатории было совершенно излишним, и делать ему абсолютно было нечего, почему он и изнывал там от тоски и скуки. Но так как форт находится в районе крепости, л на военных фортах полагался жандармский надзор, то он существовал и на разоруженном форте.

Внутри здания крепости, занимающего весь остров, находится небольшой мощеный двор (рис. 30.3).

Рис. 30.3. Двор форта

О сосредоточении опытов и исследований по бубонной чуме в лаборатории на форте «Император Александр I»

Высочайше учрежденная Комиссия о мерах предупреждения и борьбы с чумной заразою журналом от 22-го августа 1899 г. постановила производство кем бы то ни было как опытов, так и исследований по бубонной чуме сосредоточить исключительно в помещениях форта «Император Александр I» в Кронштадте, воспретив эти работы во всех других учреждениях Петербурга, ввиду представляемой ими опасности.

На первом этаже форта находились: часть лабораторий (рис. 30.4) и конюшня на двадцать лошадей. Лестницы внутри здания были чугунные, ажурные; остались от прежних времен (рис. 30.5).

Рис. 30.4 Большая и средняя лаборатории первого этажа.

Рис. 30.5. Коридор первого этажа и лестницы между этажами

Рядом с конюшней были построены две кремационные печи, предназначенные для сжигания трупов, павших от чумы лошадей, мелких ли потных, навоз и все отбросы. В них также сжигали тела врачей, умерших от чумы.

Здесь же помещались комнаты для мелких животных — белых мышей, крыс, морских свинок и кроликов; паровой стерилизатор; прачечная; баня; электрическая станция; слесарная мастерская; кузница и кухня.

На втором этаже располагались: лаборатории (рис. 30.6 и 30.7).

Рис. 30.7. Отдельная лаборатория второго этажа

Рис. 30.8. Научный музей «Особой лаборатории» И ИЭМ

На одной из фотографий видна система вентиляции (вентилятор и воздуховод), однако была ли она приточно-вытяжной, нам не известно. В этом же отделении были расположены: музей (рис. 30.8), библиотека, служившая также и усыпальницей для двух врачей, погибших от чумы на форте, и рядом с ней столовая.

В противоположном конце коридора находились биллиардная и квартира заведующего (две комнаты с прихожей). Квартира эта занимала прежний пороховой погреб, под ней были устроены ледник и конюшни, поэтому зимой там было холодно и чувствовался «аромат» лошадей, но летом хорошо и прохладно.

Кроме лабораторий на этаже находились 11 комнат для врачей, служащих и приезжающих работать на форт. Комнаты были обставлены уютно, но их большим недостатком служило то обстоятельство, что гранитные стены зимой промерзали насквозь и отсыревали (рис. 30.9). В помещениях для врачей имелись две ванны и уборная.

Рис. 30.9. Одна из комнат для врачей

В третьем этаже также находились лаборатории, 2 больших термостатных комнаты, склады сена и овса. Лабораторные комнаты на 3 этаже были выше, обширнее и светлее комнат 2-го и 1-го этажей, вследствие чего, во время чумных заболеваний на форте, одна из этих комнат была приспособлена для больных. То помещение для заразного лазарета, которое было отведено прежде на втором на же, оказалось неудобным, т. к. состояло из очень маленьких слабо освещенных и плохо вентилирующихся комнат с коридором. На этом же этаже жили служители, их квартира была изолирована от лаборатории; тут же была устроена их кухня, общая столовая и отдельная комната — незаразный лазарет для служителей.

Часть крыши форта плоская, до реконструкции там стояли пушки. И имевшихся двух надстройках (в одной раньше помещался аппарат дс Шарьера для сосредоточенной стрельбы со всех фортов), расположили кочегарку, 2 паровых котла, газовую станцию (газ готовили из мазута), склад угля (уголь поднимался электрическим подъемником), шзгольдер и бак для воды.

Годовой бюджет лаборатории в 1907 г. — 60 тыс. рублей.

Штат лаборатории составляли: 3 врача (заведующий и 2 помощника), шведующий хозяйством (обычно это место оставалось вакантным), письмоводитель и 30 служителей, в том числе две прачки, два повара и лакей при квартирах врачей (рис. 30.10).

Рис. 30.10. Служительский персонал форта в 1907 г.

По своим размерам лаборатория могла обслуживать много десятков научных работников, но в ней, вследствие ее отдаленности и изолированности, обычно работали лишь 2–5 посторонних врачей. Только во время работы курсов, которые проводились с 1905 г. для врачей и студентов, изучающих чуму и холеру, в лаборатории появлялось сразу по 30 человек. Перед Первой мировой войной основные кадры военных эпидемиологов и инфекционистов в России проходили подготовку на курсах в «Особой лаборатории».

Но в целом, лаборатория на форте «Александр I» далеко не использовалась как научное учреждение, прекрасно обставленное и рассчитанное на десятки работников.

Директор Института экспериментальной медицины С.Н. Виноградский пытался перенести чумную лабораторию на сушу (в Финляндию) и превратить ее в институт, который служил бы не только для изучения чумы, но и для приготовления разнообразных лечебных и диагностических сывороток. Но ему это не удалось из-за противодействия принца Александра Ольденбургского.

Для сообщения с берегом у лаборатории имелся собственный небольшой буксирный пароход-ледокол и лодки, зимой же сообщение происходило на санях.

Работа с возбудителем чумы, приготовление разводок, заражение и вскрытие животных производились с особыми (для того времени) предосторожностями. Врачи и прислуга надевали брюки и халаты из тонкой прорезиненной материи и калоши, на голову холщовый колпак; по окончании работы халат и брюки вымачивались в карболовой кислоте, калоши мылись сулемой.

Для заражения и вскрытия животных имелись специальные комнаты (рис. 30.11). Трупы животных прикалывалась к пробковым доскам, лежащим на эмалированных подносах с высокими бортами; под труп под-кладывали листы плотной оберточной бумаги, вместе с которыми труп переносили в эмалированный горшок и там его варили 15–20 минут; затем отправляли в сжигательную печь. Поднос вместе с пробковой доской заливали сулемой. Инструменты стерилизовали кипячением.

Рис. 30.11. Вскрытие верблюда (обращает внимание отсутствие масок, защищающих органы дыхания)

Зараженные животные помещались в изолированных комнатах, для осмотра больных животных их приносили в специальную комнату для вскрытия. Помещения для больных животных ежедневно дезинфицировали сулемой.

Для мытья рук при заражении и вскрытии животных на столах устанавливали широкогорлые банки с лизолом, туда при необходимости опускали руки, рядом находились емкости с сулемой и карболовой кислотой. Пол комнаты для вскрытия по окончании работ орошался сулемой. Полотенца, холщовые халаты и колпаки стерилизовались паром (рис. 30.12) и только после стерилизации отдавались в мытье.

На форте была хорошо продумана технология обработки стоков, мало отличающаяся от современной в аналогичных лабораториях. Все сточные воды попадали в отстойный колодец, оттуда переходили в ко-1сл-автоклав, где нагревались до 120 °C и только потом их спускали в море.

Твердые осадки в осадочном колодце, проходящими по соседству паровыми трубами, нагревались до температуры в 80 °C. Кроме того, в колодец стекало много сулемы и других дезинфицирующих веществ. Время от времени его содержимое выкачивали в море.

Питьевая вода на форте была дистиллированной. Отопление паровое, освещение электрическое.

Образ жизни на форте был однообразным и суровым. Город Кронштадт не представлял для врачей никакого интереса, а посещение Петербурга отнимало у них много времени. Служители ездили в Кронштадт с субботы на воскресенье, а врачи — раз в одну или две недели в Петербург, причем один из врачей всегда оставался на форте. Видимо, выезд проводился без предварительной обсервации. Почту получали раз в день, к часу дня, телеграммы передавались по телефону, по нему же можно было переговариваться с Петербургом из-за плохой связи это не всегда удавалось.

Рабочий день на форте был организован следующим образом: в 7 ч. свисток для служителей, открывались ворота, зимой они закрывались в 20 ч., — летом в 22–24 ч. Ключ от ворот относился к заведующему. Около 9 ч. начиналась работа в лабораториях и продолжалась до 13 ч., когда снова раздавался свисток, оповещающий об обеде; после обеда до 14.30 отдых, затем свисток и снова работа в лабораториях, и в 20 ч ужин (свисток). Спать на форте ложились не раньше 24 часов и позже (рис. 30.13).

Рис. 30.13. Ключ форта

Служители после 20 ч вечера и по воскресеньям, исключая экстренные случаи, были свободны. В целом же, «Особая лаборатория» представляла собой режимное учреждение, где часть сотрудников носила военную форму.

Производственная деятельность. Главной целью создания лаборатории было приготовление чумной вакцины-лимфы (по Хавкину) и противочумной сыворотки. С 1905 г. деятельность лаборатории расширилась, она готовила холерную вакцину, холерные и брюшнотифозные диагностические агглютинирующие сыворотки. Кроме работ с возбудителем чумы, проводились работы с другими патогенными микроорганизмами (холерой, сапом). По данным Т.В. Андрюшкевича с соавт. (1998), во время Русско-японской войны сотрудником ИИЭМ С.Д. Непорожним в лаборатории форта создана поливалентная антидизенте-рийная сыворотка и налажено ее производство. Препарат хорошо зарекомендовал себя при лечении «Маньчжурского поноса».

Вакцину Хавкина производили в количестве 200 тыс. доз в год. Ее готовили из 4-недельных бульонных очень вирулентных разводок возбудителя чумы, убитых нагреванием при температуре 60 °C в течение часа; стерильность препарата проверялась на морских свинках. Вакцину разливали во флаконы по 20 мл^3 в каждом с прибавлением 0,5 % карболовой кислоты Флаконы запаивали и снова нагревали при температуре 60 °C в течение часа (рис. 30.14).

Рис. 30.14. «Черная лаборатория» для производства возбудителя чумы

Для первого введения взрослым использовали 1–2 мл^3, а для второго, которое делали спустя 7-10 дней после первого, дозу увеличивали в 1,5–2 раза, исходя из перенесенной реакции. Детям первый раз вводили 0,25-0,5 мл^3. Флакон с вакциной перед применением необходимо было хорошо встряхнуть для равномерного распределения «чумных бацциллов» в жидкости. Вакцинация обычно влекла за собой местные воспалительные явления, общее недомогание, головную боль и повышение температуры до 39 °C и даже выше, зависящие от индивидуальных свойств человека.

Чумную сыворотку производили по первой технологии Иерсена. Однако она оказалась весьма реактогенной. По мнению Н.М. Берест-пева (1907), это было связано со способом получения сыворотки, который состоял в том, что кровь у лошадей брали спустя 10 дней после последнего введения микробов в количестве 20–30 агаровых разводок. Л.З. Мороховец (1843—?) предложил брать кровь через 21 день после последней инъекции микробов, т. к. 10-дневного промежутка между введением микробов и кровопусканием, по его мнению, оказалось недостаточным для выведения такого большого количества эндотоксинов, высвобождавшихся из тел чумных бактерий. Он считал, что эти эндотоксины, циркулировавшие в крови, давали тяжелые сывороточные явления. Действительно, когда кровь стали брать спустя 21 день после введения бактерий, то тяжелые сывороточные явления перестали наблюдаться. Чумная сыворотка стала давать лишь общие для всех других сывороток явления: сыпи и отеки, сопровождающиеся иногда небольшими повышениями температуры.

Сыворотки и вакцины, произведенные на форте «Александр I», поставлялись в Австро-Венгрию, Бельгию, Бразилию, Португалию. На международном рынке цены на эту продукцию были ниже, чем у пастеровского института и его филиала в Бомбее, где работал доктор Хавкин.

Эксперименты по аэрогенному заражению чумой. Легочная чума в ст. Ветлянской прекратила споры между учеными о самой ее возможности (см. очерк XIII). Выяснилась абсолютная смертельность этой формы болезни, и в то же время осталось непонятным ее происхождение. Практически сразу после получения возбудителя чумы в чистых культурах, начались исследования патологии легочной чумы и механизмов заражения через органы дыхания.

Childe (1898) был первым, кто описал патологическую анатомию чумной пневмонии. Он обнаружил, что при такой форме болезни патологические явления существовали только в легких; лимфатические узлы поражались незначительно. В легких находили общую гиперемию со значительным отеком, красноватые места на слизистой оболочке бронхов без явных признаков бронхита; из бронхов можно было выдавить пенисто-водянистую жидкость иногда с примесью крови (гной в бронхиальных трубках был найден только в одном случае). Пневмонические очаги были разбросаны в легком, имели величину от горошины до яйца. Они имели розоватый или красно-серый цвет, плотную консистенцию, не содержали воздуха, тонули в воде. Пневмонические очаги кругловатой формы и отделялись от окружающей крепитирующей части легкого ясным кольцом гиперемии. Иногда вместо розового, пневматические фокусы имели кровяной цвет, они были менее плотны. Некоторые из них имели сероватый, менее плотный центр; эти очаги выдавались на поверхности легкого и были хорошо различимы. Плевра над чумными фокусами была шероховата и представляла первые явления воспаления. Эти очаги имели вид 1-й и 2-й стадии лобулярной пневмонии; очагов 3-й стадии (размягчения и рассасывания) не встречалось. В некоторых случаях очаги были очень обширны, в одном случае было поражено около половины нижней доли.

На поверхности легкого Childe находил петехиальные геморрагии. Бронхиальные железы были увеличены, набухшие, отечные и гипере-мированы, или были малы, обыкновенного вида, едва гиперемирова-ны; остальные лимфатические узлы не обнаруживали каких-либо изменений, свойственных септической или бубонной форме чумы; заметные изменения состояли только в том, что подмышечные и шейные железы были слегка гиперемированы. Состояние внутренних органов было то же, что при других формах чумы, за исключением того, что значительные геморрагии отсутствовали; обычно можно было видеть петехии на поверхности сердца, в почечной капсуле, мочевом пузыре, желудке и кишечнике.

Микроскопическая картина легочного поражения при чуме изображалась Childe следующим образом: «Срезы легкого в местах пневмонических очагов обнаруживают сильное переполнение кровью всех крупных кровеносных сосудов, а также капиллярных. Вокруг этих расширенных сосудов разбросаны в альвеолах геморрагические фокусы. В пневмоническом очаге можно различить три пояса. Внутри очага имеется сильная гиперемия всех сосудов, включая альвеолярные капилляры, альвеолы полны крови. Геморрагии так значительны, что многие альвеолярные перегородки разрушены: они либо совершенно отсутствуют, либо от них остались одни клочки. В очаге имеется пояс, в котором альвеолы нетронуты и вполне выполнены хорошо красящимися клетками, так что нет промежутка между альвеолярными стенками и их содержимым; в центре имеется общая масса одинаковых клеток; клеточная инфильтрация так значительна, что стенки альвеол едва различимы. Таков общий вид пневмонического очага, хотя местами альвеолярные геморрагии встречаются как в средней, так и в центральной зоне. Реже альвеолы болезненного очага совершенно выполнены кровяными тельцами с небольшим количеством фибрина или без последнего. В среднем поясе содержимое альвеол состоит большею частью из слущенного эпителия и белых и красных кровяных телец с небольшим количеством фибрина или без него, в то время как густая центральная масса клеток состоит из слущенного эпителия и лейкоцитов с небольшим количеством зернистого распада. Таким образом, пневмонический очаг имеет вид резко выраженной лобулярной или катаральной пневмонии. Стенки бронхиальных трубок, также как стенки больших вен, обнаруживают сильную гиперемию, в стенках вен встречаются геморрагии. Кровяные и спущенные эпителиальные клетки можно видеть в более тонких бронхах, но слизистая оболочка бронхов едва поражена. В ней имеется незначительная клеточная пролиферация. Над этими пневмоническими очагами видны явления острого плеврита, который образуется на поверхности легкого с геморрагиями под плеврой. Бронхиальные железы обнаруживают расширение кровеносных сосудов, геморрагии в ткань железы и расширение лимфатических сосудов; но в некоторых случаях эти явления только слабо выражены, и железы имеют почти нормальный вид».

С ним не согласились Durck (1901), Albrecht и Gohn (1900), наблюдавшие легочную чуму в Индии. Не согласились они и между собой.

Durck, описывая свои наблюдения, утверждал, что вполне чистых случаев первичной чумной пневмонии ему не пришлось встретить. Во всех случаях, кроме одного, можно было, при тщательном исследовании, найти группы инфильтрованных лимфатических узлов (желез), которые должны трактоваться как первичные бубоны, хотя болезнь протекала как первичная пневмония. У него осталось впечатление, что действительно первичное поражение дыхательного пути встречается очень редко, во всяком случае, значительно реже, чем принимается это клинически, так как маленькие бубоны подмышечных, шейных и подчелюстных лимфатических желез могут легко остаться незамеченными при исследовании. Он считал, что возбудитель чумы проникает в легкое лимфатическими путями и тогда вторично вызывает пневмонию. Далее Durck указал на то, что он встречал часто диффузный бронхит.

По микроскопической картине он относил чумную пневмонию к деск вомативной и даже к гнойной пневмонии, которая местами содержи! столько фибрина, что в отдельных полях зрения производит впечатление почти крупозной пневмонии. Он обнаружил, что при такой форме чумы, скопление чумных палочек бывает иногда таким значительным, что альвеолярные пространства буквально набиты массами бацилл, и также нередко их можно видеть макроскопически, как темные пятим на окрашенных препаратах: «При наблюдении такого препарата можно себе ясно представить, почему так страшны случаи пневмонии по своей высокой заразительности для окружающих, особенно когда видишь, как находящийся в делириозном состоянии привязанный к своему ложу пневматик беспрестанно извергает во все стороны, как дождь, брызги мокроты, каждая капелька которой содержит миллионы бацилл».

Albrecht и Gohn придерживались противоположной точки зрения Они полагали, что первичная чумная пневмония происходит вследствие вдыхания чумных бацилл и что при ней, как и при других пневмониях, сначала возникает бронхит, а потом поражается паренхима легкого. Бронхиальные лимфатические узлы при такой форме болезни зна чительно изменены и содержат много бацилл.

Экспериментальную чумную пневмонию впервые удалось получить Высоковичу и Заболотному (1897), которые вводили возбудитель чумы обезьянам в трахею через зонд, предварительно захлороформирован животное. Подробного описания своих опытов и характера пневмонии они не привели. Через два года Базаров (1899) получил пневмонию у морских свинок, нанося им на слизистую оболочку носа «сухую чумную пыль» стеклянной палочкой с ватной обмоткой. Животные, как он полагал, погибали от первичной чумной пневмонии, но при этом наблюдались бубоны подчелюстные или шейные вторичного происхождения. Только иногда бубоны имели вид первичного заболевания, и легкие были мало поражены. Сначала развивалась бронхопневмония, потом — общее заболевание. Пневмония имела следующее развитие: сначала наблюдались маленькие геморрагии плевры, потом — легочные инфаркты, более или менее распространенные многочисленные очаги инфильтрации, которые оставались иногда ограниченными и разбросанными, с промежутками нормального легкого; в некоторых случаях, напротив, соседние очаги сливались и даже занимали целую долю. Микроскопическая картина пораженного легкого в опытах Базарова была следующей: общее расширение сосудов, утолщение стенок бронхов, которые содержали катаральный экссудат; много бронхопневмонических очагов; в этих очагах альвеолы наполнены экссудатом, состоящим из слущенного альвеолярного эпителия, одноядерных лейкоцитов, красных кровяных телец и большого числа чумных палочек. Далее Базаров описывает другую форму легочного поражения — вторичную пневмонию. Она встречалась как осложнение бубонной формы чумы, при подкожном заражении, когда организм животного сопротивления инфекции. По его мнению, вторичная пневмония наблюдалась когда микроб был маловирулентен или организм вакцинирован. Чем более сопротивление организма, тем резче пневмония. Характерным для этой пневмонии являлось образование бугорков, или псевдобугорков. В начале их образования можно видеть маленькие беловатые точки под плеврой, окруженные темно-красным поясом воспаления. Точки эти постепенно увеличиваются в объеме и возвышаются над плеврой. Иногда этих бугорков очень много и они малы, иногда их мало и они имеют довольно большую величину, до лесного ореха. Узлы эти могут сливаться и занимают большое пространство.

Микроскопическая картина (окраска тионином) следующая: капилляры очень расширены, но пери васкулярной реакции нет. В разных местах много мелких геморрагий. Структура легкого сильно изменена, местами до неузнаваемости. Там же, где ее еще можно узнать, перекладины, которые отграничивают стенки альвеол и дольки легкого, сильно утолщены вследствие значительной лейкоцитарной инфильтрации. Среди лейкоцитов можно видеть большое количество чумных микробов. Иногда Базаров их находил внутри лейкоцитов. Клеточные элементы, которые составляют эту инфильтрацию, сначала еще хорошо сохранены. Позднее они разрушаются, и тогда можно видеть только аморфную массу. Пораженные альвеолы также расширены и наполнены экссудатом, состоящим из слущенного альвеолярного эпителия, лейкоцитов и красных кровяных телец. Среди клеток много микробов. Гигантских и эпителиоидных клеток, свойственных истинному бугорку, не встречается. Базаров утверждал, что это совсем особая форма пневмонии, заслуживавшая специального исследования.

Сопоставление результатов патологоанатомического исследования людей и экспериментального заражения чумой лабораторных животных не проясняло для ученых вопроса, каким же образом возникает легочная чума (заметим, что у них не было возможности заглянуть в современный учебник инфекционных болезней). Childe описывает исключительно легочные поражения, Durck приводит доказательства развития чумной пневмонии как следствие бубонной, a Albrecht и Gohn считали, что развитие такой пневмонии начинается с поражения верхних дыхательных мутей, т. е., по сути она, так же как и в обобщении Durcka, является вторичным процессом. Методология же экспериментальных исследований Высоковича, Заболотного и Базарова мало соответствовала условиям реального заражения чумой в эпидемических очагах.

Опыты по аэрозольному инфицированию экспериментальных животных «сухой чумной пылью» на форте «Александр I» были начаты Госом еще в 1905 г. Он отказался от методологии Базарова, полагая, что манипуляция внесения «пыли» в носовые отверстия морской свинки стеклянной палочкой с ватной обмоткой влечет за собой поражение ели зистой оболочки носа. Поэтому он попытался инфицировать морских свинок путем вдыхания значительного количества «пыли» в особом аппарате. И сразу же получил принципиально важные результаты: и носовых отверстиях свинки были видны скопления «пыли», однако чумой они не заболевали. Но когда перед опытом животному наноси лась травма слизистой оболочки носа (царапины), то животное погибало от чумной бубонной инфекции, причем пневмония (вторичная) встречалась не чаще, чем при подкожном заражении малыми дозами возбудителя чумы. Таким образом Гос опроверг результаты Базарова и установил, что когда «чумная пыль» попадает на неповрежденную слизистую оболочку носа, заражение не наступает. Следовательно, для заражения чумой через легкие возбудитель должен попасть в более глубокие его отделы. Но в какие? Чтобы установить это, он пошел по пути уменьшения размера частиц инфицирующего аэрозоля.

Контролировать и задавать размер частиц «сухой чумной пыли» Гос не умел, поэтому им был построен прибор, в котором «животное могло бы вдыхать мельчайшую водяную пыль, состоявшую из брызг чумной бульонной культуры или разжиженного сока чумного легкого при том условии, чтобы самое животное не покрывалось бы заразой» (рис. 30.15).

Рис. 30.15. Прибор Госа для аэрогенного инфицирования экспериментальных животных возбудителем чумы

Прибор состоял из двух частей:

1) из распылителя «Parolein», употреблявшегося в те годы врачами для ингаляции лекарственных растворов; Госу этот аппарат служил для распыления чумных культур;

2) из особой приемной камеры, приспособленной им к аппарату «Parolein», в которую поступали аэрозольные частицы и фиксировалась голова животного.

Приемная камера состояла из стеклянного цилиндра (или простой колбочки Эрленмейера без дна) (У), на одном конце которого надет резиновый колпачок с отверстием, плотно обхватывавшим трубку аппарата «Parolein» (/У), из которой поступала в цилиндр аэрозоль («влажная пыль»). Другой конец цилиндра плотно закрыт резиновой пробкой, через которую проходили две стеклянные трубки: одна из них (У), изогнутая, с расширением, в котором помещалась гигроскопическая вата, служила предохранительным клапаном для выхода избытка воздуха, нагнетаемого баллоном (2), другая (J) отводила мельчайшую «влажную пыль» в воронку (4), соединенную с трубкой (J) короткой резиновой Iрубкой (5). Широкая часть воронки закрывалась резиновым колпачком, плотно обхватывавшим воронку. В середине колпачка сделано отверстие (6), через которое просовывался «конец морды» животного, причем резина плотно обхватывала морду. Голова животного крепко фиксировалась в станке и, кроме того, воронка прикреплялась к голове шнурками (7–7). Чтобы лучше обеспечить изоляцию между воронкой и наружным воздухом, голова животного обкладывалась слоем ваты. Аппарат (У) фиксировался в штативе и вместе с животным обволакивался мокрой марлей, сложенной в нисколько слоев. Распыление продолжалось в течение 5 минут. После этого аппарат оставлялся в покое в течение 5 минут, чтобы все капельки успели осесть на стенки аппарата, затем воронка осторожно освобождалась от головы животного, и аппарат поступал в стерилизацию. Голова животного обмывалась раствором сулемы, и животное помещалось в клетку.

Изучая микроскопические изменения в легких морских свинок через 12 часов после аэрогенного заражения, Гос заметил, что на первое место выступают реакции со стороны кровеносных сосудов, которые отвечают на инфекцию расширением кровяного русла. Расширение это оказывалось довольно значительным, местами капилляры были настолько растянуты, что красные кровяные тельца проникали через их стенки в альвеолы. Вместе с тем вокруг сосудов появлялись скопления белых кровяных телец, местами в значительном количестве. Последние, по всей вероятности, проникли из кровеносных сосудов в ткань, окружающую сосуды. Такое предположение им основывалось на наблюдении краевого стояния лейкоцитов внутри некоторых сосудов и расположения лейкоцитов в стенке сосудов. Среди этих скоплений белых кровяных телец Гос не заметил фигур деления.

В легочной ткани Госу встречались скопления белых телец в виде маленьких узелков круглой или неправильной формы, причем они не находились в связи с кровеносными сосудами. В некоторых из них, также как и в околососудистых скоплениях, не было заметно размпо жения клеток, в других же участках, напротив, происходило их энергичное размножение.

Сопоставляя эти наблюдения, Гос пришел к заключению, что и зараженных легких, скопления белых кровяных телец (лейкоцитов) бывают двух типов. Одни представляют собой воспалительные скопления белых кровяных телец, образовавшихся под влиянием возбудителя чумы, так называемые лейкоцитомы, другие — зачаточные лимфатические узелки, уже существовавшие в здоровом легком, в виде едва заметных скоплений круглых клеточных элементов, и находящиеся в состоянии гиперплазии благодаря инфекции.

Воспалительные изменения в альвеолах и бронхах на этой стадии развития инфекции были еще незначительны. Реакция со стороны броп хов выражалась в основном в усилении секреции слизистой оболочки и некотором перибронхиальном скоплении лейкоцитов. Альвеолярная ткань только кое-где давала более или менее отчетливую картину воспаления (присутствие в альвеолах более значительного числа клеток, состоящих из слущенного эпителия и белых кровяных телец).

В дальнейших стадиях воспаления (24, 48 и 72 часа после инфицирования животного) явления нарастали не одинаково. Расширение кровеносных сосудов достигало значительной степени. Благодаря расширенным капиллярам, границы альвеол резко выступали (особенно при дополнительной окраске эозином). Через 24 часа был заметен очаговый характер воспаления. В экссудате альвеол кое-где наблюдалась значительная примесь красных кровяных телец. В отдельных участках легочной ткани образовывались мельчайшие геморрагии. Скопления белых кровяных телец вокруг сосудов продолжали увеличиваться, тогда как лимфатические узелки паренхимы легкого оставались в том же виде, как через 12 часов после заражения.

В бронхах воспалительные явления прогрессировали очень незначительно (24 часа). С наибольшей интенсивностью процесс воспаления шел в альвеолах. Группы альвеол образовывали воспалительные узелки, которые постепенно распространялись на все большие участки легкого, сливаясь между собой и давая пеструю картину воспаления (48 часов). Рядом с группой альвеол, теряющей уже альвеолярную структуру, попадались альвеолы с начальными явлениями воспаления. В местах их наибольшего воспаления особенно ясно выступала разница в степени воспаления альвеолярной ткани и бронхов: среди резко измененных альвеол, переполненных экссудатом, выступали просветы бронхов и бронхиол с едва измененным эпителием и незначительным количеством экссудата (48 часов).

Через 72 часа явления воспаления становились еще резче. Очаги воспаления увеличивались, попадались узелки, распространяющиеся на протяжении 10–20 альвеол в диаметре, причем форма их разнообразная, то округлая, то продолговатая или неправильно угловатая. Но встречались и явления, не наблюдаемые ранее. Экссудат, заключенный и альвеолах, кое-где принимал диффузную бледную окраску гематоксилином, содержал мало форменных элементов крови. Местами тянулись полосы неправильной формы таких диффузно-окрашенных масс, т. е. наблюдалось явление отека. Во многих местах легкого были заметны капиллярные геморрагии, в экссудате альвеол примеси крови. Соединительная ткань, окружающая бронхи и сосуды, не принимала активного участия в процессе воспаления. Ее клетки всюду сохраняли свой вид. Среди воспалительных фокусов встречались бронхи до альвеолярных ходов включительно, в которых воспалительные явления ничтожны и которые совершенно не содержали экссудата.

Картина воспаления после аэрозольного инфицирования возбудителем чумы, установленная Госом, значительно отличалась от той, которую описывали в те годы под названием «чумная бронхопневмония» (см. очерк XXXI). При типичных бронхопневмониях воспалительный процесс в бронхах и в альвеолярной ткани был выражен одинаково сильно, причем часто воспалительный процесс с бронхов переходил на окружающие альвеолы. При чумной пневмонии, развивающейся вследствие проникновения возбудителя непосредственно в альвеолы, на первое место выступает воспалительный процесс в альвеолах, развивается пневмония в более чистой форме Изменения же бронхов незначительны. Характер пневмонии десквамативный, причем интерстициальная ткань не принимает активного участия в процессе.

Меньшую подверженность слизистых бронхов действию возбудителя чумы, несмотря на то, что на нее он должен попадать в значительно больших количествах, чем в альвеолы, Гос объяснил бактерицидными свойствами секрета слизистых оболочек верхних дыхательных путей. Он предложил и чисто анатомическое объяснение этого явления: строма альвеол в сравнении с бронхами во много раз богаче сосудами; поэтому, воспалительные явления, выражающиеся при чуме главным образом сосудистой реакцией с ее последствиями: появлением экссудата, эмиграцией лейкоцитов и пр., несравненно резче выражены в альвеолах.

Вскрытия павших животных показали, что наибольшие изменения после инфицирования мелкодисперсным аэрозолем возбудителя чумы наблюдались в легких. Последние во всех случаях были поражены узелковой гнездной пневмонией. Пораженные участки были разнообразны по виду и величине: то они являлись в виде фокусов уплотнения красного цвета, величиной от точки до участка, занимающего значительную часть доли легкого, то в форме круглых мельчайших и резко очерченных серых узелков, окруженных красным кольцом гиперемии, то серые узелки имели более крупную и неправильную форму, не так

резко очерчены, переходя постепенно в красный цвет. Легкие всегда полнокровны, увеличены в объеме. Полости плевр свободны от экс судата, поверхность плевры кое-где мутна.

Бронхиальные лимфатические железы обычно значительно увеличс ны, сочны, красного цвета. Шейные лимфатические железы также зна чительно увеличены, сочны, красны. Окружающая соединительная ткань мало изменена. В некоторых случаях мезентеральные лимфатические железы были увеличены, но обычно они не представляли уклоне ния от нормы. Точно так же паховые и подмышечные лимфатические железы в некоторых случаях были увеличены. Сердце всегда дряблое, содержало в большом количестве темную кровь. Печень и селезенка темно-красного цвета, значительно увеличены. В одном случае в селезенке — мелкие беловатые узелки. Почки в большинстве случаев полнокровны. Брюшинный покров был в одном случае найден в состоянии гиперемии.

Обобщая результаты своих экспериментов, Гос сделал вывод, что чумная пневмония (под таковой он понимал пневмонию, полученную в результате инфицирования мелкодисперсным аэрозолем возбудителя) имеет характер катаральной узелковой пневмонии в чистом виде, т. е. без значительного поражения бронхов и без образования фибрина. Характер экссудата — десквамативный с примесью белых и красных кровяных шариков. Последние появляются в альвеолах довольно рано из расширенных ad maximum капилляров. Этим объясняется кровавый характер мокроты при чумной пневмонии. Быстроту развития процесса он объяснил отсутствием интерстициальных явлений.

Что касается ответа на вопрос о «способе проникновения заразы в легкое», то Гос заявил следующее: «Главный путь, по которому зараза в наших опытах проникала в организм, это бронхиальная трубка, по которой воздух доносил зародышей до глубоких частей легкого, до альвеол. Если бы палочки чумы не проникали до альвеол, а оседали бы только на стенках бронхов, то, конечно, наиболее резкие изменения были бы в бронхах, а паренхима легкого участвовала бы в процессе вторично, т. е. была бы типичная бронхопневмония. Однако этого не наблюдалось».

Возможность проникновения возбудителя чумы в легкие по кровеносным или лимфатическим (через лимфатический аппарат рта и носа) путям после аэрогенного инфицирования он отверг на основе следующих данных:

1) воспалительные изменения в легочной ткани и в бронхиальных железах выражены значительно резче, чем в шейных лимфатических железах;

2) чумные палочки встречаются в огромном количестве внутри альвеол и почти не встречаются в кровеносных сосудах.

Исследуя причины смерти инфипированых аэрозолем животных,

I ос обнаружил несоответствие между площадью пораженного пневмонией легкого и тяжестью клинической картины. Поэтому он сделал вывод, что гибель животного при чумной пневмонии происходит от (правления его «чумным токсином».

Через 90 лет после появления его работы выяснилось, что возбуди гель чумы не имеет токсинов, способных после введения экспериментальному животному вызвать подобную клиническую картину. Так что эта загадка еще не разгадана.

На основании результатов, полученных при аэрогенном инфициро-папии лабораторных животных, Гос попытался объяснить параллельное появление бубонных форм и легочных форм во время эпидемий чумы, и перехода одной формы в другую: «Начинается эпидемия, обыкновенно, с бубонного заболевания, и вся эпидемия чаще всего сохраняет бубонный характер (inde потеп — бубонная чума). Когда у бубонного больного появляется пневмонический фокус и он начинает извергать мокроту, то возможно заражение окружающих людей ингаляционным путем. Ингаляционная первичная пневмония развивается так быстро, что смертельный исход наступает прежде, чем успевают развиться бубоны до сколько-нибудь значительной степени». Объяснения современных авторов этого явления нередко аналогичны, однако они забывают ссылаться на Госа.

Лабораторные заражения чумой. За блестящие и приоритетные экспериментальные данные исследователям форта приходилось платить самым дорогим из того, что у них было — жизнью. Лабораторные заражения ученых чумой начались практически одновременно с опытами но аэрогенному инфицированию животных. Но и эти трагедии позволили им собрать уникальный научный материал, который мы считаем своим долгом привести ниже.

Гибель доктора Турчинович-Выжникевича. Заведующий Особой противочумной лабораторией Института экспериментальной медицины, Владислав Иванович Турчинович-Выжникевич заболел 3 января 1904 г. острым лихорадочным заболеванием, сопровождавшимся сильным ознобом и рвотой. Температура в этот день к вечеру поднялась у него до 40 °C и держалась на такой высоте с небольшими колебаниями в течение следующих суток. При больном в это время присутствовали доктора Шрейбер, Падлевский, Грыглевич и Шурупов, которые ex consilio уложили его в постель и 4 января вечером вызвали телеграммой из Петербурга доктора Заболотного.

Немедленно после обнаружения истинного характера болезни директор Института экспериментальной медицины С.Н. Виноградский сделал распоряжения о принятии экстренных мер, причем временное заведование особой лабораторией института, а также мероприятия, уход за больными и общий надзор за санитарным состоянием персонала были поручены Д.К. Заболотному. По приказанию Александра Петровича Ольденбургского комендантом форта назначен генерал-майор князь Г.И. Орбелиани, который прибыл на форт 6 января вечером и оставался там до 22 января, дня снятия карантина и объявления форта благополучным.

Из расспросов сотрудников Заболотному удалось узнать, что с 28 по 31 декабря больной занимался опытами заражения животных через легкое распыленными культурами и участвовал в приготовлении чумного токсина путем растирания тел чумных микробов, замороженных жидким воздухом. Оба эти эксперимента могли стать причиной заражения Выжникевич.

История болезни Владислава Выжникевичa (Pneumonia pestica).

Ездил 31 декабря в С.-Петербург и возвратился 2 января. Прозяб. Заболел 3 января около полудня с сильным ознобом. Обедал и завтракал. К вечеру в 7 часов температура 38,5 °C, пульс 100. Озноб продолжался все время до 11 часов вечера. Около 10 часов рвота пищевыми массами. Температура в 9 часов вечера 39,5 °C; в 11 часов 40 °C. Жалобы на боль в суставах и общую разбитость.

4 января в 1 час пополуночи температура 40,5 °C, в 2 часа температура 40,5 °C, в 10 часов утра температура 40,2 °C, в 2 часа 30 мин. дня температура 40,4 °C, пульс 80, в 4 часа 30 мин. температура 39,5 °C, пульс 96, и 8 часов вечера температура 40,8 °C, пульс 78, в 9 часов вечера температура 40,4 °C, пульс 86. Бредит наяву, временами сознание ясное, жаловался на боль в затылке и в правой половине груди. Притупление справа сзади и временами мелкопузырчатые хрипы. Язык сухой, покрытый буроватой коркой.

5 января в 1 час пополуночи температура 40,4 °C, пульс 86; в 1 час 30 мин. температура 40,6 °C. В 3 часа ночи состояние больного слегка возбужденное. По временам бред. На вопросы отвечает сознательно, но не всегда. Ворочается в постели и стонет. Судорожное подергивание отдельных мышц. Жалуется на головную боль и боль в правой половине груди. При поворачивании покашливает. Мокрота не отделяется.

Пульс 80, не вполне равномерный, слабого наполнения. Тоны сердца глуховаты. Сзади ослабленное дыхание с бронхиальным оттенком на выдохе. Прослушиваются в изобилии сухие хрипы и при глубоких вдохах в небольшом количестве мелкопузырчатые. Pectoralfremitus не изменен. Дыхание 20–25 в минуту, прерывистое.

Печень и селезенка не прощупываются. В области слепой кишки при давлении болезненность. Стул после слабительного (Calomelanos, 0,S). Язык по краям беловатый, посредине покрыт буро-коричневыми корками. Инъекция конъюнктивы не выражена в значительной степени.

Беспокоен, не спит, предполагает инфекцию. С предохранительной целью в 6 часов 30 мин. утра впрыснуто несколько более 90 см^3 противочумной сыворотки. Температура до впрыскивания 40,4 °C, пульс 82. В 8 часов утра температура 40,5 °C, пульс 92, полнее и напряженнее, общее самочувствие несколько лучше. Жалуется на тяжесть в голове. По временам бредит и дремлет. В 10 часов 30 минут утра температура 39,8 °C, пульс 80; в 12 часов дня температура 39,8 °C; в 2 часа температура 40,1 °C; в 3 часа сильный озноб; в 6 часов температура 39,1 °C, сильный озноб, пульс 92 среднего наполнения; в 7 часов вечера температура 40,4 °C, пульс 88, дыхание 21, озноб прекратился; в 9 часов температура 40,3 °C, пульс 96, мягкий; в 11 ч. 30 мин ночи температура 40,1 °C, пульс 94.

В течение дня у больного был обильный жидкий стул; кроме того, два раза испражнялся под себя. Моча выделяется скудно, насыщена, слабокислой реакции, содержит небольшое количество белка.

В правой половине груди в области лопатки выдох бронхиального характера, обильные влажные хрипы, такие же хрипы и сипы в области соска. Мокрота выделяется с 10 часов вечера, необильная, вязкая, стекловидная, с ржавой окраской. Непродолжительная тошнота вечером. Т-rae Valerianae по 15 капель через 3 часа, пузырь со льдом. Компрессы к груди из креозота. Получил клизму и 0,1 Ricini, после чего наступила рвота. Съел бульон и яйцо всмятку. Пил лимонад. Появилось желтушное окрашивание слизистых оболочек.

6 января в 3 часа утра температура 40,2 °C, пульс 86, дыхание 32, в 6 часов соответственно 39,6 °C, 90 и 40.

В 5 часов утра введено под кожу на левом боку около 200 куб. см. парижской сыворотки, из которых около 100 куб. см в плевральное пространство.

В 8 часов 30 мин. температура 39,8 °C, пульс 96, дыхание 32. В 11 часов 30 мин. пульс 96. Желтуха резко выражена. Моча окрашена желчью, мокрота также. Говорит свободнее. Сознание ясное, стонет.

В 12 часов 30 мин. дня температура 39,5 °C, пульс 90, дыхание 40.

В 1 час дня съел пять ложек бульона, кусочек куриной котлеты и выпил чашку кофе.

В 1 час 30 мин. дыхание 44.

В 2 часа 30 мин. дня температура 39,7 °C, пульс 96, дыхание 40. Испражнения жидкие, окрашены желчью. Слизистая губ, языка и десен покрылась трудно удаляемым сухим буроватым налетом. В 5 часов температура 39,9 °C, дыхание 32.

В 7 часов 30 мин. вечера жидкие буровато-окрашенные испражнения. Температура 40 °C, пульс 94, дыхание 48.

В 8 часов 30 мин. вечера температура 39,5 °C, пульс 114, дыхание 58. Дикротизм пульса.

В 10 часов 30 мин. вечера дыхание 56, в 11 часов дыхание 58. Голос сделался хриплым. Сильное возбуждение. Больной просит дать ему отдых. Перенесен в лазарет. Температура 39,8 °C. При переходе в лазарет успокоился, сделал необходимые распоряжения и согласился на интравенозное впрыскивание сыворотки, которое и было сделано около 2 часов ночи, причем впрыснуто 350 куб. см в v. mediaria левой руки.

В 9 часов утра 7 января температура 38,5 °C, пульс 140, скорый, мягкий, дыхание 60, полное сознание, желтуха. Мокрота смешана с кровью. В 11 часов утра температура 38,7 °C, пульс 140, неправильный, дыхание 58.

В 2 часа 30 мин. дня пульс 140–160, неровный, с перебоями, дыхание частое, 60 в минуту, с хрипами. Желтуха. Температура 37,8 °C. Приподымается и наклоняется вперед. Дыхание тяжелое и трудное. Нижняя челюсть слегка опущена. В мокроте чистая культура биполярных палочек.

Нет страниц 276-277.

2) строгая дезинфекция зараженных и подозрительных помещений форта, вещей и обстановки в помещениях;

3) сжигание тела покойника, вещей и его обстановки;

4) наблюдение над всеми живущими на форте с ежедневным двукратным измерением температуры;

5) предохранительные прививки сыворотки всему персоналу форта;

6) лечение сывороткой заболевших.

Меры изоляции на форте были проведены следующим образом. С января установлено полное разобщение форта с Кронштадтом. Никто из служащих форта не выпускался на берег («внешний карантин»). Провизия и необходимые предметы подвозились к фортовой дамбе с берега и затем забирались служащими форта (рис. 30.16).

Рис. 30.16. Доставка провизии во время карантина форта

По распоряжению коменданта у дамбы («нейтральная зона») вывесили аншлаг с надписью о воспрещении входа и проведен в помещение форта сигнальный электрический звонок. Принятие всего привозимого производилось в присутствии «чистого врача» и жандарма, которые наблюдали за исполнением карантинных правил во время отпирания ворот форта. Все остальное время ворота форта были заперты на ключ, который хранился у коменданта форта. «Чистый врач» заведовал, кроме принятия провизии, сообщениями по телефону и наблюдал за здоровыми.

Никаких вещей, денег, с форта не посылалось, за исключением корреспонденции, которая предварительно штемпелевалась, дезинфицировалась вместе с почтовым ящиком и вынималась оттуда посланцем из города.

Больной был изолирован сначала в помещении, которое он занимал, а затем, 6 января, перенесен в лазарет форта. Персонал, ухаживавший (а больным, помещался в отдельной комнате и с другими служащими не имел контактов («внутренний карантин»).

Для предотвращения заражения медицинского персонала, в помещении больного был организован соответствующий уход. Для отплевы-вания мокроты Выжникевичу были поставлены большие фарфоровые чашки. На полу возле постели под плевательницей разостлана смоченная сулемой простыня. При затрудненном отплевывании мокроты она снималась смоченным сулемой полотенцем. Лица, ухаживавшие за больным, при входе в его комнату надевали халаты и калоши, которые затем снимались и дезинфицировались.

В день объявления форта благополучным (22 января 1904 г.) карантин был снят и сообщение с берегом восстановлено.

Дезинфекция форта представляла немало трудностей. Масса помещений лабораторных и жилых, заразные отделения, квартира покойника, лазарет, конюшня представляли различные условия, к которым нужно было приспособиться, и поэтому порядок и способ дезинфекции избирался применительно к каждому отдельному случаю. Помещение покойника, канцелярии и прилегающие коридоры были предварительно продезинфицированы гликоформоловым аппаратом Линдера, а затем орошены из гидропульта сулемой. Деревянная и железная мебель обмыта мыльно-карболовым раствором, мягкая — сожжена.

Помещение лазарета, заразная лаборатория и вскрывочная орошены сулемовым раствором. Мебель и клетки обмыты горячим мыльно-карболовым раствором. В заразных конюшнях коридор и полы дезинфицированы сулемой. Подстилка из торфа, навоз и деревянные ящики из-под животных сожжены. Лишний хлам, старые халаты и обувь из заразной лаборатории сожжены.

Жилые помещения служителей и врачей дезинфицированы глико-формолом и формалином с помощью аппаратов Линдера, Проскауэра и «Эскулап». Полы и лестницы обмыты сулемой или 5 %-й серной кислотой. Белье и платье дезинфицировали в паровой камере. Двери, дверные ручки, перила и электрические штепселя дважды обмыты горячим раствором лизола.

Тело покойника завернуто в сулемовую простыню, перенесено в закрытом цинковом гробу в крематорий и сожжено. Сжигание продолжалось около 2 часов 30 мин. Затем зола и разрыхлившиеся кости были собраны в урну (рис. 30.17).

Рис. 30.17. Урна с прахом доктора Выжникевича в библиотеке форта

С первых дней над всеми здоровыми сот рудниками, ввиду возможности дальнейших заболеваний, был учрежден медицинский надзор с ежедневным осмотром и двукрат ным измерением температуры.

Кроме того, врачи и весь персонал форта получили предохранительные прививки сыворотки в количестве от 40 до 80 мл. Вслед за введением сыворотки на второй пс деле у многих появились эритематозныс сыпи, крапивница и боли в суставах с повышением температуры. Никто из привитых не заболел.

В день смерти Выжникевича у двух служащих, фельдшера заразной лаборатории Поплавского, ухаживавшего за больным, и письмоводителя Мирвиса, обнаружено повышение температуры и общее недомогание. Дальнейшее течение этих заболеваний показало, что болезнь Поплавского следует считать чумой. Благодаря энергичному, рано начатому лечению сывороткой он выздоровел. У него наблюдались острые явления со стороны легких. Выделить чумную палочку из мокроты путем посевов и прививок животным не удалось. Однако проба крови на агглютинацию дала у Поплавского резкий положительный результат. Второй случай (Мирвис) ничего общего с чумой не имел и представлял кишечное заболевание.

История болезни фельдшера Степана Поплавского.

Степан Поплавский, фельдшер и служитель заразного отделения лаборатории на форте «Александр I», с 4 января был приставлен к уходу за больным Выжникевичем, причем чередовался с другим служителем. Заболел 6 января вечером головною болью и ознобом. В течение дня у больного наблюдались особенная раздражительность, неохота к занятиям и сонливость. Жаловался на разбитость во всем теле. Ночью на 7 января два раза слабило, позывало на рвоту и знобило.

Температура утром 7 января — 39,5 °C. К вечеру явления недомогания усилились, температура 39,8 °C. В 8 часов вечера впрыснуто под кожу левого бока 200 куб. см противочумной сыворотки № 79 (фортовой и парижской пополам). Через 3 часа после впрыскивания температура 38,9 °C, пульс 114 в 1 мин., мягкий, равномерный. В 11 часов 30 мин. ночи температура 39,2 °C, пульс 112 в 1 мин., не совсем равномерный. Появился незначительный кашель, без мокроты. В ночь с 7 на 8 января в 2 часа температура 39,8 °C; в 4 часа 30 мин. 39,8 °C; в 7 часов утра 39,2 °C. Пульс 96 в 1 мин. Жалуется на головную боль в лобной и теменной областях. Появилась незначительная испарина. В общем самочувствие лучше. Стула не было. В 9 часов температура 39,1°, пульс 92, дыхание 18 в 1 мин. Покашливает.

В 1 час дня температура 39,1 °C; в 5 часов 39,5 °C; в 7 часов вечера 39,6 °C; в 10 часов 39,9 °C; в 12 часов ночи 39,4 °C, пульс 116 в 1 мин., мягкий, равномерный. Язык обложен беловатым налетом, по краям красноватый, влажный. Головная боль и апатичное состояние. При выслушивании и выстукивании в легких ничего ненормального не отмечено.

В ночь с 8 на 9 января, в 1 час впрыснуто под кожу на правом боку и в правую подлопаточную область 140 куб. см парижской сыворотки и 100 куб. см фортовой сыворотки № 79.

В 2 часа температура 39,9 °C, пульс 100; в 9 часов 30 мин. утра 39,2 °C; в 11 часов 39,1 °C; в 1 час 30 мин. дня 39,4 °C; в 4 часа дня 39,8 °C, пульс 96 ударов в 1 мин., мягкий, равномерный, дыхание 28 в 1 мин.

Со стороны внутренних органов: слева в подлопаточной области при глубоких вздохах мелкопузырчатые влажные хрипы, fremituspectoralis немного усилен, при перкуссии тимпанический звук; на остальном протяжении легких сухие хрипы; дыхательный шум жесткий, перкуторные явления нормальны. Селезенка и печень не прощупываются и не увеличены. Увеличение желез не выражено. При исследовании крови из пальца результат отрицательный. Вид усталый, сонливый. Апатичен, жалуется только на общую слабость. Аппетит плохой. После впрыскивания головная боль прекратилась, и самочувствие улучшилось.

В 8 часов вечера температура 39,5 °C; в 10 часов 30 минут 39,3 °C, пульс 92 удара. 10 января в 1 час ночи температура 39 °C; в 7 часов утра температура 38,1 °C пульс 88, полный, дыхание 20, самочувствие улучшилось.

В 8 часов 30 мин. утра температура 38,1 °C, пульс 72; в 11 часов температура 37,7 °C, в 1 час 30 мин. температура 37,5 °C; в 3 часа 15 мин. температура 37,5 °C; в 6 часов вечера температура 37,5 °C; в 9 часов температура 37,3 °C, пульс 76.

11 января в 4 часа 20 мин. утра температура 37,4 °C; в 5 часов 35 мин. 36,9 °C; в 7 часов 36,7 °C; в 9 часов 30 мин. 37 °C; в 12 часов 30 мин. дня 37,1 °C, пульс 76; в 2 часа 30 мин. дня 36,9 °C; в 5 часов 37,3 °C, дыхание 20, самочувствие хорошее. В 7 часов вечера температура 37,3 °C; в 9 часов температура 37,5 °C, оправился. В 11 часов температура 37,7 °C; в 1 час ночи температура 37,4 °C.

От 12 до 20 января температура все время нормальная. Измерялась через 2 часа до 15 января, затем три раза в день.

17 января сыпь и боль в суставах как результат впрыскивания сыворотки. Продолжительная слабость в период выздоровления. Проба крови на агглютинацию в период выздоровления дала резкую положительную реакцию в разведениях 1:25, 1:50 и 1:100.

М. Шрейбер, Л. Падлевский, Д. Заболотный, И. Шурупов, Ф. Грыглевич.

Гибель доктора М.Ф. Шрейбера. Через 3 года жертвой чумы на форте стал доктор М.Ф. Шрейбер. По версии Н.М. Берестнева (1907), его заражение чумой произошло при следующих обстоятельствах. 12 февраля 1907 г. Шрейбер собирал эмульсии чумных микробов с агарных разводок для точного определения бактерийной массы, которую можно получить из одной пробирки с косым агаром. Для этой цели в лаборатории при работе с возбудителями чумы употреблялись пастеровские пипетки не с одной ватной пробкой, а с двумя. Однако из-за большого количества опытов, Шрейбер, использовав все имеющиеся у него под руками такие пипетки, вместо того чтобы потребовать новых, стал продолжать работать с обыкновенными пипетками и, случайно, набрав много эмульсии чумных бацилл в пипетку, замочил вату; при этом, вероятно, микробы попали в рот. Шрейбер промыл ротовую полость сулемой, но никому о происшедшем не рассказал и сыворотки себе не ввел.

В этот же день он съездил в Кронштадт и сильно продрог. 14 февраля вечером Шрейбер почувствовал общее недомогание, озноб, ломоту в ногах, небольшой насморк, ничего не ел за ужином, в 9 ч. вечера температура была 39,4 °C, но и тогда он ничего о происшедшем с пипеткой не рассказал, почему недомогание его было приписано простуде. Ночью он плохо спал, появилось колотье в правом боку и небольшой кашель без мокроты. На утро температура была 39,1 °C, общее самочувствие удовлетворительное, колотье в боку больной относил к мышечным болям. В 11 ч. утра он в присутствии заведующего чумной лабораторией на форте, Н.М. Берестнева (назначен в январе 1904 г.), легко выделил в стерилизованную чашку Petri плевок слизисто-гнойной кровавой мокроты и сказал при этом: «Я так и знал, мокрота кровавая». Из чего Берестнев сделал вывод, что у Шрейбера уже была мысль о чумной пневмонии. При выстукивании грудной клетки справа сзади в области лопатки было отмечено небольшое притупление, при выслушивании — легкое ослабление дыхания и единичные сухие хрипы. После исследования мокроты, в которой оказалось громадное количество овальных микробов с полюсной окраской, не красившихся по Грамму, в чумном характере заболевания не было сомнения, больной был переведен в самую большую и светлую комнату-лабораторию на третьем этаже, откуда были вынесены все лишние предметы и инструменты. Известие о результате исследования мокроты Шрейбер принял с виду спокойно, но заметил при этом: «Теперь вы переводите меня наверх, а потом отнесете вниз в печку».

На какое-то время он почувствовал себя хорошо и даже побрился. Надев валенки и полушубок, сопрвождаемый врачами, бодро, без одышки и без кашля перешел в третий этаж, где и лег в приготовленную для него постель. Исход болезни был для него ясен, о чем он и заявил Н.М. Берестневу. Как раз перед заболеванием Шрейбер составлял для своей диссертации главу о серотерапии чумы и был прекрасно осведомлен об исходе чумных пневмоний. Поэтому он сильно протестовал против введения ему сыворотки, признавая ее бесполезность при данной форме чумы.

Кроме того, он был против сыворотки потому, что сделанное ему с профилактической целью 3 года тому назад во время болезни доктора Выжникевича введение такой сыворотки сопровождалось тяжелыми пилениями: потерей сознания, сильной головной Полью и судорожными подергиваниями затылка и верхних конечностей. Его с трудом удалось уговорить на подкожное введение 80 мл^3 сыворотки. Температура днем дошла до 39,9° в 1 ч. дня; в 3 ч. была 39,5 °C и вечером снова 39,8 °C. Пульс утром 110–120, к вечеру 140; дыхание утром и днем 28; вечером 34. Кашель днем усилился, обильная кровянисто-гнойная мокрота отделялась довольно легко. Колотье в боку мало беспокоило больного, самочувствие днем хорошее, сознание полное. К вечеру, в связи с высокой температурой, одышкой и слабостью сердца, общее состояние и самочувствие ухудшились. Объективные явления со стороны легких за день без особых перемен; притупление в области лопатки и спереди в области грудной мышцы более выражено.

К вечеру справа спереди появились влажные средне- и мелкопузырчатые хрипы. В этот день больной в полном сознании сделал свои распоряжения на случай смерти. Ночь Шрейбер провел без сна, часто кашлял с выделением обильной мокроты; колотье в боку усилилось, но после 2-х порошков морфия по одной шестой грана утихло. После кофеина и камфары, введенных под кожу, пульс стал реже и полнее, к утру стал снова 138–140, температура ночью 39,8 °C, 39,1 °C, 39,5 °C, 39,6 °C; к утру 39,0 °C, пульс 120, дыхание 30, самочувствие лучше. Ночью снова введено 100 мл^3 сыворотки, и на следующий вечер и утро введение сыворотки повторено.

16 февраля днем сильный кашель, обильная мокрота с меньшим содержанием крови в первую половину дня. Больной очень ослабел, пульс 120–130; появились клокочущие хрипы, мокрота стала жиже и пенистой, количество мокроты значительно увеличилось; кофеин и камфара под кожу, но явления слабости сердца и отек легких тем не менее усилились. При выслушивании в правом легком в верхней доле больше влажных хрипов, появились хрипы в нижней доле левого легкого. Дыхание в верхней доле правого легкого с бронхиальным оттенком, притупление звука небольшое. Сознание полное.

Ночь на 17 февраля Шрейбер провел без сна, был несколько возбужден, ослабел настолько, что был не в состоянии отплевывать мокроту в ведро с сулемой. Появилась синюха на концах пальцев. После шампанского и кофеина внутрь появилась рвота. К утру, когда температура опустилась до 38,5 °C, заснул часа на два, спал и на больном боку и на спине; раньше мог лежать только на здоровой стороне. Днем температура снова поднялась до 39,9 °C, кашель и одышка усилились, масса жидкой кровянистой мокроты. Днем больной не отпускал своих коллег от себя, много говорил и был в полном сознании; в 11,5 часов ночи наступила смерть при явлениях отека легких и паралича сердца.

Чумная инфекция у доктора Шрейбера сопровождалась резким поражением почек, мочи за сутки было около 500–300 мл^3 с большим количеством белка. Белок появился в моче 15 февраля, причем количество его с каждым днем увеличивалось. Жидкие, довольно обильные испражнения, были 16-го утром и 17-го днем.

На другой день, спустя 15,5 часов после смерти, тело Шрейбера перенесено в цинковом гробу вниз в помещение, где помещалась сжи-гательная печь, и вскрыто Н.М. Берестневым на столе, поставленном вблизи отверстия печи, после вскрытия сразу же сожжено (рис. 30.18).

Рис. 30.18. Печь и урна с прахом доктора Шрейбера

Протокол вскрытия тела М.Ф. Шрейбера, умершего на форте «Александр I» 17 февраля в 11,5 часов ночи. Вскрытие произведено 18 февраля в 3 часа дня в помещении сжигательной печи форта.

Трупное окоченение и трупные пятна были резко выражены. Кожа и склеры глаз желтушно окрашены. На вскрытии было найдено следующее: Оба легких плотно сращены с ребрами и диафрагмой, плевра на обоих легких фиброзно утолщена особенно на местах отпечатков ребер. Явлений старого фиброзного плеврита не заметно лишь на передних краях легких, которые были резко эмфизематозны. На плевре переднего края верхней доли правого легкого несколько точечных кровоизлияний и по местам нежные фибринозные отложения.

Правое легкое: верхняя его доля, за исключением переднего края, занята сплошным пневмоническим фокусом красно-серого цвета. Поверхность разреза имеет мраморный вид, серый цвет чередуется с красным, в некоторых дольках особенно резко выражены кровоизлияния. Кровоизлияния в легком в его периферических частях по местам заметны через утолщенную плевру. Передняя часть верхней правой доли отечна, гиперемирована, пронизана кровоизлияниями, в ней находится несколько бронхо-пневмонических фокусов красновато-серого цвета величиною от горошины до лесного ореха.

С поверхности разреза верхней доли соскабливается много довольно жидкого слизистого красновато-серого сока. Средняя и нижняя доля этого легкого сильно отечны и гиперемированы.

Левое легкое отечно, в его нижней доле, пронизанной кровоизлияниями, несколько мелких бронхопневмонических фокусов, таких же, какие найдены в передней части верхней доли правого легкого. В крупных бронхах, особенно в правом легком, кровянистая слизисто-гнойная пенистая мокрота. Бронхиальные железы с крупный лесной орех величиной пронизаны кровоизлияниями.

Сердце увеличено раза в полтора, перикардий без изменений, в его полости столовая ложка прозрачной серозной жидкости. Мускулатура сердца буро-красного цвета с сальным блеском, в папиллярных мышцах тонкие продольные полосы желтого цвета жирно-перерожденных волокон. Клапаны аорты слегка склерозированы, в дуге аорты рассеяны мелкие склеротические бляшки.

Печень увеличена раза в полтора, довольно плотная, резко застойная, желтоватого цвета. Правая доля печени в виде купола сильно вдается в грудную полость, на ее поверхности замечается некротический участок неправильной четырехугольной формы около 20 кв. ц. поверхностью. Желчный пузырь растянут, утолщен и плотно сращен с желудком и ободочной кишкой; в его стенке слева снизу находится дивертикул, в котором помещается плотный продолговатый желчный камень величиной с голубиное яйцо, вход в дивертикул был сужен, так что камень с трудом был вытолкнут из него. В пузыре жидкая водянистая желчь.

Селезенка буро-красного цвета, увеличена раза в два, довольно плотная, пульпа соскабливается в небольшом количестве.

Почки увеличены в размере, беловато-желтого цвета. Корковый слой утолщен, мелкие вены переполнены кровью. Капсула снимается легко; в лоханках кровоизлияний нет. Мочевой пузырь содержит небольшое количество мочи, на поверхности слизистой оболочки пузыря несколько точечных кровоизлияний. Предстательная железа без изменений.

Обе миндалины сине-красного цвета, несколько увеличены. Лимфатические железы под челюстью и на шее увеличены очень незначительно. В желудке небольшое количество жидкого содержимого и кровянистой мокроты. Слизистая оболочка его слегка набухла. В тонких кишках немного жидкого содержимого желтоватого цвета. Брыжеечные железы в норме.

Полость черепа: черепная крышка толще раза в 1,5 нормальной. Тонкие мозговые оболочки фиброзно утолщены, особенно по ходу сосудов, под ними значительное количество прозрачной отечной жидкости. Сосуды основания мозга без изменений. В боковых желудках около 2 ст. ложек прозрачной, серозной жидкости в каждом. Мозг застоен, отечен.

Берестнев, Падлевский.

Вскрытие подтвердило прижизненную диагностику первичной чумной пневмонии, осложненной паренхиматозным нефритом и паренхиматозным и жировым перерождением печени и сердца.

Кусочки из различных органов, фиксированные в сулеме, были залиты в парафин. На срезах, окрашенных полихромной синькой и водным эозином, было найдено следующее:

В легких — правое легкое, верхняя доля (главный первичный пневмонический фокус): типичная картина чумной пневмонии. Многие альвеолы почти сплошь выполнены массами чумного микроба, таких альвеол особенно много было под плеврой, в других преобладал клеточный экссудат; и в них находились b. pestis, разбросанные между клетками экссудата; по местам альвеолы были выполнены кровью; в некоторых альвеолах наблюдались одновременно кучки чумных микробов клеточный экссудат и кровоизлияния. Сосуды в альвеолярных стенках резко гиперемированы; некоторые альвеолы были разорваны излившейся кровью. На срезах, окрашенных по Gram’y и по Weigerte’y с дополнительной окраской пикрокармином не было констатировано ни микробов, красящихся по Gram’y, ни нитей фибрина. Такая же микроскопическая картина, в общем, наблюдалась и в небольших бронхопневмонических фокусах нижней доли левого легкого. Бронхиальные железы резко гиперемированы, пронизаны кровоизлияниями и содержали массы микробов, которые в виде причудливых сплошных тяжей пронизывали железу во всех направлениях, особенно много микробов было в корковом слое желез. Миндалевидные железы сильно гиперемированы, но не имели вида первичного чумного бубона, в фолликулярном аппарате их находились лишь кое-где отдельные короткие бациллы, не окрашивающиеся по Gram’y, зато в складках слизистой оболочки встречались лимфатические сосуды, сплошь набитые палочковидными микробами не окрашивавшимися по Gram’y, по всей вероятности, чумными. На основании этой микроскопической картины можно заключить, что миндалины не представляли первичного места внедрения чумного бацилла и что они лишь реагировали на заразное начало, выделяемое из легких с мокротою.

На срезах селезенки чумные палочки не обнаружены. Увеличение селезенки было главным образом обусловлено хроническим воспалительным процессом и в меньшей степени острым набуханием в зависимости от чумной инфекции. В печени на срезах возбудитель чумы также не удалось обнаружить. Печеночные клетки были жирно перерождены. Вены печени были переполнены кровью. В почках найдена картина резко выраженного паренхиматозного нефрита, нигде в сосудах (в клубочках) микроорганизмов не было найдено. В сердечной мышце на срезах было видно живое перерождение мышечных волоконец и отложение бурого пигмента. В папиляр-ных мышцах полному жировому перерождению были подвергнуты тяжи волоконец, что резко бросалось в глаза при наружном осмотре сердца.

Бактериологическое исследование. Из первого плевка мокроты, выделенного больным, были сделаны посевы на агар и заражены 2 морские свинки: одна — в брюшину, другая — под кожу. Обе свинки пали от чумы, первая — через 1,5 дня, — вторая на четвертый день; из них были получены чистые разводки b. pestis. В посевах на агар из мокроты выросли многочисленные колонии чумного микроба и несколько колоний посторонних.

Чистые разводки b. pestis были получены из трупа: из селезенки и крови сердца. На препаратах из сока легкого найдена масса чумных микробов, из которых большинство дегенерировано, в виде вздутых бледных шариков.

Течение болезни доктора Шрейбера было типичным для чумной пневмонии. Болезнь началась постепенно, не бурно; несмотря на распространенность процесса, не было резких явлений при выстукивании и выслушивании. Плевральные боли были умеренные. Мокрота была слизисто-гнойная, кровянистая, отделялась легко, быстро наступили явления слабости сердца и отека легких и смерть через 3 дня от начала заболевания.

Лечение состояло в впрыскивании сыворотки; всего было введено под кожу 400 см^3. Против сердечной слабости: кофеин внутрь и под кожу, камфорно-эфирное масло под кожу. Против плевральных болей и сильного кашля морфий внутрь и под кожу. В ночь на 17 февраля, когда больной был очень беспокоен: одна шестая грана морфия и три грана кофеина под кожу. Колотье в боку, беспокоившее больного, успокаивалось от небольших доз морфия. Что касается сыворотки, то каких-либо побочных, неприятных последствий от применения ее не наблюдалось, даже на месте введения не было никакой боли. Берест-иев считал, что ее терапевтический эффект проявился отсутствием у больного головной боли и общих явлений отравления нервной системы; кроме того, возможно, что действие сыворотки сказалось в понижении температуры 16 февраля.

От введения сыворотки в вену Берестнев воздержался по следующим соображениям: больной очень сильно реагировал на сыворотку, введенную под кожу 3 года тому назад. Кроме того, из личного опыта с внутривенными введениями сыворотки в Бомбее, Берестневу было известно, что нередко после даже небольших доз сыворотки (20 мл^3), у больных быстро повышается температура, которая затем падает критически с потом и при явлениях слабости сердца. Кроме того, во время ее введения у больных появлялось покашливание, ускоренное дыхание, что указывало на раздражение легких.

Болезнь доктора Л.В. Падлевского. На вскрытии тела Шрейбера, Берестневу помогал доктор Л.B. Падлевский, который по окончании вскрытия почувствовал жжение возле ногтя указательного пальца правой руки, где заметил небольшую заусеницу, но промолчал. На следующий день, к вечеру, Падлевский почувствовал ломоту в правой руке и в правой половине тела, что было им объяснено сильной мышечной работой утром при расчистке снега (рис. 30.19).

Рис. 30.19. Доктор Л. В. Падлевский, больной чумой. Лечащие врачи: в центре — Н.М. Берестнев, справа — И.З. Шурупов, слева — И.И. Шукевич

В 2 часа ночи 20 февраля Падлевский почувствовал ухудшение общего состояния и боль под мышкой; он измерил температуру, которая оказалась 38,5°, под правой мышкой прощупывался пакет очень болезненных припухших желез величиною с лесной орех. Явления бубонной чумы были на лицо, и ему сейчас же, около 4 часа утра, было введено 80 мл^3 сыворотки под кожу живота. 20 см^3 ему были введены с профилактической целью перед вскрытием, т. е. за сутки до заболевания. Утром на следующий день, 21 февраля, ему было введено под кожу живота еще 100 мл^3 сыворотки и 10 мл^3 в области т. deltoidei в правое плечо. Вечером впрыснуто 100 мл^3 сыворотки под кожу живота.

Течение болезни было следующим: первую ночь больной провел без сна, чувствовал сильную боль под мышкой, которая к утру несколько стихла, но затем снова усилилась, очень острая боль распространилась на верхнюю часть груди справа, больной не мог двигать рукой от боли. Вследствие сильной боли прощупывание желез не удавалось; температура утром 21 февраля 38,5 °C, днем 40,3 °C, вечером 39,4 °C; пульс хорошего наполнения и напряжения, 110–120 ударов, сознание полное, больной несколько возбужден; к вечеру Падлевский до того ослабел, что не мог сидеть и его перенесли на кровати наверх в комнату, где ранее лежал доктор Шрейбер. На следующий день 22 февраля утром на месте первого вливания сыворотки обнаружена резкая краснота и отек кожи; мочи около 2 литров без белка. Ночью плохо спал; температура 39,4-39,6 °C.

На следующий день, 23 февраля, болезненность под мышкой и на груди гораздо меньше, железы легко прощупываются; они малочувствительны и не увеличились против первого дня в объеме. Инфильтрата и красноты под мышкой нет. Больной жалуется на сильную головную боль, которая облегчается пузырем со льдом.

На месте введения сыворотки резкая эритематозная краснота и отек кожи, а также несколько волдырей крапивницы; температура ночью около 39,4-39,6 °C, опустилась утром в 8 ч до 38,7 °C, а к вечеру снова поднялась до 39,8 °C, но ночью опустилась до 38,5 °C и к утру до 38, ГС; мочи около литра, содержащей следы белка; вечером во время подъема температуры сделан посев из крови, результат отрицательный. Больной очень слаб, устает от малейшего движения, не может поднять головы с подушки. Ночью спал, на следующее утро 24 февраля головная боль прошла, боль под мышкой и на груди тоже исчезла; под правой мышкой прощупывается одна безболезненная железа с крупный орех величиною и такая же железа под передним краем т. pectoralis major. (Самочувствие лучше, днем дремал, мочи около 2300 мл со следами белка. На местах введения сыворотки сильная болезненность, краснота и отек кожи. Температура в 10 ч утра поднялась до 38,6 °C, а в 2 ч. дня опустилась до 37,8 °C, вечером снова 38,5-38,6 °C. Вечером обильное опорожнение кишок при помощи клизмы. Ночь спал.

25 февраля температура держится около 37,8—38,0 °C, вечером 38,4 °C; сыпь на коже бледнеет, боль на месте введения сыворотки меньше. Мочи один литр, с едва заметными следами белка. Больной заметно ослабел, стал апатичным, быстро утомляется. Ночью хорошо спал. 26 февраля температура утром 37,6 °C, к вечеру 37,9 °C; мочи за сутки 1,5 литра, без белка. Чувствует себя бодрее. Железы под мышкой несколько уменьшились. Все явления, вызываемые впрыскиванием сыворотки, лучше. Ночью легкая испарина, которая появляется в следующие 2 дня. 27 и 28 февраля и 1 марта температура не выше 37,5 °C, а затем она стала еще ниже. Железы под мышкой приняли свой нормальный объем, и больной начал вставать с 7 марта, т. е. на 15 день после начала заболевания.

Первые дни он едва мог передвигаться при помощи палки и стула, по через 3–4 дня окреп настолько, что стал пробовать ходить без палки. Деятельность сердца за все время болезни была сравнительно удовлетворительной, в первые 3 дня болезни у толчка сердца был ясный систолический шум. В начале болезни сердце быстро и легко утомлялось всяком движении. Селезенка в первые дни болезни была несколько увеличена при перкуссии, но не прощупывалась.

Лечение. Такое благоприятное течение болезни и быстрое выздоровление Берестнев отнес на раннее и энергичное лечение сывороткой. Большое значение для благоприятного исхода болезни, по его мнению, имело профилактическое введение сыворотки перед вскрытием доктора Шрейбера за сутки до заболевания.

Подмышечные бубоны под влиянием специфического лечения не достигли больших размеров, вокруг них не было инфильтрата, и микроб из них не проник в кровь. Повышение температуры вечером 23 февраля заставило Берестнева заподозрить развитие септицемии или начало пневмонии, которая так часто осложняет течение бубонной чумы с подмышечными бубонами, но его опасения не оправдались. На область бубонов и болезненную область правой половины груди не было применено никакого местного лечения.

Как только в мокроте доктора Шрейбера был обнаружен возбудитель чумы, ворота форта были заперты на ключ со всеми, кто в данный момент там находился. Началась изоляция форта. Связь с внешним миром осуществлялась по телефону. Письма, газеты и провизия привозились по утрам на извозчике и клались на снег возле пристани; когда извозчик удалялся, открывались ворота и привезенное доставлялось на форт. Провизия заказывалась с вечера по телефону в одном из магазинов, хозяин которого был так любезен, что закупал в городе все, что у него просили и отсылал с почтой и газетами на форт. Письма с форта, которые к тому же писались только здоровыми сотрудниками, дезинфицировались, на них ставился соответствующий штемпель, марки наклеивались уже на почте. Письма эти в особой металлической плетенке выставлялись привозившему провизию, который их и отвозил на почту. Ключ от ворот находился у заведующего лабораторией Берестнева. Больные и лица, ухаживавшие за ними, были изолированы на третьем этаже лаборатории, где имелись самые большие и светлые комнаты. За доктором Шрейбером взялись ухаживать два служителя, которые обычно помогали при работах с чумными микробами и ухаживали за больными животными. Оба они прониклись уважением к чумному микробу и были очень осторожны. Их поселили в одной из комнат, невдалеке от больного; пища им доставлялась отдельным служителем, вся их посуда и чайный прибор не возвращались на кухню. Всем живущим на форте было введено по 20 мл^3 сыворотки. После смерти Шрейбера служителям, ухаживавшим за ним и принимавшим участие во вскрытии тела, введение сыворотки было повторено.

Второго больного, доктора Падлевского, поместили в ту же комнату, где лежал Шрейбер, но предварительно тщательно дезинфицированную. Хотя он не представлял никакой опасности для окружавших его; тем не менее 10-дневный карантин был начат только после того, как температура у него спала, бубоны совершенно рассосались и он мог считаться совершенно выздоровевшим.

15 марта карантин закончился, и форт объявили благополучным по чуме. Во время карантина была произведена тщательная дезинфекция форта и сжигание малоценных предметов, приходивших в соприкосновение с больными; остальные предметы были дезинфицированы паром или формалином. Во все время изоляции и в течение двух недель по окончании ее у всех здоровых обитателей форта ежедневно два раза утром и вечером измерялась температура.

Дальнейшая судьба «Особой лаборатории по заготовлению противо-бубонночумных препаратов ИИЭМ». О ее деятельности после Русско-японской войны нам известно мало и, видимо, это может стать предметом отдельного исследования. С началом Первой мировой войны научные исследования в «Особой лаборатории» почти прекратились, но вакцинно-сывороточное дело усиленно развивалось. А.А. Владимиров, наладивший одно из первых в мире массовых производств сывороток и вакцин, был назначен заведующим военно-санитарным отрядом Петроградского железнодорожного узла, с возложением на него санитарных и эпидемиологических задач как на Северном фронте, так и в прилегающих к нему тылах. Д.К. Заболотный в 1915 г. назначен главным эпидемиологом армии и налаживал эпидемиологическую и санитарно-гигиеническую службу практически на всех фронтах. Другие сотрудники ИИЭМ также оказались мобилизованными в армию. Е.С. Лондон в течение двух лет работал в бактериологических лабораториях при военных госпиталях под Ригой, ас 1916 г. был переведен в форт, где занимался разработкой приемов очистки токсина столбняка, так как противостолбнячная сыворотка была жизненно необходима для армии. После ранения и «Особой лаборатории», в 1915 г., оказался военный врач А. А. Садов. В конце войны там начала свою научную деятельность З.И. Михайлова, впоследствии старший специалист Биотехнического института РККА.

Февральская революция 1917 г. привела к отставке А.П. Ольденбургского с поста попечителя ИИЭМ (9 марта). В конце 1917 г. при таинственных обстоятельствах профессор А.И. Бердников вывез из форта «Александр 1» культуры возбудителей чумы и холеры в Саратов. Летом 1918 г. баржа с частью оборудования «чумного форта» пришвартовалась к Саратовскому порту. Осенью Совет лабораторных работников города принял решение о создании здесь первого в стране противочумного института «Микроб» (современное название «Российский научно-исследовательский противочумный институт «Микроб»). Бердников становится во главе нового института. Однако он не ставил себе задачу восстановить «Особую лабораторию», а лишь реализовал существовавшую еще до войны идею создания в Саратове бактериологического института «областного типа» (классификация того времени) на базе медицинского факультета Саратовского университета. Через год с небольшим Бердников эмигрировал.

Вопреки разрухе гражданской войны новый институт быстро встал на ноги. Этому способствовали, с одной стороны, масштабная холерная эпидемия и потребности армии в холерной вакцине, с другой — унаследованные технологии получения такой вакцины, разработанные специалистами «Особой лаборатории» Так появилось на свет отделение бактерийных препаратов института. Назревшая потребность в объединении чумных лабораторий края стала причиной создания чумного отделения института, первоначально располагавшегося в помещении саратовской чумной лаборатории. Теперь «Микроб» обеспечивал потребности страны в чумных сыворотках и вакцинах. В январе 1920 г. институт получил устав Наркомздрава, в соответствии с которым он приобрел статус краевого государственного учреждения, полностью независимого от университета.

«Особая лаборатория» стала забытой страницей русской истории. Оставшееся на форте «Александр I» оборудование было разделено между НИИЭМ и Институтом эпидемиологии и микробиологии им. Пастера в Петрограде. В 1919 г. отступающие белогвардейцы частично эвакуировали институт из Саратова в Екатеринодар. Многое из вывезенного Бердниковым из Кронштадта и по крохам собиравшихся на месте оборудования и реактивов, оказалось утерянным. Не осталось и исторической связи между чумологами того времени и нынешними. В двухтомном юбилейном сборнике института «Микроб», посвященном 100-летию создания противочумной системы России (Саратов, 1997), не нашлось места даже для упоминания о ее основателе, принце А.П. Ольденбургском, и о предшественнике этого института — «Особой лаборатории по заготовлению противобубонночумных препаратов ИИЭМ».

Сам форт «Александр I» сохранился до наших дней, но заброшен. Все железо — бронедвери, лестничные перила, механизмы, водопроводные трубы и ворота — срезано заподлицо. Какое-то количество цемента и 2–3 поддона нового кирпича завезены и раскиданы по форту. Налицо следы недавнего пожара. Известно также, что иногда местными властями форт сдается под т. н. open-air — танцы, музыка, пиво (аренда 1000 S/ночь). По свидетельству одного из очевидцев: «Это самое величественное фортификационное сооружение из всех, что я видел. Его внешняя могучесть и неприступность, в сочетании с внутренней разрухой и запустением как нельзя лучше передает ощущение от нашей Родины».

ОЧЕРК XXXI

Эпидемия легочной чумы в Маньчжурии и Забайкалье (1910–1911)

После «чумы» революций 1917 г., чума в Маньчжурии 1910–1911 гг. была практически забыта в России. О ней с самого ее начала мало знали на Западе. И напрасно. Современная цивилизация не знает другой такой эпидемической катастрофы, произошедшей, если можно так выразиться, «на ее глазах». Даже английские врачи, работавшие в Индии в 1896–1902 гг., имели дело хоть и с чумой, но в основном с ее менее опасной бубонной формой. Эпидемия 1910 г. больше напоминала эпидемии 1346–1351 гг., чем любые другие эпидемии чумы, вспыхнувшие за последующие 6 столетий. Маньчжурская чума воспроизвела перед современниками какую-то часть ужасов «черной смерти» Средних веков.

В связи с этим нам представляется крайне важным обобщить опыт (в том числе и неудач) русских врачей, правительственных чиновников и военных, накопленный в ходе ликвидации этой эпидемии. Для подготовки очерка использовались материалы В.П. Кашкадамова (1905), M.Л. Блюменфельда (1911), В.М. Богуцкого (1911), Е.С. Касторского (1911), Н.Н. Клодницкого (1911), Г.С. Кулеша (1912, 1924), Д.К. Заболотного (1956), И.Л. Мартиневского и Г.Г. Молляре (1971) и др.

Предыстория чумы 1910 г. на Дальнем Востоке. На первый взгляд, эпидемия чумы вспыхнула внезапно и быстро и неудержимо охватила огромные пространства, оставляя за собой десятки тысяч трупов. Но при ретроспективном анализе выяснилось, что она, как и Бомбейская чума 1896 г., стала продолжением длинного периода предвестников.

Уже в 1894 г. русскими врачами отмечены в Забайкальской области заболевания, сходные по своему течению с легочной чумой человека. Однако еще до сообщений врачей народный опыт и наблюдения связывали появление таких болезней, от которых вымирали целые семьи и становища, с заражением от обитающих здесь во множестве тарбаганов. Поэтому местные жители называли ее тарбаганьей болезнью или тарбаганьей чумой. Осенью и реже зимой, ежегодно, в области и в сопредельной Монгольской степи, возникали маленькие вспышки чумы. Они быстро прекращались из-за разбросанности и разобщенности полукочевого населения и в меньшей степени от применявшихся мер, состоящих, в лучшем случае в сожжении трупов и имущества вымерших семейств.

По данным Д.К. Заболотного (1956), в Маньчжурии, Монголии и Забайкальской области до 1910 г. отмечен ряд вспышек чумы.

Первые сведения о повальных чумоподобных заболеваниях относятся к 1863 г.: в Цаган-Олуевском поселке заболели на покосе несколько человек и вскоре скончались.

В 1880 г. в селе Клички Нерчинского уезда наблюдалось несколько бубонных заболеваний после употребления в пищу мяса тарбагана.

В 1888 г. в октябре в Чиндасетской станице заболели и умерли пять бурят, от которых при вскрытии заразились и заболели фельдшер Юдин и врач Ашмак (у обоих отмечены подмышечные бубоны).

В том же году наблюдались заболевания в Кунгуре и поселке Сок-туевском. По данным доктора Кокосова, за август и сентябрь умерли 11 человек в семьях Эпова и Бянкина, которые занимались снятием шкурок и добыванием жира от тарбаганов. Признаки болезни: жар, головная боль, припухание и болезненность подмышечных, паховых и подчелюстных желез. Одновременно наблюдался мор на тарбаганах. Заболевания повторились в 1891 г. в том же Соктуевском поселке и в городе Акше, затем, в 1894 г., в поселке Соктуевском. Все случаи сопровождались припуханием и болезненностью лимфатических узлов. Врачи Белявский и Решетников считали «тарбаганью болезнь» заразительной для людей и отождествляли ее с чумой.

В соседней с Забайкальем Монголии наблюдались случаи: в 1876 г. возле реки Борзя умерли четверо бурят. В 1886 г. по реке Ульзя заболели 12 монголов, из которых девять умерли.

В 1888 г. по реке Про умерли 15 монголов.

В 1889 г. в местности Мехин-Кудом вымерли четыре юрты монголов. В 1891 г. на китайской границе наблюдалось вымирание степных монголов, употреблявших в пищу мясо больных тарбаганов. В 1893 г. возле Улясутая погибли 30 человек.

В 1894 г. к северо-востоку от озера Далай-нор монгольский лама лечил чумных больных и, вернувшись, умер в монастыре Угумер-Суме; от него заразились и погибли 30 монахов.

В 1896 г. в Шурур-Джасакском хушуне умер больной с легочным заболеванием, сопровождавшимся кровохарканьем. В 1897 г. вымерли четыре юрты по тракту Дархан. В 1898 г. в Бархутском хушуне погибли три юрты монголов.

В 1898 г. в районе Вейчан чумой были поражены деревни: Тундэя, Инза, Малиенто и Матиацза. Из 558 жителей 5 деревень этого района в течение 1896–1898 гг. 400 умерли от чумы. Большая редкость и разобщенность населения, живущего семьями или родами, а главное ужас перед неминуемой смертью, представляли самое эффективное мероприятие против дальнейшего распространения болезни, т. к. заставляли людей оставлять зараженные жилища и бежать от них как можно дальше.

Обстоятельства, естественным образом препятствующие чуме, изменились с проведением железной дороги. С одной стороны, вдоль железнодорожной линии образовались поселки, с другой — население обнаружило естественное тяготение к железным дорогам, как более удобному и быстрому способу передвижения и сбыта продуктов. Но одновременно усилилась и опасность разноса чумы.

Первый раз чума появилась на полосе отчуждения железной дороги в 1905 г. на Джаланройских каменноугольных копях, расположенных в 27 км от станции Маньчжурия. Заболел казак, работавший на сенокосах в Забайкалье. Благодаря счастливой случайности удалось установить личности заболевших людей и пути их следования, вследствие чего болезнь была локализована и не получила дальнейшего распространения. Заболевания бубонной чумой имели место только среди казаков. К счастью, они обошли стороной наиболее опасную для распространения легочной чумы среду — китайских рабочих. Ко времени прибытия оцепления все мероприятия были почти закончены. Также удалось избежать проникновения чумы в наши войска, стоящие на позициях у Сыпингая. Понадобилось еще 5 лет, чтобы чума смогла прочно «встать на ноги» на линии Китайской Восточной железной дороги (КВЖД) и вдоль нее начать свое победное шествие.

Начало эпидемии. Эпидемия вспыхнула одновременно в разных местах Маньчжурии. Первый бактериологически подтвержденный случай чумы был констатирован врачами в поселке при станции Маньчжурия 2 октября, но начало эпидемии не совпадает с этой датой.

Недели за три до указанного времени в доме железнодорожника Комарова в поселке Маньчжурия были случаи тяжелых, острых заболеваний со всеми признаками чумы, кончавшиеся смертью. По китайским сведениям, полученным Е.С. Касторским (1911) от члена поселковой Управы Борисова, всего умерло в поселке до 12 октября от 80 до 100 человек.

Местные жители рассказали ему, что эпидемия чумы была уже в июле. Инженер Хилков утверждал, что в местности по реке Ган в Монголии против Старого Цурухайтуя весной охотники находили трупы своих товарищей и около них шкурки убитых ими сурков. Затем в конце июля верстах в двухстах от Маньчжурии казаки замечали, что среди сурков был мор, и они гибли в большом количестве. Видимо, и среди монголов в то время эпидемия уже свирепствовала, так как казаки обнаружили табуны скота, бродившие без присмотра.

В начале августа, по более точным сведениям, против Хайластуя и Капсагастуя в 40 верстах за рекой Аргунь, случаи заболевания чумой были замечены среди китайской прислуги местного жителя Владимира Попова, охотившегося за тарбаганами. В двух палатках, в одной из них заболело и умерло 5 человек, и один убежал, а в другой — из 6 человек трос погибли, а трое убежали неизвестно куда. В начале сентября против Хайластуя умерло еще трое китайцев, охотившихся за тарбаганами.

В Забайкальской области первый случай чумы обнаружен в селении Акурай Маньковской волости. Там 20 сентября заболел, а через 3 дня умер инородец Миронов, вернувшийся с охоты на тарбаганов. 5 октября заболели его дочь и сестра, а 8 октября они умерли, 9 октября заболела вторая сестра, у которой кроме жара замечено увеличение паховых желез. Она погибла 12 октября, при исследовании органов умершей на бактериологической станции в Чите были найдены чумные палочки. На этом вспышка чумы в Акурае закончилась.

По данным Э.П. Хмара-Борщевского (1912), начало эпидемии чумы на ст. Маньчжурия относится к 12 октября 1910 г., когда председатель поселкового совета А.Н. Никитин сообщил по телефону заведующему железнодорожной больницей доктору Писемскому о том, что, по заявлению арендатора дома Шардакова, по Александровскому проспекту, на участке № 3083, среди китайцев появились заболевания со смертельным исходом и что за последние 5 дней там умерло 9 человек. Явившись в указанный дом, доктор Писемский увидел там такую картину: барак был оставлен жильцами, на нарах валялись в беспорядке брошенные ими вещи и посуда, а в углу лежал прикрытый лохмотьями больной китаец с высокой температурой. Перкуссией и аускультацией у него было установлено воспаление правого легкого. Больной тотчас же был отправлен в железнодорожную больницу, барак заколочен и сдан под охрану полиции. По рассказам соседей, в этом доме жили китайцы-тарбаганщики, в одной половине 25 человек, в другой — 15. Среди жильцов первой группы умерло 9, а второй — 5 человек. Перед прибытием врача все жильцы дома разъехались, бросив свое имущество.

Доставленный в больницу охотник за тарбаганами был помещен в изолятор, где он и умер. Вскрытием трупа, произведенным врачами Писемским и Г.И. Маловым, а также бактериологическим исследованием был установлен диагноз легочной чумы.

По мнению японского профессора Абэ (1942), распространение чумы в 1910 г. началось при следующих обстоятельствах. В Даурии существовала артель плотников-китайцев, среди которых примерно в середине сентября умерло 7 человек с явлениями кровохарканья. Оставшиеся из этой артели в живых два плотника-китайца перешли на работу в другую артель на станции Маньчжурия и здесь скончались 12 октября. Затем в этой второй артели среди 20 плотников к 25 октября умерли один за другим 9 человек. Отсюда инфекция распространилась по всему поселку Маньчжурия.

Возможно, обе версии отражают разные части целого — реально произошедших событий. Но кто бы ни занес легочную чуму в поселок при станции Маньчжурия, с 12 октября эпидемия начала здесь быстро прогрессировать и отсюда распространяться по железной дороге в Забайкальскую область и по всей линии КВЖД (табл. 31.1).

Таблица 31.1

Развитие эпидемии чумы в полосе отчуждения КВЖД в 1910 г.[10]

Период | Заболело | Умерло

С 13 по 17 октября | 36 | 36

С 18 по 24 октября | 51 | 44

С 25 по 31 октября | 85 | 73

С 1 по 7 ноября | 86 | 98

С 8 по 14 ноября | 48 | 51

С 15 по 21 ноября | 37 | 38

С 22 по 28 ноября | 12 | 13

С 29 по 3 декабря | 2 | 3

К этим 356 погибшим надо добавить еще не менее 100 человек, ставших жертвами чумы с июля по октябрь (Касторский Е.С., 1911). Но и тогда приведенные сведения оказываются неточными. И.Л. Марти-невский и Г.Г. Молляре (1971) указывают на то, что в апреле 1911 г., после таяния снега, в окрестностях поселка был обнаружен 191 труп, причем 131 труп найден на полосе отчуждения и 60 трупов вне ее. Печальный итог эпидемии: 647 погибших.

20 октября появились первые случаи заболевания чумой на станции Даурия, 21 — в Джалайнорских копях, 26 — в Тарбагатайских копях, 27 — в Хайларе, Джалантуне, Харбине, Петровском заводе в Верхне-удинске, 31 — в Бухеду. Из этих пунктов, в особенности из Харбина, эпидемия распространилась по линиям КВЖД и Южно-Маньчжурской железной дороге. В конце декабря и начале января она появлялась в следующем хронологическом порядке: станция Дуй-цынь-шань (24 декабря), Манршань (27), Ханди-Охедзы (28), Яомынь и Цайцзягоу (30), Сахарный завод Ашихэ (31 декабря), Каучендзы (1 января 1911 г.), Санчихэ (2), Мадягоу и Талайчжоу (3), Шунченпу (4 января).

Развитие эпидемии. Чума добралась до Харбина через 15 дней после ее появления на станции Манчьжурия. Эпидемия развивалась медленно и буднично. Работали предприятия, дети ходили в школу, с вокзала отправились поезда, но появились следы пребывания чумы в городе — чумные трупы.

Первое заболевание чумой в Харбине констатировано 27 октября у прибывшего со станции Маньчжурия в Новый город зажиточного ки тайца. О больном узнал случайно бой доктора Можаева, а последний довел об этом до сведения главного врача города.

Командированный для принятия соответственных мер прозектор городской больницы доктор Н.С. Петин нашел этого китайца уже мер г вым, вывел лиц, бывших с ним в контакте на обсервацию и, произведя частичное вскрытие трупа, бактериоскопически нашел биполярно окрашенные палочки возбудителя чумы. Но потом почти полмесяца чума и Харбине не показывалась.

Однако массовые заболевания людей чумой начались в начале ноября среди населения смежного с Харбином китайского города Фуцзядяна. Власти города и население не приняли никаких по-настоящему эффективных мер по ограничению эпидемии.

Первым больным, поступившим 11 ноября в чумный барак Харбина, был фельдшер Ромусов, работавший в фуцзядянской чумной больницы у доктора Будберга. В тот же день у ворот дома № 10 на Пристани по Страховой улице поднят труп китайца, умершего от легочной чумы. 13 ноября в чумной барак доставлен китаец Сю Я Лин, слесарь Главных мастерских КВЖД, живший по 2-й Механической улице в бараке № 238. По сведениям доктора Л.А. Ольшевского, этот китаец накануне заболевания провел целый день в Фуцзядяне. Двое китайцев, приходившие с ним в соприкосновение, были помещены в изоляцию. У одного из них, Гуан Фын Хэ, открылось кровохарканье, 16-го он был взят в чумный барак, но оказалось, что его заболевание ничего общего с чумой не имеет, и он был выписан 19 ноября. При осмотре врачебно-санитарным отрядом китайских фанз в пригородном поселке Модягоу в фанзе № 53 обнаружен подозрительный по чуме больной китаец Эн Юн. В этой же фанзе проживал китаец Ю Ден Зы, везший 16 ноября на арбе труп китайца и задержанный возле пивоваренного завода Врублевского. Среди китайцев, взятых из этой фанзы на обсервацию, двое заболели чумой и 19 ноября были переведены в чумной барак (рис. 31.1).

Рис. 31.1. План деревни Модягоу. Кварталы, прилегающие к заводу Врублевского, представляли собой одно из «чумных гнезд» Харбина. На плане хорошо видно, что китайцы выбрасывали больных чумой и чумные трупы вдоль дороги перед пропускным пунктом, когда их не удавалось провезти; на берегу реки Модягоу и на окраинах кварталов, выходящих на пустыри (Богуцкий В.М., 1911)

20 ноября были получены сведения, что из казарм мельницы Русского мукомольного товарищества подозрительный по чуме больной китаец тайно увезен в фуцзядянскую больницу, вследствие этого Санитарно-исполнительной комиссией было сделано распоряжение об оцеплении мельницы и отправлении на обсервацию всех рабочих в количестве 300 человек. Затем ни больных, ни трупов в течение последующей недели обнаружено не было, и только 27 ноября доктором И.З. Белявским был найден труп умершего от чумы китайца в деревне Чин Хэ за Главными мастерскими.

Таким образом, первые случаи заболевания чумой в Харбине наблюдались среди рабочих в районе Главных мастерских КВЖД и пригородных поселках Модягоу и Чин-хэ, за исключением одного трупа, найденного на Страховой улице № 10, и только с 1 декабря стали систематически находить больных и трупы в кварталах торговой части города, Пристани, контроль над легочной чумой был утрачен.

Утром 1 декабря был обнаружен выброшенный труп китайца, умершего от легочной чумы в доме № 9 по Корейской улице. В этот же день, вблизи деревни Модягоу, задержаны трое китайцев, везшие умиравшего от чумы больного. Третьего декабря констатировано заболевание чумой в доме № 16 по Японской улице.

4 декабря был вызван летучий отряд на угол Водопроводной и Полевой улиц к бывшему театру Тифонтая, где по сведениям полиции, был спрятан труп умершего от чумы китайца. Труп действительно был обнаружен, причем путем бактериологического исследования выделений установлена легочная чума. Находившиеся в одной фанзе с трупом китаец и его жена, помещены в изоляцию. 7 декабря заболела чумой китаянка и была помещена в чумную больницу вместе со своим мужем, который уговорил врача не разлучать его с женой. Русский медицинский персонал поразило, с какой любовью и заботливостью он ухаживал за больной; китаянка умерла 10 декабря, а затем заболел и умер от легочной чумы ее муж.

С 5 по 15 декабря больные и трупы были обнаружены по Японской, Русской, Корейской, Торговой (возле дома № 19) и Страховой в доме № 10 (в воротах которого был найден труп еще 11 ноября) улицах. С этого дня число смертельных случаев от чумы в Харбине начинает заметно увеличиваться (рис. 31.2; табл. 31.2).

Рис. 31.2. Диаграмма смертности от чумы по неделям в Харбине и окрестностях (Богуцкий В.М., 1911)

Таблица 31.2

Развитие эпидемии чумы в Харбине в 1910–1911 гг.[11]

Неделя (с 27 октября) | Умерло в чумном пункте | Поднято трупов в черте города | Поднято трупов за чертой города | Всего

1 | 1 | — | — | 1

2 | — | — | — | 0

3 | — | 1 | 1 | 2

4 | 4 | 2 | 1 | 7

5 | 1 | 1 | — | 2

6 | 2 | 2 | 1 | 5

7 | 5 | 4 | 2 | 12

8 | 41 | 19 | 8 | 68

9 | 60 | 12 | 19 | 91

10 | 77 | 19 | 29 | 125

11 | 150 | 20 | 59 | 229

12 | 177 | 42 | 30 | 249

13 | 148 | 31 | 33 | 212

14 | 114 | 19 | 28 | 161

15 | 79 | 8 | 14 | 201

16 | 78 | 15 | 14 | 107

17 | 30 | 6 | 9 | 45

18 | 16 | 10 | 13 | 39

19 | 4 | 6 | 3 | 13

С 19 декабря в Фуцзядине начинается интенсивный рост заболеваемости чумой. Эпидемия достигла пика в середине января, когда в течение почти двух недель ежедневная смертность составляла более сотни человек. За эти две страшные недели умерло 2180 жителей, что составило 40 % от всего количества людей, умерших в эту эпидемию в городе. Но с 16 февраля, когда смертность достигла максимума, 173 человека в день, она начинает стремительно снижаться. Со 2 по 20 февраля (окончание эпидемии) умерли 273 человека. Всего же эпидемия чумы в Фуцзядине унесла жизни не менее чем 5355 человек.

В Харбине эпидемия достигает кульминационной точки 12 января, в этот день от чумы гибнет 51 человек. В кварталах, между улицами Водопроводная, Мостовая, Китайская и Биржевая, сформировался обширный чумной очаг самоподдерживающихся домовых эпидемий, от 5 до 20 повторных заболеваний в одной квартире (рис. 31.3). Во вторую половину января смертность начинает снижаться. Всего же в течение января в Харбине от чумы погибло около 800 человек. Но потом эпидемия обрывается: 12 февраля было только два смертельных случая.

Рис. 31.3. Схематический план города Харбина с указанием мест, откуда подняты больные чумой и чумные трупы во время пика эпидемии в период с 15.01–21.01.11 г. (Богуцкий В.М… 1911)

Умерло на чумном пункте, развернутом в Харбине, 987 человек, т. е. все те, кто туда был доставлен; поднято трупов в черте города 217; поднято трупов за чертой города в полосе отчуждения 265; всего 1469 погибших от чумы. По многочисленным наблюдениям врачей, дети до 15 лет крайне редко заражались чумой.

Меры, предпринятые российскими властями для борьбы с эпидемией на Дальнем Востоке. Первые известия о заболеваниях чумой на станции Маньчжурия появились в столичной печати 15 октября 1910 г. совершенно неожиданно. Как следовало из телеграммы губернатора Забайкальской области, 13 и 14 октября на станции Маньчжурия были обнаружены 28 больных легочной чумой, которые вскоре погибли. Высочайше учрежденная комиссия о мерах предупреждения и борьбы c чумной заразой немедленно объявила эти области неблагополучными по чуме, а Приморскую, Амурскую и Иркутскую губернии — угрожаемыми по чуме. Схема организации противоэпидемических мероприятий, предпринятых в России в связи с эпидемией легочной чумы в Маньчжурии, приведена на рис. 31.4.

Рис. 31.4. Организация противоэпидемических мероприятий в России и на линии КВЖД, предпринятых в связи с эпидемией легочной чумы в Маньчжурии

Для усиления местного врачебного персонала были командированы из Санкт-Петербурга 12 врачей, в том числе в Приамурскую область 2 врача; в Забайкальскую область 6 врачей; в Амурскую область 4 врача. Временно, до прекращения чумы в Маньчжурии, был запрещен въезд оттуда в Приамурскую область рабочих китайцев. Установлено, чтобы китайцы, на время неблагополучного состояния Маньчжурии по чуме, принимались к посадке на Забайкальской железной дороге только в обсервационных пунктах, которые могут находиться на расстоянии не более 300 верст один от другого. Кроме билета от них требовалось удостоверение о прохождении 5-дневной обсервации. Был временно запрещен вывоз из неблагополучных по чуме местностей тарбаганьих шкурок, без предъявления удостоверения о проведенной дезинфекции шкурок.

Приамурскому генерал-губернатору было разрешено установит!» оцепление берега Амура на 50 верст от города Благовещенска вверх и вниз, с учреждением в городе врачебно-пропускного пункта. Для обсуждения мер, которые необходимо будет предпринять против возможного заноса из Маньчжурии чумы в сибирские губернии и области, и для установления здесь противочумных мероприятий, на случай появления чумы, в Иркутске 7 февраля был созван съезд с участием всех заинтересованных ведомств. В середине января для ознакомления с положением дел на месте, в Сибирь выехал главный врачебный инспектор А.Н. Малиновский. Кроме того, в Петербурге для разработки экстренных мер при занесении чумы в пределы России, под председательством иркутского генерал-губернатора Князева, состоялся ряд совещаний при участии представителей заинтересованных ведомств. В декабре по предложению Правления КВЖД в Харбин выехал известный специалист по чуме, профессор Д.К. Заболотный.

Обсуждение вопроса о чуме в Петербурге. По данным М.Л. Блюменфельда (1911), в начале января 1911 г. раздражение в Петербурге вызывало отсутствие всяких противоэпидемических мероприятий со стороны китайских властей в Фудзядяне. Совет министров поручил министру иностранных дел вступить в дипломатические переговоры с китайским правительством и правительствами других заинтересованных государств «на предмет организации и отправки в Китай специальной научной экспедиции из врачей и специалистов для изучения на месте очагов чумной заразы в Китае».

Вопрос о чуме в Манчьжурии рассматривался 19 января 1911 г. в Государственной Думе. Он был инициирован тремя запросами, обращенными к министру внутренних дел.

Один запрос (социал-демократов) касался исключительно чумы на Дальнем Востоке: «Приняты ли правительством необходимые меры для борьбы с чумной эпидемий и для предупреждения ее дальнейшего распространения в Сибири»?

Даниил Кириллович Заболотный (1866–1929).

Выдающийся микробиолог, эпидемиолог и организатор здравоохранения, академик. Окончил естественное отделение физико-математического факультета Новороссийского университета (Одесса). В 1894 г. окончил медицинский факультет Киевского университета.

Будучи еще студентом Заболотный положил начало разработке метода иммунизации per os против холеры и некоторых других инфекционных болезней. Более четверти века он посвятил изучению чумы и борьбе с этой инфекцией. Начиная с 1897 г. занимался всесторонним изучением чумы в Индии, Монголии, Китае и других странах. С этой же целью выезжал в Поволжье, калмыцкие степи, Казахстан и Забайкалье. В 1898 г. Заболотный заболел чумой, но выздоровел после применения противочумной сыворотки. В 1899 г. высказал предположение о роли различных грызунов в сохранении чумной инфекции и природе. В 1910–1911 гг. руководил русской экспедицией по изучению легочной чумы в Маньчжурии. В 1911 г. на международной конференции в Мукдене Заболотный отстаивал связь эпидемий чумы в Забайкалье с тарбаганами. В 1922 г., опираясь на собственные данные и исследования И.А. Де-минского и Н.Н. Клодницкого, Заболотный сформулировал основные положения о природной очаговости чумы, являющиеся основой современных научных представлений об эпидемиологии этой болезни. За 2 года до открытия бледной спирохеты Заболотный обнаружил ее. Только осторожность помешали ему опубликовать результаты своих наблюдений. В 1898 г. он организовал первую в России кафедру бактериологии в Женском медицинском институте, которой и руководил до 1928 г. В 1920 г. Заболотный основал первую и мире самостоятельную кафедру эпидемиологии в Одессе, в 1923 г. — кафедру микробиологии и эпидемиологии с курсом дезинфекции в Военно-медицинской академии. В 1927 г. Заболотный издал первый на русском языке оригинальный учебник «Основы эпидемиологии».

Другой запрос носил осведомительный характер: «Каково положение чумной эпидемии в различных местностях Российской империи, где наблюдались установленные или подозрительные по чуме случаи, и какие меры по предотвращению в России опасности распространения чумной и холерной эпидемий принимаются правительством и общественными управлениями угрожаемых местностей?»

Третий запрос касался чумы в Харбине. С объяснениями выступил министр финансов, изложивший опубликованные накануне в «Правительственном Вестнике» сообщения и указавший на трудность вмешательства России в мероприятия, принимаемые на своей территории Китаем. Выступивший после министра граф Уваров признал недостаточность данных объяснений, так как все внимание сосредоточилось на Дальнем Востоке, и осталось неизвестным, какие меры принимаются в России общественными и правительственными учреждениями против чумы и холеры.

Депутат от Амурской области Чиликин указал на отсутствие сведений о каких-либо конкретных мерах, которые предполагается принять для охранения от чумы Приамурья.

Депутат от Забайкальской области Войлошников, дав общую характеристику тех условий, при которых в России обычно ведется борьба с эпидемиями, указал на крайне неудовлетворительные санитарные условия и недостаточное обеспечение населения медицинской помощью в Забайкальской области, где чума бывает ежегодно. На врача приходится от 25 до 35 тысяч душ обоего пола с радиусом участка от 200 до 300 верст. На фельдшера приходится от 4000 до 5000 душ обоего пола с радиусом от 40 до 50 верст. Только самодеятельность местных обществ, только широкое местное самоуправление могло бы хоть сколько-нибудь сносно обеспечить медицинской помощью местное население, а между тем правительство считает, что местное самоуправление, введе ние земства в Сибири преждевременно. Далее депутат обратил внимание на хищнический характер, который получил в настоящее время тарба-ганий промысел, когда из-за алчности не обращают внимания на то, зачумленный ли труп тарбагана или нет. Затем депутат указал на необходимость остановить переселенческую волну и отправлять переселенцев в Сибирь только до Байкала.

Командированный правлением КВЖД для обследования чумной эпидемии профессор Д.К. Заболотный признал, что единственная мера для защиты от чумы — это планомерная санитария в городах или в тех местах, которые так или иначе могут быть поражены чумой. Что касается спешных мер или экстренных, то в данном случае вообще и наука, и санитария никогда не являлись сторонницами спешных внезапных мер, но всегда были на стороне мер постоянных и более основательных. Эти меры сводятся к улучшению общих санитарных условий путем организации постоянных больниц и постоянных санитарных учреждений.

Депутат Приморской области Шило указал на необходимость сделать категорическое представление китайскому правительству, что, если оно не примет мер против распространения чумы, то русское правительство само эти меры примет.

Депутат Дзюбинский высказал пожелание, чтобы вместе с практическими мероприятиями по борьбе с чумой, возможно шире было поставлено и научное изучение вопроса о чумной эпидемии, путем ли посылки научных экспедиций, или принятием каких-нибудь других мер.

Депутат Володимеров высказался за то, что в борьбе с чумой нужны не профессора, а административное воздействие — генерал-губернаторы, власть исполнительная, твердая, решительная, с неограниченными полномочиями. Дума приняла пожелание депутата Дзюбинского.

Министерство внутренних дел воспользовалось этим обсуждением и вошло в Думу с законопроектом об ассигновании 4 млн. руб. на противохолерные и противочумные мероприятия, из них 2 млн. намечены для «воспособления земствам и городам», и 2 млн. в распоряжение противочумной комиссии. Законопроект был одобрен Думой.

Предупредительные мероприятия в российских городах. Когда стало совершенно ясно, что в Маньчжурии чума распространялась вдоль железных дорог, возникли опасения ее занесения в российские города по линии транссибирской магистрали.

Иркутск. Вопрос о мерах против заноса эпидемий чумы из Маньчжурии и Монголии дебатировался не раз в Иркутском обществе врачей, причем Общество предлагало в качестве радикальной меры — устройство карантина на Мысовой. Городской санитарный совет занялся этим вопросом на заседании 1 ноября 1910 г., главным предметом обсуждения был вопрос о помещении для больных чумой. Большинство врачей указывало на то, что так как больные будут доставлены с поездов на станцию Иркутск, то необходимо открыть особую чумную больничку на станции, чтобы не возить больных в бараки через весь город. Решено выписать из Института экспериментальной медицины (С.-Петербург) 250 флаконов противочумной предохранительной сыворотки и 50 флаконов лечебной, прислать трех врачей — одного для больницы, другого врача — для обсервационного пункта и третьего — для наблюдения за пассажирами, приезжающими с востока.

Жалованье определено для первых двух врачей по 250 руб. в месяц, причем при поступлении в больницу первых же подозрительных по чуме предполагалось увеличить его до 500 руб., третьему назначено 300 руб. с разъездными. Для больницы на 10 кроватей решено пригласить на каждое отделение по два фельдшера с жалованьем 100 руб. в месяц до поступления в больницу первых подозрительных по чуме больных, а после увеличить его до 250 руб.

Также решено нанять: 8 санитаров с жалованьем 75 руб., а при поступлении в больницу подозрительных по чуме, платить им 150 руб.; четырех сестер милосердия на жалованье в 75 руб. в месяц с увеличением до 200 руб. при тех же обстоятельствах.

Городской санитарный совет решил застраховать жизнь врача больницы для больных чумой в 30 тыс. руб., врача обсервационного пункта в 20 тыс. руб., врача для разъездов в 10 тыс. руб., фельдшеров в 20 тыс. руб., сестер милосердия в 15 тыс. руб., санитаров в 10 тыс. руб. Врачи приглашались на службу не менее, как на 3 месяца, а остальной персонал не менее, как на 2 месяца.

Ввиду того, что для постановки диагноза при наличии эпидемии можно ограничиться клинической картиной болезни и бактериоскопи-ческим исследованием, было решено поручить производить бактерио-скопические исследования врачу больницы, для чего приобрести два микроскопа (для больницы и обсервационного пункта).

В целях популяризации среди населения сведений о чуме и способах борьбы с нею признано желательным распространение брошюры Никитенко о чуме, а также устройство бесед и лекций на эту тему.

Далее постановлено: 1) признать не только целесообразным полное запрещение привоза тарбаганьих шкурок в Иркутск, но и перевозку их по железной дороге из Забайкалья в Россию; 2) признать целесообразным подвергать обсервации только тех приехавших, которые не имеют свидетельства о том, что они выдержали 5-дневное врачебное наблюдение или обсервацию.

Доктор Е.С. Касторский указал на необходимость создания санитарных попечительств, которым была бы предоставлена свобода в обсуждении вопросов здравоохранения и широкая инициатива в деле практического осуществления выработанных мер.

10 ноября санитарной комиссией Иркутска обсуждался вопрос об организации чтений по чуме и было намечено несколько лекций на ближайшее время.

В начале февраля городская дума рассмотрела и постановила принять все предложения городского санитарного совета, сводящиеся к тому, что борьба с чумой как с государственным бедствием должна вестись под общим руководством облеченной широкими полномочиями одной межведомственной комиссии, с преобладанием в ней врачей от всех ведомств, избранных соответственными коллегиями, и непременно на общегосударственные средства. Причем город не может взять на себя обсервацию и лечение приезжающих по железной дороге как меру общегосударственного характера. Принимая на себя организацию всех противочумных мероприятий, лабораторных, бараков, ночлежного дома, город ходатайствует о принятии на счет государства возмещения стоимости дезинфекции имущества и содержание всего приглашенного медицинского персонала и бактериолога.

В феврале 1911 г. в Иркутске состоялся противочумный съезд.

Томск. Вопросу о принятии предупредительных мер по чуме был посвящен ряд заседаний врачебно-санитарного совета в сентябре, ноябре и декабре 1910 г. В сентябре врачебно-санитарный совет постановил выписать из Кронштадта (имелась в виду «Особая лаборатория по заготовлению противобубонночумных препаратов И ИЭМ») 20 флаконов предохранительной противочумной вакцины и 20 флаконов лечебной. В заседании 10 ноября решено было увеличить количество лечебной сыворотки до 200 флаконов.

Далее решили приспособить помещения для больных чумой. Причем выяснилось, что холерные бараки невозможно приспособить под чумные (во-первых, они устроены по типу летних бараков, во-вторых, находятся среди жилых строений города и в третьих, они полностью разрушены). Решено выработать тип простейшей дезинфекционной камеры и выделить особый участок на кладбище для чумных больных, выработав определенные правила, какие нужно применять при погребении чумных трупов.

Врачебно-санитарный совет решил отпечатать в достаточном количестве популярно составленную брошюрку о чуме и способах борьбы с нею и распространить ее как можно шире среди населения.

Инициатива созыва общегубернского съезда представителей общественных организаций сибирских городов для совместного обсуждения и выработки мероприятий по борьбе с надвигающейся эпидемией чумы принадлежала Ново-Николаевскому (г. Новосибирск) городскому самоуправлению. Томский врачебно-санитарный совет указал городской управе на необходимость поддержать это ходатайство, врачебно-санитарный совет одновременно считал, что такой съезд послужит ядром к периодическим съездам врачебно-санитарных организаций городов Сибири. Томская городская дума выступила с ходатайством об этом перед губернской администрацией и встретила сочувствие в санитарно-исполнительной комиссии. Съезд предполагался в Томске с 1 по 20 января 1911 г., была выработана программа, организованы бюро, но провести его не удалось.

Наиболее подробно был разработан вопрос о крысоистреблении: он обсуждался на нескольких заседаниях врачебно-санитарного совета города. В основу были приняты положения о том, что истребление крыс должно бьггь произведено одновременно и повсеместно и что в истреблении крыс должны принять деятельное участие жители города. Поэтому решено было создать особую организацию для совместной работы жителей и общественного самоуправления по делу крысоистребления.

Самара. В конце января 1911 г. город был напуган сообщением, присланным в губернскую земскую управу за подписью двух врачей из села Большая Глушица: «Обнаружен больной, приехавший на днях из Маньчжурии; по признакам легочного заболевания его можно считать подозрительным по чуме, хотя он болеет уже пятый день».

Тревога, оказавшаяся напрасной, охватила тогда город. Самарская дума решила настаивать на дезинфекции корреспонденции, сделать более доступными общественные бани. Губернатор предложил городской управе немедленно организовать санитарное попечительство с представлением личного списка состава этого попечительства. Губернская санитарно-исполнительная комиссия во избежание заноса чумы нижними чинами и другими приезжими из Сибири постановила:

1) просить воинских начальников сообщать исправникам списки ожидаемых запасных с указанием их местожительства в уездах;

2) просить по телеграфу начальника пограничной стражи сообщить список отпускаемых в запас нижних чинов, направляющихся в Самарскую губернию;

3) организовать санитарных контролеров для следования с поездами в пределах Самарской губернии и выяснения лиц, прибывающих в губернию из неблагополучных местностей с целью предупреждения местной полиции о том, куда следуют эти лица, и установления над ними требуемого надзора.

Губернским земским собранием перед закрытием очередной сессии была отправлена председателю Совета министров следующая телеграмма: «Самарское губернское земство, всегда готовое посильно бороться с эпидемическими бедствиями, ныне особливо встревожено вспыхнувшими очагами чумной эпидемии как в местностях, непосредственно прилегающих к Самарской губернии, так в особенности в районе Маньчжурии, непрерывно связанной с Самарой сибирской магистралью. Принимая со своей стороны ряд мер по борьбе с надвигающейся опасностью и признавая таковые недостаточными против заноса и прекращения эпидемии, 46 очередное губернское земское собрание обращается с горячей просьбой к вам, Ваше Высокопревосходительство, оказать максимально возможную помощь Самарской губернии».

Предупредительные мероприятия в Забайкальской области. Общее руководство борьбой с эпидемией Забайкальской области находилась в ведении областной санитарно-исполнительной комиссии.

Все меры, выработанные этой комиссией, можно разделить на три категории: 1) меры, принятые для предупреждения развития эпидемии;

2) меры по борьбе с эпидемией; 3) меры, которые необходимо принять в ближайшем будущем.

Общие административные меры областной санитарно-исполнительной комиссии для предупреждения развития эпидемии. 14 октября начальником читинского гарнизона установлены на границе сухопутные посты для воспрепятствования прохода подозрительных по чуме китайцев в Забайкальскую область, и сделано распоряжение об осмотре пассажиров на станции Маньчжурия.

16 октября командирована в селение Акурай особая санитарноисполнительная комиссия под председательством доктора Бека, на которую возложено принятие мер в этом селении, а также определение числа и места наблюдательных пунктов. Комиссии были даны медикаменты и аванс в 100 рублей.

18 октября запрещена приемка и погрузка шкур без предъявления свидетельства о дезинфекции.

20 октября, когда станция Маньчжурия была объявлена неблагополучной по чуме, военный губернатор Косов выехал на границу для личных распоряжений, причем им предпринято следующее: 1) на станции Даурия он объединил власть по противочумным мероприятиям в руках подполковника, командира 15-го стрелкового полка, в помощь которому были избраны и назначены попечители; наметил помещения

для больных и изолированных. 2) на станции Борзя принял те же меры и кроме того, вглубь области по границе учреждил посты летучей почты.

25 октября на станцию Борзя им командирована комиссия под председательством Бека в составе двух врачей. В ее ведение переданы поселки по линии Забайкальской железной дороги от станции Маньчжурии до станции Оловянная.

1 ноября военным губернатором издан приказ для местной администрации устроить помещения для изоляционных и чумных пунктов при станциях Мысовск, Петровский завод, Хилок, Адриановка, Оловянная, Тарбагатайские копи. Свои действия он мотивировал тем, что от начальника Забайкальской железной дороги было получено требование, передать всех больных и изолируемых в распоряжение местной администрации, отнюдь не заводя чумных и изоляционных пунктов в полосе отчуждения.

6 ноября военным губернатором возбуждено ходатайство о командировании из Петербурга врачей и санитаров и ассигновании 10 тыс. рублей на противочумные мероприятия.

7 ноября им установлено требование, чтобы китайцы принимались в поезда только на тех станциях, где имеются обсервационные пункты и по предъявлении ими свидетельств о пятидневной обсервации. Обсервационные пункты должны быть по линии железной дороги в расстоянии 300 верст друг от друга.

1 декабря прибыли врачи, командированные Высочайше утвержденной Комиссией для борьбы с чумой.

Всего отпущено в распоряжение Забайкальской областной администрации по 1 декабря 13 тысяч рублей.

Мероприятия в местах вспышек чумы в Забайкальской области.

Селение Акурай. Заболевания начались в конце сентября. До прибытия врача жители сами поставили охрану к зачумленному двору. 21 октября комиссия доктора Бека сделала дезинфекцию обоих домов, где были больные. Кроме того, было предписано принять следующие меры:

1) обойти все население и опросить, нет ли больных;

2) устроить чтения и беседы о чуме;

3) сделать рвы кругом могил на расстоянии двух аршин от последних, глубиной до 3 аршин; рвы залить известковым молоком и засыпать известью, с могил снять пласты земли четверти на две и залить известковым молоком; кладбище огородить;

4) карантин продолжить до 10 дней;

5) принять общие санитарные меры в окрестностях, и разослать предписание сельским властям о том, чтобы доносили о новых случаях.

Поселок при станции Даурия. Заболевания начались 20 октября исключительно среди китайцев. Землянки, где выявлены заболевшие, были взяты в оцепление. Впоследствии все эти помещения сожгли, а местность вокруг них выжгли и залили дезинфекционным раствором. Все китайцы из Даурии и Борзи были эвакуированы на станцию Маньчжурия. Чумы на обеих станциях не было с 30 октября.

Тарбагатайские каменноугольные копи. Первые заболевшие чумой выявлены 26 октября. Болели исключительно китайцы. Первые двое заболевших приехали из Маньчжурии. Землянка вместе с трупом умершего в ней первого заболевшего чумой китайца была сожжена. Всего сожжено 4 барака. Лица, бывшие в соприкосновении с больными чумой, изолированы на 5 дней, платье и вещи их дезинфицированы. Жилища китайцев очищены. Вагон, в котором ехали китайцы (третьего класса), был отцеплен и продезинфицирован, а ехавшие в нем пассажиры подвергнуты обсервации.

Рекомендовано управлению копей предоставить рабочим более благоустроенные жилища.

Петровский завод. Заболело и умерло 14 человек. Первый заболевший приехал с Тарбагатайских копей, где он контактировал с больными чумой китайцами. Умершие сожжены вместе с теми помещениями, где они находились в момент смерти. Для обсервации было отведено 2 дома, затем под изоляционные и чумные пункты выделено еще 4 дома.

Верхнеудинск (Улан-Уде). Обнаружен один больной среди арестантов; труп сожгли; арестантов, бывших с ним в контакте, изолировали.

Мероприятия по линии КВЖД. Для руководства борьбой с эпидемией в пределах полосы отчуждения при Управлении дороги создана Главная железнодорожная санитарно-исполнительная комиссия с 13 подкомиссиями по линии, а также образована городская Харбинская санитарно-исполнительная комиссия. Все созданные организации были снабжены инструкциями и необходимыми средствами.

Сразу же по обнаружении чумы на станции Маньчжурия, был запрещен въезд в Россию китайцев без предварительной обсервации на станциях Маньчжурия и Пограничная.

С развитием же эпидемии продажа билетов китайцам была разрешена сначала до станций Хайлар и Мулин, затем только до Цицикара, где одновременно установлена обсервация. С проявлением чумы в городе Ашихэ, перевозка китайцев с этой станции была прекращена во всех направлениях в целях не допустить болезнь в Уссурийский край и предупредить новый занос чумы на западную линию, где эпидемию удалось прекратить. В тех же целях, а также для того, чтобы не допустить соприкосновения китайских и русских пассажиров, был запрещен прием китайцев в почтовые поезда, и перевозка их производилась исключительно в товарно-пассажирских поездах, причем вагоны этих составов в русские пределы не допускались. Во все поезда были назначены фельдшера для наблюдения за пассажирами в пути и установлен врачебный осмотр пассажиров на крупных станциях. Ввиду того, что время эпидемии чумы совпало с перевозкой запасных нижних чинов и новобранцев, были предприняты все меры, чтобы на остановках не допустить малейшего соприкосновения их с китайцами. С 5 января полностью прекращена перевозка пассажиров-китайцев III и IV классов из пораженных чумой районов по всем направлениям. Китайцев, пассажиров I и II классов перевозили в отдельных вагонах, в которые не продавали билеты русским пассажирам. Все отъезжающие из Харбина пассажиры-китайцы подвергались термометрированию на харбинском вокзале, и подозрительные по чуме отправлялись в пятидневную обсервацию. В целях «разряжения» безработного населения, по завершении обсервации осуществлялась бесплатная отправка по железной дороге бедных китайцев.

Станция Маньчжурия. В поселке при станции Маньчжурия, где были констатированы первые бактериологически установленные случаи чумы, организацией противочумных мер руководила местная санитарно-исполнительная подкомиссия, в заседаниях которой принимали участие первое время генерал Афанасьев и главный врач железной дороги Ф.А. Ясенский или его помощник Э.П. Хмара-Борщевский. На начальном этапе эпидемии русские власти не имели четкого плана, как с ней бороться. Среди врачей и чиновников начались дискуссии, опасность же самой эпидемии недооценивалась. Первые две недели после бактериологического подтверждения легочной чумы жители поселка могли свободно передвигаться по железной дороге, подвергаясь только поверхностному медицинскому осмотру. Ни 5-дневной обсервации, ни даже термометрирования отъезжающих из поселка не проводилось. Правда, справедливости ради заметим, что обычно о допущенных в ходе ликвидации любой катастрофы ошибках судят в спокойной обстановке, имея перед собой на бумаге систематизированную и полную картину уже произошедших событий. Те же, кто должен был принимать решения в Маньчжурском очаге легочной чумы, не имели ни того, ни другого.

На первом заседании, 12 октября, решался вопрос о помещении для больных, изолируемых и обсервируемых, так как таковых в распоряжении врачей не было. Сначала было решено поставить в тупик 50 теплушек, 8 из них отвести под больных, поставив в них по 6 коек, а остальные — для изолируемых и обсервируемых, устроив в них нары. Отопление и освещение отнести на счет железной дороги (рис. 31.5).

Рис. 31.5. Вагон-теплушка, приспособленный для ночлега. С начала эпидемии в Маньчжурии, такие вагоны стали основными помещениями для содержания обсервируемых лиц. Позже их использовали в качестве ночлежек для бездомных китайцев (Касторский Е.С., 1911)

Пищу для больных предполагалось готовить в больничной кухне, а обсервируемым предоставить возможность готовить ее самим, устроив для них 4 плиты и выдав посуду. Весь пункт решено окружить войсками.

Но уже через 2 дня выяснилось, что вагоны-теплушки для помещения больных неудобны, так как врачу при обходах больных приходится одеваться на открытом воздухе, а, открывая двери теплушки, обдавать больных холодным воздухом.

Ввиду этого постановлено просить разрешения приспособить для помещения больных чумой холерные бараки, что и было приведено в исполнение 9 ноября.

В окончательном виде на чумном пункте в Маньчжурии дело было поставлено следующим образом:

1) для обсервации на специально проведенном тупике установлено достаточное число вагонов-теплушек, окруженных цепью часовых;

2) для помещения больных, изолируемых и персонала, приспособлены три деревянных здания — бывших холерных барака. Эти здания были выстроены из двойного ряда досок и внутри оштукатурены.

В одном здании жил персонал: санитару, врачу и фельдшеру предоставлялось по отдельной комнате с особым выходом. В помещении врача была установлена ванна. В другом здании помещалась чумная больница: большая комната с низкими деревянными кроватями, особая комната для дежурного санитара и особый выход для больных. Третье здание — запасное и изоляционное; в нем помещались санитары, подвергнутые обсервации, когда среди них появились случаи заболевания. В этом же помещении была устроена ванна для персонала. Полы во всех зданиях деревянные, со щелями.

Кроме перечисленных зданий отдельно построена дезинфекционная камера для обработки тарбаганьих шкур формалином. Она представляла большое здание около 130 м^2 с бетонным полом. Кроме того, для обсервируемых лиц устроена баня в вагоне-теплушке.

Второй вопрос, на котором остановилась комиссия, были меры, направленные на предупреждение дальнейшего развития эпидемии. На заседании от 15 октября было постановлено врачам вместе с полицией произвести поголовный осмотр населения, установить в подозрительных домах караулы, осматривать все поезда и устроить карантины в форме ирачебно-пропускных пунктов на грунтовых дорогах. Фанзы, где были больные, запечатать и поставить караул.

Но уже 17 октября полковник Дориан заявил, что принятыми мерами цель не достигнута, необходимо оцепление всего поселка для предупреждения ухода китайцев и возможности переноса заразы. Из-за решительного протеста против этой меры главного врача железной дороги доктора Ясенского предложение было отклонено.

Однако 22 октября этот вопрос был опять поднят ввиду заявления доктора Бочкова, что осмотры поездов дают плохие результаты и что после осмотра чуть ли не с каждой станции снимаются больные. Предложение отклонили после возражения доктора Малова, заявившего, что явные больные задерживаются все без исключения, а проходят лишь находящиеся в инкубационном периоде.

Комиссия решила ограничиться следующими постановлениями:

1) к каждому пассажирскому поезду прицеплять санитарный вагон с фельдшером;

2) отделить особое помещение и кассу для китайцев.

28 октября председатель комиссии М.К. Кошкарев вновь поднял вопрос об оцеплении поселка, открыв заседание следующим заявлением: «Заболевания чумой в поселке, несмотря на принятые нами меры, все усиливаются, и чума занесена уже в Джалайнор, Хайлар и Цицикар. Желательно предупредить ее дальнейшее развитие. Ставлю предложение оцепить вокзал с прилегающими путями на обсуждение комиссии, так как одна дезинфекция вещей и одежды уезжающих китайцев не достигает цели». Комиссия постановила:

1) устроить карантин для уезжающих китайцев;

2) в пассажирские поезда китайцев не допускать вовсе и оцепить вокзал охраной для недопущения туда китайцев, за исключением чиновников и рабочих службы;

3) в Джалайноре установить заставу для проезжающих не по железной дороге;

4) установить ночной осмотр с оцеплением местности, чтобы китайцы не разбегались;

5) довести до сведения начальника Забайкальской железной дороги о необходимости установить карантин на ближайших станциях к станции Маньчжурия;

6) установить усиленный надзор за китайцами, живущими на станции Маньчжурия;

7) по мере освобождения мест на обсервационном пункте отправлять туда и других китайцев.

Наконец, 3 ноября подкомиссия пришла к решению привести в исполнение план общей обсервации, установив теплушки не менее как на 3 или 4 запасных путях с разрывами в 5 или 10 сажень, через каждые пять теплушек. Утром 12 ноября с помощью войск и полиции были эвакуированы из фанз и помещены для обсервации в теплушки сразу 3607 китайцев.

Результаты такой массовой и внезапной обсервации превзошли все ожидания. Ни одного заболевания чумой в поселке после того не было, но были замечены случаи массовой заболеваемости в самих теплушках среди обсервируемых (в некоторых теплушках китайцы погибли все).

Во время эпидемии легочной чумы на станции Маньчжурия умерло 5 медицинских работников. Заболевания среди русских санитаров и фельдшеров Е.С. Касторский (1911) объяснил тяжелыми условиями их работы и недостаточной подготовленностью по мерам личной защиты от инфекции.

Борьба с чумой в Харбине. Здесь борьба оказалась крайне затруднительна главным образом из-за соседства с китайским городом Фуцзядян, находящимся вне полосы заведования железной дороги и вне воздействия русской власти.

Город Харбин к 1910 г. стал промышленным центром Маньчжурии и Дальнего Востока. Он привлекал на заработки китайских рабочих, число которых летом достигало 60 тыс., но из них только 25 тыс. жило в Харбине. Они скученно жили в торговой части города, где имелось большое количество грязных и обветшалых домиков — фанз. Об их санитарном состоянии Богуцкий писал следующее: «Лачуги китайской голытьбы, населяющей Японскую улицу, до того убоги, тесны и темны, что с трудом верилось, что это жилище людей. Часто, в первый момент, когда войдешь во внутрь фанзы с улицы, решительно ничего нельзя видеть за дымом и копотью. Встречались такие фанзы, где даже в ясный день было совершенно темно и для осмотра их приходилось зажигать лампу или свечу.

Дальнейший осмотр, судя по началу, только дополнял безотрадную картину: насквозь промерзшие и прокопченные стены; маленькие, заклеенные бумагой вместо стекол, окна; прогнутые потолки и грязный, обычно заплеванный пол — составляют жилище китайской бедноты. Внутренняя обстановка обычно гармонирует жилищу: деревянные, редко — кирпичные нары, застланы грязными просаленными циновками, еще более просаленные столы и скамьи. Все это настолько антисанитарно, что возбуждает сильное опасение, что при занесении сюда чумы на дезинфекцию положиться нельзя».

Нередко, когда из фанз выводили жильцов на обсервацию, русским врачам приходилось поражаться той массе изнеможенных людей, выползающих из всевозможных углов и чердаков: их количество часто превышало в 5 раз то, которое можно было предполагать по размерам фанзы (рис. 31.6).

Рис. 31.6. Китайская фанза (Богуцкий В.М., 1911)

В городе не было ни канализации, ни водопровода, ни упорядоченного ассенизационного дела, ни хороших мостовых. Заработок китайского чернорабочего составлял от 10 до 50 коп в день, квалифицированные рабочие получали от 18 до 50 руб в месяц. Русских рабочих в городе насчитывалось около 5000.

Город Фуцзядян находился в еще худшем санитарном состоянии. До постройки КВЖД (1896 г.) на его месте стояло около 10 китайских фанз, и этот маленький поселок должен был войти в полосу отчуждения.

Однако китайские власти предугадали то важное промышленное значение, которое будет он иметь, и обнаружили незаурядную хитрость. Местный даотай (губернатор) еще в 1896 г. упросил управляющего дорогой Юговича оставить Фуцзядян вне полосы отчуждения. К 1910 г. невзрачный поселок разросся в город с 35-тысячным населением, практически все его жители работали в Харбине.

В Харбине для ликвидации эпидемии осуществлялись следующие противочумные мероприятия:

1. Усиление врачебного наблюдения за состоянием здоровья населения как в Харбине, так и в полосе отчуждения.

2. Возможно раннее обнаружение и ликвидация очагов чумы, изоляция заболевших.

3. Тщательное обеззараживание жилищ и вещей больных чумой.

4. Сбор, захоронение или сжигание тел людей, умерших от чумы.

5. Устройство пропускных пунктов для медицинского осмотра всех прибывающих в город.

6. Улучшение жилищных условий беднейшего населения.

7. Устройство ночлежно-питательных пунктов для пришлого элемента, местных рабочих и безработных.

8. Санитарное просвещение населения.

Однако на начальном этапе эпидемии никакого четкого плана у властей не было, и их действия носили характер импровизации. 27 октября, в тот же день, когда обнаружено тело первого умершего от чумы китайца, было созвано заседание Главной железнодорожной санитарно-исполнительной комиссии, на котором решено оборудовать чумный барак, возложив заведование на Н.С. Петина. Одновременно созвано заседание Городской санитарно-исполнительной комиссии, на котором решено усилить врачебное наблюдение за состоянием здоровья населения, для чего разделить город на 8 участков. Каждый участок поручить санитарному наблюдению и обследованию медицинского персонала, состоящего из врача, двух фельдшеров и четырех санитаров (с конца февраля 1911 г., благодаря прибытию врачей из России, город разделили на 16 участков). Осмотр не должен ограничиваться только опросом, врач должен выявить и обследовать лиц, подозрительных по чуме, и составить списки санитарно-неблагополучных дворов.

При обсуждении вопроса обеззараживания жилищ и вещей больных чумой решено малоценные вещи сжигать с уплатой их стоимости, для дезинфекции же более ценного имущества оборудовать 2 дезинфекционных камеры, а также создать запасы дезинфекционных материалов и пригласить дополнительный врачебный персонал. План Харбина с указанием оцепления и противочумных организаций приведен на рис. 31.7.

Рис. 31.7. План Харбина с указанием оцепления и противочумных организаций. Треугольник с флажком — пропускной пункт; плотный пунктир — линия оцепления; светлый пунктир обозначает границу санитарного участка; кружок — дезотряд; кружок с флажком — летучий отряд

Все мероприятия приводились в исполнение исполнительным органом Городской санитарно-исполнительной комиссии — совещанием врачей, а также им избранным бюро. Протокол этого драматического совещания мы приводим ниже.

Заседание Городской Санитарно-Исполнительной Комиссии 27 октября 1910 г.

На заседании присутствовали: председатель Городского совета Е.Э. Берг, члены Городского совета: Е.Д. Дыновский, Е.И. Добисов, Ф.С. Мымрин и Фын Юань Сян. Начальник Заамурской железнодорожной бригады генерал-майор барон Е.Э. Ропп, бригадный врач железнодорожной бригады Д.П. Баумгартен, врач Заамурского округа пограничной стражи И.Н Гельд-нер, начальник городского участка А.А. Захаров, начальник 8 участка службы пути Р.Э. фон Прюссинг, помощник полицмейстера ротмистр Гладышев, старший врач железнодорожной больницы Т.О. Новкунский. Уполномоченные: доктора С.И. Гиллерсон, И.Ф. Аккерман, присяжные поверенные М.С. Уманский и А.М. Добржанский. Врачи: И.Ф. Гольдберги Л. И. Марго-лин, секретарь Комиссии А. П. Козловский.

При открытии совещания, председатель Совета сообщил о появлении в Харбине случая чумного заболевания, а инженер Захаров доложил о мерах, которые уже приняты относительно погребения умершего и изоляции, наблюдения за фанзою где он умер, и лицами, имевшими соприкосновение с больным. Причем сообщил, что на случай появления заболеваний и для помещения подвергнутых обсервации — спешно ремонтируются бараки, находящиеся у здания больницы для заразных, у сортировочного пути.

Ввиду уже появившегося указанного выше случая заболевания чумою в Харбине, от которого умер китаец в фанзе в конце Ново-Торговой улицы (Модягоу), по предложению д-ра Гиллерсона найдено необходимым разделить город на участки и поручить каждый из таких участков санитарному наблюдению и обследованию врачебного персонала, состоящего из одного врача, двух фельдшеров и четырех санитаров. Означенные врачебные отряды должны безотлагательно обойти и осмотреть порученные им участки и убедиться в их благополучии по чуме, причем осмотр не должен ограничиться только опросом о том, нет ли больных, но и осмотром как людей, так и дворов. Обсуждая о том, на какое количество участков должен быть разделен город и какое количество врачебного персонала должно быть приглашено — пришли к заключению, что пока можно разделить весь город на 8 участков и пригласить 8 врачей, 16 фельдшеров, 32 санитара и переводчиков, которые, если окажется возможным, могут быть и санитарами.

Относительно помещений для больных чумою, подозрительных по заболеванию лиц, подлежащих врачебному наблюдению, вследствие того, что они приходили в соприкосновение с больными, признано необходимым иметь для каждой категории означенных лиц отдельные помещения, совершенно изолированные одно от другого, хотя эти помещения и могут находиться в близком между собою соседстве вблизи означенных помещений следует иметь баню, дабы лица, подлежащие обсервации, предварительно могли быть вымыты и переодеты в больничное платье и белье. Снабжение больничною одеждою и пищею лиц всех указанных выше трех категорий должно производиться за счет исполнительных органов по принятию мер против чумы.

Обсуждая вопрос о размере помещений, которые потребуются для указанной выше цели, было высказано, что, в случае необходимости, для помещения лиц, подлежащих обсервации, могли бы быть приспособлены здания, предназначенные для помещения больницы для заразных больных.

По вопросу о дезинфекции определено, что малоценные вещи следует сжигать с уплатою владельцам их стоимости, для дезинфекции же более ценных вещей надо иметь две дезинфекционных камеры.

Также необходимо немедленно озаботиться приобретением дезинфекционных материалов, как-то: 100 % карболовой кислоты, хлористой извести, сулемы, зеленого мыла и проч. При обсуждении этого вопроса, по заявлению д-ра Новкунского, выяснилось, что железная дорога имеет в значительном количестве карболовую кислоту, сулему и зеленое мыло, а по сообщению д-ра Гольдберга, в городе можно приобрести немедленно до 600 пудов нужной карболовой кислоты. Высказано пожелание о скорейшем заготовлении дезинфекционных средств, так как цены на них в ближайшем будущем, несомненно, должны сильно возрасти.

Относительно приглашения необходимого врачебного персонала выяснилась необходимость анкеты как между местными врачами, так и в Томске и др. университетских городах, по поводу приглашения для борьбы с чумою как врачей, так и студентов-медиков 5-го курса.

Затем было признано, что с целью помощи вышеуказанному наблюдательному врачебному персоналу и для наблюдения за чистотою дворов следует разделить город на попечительства, причем каждый попечитель должен иметь под своим наблюдением возможно ограниченное количество дворов, дабы иметь возможность ежедневно осматривать их и сообщать врачебному персоналу о результатах этих осмотров. При обсуждении этого вопроса член Городского совета г. Фын Юань Сян объяснил, что если в настоящее время китайцы скрывают своих больных и относятся недоброжелательно к принимаемым карантинным мерам, то это происходит вследствие незнакомства их с опасностью, которую представляет эпидемия чумы и мерами, которые следует принимать против распространения ее, а потому он полагает, что следует с этим ознакомить возможно более широкие слои китайского населения, для чего издать, подобно гонконгскому управлению, брошюры на китайском языке и войти в соглашение с китайскими врачами, при посредстве которых распространить среди китайского населения нужные сведения о болезни, представляемой ею опасности, необходимости принятия для предупреждения распространения ее карантинов и других мер борьбы с эпидемией. Тогда, он думает, китайское население Пойдет навстречу принимаемым европейцами мерам и будет совместно вести борьбу с эпидемий.

Председатель Совета Е.Э. Берг также считает необходимым установить связь между китайским населением города, попечителями и врачебным персоналом, причем необходимо принять меры против эпидемии не только в Харбине, но и в Фуцзядяне, население коего находится в постоянных сношениях с харбинскими жителями. Господин Фын Юань Сян находил полезным для сего приглашать на заседания Комиссии и представителя фуцзя-дянского общественного управления для ознакомления через него население Фуцзядяна с мерами борьбы с чумою, и он полагает, что тогда и в Фуцзядяне будут приниматься необходимые меры.

Кроме того, по предложению председателя Городского совета, было признано полезным, чтобы господа врачи читали бесплатные лекции о чуме и мерах борьбы с нею дня ознакомления с этим возможно более широких слоев населения.

По вопросу об уничтожении крыс как распространителей чумной заразы было выяснено, что наилучшим для сего способом является прививка им культуры тифа, которая производится двумя способами: непосредственной прививкой и посредством разбрасывания кусочков хлеба, напитанных культурою, в норы и другие места, где находятся крысы, а потому решено озаботиться приобретением нужного количества сказанной культуры.

По вопросу об очистке города выяснилась необходимость скорейшего производства таковой. Было доложено о существующих проектах обязательных постановлений, о соблюдении чистоты на улицах, площадях и дворах и предполагаемых мерах воздействия на население, причем решили ограничиться пока тем, чтобы просить председателя Окружного суда об ускорении разбора дел о санитарных нарушениях и о наложении на это возможно строгих взысканий.

Проектируемое же городским управлением производство очистки дворов средствами города за счет владельцев не принято, ввиду неимения городского обоза и невозможности бесспорного взыскания с них затраченных на это городом сумм. Затем выяснено, что подрядчик железной дороги не успевает очищать улицы Нового Города до 9 часов утра, как это требуется по правилам, и что очистка выгребов и помойных ям в принадлежащих дороге домах производится по графику и не удовлетворяет потребности, так как при этом выгреба и ямы часто оказываются переполненными, а потому признано необходимым ходатайствовать об изменении условия с подрядчиком по очистке железнодорожных зданий в том смысле, чтобы такие очищались не по уставленному графику, а согласно действительной потребности.

При обсуждении вопроса об очистке города выяснилась необходимость иметь городу собственный ассенизационный обоз для производства очистки городских зданий, базара и прочего и что у железной дороги имеются заготовленные в настоящее время ассенизационные бочки, которые требуют ремонта, так как не имеют осей колес и могли бы быть уступлены городу, а потому признано полезным осмотреть эти бочки и, в случае их пригодности, войти в переговоры с управлением дороги об уступке городу 50 ассенизационных бочек для городского обоза.

Признана необходимость обеззараживания получаемых от больных и подозрительных лиц нечистот до вывоза их на свалки и установлено, что такое обеззараживание может быть производимо посредством карболовой кислоты и прибавляемого к нечистотам в большом количестве известкового молока.

Затем, по предложению председателя Городского совета, признано необходимым: а) просить управление дороги о том, чтобы вагоны с подлежащими обсервации лицами подозрительными по чуме, не входили в город, а останавливались для обсервации за городом; и б) просить Главную исполнительную по чуме Комиссию ежедневно сообщать городскому управлению сведения о движении эпидемии, для выставления их в витрине при Городском совете для всеобщего сведения, т. к. обнародование точных сведений по эпидемии всегда успокоительно действует на народонаселение и предупреждает распространение ложных слухов, влекущих за собою панику.

В 9 часов вечера заседание было закрыто.

Работа комиссии продолжалась и между заседаниями. Учреждено 100 попечительств, в обязанность которых входило постоянное наблюдение, как за санитарным состоянием участков, так и за населением участков, в целях раннего обнаружения заболевших чумой и принятия мер по исключению заражения от них других людей. Особое внимание врачей и попечителей обращено на участки, в которых находятся базары, ночлежные дома, прачечные, пекарни. Для транспортировки больных чумой 28 октября были созданы специальные летучие отряды с врачами и студентами-медиками. В обязанность отрядов входило подбирание трупов и перевозка больных, обнаруженных врачами и попечителями.

Одновременно созданы дезинфекционные отряды для производства дезинфекции домов и вещей. Помимо этого образованы особые отряды, занимающиеся разрушением домов, не поддающихся дезинфекции.

Богуцкий потом самокритично отметил, что город был не готов к встрече с легочной чумой. В течение 2-х недель жители поселка при станции Манчьжурия свободно посещали Харбин и Фуцзядян. Оборудование чумного барака началось уже при появлении больного чумой, врачи и студенты были приглашены только уже после того, как эпидемия началась. А сегодня какой город готов к такой встрече?

На следующем заседании, состоявшемся через 3 дня, казалось бы, решаются чисто технические вопросы. Но уже заметны признаки надвигающейся эпидемической катастрофы — легочная чума появилась в Фуцзядяне.

Заседание Городской Санитарно-Исполнительной Комиссии по борьбе с чумой 30 октября 1910 г.

Присутствовали: Председатель Городского совета Е.Э. Берг. Члены Комиссии: начальник Заамурской железнодорожной бригады Е.Э. Ропп, врач железнодорожной бригады Д.П. Баумгартен, врач Заамурской окружной пограничной стражи И.Н. Гельднер, начальник городского участка А.А. Захаров, начальник 8-го участка служебного пути P.O. Прюссинг, старший врач Т.О. Новкунский, комендант железнодорожной больницы станции Харбин Н.С. Всеволожский, полицеймейстер города Харбина Р.А. фон Арнольд, врач Н.С. Петин, за начальника жандармского полицейского управления барон Е.Г. Медем, члены Городского совета Ф.С. Мымрин, Е.И. Добисов, Е.Л. Дыновский, г. Фын ЮаньСян, уполномоченные врачи: С.И. Гиллерсон, П.Ф. Аккерман, М.С. Уманский, А.М. Добржанский, А.Г. Глебов; городские врачи: И.С. Гольдберг и Л.И. Марголин. Приглашенные в Комиссию: председатель фуцзядянского китайского коммерческого общества г. Ко Киу и заведующий фуцзядянским полицейским управлением г. Де Лю Чин.

Секретарь А. И. Козловский. Делопроизводитель А.И. Шапиро.

I. Председателем доложены телефонограммы:

а) Заведующего летучим отрядом от 30 октября следующего содержания:

«Сообщаю, что на 29 октября с. г. в Санитарном отряде перемен не

было. На 30 октября находится по подозрению 11 человек и на обсервации 128 человек; все здоровы».

б) Полицмейстера от 30 октября следующего содержания:

«По расследованию, произведенному полицмейстером, обнаружено, что в деревни Фуцзядян, по 2-й улице, в доме № 326 в публичном заведении Си Лен Цзу, в ночь на 26 октября умерла китаянка Пия О Хай, причем перед смертью замечено было кровохарканье. Покойная похоронена на общем кладбище. В могиле зарыто ее платье и вся утварь, находившаяся при ней.

Того же 26 октября прибыли из Маньчжурии в Фуцзядян, на тот же первый участок, к машинисту Ван три китайца, из коих в ту же ночь умерло два китайца: Джян Жен Шан и Ма Лиан; в этом случае тоже замечено было кровохарканье. Оба китайца похоронены на общем кладбище в Фуцзядя-не и с ними зарыто носильное платье. Колодезь водокачки, по распоряжению фуцзядянских властей, закрыт».

Полицмейстер просит, для удостоверения причин смерти, вырыть трупы умерших для бактериологического исследования.

в) Заявление члена Городского совета г-на Джан Ван Цуана о том, что 25 октября утром, в 8 часов, приехали из Маньчжурии 3 человека китайца на водокачку в Фуцзядян и в 12 часов дня умерли из них двое: Джян Цзы Шан и Ма Лиян. Ввиду того, что больные харкали кровью, есть подозрение, что они умерли от чумы. Трупы их зарыты со всеми принадлежащими им вещами на фуцзядянском кладбище.

27 октября, вечером в 11 часов, захворала девушка проститутка Чау Ху, жившая в доме № 326 по 2-й улице, в первом участке. По всем признакам умерла от чумы.

В помещениях, где умерли названные лица, до сих пор новых заболеваний не наблюдалось.

В дополнение к приведенным сведениям заслушан был словесный доклад доктора Петина, посетившего заболевших в Фуцзядяне китайце]», из коего видно, что по клиническим признакам им обнаружены у одного больного подозрительные по чуме симптомы, а у другого, найденного п полубессознательном состоянии, констатированы тяжелые явления этой болезни: кашель и кровохарканье. Выделения мокроты взяты доктором Петиным для бактериологического исследования, результаты коего будут сообщены Комиссии.

Постановлено: Принять к сведению. Бюллетени выпускать в течение нескольких дней особыми летучками, в дальнейшем вывешивать объявления у здания Городского совета.

II. Заслушан журнал № 1 заседания Городской санитарно-исполнительной комиссии от 26 октября 1910 года.

Постановлено: Журнал утвердить.

III. Доклад начальника городского участка инженера Захарова и члена Городского совета Е.И. Добисова об оборудовании помещения дня бедных, подозрительных и находившихся в непосредственном соприкосновении с больными, а также по организации медицинской помощи.

Из доклада видно, что на 30 октября сделано:

а) произведен осмотр больницы (бывшая больница для проституток) и пяти жилых домов при ней на предмет приспособления их под помещение для размещения обсервируемых подозрительных по чуме;

б) закончен ремонт отопления и исправлен водопровод;

в) в жилом доме № 45 предполагается разместить медицинский персонал, устроена ванная, очищен весь дом;

г) дом № 46 отводится под баню, устройство которой предполагается закончить за несколько дней; дома №№ 47 и 48 отводятся для подозрительных по чуме; дом № 49 — под размещение караула и для сторожей Городского совета;

д) чумной барак на западном сортировочном тупике, законченный ремонтом, обносится забором; кроме того, также отремонтировано караульное помещение и заканчивается ремонт барака для персонала; телефон в чумной станции устанавливается;

е) установлен телефон в заразной больнице;

ж) в состав летучего отряда вступил доктор Левенциглер, приглашенный на службу на общих условиях. Главным врачом прикомандирован к летучему отряду фельдшер Михайлов, каковой с 30 октября передается в распоряжение Городского совета для вновь образуемого отряда на Пристани;

з) с 29 октября отряд вошел в непосредственную связь с остальной частью Городской санитарно-исполнительной комиссии. Распоряжения хозяйственные принял на себя член Совета Е.И. Добисов;

и) преступлено к оборудованию потребным инвентарем здания заразной больницы; приобретены 60 кроватей, чайники, кружки, тарелки и другая кухонная посуда, заключено соглашение с поставщиком съестных припасов о немедленной доставке их, если таковые потребуются;

к) разбито чумное кладбище и погребен умерший в ночь на 27 октября китаец из барака № 20.

Постановлено: Доклад одобрить. Выразить благодарность д-ру Петину, инженеру Захарову и полицмейстеру г. Харбина за их энергичные действия по оборудованию перечисленных в докладе помещений и по организации медицинской помощи.

Принять в заведование Городской санитарно-исполнительной комиссии:

1. Чумный барак на западном сортировочном пути.

2. Дом № 133 и двор при нем, занятые летучим санитарным отрядом.

3. Чумное кладбище.

4. Летучий санитарный отряд.

Впредь, до указаний опыта, изменений в организации летучего отряда не производить.

IV. Заслушан доклад председателя Комиссии по вопросам:

1. Об объявлениях в газетах с приглашением врачей, фельдшеров и санитаров.

2. О помещенных в газетах объявлениях и об особо напечатанных летучках о ходе заболеваний в Харбине.

Постановлено: Одобрить.

3. О приглашении для участия в работах Комиссии полицмейстера города Фуцзядяня и председателя Фуцзядянского общественного управления (через г. Фын Юань Сяна).

4. О приглашении бактериолога, г. Мещерского, ветеринарного врача дороги, для участия в работах Комиссии.

5. О приглашении врача С.Н. Петина для участия в работах Комиссии.

Постановлено: Пригласить: гг. Мещерского, Петина, полицмейстера

Фуцзядяна и председателя общественного управления города Фуцзядяна.

6. О положении вопроса приобретения ассенизационных бочек, предлагаемых материальной службой дороги по цене: за исправные 9 шт. по 312 руб. за неисправные 42 шт. по 78 руб. и за 32 шт. без ходов, по 25 руб.

Постановлено: Признать возможным приобрести 50 ассенизационных бочек по ценам, предлагаемым Материальной службой.

7. О возбужденных перед начальником Заамурского округа пограничной стражи и главным врачом дороги ходатайствах об отпуске белья для обсервационного пункта.

Постановлено: Принять к сведению.

8. Об организации 2 врачебно-санитарных участков № 2 — д-р Зеленко, один фельдшер и два санитара и № 5 — д-р Гольдберг, один фельдшер и два санитара. Постановлено: Принять к сведению.

9. О приглашении на службу для борьбы с эпидемией врача г. Зеленко, фельдшера Михайлова и фельдшерицы госпожи Бержановской.

Постановлено: Одобрить.

10. О ходатайстве перед управлением КВЖД о приспособлении двух вагонов ледников под дезинфекционные камеры за счет средств, ассигнованных для борьбы с чумой.

Постановлено: Принять к сведению.

11. О поручении выбора санитаров и фельдшеров участковым врачам Зеленко и Гольдбергу.

Постановлено: Принять к сведению.

V. Проект инструкции участковым врачам следующего содержания:

«Во исполнение постановления Городской санитарно-исполнительной

комиссии, город Харбин делится на 8 участков. В каждом участке имеется постоянный врач с двумя фельдшерами и 4 санитарами.

На обязанности означенных врачебных отрядов лежит, прежде всего, безотлагательный обход и осмотр порученного участка для установления благополучия участка по чуме, причем отряд, не ограничиваясь поверхностным опросом жителей и больных, должен осмотреть всех живущих в участке и иметь постоянный надзор за общим санитарным состоянием дворов и строений в участке. Участковый врач, в случае обнаружения подозрительных по чуме заболеваний, тотчас же дает знать об этом в летучий отряд одновременно уведомляя о сем Городскую санитарно-исполнительную комиссию.

Постановлено: Инструкцию утвердить; считать таковую предварительной и просить члена Комиссии доктора Аккермана заняться разработкой более подробной инструкции.

VI. Предложение председателя Комиссии выяснить, чьими распоряжениями исполняются постановления Городской санитарно-исполнительной комиссии в Старом Харбине, Алексеевке, Корпусном и Госпитальном городках, на 8-м участке, в мастерских и вне района городской территории.

Постановлено: Ввиду того, что по сообщению члена Комиссии Всеволожского в Старом Харбине и Госпитальном городке имеются представители ведомств полковники Пампушко и Шварц, уведомить их о заседаниях и просить присутствовать.

VII. Вопрос о приобретении предохранительных масок, перчаток, галош и брезентовых халатов.

Постановлено: Выписать необходимое количество масок, перчаток и галош и 50 брезентовых халатов.

VIII. Вопрос о выписке чумной предохранительной сыворотки Хавкина.

Постановлено: Признать выписку сыворотки Хавкина необходимой.

Предложить Подкомиссии представить соображения и справки о ценах.

IX. Предложение председателя Комиссии обсудить вопрос о средствах и способах истребления крыс.

Постановлено: Ввиду того, что для истребления крыс существуют различные механические и иные способы и так как в частности по вопросу о привитии крысам болезни тифа во время эпидемии, мнения авторитетов разноречивы, признать необходимым:

а) оповестить население о пользе истребления крыс всякими доступными ему способами;

б) выписать культуру крысиного тифа;

в) не предрешая вопроса о выписке всевозможных механических аппаратов, навести справки в магазинах и у мастеров об имеющихся у них приспособлениях для ловли крыс и о конструкции таковых, и таковые заказать для отпуска населению по заготовительным ценам.

X. О вознаграждении врачей, фельдшеров и санитаров и о страховании их жизни.

По мнению председателя Комиссии, следовало бы назначить жалованье врачам по 450 руб. в месяц, фельдшерам по 75 руб. и по 2 руб. суточных, и санитарам по 45 руб. в месяц; а жизнь их застраховать: врачей по 10 тыс. руб., фельдшеров по 3000 руб. и санитаров по 1 тыс. руб., применительно к нормам управления КВЖД.

Постановлено: В отношении врачей, фельдшеров и санитаров руководствоваться окладами, установленными управлением КВЖД, и страховать их жизнь в приведенных в докладной части суммах.

XI. О найме в каждом участке особого помещения для врачебно-санитарного отряда, где персонал был бы сосредоточен и находился бы в сносных санитарных условиях.

Постановлено. Устроить небольшие помещения для санитарных отрядов в районах их действий.

XII. О назначении из состава Комиссии особой подкомиссии, которая, собираясь ежедневно, могла бы обсуждать и принимать отдельные меры, по обстоятельствам крайне необходимые и по существу экстренные.

В состав этой Комиссии, кроме председателя, желательно назначить:

1) участковых врачей, заведующих врачебно-санитарными отрядами;

2) доктора Петина;

3) полицмейстера;

4) инженера Захарова;

5) членов Совета г.г. Мымрина, Добисова и Джан Ван Цуана или Фын Юань Сяна.

Постановлено: Впредь до указаний опыта назначить Подкомиссию в составе перечисленных лиц.

В эту Подкомиссию могут, по собственному желанию, являться члены Комиссии и участвовать в рассмотрении и обсуждении текущих дел.

XIII. Проект правил о Городской санитарно-исполнительной комиссии по борьбе с эпидемией чумы.

Постановлено: Разослать всем членам по экземпляру проекта положения и обсудить таковой по пунктам на следующем заседании.

XIV. Приложенное при сем Положение о санитарных попечительствах в г. Харбине.

Постановлено: Временно, до указания практики, утвердить положение.

XV. Проект при сем прилагаемого объявления для оповещения населения об условиях организации борьбы с чумой в Харбине

Постановлено: Объявление напечатать в местных газетах и особо в виде летучек для расклейки и раздачи по рукам.

XVI. Возбужденный доктором Гиллерсоном вопрос о необходимости, в целях выяснения степени угрожающей городу опасности не только от чумы, но и от холеры, исследовать воду местных колодцев и пищевые продукты лабораторным химическим способом.

Постановлено: Выяснить все имеющиеся в Харбине лабораторные средства для производства химических анализов и внести по сему предмету в Комиссию особый доклад о продполож. Подкомиссии.

XVII. Заявление члена Комиссии г. Фын Юань Сяна, что на границе Фу-цзядяна находятся интендантские постройки, вокруг которых образовались свалки и сильно загрязненные канавы. Так как постройки эти находятся на территории дороги, полицмейстер г. Фуцзядяна просит эту местность охранять от дальнейшего загрязнения мерами русской полиции.

Постановлено: Снестись с Земельным отделом об очистке и об охране указанной местности от вывоза нечистот из Фуцзядяна.

XVIII. Запрос председателя, обращенный к китайским представителям, о средствах, какими китайские врачи будут пользоваться для борьбы с чумой.

Постановлено: Признавая словесно сообщенные сведения г. Фын Юань Сяна недостаточно освещающими интересующее комиссию положение, просить г-на Фын Юань Сяна представить по сему вопросу полные данные.

XIX. Запрос доктора Аккермана о мерах, какие Комиссия полагает принять на случай, если эпидемия вспыхнет в Фуцзядяне.

Постановлено: Поручить Подкомиссии разработать проект мер и сообщить их Комиссии отдельным докладом.

XX. Заявление председателя о желательности более частых созывов Комиссии, ибо при накоплении многих вопросов затруднительно в одном заседании обсудить все текущие дела.

Постановлено: Созывать Комиссии по мере надобности и накопления воп росов, предоставив в этом отношении инициативу председателю Комиссии.

На заседаниях, состоявшихся 1 и 5 ноября, легочная чума в Фуцзядяне уже рассматривается как неконтролируемая эпидемия. Доктором Р.А. Будбергом приведены факты вопиющей халатности китайских властей: освобождение преступников из переполненной тюрьмы после того, как там обнаружили больного с легочной чумой; осуществление ухода за больными в чумной больнице солдатами из караула; допущение жи тельства в отведенных для чумных больных фанзах их хозяев с семьями; помещение в одни и те же палаты с больными легочной чумой еще тифозных и любых других тяжелобольных; непринятие больничным персоналом мер предосторожности при контакте с больными чумой и др.

Однако масштабы эпидемии еще не воспринимаются как катастрофические. Например, 5 ноября Городской санитарно-исполнительной комиссией принято решение выписать вакцины из расчета на 10 тыс. человек, лечебной сыворотки — всего на 50 человек. Причем эффективность сыворотки подвергается сомнению главным врачом КВЖД Ф.А. Ясенским, принимавшим участие в борьбе с чумой в Бомбее. Одновременно решается вопрос о приобретении небольшого количества препарата Эрлиха «606» для лечения им больных чумой. Это первая попытка использования химиотерапии при легочной чуме.

9 декабря в Харбин прибыл профессор Д.К. Заболотный. В этот же день, на заседании комиссии в ответ на констатацию доктором Лыдновским того факта, что крысы перестали брать яд, Заболотный предложил использовать для их уничтожения безработных китайцев, выплачивая им по 4 копейки за каждую убитую крысу. Предложение было принято. Однако от каких-либо других рекомендаций Заболотный отказался, мотивируя это тем, что ему надо разобраться с «условиями эпидемии в Харбине и принимаемыми мерами».

10—12 декабря Д.К. Заболотный знакомился с противочумными мероприятиями и осматривал противочумные учреждения. Многое из увиденного произвело на него тягостное впечатление. Прежде всего, постановка дезинфекционного дела и лечение больных в чумной больнице. На совещании врачей 13 декабря он несправедливо потребовал отстранить от должности заведующего дезинфекционным отрядом доктора Петрова и наладить правильную подготовку дезинфекторов. Сообщая свои впечатления от посещения чумной больницы, Заболотный сказал: — Вокруг больного чумой на метр заплевано кровавой мокротой, трудно ступить ногой, не попав в мокроту, нет посуды для дезинфекции ног после выхода из чумного помещения. Полы со щелями, нет плевате-ш. пиц, и больные не обложены подстилкой, пропитанной сулемой; нет приспособлений для дезинфекции. Нет швабр. Не меняется собственное платье больных на больничное; нет одеял, а больные покрываются мешками. Вещи больных сложены тут же в кучу; мертвецы не выносятся штчас же; а долго лежат среди других больных; санитары невежественны и совершенно не обучены. В помещении обсервируемых пол земляной».

Заболотный потребовал подвергать пассивной иммунизации сы-иороткой больничный персонал и обсервируемых, организовать регулярное термометрирование всех лиц, находящихся в чумном пункте, обучить санитаров уходу за больными и назначить в помощь Петину еще одного врача. Вопреки мнению Ясенецкого, он высказался за лечение больных сывороткой.

Ясенский заверил Заболотного, что все замеченные им дефекты в организации противочумных мероприятий будут устранены через неделю.

При участии профессора Заболотного Подкомиссией врачей решены вопросы внутреннего распорядка на Московском чумном пункте, о распределении работ персонала и о характере деятельности избранного Подкомиссией распорядительного Бюро.

24 декабря Заболотный уехал в Петербург для доклада принцу Ольденбургскому и подготовки научной экспедиции в Харбин.

В декабре на окраине Харбина был оборудован Московский чумной пункт, где были сосредоточены чумная больница, изоляционное помещение и вагоны-теплушки, предназначенные для обсервации и способные вместить до 4 тыс. человек (рис. 31.8).

На чумном пункте проводились бактериологические исследования и имелись две паровые дезинфекционные камеры с прикрепленными к ним паровозами, снабжающими пункт паром и кипятком. Таких камер, приспособленных из вагонов-ледников в Харбине и по линии КВЖД, имелось 14, причем они передвигались, по мере надобности, в то или другое место.

В январе по инициативе Богуцкого, для недопущения переполнения ночлежных домов, а также для временного предоставления приюта жителям разрушенных фанз, было оборудовано 66 теплушек под ночлежки. Для привлечения в них китайцев им бесплатно выдавался чай и хлеб. С этой же целью были открыты 5 ночлежных домов. С 4 января по 1 июня 1911 г. в ночлежных домах пользовались приютом 164440 человек, т. е., 1089 в день (рис. 31.9).

Рис. 31.9. Ночлежный приют для китайских рабочих на Участковой улице, на Пристани. В этих учреждениях, финансируемых Противочумным бюро, бездомное китайское население получало бесплатный приют, каждому бесплатно выдавалось три четверти фунта черного хлеба (русский фунт — 409 гр), один золотник плиточного чая (золотник — 4,27 гр) и кипяток. Каждый китаец имел возможность за ничтожную плату получить доброкачественную пищу. Перед входом в ночлежку все посетители термометрировались. Благодаря этой мере ночлежные заведения сыграли роль фильтра, где задерживались больные чумой. При ночлежках функционировали 2 бани, 2 амбулатории и больничка на 8 кроватей. В январе все ночлежные дома могли приютить 550 человек, в феврале — 1570, в марте и апреле — 2002, в мае в связи с закрытием 2-х ночлежных домов — 1007 (Богуцкий В.М., 1911)

Все посетители ночных теплушек и ночлежных домов осматривались ежедневно врачами, подозрительные на заболевание чумой отправлялись на обсервацию не менее чем на 5 дней. Ввиду закрытия всех китайских  бань, признанных опасными с точки зрения возможности распространения инфекции, для китайцев была устроена специальная баня на пристани, где ежедневно проходили помывку не менее 200 человек с обязательной дезинфекцией их платья в паровых камерах, приспособленных из вагонов-ледников.

Далее мы рассмотрим деятельность низовых организаций.

Чумная больница. Под больницу, в день появления первого больного, наскоро оборудовали два здания, принадлежащих КВЖД. Сначала их обставили нарами. Впоследствии нары заменили кроватями-носил-ками, предложенными фельдшером Озеровым: две устойчивые крестовины прибивали к полу гвоздями, а на них ставили снимающиеся обыкновенные досчатые носилки с пластинами по бокам крестовины, чтобы носилки не съезжали. Принимая больного из кареты, его клали прямо на эту постель, затем носилки несли в барак, ставили на крестовины, а убирая отсюда умершего, санитары брали носилки и выносили труп, не дотрагиваясь до него.

В самом помещении были сделаны следующие приспособления: иол больных отведены две большие комнаты и отделены дежурные и дсзии фекционные комнаты — с одной стороны входа в барак, и дежурные для санитаров — с другой.

Второе здание было оборудовано для персонала. Кроме того, по греб был переоборудован в помещение для трупов. Здание окружено забором и в одном углу двора поставлена железная сжигательная печь.

Заведование бараком было поручено фельдшеру Озерову, в рас по ряжении которого находились 6 русских санитаров и один китаец-повар. Фельдшера и санитары при больнице находились постоянно. Все они наравне с больными получали продовольствие продуктами через осо бого санитара обсервационного и изоляционного пункта, который по несколько раз в сутки, одетый в серый брезентовый халат, подносил на себе в мешке разные продукты, корреспонденцию, дезинфекниоп ные средства и, вообще, все то, что требовалось для чумного барака, к забору; выкрикивал кого-либо из больницы и, когда оттуда выходил санитар, бросал мешок на землю и убегал обратно. Таким же образом пересылалась корреспонденция из чумной больницы: писалась она ани линовым карандашом, опускалась здесь в сулему, высушивалась и подбрасывалась к тому же месту, куда приносил им санитар продукты и письма. Чумная больница была соединена с городом телефоном.

Умершие люди предварительно обливались сулемой, обертывались в смоченную сулемовым раствором простыню и в деревянном гробу, который внутри посыпался хлориновой известью, хоронились на чум ном кладбище в могилах глубиною не менее 5 аршин.

С 1 декабря чумная больница была переведена на Московский чумной пункт. Под больницу был отведен барак № 9 (рис. 31.10).

Рис. 31.10. Схематический план барака № 9. Его разделили на две половины, одну из которых отвели под чумной барак и огородили забором, образовав вокруг барака двор, куда потом сносили из него трупы. Половина эта состояла из 4 палат на 14 кроватей-носилок, выходящих в центральный коридор. Вторая половина барака была отведена под изоляционный пункт (Касторский Е.С., 1911)

Бараки отапливались чугунными печами. Больные привозились на пункт в особой карете летучего отряда в сопровождении фельдшера, двух санитаров и кучера (рис. 31.11). Карета на пункте не дезинфицировалась, дезинфекция ее производилась в штабе летучего отряда, но она всегда была обильно посыпана внутри хлориновой известью.

Рис. 31.11. Карета для перевозки больных (фото капитана В.Г. Рожалина)

Больные посещались врачом нечасто. Общий контроль, как в бараках, так и за санитарами входил в обязанности фельдшера. С больными имели дело лишь санитары; в их обязанности входило обильное поливание сулемовым раствором полов, содержание бараков в чистоте, отопление его и уход за больными. После попытки побега китайца, больного чумой (застрелен часовым), двери барака стали круглосуточно запираться.

Большинство русских санитаров набрали из ничтожных людей — подонков общества. Они совершенно не были подготовлены к своей деятельности, не имели никакого представления о том, что такое чума, как подойти к больному и как уберечься от заражения. Среди них скоро развились заболевания чумой, большинство из тех, кто остался в живых, разбежались. Поэтому решено было пригласить вместо них китайцев, а оставшихся русских санитаров ознакомить с уходом за больными и мерами предосторожности и сделать их старшими санитарами, чтобы под их наблюдением работали санитары-китайцы.

В момент наивысшего развития эпидемии в чумном бараке не хватало кроватей: больных одновременно было 32 человека, а кроватей всего 14; остальные сидели на корточках и тут же на полу умирали. Если же кто умирал на кровати, то кандидат подходил к дежурному санитару и просил его вынести труп и, когда труп выносили, ложился на это место и умирал следующим. Если же санитар не убирал трупа, то сам больной стаскивал умершего с кровати на пол и ложился на освободившееся место (рис. 31.12 и 31.13).

Рис. 31.12. Навес для хранения трупов на Московском чумном пункте (Богуцкий В.М., 1911)

Рис. 31.13. В чумной больнице. Доставка умершего от чумы в покойницкую (Богуцкий В.М., 1911)

После крайне негативной оценки деятельности барака профессором Заболотным, Ясенецкий решил под эти цели приспособить еще два барака, но уже с бетонными полами. Но на их устройство требовалось до 15 тыс. руб. Потому в целях экономии полы покрыли дешевым линолеумом, однако один из таких бараков сгорел.

Впоследствии барак № 9 после основательной дезинфекции приспособили под лабораторию и прозекторскую, которой заведовал доктор Первенцев. До этого же времени лаборатория помещалась в бараке, в котором находились квартиры высшего медицинского персонала, контора, столовая и кухня. После заболевания в нем доктора Михеля контору и кладовые перевели в другой барак, а в освободившиеся комнаты поместили русских санитаров.

Для изоляции больных европейцев приспособили еще два барака. Причем половина последнего барака была приспособлена под ванны для служащих чумной и изоляционной больниц. В одной комнате поставили аппарат «Гелиос», куда отправляющиеся мыться сдавали свое верхнее платье для дезинфекции, в другой — ванну на два отделения: одна для фельдшеров, врачей и сестер, вторая для санитаров. При каждой ванне имелась особая одевальня.

Всего через чумную больницу до первого марта 1911 г. прошло 755 китайцев и 26 европейцев, из них умерло 736 китайцев и 25 европейцев. Переведено в изоляцию, как ошибочно попавших в чумный барак, 19 китайцев и один европеец. Шестерым из них в изоляции введена лечебная сыворотка, и никто из них не заболел, остальные же 14 человек через два-пять дней заболели чумой и погибли.

Обсервация. Под обсервацией понималось наблюдение за внешне здоровыми людьми, находившимися в возможном контакте с больными чумой, предусматривающее ограничение их перемещения. Проводилась, начиная с 12 ноября 1910 г., для чего были приспособлены четыре жилых флигеля, принадлежащих железной дороге, одно здание было отведено под баню, другое — наполовину под жилье санитаров и переводчика, остальные под — изоляцию и обсервацию. Всего на обсервации могло находиться в этих помещениях одновременно до 45 человек.

Она длилась по 10 дней, после чего обсервируемых отводили в баню и выдавали заранее продезинфицированную одежду. Если же у кого-либо из обсервируемых повышалась температура, то он тотчас же изолировался, остальным увеличивался срок обсервации снова до 10 дней. Случаев перевода отсюда в чумную больницу на основании бактериоскопичес-кого исследования не было. Перевели только троих, но по наружным признакам и по распоряжению полицмейстера, причем оказалось, что двое из них не были чумными.

21 ноября для целей обсервации оборудованы 84 вагона-теплушки, в которых были поставлены нары в два яруса, железные печи и фонари (рис. 31.14). Вагоны были крайне неудобны для тех, кого в них помещали. Исходя из имевшегося объема воздуха, в вагоне могли жить не более 6 человек. В действительности количество обсервируемых превышало нормативную величину в 4 раза. В разгар эпидемии в распоряжении обсервации было 149 вагонов, которые могли вместить в общей сложности до 3500 человек. В каждом вагоне помещалось от 10 до 25 человек.

Рис. 31.14. Вагоны-теплушки использовались для ночлежного приюта, обсервации и изоляции (Богуцкий В.М., 1911)

Лица, подлежащие обсервации, посылались на пункт участковым врачом в сопровождении фельдшера и под конвоем. По прибытии на пункт их помещали в приемный барак № 20, где термометрировали и отправляли в баню.

Если партия прибывала после 6 часов вечера, то она здесь в приемной и ночевала, предварительно, конечно, людей термометрировали. Случалось, что задержанные ожидали несколько часов, пока освободится баня и продезинфицируются вещи предыдущей партии.

Баню устроили только в январе, а до этого обсервируемых размещали по вагонам без бани. Температура первое время измерялась не у всех, но когда начались заболевания в вагонах, стали термометрировать каждого. В предбаннике лица, поступившие на обсервацию, раздевались. Деньги сдавались на хранение тут же, и в их получении владельцам выдавалась расписка. Металлические и бумажные деньги дезинфицировались в сулеме или карболовом растворе. Хотя от сулемы металл покрывается амальгамой, а бумажки бледнеют, их владельцы не обижались и не протестовали, а на обращение денег это не оказало особенного влияния.

Вещи собирались в мешки, которые запломбировывались и их хозяевам выдавался на руки железный номерок, причем записи вещей не велось; записывались лишь вещи, привозимые для дезинфекции из города.

Мешки с шерстяными, бумажными и другими вещами отправлялись в рядом стоящую паровую камеру-вагон. Меховые вещи дезинфицировались тут же в предбаннике, сулемой из гидропультов. Устроенная здесь же формалиновая камера для этой цели оказалась не пригодной, так как в ней были большие дыры. Кроме того, здесь была необходима быстрая дезинфекция, а в формалине приходилось держать вещи минимум 4–6 часов.

Пока производилась дезинфекция всей одежды и белья, обсерви-руемые мылись в бане, затем 2–3 часа, а то и более, они ожидали свои вещи. В самой бане выставлялась пудовая банка зеленого мыла, откуда каждый брал, сколько хотел в свои цинковые тазы или деревянные шайки. Выходили обратно через тот же предбанник, но обработанный дезрастворами, пока они мылись. Меховые вещи обсервированных, конечно, так и не успевали здесь высохнуть от сулемовой дезинфекции.

С заднего хода бани функционировала маленькая баня для санитаров и русской обсервационной публики. Здесь применялись все указанные выше приемы дезинфекции. Дальнейшее сводилось к следующему: на каждого европейца выдавался 20-копеечный паек, а при посадке в теплушку выдавался полный набор постельного белья.

Той же партией, с которой пришли, обсервируемые санитаром-приемщиком под конвоем проводились к обсервационным вагонам, где их сдавали заведующим фельдшерам. Они размещали китайцев в количестве от одного до 30, смотря по степени подозрительности на чуму.

Сразу по прибытии обсервируемые китайцы получали долю пайка, полагающегося им в сутки: 3 фунта хлеба черного; одна восьмая фунта сахара; один золотник чаю; 0,25 фунта соленых китайских овощей; полфунта чумизы или 0,3 фунта риса.

Одно время в разгар эпидемии китайцам вместо сахара выдавалось финнозное мясо, купленное Городским советом на городской бойне по низкой цене. Ежедневный расход на китайца был не более 10 копеек (ежедневный заработок 70 % китайцев не превышал 20–50 коп).

При обсервации, в разгар эпидемии, в ведении врача находился персонал из 2 студентов, 5 фельдшеров, 4 сестер милосердия, 6 русских санитаров и 33 китайцев санитаров.

В обязанности студентов, фельдшеров и сестер входило ежедневное термометрирование обсервируемых утром и вечером, (вечером не всех, а только тех, среди которых было заболевание). На каждого из них, таким образом, приходилось около 10 вагонов обсервируемых. Кроме того, у фельдшеров было еще учреждено суточное дежурство для того, если возникнет потребность взять мокроту у обсервируемого, перевести его в изоляцию или в чумный барак и т. п.

Вечером ежедневно дежурным фельдшером подавались сведения в контору об опустевших вагонах, об обнаруженных больных, о прибывших и выбывших с обсервации, и вообще обо всех перемещениях по обсервационному пункту.

Медицинский персонал по объективным причинам не мог достаточно тщательно следить за состоянием здоровья всех обсервируемых. Он просто не успевал в течение дня всех их термометрировать, поэтому некоторые больные оставались незамеченными. Китайцы же, сидящие в обсервационных теплушках, никогда не указывали на своих заболевших товарищей.

Санитары китайцы несли обязанности по содержанию вагонов в чистоте, по подаче кипятку, дров, пищи. На каждого санитара, таким образом, приходилось по 3–4 вагона. За правильностью раздачи пищи обсервируемым следили 6 русских санитаров, которые числились как старшие санитары. Пища давалась один раз в день: в 12 часов; а кипяток 2 раза — утром и вечером. Хлеб раздавался утром.

Обсервация для каждого вновь прибывшего на нее продолжалась ровно 5 дней; если среди обсервируемых случались заболевания чумой, то бывших с ними в одном вагоне выделяли в другой, и срок обсервации считался уже снова, с момента перехода в новый вагон, не считая дней, проведенных ими ранее в прежнем вагоне. Благодаря такому порядку некоторым людям приходилось проводить в обсервации до 15 дней.

Если больной был только подозрителен, то, выделяя других в новый вагон, оставляли подозрительного в старом, в ожидании результатов бактериоскопического исследования мокроты и, если оно давало отри-нательный результат, то счет срока обсервации для всех оставался прежним. После истечения 5-дневного срока обсервации рабочих отправляли гуда, откуда они пришли. Бродячий элемент, не имеющий определенных занятий (с 26 ноября по 6 февраля) отправляли в Куанчендзы, а после 6 февраля стали отпускать с обсервации на все четыре стороны. Отправкой в Куанчендзы администрация КВЖД одно время увлеклась до того, что не давала выдерживать обсервируемых китайцев и в течение 5 дней. Случалось даже так, что накануне в вагоне был обнаружен больной чумой, а на другой день все бывшие с ним в вагоне отправи-иись в Куанчендзы.

Опустевшие и зачумленные вагоны дезинфицировались из гидропульта горячим раствором сулемы 1:500, затем нары вынимались и щетками каждая доска мылась мыльно-карболовым горячим раствором: (I фунт зеленого мыла, 2 фунта черной неочищенной карболовой кислоты на ведро горячей воды). Пол мылся шваброй, стены и потолки обливались раствором из гидропульта. В случае заболевания чумой в вагоне-теплушке — сначала воздух вагона пробрызгивался из гидропультов раствором сулемы (1:59), затем стены и пол. Только потом разрешалось санитарам войти в вагон, забрать вещи для дезинфекции и подмести пол, после чего дезинфекция делалась основательно.

С 21 ноября по 1 апреля на обсервации находилось 10 250 китайцев, 225 европейцев. Всего 10475 человек.

Из них:

умерло в вагонах обсервации: 66 китайцев; переведено в чумной барак: 180 китайцев и 2 европейца; переведено в изоляцию: 102 китайца и 7 европейцев; бежало с обсервации: 536 китайцев; освобождено: 7942 китайца и 216 европейца.

Выслано в Куанчендзы с 26 ноября по 6 февраля 1443 китайца. Общее число проведенных на обсервации дней: 75 685 — китайцами, 1146 — европейцами. За все время эпидемии в обсервационных теплушках обнаружено 291 случай заболевания. Самое большое число заболеваний, наблюдавшихся в отдельных вагонах, одиннадцать.

Помимо оцепления всего Харбина, Московский чумной пункт, обнесенный на протяжении 2–2,5 верст забором, имел свое оцепление. У 4-х ворот стояли по 2 часовых, которые требовали от всякого въезжающего на пункт и выезжающего с пункта — предъявить пропуск. Их выдачей ведало противочумное бюро и комендант пункта.

Обсервационные вагоны имели, кроме того, свое оцепление. Сначала оно было общим для всех вагонов, но после обнаружения побегов китайцев из вагонов обсервации (с ноября по апрель бежало 536 человек), оцепление было снято и каждому солдату было поручено наблюдение за несколькими вагонами (3–4 вагона).

Г1о сведениям, полученным от китайцев, они с обсервации пропускались русскими санитарами за плату полтора рубля с человека.

После выставления часовых, количество побегов резко уменьшилось. На ночь вагоны запирались на замок. Переходить из вагона в вагон воспрещалось. В вагоне ставились параши, но китайцы предпочитали отворять дверь вагона и мочиться в щелку на улицу, отчего на вагонах нависли сосульки, чуть ли не в 0,5 аршина толщиной. Их приходилось потом срубать. За большой нуждой они стучали в дверь, часовой, слыша этот стук, свистел так называемому «выводу» (их было тоже несколько); свистеть и стучать иногда приходилось долго, и случалось, что когда выводной отворял дверь вагона и звал «стучащего», то надобности в нем уже не оказывалось. Ретирады были устроены тут же, в 10 шагах от вагонов; на земле были поставлены деревянные стойки и обиты железом, с двумя ходами внутрь, где стоял рундук на 4 персоны.

По утрам китайцы стучали в дверь, все вместе и гуськом толпились у двух входов, строго соблюдая очередь. Когда на обсервации находилось до 2 тыс. человек, ретирадов утром не хватало, ждать очередь приходилось слишком долго и тогда они вагонными группами бежали шагов на 50 от вагонов и рассаживались на снежной равнине. В это время другая группа из соседнего вагона, окончившая наскоро отправление нужды, термометрировалась.

Обсервационным пунктом заведовали до 10 декабря С.И. Петин, до 1 января С.Н. Предтеченский, с 1 по 18 января В.М. Михель, затем Г.И. Малов.

Изоляционный пункт. Изоляции подвергали всех температурящих больных, у которых диагноз чумы еще не был подтвержден бактерио-скопически, а также тех лиц, которые находились с больным чумой в тесном контакте (например, жили с ним в одной комнате).

С переводом чумного пункта в Московские казармы, под «изоляцию» отвели вторую половину чумного барака № 9, (см. рис. 31.10). Она состояла из 3 комнат: одна с нарами на 75 человек, предназначавшаяся для слабой (широкой, массовой) изоляции; вторая, тоже с нарами на 20 человек, для более строгой изоляции; третья, маленькая комната на 2 кровати, предназначалась для самой строгой изоляции. Ход в эту комнату вел через дежурную комнату санитаров, в которой должны были производиться переодевание и дезинфекция медицинского персонала.

Но все это только «предназначалось», на самом деле все категории изоляции в начале эпидемии очутились в положении, как раз обратном, и вот как это случилось.

В начале декабря «в самую строгую» изоляцию первым был помещен неизвестный китаец, доставленный в бессознательном состоянии, который, прожив здесь около 20 часов, умер. Вскрытие показало, что он оказался отравленным. Второй случай: со станции Шуанченпу был доставлен больной в бессознательном состоянии. На третий день он пришел в сознание и объяснил, что принял какое-то лекарство.

Когда он уже поправлялся, в одну комнату с ним, «в самую строгую изоляцию», был помещен уже поправляющийся тифозный больной. Кроме того, стены этих палат содержали такие щели, что из одной комнаты прекрасно можно было видеть содержимое другой.

В изоляцию отправляли больных первое время помимо врачей, лица, не принадлежащие к медицинскому персоналу, например, сотрудники полиции. Вследствие иного понимания жандармами значения слов: «подозрительный» и «изоляция» (да еще при существовании их категорий), получилось то, что в изоляционных комнатах находились одновременно и явно чумные, которые умирали иногда спустя 3–4 часа, и оспенные, и больные водянкой, и даже лица с проломленными головами и в алкогольном делирии.

В конце декабря в эту палату, за недостатком помещений, было свезено 40 человек заведомо чумных, преимущественно с завода Врублевского, которые умерли в течение 3 дней. Остался живым каким-то чудом один китаец. Вот почему так скоро изоляционная палата превратилась в филиальное отделение чумного барака, которую низший медицинский персонал окрестил своим именем «морильня».

В разгар эпидемии, когда не было места в чумном бараке и чумных помещали и изоляционную палату, она представляла жуткое зрелище: нары, пол и панели стен были красны от плевков и сукровицы умирающих людей. В январе палата № 1 была дезинфицирована и стала изображать из себя фактически строгую изоляцию: больные помещались сюда со строгой группировкой и уже не только по данным участкового персонала, но и по наблюдениям персонала изоляционного пункта.

По прибытии больного у него же бралась мокрота и бактериоско-пически исследовалась на чуму. В положительном случае больной немедленно переводился в чумный барак, и, наоборот, при отсутствии показаний на чуму и понижения температуры, его переводили из палаты № 1 в палату № 2, где помещались «менее подозрительные», т. е. бывшие в тесном общении с больными чумой и сидящие здесь, как бы на строгой обсервации.

В палате № 1 помещались и подозрительные по чуме, доставленные из вагонов обсервации, а также туда переводились из барака № 2 лица, дававшие основания подозревать у них чуму.

Кроме половины барака № 9 в целях изоляции с декабря использовался барак № 37, который имел 8 отдельных палат» с нарами, каждая человек на 50. Пол барака земляной, а внешний вид говорил о том, что здесь когда-то были конюшни. Сюда помешались китайцы, подлежащие изоляции большими партиями. В одну и ту же палату китайцы из разных мест не помещались, поэтому были случаи, когда в одной из палат находилось семейство в 2 человека, а в соседней палате в то же время находилось 30–40 человек, взятых из одной фанзы деревни Модягоу.

В изоляции здоровые выдерживались 5 суток. Ежедневно утром и вечером все изолируемые термометрировались. При повышенной температуре для исследования на чуму брали мокроту. Это делали следующим образом. Фельдшер давал в руки температурящего лист белой бумаги и просил его кашлять и плевать на него; а затем брал мокроту тампоном Блюменталевской пробирки. Как только у кого-либо из изолированных повышалась температура, появлялась характерная ржавая мокрота, дававшая при бактериоскопическом исследовании на чуму положительный результат, его немедленно переводили в чумный барак. Лиц, бывших вместе с ним, переводили в одну из свободных палат этого барака. Иногда такая палата ограничивалась одним заболевавшим из 20–30 изолированных, а бывали случаи, что с промежутками в день-два заболевали по 3–4 человека. Все ритуалы с изоляционными больными на чумном пункте были те же, что и с явно чумными, так как вообще изоляция считалась здесь преддверием чумного барака.

Первое время в изоляционном бараке был особый персонал, но впоследствии, когда в разгар эпидемии среди изолируемых большинство оказывалось чумными, персонал изоляционного барака слился с чумным в одну корпорацию, состав которой был следующий: один врач, четыре фельдшера, одна сестра милосердия, 14 русских санитаров и 49 санитаров китайцев.

При этой новой организации было учреждено 3-часовое суточное дежурство старших санитаров. Одновременно дежурили по 3 часа в чумной больнице: один русский санитар, четыре санитара-китайца; в изоляции: один русский санитар и два санитара-китайца. Эти дежурные выполняли чисто черную работу, клинические наблюдения делались, как лично его заведующим, врачом П.Б. Хавкиным, так и через фельдшеров и сестер (рис. 31.15).

Рис. 31.15. Врач П.Б. Хавкин и сестра милосердия А. Снежкова в изоляционном пункте

Защитой персонала были: халаты с капюшонами, боты, резиновые перчатки (у китайцев брезентовые рукавицы) и респираторы, которые заготовлялись сестрой в больших количествах следующим образом: бралось один аршин обыкновенной медицинской марли, в середину вкладывался величиной с ладонь слой ваты, который закрывался по длине марли с обеих сторон. Концы марли разрывались пополам, отчего по длине респиратора образовалось 4 конца. Когда респиратор в таком готовом виде надевался (предварительно они все стерилизовались) на лицо, закрывая нос, рот и подбородок, то 2 нижних конца, идущие с обеих сторон подбородка, шли вертикально и завязывались на маковке головы, а два верхних конца, идущие от глаз и носа, шли горизонтально и завязывались на затылке. Только при таком устройстве и способе ношения респираторы никогда не сползали и не сваливались (рис. 31.16).

Рис. 31.16. Защитная одежда медперсонала

Дезинфекция санитаров и всех входящих в чумный барак производилась по выходе из него в дежурную комнату (она же и дезинфекционная). Санитар брал лейку, наполненную раствором 1:1000 сулемы, и, начиная с головы, с капюшона, обливал вошедшего сплошь по халату до ступней. Затем халат этот снимался, и по верхней одежде его с ног до головы обливали еще раз, причем бедой не считалось, если подвергаемый этой операции промокал до костей и если его боты или галоши были полны раствором сулемы.

Всего в изоляционном пункте с 1 декабря (первый изоляционный день Московского чумного пункта) по 10 марта (последний день) побывало: 707 китайцев и 55 европейцев. Из них умерло: 140 китайцев и 14 европейцев; переведено в чумный барак: 178 китайцев и 11 европейцев; переведено в обсервацию: 176 китайцев; освобождено из изоляции 188 китайцев и 29 европейцев; выслано в Куанчендзы 18 китайцев. Общее количество проведенных в изоляции дней: 2056 китайцами и 133 европейцами.

Организация и деятельность пропускных пунктов. Когда с развитием эпидемии в Фуцзядяне выяснилось, что китайские власти не предпринимают никаких противочумных мер, тогда в Главной санитарноисполнительной комиссии был поднят вопрос об оцеплении Харбина для предупреждения распространения эпидемии как в городе, так и по линии КВЖД. Для выяснения этого вопроса была образована особая комиссия под председательством начальника штаба Заамурского округа, генерала Волоченко, в составе: врача Заамурского округа Шулятикова, санитарно-городового врача Ольшевского, полицмейстера Харбина капитана фон Арнольда и других лиц. Комиссии было поручено сделать расчет, сколько нужно нижних чинов для полного оцепления города и установить, сколько и где необходимо устроить пропускных пунктов.

В течение двух дней комиссия ознакомилась с окрестностями города, распланировала оцепление и пропускные пункты. Свой проект она представила на усмотрение Д.Л. Хорвата и исполняющего должность Начальника округа, генерала Савицкого, которые сократили число чинов оцепления с 440 до 250. Для дальнейшей разработки плана оцепления была созвана новая комиссия под председательством генерала Савицкого, в составе: помощника управляющего по гражданской части, генерала М.Е. Афанасьева, начальника железнодорожной бригады, генерала Е.Э. Роопа, главного врача Ф.А. Ясенского и окружного врача Георгизона. В результате работы комиссии решено поставить вокруг города полицейское оцепление с 3 пропускными пунктами. В первую очередь в начале декабря были установлены посты на границе с территорий Фуцзядяна.

Китайские власти, сознавая, что оцепление неблагоприятно отразится на торгово-промышленной жизни города, прилагали все усилия, чтобы оцепление было снято, уверяя управляющего дорогой Д.Л. Хорвата, что в Фуцзядяне принимаются меры и что ими уже выписаны врачи с европейским образованием. Городская санитарно-исполнительная комиссия командировала в Фуцзядян члена Городского совета Ф.С. Мымрина и доктора Л.А. Ольшевского для ознакомления как с движением эпидемии, так и с принимаемыми там китайской санитарной комиссией мерами. Так было выяснено, что в Фуцзядяне устроена одна чумная больница, остальное является блефом китайских властей.

Тогда Главной санитарно-исполнительной комиссией было решено оставить оцепление, но увеличить число пропускных пунктов, возложив на медицинский персонал этих пунктов наблюдение за состоянием здоровья передвигающегося населения.

Линия оцепления вокруг Харбина растянулась приблизительно на 16 верст. В оцеплении на каждом дежурстве находились 72 нижних чина, один от другого на расстоянии 800 шагов. Нижние чины несли дежурство два раза в сутки по 6 часов. С учреждением Противочумного бюро, ведению которого была подчинена и линия оцепления, было обращено особое внимание на медицинский осмотр направляющихся и юрод китайцев. Пропускным пунктам был придан исключительно медицинско-наблюдательный характер, и было предложено врачам и студентам беспрепятственно пропускать в город тех лиц, у которых температура оказалась нормальной (рис. 31.17).

Рис. 31.17. Термометрирование китайца на пропускном пункте (Богуцкий В.М., 1911)

Персонал на пропускных пунктах был следующий: 3 фельдшера или фельдшерицы, которые дежурят посменно с 5 утра и до 9 вечера, т. е. 16 часов, по 5 час 20 мин каждый, и околоточный надзиратель, который находился на пункте весь день и нес исключительно полицейскую службу. Кроме того, на пункте находились 1–3 нижних чина. Они останавливали проезжающих или проходящих в город китайцев для наружного осмотра или термометрирования их дежурным фельдшером. Первое время после оцепления на пропускных пунктах пропускали беспрепятственно всех едущих и идущих китайцев, и деятельность персонала пропускного пункта заключалась лишь в осмотре и термометрировании всех проходящих и проезжающих. С 12 февраля, ввиду замеченного наплыва китайского пришлого элемента, который давал новые чумные заболевания в городе, стали пропускать возчиков только по одному на каждую подводу. Владельцы-китайцы, сопровождавшие груз, могли быть пропущены только в том случае, если они сами управляли лошадьми, пешие же стали пропускаться только по особым билетам Противочумного бюро. С 9 ч. вечера до 5 ч. утра китайцы не пропускались вообще. Европейцы и японцы пропускались в обе стороны беспрепятственно.

Противочумным бюро была принята следующая инструкция чинам полиции, назначенным в оцепление города Харбина.

1. Оцепление имеет своей задачей предупредить занос чумной эпидемии в г. Харбин из окружающих его китайских деревень и г. Фуцзядяна.

2. Вся полоса оцепления разделена на 3 участка: первый от Затона до виадука и по реке Сунгари от Железнодорожного моста до водокачки КВЖД (около 2800 саженей); второй от виадука вокруг Нового Города до конца Большого проспекта у Западной линии КВЖД (около 3500 саженей); и третий, от конца Большого проспекта до водокачки Механических мастерских (около 2000 саженей). Для пропуска в г. Харбин устанавливаются следующие врачебно-полицейские наблюдательные пункты: 1) на Китайском переезде на Мостовой ул.; 2) в конце Большого проспекта близ костела; 3) у водогрейки на Харбинском проспекте; 4) при скрещении дорог у Московских казарм; 5) у водокачки Главных Механических мастерских и 6) у железнодорожного моста на правом берегу р. Сунгари. Начальниками участков назначаются: 1 — Штабс-капитан Кулиев, 2 — Штабс-капитан Крицкий и 3 — Штабс-капитан Утешев.

3. Для упрощения сношений врачебно-полицейским постам присваивается следующая нумерация:

Пропускной пост на Китайском переезде на Мостовой улице № I.

На Большом проспекте у костела №.2.

У водогрейки на Харбинском проспекте № 3.

При скрещении дорог у Московских казарм № 4.

У водокачки Главных Механических мастерских № 5.

У железнодорожного моста на правом берегу р. Сунгари № 6.

Примечание. Пропуск служащих Управления дороги, европейцев и их семейств, проживающих в Госпитальном и Корпусном городках, устанавливается на особом (глухом) посту.

4. Для достижения указанной в п. 1 цели от первого участка выставляется: по полотну железной дороги — 10, по р. Сунгари до Затона — 5, и по правому берегу реки — 9 постов, а всего 24 пеших поста, из них на переезде через полотно дороги, против Мостовой ул. и на правом берегу р. Сунгари, у железнодорожного моста, учреждаются два пропускных поста, по одному околоточному надзирателю и 4 нижних чинов на первом из них и 2 на втором. Для несения постовой службы, поверки постов и поддержания порядка в командах назначаются два околоточных надзирателя (на пропускные посты) и 96 нижних чинов. Для удобства разведения на посты нижние чины, назначенные для оцепления первого района, разделяются на две команды: первая, 66 человек, помещается в Московских торговых рядах, вторая, в 30 человек, в команде Новопристанского участка.

На втором участке выставляется 24 пеших поста, из которых 3 пропускных: один в конце Большого проспекта, близ костела, второй у водогрейки на Харбинском проспекте и третий на переезде из Корпусного городка в Миллеровские казармы. Для несения постовой службы, проверки постов и поддержания порядка в командах назначаются 2 околоточных надзирателя (на пропускные посты) и 76 человек нижних чинов, которые помещаются и школе полицейского надзора. Для патрулирования на этот участок назначается три конных разъезда, по одному всаднику каждый.

На третьем участке выставляется 13 пеших и 5 конных постов, всего — 18. Из них два пропускных поста: первый у водокачки Главных Механических мастерских, второй при скрещении дорог у Московских казарм. Для несения постовой службы, проверки постов на этот участок назначаются: 2 околоточных надзирателя (на пропускные посты), 50 пеших и 15 конных нижних чинов, из которых пешие помещаются в Московских торговых рядах, а конные — при своей части.

Примечание. 1) Врачебный персонал на врачебно-полицейские наблюдательные посты назначается распоряжением Противочумного бюро.

2) Персонал врачебно-полицейских наблюдательных постов подчиняется врачам и начальникам линий оцепления по принадлежности.

5. Пропуск в оцепленный район разрушается только через пропускные посты, которые обозначены белым флагом. Через остальные посты, безусловно, никто не пропускается. При попытке прорваться силой постовой призывает на помощь соседних постовых и препятствует прорыву силой.

6. При обнаружении вблизи глухого (не пропускного) поста трупа или больного, постовой дает немедленно об этом знать через соседних постовых на пропускной пост.

7. Русские и японцы пропускаются на пропускных постах беспрепятственно без медицинского осмотра во всякое время дня и ночи.

8. На пропускных постах пропускаются от 5 часов утра до 9 часов вечера:

а) китайцы-возчики с грузом и пустыми арбами, причем при каждой арбе, пустой или с грузом, пропускается только один возчик;

б) китайцы-пешеходы, несущие на продажу разные продукты, как то: кур, дичь живую и битую, яйца, зелень и т. п.

в) китайцы-хозяева и погонщики при погоняемом скоте;

г) китайцы, которые имеют разовые или постоянные пропуски от Противочумного бюро.

9. Повозки для провоза мяса из бойни, с грузом и пустые, пропускаются в город только через пропускной пост № 2 (на Большом проспекте близ костела в Новом Городе).

10. Китайцы-ассенизаторы (рабочие) пропускаются через пропускные посты № 5 (у водокачки Главных Механических мастерских) и № 2 (в конце Большого проспекта, вблизи костела в Новом городе).

Примечание. Все китайцы, поименованные в 9, 10, и 11 пунктах, пропускаются по наружному медицинскому их осмотру, а в случае надобности подвергаются термометрированию.

11. Безусловно, не пропускаются в город Харбин:

а) подводы с тряпьем и старыми домашними вещами;

б) мелкие торговцы с лотков сластями и фруктами;

в) китайские извозчики на двуколках и биржевые извозчики.

Пропускные пункты оборудовались следующим образом. Для медицинского персонала и для околоточного надзирателя ставились или будки, или 2 теплушки, либо использовалось какое-то имеющееся помещение. Для термометрирования отводилась отдельная комната или ставилась палатка.

Ежедневно осматривалось до 10 тыс. китайцев. Всего, за время существования пропускных пунктов, было выявлено и не пропущено в Харбин 72 больных чумой (все отправлены в чумную больницу), или 7,3 % общего числа обнаруженных в городе больных. Богуцкий считал этот результат незначительным, так как при обходе организованных по его инициативе ночлежно-питательных пунктов, больных было выявлено в 3 раза больше и без всяких насильственных мер.

Организация и деятельность дезинфекционного отряда. Сформирование такого отряда в начале эпидемии оказалось вообще невозможным из-за отсутствия свободных врачей и дезинфекционного оборудования. Летучий отряд, проводивший дезинфекцию, не мог уделять этому делу должного внимания, так как был слишком занят транспортировкой больных и погребением трупов. Максимум, что он мог, это проводить дезинфекцию вывозимых трупов, а после завершения выезда — самих себя. Только 17 ноября, благодаря докладу доктора Петрова, на заседании подкомиссии врачей было принято решение организовать специальный дезинфекционный отряд во главе с врачом, состоящий из двух фельдшеров и 8 санитаров (рис. 31.18).

Рис. 31.18. Здание дезинфекционного отряда в Харбине и его персонал (Богуцкий В.М., 1911)

Организация дезинфекционного отряда постепенно совершенствовалась. К концу декабря она представлялась в следующем виде.

Персонал дезинфекционного отряда состоял из 3 врачей (Ларин, Аккерман, Ицкович), 2 студентов (Тверской и Водосланов), 13 фельдшеров, 3 дезинфекторов, 48 санитаров (число их при необходимости увеличивалось), одного механика (для машин и аппаратов), 4 конюхов, 3 прачек, 16 поденных рабочих, 3 ночных сторожей, одного повара.

Список инвентаря дезинфекционного отряда при окончательном его оборудовании был следующий:

телег двуконных с деревянными и железными ящиками — 4;

площадок двухконных — 2;

площадок одноконных — 2;

арб китайских с бочками для воды — 8;

арб с походными кухнями — 2;

лошадей — 22;

пожарных насосов — 6;

гидропультов медных — 16;

гидропультов каучуковых — 5;

гидропультов больших с кадушками — 2;

формалиновых аппаратов — 8;

камера формалиновая в одну куб. сажень — 1;

аппарат «Гелиос» — 1.

Весь отряд делился на 3 самостоятельных подотряда по числу врачей. В случае надобности можно было организовать 5 подотрядов. Один из подотрядов был занят исключительно транспортированием ценных и годных к употреблению вещей в дезинфекционную камеру, их дезинфицированием и возвращением обратно хозяевам, вышедшим из 5-дневной обсервации. Другой из подотрядов заведовал дезинфекцией европейских помещений, ввиду необходимости применения в подобных случаях формалиновых аппаратов и знания дела; остальные подотряды выезжали для дезинфекции китайских фанз, ночлежных домов и обсервационных и ночлежных теплушек (рис. 31.19).

Рис. 31.19. Дезинфекторы в Харбине (Мартиневский И.Л., Молляре Г.Г., 1971)

Дезинфекция производилась по следующему плану: по вызову участкового врача отряд выезжал в указанное место. Помещения фанзы, где было чумное заболевание, чтобы обезопасить пребывание там медицинского персонала, сначала орошались или опрыскивались горячим сулемовым или карболовым раствором.

Затем, после тщательного обследования фанзы, из нее выносились все вещи, как то: мебель, платье и постельные принадлежности; малоценные и плохо дезинфицируемые вещи сжигались тут же во дворе или на улице.

Место сожжения заливалось известковым молоком, а ценные вещи отправлялись в дезинфекционную камеру; начиналась дезинфекция фанзы: пол, потолок и стены еще раз обливались горячим раствором сулемы и тщательно обмывались мыльно-карболовым раствором; если пол земляной, то он заливался известковым молоком. Фанзы, негодные для жилья, передавались пожарной команде для сжигания, или же умышленно при водились в негодность путем сноса крыши, дверей и оконных рам. С) сжигаемых домах предварительно составлялись акты (см. ниже). Европейские дома подвергались дезинфекции формалином при помощи аппарата Заревича. Теплушки, предназначенные для обсервации и ночлежек китайцев, обыкновенно, еженедельно, а в случае надобности и во всякое время, дезинфицировались предварительно горячим паром от паровоза, а потом обычным путем.

По требованию зажиточной части населения Харбина, особенное внимание обращено на дезинфекцию денежных знаков и ценных бумаг. Металлические деньги погружались в спиртовые растворы, а бумажные деньги, как и всевозможные бумаги, подвергались действию паров формалина. Исходящие из Московского чумного пункта письма и завещания больных смачивались в растворе сулемы (1:1000) в продолжение нескольких минут, а затем высушивались; при применении последнего приема дезинфекции чернила несколько расплывались, но написанное можно было разобрать.

Здесь интересно указать на способ дезинфекции денег, какой применил во время эпидемии чумы директор Русско-азиатского банка Кугушев: деньги поступая в банк, помещались в специальную камеру, где подвергались действию сухого нагретого воздуха.

Порядок уничтожения построек. Согласно распоряжению Главной санитарно-исполнительной комиссии, этот порядок заключался в следующем. По указанию санитарно-участкового врача, особо назначенная комиссия в составе участкового врача, полицейского пристава, техника и контролера обходила дома и об осмотре составляла акт. В акте отражалось решение комиссии о дальнейшей судьбе постройки (сжечь, разрушить или привести в негодность), а также приводилась сумма ее оценки. При оценке саманных построек комиссия руководствовалась справочной ценой на дрова и количеством сгоревших деревянных частей дома.

В акте помещался схематический чертеж подлежащих к уничтожению строений. Составленные акты представлялись председателю Противочумного бюро на резолюцию. Комиссия в составе санитарноучасткового врача, пристава и брандмейстера исполняла резолюцию председателя Бюро, т. е. сжигала, разрушала или приводила в негодность, о чем так же составлялся акт за общей подписью и представлялся в Бюро (рис. 31.20).

Рис. 31.20. Сжигание построек в Фуцзядяне (Мартиневский И.Л., Молляре ГГ., 1971)

Всего уничтожено частных построек 390; принадлежащих 155 хозяевам, в том числе сожжено 237; разрушено 78, приведено в негодность 75; построек, принадлежащих Обществу КВЖД, уничтожено 83, в том числе сожжено 73 и разрушено 10.

Организация и деятельность санитарно-летучего отряда. Организован 28 октября для транспортировки больных чумой и трупов в составе врача, трех фельдшеров и 10 санитаров. Заведование отрядом было возложено на доктора Г. Г. Зеленко, а хозяйственной частью с личным составом — на капитана В.Г. Рожалина (в январе 1911 г. возглавил отряд) и его помощника — околоточного надзирателя Салля.

Организационная структура отряда постоянно совершенствовалась. В январе состав летучего отряда был доведен до 10 фельдшеров, 52 санитаров, 15 кучеров, двух поваров, одного кладовщика, одного писаря, двух дезинфекторов, двух служителей, одного вестового-городового и одного боя-китайца.

Деятельность летучего отряда проходила в чрезвычайно тяжелых условиях: за больными и трупами приходилось выезжать в окрестности города, доставлять их на Московский чумный пункт расположенный в четырех верстах от Харбина, причем поиски больных, ввиду часто неточных указаний адреса, отнимали очень много времени.

Нередко на один только выезд приходилось затрачивать 3–4 часа и, если к тому добавить, что выезды происходили при морозе в 25–30 °C, то станет понятным, почему работа персонала летучего отряда, приходившего по несколько раз в день в ближайшее соприкосновение с чумными больными, была одной из самых тяжелых и опасных в Харбине. Были дни, когда персоналу отряда приходилось поднимать около 60 больных и трупов (рис. 31.21).

Рис. 31.21. Деятельность летучего отряда

Подбор низшего персонала в летучем отряде стал серьезной проблемой для Противочумного бюро. Санитаров приходилось набирать из ночлежного и безработного элемента, в большинстве случаев злоупотребляющего алкоголем; поддержать дисциплину среди таких лиц стоило доктору Зеленко больших сил и энергии.

Особенно тяжелые минуты пережила вся русская противочумная организация, когда появились в отряде первые заболевания чумой среди медицинского персонала. Санитары, охваченные паникой, решили отказаться от службы. Остановка деятельности отряда грозила катастрофой, телефон не переставал сообщать об обнаружении новых больных и трупов, выброшенных на улицы, а сложная машина их транспорта ежеминутно могла остановиться. Только личный пример неустрашимости доктора Зеленко побудил санитаров снова приступить к исполнению своих тяжелых обязанностей, правда, при условии увеличения им месячного жалованья до 60 рублей. 30 января на заседании Противочумного бюро решено часть русских санитаров уволить «за неодобрительное поведение» и заменить их китайцами.

Летучий отряд размещался в двухэтажном каменном здании, при котором к концу декабря оборудовали раздевальню с двумя ваннами и прачечную; кроме того, для нужд медицинского персонала была снята отдельная баня и для дезинфекции его платья установлена дезинфекционная камера.

Врач отряда выезжал только в том случае, если вызов исходил не от участкового врача. На месте вызова врач должен был установить, чумной ли больной или труп, или нет. В зависимости от этого он отправлял подозрительного на чуму больного в Московский чумный барак, а труп на чумное кладбище; такую препроводительную записку врач давал фельдшеру, который и сопровождал вместе с двумя санитарами карету пли линейку до места назначения (рис. 31.22).

Рис. 31.22. Карета санитарно-летучего отряда доставляет больного в чумную больницу. Впереди экипаж дежурного врача (Богуцкий В.М., 1911)

Выезжая за трупом, санитары летучего отряда брали с собой «трупную» широкую двойную простыню, пропитанную сулемовым раствором, в которую и завертывали труп, накатывая его баграми и крюками.

Врач брал от больного или трупа выделения и отсылал их для исследования в лабораторию Московского чумного пункта, к докторам И.Я. Осканову или А.С. Мещерскому. Завернутый в простыню труп отравляли на чумное кладбище, где имелась своя специальная похоронная команда, в ведение которой фельдшер его передавал вместе с препроводительной запиской. Если же больной оказывался «не чумным», то он отправлялся в приемный покой Центральной железнодорожной больницы (в карете скорой помощи, или же на извозчике).

По возвращении медицинского персонала с выездов производилась дезинфекция надетых поверх верхнего платья халатов с капюшонами. Их обливали во дворе из гидропультов раствором сулемы или карболовой кислоты, затем через форточку со двора эти халаты бросались в ящик с горячим раствором сулемы, поставленный в прачечной, где они дезинфицировались, и отсюда их брали в стирку. Верхнее платье и обувь после снятия халатов также дезинфицировали из гидропульта, и только тогда разрешалось входить в помещение, хотя в начале эпидемии врачами отмечались уклонения в единичных случаях от установленного порядка. После гибели нескольких человек такие уклонения прекратились.

Сокрытие трупов населением. Это явление носило массовый характер. Находили трупы, заключенные в ящики для возки барды и выброшенные прямо в степи. Попадались настолько прогнившие трупы, что не представлялось никакой возможности подбирать их, так как все части тела при дотрагивании к ним трупным крючком, отваливались. Такие трупы, сильно прогнившие, зарывались со всеми возможными предосторожностями на месте их нахождения, причем место это тщательно дезинфицировалось известковым молоком и сулемовым раствором.

В местах, осмотренных накануне, снова попадались трупы и также старые, что наталкивало на предположение, что китайцы, пользуясь весенними полевыми работами, вывозят трупы вместе с навозом, выбрасывают их на поле и засыпают тонким слоем земли или просто наскоро покрывают соломой.

Капитан В.Г. Рожалин докладывал Противочумному бюро, что местные жители замуровывают трупы в канах тех фанз, в которых сами живут и готовят себе пищу. В одной из фанз, занимаемой семьей кореянки Ган, Рожалин обнаружил прикопанный труп ее мужа, умершего от чумы 5 месяцев назад.

Встречались трупы с отрубленными ногами, такие трупы вкладывались в мешок и хранились до времени в погребах, затем, улучив удобное время, китайцы, никем не замеченные, выкидывали их на улицу, или же на развалины сожженных чумных фанз.

Весьма характерен и другой способ — это хранение трупов в погребах, в которых хранятся зимой огородные овощи. В таких погребах русские власти находили трупы, забросанные капустой, картофелем, свеклой, морковью. И китайцы не стеснялись выносить на базар для продажи эти овощи.

При обследовании берегов реки Сунгари среди трупов, выловленных из нее в разное время, был труп совершенно голый, скальпированный, с веревкой на ступне правой ноги, один труп был извлечен из проруби на реке Сунгари, он был опущен туда вниз головой, ноги торчали над поверхностью льда, труп этот оказался совершенно голым (рис. 31.23).

Рис. 31.23. Китайское население избавлялось от трупов умерших от чумы, выбрасывая их в укромных местах (Касторский Е.С., 1911)

Организация сжигания трупов. Трупы людей, умерших от чумы, доставляли на чумное кладбище. В начале декабря, из-за усиления эпидемии в Харбине, Санитарно-исполнительная комиссия обратила внимание на ту опасность, какую представляют эти трупы. Земля, в которой они были сложены, оказалась промерзшей на глубину 0,7 метра, а при таких условиях, как тогда считали, трупы могут длительное время сохранить чумные бактерии. Появилось опасение, что весной тарбаганы их найдут и возникнет эпизоотия, за которой последует новая эпидемия чумы среди людей.

Совещание врачей неоднократно высказывалось за необходимость сжигания трупов. Но Противочумное бюро не желало идти наперекор религиозным воззрениям китайского населения, которое с большим уважением, по крайней мере на словах, относилось к своим покойникам (см. «Сокрытие трупов населением»). И только после тщательного согласования этого вопроса с китайскими властями, решено приступить к сжиганию трупов, в том числе уже захороненных.

С этой целью был сформирован особый отряд из китайцев и санитаров летучего отряда и Московского чумного пункта. Сожжение трупов производилось на Московском чумном пункте в кирпичной обжигательной печи под руководством заведующего, доктора Г.И. Малова (рис. 31.24 и 31.25); а за поселком Алексеевкой (153 трупа) и за рекой Сунгари (31 труп), капитана В.Г. Рожалина.

Рис. 31.24. Кирпично-обжигательные печи, приспособленные для сжигания чумных трупов (Богуцкий В.М., 1911)

Рис. 31.25. Печь для сжигания трупов людей, умерших от чумы. А — наружный вид печи для обжигания кирпича. Б — разрез той же печи, приспособленной для сжигания трупов

В печах трупы сжигались полностью, оставалась только зола. Всего тогда было сожжено 1416 трупов, из них 1002 были извлечены из могил. Стоимость сжигания одного трупа в кирпичных печах составила один рубль, в ямах — 2 рубля 25 копеек. Рожалин, наблюдая за работами по сжиганию трупов, заметил, что у многих откопанных трупов оказались изъеденными ноги и лицо, у некоторых на подбородке и на губах были видны кровянистые замерзшие сосульки или комочки. Около половины трупов были почти голые, это означало, что китайцы пользовались одеждой умерших.

Вот как происходило одно «выездное» сжигание трупов. Утром 24 января Противочумному бюро были доставлены сведения, что к северо-востоку от поселка Алексеевка и к северу от Ханшинного (водочного) завода, на значительном расстоянии разбросаны от 2–5 трупов чумных китайцев. В тот же день летучий отряд, сделав выезд в указанное место, обнаружил там уже 84 трупа, разбросанных кучками по 7-12 трупов и поодиночке, по полевой дороге, ведущей из Фуцзядяна на юго-восток в направлении Ханшинного.

Председателем Противочумного бюро М.К. Кокшаровым было сделано распоряжение, сжечь эти трупы на месте, так как перевозить их на чумное кладбище окружным путем очень далеко (более 8 верст), везти же через весь город представлялось нежелательным.

Ввиду отсутствия там каких-либо особых специальных приспособлений (печей), было устроено нижеследующее: в основу печи для сжигания был применен обычный способ ям-печей, употребляемых крестьянами для выжигания кирпича. На открытом месте была вырыта обыкновенная яма квадратом 6 аршин, глубиной 8 аршин, причем вынутая земля по краям ямы образовала еще один аршин насыпи, поэтому вся яма и получилась глубиной 9 аршин. Дно ямы или, как принято называть «под» печи, был выложен вплотную кирпичом. Поверх него, в 6 рядов были поставлены ребром кирпичи, эти ряды на 0,25 аршина не доходили до стенок. Такая кладка кирпичей и заменила собой колосники для тока и сильной тяги воздуха.

Поверх колосников были аккуратно сложены дрова в клетку, высотой 0,75 аршина. Причем для первоначальной тяги с восточной и западной стороны оставлены отверстия в виде колодцев 0,5 аршина в диаметре, доходившим до самого верха ямы. В эти же колодцы, в нижней их части, были заложены дощечки и щепы, облитые керосином для поджигания.

Всего первоначально уложили 26 трупов, поверх них было вылито 6 банок керосина в 86 фунтов каждая, далее, поверх положили ряд дров толщиной наполовину меньше, затем, снова был уложен ряд трупов количеством 20; опять дрова, но они уже не укладывались, а разбрасывались поверх и в промежутках между трупами, в наименьшем количестве, вылито 4 банки керосина, затем, опять последовала укладка трупов и дров. Всего было уложено 78 трупов (3 детских, 2 женщин и 75 взрослых мужчин). Верхняя часть кучи, состоящая из переложенных вперемежку трупов и дров, выступила над поверхностью земли почти на 2 аршина. Печь была зажжена в час дня и к 8 часам вечера вся масса превратилась уже в пепел. Причем керосина было вылито 23 банки или 20,5 пудов. Дров ушло 5 куб. саженей на сжигание трупов и одна куб. сажень на оттаивание промерзшей почвы при рытье ямы.

Движение медицинского персонала. Крупная эпидемия ставит власти перед необходимостью привлечения большого количества медицинского персонала различных категорий. Однако приходится располагать теми людьми, которые имеются, и среди них не всегда одни только герои.

Изданных, приведенных в табл. 31.3 следует, что количество врачей во время эпидемии возрастало незначительно и неравномерно.

Таблица 31.3

Распределение эпидемического персонала во время эпидемии легочной чумы в Харбине[12]

Месяц | XI | XII | I | II | III | IV

Врачей | 11 | 21 | 25 | 27 | 16 | 15

Студентов | — | 10 | 11 | 8 | 8 | 8

Провизоров | — | — | 1 | 1 | 1 | 1

Фельдшеров | 25 | 32 | 54 | 58 | 49 | 39

Сестер | — | 5 | 12 | 10 | 3 | 1

Санитаров

русских | 70 | 158 | 284 | 232 | 108 | 32

китайцев | — | — | 106 | 114 | 83 | 20

Офицеры | охраны | — | 4 | 5 | 5 | 5 | 4

Надзиратели | 2 | 2 | И | 11 | 11 | 1

Иной персонал[13] | 40 | 56 | 82 | 87 | 77 | 42

Бюро | 8 | 15 | 27 | 31 | 28 | 25

Всего | 156 | 303 | 618 | 584 | 389 | 188

Так, в ноябре при 13 случаях заболевания чумой в Харбине было 11 врачей, в декабре при 299 больных, т. е. когда число больных в городе возросло в 23 раза, количество врачей увеличилось всего в два раза. Когда же, в течение января, развитие эпидемии достигло своего зенита и число заболеваний увеличилось, по сравнению с ноябрем, в 70 раз и дошло до колоссальной цифры 912, число врачей увеличилось всего в 2,3 раза; в январе, например, было только на четыре врача больше, чем в декабре; на одного участкового врача приходилось в декабре 37 больных чумой, а в первой половине января — 114, во второй — 57. Приглашение студентов-медиков 4-го курса, а не 5-го, Богуцкий считал неудачным, так как ознакомление с эпидемической работой при малом клиническом опыте и незнакомстве с санитарным делом потребовало от большинства студентов около месяца, несмотря на ту энергию, какую они сразу же проявили.

Студенты 5-го курса Военно-медицинской академии прибыли уже тогда, когда эпидемия стала идти на убыль.

Фельдшерский персонал, приглашенный для участия в борьбе с чумой, оказался к ней мало подготовленным. В Харбине не было достаточного количества лиц, имеющих дипломы об окончании фельдшерской школы. Поэтому для исполнения обязанностей фельдшеров и фельдшериц пришлось приглашать акушерок, сестер милосердия, ротных фельдшеров и даже лиц, знакомых только практически с уходом \л больными. Так, из 76 лиц состоявшего на службе в противочумной организации среднего медицинского персонала только 14 имели дипломы на звание школьного фельдшера или фельдшерицы, но и из этих ниц четверо до поступления на службу не занимались медицинской практикой (один был частным поверенным, один конторщиком, один домеренным торговой фирмы и одна занималась домашним хозяйством). Из числа 43 лиц, имевших звание акушерок, сестер милосердия и ротных фельдшеров до участия в борьбе с эпидемией семеро занимались другим делом; из 19 лиц, не имевших медицинского звания, а только практически знакомых с уходом за больными, фармацевтов было трое, учителей и учительниц двое, конторщиков пять, занимающихся домашним хозяйством пять; переписчица одна, кассирша одна и актриса одна. Такой пестрый состав среднего медицинского персонала может служить лучшим доказательством, что русские врачи в Харбине не всегда имели достаточно хорошо подготовленных помощников. Количество же низшего медицинского персонала: санитаров, рабочих-дезинфекторов и больничных служителей постоянно увеличивалось: в ноябре 70, в декабре 158, в январе 390, в феврале 346, в марте 191, в апреле 52.

Многочисленность низшего персонала вызывалась необходимостью обслуживания таких учреждений, как обсервационный пункт с громадным числом обсервируемых, около 2 тысяч ежедневно; чумная больница и изоляционный барак, где больничные служители по соображениям их безопасности сменялись каждые 3–4 часа; затем летучий и дезинфекционный отряды; пропускные пункты, ночлежные дома, бани и 16 врачебных участков.

Обученных санитаров в Харбине нельзя было найти и, видимо, их никогда не может быть в нужном количестве во время эпидемических катастроф. Противочумному бюро пришлось пригласить на службу лиц совершенно неизвестных, неподготовленных и не знакомых ни с уходом за больными, ни с санитарной службой. Низший эпидемический персонал набирался или из безработного элемента, или населения ночлежек. Благодаря условиям жизни в Харбине все попытки найти людей, более отвечающих требованиям больничной и санитарной работы, оказались безрезультатными. Неудивительно поэтому, что при таком составе низших служащих поддержать необходимую в эпидемической работе дисциплину было очень трудно.

Некоторые из санитаров злоупотребляли алкоголем, другие занимались воровством, как в домах, где производилась дезинфекция, так и в чумной больнице, третьи, не сознавая важности принятой на себя работы, не исполняли распоряжений врачей даже по собственной безопасности (см. «Обстоятельства гибели медицинского персонала»).

Санитары чумной больницы и летучего отряда при появлении заболеваний среднего персонала быстро поддавались панике и, несмотря на увеличение им жалованья до 60 рублей в месяц, два раза в самый разгар эпидемии отказывались от службы и тем создавали в высшей степени тяжелые условия для работы по ликвидации эпидемии. Ввиду этого во второй половине января, по представлению совещания врачей, русские санитары, не отвечающие своему назначению, были уволены и заменены китайцами, которые, в смысле соблюдения личной профилактики, оказались более исполнительными, но зато менее выносливыми и быстро гибли от чумы.

Взаимоотношения русских, китайских и японских противочумных организаций. С появлением и развитием эпидемии чумы в Фуцзядяне в Главной санитарно-исполнительной комиссии естественно возник вопрос, какие противоэпидемические мероприятия принимаются там китайскими властями и насколько население Харбина, расположенного на столь близком расстоянии от Фуцзядяна, может быть гарантировано от заноса эпидемии. Это тем более представлялось важным, что рабочие-китайцы, живущие в Фуцзядяне, продолжали беспрепятственно отправляться на всевозможные работы в Харбин, а харбинские коммерсанты и торговцы, связанные коммерческими делами с Фуцзядяном, не могли прекратить с ним сношений

По полученным как местной администрацией, так и Городской санитарно-исполнительной комиссией в начале ноября сведениям оказалось, что в Фуцзядяне рационально поставленные противоэпидемические мероприятия отсутствуют, и в распоряжении китайских властей нет ни одного врача с европейским образованием. Далее выяснилось, что в Фуцзядяне было уже несколько случаев чумных заболеваний.

По получении этих сведений Управляющий КВЖД генерал Хорват предложил даотаю Юй (китайскому губернатору) воспользоваться для борьбы с чумой услугами русских врачей при условии уплаты дороге определенной суммы на организацию борьбы с эпидемией. Городское общественное управление со своей стороны согласилось предоставить для организации противоэпидемических мер в Фуцзядяне свой временный эпидемический персонал.

Японское генконсульство в Харбине, озабоченное случаями заболеваний чумой в Фуцзядяне, где существовала японская колония (200 человек), наметило особую организацию по борьбе с эпидемией среди членов своей колонии. Ее возглавил доктор Сиката. Особенное внимание обращено на истребление крыс и дезинфекцию квартир, населяемых японцами. Всем японским подданным отдано было распоряжение в 4-дневной срок по особой инструкции произвести во всех своих домах дезинфекцию. На случай заболеваний чумой среди японцев в Фуцзядяне, были устроены помещения для больных и подозрительных.

Местные китайские власти в ответ на это выразили готовность принять целый ряд предупредительных мер: дома, в которых наблюдались первые заболевания, были закрыты, одна из фанз приспособлена под больницу. В Фуцзядяне начали приниматься санитарные мероприятия, контроль за которыми принял на себя барон Р.А. Будберг.

На особом совещании по предложению Главной санитарно-испол-пительной комиссии и при участии уполномоченного по сношению с китайскими властями Е.В. Даниэля, врачей Р.А. Будберга и И.С. Голь-бсрга, а также полицмейстера Харбина, было выработано соглашение с китайскими властями относительно привлечения к ответственности за несоблюдение соответствующих санитарных требований китайских подданных, проживающих в пределах полосы отчуждения.

В соответствии с ним, все дела о санитарных нарушениях со стороны китайских подданных должны рассматриваться в смешанном суде вне очереди и в упрощенном порядке. В состав суда входили представители от даотая, городского общественного управления, полиции, уполномоченного управляющего КВЖД по сношению с китайскими властями. Казалось, что отношения между китайскими властями и Главной санитарно-исполнительной комиссией налаживаются, и дао-тай пожелает воспользоваться услугами русских врачей. Однако 15 ноября Юй ответил, что подобное предложение управляющего дорогой неприемлемо и китайское правительство самостоятельно будет вести борьбу с эпидемией чумы, будут выписаны иностранные врачи и т. п.; но до прибытия первых двух врачей (кстати, японца и китайца) прошло две недели; когда эти врачи приступили к организации противочумных мероприятий в Фуцзядяне, то смертность там достигала 20–30 человек в день и устройство противоэпидемической организации было уже тогда чрезвычайно трудно.

В начале декабря там все же была образована санитарная комиссия. К участию в ней даотаем, во избежание упреков на бездействие власти с его стороны, были приглашены представители Городской санитарно-исполнительной комиссии, член городского совета Ф.С. Мымрин и доктор Л.А. Ольшевский. Последнему даотаем было предоставлено право совещательного голоса по медицинским вопросам. При осмотре Ф.С. Мымриным и Л.A. Ольшевским противочумных учреждений в Фудзядяне 10 декабря, выяснилось их крайне примитивное оборудование: в чумной больнице никаких мер как по изоляции больных, так и личной профилактике персонала не принималось, дезинфекционной камеры не было, общие санитарные мероприятия отсутствовали. Ознакомившись с докладом Ольшевского, профессор Д.К. Заболотный заявил Главной и Городской санитарно-исполнительным комиссиям, что до тех пор, пока в Фуцзядяне не будут приняты китайскими властями рациональные меры по борьбе с чумой, Харбин не будет в состоянии оградить себя от грозящей ему опасности. На основании этого генерал ДЛ. Хорват предъявил китайским властям целый ряд требований о скорейшем осуществлении данных ими обещаний в отношении организации противочумных мер в Фуцзядяне. И только к 20 декабря с приездом специально командированного китайским правительством с особыми полномочиями даотая Го, доктора Мэни, 3-х английских врачей и доктора By Лиен Те, организация противочумных мероприятий в Фуцзядяне пошла гораздо быстрее и борьба с эпидемией была поставлена шире и полнее.

Для объединения деятельности русской и китайской противочумных организаций генералом Д.Л. Хорватом было созвано особое совещание, в котором принимали участие он сам, Д.К. Заболотный, дао-таи Го и Юй, председатель Противочумного бюро М.К. Кокшаров, председатель Городского совета Е.Л. Дыновский, доктора Ф.А. Ясенский. С.Н. Предтеченский, Л.А. Ольшевский, By Лиен Те, В.М. Богуцкий и три английских врача (рис. 31.26).

Рис. 31.26. Врачи русской и китайской противочумных организаций во главе с профессором Д.К. Заболотным (Богуцкий В.М., 1911)

На этом совещании генерал Д.Л. Хорват еще раз подтвердил представителям китайского правительства, что управление КВЖД окажет им самое широкое содействие в проведении санитарных мер в Фуцзядяне. Даотай Го поблагодарил русские власти за «их готовность идти рука об руку с китайскими в деле борьбы с общим врагом и выразил надежду, что общими усилиями удастся скорее прекратить развившуюся эпидемию чумы».

Когда на совещании выяснилось, что китайцы не имеют ни хорошо устроенной чумной больницы, ни соответственного помещения для нужд обсервации, а также аппаратов для дезинфекции, то здесь же, с согласия управляющего КВЖД, было решено предоставить в распоряжение китайской санитарной комиссии бывшую чумную больницу на сортировочных путях вблизи Фуцзядяна с имеющимися там бараками, для целей обсервации уступить той же комиссии сто вагонов-теплушек, а ткже снабжать врачей Фуцзядяна сывороткой и дезинфекционными средствами.

Кроме того, было решено дать возможность китайским врачам осматривать совместно с русскими врачами как пассажиров на станциях железной дороги, так и проходящих через наблюдательные пропускные пункты. Дпя согласования мероприятий русской и китайской санитарных комиссий было постановлено устраивать еженедельно совместные заседания членов Противочумного бюро и представителей совещания наших врачей с представителями китайской противочумной организации.

Эти совещания происходили регулярно, и на них поднимались текущие вопросы, связанные с противочумными мероприятиями, здесь происходил обмен сведениями о движении эпидемии, обсуждался вопрос о сжигании трупов, о прививках, способах дезинфекции и т. п.

Китайским врачам предоставлена полная возможность ознакомиться с постановкой дела в русских противочумных учреждениях, по типу которых ими была создана противочумная организация в Фуцзядяне.

Независимо от этих официальных заседаний, на которых всегда присутствовал даотай Го, происходил целый ряд частных совещаний китайских врачей, особенно доктора By Лиен Те с генералом Д.Л. Хорватом, профессором Д. К. Заболотным и русскими врачами.

Противочумное бюро обратило серьезное вниманием на необходимость сжигания трупов в Фуцзядяне. С этой целью Бюро предоставило в распоряжение китайских властей инструкторов по устройству взрывом динамита ям, предназначенных для сжигания тел умерших.

8 января, по просьбе доктора By Лиен Те, стоявшего в то время во главе китайской противочумной организации, была назначена русско-китайская комиссия в составе даотая Су и докторов By Лиен Те, Л.А. Ольшевского и В.М. Богуцкого для осмотра китайских кварталов, расположенных при въезде в Фуцзядян у границ русской полосы отчуждении. Эти кварталы, населенные китайской беднотой, представляли один из крупных очагов чумы в Фуцзядяне. Почти все население, живущее в этих кварталах, вымерло; оставшиеся в живых разбежались, оставив в фанзах трупы своих близких. Фанзы этого квартала оказались ветхими лачугами, прилегающие к ним дворы были сильно загрязнены человеческими и животными отбросами, тряпьем, выброшенной старой одеждой умерших людей и т. п. Смешанная комиссия нашла необходимым все эти фанзы сжечь, что и было выполнено русской пожарной дружиной (см. рис. 31.20).

В конце января вопрос о сжигании чумных трупов, находящихся как в полосе отчуждения, так и в окрестностях пораженных чумой городов и сел в Маньчжурии, считался уже первоочередным.

На созванном главным врачебным инспектором А Н. Малиновским совещании из представителей китайских властей и членов Противочумного бюро, было получено согласие даотая Го на тщательный осмотр смешанными русско-китайскими экспедициями чумных очагов, расположенных как на китайской территории, так и в полосе отчуждении. На этом же совещании был поставлен на обсуждение вопрос об организации со стороны китайцев обсервационных пунктов на границе с русскими владениями. В середине февраля, после предварительного совещания с генерал-губернатором H.Л. Гондатти, такие экспедиции были снаряжены и начали действовать.

Борьба с эпидемией в Южной Маньчжурии. Эпидемия в Южной Маньчжурии свирепствовала в январе и в феврале. Во всех обследованных случаях чума в деревни и города заносилась из поселков линии отчуждения железной дороги. Меры, принимаемые китайцами в городах, строились по образцу русских, а в деревнях самими жителями по своему усмотрению. В городах устраивались чумные больницы, обсервационные пункты, пропускные пункты, устанавливалось оцепление. В больницу насильственно помещались все лица с повышенной температурой. В обсервационных пунктах задержанные находились семь дней. На пропускных пунктах от проходящих требовалось разрешение санитарных властей и двухдневное наблюдение. Трупы сжигали или закапывали в землю и засыпали известкой. Последняя мера имела огромное значение, так как по всей территории и в городах, и деревнях трупов найдено было очень много. Е.С. Касторский считал, что благодаря крайне суровым мерам, проведенным не достаточно осторожно, много китайцев умерло не от чумы, а от замерзания, так как не найдя во время сильных морозов нигде ночлега, они вынуждены были располагаться на ночлег на открытом воздухе: в закоулках, около забора и т. д. В деревнях семья, где был выявлен больной, изолировалась соседями: никто из других фанз к ним не ходил и не пускал к себе из зачумленного дома. Умерших хоронили члены семьи, или по приговору администрации, лица, нарушившие обязательные санитарные постановления. Когда вся семья вымирала, фанзу сжигали со всем имуществом и трупами.

Кроме того, жители соседних деревень не пускали к себе жителей зараженных деревень, и сами не ходили туда. Таким образом, создавалась двойная изоляция, давшая хорошие результаты: эпидемия ограничивалась одним или двумя домами.

Из недостатков китайской противоэпидемической организации следует отметить злоупотребление чиновников, которые сажали в больницу

Богатых китайцев и держали их там пока не получали от них выкупа. Имя вилась крайняя необразованность медицинского персонала, осуществлявшего противоэпидемические мероприятия.

В Фуцзядяне были приняты следующие меры. Город оцепили войсками и без особого пропуска китайских властей жители не пропускаюсь ни туда, ни обратно. Город разделили на четыре участка, в каждом участке по русскому образцу организовали летучий дезинфекционный отряд, при котором были дезинфекционные приборы, гидропульты и другие принадлежности.

Для предупреждения распространения чумы среди санитаров была устроена баня: в одной комнате санитары снимали всю одежду, в другой — обмывались, в третьей — брали сулемовую ванну с температурой раствора до 40 °C, после ванны опять обмывались теплой водой. Здание, в котором проделывалась эта процедура, представляло собой обыкновенную фанзу, полы были чрезвычайно грязные и со щелями.

Больничная помощь заболевшим китайцам оказывалась в больнице, устроенной по европейскому образцу; с деревянными кроватями, покрытыми простынями. За больными ухаживали санитары, которые помещались в той же комнате, отделенной от больницы лишь досчатой перегородкой. В этой комнате санитары жили, обедали и спали. Ничего нет удивительного в том, что при таких порядках санитар умирал на четвертый или на пятый день работы, тем более что никаких мер предосторожности ими не принималось.

В пределах всей Китайской империи противочумная борьба была регламентирована временными правилами, имеющими силу закона, выработанными особой комиссией, напоминающей по своим функциям русскую противочумную Высочайше утвержденную Комиссию.

Японский чумиой пункт иа станции Чань-Чун. Был расположен в поле вдали от селения и состоял из длинных и узких бараков, построенных из оцинкованного железа на деревянном каркасе. Двери в этих зданиях были везде досчатые со щелями, выходили прямо наружу, без тамбура, печи чугунные с железными трубами, полы почти везде земляные или, в отдельных случаях, деревянные со щелями. Пункт окружили колючей проволокой. На пункте имелись следующие здания.

Приемный покой. Помещение служило для исследования и приема китайцев, поступающих в обсервацию. Здесь они снимали свою одежду для дезинфекции, которая производилась тут же в формалиновой или паровой камере. Формалиновая камера представляла собой деревянный ящик из тонких дощечек, обитых внутри оцинкованным железом, спаянным в местах соединения свинцом.

Из приемной китайцы поступали в деревянную ванную, в которой вода нагревалась паром. Полы в этом помещении были земляными. Вода из бани выпускалась в обычную яму и без дезинфекции.

В ванне мылось сразу по несколько человек. Одежда обсервируемых выдавалась от японской казны на все время обсервации. В этом же здания, за досчатой перегородкой, находилось помещение для персонала.

Обсервационные бараки имели в длину около 30 сажень, в ширину сажени 4; в центре здания имелось помещение для персонала, отделенное перегородкой из оцинкованного железа, обитой внутри циновкой, под которой было положено немного гаоляна.

Помещения для обсервируемых имели двери прямо на улицу, без полов, каждое на 15 человек. Для спанья установили несъемные деревянные нары с подстилкой из войлока. Подстилку не дезинфицировали, а только время от времени выносили для проветривания.

Изоляционная больница была отделена от обсервационного отделения забором из оцинкованного железа. Изоляционное здание представляло собой барак с центральным коридором, в котором располагались следующие помещения: для полицейской стражи, аптека, помещение для смены белья, палаты и комната для персонала. Пол в коридоре земляной, в палатах же деревянный, но плохо сколоченный, и покрытый циновками. Стены также покрыты циновками. При изоляционном отделении для переодевания имелось особое деревянное здание. Для подогревания воды японцы поставили самовар из оцинкованного железа с печкой внутри.

Чумная больница состояла из двух отделений, сообщающихся между собою длинным коридором. В одном отделении помещался персонал, полицейская стража и китайцы, которые хоронили и жгли тела умерших, в другом — собственно больница. В больнице, разделенной центральным коридором, имелось несколько палат, в которых можно поместить не более двух — трех человек. Палаты для больных были устроены более основательно, чем остальные помещения, в них имелись крепко сбитые потолки и полы. Кроме палат, имелись дежурная комната для санитара и самое примитивное отхожее место с деревянным ящиком.

Лаборатория помещалась в отдельном здании, состоящем из двух отдельных комнат, разгороженных между собой коридором. В одном отделении производились бактериологические исследования (микрос-копирование, разводка культур и др.), в другом — эксперименты над грызунами, собаками, крысами, мышами, морскими свинками и т. д. В помещении пол и потолки были деревянные. Пол покрыт толем, сверху циновкой. Японцы относились к эпидемии как к источнику ценной научной информации. В лаборатории ими произведены десятки тысяч исследований трупов крыс и эксперименты с различными научными целями (в 1930-е гг. на территории этого чумного пункта японцами был размещен отряд № 100, занимавшийся исследованиями в области создания бактериологического оружия и бактериологическими диверсиями в приграничных районах СССР).

Секционная комната занимала особое специальное помещение чрез-имчайно простого устройства, без всяких приспособлений для защиты почвы от загрязнения. Обсервации подвергались все китайцы, желающие ехать по железной дороге и даже высланные генерал-губернатором I ондатти за пределы Российской империи.

Для охраны японской колонии в Чань-Чуне поселок оцеплен японскими войсками, вход за полосу оцепления китайцам был запрещен под прахом расстрела.

Одежда санитарного персонала и врачей была следующей: врачи надевали два халата обычной больничной формы из бумажной материи, г глухим капюшоном, в котором имелось отверстие для глаз. На ноги надевали высокие резиновые сапоги. Для санитаров костюм несколько отличался от докторского, он имел вид матросского костюма: куртка п панталоны в заправку за высокие сапоги. Застежка на плечах и сзади. Рукава завязывались и стягивались резиной.

Вся одежда по выходе из палаты врача или санитара, соприкасавшегося с больным, орошалась 5 % раствором карболовой кислоты, затем снималась, после чего врач принимал ванну и одевал другое, продезинфицированное белье и одежду.

Благодаря таким порядкам на японском чумном пункте не было жертв среди медицинских работников.

Чума и хунхузы. Хунхузы — это китайские бандиты. Когда вспыхнула чума, их действия резко активизировались. В Китае появилось много новых хунхузских шаек, ряды которых пополнялись голодными китайцами, бежавшими из разоренных чумой местностей. Кроме того, участием в таких шайках население противилось противочумным мероприятиям.

И.Л. Мартиневский и Г. Молляре (1971) нашли много интересного о деятельности хунхузских шаек в газете «Речь» (1911).

«В Хуланьфу, на хлебном рынке, толпа в 3000 человек вместе с хунхузами произвела беспорядки и грабежи правительственных учреждений. Высланы войска. Деревни вымирают. Охотники натыкаются на целые склады трупов. В деревне Хуланьфу 300 нищих и безработных китайцев, недовольных санитарными мерами, захватили власть и грабят. В подкрепление отряда, высланного из Куанченцзы для подавления хунхузов и безработных, грабящих в Ху-ланчене и окрестностях, выступил из Фуцзядяня батальон китайских солдат. Вечером 15 мая на место стычки прибыли конные взводы из Унура и Иректе, 16 мая прибыли дополнительные воинские подкрепления и отправились преследовать хунхузов. Предполагали, что банда хунхузов подошла к железной дороге, чтобы перейти линию в районе Хорго и направиться на Дугудунгол».

Высылаемые из Приамурья китайцы направлялись в Китай и там скапливались в Куанченцзы. Вследствие голода и безработицы они пополняли шайки хунхузов. Хунхузничество в Маньчжурии прогрессировало и приобретало антиправительственный характер. В Кулане, городе Гиринской провинции, убит префект. Чума парализовала дейст вия китайских властей в Маньчжурии. Высылаемые Пекином войскл оказались бессильны и подозрительно инертны. Им на помощь высылались японские войска, охраняющие Южно-Маньчжурскую дорогу.

Русский и германский посланники требовали от вайвубу, чтобы н Чжили и в Шантунге были сменены бездействующие в борьбе с чумой и хунхузами власти.

Деятельность хунхузов, прочно основавшихся вокруг Чан-Чуня, и слухи о предполагаемых нападениях держали в большой тревоге как китайское, так и русское население (рис. 31.27).

Рис. 31.27. Русские солдаты конвоируют хунхузов, задержанных в полосе КВЖД

Опасения увеличивались еще тем, что часть китайского гарнизона, высланная в Хуланчен для подавления возникших там беспорядков, сбежала, а среди оставшихся солдат половина погибла от чумы.

Из Харбина телеграфировали, что «отряд китайских войск в 500 человек, вышедший из Куанченцзы для борьбы с хунхузами, весь вымер от чумы. Из 500 человек, 495 трупов и 5 без всякой надежды на выздоровление. В Гирине чума по количеству заболевших дошла до фуцзядяньских размеров. Улицы устланы трупами, которые не успевают убирать».

Источники, пути и факторы передачи инфекции. Эпидемия чумы распространялась исключительно в легочной форме, поэтому источником инфекции были либо, как тогда предполагали, больные чумой люди, либо люди, у которых болезнь не проявлялась клинически, но в то же время они были носителями возбудителя чумы.

Весьма любопытные наблюдения носительства возбудителя чумы здоровым человеком сделал доктор Л.B. Падлевский. Он исследовал слизь зева здоровых санитаров, контактировавших с больными чумой.

С этой целью он засевал слизь на чашки и одновременно заражал ею морских свинок. У одного непривитого китайца из 21 обследованного и слизи удалось обнаружить возбудитель чумы. В последующем носительство возбудителя чумы в верхних дыхательных путях здоровых людей неоднократно подтверждалось другими учеными. Однако эпидемическая значимость этого явления до настоящего времени неизвестна.

Инфицирование людей осуществлялось аэрогенно или через предметы обихода, загрязненные свежей мокротой больных чумой, если она каким-либо образом попадала на поверхность слизистых ротовой полости лиц, находившихся в контакте с такими больными или их вещами. Если не считать одного случая бубонной чумы (в 1946 г. в Харбине отмечено 6 случаев бубонной чумы на 6 случаев легочной), то за эту эпидемию пс наблюдалось заражения через кожу. Большая скученность населения в холодное время года, антисанитария, постоянные передвижения населения сыграли основную роль в быстром распространении эпидемии.

Во время эпидемии чумы в Маньчжурии в 1910–1911 гг. роль крыс и их блох в передаче инфекции не установлена. Все усилия русских, японских и китайских врачей найти в местностях, лежащих вдоль железнодорожного пути, зараженных чумой крыс, ни к чему не привели. В лаборатории профессора Китазато в Мукдене было исследовано 30 тыс. крыс, из которых ни одной заболевшей чумой не обнаружено.

Максимальное количество лиц, инфицированных при непосредственном контакте с больным легочной чумой, составило 40 % (из 203 человек, находившихся в соприкосновении с больными, заболели легочной чумой 81 человек). Однако необходимо понимать, что заражение стало возможным исключительно в крайне негигиенично устроенных квартирах: почти совершенно темных, лишенных вентиляции, содержащихся жильцами в высшей степени грязно, со скученным до невероятности населением. В 80 % всех записей в регистрационных карточках больных указывалось на то, что циновка, постель, пол, одежда и руки были запачканы мокротой больного, в нескольких случаях мокротой были запачканы не только постель и руки, но и лицо; в 11 %, прилегающие к нарам стены были покрыты кровавой мокротой.

Развитие эпидемии среди рабочих завода Врублевского происходило следующим образом (рис. 31.28). Рабочих на заводе было около 300, из них 160 китайцев; помещения для китайских рабочих были полутемными, содержались грязно, нары устроены в два этажа, отдельной столовой не было, вентиляция отсутствовала. Первый случай заболевания легочной чумой зарегистрирован 18 ноября. Затем в течение месяца больных выявлено не было. 18 декабря, когда заболеваемость в Харбине и Фуцзядяне резко возросла, на заводе вновь обнаружено заболевание чумой; однако эпидемия сразу приобрела упорный характер, 19 декабря таких случаев было два, 21 опять два, 26 снова два, а 30 и 31 декабря было обнаружено по десять больных чумой. В этот же день 40 рабочих отправлено в изоляцию, где 39 из них погибли в течение 3 дней. Однако чумное гнездо не было ликвидировано: 3 и 4 января по два случая заболевания чумой, 8 января выявлен один больной и 9-го еще семь.

Рис. 31.28. Схема развития эпидемии на заводе Врублевского

Мокрота, выделенная больными чумой на предметы общего пользования, в определенных обстоятельствах становилась источником заражения людей с легочной формой чумы. Интересное наблюдение сделано доктором бароном Р.А. Будбергом в деревне Сан-Дйадзе (рис. 31.29).

Рис. 31.29. Схема развития заболеваний чумой в деревне Сан-Диадзе

Сначала заболел опиекурильщик Юй Цзян, его трубкой воспользовался Дан, на третий день он заболел и умер, трубка перешла к его жене, после ее смерти к служителю опиекурильни, тоже заразившемуся чумой и умершему; далее из всего имущества покойных только одна эта трубка перешла в собственность жителя той же деревни Дан Цзина (она была единственным предметом, который он смог украсть из «выморочной» фанзы-опиекурильни). Последний тоже заболел чумой; из трубки курила его жена, также вследствие этого заразившаяся чумой; от матери заразились чумой и умерли двое ее детей; после смерти жены Дан Цзина трубка перешла к ее сестре и мужу последней; оба умерли. Наконец трубка попала к китайцу Ли (наверное, тем же путем, что и к Дан Цзину), заболевшему чумой и умершему, потом к его жене, которая, после смерти Ли, была отдана во вторые жены к бездетному Дан Эр Ху и передала ему трубку своего первого мужа; заболели чумой и умерли все трое: Дан Эр Ху и обе его жены.

Ликвидация очагов (гнезд) чумы. Такие гнезда обычно давали о себе знать постоянно повторяющими в определенных кварталах или домах случаями заболеваний легочной чумой. По мере накопления опыта, борьба с такими очагами стала строиться на основе проведения массовой обсервации. Ниже приведен пример успешной ликвидации одного такого гнезда.

После обнаружения нескольких чумных случаев в доме № 10 по Страховой улице и домах №№ 5, 9, 18 и 20 по Корейской, их, по распоряжению Санитарно-исполнительной комиссии, закрыли для жилья.

Гак как трупы и больные выбрасы-иались китайцами обычно в этом районе, перенаселенном бездомными китайцами, ютящимися здесь в многочисленных харчевках, ночлежках и опиекурильнях, то по инициативе председателя Противочумного бюро М.К. Кокшарова было решено взять всех жителей этих кварталов на обсервацию сделав, предварительно, однодневную перепись обитающего здесь населения.

Для производства такой массовой обсервации и переписи были приглашены в помощь участковым врачам члены уже организованных в то время санитарных попечительств.

На созванном 23 декабря совещании врачей и членов санитарных попечительств был выработан план как переписи, так и эвакуации, с точными инструкциями для персонала.

Для охраны имущества жителей решено оставлять в каждом торговом или промышленном учреждении и отдельной квартире хозяина помещения, все квартиры, негодные для жилья, закрыть и после осмотра особой санитарно-технической комиссии представить или к соответствующему ремонту, или к сожжению.

Всего было взято 27 декабря на обсервацию 1413 человек; 1 января 1911 г. была произведена массовая обсервация в районе Торговой улицы, откуда отправлено в обсервацию еще 532 человека и 4 января взяты на обсервацию из казенных казарм для рабочих вольно-пожарной дружины 183 человека.

Таким же образом выведено на обсервацию население и всех остальных чумных очагов. К 18 января в обсервации находилось 2170 человек. Как только была проведена массовая обсервация и закрыты неблагополучные в санитарном отношении ночлежки и харчевни, количество больных в чумных кварталах между Страховой и Биржевой улицами резко уменьшилось.

Обстоятельства гибели медицинского персонала. Опасность заражения лиц медицинского персонала действительно была большая, легочная чума очень коварна. Многим из них приходилось по несколько раз в день общаться с больными и с уже заразившимися коллегами, при этом часто и неподозревавшими о своей болезни. Так, доктор В.М. Михель за 3–4 часа до замеченной у себя мокроты с примесью крови, в которой обнаружили чумные палочки, обедал вместе с врачами и офицерами чумного пункта и затем, ничего не подозревая о своей болезни, долго беседовал с доктором Г.И. Маловым. В ночь, предшествовавшую заболеванию В.М. Михеля, дежуривший по больнице С.Н. Пред-теченский спал на подушке, покрытой той же наволочкой, на которой перед этим спал В.М. Михель. В день своего заболевания он нес дежурство по больнице и, следовательно, должен был находиться в близком общении со всем медицинским персоналом.

Студент Л.М. Беляев из Томска обнаружил у себя мокроту с примесью крови в тот момент, когда находился в обществе своих ближайших товарищей по квартире, провел около часа в комнате дежурного врача, где беседовал с бывшими там врачами и фельдшерами.

Фельдшера Иосиф Василенко и Макарий Галай до явного появления признаков чумы находились среди медицинского персонала летучего отряда.

Доктор М.А. Лебедева заподозрила у себя повышенную температуру и заметила примесь крови в мокроте во время составления со студентом С. В. Суворовым ведомости по работе текущего дня. Сведения они обобщали за небольшим столом, сидя напротив друг друга.

И.В. Мамонтов за 4 часа до обнаружения в его мокроте обильного количества палочек чумы провожал отъезжающих из Харбина своих товарищей, студентов Томского университета и на прощание поцеловал студента С. В. Суворова, который вслед за этим целовался с некоторыми своими друзьями.

Среди персонала чумного пункта заболевшие, о которых можно было собрать вполне точные данные, распадаются, согласно докладу д-ра П.Б. Хавкина, сделанному совещанию врачей при Противочумном бюро 23 февраля, на 3 группы (цикла).

К первой группе относятся санитары, заразившиеся от первого из заболевших санитаров. Никто их них не был вакцинирован. 24 декабря заболел санитар Чуркин, который ухаживал за больным Мусиенко; больной стал просить Чуркина оказать ему последнюю услугу и достать водки. Чуркин не только исполнил эту просьбу, но и сам принял участие в попойке. По словам товарищей Чуркина, он находился на дежурстве в пьяном виде. Пришедший сменить его санитар застал Чуркина спящим на полу дежурной комнаты; заболел Чуркин 24 декабря, умер 25-го, ему была введена лечебная сыворотка в количестве 300 см^3.

28 декабря заболел ухаживающий за Чуркиным санитар Раус, совершенно не пьющий; ему сделано вливание 250 см^3 сыворотки, умер 30 декабря.

Следующее заболевание было констатировано 27 декабря у санитара Матюнина, на постели которого спал Чуркин, будучи в инкубационном периоде. После вливания 730 см^3 сыворотки температура у Матюнина гпизилась до 37,8 °C; больной попросил виноградного вина (кагор), которое ему было дано два раза по 0,5 бутылки, выпил, умылся и гулял по палате. Через 2,5 часа температура поднялась до 40 °C, появился оуйный бред. Перед смертью больной вскакивал с постели и требовал Хавкина, Михайлова, часовых.

Второй цикл заболеваний наблюдался среди персонала, однократно вакцинированного. Первыми заболели санитары Веселов и Шемет, ухаживавшие за больным чумой фельдшером летучего отряда Василенко. 11 января во время дежурства у умирающего фельдшера они получили от него два рубля, после дежурства купили на эти деньги водки и вместе иыпили. Оба они заболели 13 января и умерли 18-го.

Затем заболевание было обнаружено у санитара чумного пункта Гусева, на следующий день у санитара Тетерюкова, имевшего обыкновение ложиться на кровати сослуживцев, из которых некоторые были уже в инкубационном периоде болезни. Тетерюков был интеллигентный молодой человек, бывший вольноопределяющийся, поступивший санитаром по призванию, с целью оказать посильную помощь. Приговор судьбы он встретил совершенно спокойно, все время до полного упадка сил писал дневник. Он умер 20 января.

Спустя 2 дня, вслед за Тетерюковым заболел санитар Нетупский, воспользовавшийся вещами, оставленными ему умершими санитарами и больными китайцами. Кроме того, было замечено, что накануне заболевания он подметал полы в палатах чумной больницы, не облив их предварительно сулемой; умер Нетупский 21 января, а 24 января заболел санитар Сильниченко. Нетупский, зная, что умрет, решил попрощаться со своим другом и послал за водкой. Сильниченко пил с ним на брудершафт и, конечно, пьяный, прощаясь, целовался с Нетупским.

Относительно других заболевших санитаров имелись сведения, что они охотно пользовались вещами, оставленными их больными товарищами, предавались пьянству и вообще, по мнению В.М. Богуцкого, санитары противочумной организации в большинстве случаев были совершенно не подготовлены к уходу за больными, а по образу жизни принадлежали к подонкам общества. Выбрать более соответствующий своему назначению низший медицинский персонал было невозможно, так как подходящих кандидатов не было и никто другой не хотел попасть в эту кошмарную обстановку чумной больницы, которую санитары не без основания окрестили морильней.

Последний цикл заболеваний чумой наблюдался уже исключительно среди лиц среднего и высшего медицинского персонала. 6 февраля заболел фельдшер Огнев, очень усердный, неутомимый работник, но злоупотреблявший спиртными напитками, умер 7 февраля. Затем заболел исполняющий обязанности фельдшера Раввин. Он был очень дружен с Огневым, ухаживал за ним во время болезни. Далее заболела чумой сестра милосердия Снежкова, преданная своему делу и сильно рисковавшая при уходе за больными, от которых она и заразилась. Снежкова скончалась 13 февраля (рис. 31.30).

Рис. 31.30. Сестра милосердия Снежкова в первый день заболевания легочной чумой (Богуцкий В. М., 1911)

Последним заболел чумой окончивший Военно-медицинскую академию И.В. Мамонтов, заразившись 13 февраля при исполнении врачебных обязанностей во время болезни Снежковой. Мамонтов с такой любовью, так горячо и с такой беззаветной самоотверженностью относился к исполнению своего врачебного долга, что его ближайшие товарищи, опасаясь за его здоровье, стали убеждать Игоря Владимировича оставить больницу и перейти на другую работу, но эти убеждения оказались тщетными и Мамонтов не пожелал оставить больную. Это рвение оказалось для него роковым — 15 февраля Мамонтов умер (рис. 31.31).

Рис. 31.31. На верхнем снимке доктор П.Б. Хавкин вводит сыворотку умирающему доктору И.В. Мамонтову; на нижнем— Мамонтов за несколько часов до смерти (Богуцкий В.М., 1911)

Доктор В.М. Михель, проявлял весьма энергичную деятельность во время заведования врачебным участком, в районе которого находились главные очаги чумных заболеваний. Переутомленный той непосильной работой, какую ему пришлось вынести на своих плечах, он выразил готовность, за отсутствием тогда свободных врачей, принять в свое ведение обсервационный пункт и нести дежурства в чумной больнице. Несмотря на соблюдаемую им педантичную осторожность при посещении больных чумой, ему все-таки не удалось избежать злополучной судьбы. Михель заболел 18 января, заразившись, по его собственному предположению в чумной лаборатории при приготовлении препаратов из мокроты чумного больного, брызги которой попали ему в рот.

Михель принял известие о положительном результате бактериологического исследования совершенно спокойно, сделал все предсмертные распоряжения. Когда, при отправлении Михеля в больницу, в его комнате собралось несколько врачей (Ясенский, Хмара-Борщевский, Хавкин, Малов, Предтеченский, Осканов), не одевших респираторы, чтобы ими не произвести тяжелого впечатления на больного товарища, тот настолько хорошо владел собою, что обратился к Богуцкому с замечанием, почему он не в респираторе: «Все-таки в нем лучше, вот видите, очередь дошла и до меня». 22 января Михель умер.

Викентий Мечиславович Богуцкий (1871–1929)

Санитарный и общественный деятель дореволюционной России, поляк. После окончания в 1896 г. медицинского факультета Киевского университета работал санитарным врачом сначала в Саратовском земстве, затем в Одессе. В 1906 г. по распоряжению администрации был выслан в Архангельск, где почти 5 лет работал заведующим санитарным бюро, оттуда он был направлен в Харбин для борьбы с эпидемией легочной чумы. С 1911 по 1914 гг. возглавлял городскую врачебно-санитарную организацию Саратова. В годы первой мировой войны заведовал фронтовыми санитарными организациями. После Февральской революции занимал пост товарища министра внутренних дел, отвечал за состояние здравоохранения России. В период конца 1917 г. и начала 1918 г. был городским головой в Одессе. В 1920 г. переехал в Варшаву, где занял пост начальника отдела здравоохранения при городском самоуправлении. В 1927 г. он избран на пост вице-президента Варшавы. Умер Викентий Мечиславович от гриппозного воспаления легких; за неделю до его смерти от гриппа скончалась его жена.

Его большой труд по эпидемии чумы в Харбине и раздел в сборник «Легочная чума в Маньчжурии», вышедший под редакцией Д.К. Заболотного, и по сей день являются ценным материалом для понимания причин и механизмов развития вспышек легочной чумы.

Менье (французский доктор-преподаватель Тяньцзинской школы медицины) заболел ночью 26 декабря. В соприкосновении с больным он был только 24 декабря, когда, по его просьбе Богуцкий посетил с ним нисколько квартир, затем Хавкин и Предтеченский показали ему больного, которого они выслушивали в присутствии Менье. Во время обследования больной стал кашлять. Признаки заболевания чумой у доктора Менье обнаружились вечером 26 декабря; за полчаса до этого он ужинал в ресторане Гранд-отеля.

Студент Томского университета Л.М. Беляев заболел 8 января в 10 часов утра. Накануне вечером Беляев был в бане, чувствовал себя совершенно здоровым, поужинал часов в 12 ночи, лег спать; в 6 часов его разбудили, так как нужно было ехать к больному; несмотря на сильную усталость, он отправился, отвез больного в чумную больницу и в 9 часов утра возвратился домой. Разувшись, он почувствовал незначительное колотье в левом боку, но не придал этому значения; он зашел в дежурную комнату, где доктор Богуцкий и другие врачи в это время пили чай, и присел к ним. За чаем он заявил, что чувствует сильную разбитость и усталость, но объяснил это простудой, так как после бани спал при открытой форточке, просил М.К. Бутовского заменить его в случае выезда, а сам отправился отдохнуть. Не прошло десяти минут, как Беляев вернулся в дежурную комнату и сказал, что у него в мокроте, которую он откашлял на платок, имеются кровавые жилки.

Мокроту отправили для бактериологического исследования. Беляев ушел в свою комнату и просил туда не входить до выяснения результата.

11л студента Суворова, пытавшегося подойти к нему, Беляев замахнулся пулом. Когда бактериологическая лаборатория дала положительный ответ, ему было объявлено, что хотя чумных бацилл и не найдено, но ввиду примеси крови в мокроте, необходимо отправиться на изоляцию.

I огчас же до отправления в чумной барак больному было сделано доктором Марголиным введение лечебной сыворотки в количестве 200 см^3.

От предохранительной прививки студент Беляев за некоторое время до заболевания отказался на том основании, что будто бы один из профессоров Томского университета категорически утверждал о ее бесполезности. Заразился Беляев 5 января при осмотре и отправлении в больницу мболевших чумой рабочих мельницы Дьякова. Здесь в одной из фанз им было обнаружено 8 больных и 4 трупа. Больные добровольно идти в карету отказались и, по словам Беляева, ему пришлось помогать санитарам вести их под руки.

Расставаясь со своей комнатой, Беляев написал на стене карандашом: «Прошу после смерти уведомить мать и позаботиться о ней. Товарищи, прощайте». В больничной палате он держал себя спокойно, спал, хотя несколько тревожно, обладал хорошим аппетитом, курил, причем каждый раз обжигал мундштуки папирос для их обезвреживания, часто вставал с постели и ходил по комнате. За 5,5 суток болезни Беляеву введено путем подкожных инъекций и внутренних вливаний 2000 см^3 сыворотки (такого количества сыворотки никто из больных не получал и продолжительность его болезни была в данном случае больше, чем у остальных больных).

Богуцкий с Хавкиным навестили Беляева за несколько часов до его смерти. Он выглядел сильно исхудавшим, но был еще сравнительно бодр, при выслушивании сам поддерживал рубаху, расспрашивал, в каком состоянии они находят его здоровье, рассказывал, как проводит время. В начале своей болезни Беляев часто повторял: «Так жизнь молодая проходит бесследно». Он умер 13 января.

М.А. Лебедева заболела 12 января. Она заразилась при осмотре обнаруженных ею по Базарной улице, в доме № 242, одиннадцати больных и 4 трупов. Студент И.В. Суворов следующим образом описал обстоятельства этого заражения. «Я увидел (11 января) у одной из фанз по Базарной улице Марию Александровну, которая усиленно мне махала рукой. Я подошел и от нее узнал, что в этой фанзе она уже исследовала

II тяжелобольных, и еще нашла три трупа. Я хотел зайти туда же, так как такого скопления больных в одной небольшой фанзе я не видал еще, но она загородила мне дорогу: “Незачем, незачем, я там была”, — был ее категорический ответ. Никакие доводы не действовали. А когда я сказал, что ведь она же не боялась туда идти, она отвечала, махнув рукой: “мне уж все равно”. Настроение у нее в эту минуту было самое тяжелое. Она стояла у дверей фанзы глубоко грустная, но спокойная. Рот, помню, был повязан марлей, сложенной не более как в два раза и долженствовавшей заменить респиратор. Левый рукав халата от самого плеча и ниже локтя имел пятно желтого цвета, полы в нескольких местах были запятнаны кровью; это, по ее словам, она запачкалась, взлезая на чердак. Мне она поручила обследовать окружающие фанзы, которые по ее распоряжению уже были оцеплены полицией. Ничего подозрительного при обследовании найдено не было, и я остался вместе с Марией Александровной ждать прибытия летучего отряда. А так как трупы удобнее было достать с чердака через крышу, а крышу взломать санитары летучего отряда не могли за неимением подходящих инструментов, то пришлось обратиться к дезинфекционному отряду, который работал недалеко отсюда.

Довольно скоро была взломана крыша, но когда мы все (я и М.А.) туда поднялись по подставленной снаружи лестнице, то увидели, что отверстие было мало; санитары сразу наткнулись на труп, видимо, испугались и раньше времени бросили работу. Мне с санитаром летучего отряда (ныне тоже покойным, заболевшим через 4 дня; не здесь ли заразился?) пришлось руками отламывать доски. Когда мы расширили отверстие — нужно было спускать труп. Как-то случилось, что М.А. оказалась в этот момент впереди меня и помогала санитару обвязывать труп веревкой. Потом стали спускать труп. Я с санитаром держал веревку, а М.А. багром сталкивала его с покатой крыши. Затем я с санитаром залез во внутрь чердака, уговорив М.А. не следовать за мною. Картина представилась ужасная: прямо против отверстия лежал еще труп, влево в углу — другой. Один больной посреди чердака был уже в предсмертных судорогах, другой, — в самом углу направо, сидел и, обвертывал для чего-то свою ногу одеялом, потом снова развертывал, очевидно, в бреду. Следующие трупы вытаскивал отсюда я с санитаром вдвоем, что заняло, вероятно, минут 20; за это время первый больной уже умер, а второй — спустился по лестнице во внутрь фанзы.

Спустив и этот четвертый труп, мы все слезли вниз, самая опасная работа, стоившая жизни двум из нас троих, М.А. Лебедевой и Воронину, была сделана».

По возвращении с Базарной улицы доктор Лебедева проводила время вместе с доктором Б.М. Паллон (жили они в одной квартире, состоящей из двух комнат). Вечером она была на заседании совещания врачей Противочумной организации, на котором сделала сообщение об обнаруженном ею на Базарной улице чумном очаге и принимала живое участие в прениях по вопросу о сжигании трупов.

Беатрисса Михайловна Паллон так описывала последние дни Марии Александровны: «11 января мы в час ночи вернулись с заседания ирачсй в Городском совете, и немедленно легли спать. М.А. тогда уже жаловалась на усталость. Но все же на другое утро она встала в 5 часов, чтобы отправиться на облаву. Помню еще живо, как она поспешно оделась в ту одежду, в которой она была в роковой для нее фанзе № 242. Одежда не была дезинфицирована, стоя выпила стакан чаю и выбежала из комнаты. Вернулась она с облавы в 10 часов утра, переоделась и снова отправилась на участок. В 2 часа мы вместе обедали. За обедом, ли и утром, мне бросилось в глаза, что М.А. была, как будто бы немного возбуждена. Лицо было красное, движения порывисты и держала себя она как будто бы настороже; точно такое же состояние я заметила еще накануне, но особенного значения этому не придавала, объясняя ее возбуждение напряженной работой, покашливала же она и раньше. Вероятно, она сама уже и раньше подозревала заражение, потому что зорко следила за собой. Несколько раз в этот день она себе мерила температуру, и когда температура после обеда оказалась повышенной, то сторонилась нас всех; меня под разными предлогами старалась удалить из комнаты. Следя за собой все время, она лихорадочно принялась за письменную работу, за которой и просидела вместе с И.В. Суворовым до 6 часов вечера, когда товарищи по работе убедили ее послать мокроту дли бактериологического исследования. Затем Мария Александровна не желая, по-видимому, причинять излишних хлопот по отправлению ее в больницу, добилась того, чтобы ей разрешили сопровождать в чумной барак, в качестве дежурного врача, одного из больных с целью остаться там вместе с больным.

Когда ей в этом было отказано, она объявила, что едет в чумный пункт для вторичной прививки. Первая была сделана за 6 дней до заболевания в городской амбулатории. Только с трудом мне удалось уговорить М.А. обождать до следующего утра, обещая к ней не подходить и в этой комнате не ночевать. На это Мария Александровна согласилась».

Собравшиеся в дежурной комнате врачи Г.Г. Зеленко, Ф. Ульрих, Б.М. Паллон так и не решились объявить Марии Александровне о постигшей ее участи.

Вызвали Богуцкого. Когда он постучал в дверь ее комнаты, она стала убеждать его не входить, так как ей кажется, что у нее чума. На настойчивые повторные просьбы Богуцкого она открыла дверь. «Я никогда не испытывал столь тяжелого чувства, как теперь, когда я увидел перед собой близкого товарища, обреченного уже на смерть; мне хотелось успокоить, ободрить ее, но я не находил слов утешения и они показались мне чем-то слишком банальным; мы, по-видимому, поняли друг друга и первые минуты молчали», — написал он потом.

«Я знаю, вы пришли, значит, у меня найдена чума, я этого ждала». На мои убеждения сейчас же отправиться в больницу и подвергнуться лечению сывороткой, Мария Александровна спокойно заметила, что сыворотка ей не поможет, а теперь, по ее мнению, следует обратить серьезное внимание на других врачей, ведь все они могут заразиться и заразить один другого, некому будет тогда и работать. Надо разрешить семьям железнодорожных служащих выехать в Россию, а в их квартирах поселить медицинский персонал, предоставив каждому отдельную небольшую квартиру. В этих советах сказалась вся чудная, полная трогательной любви, кристаллически чистая душа Марии Александровны, она и в объятьях смерти меньше всего заботилась о себе; все ее мысли были заняты судьбой остающихся в живых товарищей и о дальнейшей борьбе с чумой; она тут же передала мне все материалы по обследованию своего участка с просьбой обратить внимания на важнейшие очаги. Затем Мария Александровна просила подойти к шкафу и указала, какие вещи принадлежат не ей, а Беатриссе Михайловне Паллон; в это время вошла, с целью попрощаться с М.А., доктор Паллон, но М.А. не позволила ей приблизиться к себе и попросила сейчас же удалиться; Беатрисса Михайловна с видимым огорчением ушла. При отправлении в больницу доктор Лебедева не пожелала, чтобы доктор Зеленко, провожая ее, сидел с ней рядом, а просила его ехать в отдельном экипаже или верхом». Прибыв в больницу, Лебедева отказалась от инъекции лечебной сыворотки и 14 января скончалась (рис. 31.32).

Рис. 31.32. Могилы русских врачей, погибших во время чумы в Харбине в 1910–1911 гг. В настоящее время кладбище не существует (Богуцкий В.М., 1911)

По данным В.М. Богуцкого (1911), в борьбе с легочной чумой заболели и умерли следующие лица медицинского персонала.

Работавшие на чумном пункте.

врач Михель Владимир Мартынович, 22 января;

студент Мамонтов Илья Васильевич, 15 февраля;

фельдшер Огнев, 7 февраля.

16 русских санитаров:

Алексий Чуркин, 20 декабря;

Иван Матюнин, 30 декабря;

Василий Веселов, 15 января;

Петр Шемет, 15 января;

Иван Гусев, 19 января;

Алексий Тетерюков, 19 января;

Павел Гусенков, 21 января;

Димитрий Никулин, 22 января;

Генрих Рейзвих, 13 января;

Казимир Колендо, 24 января;

Иван Бугай, 24 января;

Степан Вепрев (Ветров), 25 января;

Григорий Лукаш, 25 января;

Степан Башук, 25 января;

Алексей Сильченко, 26 января;

Берко Раввин, 10 февраля.

Из числа работавших в изоляционном бараке: фельдшер Иван Брожунас, 14 февраля; сестра милосердия Анна Снежкова, 13 февраля; санитар Петр Раус, 30 декабря; санитар Яков Нетупский, 21 января; санитар Яков Овсиенко, 23 января.

Из персонала противочумной организации, со 11 участка: врач Мария Александровна Лебедева, 14 января; студент Лев Михайлович Беляев, 13 января.

Из персонала летучего отряда: фельдшер Иосиф Василенко, 11 января; фельдшер Макарий Галай, 19 января; санитар Фрол Воронин, 17 января.

Из числа работавших в похоронном отряде, конторе, кухнях, банях, дезинфекционном отряде никто не заболел.

Из числа работавших 5 прачек-китайцев в прачечной умерли 2.

Всего из персонала русской противочумной организации умерли:

врачей — 2,

студентов — 2,

фельдшеров — 4,

сестер — 1;

санитаров:

русских — 21,

китайцев — 7,

китайцев-прачек — 2;

всего: 39 человек.

Л.М. Беляев, М.А. Лебедева, В.М. Михель, Менье, И. Мамонтов. Погибшие от чумы в Харбине медицинские работники

Умер от чумы доктор тибетской медицины Ешилобсан, добровольно лечивший больных чумой в Харбине в порядке частной практики. Погибли 2 из 4 французских сестер милосердия, работавших в Чифу. Всего во время эпидемии в Маньчжурии погибло 942 медицинских работника: 8 врачей, 4 студента-медика, 6 фельдшеров, 924 санитара. В Шуан-ченпу из 600 умерших в чумном пункте было 100 санитаров и часовых. В Фуцзядяне все санитары чумного пункта погибли, в результате этого у населения сложилось впечатление, что из этой больницы уже нет возврата (Мартиневский И.Л., Моляре Г.Г., 1971).

Вакцинопрофилактика. Первый прививочный пункт был организован доктором Л.И. Марголиным в городской амбулатории. Всего для бесплатного производства противочумных прививок населению, было открыто 6 таких пунктов. Прививки проводились чаще всего по комбинированному способу: первая — вакциной и сывороткой (1,5 см^3 вакцины, 5-10-20 см^3 сыворотки), вторая — вакциной (3–5 см^3). Докторами Предтеченским и Хавкиным применялись при первой прививке медицинскому персоналу большие дозы вакцины, от 5–7 см^3. Обычно, инъекция делалась в руку, первый раз в левую, второй — в правую. Второе введение вакцины делалось через 5–7 дней.

В период самой большой обращаемости на прививочный пункт, появились случаи заражения чумой среди лиц медицинского персонала, привитого только по одному разу. Хотя не было никаких оснований считать эти заболевания показателем безуспешности прививок, так как первая прививка не может служить гарантией иммунитета, однако горячие противники прививок настояли на отмене обязательных прививок медицинскому персоналу. Они убеждали не придавать этой мере значения в борьбе с эпидемией, несмотря на то, что происходившее в то же время в Петербурге совещание бактериологов высказалось за целесообразность предохранительных прививок, считая их с научной стороны вполне обоснованными.

Враждебное настроение против предохранительных прививок, не нм гекающее из каких бы то ни было научных посылок, с быстротой молнии передалось обывателям. Их логика пошла дальше: по Харбину распространились слухи, что кто-то умер, вследствие сделанной ему прививки, у другого появилась гангрена руки, и рука была ампутиро-нана. Мало того, ссылаясь на слова якобы врачей, утверждали, что после противочумных прививок все другие прививки, например, от дифтерита, бешенства и т. п. не действительны; появились кем-то навеянные слухи, что и профессора Высокович и Заболотный изменили свою прежнюю точку зрения и категорически высказались на совещании бак-юриологов против прививок. Результатом таких толков и слухов было го, что население, хлынувшее в конце декабря после лекций профессора Заболотного и доктора Богуцкого в прививочные пункты, быстро от них отшатнулось. Всего было сделано 8685 прививок, по два раза привилось 2560 человек. В конце января прививочные пункты пришлось закрыть.

Серопрофилактика. В случае подозрения на возможность заражения среди лиц медицинского персонала, находившихся в близком соприкосновении с больными, по настоянию профессора Заболотного им вводилась лечебная сыворотка в количестве 50-125 мл^3. Богуцкий (1911) приводил пример со студентом Чипизубовым, прикоснувшимся загрязненной чумной мокротой перчаткой к своему носу и губам. Ему немедленно ввели 100 см^3 сыворотки, и он не заболел. Всего по таким показаниям сыворотка вводилась однократно, и из привитых заболел только один человек (на второй день после прививки).

Маньчжурские штаммы возбудителя чумы. Преобладание болезни в легочной форме, ее необычайная скоротечность и смертность породили в те годы у врачей опасения, что эту эпидемию вызвали штаммы, обладающие иными свойствами, чем имелись у штаммов возбудителя чумы, вызывающих болезнь в бубонной форме. С.И. Златогоров и Л.B. Падлевский (1915), проведшие сравнительные исследования маньчжурских штаммов и штаммов, выделенных в Бомбее, Астрахани и Одессе, пришли к выводу, что возбудитель чумы, выделенный при легочной ее форме, морфологически и биологически не отличается от возбудителя чумы, выделенного от больного с бубонной формой болезни. Но в то же время, им удалось установить и некоторые отличия.

«Чумная картинка».

Под этим названием И.Л. Мартиневский, Г. Молляре нашли в харбинской газете «Новая жизнь» ряд писем, сообщающих о тех ужасах, которые возникали во время эпидемии в Маньчжурии. Поэтому считаем уместным привести содержание этих писем, как характеризующих наиболее ярко эпидемию чумы в Маньчжурии.

В первом письме указывается: «26 декабря по приглашению знакомого командира парохода (“Харбин”) Шемчука мы в числе 12 лиц отправились на четырех русских извозчиках за Фудзядянь. Мы не ожидали тех последствий поездки, которым по дороге должны были себя подвергнуть. Вышеуказанное лицо, командир парохода, живет в Сунгари, за Фуцзядянем; иначе говоря, не в сфере действующей эпидемии: поэтому и было принято нами его приглашение. Дорога лежала около сушилки Берга и Ко и через первую окраинную улицу Фуцзядяня. Здесь мы встретились с ужасной картиной. При въезде на первую улицу впереди нас, в шагах 7 от лошадей извозчика, оказались 7 трупов китайцев: трупы были окружены толпой зевак-китайцев, человек в 30–40.

Затем, на расстоянии 5 шагов от этих трупов, валялись еще в канаве по обе стороны от наших лошадей по 2 трупа. Выехав из кольца смерти, мы увидели следующую картину. Китаец, продавец орехов и семечек (с лотка), находился, по-видимому, в агонии, ибо после рвоты на свои товары он тут же скончался.

Китайцы на наших глазах преспокойно брали семечки с лотка и тут же их грызли, а некоторые набрали в карманы. Из стоящей рядом фанзы выведен был еле живой китаец и тут же был брошен на дорогу.

На наш вопрос, обращенный к китайскому полицейскому, почему им не принимаются никакие меры, последний ответил, что “Ходи лежат по два солнца и моя не касайся”. Выехав на берег Сунгари, встретили ту же картину: лежат без всякого прикрытия два трупа, а третий наполовину прикрыт. Две собаки рвут голову, а птицы клюют остатки. Вся эта картина настолько поразила нас, что почти все едущие дамы попадали в обморок. Проезжая далее к месту стоянки парохода, мы встретили 18 гробов в кустах по обе стороны дороги. Всего было нами встречено 36 трупов. По приезде на пароход машинист-китаец передал, что теперь каждый день умирает от 150 до 200 человек, что теперь погибает не только чернь, но и купечество, чиновники.

На наше обращение к дежурному на переезде доктору или фельдшеру, какие меры нам принять: отправиться ли в изоляцию или дезинфекцию, нам ответили: раз не соприкасались, то вам и опасность не грозит. Всю эту неосторожность ставим на вид не столько себе, сколько городскому самоуправлению, которое ничем не ограждает публику.

Доступ в обе стороны положительно беспрепятственный. Нами замечено, что один из китайцев, бравший семечки у умиравшего китайца, был пропущен». Под письмом стояло 12 подписей.

Среди них следующие: большая стойкость «легочных» штаммов в окружающей среде; повышенная вирулентность таких штаммов для морских свинок; сравнительно раннее проникновение в кровь при развитии легочной формы чумы.

По данным Д.К. Заболотного (1956), в разводках, чумной микроб, енежевыделенный от больных легочной чумой, отличается некоторыми особенностями: он реже мутит бульон, образует компактные хлопья, позже дает кольцо по краю пробирки. При заражении животных обладает значительной вирулентностью и вследствие этого быстрее вызывает септицемии, чем имевшиеся для сравнения разводки (Бомбей, Владимировка, Астрахань, Одесса, Монголия).

Выявленные С.И. Златогоровым, Л.B. Падлевским и Д.К. Заболотным отличия носят полигенный характер, обнаружить же конкретные генетические маркеры у харбинских штаммов Y. pestis, при тогдашнем уровне развития биологических наук, было невозможно.

Клиника болезни. В среднем от начала заболевания до летального исхода проходило 2,5 суток. С момента заражения до появления при-шаков заболевания чумой улиц медицинского персонала проходило от нескольких часов до 2,5 суток, более продолжительного инкубационного периода не наблюдалось.

По наблюдениям П.Б. Хавкина, наибольший инкубационный период продолжался 216 часов, т. е. 9 дней. Но в большинстве случаев он длился не более 5 дней. Наибольшая продолжительность болезни, наблюдавшаяся им, была 7 дней, но чаще умирали на второй день (до 54 %), на третий (17 %), в первый день умерло не более 11 %, на четвертый — 7 % и на пятый — 4 %, на шестой-седьмой — 0,7 %.

Вне эпидемического очага клиническая картина легочной формы чумы не имеет ничего патогномоничного, пока возбудитель болезни не найден в крови и мокроте. По данным П.Б. Хавкина, наиболее часто встречалась следующая симптоматика: больные жаловались на озноб и легкое недомогание; температура у них была 37,3-37,40 °C, затем она повышалась на 0,5 °C. При перкуссии грудной клетки вначале никаких явлений нельзя было прослушать, затем определялось притупление небольших участков легкого и тупость целого легкого; появлялась кровавая мокрота (характерный симптом чумы в эпидемическом очаге).

Кровавой мокроте у больных обычно предшествовали колющие боли в боку и кашель, температура поднималась до 38,6-39,6 °C, появлялся озноб, и затем только в мокроте наблюдалась более или менее значимая примесь крови. Иногда кровавой мокроты не было. Вследствие поражения центральной нервной системы наблюдалось помрачение сознания, поражение речи, атактическая походка. По данным доктора Ф.Н. Воскресенского, чумную палочку в мокроте больного удавалось находить за 8—10 часов до появления крови. После введения противочумной сыворотки наблюдалось некоторое понижение температуры. Смертность при легочной чуме в Маньчжурии составила 100 %.

Сопоставление клиники легочной чумы времен «черной смерти», приведенной в исторических источниках (см. очерк V) и наблюдаемой в Маньчжурском очаге в 1910–1911 гг. (да и на протяжении всей первой половины XX столетия: см. очерки XXХШ и XXXV), позволяет сделать вывод о том, что при наличии общей этиологии, болезнь все же сильно различалась по механизму передачи, клинике и по поражаемому контингенту населения.

Для «черной смерти» характерно вовлечение в эпидемический процесс младших возрастных групп, детей и молодых людей. Чума в Маньчжурии «щадит» эти возрастные группы даже при самом тесном контакте со смертельно больными взрослыми, выделяющими с мокротой большое количество возбудителя болезни. Для «черной смерти» характерно наличие у всех заболевших, в том числе и у лиц с легочной формой болезни, так называемых «чумных знаков» (бубонов, карбункулов, петехий, геморрагий), трупы умерших быстро чернели, в результате чего она и получила такое название.

Легочная чума в Маньчжурии проявляла себя только легочными симптомами, характерными для первично-легочной чумы, механизм заражения — воздушно-капельный.

«Чумные знаки» времен «черной смерти» свидетельствуют о том, что преобладавшая тогда легочная форма болезни была следствием развившегося септического процесса, т. е. она была вторичной. Следовательно, в механизме инфицирования господствовал гематогенный (люди заражались посредством инфицированных Y. pestis блох), а клиника болезни у людей определялась их генетическими и еще какими-то другими, сегодня неизвестными факторами (см. очерк V).

«Чумная картинка».

Харбинская газета «Новая жизнь» (1911) писала: «Гробы с трупами умерших китайцев вывозились ежедневно за город, где их оставляли, не захоранивая, даже не прикрыв землей. Тянутся параконные арбы с продолговатыми ящиками — по 4–5 на каждом. Плетутся возницы, солдаты. Вереница погребальных дрог тянется беспрерывно по дороге. Сколько же людей унесла чума? Чтобы ближе наблюдать эту страшную картину, надо перейти через пропускной пункт у переезда. И сейчас же вы — в царстве мертвых. Трупы везде. Стоят отдельные группы фанз, в стороне от них трупы. Лежат они на дороге, в стороне…

По официальным сведениям, в день умирало по 140–150 человек.

В действительности 200 человек и больше.

…Скоро 3 часа как беспрестанной вереницей тянутся дроги с покойниками на кладбище. И им не видно конца. Возле больницы устроена деревянная загородка в сажень вышины. Она доверху набита трупами. Трупы выносят из больницы и кладут у перегородок. Их здесь больше 50.

…Санитары работают в своих затрапезных костюмах. Касаются трупов голыми руками. Респираторы на них, но в них работать трудно, и защитные маски сдвинуты на шею. И так они работают всюду. Выносят трупы, укладывают их руками, подталкивая неподатливые тела ногой.

За дрогами идут мурлыча солдаты…»

Лечение. Большие надежды возлагали на противочумную сыворотку (считалось, что она хорошо зарекомендовала себя в Бомбее). Однако при легочной чуме в Маньчжурии сыворотка оказалась не эффективной. Профессор Заболотный Д.К. и доктор Хавкин П.Б. применяли огромные дозы лечебной сыворотки, но без положительного результата. Так, студенту Беляеву Л.М. было введено более 1000 мл лечебной сыворотки, но, несмотря на это, он умер.

В то же время имелись случаи защитного действия сыворотки в инкубационном периоде болезни. В чумной барак Московского изоляционного пункта по ошибке были помещены 19 китайцев и один европеец. Их перевели в изолятор и шестерым из них ввели по 80 мл сыворотки. Ии один из них не заболел, остальные 13 заболели и умерли. На Мукденской конференции профессор Китазато рекомендовал в предохранительных целях лечебную сыворотку всем лицам, находящимся в контакте с больными. За 13 лет до эпидемии чумы в Харбине, этот подход к специфической профилактике чумы широко использовался русскими врачами в Бомбее (см. очерк XXIII).

Патологическая анатомия. Обращение к патологоанатомическим исследованиям тех лет сегодня важно с точки зрения проведения отличий между легочной чумой, возникшей в результате применения террористами аэрозоля возбудителя чумы, и легочной чумой, вызванной контактами с другими больными. Для расследования обстоятельств теракта также важно отделить тех лиц, которые были непосредственно экспонированы аэрозолем, от тех, кто заразился от них «по цепочке».

Выделяемый человеком при кашле и чихании аэрозоль в основном состоит из частиц слизи диаметром 1-100 мк, с подавляющим преобладанием более крупных фракций (Петрянов-Соколов И.С. и Сутугин А.Г., 1989). Данные, приведенные Ю.Г. Иванниковым (1991) для возбудителя гриппа, показывают, что капли слизи, выделяемые человеком при кашле, имеющие диаметр 100 мк, распространяются на расстояние до 1,1 м; имеющие диаметр 10 мк — до 0,13 м. Частицы слизи, превышающие 10 мк, попадая в дыхательные пути реципиента, целиком задерживаются в верхних дыхательных путях. Причем высокодисперсная часть аэрозоля (5-25 мк) теоретически может длительно удерживаться в воздухе, но в условиях реального эксперимента концентрация аэрозоля очень быстро уменьшается за счет его соединения с пылью и оседания. Поэтому можно предположить, что при распространении легочной чумы в эпидемических очагах основное значение имеет крупная фракция бактериального аэрозоля, образующегося при кашле больного легочной чумой и не попадающая в альвеолы реципиента.

Однако для инфицирования аэрозолем возбудителя чумы при биологическом нападении, наоборот, специалисты рассматривают в качестве первого условия поражения наличие во вдыхаемом реципиентом воздухе только частиц в диапазоне 1–5 мк (подробно у Ротшильда Дж., 1966). Ниже мы сопоставим результаты патологоанатомических исследований, выполненных во время эпидемии легочной чумы 1910–1911 гг. с теми, которые получил В. Гос (1907), заражая животных мелкодисперсным аэрозолем, проникающим в альвеолы (см. очерк XXX).

Патоморфологические признаки инфицирования чумой в эпидемических цепочках. По данным вскрытий 70 человек, умерших от чумы в Харбине, Г.С. Кулеша (1912) (сотрудник Заболотного, см. ниже), нашел, что визуально на слизистых зева, дыхательного горла и бронхов удается обнаружить лишь поражения катарального свойства. Только в одном случае в дыхательном горле наблюдались фибринозные пленки, содержащие огромное количество чумных палочек.

Однако при микроскопическом исследовании он обнаружил в тканях миндалин массовые скопления чумных палочек, особенно под самым эпителием. Поражения эпителия в таких местах иногда напоминали кожные пустулы, причем в многослойном эпителии образовывались ровной величины полости, содержащие белые кровяные тельца и чумные палочки, а подлежащая ткань миндалины густо инфильтрировалась чумными палочками и круглыми клетками. Кулеша находил массовые скопления чумных бактерий и в лимфоидной ткани миндалины в глубине органа, а также в просветах кровеносных сосудов, где нередко наблюдалось образование тромбов, содержащих чумные палочки. В некоторых случаях ему удавалось заметить, что миндалины также служат местом проникновения осложняющей течение чумы посторонней микрофлоры: ему встречались участки тканей, наполненные чумными палочками и цепочками стрептококков.

Слизистая оболочка дыхательного горла и бронхов также оказывалась значительно измененной. Эпителий и подслизистая ткань были «пропитаны» чумными палочками, которые в цилиндрических клетках эпителия образовывали яйцевидные скопления, а в подслизистых поверхностях отлагались в больших количествах и простирались вглубь, почти до самых хрящей, окружая кровеносные сосуды и прорастая в их стенки. Эти скопления чумных палочек располагались также вокруг глубоко лежащих лимфатических желез. Им сопутствовали кровоизлияния и мелкоклеточная инфильтрация в пораженной ткани, причем воспалительная инфильтрация редко была выражена особенно резко. Поражения дыхательного горла и бронхов не имели разлитого распространения, встречались очагами и в отдельных случаях были выражены различно, иногда их не было вообще.

Поражения бронхиальных лимфатических узлов носили характер первичных бубонов, но разрастание чумных палочек в них не всегда простиралось за пределы сумки пораженной железы, периаденитов практически не было. В некоторых случаях разрастания чумных палочек в гкани желез приобретали своеобразный вид и при рассмотрении в бинокулярную лупу они напоминали по рисунку кожные лишаи.

В легких Кулеша всегда наблюдал долевую форму воспаления, которая, по его мнению, свойственна эпидемической легочной чуме. Пораженными оказывались то одна, то несколько долей легких. Одна доля была поражена 35 раз, несколько долей 29 раз, без поражения легких было 4 случая. Верхняя правая доля была поражена 30 раз, верхняя левая доля — 22 раза, нижняя правая — 18 раз, нижняя левая — 20 раз, средняя доля — 10 раз. Таким образом, верхние доли были поражены 52 раза, а нижние — 38 раз (на 70 исследованных случаев). Пораженной всегда оказывалась плевра, на которой обычно наблюдался нежный фибринозный налет. В 2-х случаях поражение легких сопровождалось сывороточно-фибринозным выпотом в соответствующую область плевры. Пораженные доли легких обычно были менее объемисты, чем при фибринозной пневмонии, и на разрезе не обнаруживали свойственные последней зернистости. Разрез был более или менее гладкий, что зависело от отсутствия фибрина в выпоте легочных ячеек. Так называемое опеченение в большинстве случаев было отчетливым, и вырезанные кусочки тканей тонули в воде. По давности опеченения, в нем можно было увидеть серую и красную стадии. В светлых воспаленных участках, соответствующих красному опеченению, выпот в ячейках состоял из сывороточной, не содержащей нитей фибрина, жидкости, в которой в огромных количествах лежали чумные палочки и эритроциты. Другие же клеточные элементы (клетки ячеистого эпителия и белые кровяные тельца) встречались обычно в ограниченном количестве. Иногда скопления палочек достигало огромных количеств, включенные в эти массы клетки тесно не смешивались с ними, а располагались в особых просветах, как бы в сумках; фагоцитоза не наблюдалось.

В стадии серого опеченения состав выпота изменялся. В полость ячейки происходила энергичная инфильтрация белых кровяных телец, причем количество чумных палочек в ячейках резко уменьшалось, они постепенно исчезали, и ячейки, в конце концов, оказывались заполненными почти одними белыми тельцами. В этой стадии воспаления, по-видимому, его обычным исходом было токсическое омертвение ткани, что наблюдалось под микроскопом почти в каждом исследованном случае. Омертвение сопровождалось часто обширными кровоизлияниями. Кулеша обратил внимание на то, что чумные палочки не равномерно распределялись в легочной ткани и что по большей части они скапливались в ближайшей окружности кровеносных сосудов, и последние (чаще всего вены) на препаратах, окрашенные синькой, представлялись окруженными мощными синими кольцами. Подобные же скопления палочек замечались в перибронхиальной ткани и вокруг пери-бронхиальных кровеносных сосудов. Такие же скопления наблюдались под плеврой: как синие реки, стекались лимфатические полосы, заполненные чумными палочками. Их в больших количествах находили и в других кровеносных и лимфатических сосудах.

Георгий Степанович Кулеша (1866–1930).

Родился в г. Белом Смоленской губернии. В 1885 г. поступает на Естественное отделение Московского университета. В 1890 г., перед окончанием факультета, за активное участие в студенческих волнениях, он исключается из университета с высылкой из Москвы и без права поступления в российские университеты. После длительных хлопот Дерптский университет принимает его на 2-й курс медицинского факультета, который он и оканчивает в 1895 г. В этом же году переезжает в Петербург, где поступает в Александровскую больницу младшим ординатором терапевтического отделения. Имея склонность к патологической анатомии и бактериологии, он совершенствует свои знания в этой области при Институте экспериментальной медицины под руководством известного патологоанатома Н.В. Ускова, и с 1898 г., после защиты при Военно-медицинской академии своей диссертации о коревой пневмонии, назначается прозектором больницы Марии Магдалины. В этой должности он пребывает почти 25 лет, вплоть до 1922 г. С 1897 по 1901 г. одновременно состоит помощником зав. бактериологической лабораторией по борьбе с вредными для сельского хозяйства грызунами, откуда он выпускает отчеты по неоднократным командировкам в Самарскую губ. по организации борьбы с сусликами. Наряду с этим он работает и в области санитарии и эпидемиологии. В 1901 г. назначается врачом санитарного надзора водных путей большого Петербургского округа (Мариинская система). С 1908 по 1920 г. там же состоит старшим врачом. Именно в этот период — с 1908 по 1920 г. Кулеша совместно с Д.К. Заболотным и др., работает по изучению холеры (холерная эпидемия 1908–1909 г.). В 1911 г. участвует в русской чумной комиссии Д.К. Заболотного в Маньчжурии и выступает в Мукдене на международной чумной конференции с докладом о патологической анатомии легочной чумы. В 1913 г., вместе с Д.К. Заболотным, едет в село Калмыково, Астраханской губернии на чумную вспышку.

В 1911 г. избирается приват доцентом по кафедре бактериологии Женского мед. института. В 1915 г. избирается профессором пат. анатомии Ин-та мед. знаний (ГИМЗА), где и состоял до своего отъезда из Ленинграда (1922) в Крым в силу нездоровья и утомления. Директор Севастопольского бактериологического института. В 1923–1925 гг. одновременно состоит профессором кафедры пат. анатомии Крымского университета, после закрытия которого в 1926 г. избирается профессором кафедры пат. анатомии и суд. медицины Кубанского мединститута; в этих должностях он состоял до своей смерти. В 1927 г. избирается директором Кубанского научно-исследовательского института при Кубанском мединституте, назначается консультантом при Холмской лепро-колонии по изучению лепры, а в 1929 г. консультантом Экспериментально клинического лепрозория, открытом по его инициативе. За 35-летнюю научнопедагогическую деятельность Кулеша подготовил учебник и 52 научные работы. Умер в Ленинграде в ночь на 27 июня 1930 г. от кровотечения из правой сонной артерии, вовлеченной в саркоматозный процесс.

Кулеша в 1912 г. не пришел к окончательному выводу, считать ли найденные им изменения слизистых поверхностей первичными или вторичными, посчитав, что окончательно характер этих явления поможет установить только эксперимент. Однако он предположил, что для первичной легочной чумы в эпидемических очагах характерны следующие иатологоанатомические явления:

1. Чумные палочки могут в нескольких случаях проникать в организм уже из полости рта, вызывая специфическое поражение миндалевидных желез, или со слизистой оболочки трахеи и бронхов путем массового прорастания их сквозь неповрежденный эпителий. Легкие поражаются в таких случаях вторично через кровь либо вследствие развития нисходящего бронхита.

2. При своем эпидемическом распространении легочная чума выливает преимущественно долевую пневмонию, правильнее плевропневмонию ввиду постоянного участия плевры. Эта чумная пневмония представляет большое сходство с фибринозной, отличаясь от нее главным образом отсутствием фибрина в выпоте.

В L913 г., во время чумной вспышки в Уральской области, Кулеша (1924) произвел вскрытия 7 человек умерших от легочной чумы, из которых четверо было взрослых и трое детей в возрасте от 3 до 10 лет, и получил те же результаты, что и 3 года назад в Харбине.

На слизистых оболочках при легочной чуме невооруженным глазом никаких изменений выявлено не было, кроме явлений острого катара на слизистых оболочках гортани, трахеи и бронхов, зева, полости носа и конъюнктив. Тщательная микроскопия слизистых оболочек носа и конъюнктив не дали положительных результатов в смысле нахождения свойственных чуме поражений. В миндалинах, в слизистой трахеи и крупных бронхов при изучении их под микроскопом, Кулеше вновь удалось обнаружить изменения, аналогичные тем, которые описаны им во время Маньчжурской чумы.

В эпителиальном покрове трахеи и крупных бронхов входными воротами для чумной инфекций служили главным образом бокаловидные клетки, в которых появлялись овальные или яйцевидные тела, состоящие из множества чумных палочек.

Кроме того, им замечались непрерывные тяжи чумных палочек, расположенные между эпителиальными клетками. В дальнейшем эпителиальный покров омертвевал и отслаивался, а на его месте оставался только базальный слой, по большей части также в состоянии некроза. В то же время в подслизистой ткани возникало колоссальное скопление чумных микробов, образующих сплошную подстилку эпителия и совершенно замещающих собой подлежащую ткань. Хорошо видимыми оставались только кровеносные сосуды с их кровью, включенные в эти сплошные бациллярные массы.

Из семи исследованных случаев, в одном случае найдено было только поражение миндалин и в четырех случаях поражение миндалин, трахеи и крупных бронхов.

Кулеша отметил две отличительные черты, свойственные описываемым поражениям. Первая состоит в том, что в большинстве случаев огромные отложения чумных бацилл в тканях не сопровождаются резкой реакцией со стороны последних, где видны бывают только слабовыраженная круглоклеточная инфильтрация, незначительные кровоизлияния и более или менее явственный некроз. Вторая сказывается тем, что почти во всех мелких кровеносных сосудах, располагающихся в очагах скопления чумных бацилл, замечается обильное проникновение бацилл в эти сосуды (капилляры и мелкие вены) из окружности. Примесь чумных бацилл к крови наблюдается главным образом только в сосудах, проходящих через бациллярные очаги, тогда как в подобных же сосудах, лежащих вне названных очагов, обнаружить присутствие бацилл среди элементов крови удается во много раз реже и труднее.

Последняя находка послужила ему фактическим подтверждением предположения о гематогенном происхождении чумной пневмонии, которая не только может возникать ингаляционно, но появляется и в таких случаях, где об ингаляции не может быть и речи. К случаям неингаляционного происхождения легочной чумы Г.С. Кулеша относил лабораторную чуму, поражающую научных работников (В.И. Турчинович-Выжникевич, М.Ф. Шрейбер, И.А. Деминский, А.И. Михайлов и др.), а также заболевания, проявляющиеся:

1) в начале эпидемии, как ее исходные случаи, например, у охотников за тарбаганами, у лиц, соприкасающихся с мясом зараженных чумой верблюдов;

2) возникающие уже в период разгара эпидемии (например, случай, описанный бароном Р.А. Будбергом, см. выше).

К случаям же ингаляционного поражения человека Г.С. Кулеша отнес те, когда возбудитель чумы, находясь в воздухе в виде капельной инфекции, оседает при ингаляции не в самой легочной ткани, а на слизистых оболочках рта, глотки, трахеи и крупных бронхов. Такого рода оседание бактерий чумы неизбежно ведет к легочной чуме, но не прямо, а через посредство первичного поражения миндалин, слизистой трахеи и бронхов, причем чумная инфекция транспортируется в легкие уже не через воздух, а при помощи крови, т. е. гематогенно. Понятно, что заболевания такого происхождения возможны лишь при наличии больных легочной чумой, заражающих своим кашлем окружающий их воздух и обусловливающих нахождение в нем так называемой капельной инфекции. Мнение, что поражение чумой миндалин ведет не к легочной чуме, а обязательно к появлению чумных бубонов на шее, Кулеша считал неправильным, так как во всех случаях, где он установил путем микроскопического исследования наличие описанных выше чумных поражений миндалин, чумные бубоны на шее отсутствовали.

Патоморфологические признаки инфицирования чумой из источника мелкодисперсного аэрозоля. Подробно патологоанатомическая картина, щученная Госом на экспериментальных животных, приведена в очерке XXX. Ниже мы сопоставим существенные отличия патологоанатомической картины чумы, наблюдаемой при естественном заражении в очагах (воздушно-капельная инфекция), и искусственно созданным мелкодисперсным аэрозолем (табл. 31.4).

Таблица 31.4

Сопоставление патологоанатомической картины чумы при разных способах инфицирования[14]

Поражение | Естественное заражение в очагах чумы | Искусственно созданным аэрозолем

Общий характер поражения | Вторичное (гематогенное) развитие нисходящего бронхита, клиническая картина соответствует тяжести поражения легких | Первичное, клиническая картина не соответствует тяжести поражения легких

Слизистые верхних дыхательных путей | Катаральные изменения, эпителий и подслизистая ткань «пропитаны» чумными палочками | Не вовлечена

Лимфоидная ткань миндалин | Густая инфильтрация возбудителем чумы, воспалена | Не вовлечена

Характерпневмонии | Долевая форма с преимущественным поражением верхних долей | Катаральная узелковая пневмония

Плевра | Обычно поражена (фибринозный налет) | Не вовлечена

Перибронхиальная ткань | Скопления чумных палочек, особенно вокруг перибронхиальных кровеносных сосудов; перибронхиальные узлы могут быть значительно увеличены, спаяны в пакет, отечны, геморрагичны, окружают трахею, на разрезе мозговидной консистенции. Отдельные железы величиною в сливу, розового цвета, с кровоизлиниями | Воспалительные процессы мало выражены

Приезд экспедиции Заболотного. Результатом переговоров российского МИДа с китайским правительством стало решение Высочайше утвержденной Комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумной заразой направить в Китай экспедицию для изучения эпидемии легочной чумы, путей ее распространения, причин быстрого развития и для выработки действенных методов борьбы и международной профилактики.

Руководство экспедицией возложено на профессора Д. К. Заболотного. Одновременно ему поручено принять участие в качестве делегата от России на Международной конференции по чуме в Мукдене. В задачи экспедиции входило изучение эпидемиологии, бактериологии, клиники и патологической анатомии чумы, выяснение причин эндемичности чумы в Маньчжурии, а также обследование наблюдаемых там, не изученных бактериологически, эпизоотий на диких грызунах (тарбаганья болезнь) и их отношение к человеческой чуме (рис. 31.33).

Рис. 31.33. Участники экспедиции профессора Д.К. Заболотного (1910–1911). Слева направо: А.А. Чурилина, Л.Л. Степанова, С.И. Златогоров, М.А. Суражевская, Д.К. Заболотный, Г.С. Кулеша, А.С. Яльцева; стоит Л.В. Падлевский (фото из книги К.Г. Васильева, 2001)

Снаряжение экспедиции. Необходимыми лабораторными приспособлениями и приборами экспедиция оборудована в Петербурге, некоторые же приборы для нее были срочно выписаны из-за границы. Оптические приборы (микроскопы) и точные приборы приобретены у фирм Цейсса и Лейтца. Лечебные сыворотки и предохранительная вакцина получены из ИИЭМ (Петербург) и Института Пастера (Париж). Животные для опытов (обезьяны, свинки) частью взяты с собой, частью приобретались на месте (обезьяны, тарбаганы, свинки, крысы, собаки, кошки, птицы, ослы). Помещение в Харбине для устройства лаборатории, клиники для чумных больных и вскрывочной для трупов были предоставлены Управлением КВЖД (рис. 31.34 и 31.35).

Рис. 31.34. Чумная клиника профессора Д.К. Заболотного в Харбине

Рис. 31.35. Члены экспедиции профессора Д.К. Заболотного в секционной Московского чумного пункта

В Мукдене для работ экспедиции оборудовано специальное помещение лаборатории и предоставлен чумной госпиталь. В Забайкалье под лабораторию (ст. Борзя) предоставлены Забайкальской ж.д. санитарный вагон, для содержания животных предоставлена теплушка, и для житья участников экспедиции — классный вагон.

Состав экспедиции Д.К. Заболотного:

1. Профессор Санкт-Петербургского женского медицинского института (СПЖМИ), заведующий сифилидологической лабораторией Императорского института экспериментальной медицины Д.К. Заболотный в качестве ответственного руководителя.

2. Приват-доцент Военно-медицинской академии, ассистент при кафедре бактериологии СПЖМИ С.И. Златогоров.

3. Приват-доцент СПЖМИ, прозектор больницы Марии Магдалины Г.С. Кулеша.

4. Помощник заведующего Московским бактериологическим институтом, ассистент при кафедре общей патологии Московского университета Л.B. Падлевский.

5. Оставленная для усовершенствования при кафедрах гигиены и бактериологии в СПЖМИ АЛ. Чурилина.

6. Ассистентка частного бакинститута М.А. Суражевская.

7. Слушательница СПЖМИ Л.Л. Степанова.

8. Слушательница СПЖМИ А.С. Яльцева.

9. Фельдшер НИЭМ К. Криворучка.

10. Служитель бактериологической лаборатории П. Платонов.

11. Фельдшер патологоанатомического кабинета В. Буров.

По приезде на место в работе экспедиции принимали участие:

Заведующий санитарной частью противочумных мероприятий, член

Противочумного бюро в Харбине В.М. Богуцкий.

Ассистент при клинике внутренних болезней Харьковского университета, заведующий чумным бараком П.Б. Хавкин.

Военный врач Владивостокского гарнизона П.П. Попов.

Студент Военно-медицинской академии Л.М. Исаев.

Медицинский чиновник при Управлении главного врачебного инспектора П.В. Крестовский.

Фельдшер чумного барака А.М. Михайлов.

Был специально приглашен для работы местный персонал.

Программа работ. Во время пути из Санкт-Петербурга в Харбин участники экспедиции наметили себе после детального обсуждения программу работ и решили обратить внимание на следующие вопросы:

1. Клинические наблюдения над больными.

2. Патанатомические и бактериологические обследования трупов.

3. Бактериологические исследования крови больных и их выделений.

4. Поиски бациллоносителей.

5. Причины и пути заражения медицинского персонала.

6. Случаи заболеваний среди привитых и причины при этом недействительности прививок активных и пассивных.

7. Приготовление и изучение действия агаровой вакцины из местных разводок.

8. Сравнительное исследование морфологии и биологии чумной бациллы. Рост на средах. Биологические реакции. Заражение животных. Высушивание мокроты. Выживаемость в замерзших и гниющих трупах. Выживаемость на различных пищевых продуктах и предметах.

9. Розыски чумных бацилл в окружающей больного обстановке (воздух, пыль, руки, платье, ручки дверей, тарбаганьи шкуры и пр.).

10. Обследование домашних и диких животных (кошки, птицы, свиньи, собаки, мыши, крысы) и насекомых (блохи, мухи и пр.).

11. Специфические антитела в крови больных и привитых.

12. Санитарно-эпидемиологическое обследование китайских городов. Поиски удобного места для работы и снабжение материалом для исследований.

13. Тарбаганья чума (спонтанная и экспериментальная).

14. Смешанная инфекция.

15. Кишечная форма чумы (выделение бацилл из испражнений).

16. Капельная инфекция.

17. Статистика привитых предохранительной вакциной и сывороткой (прививки сывороткой эвакуированных).

18. Лечебное действие сыворотки в ранних периодах заболевания.

19. Сфигмографические снимки у больных и явления интоксикации.

20. Клинико-бактериологические исследования выделений больных (моча, мокрота).

21. Вирулентность чумного микроба.

22. Эксперименты на животных, выясняющие способы заражения легочной чумой.

23. Экспериментальная оценка различных методов предохранительных прививок.

24. Пути распространения чумы и отдельные вспышки.

25. Профилактика.

Экспедиция прибыла в Харбин 22 февраля 1911 г. Чтобы читатель почувствовал обстановку, в которую попал Заболотный и его коллеги, а при желании еще сам стал снисходительным участником тех жарких научных споров, но, уже располагая современными знаниями по эпидемиологии чумы, приведем полностью стенограмму совещания врачей, состоявшегося в этот же день.

Совещание врачей 22 февраля 1911 г.

Председатель: председатель Противочумного бюро Кокшаров Научная экспедиция: профессор Д.К. Заболотный.

Члены экспедиции: доктор С.И. Златогоров, доктор Г.С. Кулеша, доктор Л.B. Падлевский, доктор М.А Суражевская, доктор А.А. Чурилина. Слушательницы Медицинского института: Яльцева, Степанова.

Члены: главный врач Кит. Вост. железной дороги Ясенский, помощник главного врача КВЖД Хмара-Борщевский, член Противочумного бюро доктор Богуцкий.

Врачи противочумной организации: доктора Червенцов, Хавкин, Зеленко, Шулятиков, Паллон, Лазовский, Марголин, Ольшевский, Петров, барон Р.А. Будберг, Аккерман, Малов, П.П. Попов, Ларин, Полянский, Ле-венциглер, Н.В. Попов, Ульрих, Осканов, Горловский, Джишкариани, Гольдберг, Воскресенский, Шипилов, Аля критская.

Ветеринарные врачи: Мещерской, Хуциев.

Студенты-медики: Белохвостов, Казаков, Новотельное, Исаев, Сорочен-ко, Путвинский, Макаревич, Ермолин, Бутовский, Тверской, Лукомский, Куклин. Начальник административного отделения Соколов и секретарь совещания Лебедев.

Обсуждали:

Приветствие председателя прибывшей во главе с профессором Заболотным научной экспедиции.

Профессор Заболотный на приветственную речь председателя выразил свое удовольствие по поводу возвращения сюда. Профессору известно, какие тяжелые минуты пережила организация по борьбе с чумой, вынесшая на своих плечах всю тяжесть эпидемии.

Относительно мер, принятых здесь, профессор докладывал в Петербурге съезду эпидемиологов.

Съездом доклад был принят сочувственно и там было постановлено исследовать чумные очаги. Теперь, когда научная экспедиция застала хвост эпидемии, работа ее по исследованию эпидемии затруднительна, и профессор надеется, что в этом деле помогут работавшие здесь по борьбе с чумой. Профессор находит, что во время борьбы с чумой открыто много новых интересных фактов, не известных науке. Профессор знакомит с задачами научной экспедиции и считает главными работами экспедиции:

1) исследование путей заражения;

2) разрешение вопроса о предохранительных прививках.

В заключение профессор благодарит за гостеприимство и содействие.

Председатель докладывает, что во время борьбы с эпидемией организация, благодаря самоотверженной работе, потеряла многих членов из своей семьи, и последним умер студент Военно-медицинской академии Илья Васильевич Мамонтов. Предлагает почтить память его вставанием.

Д-р Богуцкий докладывает, что получено много сочувственных телеграмм по поводу смерти студента Мамонтова. Телеграммы будут заслушаны в следующем заседании. Д-р Богуцкий докладывает о мероприятиях, принятых по борьбе с чумой. В начале эпидемии противочумная организация была создана городским самоуправлением, за недостатком средств в городе железная дорога взяла на себя всю организацию по борьбе с чумой, открыла кредит и выделила исполнительный орган — Противочумное бюро. Как в городской организации, так и в теперешней все мероприятия вырабатывались совещанием врачей. Согласно намеченному профессором Заболотным плану, деятельность организации выразилась:

1) обнаружение чумных очагов;

2) улучшение жилищ;

3) устройство приюта для бездомных китайцев;

4) обеззараживание жилищ и платья.

Для осуществления этих мероприятий город был разделен на санитарноврачебные участки, были организованы летучий и дезинфекционный отряды, чумный пункт, ночлежки и пропускные посты. При появлении первых заболеваний, главной задачей было открытие путей и способов заражения, что было очень трудно, из-за косности китайского населения, которое, не веря русским мероприятиям, всячески скрывало больных; а трупы выбрасывало или на улицу или в поле. Поэтому участковым врачам пришлось самим разыскивать больных, для чего посещали жилиша. Вырабатывали те или другие меры. В три недели было занесено все обнаруженное на планы и в регистрационные карточки; таким образом, выяснились невозможные жилищные условия и обнаружены 5 главных очагов чумы:

1) На Японской и ближайших к Японской улицах.

2) На Водопроводной улице.

3) На Торговой улице.

4) В бараках главных мастерских.

5) На мельнице Русского Товарищества.

С 24 января, начиная с Японской улицы, жители очагов были взяты на обсервацию. В течение января негодные для жилья дома были уничтожены-, другие отремонтированы, и таким образом осуществилось улучшение жилищ. Но так как жилищ стало меньше и их не хватало, особенно ночлежек, ввиду их уничтожения, то для бездомных китайцев на Путевой ул. и на продолжении Широкой ул. поставлены вагоны-теплушки на 1350 человек, где лишенные крова китайцы находили приют, кроме того, им бесплатно выдавался чай и хлеб. Эти ночлежки играли важную роль для обнаружения больных. В первый же день было обнаружено несколько больных. Всего обнаружено 174 больных и в последнее время больные поступают почти только из ночлежек. Не будь ночлежек, эти больные образовывали бы очаги в центре города. Для обеззараживания населения были устроены бани с термометрированием и дезинфекцией платья, всего вымылось 8319 человек, причем обнаружено 5 больных чумой. Кроме ночлежек для обнаружения больных, были устроены пропускные пункты. Весь город был оцеплен, и в город и из города пропускались только на пропускных пунктах, где всех термометрировали. Пропускные пункты вместе с ночлежками играли роль фильтров для вылавливания чумных больных и из всех больных, поступивших в чумную больницу, до 80 % обнаружено на пропускных пунктах и в ночлежках. Кроме того, было учреждено наблюдение за торгово-промышленными заведениями. Для железнодорожных рабочих и для рабочих крупных подрядчиков были устроены две ночлежки, куда принимали рабочих лишь с запломбированными браслетами. В первое время среди рабочих было обнаружено 45 случаев, но в последнее время случаи бывают единичные. Вот все, что было сделано для обнаружения больных. Благодаря этим мероприятиям в прежних очагах на Японской, Водопроводной и Торговой улицах прекратилась заболеваемость.

О предохранительных прививках д-р Богуцкий докладывает, что сначала население откликнулось на призыв и появилось громадное количество желающих; для того чтобы удовлетворить эту жажду населения, пришлось, кроме действующего прививочного пункта в городской амбулатории, открыть еще 5 пунктов.

Но после заболевания медицинского персонала население стало относиться недружелюбно к прививкам. Теперь прививки являются единичными. Всего сделано прививок 8635. Привитых два раза: 2300 европейцев и 1600 китайцев. Относительно привитых европейцев никаких выводов сделать нельзя, так как среди европейцев эпидемии не было. Но прививки китайцам могут дать некоторый материал для решения вопроса о действительности предохранительных прививок. Д-р приводит сравнения заболеваемости чумой среди рабочих главных мастерских, не привитых, с рабочими Мукомольного Товарищества и Дризина, привитыми. Заболеваемость была такая: из 2 тыс. рабочих главных мастерских заболело 57, из 4 тыс. рабочих Мукомольного Товарищества заболело — 7 и из 110 рабочих Дризина заболело — 2. Условия жизни и риск заразиться одни и те же.

Д-р Богуцкий докладывает, что в Мукомольном Товариществе 446 рабочих, привитых два раза, и умерло 26 человек.

Председатель докладывает, что на Сунгарийской мельнице, после того как сломали бараки, где жили рабочие, заболеваемость прекратилась.

Д-р Малов докладывает об обсервации.

Обсервировали в вагонах-теплушках: сначала помещали группы от 20–30 человек. Теперь помещают группами от 5 и до 2 человек.

Прошло через обсервацию до 10 тыс. китайцев и 194 европейца; по 17 февраля освобождено 6941 и выслано 1979 китайцев, европейцев же освобождено 175. Умерло в обсервации 64 человека. Раньше было заведено так: всех термометрировали, потом явно больных отправляли в чумную больницу, с повышенной температурой в изоляцию, а остальных — в баню и в обсервацию. Теперь, перед обсервацией, в приемном покое делят всех на три группы, в зависимости от температуры: с температурой 37,9 сидят по 2 человека, с температурой 37,2 — по четыре человека, а остальных — по 26 человек в теплушку, причем при распределении принимается во внимание — язык обложен или нет.

В настоящее время сделан подсчет с приведением к единице дня. Всего обсервировалось 71 тыс. единиц, что приходится по 10 дней на человека, это произошло оттого, что предназначенных к выселению китайцев пришлось до решения вопроса с китайскими властями задержать более 10 дней. Кроме того, несмотря на строгое оцепление и запирание теплушек с об-сервированными на замок, китайцы освобождались на 6 сутки.

Д-р Хавкин докладывает о движении больных в Московском чумном пункте. Всего по 17 февраля поступило в чумную больницу 728 китайцев и 26 европейцев. Из этого числа переведено в изоляцию 17 китайцев и один европеец. В изоляцию поступило — 751, из них умерло в изоляции 136 китайцев и 17 европейцев. Переведено в чумную больницу 190 китайцев и 8 европейцев. Переведено в обсервацию 328 китайцев и 29 европейцев.

Относительно большую смертность европейцев в изоляции доктор объясняет чувством жалости к европейцам: не хотелось переводить в худшую обстановку чумной больницы, кроме того, умирали в изоляции, ожидая результата бактериологических исследований.

Относительно научной клинической работы д-р заявляет, что для этой работы были самые неблагоприятные условия.

Д-р делает доклад о клинической картине чумы: больной жалуется на озноб и легкое недомогание, температура 37,3—37,4. Потом температура поднимается на 0,5. При выстукивании вначале никаких явлений нельзя было прослушать, потом является притупление небольших участков легкого и, наконец, тупость целого легкого, слышны трения и хрипы. У сестры Снежковой совсем не было кровавой мокроты и в мокроте не обнаружено палочек.

У студента Беляева наблюдались разрешающие хрипы. У китайцев бывали случаи отсутствия мокроты. При уколах наблюдалось понижение температуры. После впрыскивания парижской сыворотки, у Снежковой температура понизилась до 36 °C и держалась целые сутки. Наблюдалось помрачение сознания, вследствие поражения центральной системы, а также наблюдалось поражение речи и атактическая походка. Вскрытий сделано не много. Вскрыты Менье, Лебедева, Беляев и Мамонтов.

В большинстве случаев наблюдалось поражение правой нижней доли легкого, проведенных клинически. Д-р докладывает, что до него дошли слухи, что его обвиняют в смерти медицинского персонала, благодаря клиническим опытам, которые д-р производил над больными.

Д-р Ясенский докладывает, что он не слыхал обвинений по адресу д-ра Хавкина. Объясняет себе заражение низшего медицинского персонала пьянством, мародерством и крайней неосторожностью. Причем д-р находит, что врач-клиницист не может быть ответственным при тех условиях, какие были в настоящей эпидемии.

Д-р Марголин докладывает о предохранительных прививках. Вакцина вспрыскивалась от 1,5 до 3 куб. Детям вспрыскивалось соответственно возрасту. Обыкновенно укол делался в руку, первый — в левую, второй — в правую. Второй укол делался через неделю. Реакции от прививок отмечались; причем можно было сделать вывод, как правило, если реакция от первой прививки сильная, то от второй прививки реакция слабее и наоборот. Если от первого вспрыскивания реакции не получилось, то обыкновенно доза увеличивалась даже до 4 куб. Однако, несмотря на это, были случаи, что все-таки реакция не вызывалась.

Д-р делает предположение, что это происходило оттого, что при массовой работе до 250 вспрыскиваний в день, могли быть случаи не взбалтывания вакцины, и прививался лишь один бульон. Припухлостей от уколов не замечалось. Реакция обыкновенно выражалась повышением температуры; повышение до 39 наблюдалось в единичных случаях; из 100 исследований мочи, только в нескольких случаях наблюдался белок. Относительно комбинированного способа д-р находит, что нет основания полагать, что такая прививка является прогрессом. Примешивалось сыворотки очень мало, всего 5 куб. Ослабления реакции не наблюдалось, а наоборот. Потому д-р полагает, что нет основания делать комбинированную прививку.

Профессор Заболотный находит, что необходимо установить точку зрения на предохранительную прививку: для этого необходимо разработать статистику и исследования иммунитета привитых лиц. Профессор находит, что специфически иммунитет не выработан. Считает, что впечатление, произведенное предохранительными прививками, как не дающими иммунитета, не могут дискредитировать метод. По мнению профессора, или дозировка мала, или мало 2 прививок, или же надо иметь свою специфическую вакцину из местной культуры.

Д-р Марголин докладывает, что нельзя сказать, чтобы из привитых два раза много заболевало, напротив, среди 1600 привитых китайцев заболевания наблюдались единичные.

Д-р Червенцов докладывает, что в Фуцзядяне из 1100 человек солдат, привитых по одному разу по 4 куб., заболел только один.

Д-р Богуцкий докладывает, что вначале было постановлено сделать всему медицинскому персоналу предохранительные прививки, потом эта мера была отменена и предоставлено прививаться только желающим. Если бы весь медицинский персонал был привит, получилась другая картина. Пассивная прививка лечебной сыворотки вначале применялась, потом ее не стали проводить. Не проводили ее и после заболевания студента Мамонтова. Доктор находит, что материалом для постановки точки зрения на прививки могут послужить прививки рабочих на мельнице и, как антитез, непривитые рабочие мастерских. Те и другие рабочие находились в аналогичной обстановки, и заболеваемость должна быть одна и та же. Однако в мастерских заболеваемость была на 3,5 раза больше, нежели среди рабочих мельницы. Кроме того, д-р указывает на то, что среди 600 человек низшего персонала, соприкасавшихся с чумными, особенно летучего отряда, заболеваемость единичная. Находит, что такие единичные заболевания из среды привитых не могут дискредитировать метод предохранительных прививок.

Д-р Златогоров находит, что для решения вопроса о предохранительных прививках, необходимо строго разработать статистический материал о прививках, кроме того, без бактериологических исследований о непригодности прививок решать вопроса нельзя. Д-р приводит пример, что в Индии, из эпидемиологического материала в 100 тыс. случаев, взята, только для определения вопроса о предохранительных прививках, группа в несколько тысяч. Доктор, по дороге в Маньчжурию, слыхал, что вера в вакцинацию в Харбине поколеблена. По мнению доктора, те случаи заболеваемости привитых, о которых здесь докладывалось, не могли иметь решающего значения, а напротив, после заболеваний среди медицинского персонала надо было не прекращать вакцинацию, а, напротив, с неослабной энергией продолжать, — это имело бы воспитательное значение. Находит большой смелостью говорить, что прививки не годны. Напротив, д-р находит, что харбинские цифры не подорвали веру в вакцинацию.

Д-р Попов докладывает, что по его наблюдениям от прививок является увеличение подмышечных желез, но, к сожалению, он ни одной не вскрыл и делает вывод о существовании связи вакцинации с этим явлением.

Д-р Богуцкий находит, что теперь нельзя решить окончательно вопрос о прививках и считает необходимым вновь собраться с разработанным материалом и особо обсудить этот вопрос. Д-р находит, что надо многое выяснить — и дозировку, и способ. Д-р предлагает, если есть у врачей данные, дискредитирующие прививки, то эти данные должны быть представлены. В заключение д-р находит, что решение этого вопроса важно не только для Харбина, но и для соседних областей, которые прислушиваются к нам. Таким образом, решение вопроса о прививках имеет, как практическое, так и теоретическое значение. Доктор припоминает, как в самый разгар эпидемии врачи, заведующие прививочными пунктами, отказались от работы, за отсутствием желающих прививаться, не желая получать даром деньги, так сильно пала вера в вакцинацию.

Морской врач Гедговдт докладывает, что во Владивостоке была принята обязательная предохранительная прививка, но как только дошли слухи об отрицательных результатах прививки, то эти прививки прекратились. Д-р находит, что Харбин должен определенно высказаться, чтобы не было сомнения. Кроме того, д-р находит, что необходимо решить, какой способ применять, — комбинированный или одной вакциной, причем приводит пример японских врачей, которые отказались от комбинированного способа. В заключение д-р находит, что необходимо прийти к какому-нибудь заключению, иначе получится неразбериха.

Заболотный считает, что раньше, нежели дебатировать по вопросу о прививках, надо собрать весь материал в таблицы и тогда решать вопрос, причем назвал предохранительные прививки первостепенным мероприятием.

Д-р Р.А. Будберг считает, что для решения вопроса о предохранительных прививках, необходимых цифр у нас нет, а таковые есть в Мукдене, где издается особая чумная газета, очень интересная и со многими подробностями. Д-р находит, что необходимо снестись с Мукденом по этому вопросу.

Д-р Петров находит, что первостепенным мероприятием в борьбе с чумой является дезинфекция.

Д-р Богуцкий докладывает о преемственности заболевания. Исследования о преемственности были сделаны в 20 фанзах, где заболевали от 2 до 15 человек в различное время. Есть фанза, где обнаружено было 11 больных и 4 трупа, а именно, когда заболела врач Лебедева. Кроме того, имеется 102 случая, где можно было проследить преемственность, так, например, на Японской улице в доме № 10 и на Монгольской улице д. № 18. В ночлежках были обнаружены больные, которые жили в этих домах. Относительно зарегистрированных больных, обнаруженных в ночлежках, оказалось, что количество их уменьшается с удалением от Фуцзядяна; так, в ближайшей к Фуцзядяну ночлежке обнаружено больных на 100 ночлежников — один, дальше от Фуцзядяна на 160 ночлежников — один и, наконец, на 500 ночлежников — один.

Постановлено: Просить господ врачей к субботе 26 февраля собрать статистические и другие данные, касающиеся вопроса о предохранительных прививках, для обсуждения вопроса о прививках в Совещании врачей.

Работа в Харбине. Обставив лабораторию и клинику в помещении местного сводного лазарета, находящегося на окраине города, экспедиция немедленно приступила к работе. Для наблюдений служили больные, поступающие в клинику, в которой производились клинические наблюдения над течением болезни и применением лечебной противочумной сыворотки. В лаборатории производились обследования культур с целью сравнения их с разводками, полученными при других эпидемиях бубонной и легочной чумы, исследовались подозрительные по чуме случаи, а также производились опыты с целью определения жизнеспособности чумной палочки при различных условиях. Одновременно ставились опыты с целью определить восприимчивость различных домашних и диких животных (тарбаганов, сусликов) к чуме.

С целью выяснения действительности различных предохранительных и лечебных прививок были поставлены опыты на 20 обезьянах и на 30 тарбаганах. Вскрытия производились на московском пункте, и материал для дальнейших бактериологических и патологоанатомических исследований доставлялся в лабораторию. За время пребывания экспедиции вскрыто более 100 трупов. Исследовались также окружающие больных лица на бациллоношение, причем обнаружен один бациллоноситель среди санитарного персонала (см. выше).

При исследовании павших крыс найдена всего одна чумная. Исследование павших собак и кошек дало отрицательный результат по отношению к чуме.

Работа в Мукдене. Вследствие необходимости участвовать в заседаниях Международной конференции и решения экспедиции использовать весь эпидемический материал, представлявшийся в тот момент, часть экспедиции перенесла свою деятельность в Мукден.

Здесь производились наблюдения над больными в госпитале, расположенном на окраине города, изучалась передача инфекции мелкими брызгами (аэрозолем) и исследовалась кровь больных на время появления в ней чумных бацилл.

Произведено также несколько вскрытий чумных трупов с последующим бактериологическим их исследованием.

В лаборатории, в опытах на животных (сусликах, свинках), сравнивались различные культуры чумной палочки. В мукденской работе, кроме Д.К. Заболотного, поочередно принимали участие: С.И. Злато-горов, Л.B. Падлевский, Г.С. Кулеша, А.А. Чурилина и слушательница А.С. Яльцева.

Во время конференции, длившейся 5 недель, членами экспедиции были сделаны доклады по различным вопросам: Д.К. Заболотным — об эндемичности чумы в Маньчжурии, об исследованиях чумной септицемии, об эффективности предохранительных прививок; С.И. Злато-горовым — о морфологических и биологических особенностях чумной палочки; Л.В. Падлевлевским — о случае бациллоношения у человека и результатах исследования крыс; Г.С. Кулеша — о патологической анатомии чумы (рис. 31.36).

Рис. 31.36. Международная конференция по чуме в Мукдене (апрель 1911 г.). В центре д-р By Лиен Те и профессор Китазато

Кроме того, члены экспедиции участвовали ежедневно в текущей работе конференции, которая распределяла материал между всеми делегациями, и делали сводку материала по отдельным вопросам.

Работа в Чифу. Во время Мукденской конференции часть экспедиции (С.И. Златогоров и Л.B. Падлевский) отправилась для клинических, бактериологических и эпидемиологических исследований в Чифу, откуда приезжает в Маньчжурию и Владивосток главная масса китайских рабочих и кули.

Здесь удалось провести полное клиническое наблюдение нескольких больных и выяснить роль Чифу в распространении чумы.

Работа в Монголии и Забайкалье. По окончании эпидемии в Харбине, участники экспедиции (Д.К. Заболотный, Л.М. Исаев, А.А. Чурилина, П.В. Крестовский) продолжали опыты в лаборатории на обезьянах над выяснением значения предохранительных прививок и исследовали продолжительность выживания чумных бацилл в трупах. Также они обследовали эпизоотии на тарбаганах в Монголии, в окрестностях Хай-лара и ст. Маньчжурия, в пограничном районе Забайкалья.

Возвращение экспедиции. В начале мая вернулись из экспедиции С.И. Златогоров и Л.В. Падлевский, в начале июня — Г.С. Кулеша, Л.Л. Степанова и А.С. Яльцева. Остальные участники оставались вместе с Заболотным до середины августа, а доктор П.В. Крестовский продолжал работу до конца сентября.

Работы с добытыми из разных источников культурами возбудителя чумы продолжились на форте «Александр I» в Кронштадте.

Научные результаты работ экспедиции.

Эпидемиология чумы. Эндемичность чумы в Монголии и Маньчжурии, констатированная Заболотным еще в 1898 г. при обследовании района Вейчана, нашла объяснение в работах экспедиции.

Первые заболевания в Маньчжурии в 1910 г. наблюдались среди тарбаганьих охотников, которые в количестве около 10 тыс. явились на ловлю тарбаганов. Путем опросов удалось установить, что еще задолго до вспышки эпидемии на станции Маньчжурия в различных пограничных с Маньчжурией пунктах наблюдались очаговые вспышки по несколько заболеваний, имевшие связь с тарбаганами. Туземное население (монголы, буряты) издавна привыкло смотреть на этих грызунов как на источник заболевания чумой. Среди местного населения даже выработались предохранительные меры, чтобы избежать опасности.

Экспедиции удалось напасть на след тарбаганьей эпизоотии, изучение которой показало, что тарбаганы болеют бубонной формой чумы; у них наблюдаются характерные геморрагии и большое число чумных бацилл в бубонах, в органах и в крови. Культуры этих бацилл отличаются всеми характерными особенностями чумной палочки: хлопчатый рост на бульоне, слизистый налет на агаре, фестончатые двуконтурные колонии на желатине. Культура агглютинируется специфической чумной сывороткой и при заражении животных вызывает образование характерных бубонов. Исследование паразитов тарбаганов (блохи, вши, клещи) указало на возможность передачи этим путем инфекции от тарбагана к тарбагану, целые семьи которых находили в норах вымершими, на что указывают черепа и скелеты, откопанные при раскопках «бута-нов» (бугры над тарбаганьими норами).

Заражение человека происходит чаще всего при сдирании шкуры с тарбаганов; зараза проникает через кожу или заносится на слизистую оболочку рта, носа загрязненными руками. Возможно перенесение заразы и при помощи красных блох, которые кусают и человека.

Развитие эпидемии легочной чумы на ст. Маньчжурия, в Джалай-норских копях, в Харбине, Фудзядяне, Мукдене, Чанчуне, Чифу и других китайских городах вызвано в основном скученностью и теснотой жилищ. Заражение при легочной чуме происходит от человека к человеку. При этом обычно окружающие больного здоровые заболевают в первые дни после появления у больного наиболее опасных в смысле распространения инфекций симптомов: кашля и кровохарканья. Таким образом, заболевания носили домовой или семейный характер.

Чем дольше больной находится среди здоровых, тем большее число лиц он успевает заразить. Бытовые условия китайцев, тесные ночлежки для пришлых рабочих, лишенные всякого медицинского надзора, служили главными очагами заразы.

Из пораженных эпидемией городов легочная чума заносилась в другие местности по путям сообщения — железным дорогам и грунтовым трактам, по которым в Китае обычно движется целая река народа. Что касается отдельных городов (Харбин, Мукден, Фудзядян), то заболевания там концентрировались в тех кварталах, где население живет наиболее скученно.

Наибольшее развитие заболеваний приходится в разных городах на различные месяцы, начиная с сентября и кончая мартом. Общая суммарная кривая эпидемии в Маньчжурии дает максимум в январе и феврале (с 20 января по 20 февраля по новому стилю), подъем кривой заболеваемости начинается в декабре, а ее опускание происходит в марте.

Способы заражения легочной чумой. Наблюдения над больными в госпиталях показали, что больной во время кашля откашливает массу мелких брызг, содержащих бациллы. Эти брызги попадают в воздух, носятся вокруг больного, могут вдыхаться здоровыми и вызывать заражение или, попадая на платье, инфицировать его. Выставляя чашки с плотной питательной средой, Заболотный с сотрудниками старались доказать возможность капельной инфекции; им удавалось вылавливать эти брызги, из которых развивались многочисленные чумные колонии. Заражение чашек достигалось на расстоянии 0,5–1 м от больного.

Другой способ заражения — непосредственное перенесение заразы загрязненными руками на слизистые оболочки. Вскрытия показали, что при чумной пневмонии в части случаев наблюдается поражение миндалин, которые послужили воротами инфекции. Клинические данные указывают также на возможность заражения через конъюнктиву глаз.

Особенности чумной пневмонии. Путем опытов на животных экспедиция выяснила, что развитие бубонной или пневмонической формы зависит исключительно от путей проникновения инфекции.

Разводки, полученные в чисто бубонных случаях (Бомбей, Одесса), вызывают у животных пневмонии при заражении через дыхательные пути. С другой стороны, культуры, выделенные от пневмоников (Харбин, Мукден), вызывают у животных типичные бубоны при заражении через кожу. Заразительность больного человека значительно больше, чем заразительность трупа. Заражение персонала наблюдалось, главным образом, среди имевших дело с больными; лица, производившие уборку трупов, дезинфекцию вещей и жилищ, дали заболеваемость значительно меньшую по сравнению с первыми.

Инкубационный период, по наблюдениям над заболеваниями персонала и эвакуированных, обычно был два-три дня.

Болезнь протекала три-четыре дня и всегда сопровождалась нахождением бацилл в крови (чумной септицемией). Наблюдались случаи смешанной инфекции с диплококком Frankela и стрептококками.

В срезах легкого обнаруживается громадное количество бацилл, которые образуют целые кольца вокруг сосудов. В перибронхиальных железах и иногда в миндалинах открывается также значительное количество микробов.

Особенности микроба. В разводках чумной микроб, свежевыделенный от пневмоников, отличается незначительными особенностями: реже мутит бульон, образует компактные хлопья, позже дает кольцо по краю пробирки. При заражении животных обладает значительной вирулентностью и вследствие этого быстрее вызывает септицемии, чем имевшиеся для сравнения разводки (Бомбей, Владимировка, Астрахань, Одесса, Монголия). Что касается выживаемости при высушивании в мокроте, то он оказывается жизнеспособным до двух недель, стойкостью же по отношению к высокой температуре и к дезинфицирующим агентам не отличается от других чумных разводок: микроб погибает в течение одного часа при температуре 58–60 °C и в течение нескольких минут под влиянием обычных дезинфекционных растворов.

По отношению к низким температурам бацилла чумы обнаруживает значительную стойкость. В трупах, пролежавших в земле пять-шесть месяцев, он сохраняется жизнеспособным и вирулентным. Почти от всех похороненных в декабре и январе трупов в мае при вскрытии выделены чистые разводки.

Что касается до трупов, находимых в жилищах и на улицах в состоянии разложения, то в них чумной микроб погибает значительно быстрее. При загнивании мокроты микроб погибает тоже быстро.

Предохранительные прививки и серотерапия. С целью выяснить значение активных предохранительных прививок, экспедицией была заготовлена считающаяся наиболее действительной убитая агаровая вакцина из харбинской разводки. Применить ее в широких размерах на людях экспедиции не пришлось, опыты же на обезьянах показали, что у них можно вызвать невосприимчивость к легочному заражению только повторным впрыскиванием больших доз вакцины — 25–30 куб. см, что на человеке неприменимо.

Что касается применявшихся до этого в Харбине предохранительных прививок вакциной Хавкина, приготовляемой на форте «Александр I», то статистические данные не дают ясного ответа о ее значении при легочной чуме.

Были группы привитых рабочих, которые дали меньшую заболеваемость, чем непривитые; но, с другой стороны, были отдельные случаи, в которых обычная троекратная прививка оказалась безрезультатной (студент Мамонтов).

Для животных (обезьян, свинок) дозы, применяемые обычно на человеке, оказываются недействительными.

Предохранительные прививки сыворотки персоналу дали меньшую заболеваемость среди привитых.

При искусственном заражении через трахею для предохранения обезьян требуются большие дозы сыворотки — 100 куб. см.

Лечение сывороткой выраженного заболевания у людей дало возможность только значительно продлить заболевание, но не спасло от смерти ни одного больного. После впрыскиваний значительных доз сыворотки (500—1000–1500 куб. см) наступает временное улучшение с понижением температуры, но затем процесс продолжает развиваться дальше.

Мероприятия. Члены экспедиции принимали участие в выработке противочумных мероприятий в Харбине, Мукдене и Владивостоке.

Ввиду выяснившегося факта наибольшей заразительности больного только после появления у него кашля и мокроты и сравнительно малой заразительности в период начального поднятия температуры было указано на громадное значение для своевременной эвакуации больных тщательного термометрирования подозрительных и возможно быстрой изоляции их.

Выработаны были также система клинического ухода за больными и предупредительные меры как для санитарного персонала, так и для отдельных групп населения (ночлежников, рабочих, железнодорожных пассажиров).

Наилучшей системой изоляции для подозрительных оказалась индивидуальная изоляция, для находящихся под медицинским наблюдением эвакуированных здоровых — размещение их возможно более малочисленными группами.

Выводы:

1. Легочная чума передается от человека к человеку. Заражение происходит от вдыхания мелких брызг, выделяемых кашляющим больным, или от занесения заразы на слизистые оболочки.

2. Скученность играет главную роль в развитии эпидемии.

3. Легочная чума распространяется больными посредством путей сообщения.

4. Наблюдение за отъезжающими из зараженной местности, сопровождающееся термометрированием, обязательно; оно показано в пути и в месте прибытия пассажира.

5. Чумная бацилла, выделенная от легочных больных, — та же, что и при бубонной чуме, но обладает сильной вирулентностью и представляет незначительные особенности в разводках.

6. Развитие легочной или бубонной формы чумы зависит исключительно от путей проникновения заразы.

7. При известных метеорологических условиях зародыши чумы сохраняются в трупах более шести месяцев. Сжигание трупов является вследствие этого наиболее рациональным.

8. Эпизоотии среди диких грызунов (тарбаганы в Монголии, Маньчжурии и Забайкалье) служат источником человеческой чумы; крысы не играли роли во время последней эпидемии в Маньчжурии.

9. Существование спонтанной чумы среди тарбаганов установлено бактериологически — культурами; оно объясняет эндемичность чумы в Маньчжурии и Монголии,

10. Наиболее действительными практическими мерами борьбы с чумой являются меры, основанные на эпидемиологических наблюдениях и научных изысканиях.

Подведение итогов эпидемии Противочумным бюро. С 6 по 26 мая состоялись совещания харбинских врачей, посвященные подведению итогов эпидемии в городе. Мы приводим три, на наш взгляд, наиболее интересных протокола.

Совещание врачей 6 мая 1911 года.

Председатель: доктор В.М. Богуцкий.

Присутствовали: профессор Д.К. Заболотный; врачи: Чурилина, Суражев-ская, Грабовской, Ульрих, Р.А. Будберг, Пистоль, Гельднер, Козубовский, Дилигенский, Паллон, Кирчев, Гиллерсон, Хавкин, Мещерский, Жилинский, Глазберг, Ольшевский, Карпов, Аккерман, Баумгартен, Малов, Михалев, Тверской, Путвинский, Исаев, Белохвостов, Сороченко, Бутовский, Громашевский, Начальник Административного Отдела С.С. Соколов и секретарь Совещания П.П. Попов.

Доктор Р.А. Будберг докладывает о первых случаях заболевания чумой в Фуцзядяне. 28 и 29 октября получилось известие о подозрительных заболеваниях в Фуцзядяне в доме Ванна. Обследование дома в тот же день больных не обнаружило. Однако на другой день удалось установить, что 26 октября

с восьмичасовым поездом в дом Ванна со ст. Маньчжурия прибыли два китайца, которые на другой день по прибытии заболели чумой. Недостаточно предусмотрительное, произведенное при деятельном участии полиции, расследование повело к тому, что обыватели дома разбежались и посеяли заразу в нескольких местах. Установлена связь с описанным случаем заболевания в деревне Ду и целым рядом заболеваний в Фуцзядяне. Одновременно с этим бывший случай заболевания проститутки на 2 улице, по-видимому, не имел связи с указанными. Серия заболеваний, вызванных гостями дома Ванна, по-видимому, была купирована принятыми мерами. Заболевания, начавшиеся в городе 13 ноября, по-видимому, нужно поставить в связь с заболевшими санитарами китайской чумной больницы, где не соблюдались все необходимые меры предосторожности при уходе за больными.

Доктор Ольшевский докладывает о первых случаях заболевания чумой в г. Харбине следующее: 8 ноября из Старопристанского участка было сообщено о найденном в Мостовом поселке трупе китайца. Произведен осмотр трупа и состаатен протокол, в заключение которого рекомендовалось, ввиду эпидемии чумы среди китайцев, принять при погребении все меры предосторожности. Труп похоронен силами Летучего Отряда и пожарной команды. Вскрытие и исследования произведено не было. Относительно места происхождения трупа все склонялись к мнению, что он привезен со Страховой улицы. Впоследствии эта улица дала много заболеваний. 12 ноября из Новопристанского участка было сообщено, что на 2-й Механической улице в бараке № 238, имеется подозрительный больной китаец, осмотр больного дал впечатление заболевания чумой: 40 °C температура, 120 пульс и кровавая мокрота. По расспросам, оказалось, что больной последние дни часто бывал в Фудзядяне. Ввиду позднего времени больной был оставлен до утра на месте. На другой день он был увезен в чумную больницу, где через сутки скончался. Бывшие с ним подверглись наблюдению в изоляционном и обсервационном отделениях чумного пункта. Дальнейшего распространения заболеваний этот случай не дал.

Доктор Богуцкий высказывает сожаление, что нет доктора Лазовского, имеющего интересные на обсуждаемую тему сведения о случае заболевания двух прибывших со ст. Маньчжурия купцов. Говорит, что, по-види-мому, этот случай также не дал диссеминации чумы. Доктор Богуцкий полагает, ввиду наиболее полного освещения вопроса о заносе чумы в Харбин, необходимым обследовать дальнейшее возникновение в Харбине случаев заболеваний и предлагает просить об этом врачей, бывших свидетелями этих случаев. Пока же можно считать вполне установленным, что чума занесена со ст. Маньчжурия.

Постановлено: Просить врачей, имеющих сведения о случаях заболевания чумой в г. Харбине в ноябре и декабре месяце, сообщить таковые на одном из будущих совещаний.

Доктор Аккерман спрашивает доктора Р.А. Будберга, считает ли он заболевания в доме Ванна первыми случаями заболеваний в Фуцзядяне или были заболевания и до того.

Доктор Будберг высказывает уверенность в том, что эти заболевания были первыми.

Профессор Заболотный сомневается, была ли в Фуцзядяне какая-нибудь внушающая доверие организация для отыскивания случаев заболевания чумой, ибо только в таком случае можно уверенно говорить, что заболевание в доме Ванна было первым заболеванием и, возможно, что без соответствующей организации были случаи, не отмеченные никем.

Доктор Будберг настаивает на том, что при организации Фуцзядянской полиции регистрации умирающих ведется очень точно и незаметно выбросить труп невозможно, тем более что за это китайским законом полагается наказание бамбуками.

Профессор Заболотный сомневается, можно ли положиться на Фуцзя-дянскую полицию как на сколько-нибудь удовлетворительную санитарноэпидемическую организацию:

Доктор Будберг объясняет, что вполне на полицию он не полагался, а, главным образом, руководствовался сведениями и наблюдениями объективного характера.

Доктор Малов сообщает о чуме в Маньчжурии. Чума около станции Маньчжурия существует давно. О ней есть сведения еще с 1889 г. За время с 1905 г. по 1911 г. не отмечено заболеваний только в 1909 г.

С достаточной вероятностью установлено, что всегда чума начиналась на тарбаганьих промыслах и на охоте за тарбаганами. Она появлялась, часто чередуясь по годам, то в бубонной форме, то в виде легочной.

Охотники замечают больных тарбаганов по тому, какую силу нужно употребить, чтобы вытянуть ушедшего в нору вместе с арканом тарбагана: здорового можно вытянуть не раньше, чем, убив его каким-либо способом, больного же удается извлечь без особых усилий.

Расследование первых случаев заболеваний чумой на ст. Маньчжурия установило следующее. В августе месяце промышленник Владимир Попов отправил за тарбаганами две партии охотников. Эти последние расположились в двух палатках по пяти человек около деревни Кайластуй и начали охоту. В начале сентября хозяин отправился проверить своих охотников, но на месте их не нашел. Оказалось, что палатки брошены после того, как в одной умерло трое, а в другой — четверо. По признакам можно было догадаться, что они болели легочной чумой. Оставшиеся в живых направились в поселок Маньчжурия, но дошли ли они и, вообще, куда они делись, неизвестно. С этим случаем совпадают 4 заболевания чумой в китайском и русском Кайластуе.

Первые заболевания в поселке Маньчжурия были замечены в начале сентября одним домохозяином, который обратил вниманием на исключительную смертность среди своих квартирантов-китайцев. Зайдя однажды в занимаемое ими помещение, он нашел там трех больных, которые погибли на другой день. Оставшиеся бежали в дом напротив, и заболевания сейчас же начались там. Лишь в начале октября был приглашен д-р Писемский. Придя в фанзу, этот последний застал там лишь одного китайца, по всем признакам больного легочной формой чумы.

Будучи помещен в больницу, этот больной умер на другой день. Бактериологическое исследование подтвердило диагноз. Произведенное обследование поселка обнаружило массовое заболевание чумой, и поселок был оцеплен солдатами. Было решено эвакуировать жителей в вагоны-теплушки, для чего на построенном специально для этой цели тупике было поставлено 50 вагонов, из которых 40 было назначено для целей обсервации, а 10 для чумной больницы.

Через месяц была оборудована чумная больница в бараке, построенном когда-то во время холерной эпидемии. По распоряжению из Харбина было приступлено к осмотру проходящих поездов, к дезинфекции багажа, почты, сырья и перевозимых тарбаганьих шкур.

Когда на обсервацию стали брать всех соприкасавшихся с больными, китайцы стали выбрасывать больных на улицу, а от находимых на улице больных невозможно было добиться сведений об их местожительстве. Ночные обходы также не дали удовлетворительных результатов. Тогда было решено произвести общую эвакуацию жителей поселка в теплушки. За исключением 700 наиболее надежных в эпидемическом смысле обывателей, все остальные около 3700 были выселены. Их дома и одежда были подвергнуты тщательной дезинфекции, в бане они не были вымыты. Через 17 дней после этого эпидемии прекратилась.

Д-р Малов подвергает сомнению утверждение д-ра Будберга, что 27 октября можно считать началом Фуцзядянской и Харбинской эпидемии. Лишь 16 октября, то есть более месяца после начала Маньчжурской эпидемии, железнодорожная администрации запретила свободное передвижение китайцев по Китайской Восточной железной дороге.

Д-р Малов считает, что этот промежуток времени, по приблизительному подсчету, около 3000 китайцев, испуганных эпидемией, покинуло поселок. Нужно думать что именно эти беглецы посеяли эпидемию в Харбине, Цицикаре, Ашихэ, Куаньченцзы и т. д., замечена она была гораздо позже, где появлялась в этих местах.

Д-р Малов особенно отмечает два интересных факта. 1. Когда хватились, что превысили власть, поставив оцепление поселка, и таковую сняли, жители стали покидать поселок и занесли чуму в Чжалайнор, где она унесла 150 жертв. 2. В Маньчжурии было констатировано 392 случая заболеваний чумой, а расследование окрестностей по прекращении эпидемии обнаружило 191 выкинутый труп.

По мнению д-ра Малова, необходимо устанавливать карантин для отьез-жающих из зараженной местности, так как в инкубационном периоде чума не констатируется. Кровохарканье почти первый признак, по которому можно установить заболевание. Относительно техники обсервации он делает добавление: 6 врачей ежедневно утром и вечером осматривали обсервируемых. Термометрия не применялась. Для обнаружения больных заставляли всех быстро покинуть теплушки, запоздавших отделяли и подвергали более подробному осмотру. Такому же осмотру подвергали и запоздавших при быстром водворении в теплушки. Остальные считались вне подозрений.

Работало на Маньчжурской чуме 9 врачей, 26 фельдшеров и 76 санитаров (не считая 50 носильщиков).

Сывороточное лечение, примененное в 18 случаях, не дало утешительных результатов. На основании вышеизложенного д-р Малов приходит к такому заключению:

Необходимо изучить тарбаган и й промысел соответственной организацией на месте. Кратковременная экспедиция помочь в этом бессильна, как показал опыт прошлых годов. Необходимо иметь на ст. Маньчжурия врача-бак-териолога, лабораторию и больницу. В помощь врачу необходимо дать несколько фельдшеров, которые, подавая помощь населению в открытых в разных местах амбулаториях, должны в то же время обследовать случаи тарбаганьей болезни.

По поводу доклада открылись прения.

Д-р Гиллерсон полагает, что меры, сводящиеся к эвакуации и обсервации, нуждаются в основательной критике. Для оценки этих мер прежде всего необходимо сравнить количество заболеваний среди эвакуированных с количеством заболеваний среди жителей в прежней их обстановке до эвакуации.

Когда из перекрестных прений с д-ром Маловым выясняется, что процент заболевания среди эвакуированных значительно меньше процента заболеваний, наблюдавшихся раньше, д-р Гиллерсон изменяет характер своего возражения, заявляя, что против указанных мер можно возражать и априори. Например, нежелательным является смешение жителей различных частей поселка в вагонах. В один вагон могут попадать обитатели незараженных и обитатели зараженных кварталов. Таким образом, могут заразиться те, которые остались бы здоровыми при естественных условиях. Необходимо в вагоны размещать соответственно группировке населения в данной местности. Нельзя возражать против термометрии, так как часто температура повышается гораздо раньше появления кровавой мокроты.

Студент Исаев добавляет, что, именно, термометрия, а не что другое, обнаружило заболевание студента Мамонтова.

Д-р Будберг задает вопрос докладчику, сообщались ли между собою обсервируемые.

Профессор Заболотный полагает, что термометрия как диагностический прием гораздо предпочтительнее того способа обнаружения больных, о котором сообщал докладчик. Можно указать много случаев, где термометрия обнаружила заболевание. К мнению докладчика о необходимости исследования тарбаганьей болезни профессор присоединяется, но не согласен с тем, что к этому делу в виде ближайших его выполнителей следует пригласить фельдшеров. Всюду стремятся медико-санитарное дело поручить врачам, а не фельдшерам. Нет оснований отрицать пользу экспедиций, так как для исследования больного тарбагана достаточен весьма несложный инвентарь и само исследование сводится к довольно несложным манипуляциям. Трудность не в исследовании больного тарбагана, а в его нахождении.

Профессор соглашается с мнением докладчика, что чума в Маньчжурия имеет эпидемической характер и говорит, что это лишний раз подтверждает необходимость исследования тарбаганьего вопроса.

Д-р Козубовский задает вопрос докладчику, установили ли, что считающийся выздоровевшим от чумы мальчик Шмокляревский действительно болен чумой.

Д-р Малов отвечает на сделанные ему возражения и поставленные вопросы. Не отрицая пользу термометрии абсолютно, он полагает, что одной термометрии без карантинных мер обойтись невозможно: это дает возможность находящемуся в инкубации уехать далеко от очага и заразить новые места. Меру обнаружения больных на Маньчжурии он не рекомендует, а только о ней рассказывает. Что касается общения между обссрвируемыми, то его прекратить не удавалось: на работах по обслуживанию теплушек китайцы приходили между собою в более или менее близкое общение. Относительно группировки обитателей теплушек д-р Малов сообщает, что обсервируе-мые размещались совершенно свободно и нужно думать, что группировались по родству и знакомству, т. е. так, как это желательно, по мнению докторов Будберга и Гиллерсона.

Относительно непригодности фельдшеров на самостоятельной медико-санитарной работе, д-р Малов присоединяется к мнению профессора Заболотного, но думает, что обслуживать это дело силами врачей по тяжелым местным условиям жизни невозможно. Он предполагал поручить фельдшерам только дело отыскания больных тарбаганов. Все остальное, по его мнению, необходимо поручить врачу.

По поводу мальчика Шмокляревского д-р Малов сообщает следующее. Его мать умерла от чумы. Заразившиеся от нее при уходе за нею акушерка и прислуга также умерли. Мальчик все время находился при матери и спал с нею. Заболел он на третий день; причем констатировалось притупление перкуторного звука в легком и высокая температура; мокроты не было. Бактериоскопичсские исследования мокроты, взятой из зева, давали картину подозрительных на чуму палочек. По выздоровлении больного, сыворотка крови больного имела агглютинирующие свойства в разведении 1:10.

Профессор Заболотный полагает, что опыт чумы на ст. Маньчжурия дал весьма интересные данные. Там в вагонах были групповые заболевания. Это показывает, что заболевшие часто не обнаруживались раньше, чем успевали заразить многих, находящихся в вагоне вместе с ними. При термометрии вероятность такого упущения была бы гораздо меньше и возможно, что было бы не 63 заболевания, как-то наблюдалось в теплушках после эвакуации, а всего 3. Относительно мальчика Шмокляревского профессор высказывается, что агглютинирующее свойство сыворотки крови в разведении 1:10 не имеют серьезного диагностического значения. Часто сыворотка крови здоровых людей дает агглютинации в разведении 1:20 и даже 1:30.

Д-р Богуцкий характеризует предприятия на ст. Маньчжурия, как по преимуществу принудительные. Он полагает, что хорошо организованная обсервация добровольно не уступит, а, быть может, превзойдет меры, описанные д-ром Маловым. Такой добровольной обсервацией д-р Богуцкий считает ночлежные дома.

Опыт Харбина показал, что они могут сыграть исключительную роль как фильтр для обнаружения заболевших. Преимущество этого вида обсервации в том, что, как оказалось, около 80 % заболевших удается обнаружить до входа в ночлежные дома. Таким образом, почти избегается опасность заражения внутри обсервационного помещения. Что касается оцепления, то опыт Харбина показал, что в ряду других мероприятий, направленных к обнаружению больных, эта мера занимает последнее место: на пропускных пунктах было обнаружено всего 7,6 % всего количества больных. Д-р Богуцкий констатирует тот факт, что против термометрии как таковой никто не возражал. В заключение вносятся предложения: в последнем заседании вынести по намеченным вопросам резолюции — как формулированный итог приобретенного опыта.

По предложению председателя, собрание аплодисментами благодарит д-ра Малова за его интересный доклад.

Заседание закрывается в 11,5 часов ночи.

Совещание врачей 9 мая 1911 года.

Председатель: доктор В.М. Богуцкий.

Присутствовали: профессор Д.К. Заболотный; врачи: Чурилина, Грабовс-кий, Хавкин, Марголин, Будберг, Ольшевский, Карпов, Мозолевский, Браун, Малов, Громашевский, Казаков, Паллон, Мещерский, Исаев, Пут-винский, Пистоль, Кирчев, Сороченко, Ульрих, Белохвостов, Бутовский, Лазовский, Тверской, Степанова, Яльцева, а также директор Русско-Азиат-ского банка Г.Г. Кугушев, начальник Коммерческих училищ Н.В. Борзов, капитан В.Г. Рожалин и заведующий Харбинской Метеорологической станцией Павлов, секретарь совещания П.П. Попов.

Д-р Будберг читает доклад на тему — имеется ли зависимость от пола, возраста и конституции при заболевании легочной чумой. Докладчик считает ненаучным приходить к каким-либо выводам на основании одной статистики. Нужно знать условия жизни китайцев и судить, принимая во внимание их.

Сначала доктор Будберг устанавливает способ заражения. По его мнению, теорию пылевой инфекции необходимо исключить, а приемлема лишь теория инфекции влажным материалом через слизистые оболочки рта и носа. Больше всего опасности представляет больной. Судя по затуманиванию зеркала, приставленного к его рту, с выдыхаемым воздухом несется большое количество заразного материала.

По мнению докладчика, дети не заражаются благодаря своему малому росту, женщины — благодаря тому, что их мало и помещаются они отдельно от мужчин. Перевес заболеваний в Фуцзядяне среди лиц преклонного возраста объясняется тем, что в ночлежных домах по преимуществу ночуют китайцы старше 30 лет. В деревнях зависимость от возраста другая: умирают по преимуществу лица моложе 25 лет, большинство из них курит опий, пользуясь общими трубками.

Ослабление организма по каким-либо причинам также, по мнению докладчика, не предрасполагает к заражению. Он видел достаточно, чтобы судить так, случаев, где оставались слабейшие. Иммунитет же некоторых отрицать, по-видимому, нельзя, хотя ничего нельзя сказать о его природе. В заключение, докладчик, указывая на замеченное им и его сотрудниками головокружение вблизи объеденных собаками животных, и в чумной больнице. Полагает, что это зависит от рассеянного в воздухе этих мест чумного токсина. Это, по мнению докладчика, подтверждается и тем, что за эпидемию найдено много павших животных, бактериологическое исследование которых на пестбациллу не дало положительных результатов.

Профессор Заболотный отмечает доклад, как чрезвычайно интересный по сообщаемым данным об условиях жизни китайцев. Эти данные, не всем доступные для наблюдения, могут в некоторых случаях помогать в уяснении условий, способствующих или препятствующих заражению. Однако в области более широких вопросов, профессор с докладчиком согласиться не может. Конечно, нет сомнения в том, что заражение происходит и через слизистые оболочки, но заражение через вдыхание распыленного заразного материала в настоящее время также вне сомнений. Ч го касается вопроса, не несет ли заразу выдыхаемый больным воздух, это подвержено большому сомнению и есть опыты, решительно отвергающие эту гипотезу. Не дыхание больного, а кашель опасен. По опытам, произведенным профессором в Мукдене с чашечкой, поставленной на пути кашлевых брызг, видно, что эти брызги несут громадное количество чумных палочек, чашечка, поставленная на 1 метр от больного, через сутки сплошь покрывается чистыми чумными колониями. Брызги больного также, по-видимому, способны оплодотворять воздух чумными палочками. Что касается мнения о вдыхании чумного токсина как причине смерти, то это — чистая гипотеза.

Причина гибели некоторых животных найдена, она гораздо проще сложных теорий: сороки, например, гибнут от филярии, которую неоднократно удалось найти в их крови. Заражение через соприкосновение с предметами, бывшими в близком соседстве с больными, профессор не отрицает, но думает, что эта возможность нисколько не исключает возможности заражения, благодаря пылевой и капельной инфекции.

Д-р Будберг напоминает об опийной трубке, которая послужила причиной заражения целого длинного ряда лиц, которые последовательно ею пользовались. Кроме того, он рассказывает следующий случай. К фанзе одного китайца подошел нищий и попросил пить. Видя, что он болен, хозяин отказал в просьбе. Живший же рядом его брат подал нищему чашку с водой. Несмотря на то, что первый брат был вдали от больного, а второй ближе него, заболел и умер сначала первый, который неосторожно напился из зараженной чашки, а потом уже второй, заразившийся от той же чашки.

По мнению докладчика, из этого случая следует, что заражение может быть только через слизистые оболочки, пришедшие в контакт с зараженным предметом.

Д-р Богуций по поводу меньшего процента смертности среди женщин и детей, в сравнении с смертностью среди мужского населения, сообщает, что это явление совпадает с общими данными статистики заболеваний в России. Это вполне понятно, если принять во внимание тот факт, что мужчины, по своей роли в жизни, чаще подвергаются опасности заразиться. Такие данные по поводу смертности при чуме очень интересны, как подтверждающие выводы общей статистики. По мнению докладчика о неза-разности трупов, д-р Богуцкий сообщает, что во время чумной эпидемии в Инкоу заболевания распространялись по пути движения увозимых из города в различные места трупов.

Д-р Будберг возражает, что то была чума бубонная. Профессор Заболотный дает справку о заражении на поминках от трупов жителей села Владимировки, погибших от бубонной чумы.

Д-р Малов сообщает, что более 1 тыс. трупов было перенесено мортуса-ми и никто из последних не заразился, несмотря на то, что при этом не принималось особых мер предосторожности. Не утверждая, что трупы не заразны, доктор полагает, что в силу тех или иных причин заразность их минимальна.

Павлов считает, что обезвреживанию трупов способствует солнце и воздух.

Д-р Будберг возражает, говоря, что его мнение касается и тех трупов, которые не были на солнце, а были спрятаны в подвалах.

Д-р Хавкин говорит, что трупы бывали и ночью и все-таки заражения от трупов не наблюдалось. Он объясняет это меньшей возможностью капельной и пылевой инфекции, благодаря замерзанию.

Д-р Ольшевскй напоминает, что были и не замерзшие, мягкие трупы.

Заболотный полагает, что вместо того, чтобы создавать сложные теории по данному вопросу, проще и вероятнее предположение, что трупы менее заразны, благодаря, прежде всего, тому, что устранена опасность капельной инфекции, зависящей от кашля больного.

Начальник Коммерческих училищ Н.В. Борзов приводит несколько случаев, где дети, несмотря на близкое общение с больными родственниками, остались здоровы и просит компетентное собрание выяснить, не имеют ли эти случаи отношения к гипотезе более слабой, в сравнении со взрослыми, восприимчивости детей к чумной заразе.

Студент Бутовский приводит еще один случай, где больная чумой г-жа Краснодемская целовала свою дочь.

Д-р Хавкин вставляет: «кажется, этого не было».

Д-р Будберг сообщает, что наблюдал достаточно случаев, когда в заразных домах чума косила детей наравне со взрослыми.

Д-р Лазовский наблюдал случаи, где при одинаково благоприятных для заражения условиях чума уносила детей, взрослые же оставались живы.

Профессор Заболотный полагает, что вопрос о сравнительной восприимчивости к чумной заразе детей нуждается в дальнейших наблюдениях. Однако предполагает возможность меньшей в сравнении со взрослыми восприимчивости по аналогии с холерой, где дети часто не заболевают, являясь лишь носителями холерного вибриона, также, заболевая, они легче ее переносят, чем взрослые.

Д-р Богуцкий сообщает, что во время холерной эпидемии в Подольске и Люблинской губернии заболевания детей наблюдались в начале эпидемии и в конце ее. В добавление к сказанному профессором Заболотным он сообщает, что холера в Люблинскую губернию была занесена ребенком — носителем вибриона.

По предложению председателя, собрание благодарит доктора Будберга за его интересный в практическом и теоретическом отношениях доклад и принимает предложение председателя сократить время речей до 5 минут и устанавливает норму однократного выступления.

Д-р Малов читает доклад студента Новотельнова «Обсервационный, изоляционный и чумные пункты».

Д-р Хавкин читает доклад на ту же тему, которая отчасти служит дополнением к докладу студента Новотельнова, отчасти вносит в него поправки. Поправки доктора Хавкина касаются тех мест доклада, где докладчик, не основываясь на доказанных фактах, передает недостаточно критические суждения о деятельности пункта со стороны людей или далеко стоявших, или почему-либо пристрастных. В конце доклада доктор Хавкин считает необходимым сделать следующий вывод: необходимо организовать постоянный госпиталь на случай будущих эпидемий и подготовить персонал.

Собрание, по предложению председателя, описывающего особо трудные условия, в которых приходилось работать докладчику, благодарит последнего аплодисментами.

Студент Исаев читает свой отчет «О деятельности ночлежных домов во время чумной эпидемии в г. Харбине» (отчет напечатан целиком особо). На основании своего отчета студент Исаев считает необходимым и на будущее время создать приют для китайской голытьбы.

По поводу доклада доктор Будберг сообщает, что страшное зло особенно ощутилось во время эпидемии, это — опиекурильни, азартные дома и т. д., которые в настоящее время почему-то особенно растут в количестве.

Д-р Марголин не согласен с докладчиком в выраженном в его докладе мнении, что город ничего не делает в смысле больничной помощи китайскому населению, и по просьбе профессора Заболотного сообщает процент китайцев, проходящих через здешние больницы, это 5 % всего числа или 50 человек в год.

Д-р Богуцкий указывает на то, что в ночлежном доме Тифонтая в настоящее время лежит около 20 человек тифозных китайцев, из которых есть умирающие, и город не может их принять в больницы. По мнению Богуцкого, город не отказывает в помощи и даже уплачивает за содержание в больнице, но далеко не всех нуждающихся в том же может удовлетворить.

Студент Белохвостов докладывает «Сведения о ходе чумной эпидемии в районе правого берега Сунгари от г. Ашихэ до г. Лахасусу включительно». Из этих сведений следует, что чума в обследуемые им местности была занесена из Харбина, за что говорит наибольшее количество заболеваний в местностях, лежащих ближе к Харбину. Распространению эпидемии содействовали антисанитарные условия и значительная скученность населения городов. Чума подавлялась полицейскими мерами, без участия врачей с европейским образованием.

Дезинфекция в фанзах, где были больные, или совсем не производилась, или производилась очень несовершенно. Трупы умерших от чумы были похоронены в общие могилы и только в Ашихэ были вырыты и сожжены (по распоряжению даотая).

Количество смертности от чумы выражается в следующих цифрах:

Местность | Заболело и умерло | % смертности

Ашихэ и окрестности 50000 жителей | 1795 | 3,59

Пинчжоу и окрестности 276677 жителей | 1215 | 0,4

Фан-джень-сьянь и окрестности 26564 жителя | 220 | 0,9

По предложению председателя, собрание аплодисментами отмечает важную роль, которую сыграли студенты в подавлении минувшей эпидемии. Собрание закрывается в 1 час ночи.

Совещание врачей 13 мая 1911 года.

Председатель: доктор В.М. Богуцкий.

Присутствовали: проф. Д.К. Заболотный, помощник Управляющего по Гражданской части М.Е. Афанасьев, князь Г.Г. Кугушев. врачи: Чурилина, Грабовский, Пистоль, Кирчев, Карпов, Козубовский, Аккерман, Паллон, Бутовский, Тверской, Воскресенский, Розанов, Мещерской, Гинодман, Ольшевский, Путвинский, Ульрих, Н.В. Попов, Казаков, Мозолевский, Малов, Михалев. Слушательницы женских медицинских курсов Степанова и Яльцева, метеоролог Павлов и секретарь заседания Попов. Заслушан и одобрен протокол предыдущего заседания.

Г. Павлов читает доклад на тему: «Возможное влияние метеорологических факторов на ход эпидемии легочной чумы в Харбине зимой 1910–1911 гг.»

Ввиду господствующего взгляда, что источником чумы в Маньчжурии являются тарбаганы, живущие в норах, где должны оставаться и их трупы, докладчик вначале приводит данные о времени замерзания, оттаивания и глубине промерзания почвы на ст. Маньчжурия, по наблюдениям тамошней метеорологической станции за последние четыре года. Эти данные иллюстрируются двумя графиками.

В дальнейшем изложении докладчик касается хода эпидемии в Харбине и Фуцзядяне.

Его внимание привлекли огромные выступы (пять) на Фуцзядянской кривой. Беднейшая часть населения Фуцзядяна, в среде которой легочная чума особенно свирепствовала, с самого начала эпидемии была лишена обычных средств существования. На этой лишенной пристанища массе очень сильно должны отзываться резкие перемены температуры воздуха.

Всем упомянутым выступам Фуцзядянской кривой за 2, 3, 4, в среднем за 3 дня предшествовало значительное понижение средней суточной температуры. Желая удостовериться, нет ли здесь случайного совпадения, докладчик разработал более точные данные о смертности на Харбинском чумном пункте. Им взята центральная часть эпидемии, 66 дней, от 18 декабря до 23 февраля, между двумя перерывами.

Отобрав дни с понижением температуры больше 5 °C, он суммирует средние числа смертных случаев, и строит сглаженную кривую. С целью исключить возможное влияние побочных причин, таких кривых он строит шесть (дни с понижением: 1) больше 5-11 °C; 2) больше 10-3 °C; 3) больше 5 °C и отстоящие один от другого не меньше, чем на 10 дней — 5 °C; аналогичные три кривые строит для понижения средней ночной температуры (11,2, 4 °C).

Ход кривых прослеживает в течение 10 дней.

Все они дают два максимума. Первый на 5 кривых через 3 дня — увеличение смертности по сравнению с исходным пунктом от 23,8 % до 84,8 %, и ни одной через два дня. Докладчик объясняет этот максимум тем, что в дни с сильно пониженной температурой беднота приходила в более тесное соприкосновение, в большем числе заражалась и через 3 дня умирала.

Второй максимум на 5 кривых наступает через 7 и 8 дней (увеличение от 6,6 % до 55,2 %). Лишь на одной кривой впадина между первым и вторым максимумом слабо выражена, но второй максимум на 6-й и 7-й день все-таки достигает 34 и 33 %. Объяснение его докладчик и видит в увеличении заражаемости при возросшем числе трупов первого максимума от переодевания в снятую одежду при уборке и выбрасывании.

В таких размерах группировка цифр абсолютно невероятна. Обнаруженная зависимость так велика, что заставляет докладчика высказать предположение, не был ли быстрый подъем Фуцзядянской кривой около 20 декабря вызван резким понижением температуры. Действительно в начале эпидемии этих резких понижений не было, но с 14 по 17 декабря за 4 дня температура понизилась на 16,9 %.

Докладчик считает весьма вероятным предположение, что за эти дни искавшая пристанища беднота разнесла заразу из нескольких (5–6) очагов до всему Фуцзядяну. Полученный вывод докладчик не считает возможным обобщать. Обнаруженная зависимость обусловливается специфической особенностью Харбина и Фуцзядяна — наличием в начале эпидемии огромной массы бездомной китайской бедноты.

В последней части доклада, докладчик касается вопроса о прекращении эпидемии легочной чумы в Маньчжурии. Повсеместное почти одновременное ее прекращение заставляет обратить вниманием на возможную роль метеорологических факторов. Не считая себя вправе касаться иммунитета и т. п. специально бактериологических вопросов, докладчик говорит о роли солнечного влияния, высушивания, ветра. Рассматривает опыт, произведенный врачами Мещерским и Оскановым под действием солнечного света и естественного высушивания на мокроту чумного больного. Хотя в обстановке опыта действие этих факторов было значительно ослаблено, через три дня все микробы погибли. По мнению докладчика, этот опыт дает право высказать предположение, что обильно засеянная микробами поверхность земли на улицах была совершенно продезинфицирована действием солнца, сиявшего в среднем по 7 часов ежедневно, и высушиванием. Пока был снег, и поверхность мерзлая, это действие парализовалось. На подошвах обуви с комочками земли и снега заносились микробы в большом количестве в полутемные с мокрыми земляными полами фанзы.

В конце февраля и начале марта снег по улицам истаивает, сметается ветром, верхний слой земли оттаивает. Консервировавшиеся в плевках и т. п. микробы приобретают подвижность. Ветер механически их переворачивает, освобождает от обволакивающей подсохшей слюны, как бы перетирая переносимым по поверхности песком. Солнечный свет и высушивание начинают действовать с полной силой. Теперь уже из фанз зараза начинает выноситься на улицы и здесь погибает. Эпидемия прекращается в первых числах марта. Такова, по словам докладчика, «гипотетическая картина губительного действия метеорологических факторов на чумного микроба, лежащего на поверхности земли в Харбине».

Они повсеместно уничтожали его, если не одними своими усилиями, то значительно этому содействовали.

Профессор Заболотный находит, что затронутый докладчиком вопрос очень интересен, тем более, что данные собраны с видимой любовью и старанием. Но тем не менее этот доклад лишний раз обнаружил несостоятельность попыток сблизить данные метеорологических явлений с ходом эпидемии. Для научного исследования этого вопроса, прежде всего, необходимо взять только два каких-либо находящихся во взаимоотношении фактора. Между тем докладчику приходится объяснять исследуемое явление сразу несколькими факторами: то температурой воздуха, то влажностью, то солнечным светом; иногда он должен принимать во вниманием даже действующие мероприятия или условия жизни населения. Если взять почти всю массу факторов и прибавить сюда большое количество чистых гипотез (напр., относительно пыли и жизни микроба в ней), то можно с одинаковым правом утверждать что угодно. Сближение не выдерживается в цельности. А что касается математического метода в статистике, то с ним, как показывают прежние попытки, нужно быть очень осторожным.

Г-н Павлов, указывая на то, что влияние метеорологических факторов в жизни растений признается, высказывает убеждение, что эти факторы должны влиять и на жизнь микробов чумы.

Д-р Розанов говорит, что при постановке диагноза всегда принимаются во внимание всевозможные влияния, между прочим, и совпадающие по времени метеорологические влияния, а потому известную зависимость количества чумных случаев от явлений в природе он отрицать не видит достаточных оснований. Однако, скорее всего, имеется причина зависимости от понижения и повышения почвенных вод.

Д-р Козубовский указывает на существующую связь между временем года и формой чумы и указывает на сведения в докладе относительно промерзания почвы. Эти сведения наводят на мысль об опасности, которую представляют собой зарытые трупы.

Д-р Воскресенский говорит, что кривая, служившая исходным пунктом для заключений докладчика, не может служить вполне научным основанием для этой цели, так как она составлена по спутанным данным: одни погибали в естественных условиях, другие — в условиях чумной больницы.

Г-н Павлов говорит, что здесь играет роль не смертность, а главным образом заражаемость, которая происходит в естественных условиях.

Профессор Заболотный говорит, что общая зависимость клинической формы чумы от температуры установлена. Всем известно, что легочная форма развивается главным образом в холодное время года, а бубонная — в теплое. Однако подвержено сомнению, можно ли установить эту зависимость в подробностях. Очень вероятно, что главное влияние на ход чумных заболеваний играли не метеорологические явления, а жилищные условия.

Г-н Павлов говорит что, именно, плохие жилищные условия и помогали метеорологическим явлениям сыграть роль.

Д-р Богуцкий сообщает, что санитарная статистика сделала много попыток выяснить роль метеорологических факторов в развитии заразных заболеваний, но до сего времени ни к каким результатам эти попытки не привели. Единичные, более иди менее удачные, сопоставления еще не дают права вывести закон. По поводу прочитанного доклада интересно привести тот факт, что на о-ве св. Макрикия наблюдения как будто бы дают основание утверждать обратное тому, что доказывает докладчик: там считают, что смертность повышается вместе с повышением температуры. На доклад г-на Павлова нужно смотреть как на одну из попыток. Заключений сделать никаких нельзя, но приветствовать попытку следует.

Собрание приветствует докладчика и аплодирует.

Д-р Б. М. Паллон читает отчет о санитарных мероприятиях в Новом Городе во время чумы 1910–1911 гг.: 7-й врачебно-санитарный участок расположен на 38 улицах и состоит из 620 домов. Население его составляет 8305 человек европейцев и китайцев. Постоянно проживает на участке 1682 китайца, кроме того, есть временно-рабочие, так что население китайское колеблется от 1969–2119 человек. Занятие европейцев: служащие КВЖД и частные предприниматели.

Европейское население участка поставлено в сравнительно удовлетворительные условия, за исключением русских бараков против Коммерческих училищ, Жандармского управления, Новогороднего и Старопристанского участков и нескольких общежитий.

Китайское население изолировано от европейцев и сгруппировано в бараках при депо, дровяном складе, на углу Железнодорожного проспекта и Соборной улицы. Бараки тесны, темны, грязны и почти у всех протекают крыши. Помойных ям нет достаточного количества.

Магазины и лавки 7 участка содержались довольно опрятно. Киоски же и китайские мелкие лавчонки содержались крайне грязно. Воду население участка получает из колодцев (80), помп (13) и нескольких водопроводов. Колодцы в большинстве случаев требуют ремонта и очистки. Санитарные мероприятия.

Главное внимание было обращено на санитарное состояние китайского населения. В бараках за депо уничтожены пристройки, отчего они стали светлее. Бараки же на углу Железнодорожного проспекта и Соборной ул. частью были отремонтированы, частью уничтожены, а некоторые из них существуют до сих пор, хотя совершенно не пригодны для жилья. Всего с января до апреля уничтожено 4 барака, 1 ледник; отремонтировано 5 бараков и предназначено к уничтожению 13 бараков. В китайских лавчонках при бараках устроены деревянные полы, устланные линолеумом, стойки и столы покрыты клеенкой, стены обиты обоями, съестные продукты закрыты, за товарами установлен строгий медицинский надзор. При магазинах и лавках были устроены отдельные помещения для набивальщиков папирос. Киоски частью уничтожены, а остальные приведены в лучший вид. Были осмотрены все ледники, и многие из них потребовали ремонта. Общим недостатком 7 участка является переполнение помойных ям и отхожих мест, вследствие недобросовестного отношения к делу железнодорожного подрядчика, санитаров и смотрителей зданий. Для приведения колодцев в лучшее состояние было возбуждено ходатайство перед Бюро. Водоносам предложено, и некоторыми выполнено, устроить шкафы для ведер. Кроме всего этого, устраиваются ежедневные обходы и осмотры дворов, жилых помещений, общественных учреждений, магазинов и т. п., составление санитарных листков. Санитарная работа началась с середины февраля, а до этого времени главное внимание было обращено на противочумные мероприятия. Чумных случаев на 7 участке было 34: 20 больных чумой и 14 трупов. Такое сравнительно небольшое количество объясняется отчасти изолированностью китайцев этого участка от остального китайского поселка, их сравнительно небольшою численностью, а главным образом отсутствием ночлежек и разного рода притонов. Чумных очагов на участке было только два: фанза за депо против 22 роты и 1 барак на углу Железнодорожного проспекта и Соборной улицы. Из фанзы за депо взято 5 трупов, 3 больных чумой и мальчик Янгуй, руки, платье, лицо и находившийся в руках кошелек которого были измазаны кровью; находился он между трупом и больным чумой, и несмотря на все это он остался жив и здоров до сих пор. Второй очаг был в бараках № 1 и 2, откуда взято 3 чумных и 1 труп. Остальные чумные на участке появлялись случайно, заболевая же в другом месте. Все больные чумой китайцы — мужчины. Среди трупов — одна женщина, из европейцев заболело трое: французский врач Мэньи, кондуктор Красно-демский и его жена. У Краснодемских была 6-летняя дочь, которая спала на одной постели с больной матерью, целовалась с ней и целовала мертвого отца, но она осталась здорова. С доктором Мэньи все время находился бойка, ухаживавший за ним дома и на чумном пункте, он остался здоров.

Всего на изоляцию было отправлено 9 китайцев, в их числе один мальчик, заболело чумой 3; из европейцев отправлено 2 мужчин и 2 женщины и одна девочка, заболела чумой одна женщина. На обсервацию отправлено: китайцев 1152, заболело 1, европеец 1; на местной обсервации осталось 23 китайца и 46 европейцев. Наибольшее количество чумных приходится на январь месяц.

На отыскивание чумных и трупов устроены ночные облавы, ночные и дневные осмотры, термометрирование китайцев, работавших группами более 10 человек. Частные предприниматели, имевшие более 10 человек китайцев, должны иметь фельдшера для термометрирования. Китайцы дровяного склада Материальной Службы (250 чел.), городского участка Службы Пути (146 чел.), 8 участка Службы Пути (12 чел.) и паровозного депо (300 чел.) термометрировались персоналом 7 участка.

Таким образом, медицинским персоналом, находившимся у частных лиц, термометрировались 168 человек, а медицинским персоналом 7 участка гермометрировалось 808 человек. Термометрирование при депо 400 человек производилось одним фельдшером и 1 фельдшерицей, в особо устроенных бараках: один для 300 китайцев, а другой для 100 русских; термометрирование производилось в продолжение часа, с 5 до 7 часов утра. Подозрительные по чуме оставались в изоляционной комнате, мокрота их отправлялась на исследование в центральную лабораторию; благодаря термометрии было открыто несколько чумных. Чумные были отправляемы в чумный барак, а подозрительные оставлялись или на месте, если это было безопасно, или в особой карете отправлялись на изоляцию в Московский чумный пункт. На местной обсервации оставлялись очень редко, и никто из местнообсерви-руемых не заболел. У всех чумных больных и трупов бралась мокрота на исследование.

В жилых же помещениях производилась дезинфекция и после этого помещения или ремонтировались, или сжигались.

В заключение д-р Паллон высказывает благодарность работающему совместно с нею персоналу и высказывается за необходимость:

1) учреждения постоянной санитарной организации в городе;

2) своевременной подготовки санитарного персонала;

3) больницы для китайцев.

Д-р Богуцкий отмечает, что весьма важно приучить население к проведению тех или иных санитарных мероприятий. Это вполне удалось Беатрисе Михайловне Паллон. Очень важно также произвести санитарную опись города. Это лежит на врачах новой организации.

Доклад д-ра Паллон дает для будущих работников на этой почве богатый материал в смысле руководства.

Собрание закрывается в 12,5 час. ночи.

Общие потери от эпидемии легочной чумы 1910–1911 гг. в Маньчжурии. Динамика заболеваемости легочной чумой в Маньчжурии в 1910–1911 гг. с указанием начала эпидемии в отдельных населенных пунктах приведена в табл. 31.5.

Данные табл. 31.5., по мнению И.Л. Мартиневского и Г.Г. Моляре (1971), не отличаются точностью, но мы приводим их потому, что они позволяют определить если не точное количество потерь, то хотя бы их порядковую величину. Замечания И.Л. Мартиневского и Г.Г. Моляре только подчеркивают тот размах, который могут приобрести эпидемии чумы в Маньчжурии. Теперь ознакомимся с замечаниями этих авторов.

Первый случай легочной чумы на станции Маньчжурия был зарегистрирован 12 октября 1910 г., а по данным, приведенным в табл. 31.5., начало чумы на станции Маньчжурия отмечено 25 октября 1910 г. В табл. 31.5. начало чумы в Харбине отмечено 8 ноября 1910 г., в то время как, по данным В. М. Богуцкого (1911), первый случай чумы в Харбине был зарегистрирован 27 октября 1910 г., причем нельзя поручиться за точность последней даты.

Таблица 31.5

Потери от легочной чумы в Маньчжурии в 1910–1911 гг.[15]

Провинция

Населенный пункт | Начало эпидемии | Число случаев

Хейлунзянская

Станция Маньчжурия | 25 октября 1910 г. | 552

Хулунь (Хайлар) | 9 ноября | 20

Лунцзянфу (Цицикар) | 13 ноября | 1402

Хулань | 17 декабря, 1 января | 6067

Суйхуа | 1911 г. | 1583

Хейлунь | 1 января | 2057

Ланей | 2 января | 599

Мулань | 7 января | 200

Паген | 16 января | 1123

Датунь(Тунхэ) | 18 января | 92

Суйлы (Личен) | 20 января | 618

Давай | 21 января | 61

Цинген | 24 января | 176

Бичжоу | 30 января | 101

Аньда | 10 февраля | 15

Всего | 14666

Мукденская

Мукден | 2 января 1911 г. | 2571

Телин | 10 января | 97

Инчжоу (Иоянь) | 13 января | 173

Синмин | 14 января | 622

Гуамжин (Бэйчен) | 15 января | 225

Чженань | 16 января | 107

Ченту | 17 января | 619

Суичжун | 17 января | 70

Фану | 18 января | 355

Синцзин | 20 января | 8

Фынхуа (Лишу) | 22 января | 362

Фушунь | 22 января | 87

Хуайдэ | 23 января | 674

Беньцы | 23 января | 31

Кайюань | 26 января | 220

Сичжоу (Сисянь) | 28 января | 33

Канцин | 28 января | 191

Цзинси | 29 января | 25

Ляочжун | 1 февраля | 79

Фынхуа (Лишу) | 22 января | 362

Фушунь | 22 января | 87

Хуайдэ | 23 января | 674

Беньцы | 23 января | 31

Кайюань | 26 января | 220

Сичжоу (Сисянь) | 28 января | 33

Канцин | 28 января | 191

Цзинси | 29 января | 25

Ляочжун | 1 февраля | 79

Ниниюань (Синчен) | 2 февраля | 79

Лясюань | 3 февраля | 26

Сиань | 4 февраля | 111

Сидан | 5 февраля | 93

Ляоян | 6 февраля | 53

Чжанчжи | 17 февраля | 11

Хайлун | 18 февраля | 11

Дунпин (Дундай) | 23 февраля | 4

Пэншань, | 24 февраля | 27

его жел. дор. зона | 24 февраля | 153

Всего | 7117

Гиринская

Харбин, | 8 октября 1910 г. | 5272

его жел. дор. зона | 8 октября 1910 г. |1449

Бинчзоу (Виноянь) | 18 декабря | 1184

Дэкуй | 22 декабря | 268

Ачен | 23 декабря | 1794

Нинань | 1 января | 34

Шуанчен | 2 января 1911 г. | 4551

Нунань | 2 января | 499

Чанчунь (Синцзин), | 3 января | 3104

его жел. дор. зона | 3 января | 149

Синчен (Шисюй) | 5 января | 592

Дцзян | 5 января | 789

Цэилин (Гирин) | 18 января | 623

Шуанян | 19 января | 388

Илань | 20 января | 164

Фанчжэн | 21 января | 21

Шелань | 22 января | 165

Дзяохуа | 28 января | 49

Итунь | 30 января | 388

Чанлин | 31 января | 98

Учан | 31 января | 277

Панши | 5 февраля | 198

Чаншоу (Тиншоу) | 17 февраля | 46

Хуанчуан | 58

Всего | 22 160

Эти цифры в основном приводятся по населенным пунктам, расположенным в полосе отчуждения КВЖД, заболеваемость в селах, удаленных от железных дорог, никем не была учтена, а лишь отмечено, что чумой были сильно поражены села и деревни вокруг Цицикара и Харбина. Не прослежен также путь распространения чумы, и мы не знаем, где появились первые заболевания в городах и селах, и заносилась ли чума из города в деревни или, наоборот, из деревень в города. Приблизительно число жертв от чумы, по данным Э.П. Хмара-Борщевского, достигала в провинции Хэйлунцзян 15 295 человек, в Гиринской провинции 27 476 и в Мукденской 5259. По данным By Лиен Те, в Маньчжурии погибло около 100 тыс. человек. Однако даже эта цифра, по мнению И.Л. Мартиневского и Г.Г. Моляре (1971), занижена.

Имеются официальные сведения о появлении эпидемии чумы в Хунчуне и Янцизифу, лежащих вблизи границ Уссурийского края.

В табл. 31.5 многие населенные пункты, где отмечались заболевания чумой, не включены. Нет данных о Цицикаре, где с начала эпидемии по 24 января (4 февраля) от чумы умерло около 1000 человек, в последние дни умирало от 40 до 50 человек в сутки, а в китайском городе Куанченцзы смертность возросла до 100 случаев в сутки.

«Русские ведомости» (1911) сообщили о сокрытии чумы в городе Сахалянь (расположенном недалеко от Благовещенска). Когда в Маньчжурии свирепствовала эпидемия, он считался свободным от чумы. Однако весной того же года в овраге в районе этого города было найдено 800 трупов (рис. 31.37).

Рис. 31.37. Весной 1911 г. По всей Маньчжурии находили тысячи трупов, данные о которых не вошли ни в какую статистику

Кроме того, не приведены данные о заболеваемости в войсках, где отдельные китайские гарнизоны вымерли полностью.

Таким образом, в Маньчжурии эпидемия легочной чумы вспыхнула 6 октября 1910 г., охватив Фудзядян, Харбин, Залайнор, Хайлар и Ци-цикар, и распространилась на запад от Маньчжурии по Восточно-Китайской железной дороге. К концу декабря эпидемия распространилась на восток, почти вплоть до Владивостока, на юг, в Шаньхунь и Мукден, вплоть до Дальнего (на расстоянии 1100 миль от станции Маньчжурия), и затем через море, в Тьензин и Шанхай, унося повсюду неисчислимые жертвы. Наконец, во второй половине марта 1911 г. эпидемия стала ослабевать, а к середине апреля она почти внезапно прекратилась.

ОЧЕРК XXXII

«Трапезундское чудо» — чума в русской армии (1917)

Трапезунд (Трабзон) — портовый город на турецком побережье Черного моря, захвачен в 1916 г. русскими войсками под командованием генерала от инфантерии Н.Н. Юденича. Операция была предпринята с целью создания в районе Трапезунда мощной базы снабжения Кавказской армии. С лета 1917 г. начался развал Кавказской армии. Части самовольно покидали позиции и отправлялись в тыл. В разваливающейся армии началась чума.

Обнаружение эпидемии. Первые случаи чумы были обнаружены заведующим Трапезундского санитарно-дезинфекционного отделения отряда Красного креста И.И. Шукевичем (см. рис. 30.19) при следующих обстоятельствах. Вечером 7 ноября в бактериологическую лабораторию отделения был доставлен из 458 полевого госпиталя кусочек легкого и мазки умершего солдата Одесского морского батальона Волвача. При поступлении в госпиталь 31 октября у больного была высокая температура (до 41 °C), затем температура упала почти до нормы, так держалась несколько дней, но незадолго до смерти снова повысилась. Кроме того, у солдата была отмечена боль в паховой области. Смерть наступила внезапно 5 ноября.

Производивший вскрытие трупа врач Иоффе обратил внимание на узлы в легких, и для выяснения непонятного для него патологического процесса отправил кусочек ткани узла для исследования в лабораторию. На вскрытии была также обнаружена увеличенная и воспаленная лимфатическая железа в паху, где приблизительно отмечалась боль. Доставленный кусочек легкого представлялся уплотненным, темно-красного цвета. В мазке из него обнаружилось огромное количество биполярных палочек, в висячей капле неподвижных. Шукевичем сделан посев на агар и бульон содержимого пахового лимфоузла, а также произведена его прививка морской свинке втиранием в кожу. Через 48 часов из посева получилась характерная, особенно на бульоне, культура Y pestis. У свинки на 5-й день образовался левосторонний болезненный бубон, а на 9-й день она пала. При вскрытии свинки найдена характерная патологоанатомическая картина чумы. При микроскопическом исследовании мазков из бубонов и селезенки животного были обнаружены в огромном количестве типичные биполярные коккобациллы. В бульоне посевы из крови животного дали чистую культуру, характерную для чумного микроба; при микроскопическом исследовании бульонных культур обнаружены характерные цепочки коккобацилл.

12 ноября, когда еще не было закончено исследование этого случая, в госпитале № 393 умер от неизвестной болезни солдат Трапезундской телеграфной роты Ткаченко, поступивший с сильно повышенной температурой и с жалобой на боль в паху.

13 ноября произведено только наружное исследование трупа, причем обнаружен правосторонний бедренный бубон величиной с голубиное яйцо, окруженный геморрагически инфильтрированной клетчаткой. Бубон вырезали и взяли для исследования.

При микроскопическом исследовании мазков из содержимого бубона обнаружено огромное количество биполярных чумных микробов. В гот же день в кожу живота морской свинки была втерта эмульсия, приготовленная из тканей этого бубона. На 8 день свинка погибла. При ее вскрытии, как и в предыдущем случае, обнаружен незначительный инфильтрат подкожной клетчатки на месте втирания; правая паховая железа была увеличена до размера крупной горошины, полнокровна, пронизана мелкими фокусами омертвения и окружена сильно отечной клетчаткой; левая паховая железа с горошину величиной, сильно гипе-ремирована и «сочна». Окружающая клетчатка также пропитана кровью. Селезенка увеличена и на поверхности ее видны мелкие сероватые узелки. В мазках из бубонов и селезенки содержалось большое количество биполярных коккобацилл. Посевы из крови дали чистую культуру, по характеру роста на агаре и в бульоне, а также по морфологическим свойствам идентичную с чумным микробом. Вслед за этим были обнаружены несколько случаев бубонной чумы среди больных в других госпиталях, появились новые случаи чумы в разных войсковых частях Тра-пезундского гарнизона.

Развитие эпидемии. В действительности заболевания чумой начались значительно раньше, но оставались нераспознанными. Об этом свидетельствует тот факт, что задолго до обнаружения первых больных чумой многими врачами отмечались случаи так называемых «идиопати-ческих бубонов». Общее количество таких заболеваний не было подсчитано, но было известно, что некоторые оканчивались смертью. И.И. Широкогоров (1925), описавший эту эпидемию, лично обнаружил несколько таких больных при осмотрах военных госпиталей. Один из них найден им в хирургическом госпитале Красного Креста. Это дало Широкогорову полное право утверждать, что под диагнозом «идиопа-тический бубон» в госпиталях гарнизона лечили бубонную чуму.

Иван Иванович Широкогоров (1869–1946).

Советский патологоанатом и эпидемиолог, действительный член АМН СССР. Окончил медицинский факультет Юрьевского университета в 1901 г., работал у В.А. Афанасьева. В 1903 г. Широкогоров работал и Вирховском музее, в 1908 г. у Мечникова в Париже, а в 1913 г. в Раковом институте в Лондоне. С 1918 г. профессор гистологии и патологической анатомии Закавказского университета. С 1919–1930 гг. заведовал кафедрой патологической анатомии Азербайджанского университета; 1930–1946 г. заведующий той же кафедрой Азербайджанского медицинского института. Им написано свыше 120 научных работ, большинство которых касается краевой патологии (малярии, чумы, проказы, лейшманиоза, лихорадки паппатачи, пеллагры). Широкогоров впервые доложил о митохондриях в нервных клетках на Международном медицинском конгрессе в Лондоне. Во время Русско-японский войны участвовал в борьбе с эпидемиями тифа в Уссурийском крае, Корее и Маньчжурии. В годы Первой мировой войны руководил Обществом Красного Креста.

Таких больных нашли и в других лечебных учреждениях гарнизона. Начавшаяся после совещания медицинских специалистов тщательная перепроверка диагноза так называемых «идиопатических бубонов», обнаружила среди них случаи настоящей бубонной чумы, из которых некоторые были подтверждены бактериологически. И.И. Широкогоров (1925) указывал, что при всей краткости большинства историй болезни всегда упоминается о сильнейшей головной боли и виде больного, напоминающем пьяного. Последний, по его мнению, является «одним из тех резко выраженных признаков чумы, который нельзя не отметить даже при поверхностном наблюдении больного: вид больного действительно предоставляет огромное сходство с состоянием алкогольного опьянения».

У Широкогорова не осталось никакого сомнения в том, что чума появилась в сентябре, но благодаря малой заразительности и легкой форме, в которой проявлялась болезнь, она осталась незамеченной.

Больные чумой были обнаружены в разных воинских частях, расположенных в Трапезунде, и только в двух случаях они доставлены из частей, стоявших вне Трапезунда. Среди гражданского турецкого населения выявлен всего лишь один больной, проживавший в деревне, находящейся в 90 верстах на восток от Трапезунда. Не исключена возможность того, что население скрывало такие случаи, опасаясь погромов, которые в это время часто вспыхивали в Трапезунде по самым бессмысленным поводам. В воинских частях распространение чумы ограничивалось единичными случаями, и лишь в некоторых частях их было несколько, самое большее — четыре случая. Между заболеваниями наблюдались довольно длинные промежутки (наименьший — неделя), что позволило И.И. Широкогорову исключить наличие между ними связи, т. е. непосредственной передачи чумы от больного человека.

Чумы не только не было в других портах Черного моря, с которыми Трапезунд стоял в оживленном сообщении: Батум, Сочи, Туапсе, Новороссийск, Севастополь, Одесса и др., но и в самом Трапезунде она быстро прекратилась. В конце января 1918 г. приказом главнокомандующего Кавказской армией Трапезунд и все Черноморское побережье объявлены благополучными по чуме.

Всего в чумный лазарет на «Белой Вилле» отправлено 25 человек, к которым надо прибавить двух больных чумой, своевременно не распознанных. Еще два случая обнаружены бактериологическим методом уже после смерти больных в 458 и 393 госпиталях. 7 больных погибли. Действительное количество заболевших чумой было гораздо больше.

Таким образом, подтвержденных бактериологическим методом случаев чумы в Трапезунде было около 30. Небольшой процент смертности (около 25 %) дал Широкогорову основание отнести эпидемию к так называемой «малой чуме».

Клиника чумы. Почти все зарегистрированные случаи чумы относились к бубонной форме, исключая одного заболевшего, у которого преобладали явления со стороны кожи. Инкубационный период болезни находился в пределах 2–5 дней. У большинства заболевших отмечалось внезапное начало без всяких предвестников. Затем происходило быстрое нарастание температуры, иногда весьма значительное. Широко-горовым наблюдался случай подъема температуры до 41,8 °C, в большинстве же случаев 39–40 °C, нередко с потрясающим ознобом. Головная, иногда чрезвычайно сильная боль и головокружение, отмечались почти всеми без исключения больными. Нередко была рвота. В это время больной напоминал пьяного. Некоторые больные жаловались на боль во всем теле, иногда в пояснице. Бывало носовое кровотечение. В нескольких случаях наблюдались явления расстройства желудочно-кишечного тракта: жидкий стул, у всех резко обложенный язык. Почти у всех больных наблюдалось воспаление конъюнктивы. Со стороны нервной системы отмечался бред с неудержимым стремлением бежать, при этом требовались большие усилия, чтобы удержать больного в постели. Часто возникало расстройство речи, иногда в виде очень стойкой афазии. Бубоны почти во всех случаях находились в паховой области, поражались преимущественно железы Скарповского треугольника, но были случаи подмышечных и шейных бубонов. Величина опухоли различна, причем тяжесть клинических явлений не соответствовала степени лимфатических узлов; иногда при тяжелой клинической картине железы были увеличены незначительно и наоборот. Нередко раньше, чем обозначится опухоль в паху, отмечалась сильная болезненность при пальпации, ходьбе и в стоячем положении.

В одном случае наиболее резко выраженные изменения обнаружены на коже. Больной поступил в один из полевых госпиталей 18 ноября с температурой 39,5-40 °C. Вскоре на груди и спине появились 2–3 кровяных пятна, которые превратились в пузыри, наполненные гноем, число их увеличилось до 5-ти. Болезнь приняли за сибирскую язву. На 8-й день больной умер при явлениях сердечной слабости. В мазках гноя из пузырьков обнаружены чумные палочки. При вскрытии трупа обнаружено 2 пузыря на правой стороне груди и 3 на спине. На шее слева, под сосцевидным отростком, находился значительной величины бубон, плотный на ощупь, на разрезе геморрагически инфильтрированный. Из «сока» этого бубона получена культура чумной палочки.

Смерть больных чумой в Трапезунде наступала на 5–8 день болезни. Были, однако, случаи смерти на 2-й день от начала заболевания. Так, в 3-й госпиталь поступил больной солдат Ивангородской крепостной артиллерии с температурой 41 °C, в бессознательном состоянии, сильно беспокойный. При давлении в паховой области резко реагировал. Умер через 36 часов после начала болезни.

Отмечен случай внезапной смерти: солдат П., 1-го Карского полка, поступил в 5-й Карский госпиталь. По сообщению врача, наблюдавшего больного, при поступлении у П. отмечена температура 41 °C, болезненность в области паха. В день смерти утром температура была нормальной. Больной имел хороший аппетит, ни на что не жаловался, в 2 часа дня внезапно скончался.

Происхождение чумы в Трапезунде. В пользу древности эндемич-ности чумы для Трапезунда свидетельствуют данные исторического анализа. Самые ранние упоминания о чуме в Трапезунде приходятся на период «черной смерти». Описываемые события можно отнести к последствиям возобновления пульсаций природных очагов Великого Евразийского чумного «излома», начавшихся в 1880–1881 гг. в Месопотамии, Персидском Курдистане и в северных районах Персии. Эпидемические события повторяются в той же последовательности, что и в периоды предыдущих пульсаций этих очагов (1773–1819, 1827–1843, 1864–1879; очерки XIV, XVIII и XIX, соответственно), однако вспышки чумы менее масштабны, иногда ограничиваются единичными случаями, границы же пульсирующих очагов не отчетливы. На территории Персии вспышки чумы прекращаются в 1892 г., в Месопотамии в 1897 г., но прежняя «логика событий» сохраняется — в 1890-х гг. чума «перемещается» в Малую Азию: небольшие вспышки чумы у озера Ван, в Смирне, Родосе, Трапезунде и Бейруте. Ареал чумы сжимается. Это проявляется тем, что в отличие от предыдущих пульсаций реликтовых очагов «излома», не поражаются чумой местности вокруг Карса, Ардагана, Эрзурума. Одновременно активизируются в направлении с запада на восток Балканские и Причерноморские очаги чумы — вспышки чумы в Константинополе (1900, 1919, 1920), в Одессе (1901–1902, 1910–1911) и в Новороссийске (1921). В 1899 г. чума появляется в Египте (Александрия) и «переваливает» через Кавказский хребет — вспышки чумы на территории Астраханской губернии (см. очерки XXI, XXV и XVI).

Современные районы энзоотий чумы Малой Азии, приведенные М.П. Козловым и Г.В. Султановым (1993), несоответствуют размаху, принимаемому вспышками чумы в XVIII–XIX столетиях (рис. 32.1).

Рис. 32.1. Турция. Районы энзоотий и эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г. В., 1993)

Правда, эти авторы указывают на возможность существования плохо изученных внутриматериковых природных очагов чумы. В качестве примера ими описывается вспышка чумы в районе Акчакале в 1947 г. Она возникла одновременно в двух деревнях. Заболело всего 22 человека. Произошло это тогда, когда заболевания чумой регистрировались в Иранском Курдистане (т. е. соблюдается таже «логика событий», которую мы обнаружили анализируя последовательность пульсаций очагов «излома» — см. выше). Для ачкальской вспышке источник инфекции остался не установленным, хотя выводы, сделанные на основе эпидемиологического обследования, не оставляют сомнений в том, что заражение произошло от местных диких грызунов. Характер местного происхождения чумы подтверждается еще и тем, что заражение произошло штаммом возбудителя чумы, относящимся по своим свойствам к континентальной разновидности, характерной для песчаночьих очагов. Эти данные показывают, что вторичные крысиные очаги чумы в Турции не обязательно имеют заносное происхождение даже в портовых городах, а могут появляться в результате контакта синантропных грызунов с инфицированными дикими грызунами.

В 1917 г. выделенные штаммы чумы еще не делили на разновидности, поэтому Широкогоров не мог опереться на эти данные. Однако ему удалось установить, что Трапезунд в начале XX столетия являлся эндемическим очагом чумы. Прежде всего, Широкогоров исключил занос чумы пленными. Бои давно прекратились, и турецкие войска отошли далеко от русского фронта. Последняя из эпидемий чумы в городе имела место в городской тюрьме, в 1906 г., и протекала в бубонной форме, всего тогда зарегистрировано 13 случаев заболевания чумой, из которых 7 со смертельным исходом. Известные обстоятельства ее возникновения исключали возможность завоза болезни извне. Из бесед с местными врачами Широкогоров выяснил, что единичные случаи бубонной чумы в Трапезунде бывают, чуть ли не ежегодно. Поэтому он не сомневался в том, что Трапезунд является одним из эндемических очагов чумы и описываемая им эпидемия есть «не больше, как вспышка ее, несколько большей силы, чем отмечено было до сих пор».

Важнейшим эпидемиологическим фактором эпидемии чумы в Трапезунде были крысы. Широкогоров обратил внимание на их многочисленность. По его наблюдениям, преобладал вид Mus. decumanus. Осенью, еще до появления чумы на людях, был замечен падеж крыс. Портовый врач, барон К., сообщил Широкогорову о том, что в порту это обстоятельство обратило на себя внимание уже несколько месяцев тому назад. В цейхгаузе Ивангородской крепостной артиллерии солдаты ежедневно утром находили десятки подохших крыс. В некоторых помещениях телеграфной роты солдаты не могли жить вследствие запаха от разлагающихся трупов павших крыс.

В декабре 1917 г. И.И. Шукевичем проведено исследование крыс на чуму. Положительный диагноз ставился только на основании получения чистой культуры возбудителя чумы. Всего исследовано 363 крысы, из которых 353 собраны в Трапезунде и 10 в нескольких верстах от Трапезунда, в местечке Сюрменэ. Крыс, больных чумой, обнаружено 20; все найдены в самом Трапезунде. Следовательно, около 5,6 % трупов крыс, собранных в городе, оказались чумными.

При вскрытии у них обнаружены бубоны:

1) паховые в 18 из 20 случаев, причем односторонние были обнаружены 10, обоесторонние 8 раз;

2) подмышечные — 6 (3 раза односторонние и 3 раза обоесторонние);

3) подчелюстные — 4 (3 раза обоесторонние и 1 раз односторонние).

Во всех случаях, исключая двух, подмышечные и подчелюстные бубоны встречались совместно с паховыми. Из других изменений в острых случаях обнаруживали гиперемию подкожной клетчатки, сильное увеличение селезенки и жировое перерождение или застойную гиперемию печени; иногда в печени встречались мелкие некротические фокусы. Еще у трех крыс, кроме вышеуказанных, были обнаружены большие паховые бубоны (величиною с боб), периферия которых состояла из плотной соединительной ткани, центр же — из желтоватой некротической массы. При микроскопическом исследовании этой массы кое-где встречались полуразрушенные остатки микробов. Посевы из бубонов и сердца остались стерильными. И. Шукевич и В. Клинов считали, что у этих крыс также была чума, которая к моменту вскрытия закончилась самоизлечением (рис. 32.2)

Рис. 32.2. Результаты вскрытия крыс. Слева — здоровая, справа — больная чумой (характерно увеличение лимфатических узлов и селезенки). Из книги Wu Lien Ten U.A. et al, 1936

Собранные Шукевичем, Клиновым и Широкогоровым данные свидетельствуют об исключительно редко встречающемся в природе сочетании факторов, при совместном действии которых отдельные случаи чумы превращаются в масштабную эпидемию. Ими были получены бактериологические доказательства того, что в Трапезунде имела эпизоотия чумы на крысах. И так как последний случай заболевания чумой среди русских солдат зарегистрирован первого декабря (табл. 32.1), а последний случай чумы у крыс был обнаружен 28 декабря (табл. 32.2), то отсюда следует, что эпизоотия среди крыс продолжалась даже тогда, когда заболевания людей прекратились.

Таблица 32.1

Заболевания чумой в Трапезунде в 1917 г.[16]

Месяц, число, год | Кол-во заболеваний

25 октября | 1

26 | 1

27 | 0

28 | 0

29 | 0

30 | 0

31 | 1

1 ноября | 1

2 | 0

3 | 0

4 | 0

5 | 0

6 | 3

7 | 1

8 | 0

9 ноября | 1

10 | 0

11 | 1

12 | 0

13 | 1

14 | 0

15 | 0

16 | 1

17 | 2

18 | 0

19 | 0

20 | 1

21 | 0

22 | 0

23 | 2

24 ноября | 1

25 | 0

26 | 0

27 | 1

28 | 0

29 | 0

30 | 1

1 декабря | 1

2 | 0

3 | 0

4 | 0

5 | 0

6 | 0

7 | 0

Таблица 32.2

Данные об исследовании крыс в Трапезунде в 1917–1918 гг.[17]

Месяц, число, год | Кол-во вскрытых крыс | Кол-во чумных крыс

17 ноября | 1 | 0

28 | 2 | 0

3 декабря | 1 | 0

5 | 12 | 0

6 | 13 | 0

7 | 10 | 0

8 | 10 | 1

9 | 19 | 0

10 | 14 | 0

11 | 9 | 1

12 | 14 | 1

13 | 24 | 2

14 | 12 | 1

15 | 20 | 2

16 | 10 | 1

17 декабря | 18 | 1

18 | 18 | 1

19 | 21 | 3

20 | 22 | 1

21 | 13 | 2

22 | 5 | 1

23 | 3 | 0

26 | 11 | 1

27 | 14 | 0

28 | 14 | 1

29 | 14 | 0

30 | 10 | 0

7 января | 7 | 0

9 | 11 | 0

11 | 11 | 0

Таким образом, заражение чумой солдат происходило из вторичного (крысиного) очага, посредством блох, живущих на крысах, но не приобрело антропонозный характер. Это обстоятельство указывало им на весьма слабую контагиозность бубонной чумы, по крайней мере, для эпидемии в Трапезунде. Шукевич и Клинов также обратили внимание и на то, что во всех войсковых частях, где наблюдались чумные заболевания, солдаты жили чрезвычайно скученно и грязно и, следовательно, если бы во время данной эпидемии чума имела склонность распространяться через контакт, то случаи заражения, несмотря на все принимаемые меры, должны были бы исчисляться многими десятками.

Доказательством неконтагиозности кожной формы чумы Широкогоров считал случай с кожным поражением, где были все условия для заражения окружающих больного чумой людей. Он был помещен в общей палате, где находилось до 29 больных; кровать соседа была вплотную придвинута, как это обычно имеет место в случаях переполнения госпиталей, однако никто из солдат чумой не заразился. Болезнь распознана лишь после смерти больного чумой.

Чумных районов в Трапезунде было два. Первый из них примыкал к восточной части порта, где располагались интендантские склады, склады Красного Креста и Земского Союза и где количество крыс достигало особенно больших размеров. Второй находился в западной части города. Его центром являлась площадь с мечетью. После занятия города русскими войсками площадь эта получила название Златоглавой, вокруг нее располагались казенные турецкие здания; в них была расквартирована Трапезундская телеграфная рота.

Объяснение прекращения эпидемии чумы при продолжающейся эпизоотии среди крыс, Шукевич и Клинов видели в следующем. Количество блох в Трапезунде в октябре и до 20 чисел ноября, когда стояла теплая сухая погода, было необычайно велико, причем не только в помещениях, но и на улицах и на дворах. Чтобы «набраться» блох, достаточно было посидеть немного на солнце. В конце ноября погода резко изменилась. Пошли дожди, стало холодно, и временами выпадал снег. В связи с этим количество блох стало резко падать и жалобы, что «блохи заедают» постепенно прекратились.

Так или иначе, но количество блох к началу декабря дошло до минимума и с этим совпало прекращение чумных заболеваний.

Наличие большого количества крыс и блох, казалось бы, открывало идеальные условия для развития большой чумной эпидемии осенью, но этого не произошло, число чумных заболеваний в Трапезунде было очень невелико.

Шукевич и Клинов объяснили данное явление определенным количественным соотношением видов крыс и блох, то есть, либо полным-отсутствием, либо малым распространением тех видов, которые являются главными передатчиками чумы человеку. Так, из крысиных видов, Mus. rattus, живущий ближе к человеку, служит источником заболеваний людей гораздо чаще, чем Mus. decumanus. Между тем в Трапезунде в те годы господствовал, если не исключительно, то в громадном преобладании именно Mus. decumanus. Видов блох, встречающихся в Трапезунде, Шукевич и Клинов не исследовали и потому они не знали, как часто среди них встречались Loem. cheopis и другие виды, способные передавать возбудитель чумы от крыс к человеку. Однако сам факт малой заболеваемости населения, несмотря на огромное количество блох, позволил им прийти к выводу «о малом количестве видов-передатчиков среди этих последних».

Со времени захвата Трапезунда русскими войсками, некоторыми врачами отмечались случаи подозрительные по чуме, которые остались невыясненными. Доктор Кршивинский наблюдал в госпитале в 1916 г. больного с признаками, напоминающими чуму. Доктор Фишелев сообщил Шукевичу, что летом 1917 г. он был приглашен к гречанке, у которой наряду с высокой температурой имелись паховые бубоны.

Видимо, чумные заболевания тянулись в городе уже давно, то исчезая, то появляясь вновь. Проходили же они незамеченными потому, что их вообще было немного и что процент смертности, обусловленный ими, был невелик.

Наконец есть данные, указывающие на то, что зараженность чумой в тот год не ограничивалась Трапезундом. 7 декабря 1917 г. в городскую больницу был доставлен турок Измаил-Такчи-Оглы, у которого обнаружены признаки бубонной чумы. 9 декабря он был перевезен в чумной лазарет Земского союза, где и умер 12 декабря. Как удалось выяснить, этот турок прибыл в Трапезунд накануне поступления в больницу и через несколько часов заболел. Принимая во внимание, что минимальная продолжительность инкубационного периода при чуме равняется одним суткам, Шукевич и Клинов пришли к заключению, что турок заразился не в Трапезунде, а в другом месте. Прибыл он из села близ местечка Ризэ, расположенного в 90 верстах к востоку от Трапезунда.

27 декабря 1917 г. в чумный лазарет Земского союза были доставлены солдат Кавказской автомобильной роты Туридин Александр и солдат Н-ского Туркестанского полка Остаценко Михаил. У обоих констатирована бубонная форма чумы. Из расспросов больных выяснилось, что оба они заболели в местечке Таккие, расположенном на полпути между Трапезундом и Эрзерумом.

В 1919 г. в Стамбуле возникла вспышка чумы, во время которой заболело 20 человек среди рабочих мельницы, а в 1920 г. заболело 13 солдат в казармах этого города. Кроме того, в период с 1923 г. по 1929 г. обнаруживались спорадические случаи заболевания чумой в Стамбуле, Анталье и их окрестностях. В 1920 г. чума вспыхнула вблизи Трапезунда и северо-восточной границы Турции — в Батуми.

Борьба с эпидемией чумы. Организация противочумных мер поручена выбранной комиссии, в которую вошли кроме президиума санитарного совета и представителей общественных организаций, Д.В. Сивре и И.И. Шукевич как лица «практически знакомые с чумою». Выборы Противочумной комиссии произошли при следующих обстоятельствах.

После получения первых сведений от доктора Иоффе, Шукевич сообщил о своих подозрениях крепостному врачу и председателю санитарного совета, доктору Е.Г. Владимирову. После того как у привитой свинки появились бубоны и в 393 госпитале у умершего солдата Ткаченко обнаружено увеличение бедреных желез, решено созвать экстренное совещание санитарного совета, старших врачей расположенных в Трапезунде госпиталей и других должностных лиц. На нем 13 ноября Шукевичем были изложены данные, позволяющие предполагать наличие чумы в Трапезунде. Из обмена мнений выяснилось важное обстоятельство, а именно: оказалось, что в некоторых госпиталях лежат больные с паховыми бубонами и с общими явлениями дающими основание предполагать чуму. Заслушав все сообщенные сведения, совещание постановило: впредь до окончания бактериологического исследования считать заболевших, о которых шла речь, в высшей степени подозрительными по чуме и по отношению к ним принять все необходимые меры предосторожности и прежде всего изолировать их.

Для руководства борьбой с эпидемией чумы в Трапезунд из России был направлен И.П. Широкогоров. По его настоянию в последних числах ноября приказом главнокомандующего Кавказской армией Трапезунд объявлен неблагополучным по чуме. С этого момента военные власти приступили к планомерной борьбе с эпидемией, поскольку это было осуществимо в тех условиях. Еще до приезда И.П. Широкогорова (20 ноября), больных и подозрительных по чуме (около 10 человек) сосредоточили в 5 верстах от Трапезунда, лазарете № 2 («Белая Вилла»).

Обычно принимаемые при эпидемии чумы меры в Трапезунде были абсолютно не осуществимы из-за распада русской армии, начинавшей явочным порядком осуществлять демобилизацию. Ничем не сдерживаемый поток утомленных войной вооруженных людей устремился с фронта, и не имелось никакой возможности его остановить, даже с целью предупреждения заноса чумы в Россию. Такие меры, как портовые карантины, вызывали при попытке их применения угрозы со стороны вооруженных солдат, и не могли быть осуществлены физически. Смертельному риску подвергались портовые врачи, прибывающие на суда для карантинного осмотра.

По этим причинам Широкогоров был вынужден телеграфировать начальнику Морских сил по поводу карантина в Батуми следующее: «Карантин в Батуми поставит командира порта и командиров судов в затруднительное положение, по понятным причинам текущего момента. Принимая во внимание благоприятное течение эпидемии, полагал бы меры против занесения в Россию ограничивать пока строгими санитарными мероприятиями вполне осуществимыми в отношении эшелонов, прибывающих в Батум».

Но провести в Батуми санитарные мероприятия, о которых говорилось в телеграмме, не удалось, хотя условия для обеззараживания солдат, прибывших из Трапезунда, были исключительно благоприятны. В 1917 г. в Батуми находился хорошо оборудованный карантин и стояли поезда-бани. Однако заставить солдат проделать эти операции удавалось изредка, в баню шли лишь за взятку в виде белья, а для дезинфекции не получалось соблазнить и этим путем.

По тем же причинам пришлось с первого же раза отказаться от осмотра солдат при посадке на пароход в Трапезунде и от медицинского наблюдения за ними во время пути до Батума, как намечалось по плану борьбы с эпидемией. Эти мероприятия не только встречали противодействие, но и ставили перед угрозой всевозможных репрессий врачей, начальников портов и других должностных лиц. Широкогорову с самого начала эпидемии было ясно, что проведение мер предосторожности против завоза чумы в Россию путем реализации принятых Международным кодексом мероприятий по борьбе с чумой невозможно.

На фоне упадка дисциплины, безудержного стремления домой и безнаказанности солдат за нарушение или отказ от выполнения элементарных требований в отношении противочумных мероприятий, стали распространяться жуткие слухи о том, что «чуму выдумали доктора».

При таких условиях лишь кое-что из намеченного Широкогоровым плана борьбы удалось осуществить, благодаря составу санитарной части крепости, представителей разных войсковых комитетов и совершенно исключительной преданности и настойчивости подчиненных ему работников Трапезундского отделения санитарно-дезинфекционного отряда Красного креста, взявшим на себя задачу бактериологического исследования.

Из общих мероприятий признано необходимым разредить воинское население Трапезунда путем выведения тех частей, пребывание которых не вызывалось потребностями обороны. С этой целью было созвано совещание, на которое были приглашены все командиры частей расположенных в Трапезунде и ближайшей к нему части фронта. Решено вывести эти части в ближайшие города и местности, расположенные по побережью между Трапезундом и Ризе. В другое время приказ был бы выполнен охотно, так как некоторые из этих мест по красоте природы, удобному расположению и другим качествам имеют много преимуществ перед Трапезундом, но по тогдашнему состоянию армии, это оказалось не выполнимым. Начались обсуждения приказа о выводе частей из Трапезунда в разных комитетах. Вследствие того, что большинство последних состояло из некомпетентных лиц, то разрешили этот вопрос своеобразно. Так, на одном из заседаний большинством голосов вопрос об угрожающей опасности был решен в положительном смысле, но все же постановлено было отправить в чумной лазарет делегатов, которые должны в этом лично убедиться. В результате на побережье согласилась перейти какая-то незначительная часть солдат, и та под разными предлогами оставалась в Трапезунде до того момента, когда пребывание в нем потеряло интерес.

Не удалось также провести в исполнение решение о направлении уходящих с фронта солдат, минуя Трапезунд, через порты, лежащие к востоку и западу от него, Платану и Сюрменэ. Меру эту Широкогоров считал наиболее целесообразной для предупреждения контакта с чумным очагом, тем более что обе гавани во время свежей погоды считались более удобными для посадки.

Что касается санитарных мероприятий, то в тех частях, где солдатам грозила непосредственная опасность заражения вследствие появления среди них больных чумой, удалось проводить их с большим или меньшим успехом. Меры сводились к следующему: в первую очередь производилась дезинфекция помещений, где находился заболевший, дезинфекция вещей и заделка щелей. Эту меру старались проводить с профилактической целью и там, где заболеваний не было. Затем подвергались изоляции и наблюдению в течение 5 дней все лица, бывшие в соприкосновении с больными; кроме того, они проходили через баню и дезинфекцию. Сделана попытка замены старой мундирной одежды на новую, но она не увенчалась успехом, так как были случаи, что солдаты, сдав старую одежду и получив новую, требовали обратной выдачи сданных ими вещей. В случаях неисполнения требований они самочинно забирали их и, что нередко бывало, тут же продавали. Таким образом, результаты могли получиться обратные. Проведение всех указанных мероприятий было поручено санитарно-дезинфекционному отряду Красного Креста.

Каждую дезинфекцию приходилось начинать с устройства маленького митинга. Правда, категорического отказа от принятия каких-либо мер, не было, но зато постоянно выходило так, что одну часть мер солдаты одобряли, другую же они категорически отвергали. Например, соглашались, чтобы полы и прочее было вымыто мыльно-карболовым раствором или насекомоядом и в то же время отказывались сдавать свои вещи в дезинфекционную камеру. Такие инциденты происходили сплошь и рядом.

Вопрос о крысоистребления, естественно, составлял предмет забот Широкогорова, но до самого конца эпидемии его не удалось наладить, несмотря на то, что весьма энергичные действия в этом отношении проявил местный исполнительный комитет Совета солдатских и рабочих депутатов, имевший в своем составе много интеллигентных работников.

Из всех рекомендуемых способов истребления крыс, по условиям обстановки был применен наиболее действенный механический способ истребления при помощи крысоловок, которые оказалось возможным заготовить в большом количестве.

Организованы были и крысоловные отряды с платой 25 копеек за доставленную убитую крысу. В борьбе с крысами больше всего обращено было внимание на заделку крысиных ходов в помещениях, так как без такого мероприятия любые способы крысоистребления не дают надежных результатов.

Для наблюдения за появлением чумы среди гражданского населения город был разделен на участки и участковым врачам вменено в обязанность следить за заболеваниями на своих участках, а жителям объявлено, что похороны умерших будут позволены только после выдачи свидетельства. Военные власти исходили из того предположения, что при таких условиях заболевания чумой среди жителей не ускользнут от внимания участковых врачей. Однако случаев чумы среди гражданского населения в самом Трапезунде не было обнаружено.

В распоряжении отряда имелся запас «лимфы Хавкина». Вследствие благоприятного течения эпидемии к массовым прививкам не пришлось прибегать, были только отдельные случаи прививок. Вакцина давала иногда сильную реакцию; привитые жаловались на болезненность в ближайших к месту введения лимфатических узлах, высокую лихорадку до 40 °C, сильную головную боль. Эти явления длились до 20–24 час.

* * *

То, что произошло в Трапезунде, можно назвать чудом. Для проникновения чумы в Россию существовали идеальные условия. Чума не была распознана своевременно, никакие карантины не могли стать преградой для десятков тысяч вооруженных и деморализованных людей. Наступила зима — время года, наиболее благоприятное для распространения легочной чумы. К этому добавлялись скученность и отсутствие медицинского контроля в пути следования. Однако чумной катастрофы в России не произошло, что только подчеркивает, сколь уникальными и сложными должны быть те условия, при которых возможны такие эпидемии. Их отсутствие, вот, пожалуй, то единственное, в чем Господь пощадил Россию в 1917 г.

ОЧЕРК XXXIII

Забытые эпидемии легочной чумы на Дальнем Востоке (1921–1922)

Изучение закономерностей развития эпидемии легочной чумы в большом городе сегодня чрезвычайно важно в связи с возросшей угрозой биотеррористических актов. Не менее важным для сегодняшнего дня представляется и обобщение опыта борьбы с легочной чумой в условиях слабости власти, отсутствия денежных средств и распада системы здравоохранения. Описываемые в данном очерке эпидемии вспыхнули в смутный период нашей истории, и по его окончании были забыты, как, впрочем, и многие другие трагедии тех лет.

Чумное кольцо вокруг России. В начале 1918 г. серьезные опасения у правительства, возглавляемого В.И. Лениным, вызывала возможность заноса чумы вместе с войсками из Трапезунда (см. очерк XXXII). С началом эвакуации русских войск из Турции в октябре 1917 г. стали поступать сообщения о появлении чумы в Сочи, затем в Тифлисе. Но при проверке они оказались ложными. В начале 1918 г. появились сообщения о чумных заболеваниях в киргизских степях. Чума дала о себе знать в 12 урочищах, расположенных на расстоянии 20–30 верст друг от друга вдоль побережья Каспийского моря (между Астраханью и Гурьевом). Всего во всех урочищах заболело 87, умерло 82 человека. Из заболевших 1/5 часть страдала бубонной чумой, 4/5 — легочной. Было заражено 45 семейств. Эвакуировано по подозрению на чуму 470 семейств. Одновременно наблюдалась чумная эпизоотия среди мышей.

С 18 июня по 8 июля 1918 г. в Камыш-Самарской степи, в 90 верстах от Новой Казани, в трех семьях заболело чумой и умерло 8 человек. В Кур-Куле в 40 верстах от Тиновки в сентябре обнаружена легочная чума. В одной семье из 17 человек осталось в живых только трое детей. Но чума побывала еще в пяти семьях, сколько тогда действительно от нее умерло людей, осталось не установленным. По свидетельствам местных врачей, эпидемии предшествовала эпизоотия на сусликах, бактериологически не проверенная.

Потом, в связи с развернувшимися боевыми действиями, сведения о чуме перестали поступать. Но в начале 1919 г. в комиссариат здравоохранения валом повали телеграммы, сообщавшие о чуме то в одном, то в другом месте. Большой переполох наделала телеграмма из Симбирска, в которой сообщалось о «констатировании в Астрахани людей, подозрительных по легочной чуме» и «с очень небольшой заразительностью». Даже было получено требование начальника санитарной части Южного фронта о высылке противочумной сыворотки, резиновых халатов, кожаных шаровар, курток, шапок, очков и респираторов «ввиду появления в Астрахани легочной и бубонной чумы». К счастью, сведения об «астраханской чуме» оказались неправильными. В действительности это были случаи «испанского гриппа».

Чума на Русско-персидской границе. До установления твердого контроля Центрального правительства в 1921 г. над прилегающими к границе регионами, учет заболеваний населения чумой там не велся. В 1921 г. чума наблюдалась в районе Серакса. На территории Туркестанской республики по сообщению Туркестанского комиссариата здравоохранения, заболеваний чумой не было отмечено. Эпидемиологической разведкой район поражения определялся примерно в 375 кв. верст (15 верст по длине границы и 25 верст в глубину персидской территории). Всего зарегистрировано 38 заболеваний людей чумой. Из них 17 случаев, окончившихся смертью, обнаружены в первых числах мая в районе Серакса; 29 мая в том же районе еще три случая, подозрительных по чуме; затем семь заболеваний с быстрым смертельным исходом обнаружены в первых числах мая при объезде в Сергаб-Давленабаде; четыре случая зарегистрированы в Келсабаде и семь случаев в Сак-Мамеде. В начале июня наблюдались три случая заболевания чумой среди караванщиков, возвращающихся из Теджена.

Чума на территории Грузинской республики в 1920 г. Чума наблюдалась в городе Батуми, где было отмечено до 100 случаев (32 из них закончились смертью) заболеваний бубонной чумой за время с 5 июля до середину ноября. Эпидемии предшествовали чумные эпизоотии среди городских крыс и мышей. Но в самом батумском порту ни чумных эпизоотий среди крыс, ни заболеваний чумой людей зафиксировано не было. Широкогоров допускал возможность происхождения эпидемии из местного эндемического очага. Однако многие ученые тогда придерживались более понятной версии, что чума в Батуми была занесена пароходами, прибывающими из Константинополя, где осенью 1919 г. было зарегистрировано свыше 600 больных чумой.

Из других портов Черноморского побережья чума была отмечена в Новороссийске, где с 16 по 29 августа 1921 г. было зарегистрировано 7 заболеваний, из них 4 со смертельными исходами. Считалось, что в Новороссийск чума также была занесена из Константинополя.

Кроме того, 16 сентября в Новороссийском порту на пароходе, пришедшем из Ливерпуля и заходившем по пути в Дарданеллы для погрузки угля, было обнаружено два человека, подозрительных на чуму. Один из них скончался по прибытии парохода в порт. По пути в Новороссийск на этом же пароходе наблюдалось семь заболеваний неопределенного происхождения, окончившихся смертью.

Чума в Поволжье. Чумная вспышка наблюдалась в районе Таловки-Киргизской, в урочище Карамия (40 верст от Александрова-Гая и 5 верст от границы Саратовской губернии). С конца июля 1921 г. по февраль 1922 г. в трех семьях заболело 23 человека, из них выздоровело 7, умерло 16. Из 23 случаев было: 18 бубонной чумы, три легочной, один легочнобубонной и один кожной чумы. Диагнозы устанавливались вскрытием трупов и бактериологическим исследованием трупного материала. Источником чумы, вероятно, была чумная эпизоотия сусликов. Вспышка обследована директором Саратовского микробиологического института «Микроб» доктором Никаноровым. Изголодавшееся за зиму население Поволжья набросилось на вылезших из-под земли сусликов и начало употреблять их в пищу в массовом количестве.

Чума на Дальнем Востоке. В 1920 и 1921 гг., в разных местностях, прилегающих к дальневосточным границам России, наблюдались чумные вспышки. Наиболее крупная из них была отмечена в Маньчжурии, где легочная чума истребила 4,5 тысячи человек (вторая маньчжурская эпидемия чумы 1920–1921 гг.), оттуда она была занесена в Дальневосточную республику.

Предыстория чумы 1921 г. на Дальнем Востоке. По сведениям военно-медицинского отдела при штабе японских войск в Сибири, полученных Приморской областной санитарно-исполнительной комиссией, на территории бывшей Российской империи чума появилась в августе месяце 1920 г. в районе Абайгайтуя. Этот казачий поселок, расположенный по границе Забайкальской области, находился в 28 верстах от станции Маньчжурия КВЖД. В истории чумных эпидемий и чумных вспышек Забайкалья поселок Абайгайтуй к тому времени уже был хорошо известен. В 1906 г. в середине сентября месяца некий казак поселка Абайгайтуй, Семен Перебоев, ездил в Монголию вместе с другими казаками для розыска разбойников. Во время поездки, очевидно на обратном пути, собака Перебоева поймала тарбагана, шкурку с которого Перебоев содрал. Возвратившись домой, Перебоев заболел и на третий день умер от легочной чумы. За Перебоевым заболела и вымерла его семья, затем семья Чипизубова (его прислуга), затем фельдшер Шитов, его прислуга и, наконец, кучер фельдшера Шитова, отвозивший его больным из Абайгайтуя в поселок Маньчжурию. Всего тогда заболело и умерло девять человек на протяжении одного месяца. Доктор Барыкин установил бактериологически чуму. Эта вспышка была потушена энергичными мерами при помощи огня: зараженные дома и имущество были сожжены.

Подобная вспышка чумы была и в 1905 г., но не в Абайгайтуе, а в другом поселке, расположенном в трех верстах от станции Джалайнор (см. очерк XXXI). В данном случае заболевания бубонной чумой начались с казака Алексия Козлова, ездившего на покос к поселку Абайгайтую. Заболел Козлов 15 августа, умер 19 августа. В поселке, где он жил, заболело 13 человек, умерло 12, один выздоровел. Эпидемия продолжалась около полутора месяца. Необходимо подчеркнуть, 1) что в этом поселке было 33 землянки, с населением около 180 человек, 2) заболели и умерли главным образом люди двух соседних землянок, связанных родственными узами.

В 1907 г. заболевания чумой наблюдались: в поселке Надаровском в конце августа; на разъезде 119 Забайкальской железной дороги в начале сентября; и у станции Харонор 13 сентября. Во всех этих случаях установлен факт самого непосредственного обращения заболевших чумой с тарбаганами (снятие шкурок и пр.).

В апреле 1920 г. жители поселка Харанор известил Читинскую противочумную станцию о падеже среди тарбаганов, а в августе — сентябре 1920 г. стали наблюдаться первые чумные заболевания среди людей, принявшие в дальнейшем эпидемический характер.

Эпидемия началась в конце августа 1920 г. почти одновременно в четырех пунктах: в районе станции Даурия, в поселке Абагайтуй, в поселке Каластуй и его окрестностях, в поселке Калцагайтуй и в ближайших к нему местностях. Все указанные населенные пункты расположены на правом берегу нижнего течения реки Аргунь, на расстоянии нескольких десятков верст один от другого. В районе станции Даурия в сентябре было зарегистрировано три заболевания бубонной чумой. Все они наблюдались среди солдат Даурского гарнизона. В то же время обнаружено одно заболевание бубонной чумой на разъезде № 83 (между ст. Даурия и ст. Харанор), в семье путевого сторожа. Чума была установлена бактериологически. Одновременно с этим в поселке Абагайтуй зарегистрировано четыре случая также бубонной формы, в поселке Калайстуй — два случая, в поселке Калцагайтуй — семь заболеваний. Во всех указанных случаях заболевания протекали в форме бубонной чумы. Перечисленные 17 случаев наблюдались в конце августа, сентябре и начале октября 1920 г. Из 17 больных, двое выздоровели, остальные умерли. Этим закончился первый период чумной вспышки в разных местностях около реки Аргунь.

В Маньчжурии дело обстояло следующим образом. С 6 октября 1920 г. вспыхнула эпидемия чумы в Старом Хайларе (6 заболевших). Китайские власти пытались скрыть эпидемию, но она приобрела неуправляемый характер, с 15 октября по 28 октября там умерло от чумы еще 63 человека. Старый Хайлар — большой китайский город, имеющий железнодорожное сообщение на линии ст. Маньчжурия — Харбин — Владивосток.

Помимо этого пути Хайлар является конечным пунктом большого старинного китайского тракта, соединяющего этот город с целой областью поселений на запад и север от него.

Сопоставляя сроки появления чумы в городе Хайларе и окрестностях станции Маньчжурия, П.В. Захаров с соавт (1922), полагали, что чума сначала «гнездилась» в самом Хайларе, а затем распространилась к западу, на станцию Маньчжурия. Так полагал и цитированный ими доктор Лощилов (О ходе чумной эпидемии в полосе отчуждения по 20 февраля 1921 г. // Медицинский Вестник (Харбин). 1921. № 1): «Первые заболевания очевидно чумой наблюдались, по позднейшим сведением доктора By Лиен Те, в октябре 1920 г. на окраине ст. Хайлара, около реки, где в фанзе заболели и умерли 7 китайцев, занимавшихся тарбаганьим промыслом. Затем стали наблюдаться случаи заболеваний и смертей среди китайских солдат, живших в железнодорожной казарме около моста, в версте от ст. Хайлар (к востоку) и, наконец, среди жившей в той же казарме семьи железнодорожного сторожа, в которой в ноябре заболели и умерли с явлениями бубонной чумы мать и трое детей; сам сторож болел и выздоровел. Далее чумная эпидемия была занесена в китайский город Старый Хайлар, где в дальнейшем и развилась уже в виде легочной чумы или, вернее, согласно вскрытиям доктора Н.С. Петина, чумы верхних дыхательных путей. Наибольшее развитие эпидемия в Старом Хайларе имела в декабре; с января она стала затихать, а в дальнейшем наблюдались лишь единичные привозные случаи».

По японским сведениям из Хайлара чума была занесена 1 января 1921 г. в Чжалайнор (около ст. Маньчжурия), где получила среди китайских рабочих местных угольных копей значительное распространение. Болезнь протекала исключительно в легочной форме с быстрым смертельным исходом, поражала китайских рабочих, которых на копях было до 6 тыс. человек; среди европейского населении (2 тыс. человек) заболеваний не было. На станции Чжалайнор было три случая чумы 11 декабря. 25 ноября 1920 г. зарегистрирован случай чумы на ст. Маньчжурия, эпидемия же чумы началась в частном поселке при станции Маньчжурия 12 января.

Эпидемии в этих двух населенных пунктах были значительны. Так, за время с 1 января по 1 марта 1921 г. на станции и в поселках Маньчжурия было 507 случаев смерти от чумы, а за такой же период времени на Чжалайнорских копях 622 случая.

По сведениям доктора Е.С. Касторского (1978), первые случаи заболевания легочной чумой в поселке Маньчжурия были констатированы среди солдат Каппелевской армии. План противочумной борьбы не мог быть приведен в исполнение из-за отсутствия средств до февраля, когда эпидемия была уже в полном разгаре. Касторский подчеркивал, что царившая в Маньчжурии обстановка была крайне благоприятной для свободного развития эпидемии, та, в свою очередь, послужила ареной для борьбы между разными группами населения и отдельными лицами, причем преследовавшими цели, имеющие с общественной пользой мало общего.

Поселок Маньчжурия оказался центром, куда устремились беженцы и остатки Семеновской и Каппелевской армий из Забайкалья. Сюда же понаехали со своими кибитками киргизы и казачьи семьи из Забайкальских степей. Чума быстро распространилась по ночлежкам и постоялым дворам, в которых ютились беднейшие безработные русские и китайцы.

Администрация КВЖД заявила, что она будет бороться с эпидемией лишь в районе полосы отчуждения, т. е. на линии железной дороги (в дорожных помещениях, домах и станциях), город же должен иметь свою противочумную организацию. Но так как русской поселковой администрации уже не было, то власть сосредоточилась в китайских учреждениях и вся охрана поселка была в руках чинов китайской милиции, подавляющее большинство которых не говорили по-русски. К тому же китайская администрация с недоверием относилась к проводимым русскими мероприятиям, а развитие чумы среди китайского населения в Хайларе категорически отрицала.

Отсутствие надежной стражи и помещения для обсервации повело к тому, что лица, бывшие в соприкосновении с больными чумой и оставленные для наблюдения на дому под стражей китайских милиционеров, свободно ходили по городу, а при переводе в специальные помещения разбегались. После настойчивых требований комиссии местная администрация дороги дала вагоны для изоляции и обсервации, но вагоны оказались для перевозки скота и были почти на аршин наполнены замерзшим навозом. Фельдшеру с санитарами с помощью кайла, лома и лопат, приобретенных на частные пожертвования, пришлось удалять навоз, что в связи с сильными морозами требовало чрезвычайных усилий.

Героев, желающих бороться с эпидемией легочной чумы, обычно бывает немного. И в данную эпидемию пришлось привлекать к этому делу часто не соответствующих своему назначению врачей, фельдшеров и прочий персонал. Санитарные попечители, из избранных населением для надзора за санитарным состоянием отдельных участков, все поголовно отказались от своих обязанностей. Вместо них пришлось нанять санитарных надзирателей.

Городской голова поначалу свел всю борьбу с чумой к требованиям от администрации КВЖД субсидий. Наконец, была получена субсидия в 1000 рублей на оборудование обсервационного помещения с душем и дезинфекцией одежды формалином. Однако, несмотря на страшную нужду в деньгах у противочумной комиссии, большая часть этой субсидии была израсходована строительным отделом управы не по назначению, а обсервационный пункт и душ были устроены так, что долго еще нельзя было ими пользоваться. И только в феврале, когда эпидемия достигла наивысшего напряжения, городской голова раздобыл где-то деньги, использованные на более правильную постановку дела.

Евгений Сергеевич Касторский (1870–1938).

Родился в селе Шапкино Владимирской губернии, умер на станции Джалан-тунь (Маньчжурия). Доктор медицины (1908 г., Казанский университет), до 1918 г. военный врач Первого сибирского запасного стрелкового батальона. Последнее место работы — КВЖД, станция Маньчжурия. Автор книги «Эпидемия легочной чумы на Дальнем Востоке в 1910–1911 гг. и меры борьбы с нею» (1911). В 1978 г. Г.И. Шмеркович-Галеви (его внук) восстановил текст и содержание рукописи Касторского (1930), посвященной описанию чумы на станции Маньчжурия в 1920–1921 гг.

Для надзора за обсервационными и изоляционными теплушками — так назывались вагоны ниже 1П класса, обогревавшиеся железными печками, — пришлось отказаться от услуг китайской милиции и нанять собственных стражников, лично ответственных за свои действия перед общественным самоуправлением. Свободные помещения захватывались буквально силой и занимались другими учреждениями и лицами, а требования Касторского о выделении помещения для персонала чумного барака долгое время не удовлетворялись управой. Результатом была значительная смертность среди санитаров чумного и изоляционного бараков и дезинфекционного отряда.

По японским данным ежедневная заболеваемость в поселке Маньчжурия в феврале 1921 г. достигла 20–50 случаев. В марте эпидемия, видимо, стала затихать. Всего на станции и в поселке Маньчжурия, с момента возникновения (12 января) по 1 марта было зарегистрировано: больных китайцев 217, европейцев 127; из них умерло: китайцев 216 и европейцев 121. Кроме того, обнаружено чумных трупов 163 (140 китайцев и 23 европейца). Здесь же в поселковой больнице умерли от чумы из медицинского персонала два фельдшера и 5 санитаров. Касторский указывал на то, что в эту эпидемию от чумы умерло не менее 50 врачей.

В Цицикар чума была занесена, по японским сведениям, одним кули, ухаживавшим 18 января за чумными больными в Хайларе. По возвращении к себе домой в Цицикар этот кули и вся его семья умерли. Эпидемия охватила почти все население Цицикарской провинции. В конце января чума была уже в Фуцзядяне (по китайским сведениям). В начале февраля 1921 г. легочная чума продвинулась из Хайлара по линии КВЖД далее на север и на запад и проникла на территорию Дальневосточной республики.

Е.С. Касторский (1978), прошедший через чуму 1910–1911 гг., указывал на наиболее резкие особенности в клинической картине легочной чумы в маньчжурскую эпидемию 1920–1921 гг. Это быстрота течения и отсутствие ясно выраженной локализации процесса. Больные умирали в большинстве случаев в первый день. При исследовании же и выслушивании больного каких-либо изменений в легких констатировать не удавалось, хотя в мокроте появлялась ржавчина или кровь. Очень часто в начале болезни появлялась ржавая мокрота, а затем кровавая. Обильное отхаркиванье пенистой серозно-кровянистой мокроты, которое считается характерным признаком чумного воспаления легких, наблюдалось далеко не всегда. Нахождение бактерий в мокроте (бактериологическое исследование) тоже не всегда имело исчерпывающее диагностическое значения. Были случаи, когда в мокроте находили чумные бактерии, а чума у больного не развивалась, и наоборот, бактерий не находили, а больной умирал от чумы в тот же день.

С эпидемиологической точки зрения обращала на себя внимание необыкновенная заразительность больных во время чумы 1920–1921 гг. при условии их совместного пребывания со здоровыми людьми в тесном и грязном помещении. Благодаря этому эпидемия принимала чрезвычайно опасный очаговый характер. Были случаи заболевания в один день до 40 человек в одном помещении (рабочие казармы). Касторский считал, что такая заразительность свидетельствует «об усилившейся вирулентности чумных бацилл в эпидемию 1920–1921 гг.»

Дальневосточная Демократическая Республика (ДВР).

ДВР образована 6 апреля 1920 г. в качестве буферного государства.

Ее создание диктовалось необходимостью Советской России избежать открытого военного столкновения с Японией и сосредоточить все силы для победы над Деникиным и в войне с Польшей. В состав республики входили следующие области: Приморская, Амурская, Забайкальская, Камчатская и Северная часть Сахалина.

Позиция Советской России в отношении ДВР иллюстрируется телеграммой Ленина Реввоенсовету 5-й армии в феврале 1920 г.

«Надо бешено изругать противников буферного государства (кажется, таким противником был Фрумкин), пригрозить им партийным судом и потребовать, чтобы все в Сибири осуществили лозунг: «Ни шагу на восток далее все силы напрячь для ускоренного движения войск и паровозов на запад, в Россию. Мы окажемся идиотами, если дадим себя увлечь глупым движением вглубь Сибири, а в это время Деникин оживет и поляки ударят. Это будет преступление» (Ленинский сборник. 1959. Т. XXXVI. С. 97). После разгрома Белого движения и вывода японских войск с русского Дальнего востока, согласно решению Народного собрания (1922), ДВР вошла в состав РСФСР.

Северное направление. Уже 3 февраля был отмечен первый случай чумы на станции Борзя и два — в поселке Брусиловка; 18 февраля на ст. Мациевской (в 20 верстах от ст. Маньчжурия на линии железной дороги, по направлению к Чите) зарегистрировано первое заболевание а 24 февраля — второе. В первых числах марта еще два случая на разъезде «1420 верста». О движении чумы на север, вверх течения реки Аргунь, имеются сведения, относящиеся только к февралю 1921 г. Судя по ним, заболевания чумой были отмечены в четырех пунктах: Калайстуй, в числе 25 случаев за время с 1 по 20 февраля, и заимках Кыра (2 заболевания) и Клички (6 заболеваний), на Нерчинском заводе (1 случай).

Западное направление. На ст. Бухеду (расположена между Хайларом и Цицикаром) эпидемия вспыхнула с 3 февраля 1921 г. В самом начале февраля были обнаружены случаи смерти от чумы в пригородах Харбина. В самом городе Харбине чума официально началась с 13 февраля и до 18 февраля дала около 30 заболеваний; за все время эпидемии в Харбине было зарегистрировано около 1 тыс. заболеваний. Отсутствие регулярных и более точных сведений не позволяет установить действительную картину движения эпидемии в рассматриваемом направлении. По отрывочным телеграфным данным главного врача КВЖД Ф.А. Ясенского, можно лишь констатировать, что в полосе отчуждения в феврале вновь обнаружено 600 случаев (рис. 33.1).

Рис. 33.1. Больной легочной чумой китаец на улице Старого Харбина 1921 г. Из книги Wu Lien Ten U.A. et al, 1936

15 марта легочная чума появилась на ст. Мадаоши (352 версты от Харбина). Уже 16 марта она появилась в г. Никольск-Уссурийский, в котором до конца месяца она дала 11 заболеваний. Но потребовалось еще около месяца, чтобы чума достигла Владивостока (100 км от Никол ьск-Уссурийска). Здесь вспышка чумы началась 10 апреля.

Таким образом, если основываться на этих сведениях, легочная чума 1920–1921 гг., «зародившись» в Абайгайтуе и прилегавшему к нему району, «пошла» в своем распространении и развитии далее по путям сообщений в сторону г. Читы (на восток) и по старому хайларскому тракту к городу Хайлару (на юг). Из последнего пункта чума уже по железнодорожному пути распространилась в сторону станции Маньчжурия (север) и города Цицикара (запад), почти одновременно развившись в обоих этих крупных центрах в эпидемию легочной чумы. Потребовалось значительное время, с августа месяца 1920 г. по 10 апреля 1921 г., т. е. восемь месяцев, чтобы чума от места своего «зарождения» могла дойти до крайнего пункта материка, города Владивостока. Расстояние весьма большое, время же, потребовавшееся на его прохождение, достаточное, чтобы такое расстояние мог пройти пешком здоровый человек.

Развитие и характер эпидемии легочной чумы во Владивостоке. Имя человека, заболевшего легочной чумой первым и конкретные обстоятельства появления чумы во Владивостоке, неизвестны. Правильнее смотреть на появление чумы во Владивостоке как на давно ожидавшийся результат общего движения легочной чумы с запада на восток.

Еженедельные сводки по смертельным случаям свидетельствуют, что эпидемия легочной чумы во Владивостоке развивалась не взрывом как в Харбине (1910), а типом «спокойного горения». Начавшись с десятка случаев на первой неделе, чума далее разгоралась постепенно увеличивающимися в течение 5 недель темпами, проявив наибольшую силу в течение шестой недели. Затем три недели чума «догорала». Но под пеплом она «тлела» еще 13 недель (рис. 33.2).

Рис. 33.2. Смертность от легочной чумы во Владивостоке в 1921 г. по неделям. Здесь и далее фотографии и схемы из книги В. П. Захарова с соавт. (1922)

Первая неделя эпидемии (10–16 апреля 1921 г.). Первым выявленным больным легочной чумой был китаец Лиу Чунг Шень, который поселился 5 апреля в доме № 193 на углу Светланской и 5-й Матросской улиц. Имелись сведения, что этот китаец начал болеть 7 апреля, однако, когда 10 апреля его болезнь приняла угрожающий характер, соотечественники принесли его на носилках в Морской госпиталь (эта дата считается началом эпидемии). Оттуда его направили в чумной госпиталь (1-й Крепостной госпиталь), но по дороге он умер. При обследовании летучим отрядом двора дома № 193 выяснилось, что в этом же помещении 5 дней тому назад умер от неизвестной болезни другой китаец, которого похоронили на кладбище 2-й речки. А 10 апреля умерли еще два китайца, проживавшие совместно в доме № 112 по Светланской улице. 13 апреля летучим отрядом был обнаружен труп китайца, спрятанный в дровах на дворе дома № 98 по Светланской улице. Исследование трупа показало, что смерть наступила от чумы. В тот же день был доставлен в чумное отделение китаец Лан Гун, проживавший по Светланской улице, дом № 175, так как про него стало известно, что он часто посещал квартиру Лиу Чунг Шеня и ввиду наличия у него повышенной температуры. В ночь на 14 апреля он был убит часовым при попытке бегства из чумного госпиталя. На вскрытии трупа обнаружено прижизненное заболевание легочной чумой. Положительный результат на чуму дало и бактериологическое исследование.

14 апреля был доставлен труп китайца Лю Бен Вяна, проживавшего в доме № 42 по Корейской улице. Труп оказался чумным. При обследовании китайских квартир этого же дома был обнаружен больной китаец в тяжелом состоянии, по фамилии Тун Шу Хо, 17 лет, который проживал совместно с Лю Бен Вяном. Тун Шу Хо умер в тот же день, при явлениях легочной чумы. На следующий день в чумной госпиталь были доставлены два чумных трупа, выброшенных из дома № 42 по Корейской улице. Еще через день (16 апреля) в чумной госпиталь были доставлены уже 5 трупов китайцев, умерших от чумы. Но уже было видно, что в городе начала работать «черная похоронная команда». Трупы были выброшены после предварительной упаковки в особого вида тючки (рис. 33.3).

Рис. 33.3. Труп китайца, умершего от чумы во Владивостоке, подобран на Комаровской улице (крыса не чумная)

Ноги, руки и голова трупа пригибались к туловищу, крепко перевязывались веревками и в таком компактном виде вкладывались в мешок или обертывались в одеяло и тряпки. С первого взгляда, такой тюк не мог вызвать даже мысли о том, что это человеческий труп.

Всего же за первую неделю эпидемии, с 10 апреля по 16 апреля включительно, во Владивостоке было зарегистрировано два больных легочной чумой и обнаружено 10 трупов китайцев, умерших от чумы.

Вторая неделя эпидемии (17–23 апреля). 15 человек умерло в чумном госпитале, на улицах подобрано 12 чумных трупов. Болезнь развивалась быстро — четыре китайца, переведенные из изоляционного отделения в чумное, умерли в тот же день. В эту неделю зарегистрирован первый случай заражения чумой медицинского персонала — погибла медсестра Даниленко.

К концу недели стало ясно, что эпидемия вышла из-под контроля противочумной организации и время локализации первичных очагов чумы упущено — «эпидемия чумы в дальнейшем пойдет беспрепятственно тем путем и по тем законам распространения, которые лежат в существе самой болезни и обстановке жизни китайского населения».

Вторая неделя показала, что чума «пошла» в окрестности города. 17 апреля на станции Океанская, в 38 км от города, был поднят китаец в тяжелом состоянии с явными признаками легочной чумы. На полу помещения, где он лежал, была масса характерных кровянистых плевков мокроты. 19 апреля он умер, кто он был, как и откуда попал на станцию, осталось не выясненным.

Третья неделя эпидемии (24–30 апреля). Новые случаи заболеваний легочной чумой среди медицинского персонала: умерли два санитара (Годяцкий и Мальцев). Больные чумой стали поступать из окрестностей города: с каменноугольных копей Скидельского (30 верст от города), с 5 версты Сучанской ветки и со станции Океанская, где на полотне железной дороги был обнаружен тяжелобольной китаец. Чума приобрела тенденцию к распространению на побережье Приморской области. Так, 27 апреля была обнаружена в бухте Юшувай шаланда, на которой, по словам местных жителей, оказалось 5 трупов китайцев и никого в живых. Когда на шаланду прибыл противочумный отряд, трупов там уже не было. Очевидцы охотно сообщили, что трупы были выброшены неизвестными китайцами в море, и ими же были взяты на другую шаланду грузы с зараженной шаланды и, даже будто и вещи умерших. Любопытно, что на шаланде обнаружился запах карболовой кислоты; отряду ничего не осталось, как ее сжечь. Вне всякого сомнения, судно шло из Владивостока с товарами и там же его экипаж «захватил» чуму.

27 апреля в бухте Валентин найден подозрительный по чуме труп китайца. На эту же неделю приходится вспышка легочной чумы на пароходе «Валентин». Эпидемия значительно усилилась, больные стали появляться на улицах и падать там в изнеможении. Заразился и умер русский лодочник Корякин, перевозивший китайских рабочих.

Всего за неделю на улицах, площадях и с квартир подобрано 42 трупа, из них чумными оказались 22, и 13 человек умерли в чумном госпитале. Большинство трупов было подобрано в тех же кварталах, что и в предыдущие две недели (район скрещения улиц Семеновской и Суйфун-ской — 6 трупов). Стало ясно, что там находятся чумные очаги. Однако обследование 27 апреля китайского общежития в доме № 20 по Суйфун-ской улице, ничего не дало, трупы из него были уже выброшены. Когда через 3 дня проверку внезапно повторили, то было выявлено 8 больных чумой, 4 китайцев отправили в изоляцию, 41 — в обсервацию. Из соседних помещений, китайцы успели разбежаться.

Четвертая неделя эпидемии (1–7 мая). Чума «пошла» по более широкому кругу, захватив Шлюпочную площадь бухты Золотой Рог с шаландами и шлюпками (5 трупов), Первую Речку (7 трупов), северную часть Корейской улицы (7 трупов). Прочие китайские кварталы северо-западной части города по-прежнему дали основное число трупов. По дням число трупов стало распределяться более равномерно. В чумном госпитале умерло 27 человек, с улиц и площадей города поднято 50 чумных трупов. Погиб санитар Воробьев.

В Никольске 6 мая во время санитарного осмотра китайского базара, в доме № 5 по Украинской улице (проживало 200 китайцев), обнаружен подозрительный на легочную чуму китаец, который сразу же умер. Таким образом, после промежутка времени с 25 марта по 6 мая, т. е. 41 дня, в городе Никольске-Уссурийском вновь появилась чума.

Пятая неделя эпидемии (8-14 мая). Небольшое повышение заболеваемости и смертности по сравнению с четвертой, но тем не менее это было повышение. Во всех отделениях чумного госпиталя от чумы умерло 26 человек, во Владивостоке поднято 59 чумных трупов, в окрестностях — 4. Погиб фельдшер Доброжанский.

Шестая неделя эпидемии (15–21 мая). Пик развития эпидемии. Во всех отделениях чумного госпиталя за неделю умерло от чумы 42 человека, по улицам и окрестностям города поднято 47 чумных трупов. В основном больные поступали с тех же улиц, что и в предыдущие недели (районы Б, В и Г, рис. 33.4). На Мукомольне Первой Речки, в районе так называемых Круговых улиц, образовался новый очаг. Здесь было зарегистрировано 8 умерших за неделю. Еше в 3 и 5 недели эпидемии в этом довольно обособленном от других китайских кварталов районе, было подобрано по одному трупу. Погиб фельдшер Козлов.

Рис. 33.4. План Владивостока 1921 г. с выделенными «зачумленными» кварталами (обозначены серым цветом)

Новый очаг вызвал у владивостокских властей опасения, что эпидемия легочной чумы может осложниться эпидемией бубонной формы болезни. Некоторым лицам рисовалась картина, как крыса, поглодавшая труп умершего от чумы китайца, заболевает сама чумой, а вследствие этого заражает своих блох, которые, конечно, пойдут далее делать свое дело — разносить чуму. Эти опасения, казалось, нашли свое подтверждение, когда в районе Мукомольни были найдены мертвые крысы, одна из которых оказалась зараженной чумой. Дело теперь стояло лишь за появлением больных бубонной чумой, но эпидемия бубонной чумы во Владивостоке так и не развилась.

На хуторе Сехюче 15 мая умерло 4 русских жителя. Все они имели контакты с китайцами, приезжавшими из Владивостока.

Седьмая неделя эпидемии (22–28 мая). Количество больных чумой и подобранных чумных трупов уменьшилось. Умерли от чумы 41 человек, поднято 32 чумных трупа. Как больные, так и умершие поступали из прежних районов города, первое место среди которых оставалось неизменно за районом Б. Вспышка чумы среди китайских рабочих на Сучанских копях — 13 погибших. В Никольске подобрано 4 чумных трупа. Погиб санитар Хазов.

Восьмая и девятая недели эпидемии (29 мая — 11 июня). Во Владивостоке эпидемия неуклонно шла на убыль. От чумы умерло 32 человека, подобрано 28 чумных трупов. Погиб санитар Короткевич.

В Никольске активно действуют китайские «черные похоронные команды» (рис. 33.5). 5 июня в реке Супутинке был обнаружен чумной труп. Это последний случай чумы в городе. Вслед за периодом эпидемического течения легочной чумы наступил период, резко отличающийся по своему эпидемическому течению и по существу заболеваний от предшествовавшего. Его П.В. Захаров с соавт. назвали «хвостом эпидемии легочной чумы». Как оказалось, очень трудно уловить момент прекращения эпидемии легочной чумы в большом городе.

Рис. 33.5. Упаковка выбрасываемых китайцами трупов людей, умерших от чумы. Труп подобран 1 июня 1921 г. с Бульварной улицы г. Никольска-Уссурийского

Десятая неделя эпидемии (12–18 июня). Эпидемия резко оборвалась: за неделю было зарегистрировано только три чумных трупа. Один поднят 15 июня на Шлюпочной пристани мыса «Чуркин», второй — 18 июня в районе 10 Рабочей улицы и третий 18 июня был доставлен с 12 версты Сучанской ветки Сучанских копей. В предшествовавшую девятую неделю было 20 случаев, а в восьмую — 40. Возник естественный вопрос, не конец ли это эпидемии легочной чумы, или, быть может, это только передышка? Некоторые врачи определенно утверждали, что эпидемии окончилась, и нужно готовиться, после десятидневного срока со времени обнаружения последнего чумного трупа, объявить город угрожаемым по чуме, а затем и благополучным.

Дальнейшее развитие событий показало, что такой 10-дневный срок наступил не скоро, хотя и не раз бывали чистые промежутки времени, близкие к десятидневному сроку. Среди населения и даже некоторых врачей, правда не открыто, шла молва, что чума закончилась, а только чумной госпиталь продолжает «находить» чуму среди китайской бедноты, всегда дававший много смертей от болезней и истощения.

С одной стороны, такое шушуканье, особенно увеличивающееся к четвертой неделе хвоста эпидемии, с другой стороны, новизна такого эпидемического явления, как один-два чумных трупа в неделю, заставили председателя Городской санитарно-исполнительной комиссии (СИК) П.В. Захарова, принять меры открытого исследования больных и трупов в чумном госпитале. Волнующий всех вопрос был перенесен в научное Общество врачей Южно-Уссурийского края, где была образована особая комиссия бактериологов для подготовки Обществу заключения по поводу последних случаев чумы. Эта комиссия по просьбе председателя Городской СИК познакомилась в чумном госпитале с материалами от последних чумных трупов и подтвердила чумную природу бацилл, полученных лабораторий из этого материала. По просьбе П.В. Захарова главный врач японских экспедиционных войск в Сибири командировал двух японских врачей для присутствия при вскрытии трупов в чумном госпитале и для исследования материалов из трупов параллельно в японской чумной лаборатории во Владивостоке. Когда дальнейшее исследование трупов русскими и японскими врачами дало идентичные результаты, все кривотолки исчезли. К сожалению, движение заболеваний чумой во Владивостоке продолжалось.

В течение 10-й недели больных чумой в госпиталь не поступило. В чумном отделении оставался один китаец Ван Фу, поступивший 30 мая с признаками бубонной чумы (см. ниже). В изоляцию и обсервацию поступления были единичные.

Одиннадцая-двадцатая недели эпидемии (19 июня — 27 августа). В разных местах города выявляются единичные заболевшие чумой и поднимаются единичные чумные трупы. Дважды разрывы между зарегистрированными случаями чумы составляли 6 суток (между 11 и 13 неделями).

Двадцать первая неделя эпидемии (28 августа — 3 сентября). Случаев смерти в чумном госпитале не было. Трупов было поднято два. Оба были вскрыты 30 августа в присутствии бактериолога Левашова и японского врача Гото, подтвердивших чуму.

Двадцать вторая неделя эпидемии (4–9 сентября). Количество случаев чумы вдруг возросло. В чумном госпитале от нее умерли 2 китайца, два трупа, подобранные на улицах, оказались чумными. У властей возникло опасение, что дотянувшаяся до октября месяца, т. е. до холодного времени года, эпидемия может вновь разгореться в легочной форме. Акты вскрытия найденных трупов приводятся ниже полностью.

1) 10 сентября 1921 г. в анатомическом покое при чумном городке в присутствии лаборанта Левашева и японских врачей Койдо, Гото и Мураками был вскрыт труп китайца, доставленный 9 сентября с Рюриковской ул., против дома № 20. Труп резко истощен; паховые, подмышечные и другие железы прощупываются. Оба легких в верхних отделах сращены с костальной плеврой, ткань их в этих отделах плотна, бугриста, темного цвета, на разрезе хрустит; в остальных долях имеются различной величины уплотненные фокусы такой же плотности и цвета, как описанные выше. Нижние доли обоих легких эмфизематозно вздуты, но не сплошь, а лишь по краям, местами такие выпячивания достигают величины куриного яйца. Периброн-хиальные железы увеличены, плотны и на разрезе черного цвета. На интиме аорты язвочки; клапаны утолщены, плотны. Селезенка плотная, увеличена в 2,5 раза, ярко-красного цвета зернистость ее сглажена. Печень слегка набухшая, ткань ее бледно-розового цвета, на разрезе хрустит. Почки резко отечные слои их не резко отделены. В желудке небольшое количество желтого цвета пищевой кашицы, в области дна желудка и привратника слизистая атрофирована, аспидного цвета, местами небольшие экстравазаты. В нижнем отделении толстых кишок и в прямой на слизистой имеется довольно много язв в различных стадиях развития; стенка кишки набухшая, слизистая грязно-серого цвета; мезентеральные железы, в особенности, в районе пораженных кишок резко увеличены, а в остальных участках брыжейки только набухания. Взяты пробы из легких, селезенки, почек, крови, мезентеральных желез и содержимого кишечника. Бактериоскопически чумные палочки найдены в большом количестве в селезенке и крови; а в остальных — в меньшем количестве, так что данный случай надо рассматривать как чумную септицемию. Вскрытие производил врач Шипилов.

2) 11 сентября 1921 г. в анатомическом покое при чумном городке в присутствии лаборанта Левашева и японских врачей Койдо и Мураками вскрыт труп китайца, доставленный 10 сентября с Корейской ул. против лесного склада Скидельского. Труп хорошо упитанный, паховые железы чуть набухшие, других нащупать не удалось. Легкие свободны, ткань их нормальна и никаких уклонений от нормы, кроме небольшой отечности в нижних долях, не определяется. Сердце немного больше кулака покойного, мышца сердца уклонений от нормы не представляет; на интиме аорты имеется небольшой величины кровоизлияние правильной круглой формы. Селезенка увеличена раза в 1,5; ткань ее плотна, зерниста на разрезе, темно-вишневого цвета. Почки нормальной величины и в их ткани уклонений от нормы не обнаружено. Желудок и весь кишечный тракт вздутые, в полости желудка небольшое количество пищевой кашицы, окрашенной в розовый цвет. Слизистая желудка набухшая и всюду усеяна как мелкими, так и крупными кровоизлияниями. По тракту тонких, подвздошных и толстых кишок наблюдается не резко выраженная гиперемия слизистой оболочки, но с множественными экстравазатами и экхимозами на ней; причем на слизистой толстой кишки эти явления выражены более резко. В отделе подвздошной кишки, в брызжейке ее имеется кровоизлияние величиной в гусиное яйцо и в этом же отделе подвздошной кишки мезентериальные железы резко увеличены, тогда как в остальных участках брызжейки эти железы только набухли. Большое количество чумных палочек найдено в кровоизлиянии брызжейки и мезентериальных железах, почти чистая культура в селезенке и небольшое количество в других органах, так что данный случай нужно трактовать как кишечную форму чумы. Вскрытие производил врач Шипилов.

Двадцать третья неделя эпидемии (11–17 сентября). Последняя неделя эпидемии чумы во Владивостоке. Два чумных трупа, обнаруженные за неделю, были последними зарегистрированными случаями чумы. Один труп китайца был поднят 11 сентября на берегу Амурского залива против Новокорейской слободки, другой труп тоже китайца, был поднят 15 сентября с угла Суйфунской и Нагорной улиц. В эту неделю всего было поднято 4 трупа. Таким образом, последний случай чумы во Владивостоке зарегистрирован 15 сентября 1921 г. Акты вскрытия двух последних трупов приводим ниже полностью.

1) 12 сентября 1921 г. в анатомическом покое при Чумном городке в присутствии лаборанта Левашева и японских врачей Койдо и Мураками был вскрыт труп китайца, доставленный 11 сентября с Амурского залива против Новокорейской слободки. Труп хорошо упитан; бедренные и паховые железы прощупываются. Правое легкое в верхней доле сращено с костальной плеврой, легочная ткань отечна, повсюду проходима для воздуха. Левое легкое свободно, в верхней доле его имеется небольшой уплотненный фокус, на разрезе ткань темно-красного цвета и с разреза соскабливается обильное количество пенистой жидкости. Перибронхиальные железы увеличены. Сердце отклонений от нормы не представляет; стопка околосердечной сумки гиперемирована, и в толще ее имеются мелкие экстравазаты. Селезенка увеличена раза в два, плотна, на разрезе хрустит, ткань ее темно-вишневого цвета. Печень полнокровна, немного увеличена. Почки отечны, слои не резко определяются, в почечных лоханках много точечных экстравазатов. Слизистая желудка гиперемирована, в подслизистом слое много кровоизлияний различной величины. Отдел тонких кишок слегка гиперемирован; гиперемия в подвздошных кишках выражена более резко, цвет их темносиний; на слизистой имеются многочисленные точечные кровоизлияния. Мезентеральные железы повсюду резко увеличены, брыжейка также гиперемирована. Содержимое желудка и кишок жидкой консистенции, желтоватозеленого цвета.

Бактериоскопически найдены похожие на чумные палочки в большом количестве в мезентеральных железах и меньше в крови и в селезенке. Сделаны посевы — получена чистая культура чумных палочек. В заключение акта данный случай определен как чумная септицемия. Вскрытие производил врач Шипилов.

2) 15 сентября 1921 г. в анатомическом покое чумного городка вскрыт в присутствии лаборанта Левашова и японских врачей Койдо и Мураками труп китайца, доставленный того же числа в 8 часов утра с угла Суйфунской и Нагорной улиц. Труп свежий, хорошо упитанный, конъюнктива склер гиперемирована; вокруг ротовой полости кровянистое выделение. Слева шейная железа увеличена, пастозной консистенции; другие железы едва прощупываются. Левое легкое на всем протяжении сращено с костальной плеврой крепкими спайками; почти вся верхняя доля его на ощупь плотна, при разрезе хрустит и из бронхов выделяется гнойная масса, цвет ее сероватожелтого цвета, непроходима для воздуха. Перибронхиальные железы увеличены. Правое легкое свободно, в верхней доле его имеется уплотненный фокус в стадии гепатизации, величиной с игральную карту, и другой — величиной в грецкий орех, но более плотный. Такой же плотный фокус, величиной с куриное яйцо, имеется и в нижней доле; цвет и состояние ткани на разрезе в этих фокусах таковы же, как и верхней доле левого легкого. Сердце увеличено; сердечная мышца дрябла, розово-матового цвета; клапаны аорты и легочной артерии, а также и интима их, резко гипереми-рованы с наличием кровоизлияний; интима аорты резко шероховата. Селезенка немного увеличена; ткань ее консистенции — пюре темно-малинового цвета. Печень в состоянии паренхиматозного перерождение. Почки увеличены, отечны, границы между слоями сглажены, капсула отделяется с трудом. В желудке небольшое количество жидкой пищевой кашицы зеленовато-желтого цвета, слизистая его гиперемирована, в подслизистом слое масса экстравазатов различной величины. В кишках (тонких и толстых) масса экстравазатов различной величины, слизистая кишок серовато-розового цвета. Мезентеральные железы увеличены, ткань их инфильтрирована; в различных участках брыжейки имеются кровоизлияние величиной в лесной орех. Взяты пробы из легких, селезенки, печени, почки, крови, из содержимого желудка, кишок, мезентеральной, перибронхиальной и шейной желез. Бактериоскопически во всех органах найдены чумные палочки, так что данный случай нужно рассматривать, как чумную септицемию. Вскрытие производил врач Шипилов.

Больше ни чумных трупов, ни чумных больных, ни чумных крыс не было обнаружено, не было открыто никаких тайных кладбищ. Выбрасывание трупов на улицы и пустыри, однако, продолжалось по-старому. За время с 18 сентября по 1 ноября было подобрано 13 трупов из тех же районов, из которых доставлялись ранее чумные трупы; все трупы были вскрыты в анатомическом покое чумного госпиталя и подверглись бактериологическому исследованию; результаты получались отрицательные. Чума окончилась.

Характер эпидемии. Горючим материалом («сухими дровами») для чумы было китайское население, исключительно питавшее и поддерживавшее пожар эпидемии в городе. Однако никаких эмпирических доказательств какой-то «этнической избирательности» легочной чумы тогда получено не было. Китайцы, жившие в европейских семьях (лакеи, повара), не были затронуты болезнью. Подавляющее большинство погибших от чумы принадлежало к китайской бедноте, жившей в ночлежках, казармах, в обстановке невероятной скученности и грязи.

Касаясь вопроса заразительности легочной чумы, П.В. Захаров с соавт. отмечают, что ответ на него не так прост, как это на первый взгляд кажется. Многие факты, выявленные при изучении эпидемии легочной чумы во Владивостоке, говорят о ее высокой заразительности. Однако они также дают основание утверждать, что между фактом высокой заразительности легочной формы чумы и фактом ее малого распространения лежит нечто третье, проходя через которое, высокая степень заразительности чумы все же давала «медленное горение» такого многочисленного и компактно проживающего населения, как владивостокские китайские кварталы.

Казалось бы, пребывание одного-двух больных легочной чумой в казарме с нарами в два-три этажа на сотни людей, должно было дать только один результат: по крайней мере, десятки больных и трупов через неделю. Однако на деле все было иначе. Через тот или иной промежуток времени трупы выбрасывались из казарм, а китайцы продолжали жить в этих казармах-ночлежках. Сотни китайцев термометрировались ежедневно специальными отрядами русских врачей после каждого случая, но вспышки болезни не было. В то же время говорить об их невосприимчивости к чуме нет никаких оснований.

Возможно, среди китайцев срабатывал исключительно интуитивный способ защиты от чумы. В инкубационном периоде больной легочной чумой, безусловно, заразителен, но не в такой степени, когда болезнь приобретает манифестный характер. Естественно, когда окружающие замечают у соседа по нарам признаки болезни, они от него уходят, вернее, прячут его в какое-то укромное место, либо выгоняют на улицу, где несчастный и умирает. Но, возможно, существуют и другие объяснения «медленного горения» эпидемии легочной чумы во Владивостоке, так как все сказанное выше о течении эпидемии, заразительности больных с легочной чумой и способах ее распространения, в той или иной степени приложимо только к первым 9 неделям эпидемии (см. рис. 33.2). Что касается последних 14 недель, то этот период эпидемии (ее «хвост») не поддается объяснению на основе вышеизложенных соображений — эпидемия легочной чумы развивается вяло, тягуче, скачками. Несомненно, как это мы попытались показать в очерке XXIV, известны далеко еще не все закономерности в развитии эпидемий легочной чумы. Поэтому любые объяснения или даже гипотезы, могут оказаться очень полезными при накоплении новых фактов.

В.П. Захаров выдвинул свое объяснение странной эпидемиологии легочной чумы во Владивостоке, не подрывающее существующее и сегодня положения, что «без лечения от легочной чумы не выздоравливают». Он считал, что наряду с легочной (вернее, бронхо-пневмоничес-кой) чумой «gravis», стоит чума такой же формы, но «minor». По его мнению, если бы такая форма заболевания чумой среди людей действительно существовала, то случаи нахождения в подозрительной мокроте чумных палочек без последующего летального исхода их носителя имели бы простое и ясное объяснение.

Движение больных и подозреваемых в заражении чумой в чумных госпиталях Приморской области в 1921 г., обобщено в табл. 33.1. Из приведенных в ней данных П.В. Захаров с соавт. (1922) сделали следующие выводы. Из общего числа 2295 человек, находившихся в госпиталях Владивостока, Никольска и Сучанских копей, только немногим меньше 40 % приходится на долю Владивостока, тогда как из общего числа умерших от чумы — 227 человек, в самом Владивостоке умерло 209 человек, т. е. на Владивосток, пришлось 92,1 %, на Никольск — 4,4 %, на Сучанские копи — 3,5 % общего количества погибших от чумы. В среднем один умерший от чумы приходится на 10 человек, помещенных в госпиталя в связи с эпидемией; тогда как:

1) во Владивостоке — один больной чумой пришелся на 4 человека;

2) в Никольске — один больной чумой — на 130 человек;

3) на Сучанских копях — один больной чумой на 11 человек.

Таблица 33.1

Движение больных чумой и подозреваемых в заражении чумой в чумных госпиталях Приморской области в 1921 г.[18]

| Прибыло | Убыло | Из них европейцев |

Населенный  пункт,  отделение | извне | из  изоляции | из  обсервации | из  чумного | умерло  от  чумы | в  изоляции | в  обсервации | в  чумное | умерло не от чумы | выписалось | прибыло | умерло | выписалось | Всего  по  отделениям

г. Владивосток

Чумное  отделение | 118 | 61 | 5 | — | 166 | 17 | 1 | — | — | — | 11 | 9 | 2 | 184

Изоляционное  отделение | 280 | — | 72 | 17 | 41 | — | 221 | 61 | 5 | 41 | 14 | 1 | 13 | 369

Обсервационное отделение | 510 | 221 | — | 1 | 2 | 72 | — | 5 | 2 | 651 | 26 | — | 26 | 732

Всего | 908 | 282 | 77 | 18 | 209 | 89 | 222 | 66 | 7 | 692 | 51 | 10 | 41 | 1285

г. Никольск-Уссурийский

Чумное отд. | 4 | 7 | 1 | — | 8 | 4 | — | — | — | — | — | — | — | 12

Изоляционное  отделение | 120 | — | 21 | 4 | 2 | — | 122 | 7 | 2 | 12 | — | — | — | 145

Обсервационное отделение | 1175 | 122 | — | — | — | 21 | — | 1 | — | 1275 | — | — | — | 1297

Всего | 1299 | 129 | 22 | 4 | 10 | 25 | 122 | 8 | 2 | 1287 | — | — | — | 1454

Сучанские копи

Чумное  отделение | 6 | 2 | — | — | 8 | — | — | — | — | — | — | — | — | 8

Изоляционное отделение | 12 | — | — | — | — | — | 7 | 2 | — | 3 | — | — | — | 12

Обсервационное отделение | 70 | — | — | — | — | — | — | — | — | 70 | 19 | — | 19 | 70

Всего | 88 | 2 | — | — | 8 | — | 7 | 2 | — | 73 | 19 | — | 19 | 90

Приморская область

Чумное  отделение | 128 | 70 | 6 | | 182 | 21 | 1 | — | — | — | 11 | 9 | 2 | 204

Изоляционное отделение | 412 | — | 93 | 21 | 43 | — | 350 | 70 | 7 | 56; 3[19] | 14 | 1 | 13 | 526

Обсервационное отделение | 1755 | 343 | — | 1 | 2 | 93 | — | 6 | 2 | 1996 | 45 | — | 45 | 2099

Всего | 2295 | 413 | 99 | 22 | 227 | 114 | 351 | 76 | 9 | 2052 | 70 | 10 | 60 | 2829

Такое несоответствие размеров смертности по госпиталям в отдельности объясняется цифрами обсервационного и изоляционного отделений. Из таблицы видно, что Никольский госпиталь, например, имел более чем вдвое против Владивостока обсервируемых, тогда как эпидемия во Владивостоке продолжалась в 7 раз дольше, чем в Никольске. В итоге выясняется, что в Никольске в обсервацию помещали необоснованно весьма значительное число людей.

Вспышка легочной чумы на пароходе «Кишинев». 28 апреля 1921 г. пароход «Кишинев» снялся из порта Владивостока и следовал в порт Чифу, имея на борту 84 пассажира-китайца. Через сутки, 29 апреля, судовой фельдшер А.П. Киселев сделал обход пассажирских помещений и осмотр пассажиров, но никого с повышенной температурой им обнаружено не было. Однако во время обхода, один больной китаец был спрятан на палубе в ватерклозете. Вахтенный матрос обнаружил его, когда другие китайцы пытались спустить больного обратно в трюм. Была поднята тревога, и фельдшер, на палубе осмотрев больного, признал у него легочную чуму. Не прошло и получаса, как больной умер. Труп и все вещи, принадлежавшие умершему китайцу, были спущены в море. На судне были приняты меры по дезинфекции помещений и строгой изоляции китайцев-пассажиров от всех остальных людей на пароходе. Китаец, лежавший в трюме рядом с умершим, был заперт в отдельном помещении в трюме. Но 3 мая у него в 7 утра была зафиксирована температура 37,3 °C, а в 11 часов утра он уже представлял собой больного со всеми признаками легочной чумы. Для полной изоляции заболевшего китайца, его подняли с вещами на палубу и приставили охрану. В 13 часов к судовому фельдшеру явилась делегация китайцев, и потребовала больного отпустить, объясняя это тем, что у него только сильное полнокровие, а поэтому он кашляет кровью, и что у них есть доктор, который будет лечить его традиционными китайскими методами.

Когда им отказали, около 50 китайцев отняли заболевшего силой и «китайский доктор» начал проводить с ним манипуляции китайской медицины, выразившиеся в кровопускании. Около 4 часов пополудни 3 мая, уже на рейде в Чифе, был обнаружен еще один китаец с признаками легочной чумы. Карантинные власти порта были предупреждены, но бездействовали, предоставив русской команде самой бороться с чумой. Капитан парохода, Герман Мартынович Гросберг, принял решительные меры по изоляции больных китайцев от экипажа.

Вся машинная команда и прислуга были переведены на нос, китайцы — в кормовую часть корабля и сообщение между ними было прервано. 4 мая в 6 ч 30 мин. больные чумой китайцы умерли, в 2 часа пополудни умерло еще 4 китайца. Китайцы опять заволновались и потребовали, чтобы их сняли с судна, или они займут его носовую часть. По настоянию капитана, китайские власти 5 мая свезли своих граждан на отдельный остров Кентукки, после чего на второй палубе обнаружили еще 5 китайцев, умерших в этот же день. Кроме 12 смертей на пароходе (с 29 апреля по 5 мая), в карантине на берегу умерло еще пять человек, в их числе и те, кто делал кровопускание второму больному 3 мая. Большая часть китайцев, перевезенных на остров «Кентукки», разбежалась в первую же ночь. Китайские власти заставили команду «Кишинева» сжечь трупы умерших на острове Кентукки и оплатить все расходы по изоляции пассажиров и дезинфекции корабля.

Эпизоотии среди крыс. По данным Захарова с соавт. (1922), на шестой неделе эпидемии во Владивостоке подобраны 2 крысы (одна с Посьетской улицы, другая с 1-й Речки, угол 2-й Круговой и Некрасовской улиц), у которых при патологоанатомическом и бактериологическом исследовании установлена чума. Однако не только не было эпизоотий чумы среди крыс, но даже не поступало сведений, чтобы где-либо наблюдался мор крыс или мышей.

Клиника и лечение болезни. Инкубационный период при легочной чуме варьировал от 2 до 5 суток. Продромальные явления были не выражены и непродолжительны. Болезнь начиналась в большинстве случаев небольшим ознобом, головной болью, чувством общего недомогания, тогда как температура тела не превышала 37,5 °C. на вторые сутки болезни температура поднималась уже до 39-40 °C, появлялся кашель с обильным количеством пенистой мокроты с кровяными жилками. Лицо больного делалось красным; конъюнктивы гиперемироваными; язык был обложен в разной степени — от легкого беловатого налета, до толстого белого. Сознание сохранено. Субъективные жалобы на боль в груди, в боку или в животе. Пульс обычно был правильным, но частым. Доходя до 120–150 ударов в минуту, среднего наполнения. На третьи сутки при высокой температуре, частом нитевидном пульсе, все явления предыдущих суток увеличивались в своем развитии, речь делалась заплетающейся, походка атактической, иногда появлялся бред. Лицо больного обычно безучастно или выражает страх; зрачки расширены; мокрота делается пенистой и кровавой, смерть наступает при явлениях прогрессирующего упадка сердечной деятельности. Кровавой рвоты не наблюдалось за исключением одного случая. При перкуссии легких не наблюдалось абсолютной тупости, тогда как относительное притупление наблюдалось у многих больных.

Лечение практически не применялось. Больным вводили японскую противочумную сыворотку и электралголь. Улучшения состояния больных легочной чумой от лечения не наблюдалось. В первый день в мокроте возбудитель чумы не обнаруживали, но на второй день нередко находили уже практически чистую культуру Y. pestis.

Случай бубонной чумы. Наблюдался у китайца Ван Фу на 10 неделе эпидемии. 30 июня он был подобран у городской электрической станции в тяжелом состоянии, оказалось, что он проживал по Семеновской улице, дом 17. В первые дни пребывания Ван Фу в госпитале при наличии у него пахового бубона, в его мокроте находили подозрительные на чуму палочки, затем их окончательно установили бактериологическим методом. В течение длительного времени, хотя и в незначительных количествах их продолжали находить в мокроте Ван Фу. Материал, отобранный шприцом из бубона и опухших желез Ван Фу, содержал возбудитель чумы. Общее состояние больного было тяжелым, температура высокой. Затем, после введения ему 280 мл^3 противочумной сыворотки, температура упала, состояние больного несколько улучшилось. Больной начал медленно поправляться. Сыворотка крови Ван Фу давала во всех случаях ясно выраженную (крупно-хлопчатую) агглютинацию в разведениях 1:20 и 1:40. Выписан из госпиталя 21 сентября.

Патологоанатомическая картина при легочной чуме. При наружном осмотре чумных трупов врачам всегда бросалось в глаза резко выраженное трупное окоченение. Сложилось впечатление, что трупное окоченение достигало сильной степени довольно быстро, причем наличие у умерших целесообразных поз движения позволило тогда предположить, что смерть настигала больного внезапно и что окоченение следовало за моментом смерти непосредственно и быстро. В грудной полости, помимо нахождения пневмонического фокуса, часто наблюдали сращение с плеврой даже не задетого процессом легкого. На месте нахождения фокуса плевра очень часто была гиперемирована или усеяна пятнистыми геморрагиями или точечными экстравазатами; в редких случаях в полости плевры находился грязно-кровянистый, тянущийся в нити выпот. В громадном большинстве случаев патологоанатомическая картина легких при чумной пневмонии носила характер бронхопневмонии с единичным фокусом, но количество последних бывало иногда и 2, и 3. В двух случаях наблюдался фокус, занимавший всю долю целиком. По своему типу чумная пневмония больше соответствовала катаральной, но отличалась от нее «отсутствием пестроты» — «не было тех градаций в окраске, какие наблюдаются обычно, где наряду с только что появившимся фокусом можно наблюдать более старый, то в полном разгаре, то разрешившийся». При чумной пневмонии на вскрытии всегда находили общую отечность легких; в бронхах находилось много кровянисто окрашенной пенистой жидкости. Со стороны серозных оболочек наблюдались кровоизлияния, нередко, в виде сплошных пятен или точечных экстравазатов, особенно на внутреннем листке перикарда. Увеличенная селезенка встречалась редко. Печень и почки всегда представляли картину паренхиматозного перерождения. В сердце никаких особенных изменений не наблюдалось.

Увеличение лимфатических желез удалось наблюдать лишь в не резко выраженных бубонных случаях и при сепсисе; нагноения лимфатических желез не наблюдали. По мнению патологоанатома Федосеева, так называемые бубонные случаи чумы больше носили характер септицемии и общего не резко выраженного лимфаденита. Также были случаи чумы, подтвержденные бактериологически, однако при вскрытии трупов не находили никаких патологоанатомических данных, которые бы указывали на причину смерти.

Организация борьбы с чумой в Приморской области в 1921 г. Строилась на основании следующих законоположений:

1. Правила о принятии мер к прекращению холеры и чумы, утвержденные 11 августа 1903 г. (Собр. узаконен. 1903. № 112. Ст. 1664).

2. Высочайшее повеление от 17 марта 1905 г. (Собр. узаконен. 1905. № 112. Ст. 1002).

3. Высочайшее повеление от 9 мая 1908 г. (Собр. узаконен. 1908. № 142. Ст. 1760).

4. Правила для Санитарно-исполнительных комиссий о мерах по предупреждению и борьбе с холерою и чумою, утвержденные 30 июня 1912 г. (Собр. узаконен. № 202. Ст. 1760).

5. Закон от 31 января 1919 г., опубликованный в «Правительственном Вестнике» от 21 февраля 1919 г. за № 73, изданный в дополнение и изменение действующих правил о СИК.

Возглавляли осуществление противоэпидемических мероприятий межведомственное объединение — Областная Санитарно-исполнительная комиссия (ОСИ К) и исполнительное бюро ОСИ К. В Российской империи ОСИК была наделена исключительными правами, закон 1919 г. еще больше расширил эти права и полномочия, коренным образом изменив некоторые статьи прежнего законодательства. Так, законом 1919 г. изменен состав комиссий применительно к изменившимся условиям жизни. СИК, существовавшим раньше под председательством губернатора или лица, его заменяющего, теперь предоставлялось право выбирать председателя из среды своего состава. Место такой комиссии определялось при губернских (областных) земских управах и уездногородских — при городских и уездно-городских управах.

После появления чумы на линии отчуждения КВЖД, ее ожидали и в Приморском крае. По инициативе отдела народного здравия Приморского областного земства 7 февраля 1921 г. было созвано пленарное заседание ОСИ К. Заседание признало необходимым немедленно приступить к подготовительным работам по борьбе с чумой и возбудить ходатайство об объявление Приморской области угрожаемой по чуме.

Приказом управляющего внутренними делами Приморская область с 8 февраля 1921 г. объявлена угрожаемой по чуме. Вся Приморская область неблагополучной по чуме не объявлялась, а к таковым относили:

1) Никольск-Уссурийский и уезд (с 17 марта);

2) Владивосток (с 10 апреля);

3) район Сучанских каменноугольных копей (с 23 марта).

Почти через 9 месяцев, 1 октября Владивосток и Приморская область

были признаны благополучными по эпидемии чумы.

Организации для борьбы с чумой в Приморской области в 1921 г. создавались не сразу, а постепенно, в зависимости от масштабов распространения эпидемии чумы. В их развитии можно отметить три этапа:

1) организации, возникшие до появления чумы в области, когда она находилась в состоянии, угрожаемом по чуме;

2) организации, возникшие во время появления чумы в области (т. е. с 17 марта, когда был обнаружен первый случай чумы в Никольске-Ус-сурийском);

3) организации, возникшие при появлении чумы во Владивостоке.

Возглавил ОСИ К доктор П.П. Попов, принимавший участие в борьбе с легочной чумой в Харбине в 1910 г. Ни один из приглашенных известных в те годы специалистов по чуме во Владивосток не приехал.

До начала эпидемии легочной чумы на территории Приморского края ОСИК подчинялись: противочумной поезд (рис. 33.6); городские санитарно-эпидемические организации края (в Ольге, Никольске-Уссурийском, Шкотове); организации Уссурийской железной дороги такого же назначения. Они, в свою очередь, имели подчиненные им организации (дезинфекционные отряды и похоронные отряды в Шкотове и на железной дороге, пропускные пункты в Никольске-Уссурийском, склады для хранения имущества противочумных организаций, «чумные вагоны»).

Рис. 33.6. Вагон-изолятор противочумного поезда. Посадка в вагон-изолятор подозрительного по чуме китайца, снятого с пассажирского поезда на станции Угольная

С момента появления чумы в крае (17 марта), во Владивостоке, на базе «Первого Владивостокского Крепостного военного на материке госпиталя», был развернут чумной городок. Он включал: летучий отряд, дезинфекционный отряд, крематорий, обсервационное отделение, изолятор, анатомический покой, чумной барак и диагностическую лабораторию (рис. 33.7).

Рис. 33.7. План чумного городка во Владивостоке: 1. Сарай. 2. Отхожие места. 3. Цейхгауз изоляционного отделения. 4. Цейхгауз летучего отряда. 5. Нефункционирующий анатомический покой. 6. Кладовая.

В морском порту города были организованы: временный пропускной пункт в бухте «Золотой рог», морская санитарно-наблюдательная станция и брандвахта.

Аналогичный чумной пункт развернули в Никольске-Уссурийском. Там же были созданы: пропускной пункт для поездов, следующих из Владивостока (у восточного семафора), пропускной пункт у станицы Полтавки, пропускной пункт для китайцев на городском железнодорожном вокзале, эпидемический отряд по осмотру китайского базара (подробнее, см. ниже). В Ольгинском узде открыты пропускные пункты у станицы Кавалерово и Тетюхинский пропускной пункт, создана Ольгин-ская СИК. В Спасске созданы СИК и летучий отряд.

С момента появления чумы во Владивостоке (10 апреля) в области развернуты следующие организации. Во Владивостоке: пропускной пункт на станции Владивосток; амбулаторный пропускной пункт при городской больнице; отряд карантинной стражи и участковая СИК Углово-Угольных копей. В Ольгинском уезде: Сучанская рудничная СИК (с пропускным пунктом на станции Тигровая, чумным бараком, изолятором, обсервационном отделением); Владимирско-Александровская участковая СИК; летучий морской отряд; обсервационно-изоляционный пункт в Шкотове. В Спасске организован железнодорожный санпропускник.

В Никольске-Уссурийском активно подключились к противоэпидемическим мероприятиям капеллевские медицинские организации. Ими создана Раздольническая участковая СИК — финансирования из области она не получала.

Противочумной поезд. Организован для обслуживания линии Уссурийской железной дороги между станциями Владивосток и Угольная. Начал действовать с 18 марта. Функции поезда:

1) врачебный осмотр с термометрированием пассажирских поездов, идущих из Никольска-Уссурийского во Владивосток (Маньчжурский № 4 и Хабаровский) и идущих из Владивостока в Никольск (Маньчжурский № 3, Хабаровский), а также на Сучан (№ 33);

2) снятие с пассажирских поездов и направление в изолятор или обсервационный вагон для временного наблюдения до транспортировки в чумной городок подозрительных по чуме пассажиров;

3) ликвидация случаев чумы на линии и при дорожном районе Уссурийской железной дороги между Владивостоком и Никольском;

4) транспортировка снятых с пассажирских поездов и подобранных с линии железной дороги больных и обсервируемых в чумной городок.

Первоначально поезд находился на станции Владивосток, 3 апреля был поставлен на ст. Угольная. Подвижной состав поезда состоял сначала из 8, затем из 11 вагонов: цейхгауз, кухня, аптека-лаборатория, изолятор, обсервационная, дезинфекционная камера, баня и вагоны для персонала, карантинной стражи и трупов. Личный состав поезда составвляли: 2 врача, в том числе старший врач, заведующий поездом Б.П. Ведьмовский, 4 фельдшера, 1 дезинфектор, 10 санитаров и 6 человек карантинной стражи.

Отряд карантинной стражи. Когда эпидемия чумы стала принимать широкие размеры, милиция перестала справляться со своими задачами по охране очагов и обсервируемых. Более того, медицинскому персоналу противочумных организаций области приходилось вести борьбу не только с чумой, но и с милицией. Например, первого апреля в обсервационном отделении Никольска, 10 милиционеров, охранявших помещение, по соглашению между собой, получили взятку от обсервируемых китайцев в размере 250 иен и затем их отпустили.

Из донесения врача Противочумного поезда на станции Угольной следует, что «из двух милиционеров, явившихся по вызову к вагону-изолятору, один, пьяный, мог стоять, только прислонившись к стенке

и… оба явились безо всякого оружия и в самом растерзанном виде». Не имея силы повлиять на работу милиции, ОСИ К сделала безуспешную попытку заменить милиционеров, обратившись 26 апреля за содействием в Никольск-Уссурийскую бригаду Дивизиона Народной Охраны. Однако уже 28 апреля ОСИ К поспешила отказаться от ее «услуг», так как оказалось, что охраняющий очаги чумы дивизион «представляет собой пьянствующую банду, берет взятки с обсервируемых, вместе с ними пьянствует».

Тогда ОСИ К был поставлен вопрос об организации специального отряда карантинной стражи. Отряд был организован 12 мая и помещался по Корейской улице. Отряд во главе с начальником отряда полковником

В.И. Любомудровым и двумя его помощниками состоял из 100 человек, из которых 44 было принято из числа Студенческой трудовой артели, остальные 56 — преимущественно были офицеры — участники «Ледяного Похода» Каппелевской армии. Для вооружения отряда от японского командования было получено 100 винтовок и 1000 патронов.

Отрядом велся:

1) журнал работ, где ежедневно записывались все вызовы отряда, ежедневные наряды и прочие работы;

2) журнал телефонограмм;»

3) книга приказов. В своей работе отряд Карантинной стражи руководствовался особо выработанным положением о правах и обязанностях Карантинной стражи, а также специальными инструкциями.

Отправляясь в наряд, чины стражи должны были обязательно надевать маску-респиратор и не снимать ее до окончания наряда. Отряд отличался очень строгой дисциплиной, разумно и тактично относился к местному населению и к китайцам.

Противочумная организация города Никольска-Уссурийского. Включала: 1) дежурство врачей и фельдшеров; 2) три пропускных пункта на станции Никольск-Уссурийский; 3) санэпидотряд по наблюдению за китайским базаром; 4) чумной пункт (рис. 33.8).

Рис. 33.8. Схема расположения чумного пункта Николъск-Уссурийской противочумной организации

При определении места для устройства чумного пункта, Уездная СИК остановила свое внимание на казармах так называемого «Саперного городка», занятого японскими войсками и расположенного в двух верстах к западу от станции Никольск-Уссурийский.

Но, несмотря на все старания, их получить не удалось, пришлось организовывать чумной пункт в вагонах (отделения обсервации и изоляции), а для чумного барака уездным земством был предоставлен деревянный барак земской больницы. Чумный пункт состоял из следующих отделений: а) чумной барак; б) изоляционное отделение; в) обсервационное отделение; г) летучий и дезинфекционный отряд.

К организации и оборудованию летучего и дезинфекционного отряда СИК приступил 7 марта, причем первоначально отряд имел только карету для чумных больных и ящик, обитый цинком, предназначенный для перевозки трупов. Лошади и дезсредства были предоставлены из городского обоза и военного госпиталя, защитную одежду выдало японское командование. С появлением чумы в Никольске-Уссурийском, отряд развернули до штата в 24 человека: один врач, заведующий отрядом

А. Шипилов (с 18 марта); 4 фельдшера и 19 санитаров, одновременно увеличены были и перевозочные средства. После прекращения первой вспышки чумы в Никольске, доктор Шипилов был откомандирован во Владивосток, и отрядом временно заведовал доктор Дернов; с появлением второй вспышки чумы в Никольске (6 мая), заведующим отрядом был назначен доктор Н.П. Голубев.

Лабораторные исследования. До появления чумы в Никольске, исследования подозрительных случаев производились в лаборатории при Военном госпитале (микроскопические) и в японской лаборатории (бактериологические). С появлением чумы была организована собственная лаборатория при чумном пункте, которая помещалась в одной части барака Земской больницы, взятая под изолятор, и состояла из 4 комнат с передней, коридором и изолированным входом: комната для работы с заразным материалом, в ней находился термостат; комната для микроскопических работ с мазками; чистая — раздевальня для персонала; и комната для санитара, жившего при лаборатории. Штат состоял из заведующей лабораторией доктора Саввиной, лаборанта Фортунатова и санитара.

Крематорий. Трупы, так же как и во Владивостоке сначала сжигались на костре, потом была сооружена специальная печь — кирпичная из трех невысоких стенок без трубы и крыши с поддувалом. На сожжение одного трупа требовалось от 40–60 поленьев дров и около банки керосина. Труп сгорал в течение 3-х часов.

Хозяйственный аппарат чумного пункта. Для обслуживания противочумных организаций Никольска был использован хозяйственный аппарат военно-санитарного поезда № 604, пополненный некоторыми недостающими служащими. В общей сложности в штате служащих хозяйственно-канцелярского разряда состояло 34 человека. Сюда входил заведующий хозяйством, каптенармус, кухарки, хлебопеки, водовозы, кухонная прислуга монтеры, писари, артельщики, слесари, прачки и санитары. Существенную помощь организациям оказывали и японские врачи, в частности доктора Сава, Хадицуки и Цида, предоставившие свою лабораторию для исследования чумного материала.

Предпринятые действия. Ограниченность в средствах и отсутствие твердой власти в крае не позволили осуществить даже тот необходимый минимум мероприятий, которых требовала сложившаяся обстановка. Областной СИК попытался осуществить следующие мероприятия:

Санитарное благоустройство. Проведено в крайне ограниченных масштабах: осуществлена очистка дворов и улиц от мусора, в Никольске-Уссурийском был приведен в удовлетворительное санитарное состояние китайский базар, проведена дезинфекция общественных мест, особенно вокзалов; изданы и распространены «Правила для предохранения от чумы…», очищены отхожие места. Во избежание штрафов и боязни убыточного закрытия эти мероприятия активно проводились на коммерческих предприятиях, использующих китайский труд. Однако из-за отсутствия денег не удалось открыть специальных ночлежных домов, как это было сделано в Харбине в 1910 г. По этим же причинам не проводилась и борьба с крысами.

Санитарно-полицейский надзор. Из-за низкого авторитета власти и низкого качества личного состава милиции, осуществить такой надзор было практически невозможно. С 1919 г. Китай уничтожил на своей территории все русские консульства, поэтому китайцы, приезжавшие на заработки в Приморье, не имели ни русских виз, ни билетов. Нельзя было установить ни того, кто жил в пораженных чумой кварталах, ни даже их приблизительного количества. Половина всех подобранных трупов китайцев не имела документов, и костер унес тайну их происхождения и нахождения во Владивостоке.

Заградительные мероприятия по области. Очевидная опасность получить чуму в Приморье шла со стороны полосы отчуждения КВЖД, с которой область находилась в интенсивном общении путем пассажирского обмена по Уссурийской железной дороге. Поэтому первой задачей русских властей было загородить именно этот путь. Кроме того, такая возможность не исключалась со стороны дорог и трактов, которые являлись крупными артериями, ведущими в область из Китая и по которым в весеннее время двигались сюда китайские рабочие, торговцы, контрабандисты-спиртоносы, а также вдоль береговой полосы.

Вопрос о полезности строгих массовых карантинов и разного рода оцеплений дебатировался на общих собраниях ОСИК с представителями японского военно-санитарного отдела. В противовес более «серьезным» японским коллегам русская медицина единодушно и неизменно убеждала их не использовать для борьбы с чумой суровых репрессивных мер. Представители ОСИК выдвигали японцам следующие соображения:

а) карантины и оцепления требуют большого (дорогого) призыва чуждой и грубой военной силы; б) опыт харбинской чумы 1910–1911 гг. доказал, что заградительное действие разных воинских оцеплений — минимально; в) огульные многодневные карантины вносят разруху в торговые и другие связи и вызывают панику у населения; г) в поисках обхода карантинных застав, население (притом, самое ненадежное в эпидемическом отношении) быстро находит лазейки и окольные пути, что уже совершенно дезорганизуете санитарный надзор.

Схема расположения заградительных по чуме учреждений в Приморской области и во Владивостоке в 1921 г., приведена на рис. 33.9.

Рис. 33.9. Схема расположения заградительных учреждений в Приморье в 1921 г.: границы уездов; тракты; линия Уссурийской железной дороги. 1. Пропускной пункт на ст. Гродеково. 2. Пропускной пункт на ст. Ник.-Усс. 3. «103 верста». 4. Пропускной пункт на ст. Ник.-Усс. — вокзал. 5. Пропускной пункт на ст. Раздольное. 6. Пропускной пункт на ст. Владивосток. 7. Пропускной пункт на ст. Шкотово. 8. Врачебно-наблюдательный пункт наст. Тигровая. 9. Пропускной пункт станицы Полтавки. 10. Пропускной пункт у Ник.-Усс. в 5-м полку. 11. Пропускной пункт у станицы Кавалерово. 12. Временный пропускной пункт в бух. Золотой Рог. 13. Морская санитарная наблюдательная станция в бух. Парис. 14. Брандвахта в бух. Улисс. 15. Пропускной пункт в бух. Восток. 16. Пропускной пункт в бух. Ченю-вай.17. Врачебно-наблюдательный пункт в бух. Св. Ольги

На Уссурийской железной дороге были с этой целью осуществлены следующие мероприятия.

А. По линии Никольск-Уссурийский— Хабаровск:

а) для китайских пассажиров в поездах №№ 4 и 3 (хабаровских) выделены отдельные вагоны, в которые европейцев не допускали;

б) пассажирские поезда на перегонах между Иманом и Хабаровском сопровождались санитарными вагонами, персонал которых во время следования поезда обходил составы, мог наблюдать за состоянием пассажиров во время их посадки, высадки и на промежуточных станциях, а в случае обнаружения среди едущих подозрительного больного, мог принять меры к выделению его от здоровых, сообщить по линии и провести первую дезинфекцию.

Б. По ветке Угольная — Сучанская:

в) в мае на станции Шкотово был поставлен изоляционно-пропускной пункт в трех вагонах, предназначенный для выделения обсервируемых и первоначальной изоляции (до подхода чумной летучки со станции Угольная) подозрительных по чуме пассажиров с проходящих из Владивостока поездов;

г) на станции Тигровая Сучанской рудничной комиссией был оборудован и работал пропускной пункт, задачей которого было не пропустить чуму (с пассажирами из Владивостока и со станции Угольная) на Сучанские копи, где чума могла бы сильно «разгуляться» среди многочисленных рабочих-китайце в.

В направлении «А» чума не получила распространения и, кроме перечисленных мероприятий, никаких других мер учреждений заградительного назначения не устанавливалось.

Главным направлением, с которого ожидали чуму, было направление «В» — линия Владивосток — Харбин. Особенно это было вызвано тем, что входные ворота в область, станция Пограничная обслуживалась очень слабой китайской противочумной организацией. Русские противочумные организации на станцию допущены не были. Из Приморья туда проник только один японский карантинный отряд, но и он состоял из одних наблюдателей и работал только среди своих воинских частей, осуществляя прививки.

По этим соображениям, на линии «В» Уссурийской железной дороги был установлен целый ряд наблюдательно-пропускных пунктов, которые до появления чумы во Владивостоке имели целью не допустить ее проникновение с запада на восток, а с развитием эпидемии в городе — не дать ей распространиться по области.

Пропускные пункты на станциях Гродеково и Раздольное не входили в общую схему областных противочумных организаций, а появились по чисто местным условиям, из-за необходимости обезопасить от чумы крупные воинские части бывшей Семеновской (в Гродеково) и Каппелевской (в Раздольном) армий, а по тупикам ютились в товарных вагонах многочисленные, пришедшие с Капелевской армией беженцы. Работал в этих учреждениях исключительно свой военно-медицинский персонале. Сведениями о проделанной ими работе мы не располагаем.

На этих заградительных пунктах китайцы тщательно осматривались, среди них выделяли подозрительных на заболевание чумой и отправляли в обсервационные пункты. Состояние здоровья пассажиров первых двух классов определялось следующим образом: европейцев — по наружному виду, пульсу и, по усмотрению медика, термометрией; китайцев же — по пульсу и обязательной термометрией. Пассажиров остальных вагонов проверяли по пульсу и, при малейшем подозрении — термометрией; китайцев же термометрировали всех поголовно.

Для сведения властей тех мест, куда следуют пассажиры из Владивостока, при осмотрах на станции Угольной, на их личных документах ставился специальный штемпель. Тут же проверялись штемпеля об осмотре и от предыдущих пропускных пунктов (Никольск-Уссурийский, Владивосток; рис. 33.10).

Рис. 33.10. Штемпель о проведенном осмотре на пропускном пункте

Организация санитарной охраны морской границы. Еще до появления первых случаев чумы во Владивостоке японское командование сообщило ОСИ К, что в южных китайских портах вблизи города Чифу и в окрестностях Циндао, с которыми порт Владивосток имеет постоянное пароходное общение, существует чума. Из указанных портов и вообще с Шандунского полуострова в порт Владивосток на пароходах передвигается большое количество китайских рабочих, то для Владивостока открылась серьезная опасность заноса чумы и по морским путям сообщения. Такое обстоятельство вынудило ОСИ К принять меры по охране морских границ республики. В неэпидемическое время санитарная охрана морских границ находилась в ведении врачебного инспектората и осуществлялась через два постоянных специальных учреждения: Брандвахту (сторожевое военное судно при порте) и Морскую санитарно-наблюдательную станцию.

Ввиду отсутствия за последние 4–5 лет достаточных средств на содержание и ремонт станции, она пришла в упадок и не функционировала. Брандвахту, существовавшую на пароходе «Маньчжурия», командующий сибирской флотилией без ведома ОСИ К перевел в Морской штаб, что равносильно было ее упразднению. Таким образом, перед ОСИК встал вопрос о восстановлении этих учреждений. Так как врачебноинспекторская часть в то время находилась в ведении отдела народного здравия областного земства и заведовал этой частью доктор Г. Попов, то ему ОСИК было поручено привести организацию по санитарной охране морских границе в «действенное состояние», выработать соответствующий план мероприятий и предоставить «сметные соображения на этот предмет». Была восстановлена деятельность брандвахты на пароходе «Илья Муромец» (16 мая 1921), затем — Морской санитарно-наблюдательной станции (морской карантин), и, наконец, еще было организовано, как временное учреждение, санитарно-пропускной пункт на берегу бухты Золотой Рог (расформированы 1 июля 1921 г.).

Деятельность городских санитарно-эпидемических участковых организаций. Была очень затруднена из-за того, что объектом их работы являлось некультурное и грязное китайское население, не знающее русского языка и живущее в таинственных кварталах, набитых различными притонами. Сразу же выяснилась непригодность для борьбы с чумой «холерной разбивки» города на участки. Для «холерной разбивки» требовалось сосредоточить внимание на источниках водоснабжения, свалках и съестных припасах. Чума же развивалась «гнездами» в кругу тесных людских скоплений. Это привело к тому, что на одних участках практически не было работы, на других же персонал просто не мог справиться с возложенными на него обязанностями.

Работа участкового персонала заключалась в следующем:

1) ежедневно, до 6 часов утра персонал, снабженный специальными удостоверениями, выходил на свой участок и обходил дома, подозрительные по чуме, особенно китайские ночлежки;

2) внушающих по виду подозрение китайцев термометрировали и, при повышенной температуре, отправляли в чумной городок;

3) при обнаружении выброшенного трупа выясняли, откуда он мог быть выброшен, и такие дома проверяли заново;

4) выявляли объекты для ночных облав летучего отряда;

5) вели учет движения населения, особенно китайцев, проверяли правильность записей в домовых книгах и выясняли местожительство вновь прибывших и непрописанных.

Для работников участков были предприняты строгие меры специальной техники безопасности, включая разделение помещений на «грязные» и «чистые» зоны. Возвращавшийся персонал проходил в здание через отдельный вход на закрытую стеклянную веранду, здесь он снимал и сбрасывал в кадки с дезинфицирующим раствором рабочие костюмы. Оттуда, через особую дверь, он шел во вторую комнату, где мылся под душем и, наконец, в третью, где одевался в чистый костюм и, оттуда опять через особую дверь уже выходил на улицу или в жилое помещение.

Летучие отряды. Занимались уборкой трупов с улиц, обследовали выявленные очаги чумы, осуществляли внезапные ночные налеты на неблагополучные районы (рис. 33.11).

Рис. 33.11. Санитарный автомобиль летучего отряда доставляет из одного из кварталов Владивостока подозрительного по чуме китайца

Дезинфекционные отряды и дезинфекция. Ощущался значительный недостаток дезинфицирующих веществ, гидропультов, паровых камер. Дезинфекционные мероприятия удавалось в удовлетворительном объеме осуществлять только на территории чумного городка. Предварительная дезинфекция при выездах за больными и трупами проводилась обычно летучим отрядом с помощью гидропультов.

Обсервация. Осуществлялась так называемым домашним методом. Специальный персонал обходил дома и осуществлял термометрию лиц, бывших в контакте с больными чумой. Другой формой обсервации был вывод жителей в особые обсервационные вагоны (чумной поезд на станции Угольной, Никольско-Уссурийский обсервационный пункт, военно-санитарный поезд № 101/11) и в лагеря (обсервационное отделение чумного городка). Все лица, назначенные в обсервацию, проходили сначала через вагон-баню, после которой получали чистое казенное белье, халаты и только тогда пускались в вагоны. Собственные их вещи шли в паровую дезинфекцию. Срок обсервационного наблюдения составил 8 суток, затем перешли на 5 суток. Если человек, подозрительный на чуму, оказывался здоровым, то всех задержанных из-за него в обсервацию отпускали раньше этого срока.

Изоляция. В изоляторы помещались температурящие больные из распределителя, у которых не выявлялись признаки чумы, например, кашель с кровавой мокротой, либо в мокроте не обнаруживали возбудитель чумы — таких сразу везли в чумной барак (рис. 33.12). Продолжительность пребывания в изоляторе составляла 5 суток. Через владивостокский изолятор прошло 369 человек, выписано здоровыми «по домам» 41 человек; умерли в изоляторе 46 человек; отправлено в чумной барак 282 человека.

Рис. 33.12. Изоляционное отделение чумного городка во Владивостоке

Сжигание трупов. В эпидемию 1921 г. к сожжению трупов в крематориях пришли не сразу, первое время их заменяли особого построения костры (рис. 33.13). Но даже когда уже были построены крематории, на кострах сжигались тела заразившихся и умерших от чумы медицинских работников — так были сожжены останки сестры милосердия Даниленко, санитара-студента Хазова и других. Всего было построено два крематория: один — в Никольске-Уссурийском, второй — наиболее удачный — был построен по проекту инженера Черногубова в самом чумном городке. Вместимость печи составляла 15–20 трупов, в день сжигалось до 65 трупов (рис. 33.14). За все время эпидемии 1921 г. похоронным отрядом чумного городка (на кострах и в обоих крематориях) было сожжено 647 трупов (209 — умершие во Владивостокском чумном госпитале, остальные подобраны на улицах и в окрестностях города). Из них: китайских — 629; европейских — 18 трупов. Сожжение одного трупа обходилось в 11 рублей.

Рис. 33.13. Трупы на костре у чумного городка во Владивостоке, 1921 г.

Помощь иностранных государств. Все китайское участие выразилось, в общем, едва ли не в одном беззаботном резюме, приписываемом административно высокой китайской персоне, что-де: «Китайски люди шибка много есть!»

Более сознательно и по-европейски отнеслись к борьбе с чумой корейцы. Правда, корейская колония не могла помочь ни медицинскими силами, ни оказать материальную помощь, однако они оказывали любую другую посильную им помощь.

Наибольшую помощь Приморским чумным организациям в 1921 г. оказали японцы, главным образом в лице их Военно-санитарного отдела. Японцы первыми организовали своевременное получение информации о движении чумы в крае. Они же постоянно держали тесную связь с Харбином, поставив там эпидемический отряд доктора Одда, а на пограничной — отряд полковника Мицуи. Их врачи широко использовали среди своего гражданского населения (по желанию), а среди всех экспедиционных войск (обязательно), производство предохранительных прививок.

Помощь русским противочумным мероприятиям со стороны японских военных властей выразилась:

1) энергичной поддержкой требований ОСИК, относящихся к улучшению постановки и согласованности в противочумных начинаниях с китайскими санитарными организациями и властями;

2) от японского интендантства и санитарного отдела русские власти могли иногда получать противочумную вакцину и сыворотку, а также кое-что из дезинфицирующих средств и аппаратов;

3) и, главное, японцы помогли ОСИК, при ее хроническом безденежье, средствами, взяв на себя целиком содержание Владивостокской участковой санитарно-эпидемиологической организации и Отряда карантинной стражи.

На V Всероссийском съезде бактериологов и эпидемиологов, состоявшемся в Москве 25–31 мая 1921 г., представители ДВР В.В. Сукнев и Бобров выступили с докладом о борьбе с эпидемией легочной чумы в ДРВ. Докладчики заявили, что помощь со стороны РСФСР необходима, так как те средства, которые имеются на местах, совершенно недостаточны для предстоящей работы по ликвидации эндемических очагов и по предупреждению заноса этой болезни в другие места. Они указали на то, что к осени надо ждать новых вспышек и, возможно, еще более жестоких, чем в истекшую эпидемию.

Рис. 33.14. Схема крематория Черногубова в чумном городке Владивостока. Подвезенные на подводах из анатомического покоя трупы заносились наверх печи и сбрасывались в верхнее ее пространство над топками. Расположенные по возможности равномерно и прослоенные дровами трупы (и дрова) обливались из гидропульта ровной и широкой струей керосина и зажигались

ГРАЖДАНЕ КИТАЯ!

Слышали ли вы, что такое страшная болезнь чума и знаете ли, как от нее уберечься; так слушайте.

В настоящее время в Маньчжурии свирепствует страшная болезнь чума, которая грозит распространиться в сторону Уссурийского края. Болезнь эта очень заразна и всегда почти смертельна. При скученности населения и несоблюдении чистоты и грязи, она быстро широко распространяется и производит громадные опустошения.

Еще так недавно в 1911 г. в Маньчжурии вспыхнула чума, и в одном из городов — Фудзяне (около Харбина) — умерло за самое короткое время несколько десятков тысяч человек. Один больной может послужить началом заболевания сотен людей. От чумы почти никто не выздоравливает. После заражения болезнь обнаруживается через несколько дней: больного начинает знобить, появляется общее нездоровье, в начале болезни появляются покашливание и пенистая слюна с частью крови.

Начинается покраснение глаз, расширение зрачков, походка становится неуверенной, человек кажется как будто пьяный.

Иногда присоединяется бред. При общем ослаблении сил человек умирает. От начала болезни до смерти бывает около 70 часов. Человек, заболевший чумой, заражает и других через нос, рот и даже глаза, передача заразы распространяется при близком соприкосновении больного со здоровым, поэтому опасайтесь скопления людей, опасайтесь грязи, опасайтесь есть из одной посуды, опасайтесь соприкосновения с одеждой больного, не надевайте чужого платья и шапок, опасайтесь спать на чужой постели и вытираться чужим полотенцем или платком, но соблюдайте:

1) чистоту тела, платья и жилища, знайте, что через грязь распространяется заражение и болезнь;

2) избегайте скоплений народа, ночлежек, постоялых дворов и всех тех мест, где могут побывать зараженные люди;

3) избегайте без крайней нужды ездить по железным дорогам, где могут оказаться уже заболевшие чумой люди;

4) не покупайте старого платья, старых постельных принадлежностей, так как, возможно, они принадлежали человеку, умершему от этой страшной болезни;

5) уничтожайте всеми способами насекомых (вшей, блох, клопов, тараканов), уничтожайте крыс и мышей, которые разносят заразу во все стороны.

6) сообщайте непременно о каждом подозрительном случае заразы какому-либо ближайшему врачебному надзору; будет сейчас же оказана помощь больному, чем Вы спасете сотни тысяч людей Ваших родственников, земляков и братьев.

Помните, что с этой ужасной заразой, от которой умирают в самое короткое время сотни тысяч людей, надо бороться всем при соблюдении полной чистоты тела, платья и жилища.

Приморская Областная Санитарно-Исполнительная Комиссия (перевод листовки о чуме, изданной на китайском языке).

Вопрос о чуме на Дальнем Востоке вызвал оживленные прения, в которых принимали участие профессора Н.Н. Диатроптов, Бронштейн, С.И. Златогоров, В.А. Барыкин, А.Н. Сысин, А.А. Владимиров, Белановский, И.А. Добрейцер, доктор Левентин и другие. Все выступавшие подтвердили, что эпидемия чумы 1920–1921 гг. на Дальнем Востоке имеет много сходства с эпидемией 1911 г.: поражены те же места, наблюдается, как и тогда, преимущественно легочная форма болезни, большой процент смертности. Неблагоприятным следует признать то, что при данной эпидемии болезнь имеет тенденцию распространяться на север и восток и что наиболее пораженные очаги находятся в руках китайцев, которые ведут чрезвычайно слабо дело борьбы с чумой на месте и не допускают в свои пределы представителей медперсонала от соседних государств. В связи с существующей постановкой дела съездом было предложено немедленно приступить к организации международной комиссии с представителями от разных государств. Выяснилось, что Наркомздравом эта мера уже предпринята, но результатов пока еще нет. Указывалось на необходимость срочно создать общегосударственный центр борьбы с чумой в Москве, а также областные центры в местах, наиболее опасных в смысле занесения туда этой болезни. Такими центрами назвали Иркутск, Севастополь, Саратов, Одессу, Ташкент.

Съезд назначил Противочумную комиссию, в которой принимали участие представители от НКЗ и делегаты из ДВР. Комиссия разработала детальный план борьбы с чумой, он был одобрен и принят съездом. Однако в материалах П.В. Захарова с соавт. нет никаких указаний на то, что Советская Россия оказала хоть какую-то помощь Дальневосточной республике в борьбе с эпидемией легочной чумы.

Попытка ДВР получить хотя бы самую незначительную помощь от женевского международного Красного Креста, также потерпела неудачу. С началом эпидемии местный консульский корпус телеграфировал по этому поводу в Женеву, ответ последовал лишь в августе месяце, в очень туманной форме, а именно: что телеграмма в Женеве была получена, и было отдано какое-то распоряжение через японский Красный Крест. Более никаких сведений от Красного Креста не поступало.

Финансирование мероприятий по ликвидации чумы в Приморском крае. Для финансирования мероприятий по борьбе с чумой, в Приморском крае был введен специальный чумной налог. С владельцев всякого рода торговых предприятий и зданий, имеющих промысловые свидетельства I разряда, взималось 100 рублей золотом; по каждому предприятию II разряда — 25 рублей; III разряда — 10 рублей; с нотариусов, биржевых посредников, коммивояжеров — 10 рублей с каждого лица. С владельцев недвижимого имущества бралось 10 % от суммы городского оценочного сбора. С рабочих и служащих правительственных и образовательных учреждений — 2 % от месячного оклада; с лиц свободных профессий — врачей, поверенных, журналистов и т. п. — по 15 рублей золотом с каждого. Со всех прочих лиц «свободных профессий»: грузчиков, извозчиков, прислуги, чернорабочих — по одному рублю золотом. С лиц, прибывающих в один из пунктов Приморского края, при самом въезде взималось по одному рублю золотом. Разумеется, собранных денег не хватило, поэтому многие противочумные организации пришлось закрывать еще до окончания эпидемии, а с работавшими во время эпидемии медицинскими специалистами рассчитывались еще много месяцев после ее окончания.

Чумная эпидемия в Приморье обошлась в 416 563 руб. золотом, из них 350 тыс. руб. составил казенный отпуск денег с чумным налогом (чумной налог дал всего 204 тыс. руб. вместо планировавшихся 600 тыс. руб). Японским командованием выделено 55416 руб. Владивостокским городским самоуправлением предоставлено 11069 руб.

Светлая им память. Всего во время эпидемии легочной чумы во Владивостоке в 1921 г. погибло 8 человек медицинского персонала. Для того чтобы понять, каким образом становится возможным инфицирование медицинского персонала во время эпидемии легочной чумы, рассмотрим каждый случай отдельно.

Первой жертвой чумы стала сестра милосердия чумного госпиталя Софья Михайловна Даниленко (принята на работу в госпиталь 24 марта).

За недостатком сестер ей приходилось работать не только в отделениях, но и принимать доставляемых в госпиталь больных и распределять их. 18 апреля Софья случайно встретила возле изолятора больного легочной чумой китайца и была вынуждена принять его без респиратора. 20 апреля она почувствовала небольшое недомогание, 22-го поднялась температура, появился кашель с мокротой с кровавыми прожилками; 24 апреля она умерла.

Погибшие от чумы сестра милосердия Софья Михайловна Даниленко и санитар чумного поезда Василий Григорьевич Хазов

Погибшие от чумы фельдшер Николай Ананьевич Козлов (слева) и санитар Филлипп Павлович Гадяцкий

Хазов Василий Григорьевич, санитар эпидемического поезда (поступил на службу в начале мая). За несколько дней до заболевания ему пришлось поднимать труп на Сучанской ветке в противогазе. Однако работать в противогазе он смог не более 5 минут и вынужден был его сбросить, чтобы одеть обыкновенный респиратор. Возможно, что во время смены индивидуальных средств защиты органов дыхания, он заразился чумой. 28 мая у него резко поднялась температура, появилась мокрота с прожилками крови, а 29 мая Хазов умер после почти 12-часовой агонии.

Гадяцкий Филипп Павлович, поступил на работу в чумной госпиталь 18 апреля и в тот же день заразился чумой во время уборки трупов на улице. По словам Гадяцкого, у него были рваные рукавицы, и он считал, что заразился чумой из-за недостаточной дезинфекции рук. Недомогание он почувствовал 22 апреля, температура и кашель с мокротой с кровью у него появились 23 апреля; а 24 апреля Гадяцкий умер.

Козлов Николай Ананьевич, фельдшер изолятора (поступил на службу 17 апреля). При каких обстоятельствах заразился чумой, осталось неизвестно. 14 мая он почувствовал недомогание, 15 мая появился кашель с мокротой, в которой нашли возбудитель чумы; 17 мая он умер.

Мальцев Григорий Евгеньевич, санитар при обсервационном отделении чумного госпиталя (поступил на службу 16 апреля). За два дня до заболевания дежурил в изоляторе, где принимал больных китайцев. 21 апреля почувствовал недомогание, через несколько часов появился кашель с кровянистой мокротой; 27 апреля он умер.

Воробьев Иван Ефимович, санитар чумного отделения (поступил на службу 26 апреля). 2 мая, во время уборки трупа умершего от чумы китайца, у него свалился с лица респиратор, который он ту же поправил. После этого Воробьев тщательно вымыл руки и голову. 5 мая утром он почувствовал боли в животе, озноб, к вечеру появился кашель с кровавой мокротой; 7 мая Воробьев умер.

Доброжанский Иван Дмитриевич, фельдшер изолятора (поступил на службу 26 апреля). Он не всегда работал в респираторе, т. к. страдал эмфиземой и респиратор переносил с трудом. Недомогание почувствовал 11 мая и сначала скрывал свое состояние. Но 12 мая его состояние значительно ухудшилось, однако до 14 мая в его мокроте не могли обнаружить возбудитель чумы, в этот же день Доброжанский умер.

Короткевич Иван Иванович, санитар чумного отделения (поступил на службу 8 мая). Предполагают, что его заражение произошло 2 июня вечером. Короткевич кончил свое дежурство в грязной половине и уже должен был перейти в чистое помещение, но в это время пришел ординатор делать вливание противочумной сыворотки больному китайцу и привлек к себе на помощь Короткевича. Так как китаец сильно бился и кашлял, Короткевичу пришлось его держать, близко наклоняясь над ним. Утром 4 июня он почувствовал недомогание, в мокроте сразу же был обнаружен возбудитель чумы, резко поднялась температура; 6 июня Короткевич умер.

К этим жертвам можно присоединить и доктора П.П. Попова — прошедшего через тяготы и испытания чумы в Харбине в 1910–1911 гг., первого председателя ОСИК и души всей противочумной компании во Владивостоке, умершего 19 октября 1921 г. от переутомления и «трудных переживаний этого периода».

Японские эксперименты. Японцы отнеслись к этой вспышке чумы, как к событию научного значения. Основные усилия их ученых были сосредоточены на изучении способности чумного микроба контамини-ровать окружающую среду; и эффективности средств дезинфекции, индивидуальной защиты, противочумной сыворотки и вакцины.

В начале чумы во Владивостоке доктора Гото и Хирано ходили по улицам и собирали сплюнутую на землю мокроту, а затем исследовали ее в лаборатории на наличие чумных палочек. В кровянистых мокротах, обнаруженных около больных, они всегда находили чумные палочки. Доктор Мураками провел такие опыты в Джалай-Норе и получил те же результаты. Ими было установлено, что в зимнее время при низкой температуре (от -29 °C до —2 °C), при условии ограничения действия солнечных лучей жизнеспособность чумных микробов в кровянистой мокроте держится от 6 до 14 дней. При комнатной температуре в кровянистой мокроте палочки чумы сохраняются до 36 дней, в высохшей мокроте они погибают в течение 4–7 дней.

Доктор Койдо (1934) в своей работе привел результаты экспериментов By Лиен Те, показавшего наличие возбудителя чумы в кусочках ткани, взятой из одежды больных чумой.

Д-ра Казиута и Казицуока в Никольске-Уссурийском изучали возможность попадания чумных бактерий в воду вместе с чумными трупами китайцев. Найти в реке чумные трупы им не удалось, однако они попытались смоделировать такую ситуацию. Они отбирали образцы воды из реки Раковки и вносили в нее взвесь чумных микробов. Ими было установлено, что чумные микробы погибают в загрязненной речной воде в течение 10–16 суток.

Доктор Казицука в Никольске-Уссурийском и доктор Одда в Харбине изучали устойчивость возбудителя чумы к высушиванию и действию солнечного света. Ими было установлено, что при быстром высушивании на предметных стеклах гибель микробов наступает через 1–2 часа, под действием солнечного света они гибнут уже через 20 мин.

Доктор Койдо (1934) изучал действие дезинфектантов на чумные микробы. Он обнаружил, что раствор сулемы 1:1000, 1 % и 3 % раствор формалина и крезола, убивают чумных микробов в течение 30 сек.

Разочарование у японских врачей вызвало применение чумной сыворотки. Они поставили ряд опытов для выяснения ее действия на вирулентность возбудителя чумы. Смешивая чумные микробы с сывороткой или вводя ее одновременно с возбудителем чумы, им не удалось спасти ни одно животное от гибели. Единственное, что достигалось в таких экспериментах — это замедление срока наступления смерти животного на два-три дня. Применение чумной сыворотки в целях экстренной специфической профилактики имело место в Харбине, когда ее ввели четырем санитарам, контактировавшим с больными легочной чумой китайцами. Хотя никто из санитаров не заболел, результаты этого опыта они не могли толковать однозначно. Один из привитых дал сильную реакцию на введение сыворотки. Через пять дней у него появился озноб, температура, обильная сыпь с зудом, Herpes labialis, на месте введения сыворотки отек размером с ладонь, очень болезненный, сопровождавшийся опуханием близлежащих лимфатических узлов. Местные симптомы исчезли через шесть дней.

Для вакцинации японцами использовалась убитая вакцина, полученная из штамма № 12, выделенного в 1911 г. в Харбине. Вакцина производилась Японской государственной лабораторией и Военно-врачебным институтом. Каждая прививочная доза содержала 3 мг убитых бацилл возбудителя чумы в см^3. По мнению доктора Койдо (1934), очевидного доказательства ее эффективности получено не было, хотя ни одного случая чумы у привитых японцев не было (не было чумы и у не привитых японцев).

При изучении защитной эффективности типовых респираторов, сделанных из трех слоев ткани, только в одно случае из 15 были обнаружены чумные микробы на наружном и среднем слое респиратора.

Чума в Забайкалье. В конце лета 1922 г. из поселка Кайластуй вновь поступили вести о вспыхнувшей там чуме. Туда был командирован доктор Кроткое. Однако единственный больной, боец Красной армии, к приезду доктора выздоровел. Выяснить бактериологическую природу заболевания не удалось. Других заболеваний в поселке Кайластуй не наблюдалось. В начале сентября появилось известие о подозрительном заболевании в поселке Харанор. Туда с противочумным отрядом вновь выехал доктор Кротков, но на этот раз только чумой события в поселке не ограничились. Ниже мы приведем краткое описание этой невероятной истории.

К приезду Кроткова заболевшая чумой местная жительница Мария Тонких, 17 лет, уже умерла. Ни родители умершей, ни поселковый комитет не дали согласия на эксгумацию ее трупа, и Кротков, не имея возможности выяснить истинную причину смерти в семействе Тонких, уехал из поселка.

Все, что ему удалось выяснить, так это то, что за некоторое время до смерти Марии, в поселке Харанор наблюдались подозрительные заболевания, кончавшиеся смертью. Всего в поселке тогда умерло человек 5–6 — от «менингита», как определил волостной фельдшер.

Что касается Марии Тонких, то, по определению военного фельдшера, видевшего больную при жизни, она была больна воспалением легких и откашливала кровянистую мокроту.

Через несколько дней, 16 сентября, Кротков был вызван волостным фельдшером опять в поселок Харанор, где, проболев 5 суток, умер Алексей Тонких, отец Марии. У него военный фельдшер определил воспаление легких, больной выхаркивал много кровянистой мокроты.

Вскрытием, произведенным 16 сентября, Кротков определил патологоанатомическую легочную чуму. Им была даже выделена культура чумного микроба.

Еще через 2 дня была признана больной Матрена Тонких, жена Алексея, т. к. в этот день она стала отхаркивать кровянистую мокроту. В мазках мокроты были найдены биполярноокрашивающиеся палочки. Матрена умерла рано утром 19 сентября, патологоанатомическим способом у нее констатирована легочная чума. При сходных обстоятельствах 18 сентября заболела дочь Матрены и Алексея Тонких — Нина (11 лет). Она умерла днем 19 сентября. В мокроте у нее найдены биполярные палочки, свинка, зараженная мокротой, пала при явлениях чумной инфекции. Вскрытие Нины обнаружило картину легочной чумы.

В тот же день, как и Нина, заболел брат ее Алексей (12 лет), который умер 20 сентября. Больной не кашлял, мокроты у него не было. Материалом от него свинок не заражали, и вскрытие трупа мальчика не производили, так как случилось нечто такое, что напоминает нам времена средневековой темноты.

Как только данными бактериологического исследования было установлено, что заболевания в семье Тонких — чума, доктором Кротковым было отправлено поселковому комитету предписание установить караулы на всех дорогах, ведущих в поселок, а также просьба отвести помещение для противочумного отряда и для лиц, приходивших в соприкосновение с семьей Тонких. На все эти просьбы общее собрание граждан поселка ответило отказом и постановило арестовать противочумный отряд, обвиняя его в распространении чумы.

Все обвинения сводились к следующему: отряд обвиняли в заражении чумой семьи Тонких; в распространении чумы; в отравлении газами детей Тонких; в отравлении источника (ключа); в попытке отравления жителей поселка газами, выпускаемыми через печную трубу; в размазывании чумы по стеклам, чтобы потом этим мазать стекла в домах посельчан. К помещению отряда был поставлен вооруженный караул, и членам отряда под страхом расстрела было воспрещено покидать усадьбу, где стояла изба.

Возбуждение жителей поселка все нарастало и, когда появились в поселке пьяные, то положение противочумного отряда стало ужасным. С криками: «Скушал семью Тонких, волк! Не на такой поселок вы напали, не думайте, что из наших рук уйдете живыми! Сжечь их! Перестрелять!»

Кроткова с членами отряда беснующаяся толпа загнала в помещение, где были больные и умершие от чумы. Толпа не позволила врачам надеть халаты, а тем более маски, и они, рискуя заразиться легочной чумой, на глазах одичавших крестьян, следивших за действиями членов отряда через окно, подавали молоко умирающим. В это время билась в агонии Нина Тонких, выкашливая во все стороны кровянистую мокроту.

Весь день 19 сентября отряд провел под угрозой самосуда, причем поселковым комитетом было вынесено решение — убить членов отряда, если умрет последний мальчик. Спасся отряд случайно, благодаря старшему врачу Н-ского полка, прибывшего в поселок Харанор с отрядом красноармейцев.

Выехав из поселка, отряд самоизолировался на станции Борзя и стал ждать лютой и скорой смерти от легочной чумы. Но, к счастью, никто не заболел. Дальнейших заболеваний в Хараноре не было, и чума ограничилась семьей Тонких, которая вымерла в числе пяти человек, если не считать предыдущие смертельные заболевания, принятые фельдшером за менингит.

Первое заболевание чумой в семье Тонких — у Марии — доктор В.В. Сукнев (1922) рассматривал как переходную стадию эпидемии — от бубонной чумы к легочной, т. к., по словам наблюдавшего ее фельдшера, «у нее была болезненность под мышкой, которую больная не дала осмотреть».

По всей вероятности, первые случаи инфицирования людей в Хараноре произошли от чумных блох, но вряд ли возбудитель чумы повысил свою вирулентность «пройдя» через несколько жителей поселка (больные «менингитом»), чтобы затем вызвать вторичную легочную чуму у Марии, как считал Сукнев. Первые пять случаев никак не связаны с заболеванием Марии Тонких. Возможно, переходу бубонной формы чумы во вторично-легочную поспособствовали какие-то генетические особенности Марии. Далее чума сформировала самостоятельную эпидемическую цепочку (без участия эктопаразитов) из первично-легочных случаев, оборвавшуюся со смертью Алексея Тонких.

Кроме заболеваний чумой в семье Тонких в Хараноре, наблюдалось другое независимое заболевание на 76-м разъезде, откуда Агриппина Зражба (17 лет) ездила на станцию Маньчжурия для продажи тарбага-ньих шкурок. Чтобы провезти их незамеченными, она сшила из них себе наряд в виде корсажа и юбки, которые одела на голое тело.

Вернувшись из Маньчжурии, девушка заболела 19 сентября, а 23-го она была доставлена в больницу на станции Оловянная, где и умерла 26 сентября. Доктором Кротковым путем патологического исследования было установлено, что Зражба умерла от бубонной чумы, бубон находился под левой мышкой.

Через месяц чума появилась в поселке Даурия. Туда немедленно с противочумной летучкой прибыл доктор В. В. Сукнев. Противочумная летучка состояла из трех вагонов, в одном из которых помещалась лаборатория чумного отделения Института экспериментальной ветеринарии. Оказалось, что заболевания чумой в поселке начались в семье Фир-совых две недели назад с мальчика Егора Фирсова (10 лет), у которого появился бубон в левом паху. Так как окружающие не подозревали, что это чума, то и не принимали никаких мер предосторожности и лечили «паховичок» прикладыванием пенки с молока к больному месту.

Спустя две недели заболел брат Егора Алексей, мальчик 12 лет который умер 25 октября, через 2–3 дня после заболевания, выразившегося в появлении правостороннего пахового бубона, сопровождавшегося жаром, головной болью и рвотой. После смерти, Алексей оставался в доме среди живых. Доктор Сукнев застал труп лежащим на нарах, с отгрызенным мышами ухом.

Числа 23–24 октября заболела мать больного мальчика Мария Фирсова (41 год), у которой появился левосторонний бедренный бубон. Утром 27 октября больная умерла. После этой смерти вспышка чумы в поселке Даурия закончилась. Чума уже «заползала» в известные только ей «норы».

Вспышки чумы в крае после завершения легочной чумы во Владивостоке — угасание природных очагов чумы. Небольшие вспышки бубонной и легочной чумы в регионе продолжались еще почти 6 лет.

В августе 1921 г.: в Даурии — 2 случая бубонной чумы, на ст. Хара-нор — 1 случай; 83-й разъезд — 1 случай; в поселке Мулино — 9 случаев.

В 1922 г.: в поселке Харанор Даурского района — 6 случаев бубонной чумы и 5 легочной; в поселке Даурия — 4 случая.

В 1923 г.: 83-й разъезд — 2 случая бубонной чумы; станция Якиши — 1 случай.

В 1924 г.: 83-й разъезд — 2 случая бубонной чумы; поселок Харанор — 1 случай; Тургинский сомон — 3 случая среди бурят.

В 1925 г.: Надаровский поселок — 1 случай бубонной чумы; станция Оловянная — 1 случай; Александровский завод — 1 случай.

В 1926 г.: станция Борзя — 3 случая бубонной чумы; в районе станции Оловянная — 2 случая бубонной чумы; в Цеценхане — 23 случая легочной чумы; станция Маньчжурия — 1 случай бубонной чумы.

В 1927 г.: вспышка бубонной чумы в Усть-Озерном — 1 случай; чума во внутренней Монголии и Южной Маньчжурии сентябре — октябре — 96 случаев.

По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993), с 1928 г. заболевания чумой в Забайкалье прекратились. Для изложения известных причин «отступления» чумы воспользуемся данными этих авторов. Энзоотичная по чуме территория в Забайкалье является северо-восточной окраиной другого природного очага чумы сурчиного типа, располагающегося преимущественно в пределах Монгольской Народной Республики (рис. 33.15).

Рис. 33.15. Забайкальский участок природной очаговости чумы: 1 — районы поселений сибирского тарбагана и даурского суслика; 2— массивы лесных угодий; 3— места эпизоотий в поселениях тарбагана и даурского суслика (Козлов М.П., Султанов Г. В., 1993)

Ее площадь около 20 тыс. кв. км. До последних лет общим было мнение о том, что основным носителем чумы в этом очаге является сибирский тарбаган М. sibirica, а переносчиком — единственный вид блох О. silantiewi.

Чума среди тарбаганов Забайкалья обнаруживалась с 1911 г. по 1945 г. Отсутствие высокой численности синантропных грызунов и их блох в населенных пунктах препятствует возникновению вторичных очагов, и естественным источником заражения человека в этом очаге в прошлом были больные чумой тарбаганы. Обычно заражению подвергались охотники на этих пушных зверьков, чаще всего вступавшие в непосредственный контакт с больными животными.

В результате планового истребления тарбаганов в процессе проведения профилактических мероприятий, направленных на предупреждение заболеваемости людей, эпизоотии в их популяциях прекратились. Ни эпизоотии, ни спорадические случаи заболеваний чумой не обнаруживались в течение 20 лет и среди других видов грызунов. А в 1966 г. на сравнительно небольшом участке была обнаружена локальная эпизоотия в популяции даурского суслика.

Проведением истребительных работ, направленных на подавление численности суслика и его блох, эпизоотия была подавлена, и с 1970 г. чума здесь не обнаруживается.

Таким образом, чума в забайкальском участке Монголо-Забайкальского природного очага подавлена проведением противоэпидемических и плановых профилактических мероприятий. Полное эпидемическое благополучие по чуме в этом районе страны поддерживается более 50 лет. За период с 1940 г. по 1989 г. чумой в Забайкалье болел только один человек. Аналогичным образом указанные авторы объясняют стойкое благополучие по чуме в пределах Северо-Восточного Китая.

Однако кроме этих понятных и, видимо, совершенно правильных объяснений причин угасания Монголо-Забайкальского природного очага чумы, существуют и какие-то неизвестные причины их угасания, связанные с глобальной цикличностью активности природных очагов чумы. Со второй половины XX столетия происходит угасание не только тех очагов чумы, в отношении которых проводятся плановые профилактические мероприятия, но и практически всех природных очагов, а это не может не настораживать. Если мы не знаем причин этого процесса, то может так оказаться, что и глобальная активизация очагов станет полной неожиданностью.

ОЧЕРК XXXIV

Чума от дьявола в Китае (1933–1945)

«…Исии сказал мне, что после всех проведенных под его руководством исследований он пришел к выводу, что умышленное распространение эпидемии — не такая легкая вещь, как кажется некоторым людям или как ранее он считал сам. В природе естественное распространение эпидемии происходит очень легко, но искусственное распространение эпидемии встречает целый ряд препятствий, которые приходится преодолевать иногда с большим трудом. Успех подобных предприятий зависит, по его мнению, от индивидуальной подверженности людей различным инфекционным болезням, и он решил заняться изучением этой проблемы».

Из показаний Кадзицука Рюди, 23 октября 1949 г., Хабаровск.

* * *

Невероятно чудовищные преступления, совершенные японскими военными в Китае при исследовании поражающих свойств возбудителей инфекционных болезней и создании бактериологического оружия (БО), уже не выкинешь не только из истории медицины, но и человечества. Во всей этой истории поучительно то, что, убив в экспериментах тысячи ни в чем не повинных людей ради человеконенавистнических целей, они не смогли победить ни в войне, ни в состязании умов, идей и технологий. Мы расскажем об отряде № 731 без всяких соображений политкорректности по отношению к нашему восточному соседу и его вежливому и трудолюбивому народу.

«Кухня дьявола». Последнее название предложил японский исследователь истории отряда № 731 Моримура Сэйти. Его книга «Кухня дьявола» было издана на русском языке в 1983 г. Нами она используется как источник, дополняющий «Материалы хабаровского процесса над японскими военными преступниками» (1947) и «Доклад международной научной комиссии по расследованию фактов бактериологической войны в Корее и Китае» (1952).

Научные и технические предпосылки зарождения японской программы создания БО. Моримура Сэйти связывает зарождение такой программы исключительно с деятельностью генерала Сиро Исии. Однако и без Исии Япония неизбежно пришла бы к этому решению, хотя, возможно, несколько позже. Дело в том, что в начале 1930-х гг. идея использования опасных возбудителей инфекционных болезней для массового поражения людей буквально «носилась в воздухе». Этому, с одной стороны, способствовало развитие технических возможностей для осуществления массированных биологических атак на города противника с помощью авиации. С другой — быстрое развитие бактериологии и эпидемиологии привело к появлению иллюзии «полного знания» биологии возбудителей инфекционных болезней и причин развития эпидемий. Как и сегодня, в те годы общераспространенным было мнение, что БО самое дешевое и самое эффективное оружие массового поражения. И, на первый взгляд казалось, что это мнение имело исторические подтверждения. Чудовищная эпидемия легочной чумы в Маньчжурии в 1910–1911 гг. вроде бы свидетельствовала о том, что аэрогенная передача возбудителя инфекции при контактах между людьми может привести к распространению чумы на огромные территории и, как следствие, — к вымиранию целых городов (см. очерк XXXI). Надо только подтолкнуть эпидемический процесс, т. е. вызвать заболевания у такого количества людей, после чего он начнется развиваться самостоятельно. Но и для этого, казалось, уже нет преград. Лабораторные эксперименты по аэрогенному инфицированию модельных животных породили твердое убеждение в среде военных ученых в том, что массовое заражение людей можно вызвать с помощью так называемого «бактериального тумана» или «дождя», создаваемого либо с помощью специальных боеприпасов, либо летящим на определенной высоте самолетом.

Учение о природной очаговости чумы, развиваемое русскими учеными с конца XIX столетия, воспринималось за пределами СССР как слишком сложное и надуманное и не разделялось большинством западных специалистов. Зато «крысиная теория» просто и с исчерпывающей полнотой объясняла причины распространения чумы по земному шару во времена третьей пандемии. Поэтому и ее экстраполирование на решение военных задач не заставило себя долго ждать.

Не вызывала сомнений идея диверсионного распространения возбудителей опасных болезней через заражение водоисточников. В конце XIX в. Кохом и его последователями было «убедительно доказано», что единственным источником холерного вибриона является человек, и этот вибрион, попав с фекалиями больных людей в реки, способен поражать население огромных городов (например, эпидемии в Гамбурге в 1892 г. и в Петрограде в 1918 г.). Никто не сопоставлял то количество холерных вибрионов, которое может выделить больной человек, со средним расходом воды для конкретной реки, и не пересчитывал их на соответствие тому количеству вибрионов, которое необходимо, чтобы вызвать болезнь хотя бы на расстоянии одного километра от источника вниз по ее течению. Эти неверные представления о распространении холеры ученые переносили на другие возбудители инфекций — потенциальные агенты БО, об экологии которых они знали еще меньше.

Окончательно мысли о превращении бактерий в оружие и о необходимости разработки в Японии методов ведения бактериологической войны сложились у Исии во время его полуторагодовой разведывательной миссии в Европу, совершенной в 1928–1930 гг.

Ниже, по обзорным работам В. Феррети (1931), Н. Блюменталя (1932), Марценака (1935) и других авторов того времени, мы попытаемся понять, что же именно так поразило воображение Исии при знакомстве с состоянием военно-биологических исследований в Европе.

Европейские средства ведения бактериологической войны в начале 1930-х гг. Наиболее эффективными считались следующие.

Стрельба артиллерийскими бактериальными снарядами. Такой способ ведения бактериологической войны пришел в головы военных бактериологов первым и, несомненно, по аналогии с химическими снарядами. Предполагалось, что высокая температура и давление, связанные с силой разрыва снаряда или бомбы, действуют слишком кратковременно и поэтому они не могут привести к гибели микроорганизмов, находящихся внутри оболочки снаряда. Правда позже Г. Клотц (1937), не отрицая возможности применения бактериальных средств войны с помощью обстрела, считал этот метод нападения малоэффективным.

Сбрасывание авиационных бактериальных бомб. В научной литературе того времени описываются две принципиально различающиеся конструкции таких бомб — итальянская (Феррети В., 1931) и германская (Клотц Г., 1937). Первая представляла собой обычную химическую бомбу, внутри которой был помещен сосуд с питательной средой, в котором размножались микробы. В головной части бомбы помещался маленький аппарат с кислородом, непосредственно соединенный с сосудом. Этот кислород непрерывно подавался в питательную среду и поддерживал жизнь микроорганизмов. Бомба сохраняла свою эффективность в течение 36 часов с момента ее снаряжения.

По замыслу разработчиков, подобная бомба, брошенная с самолета, должна распространить при взрыве «миллионы болезнетворных микробов, рассеивающихся на большое расстояние и, особенно на сырой почве и сыром воздухе, сохраняющих на долгое время свою способность массового заражения».

Бактериальная бомба германского типа состояла «из наполненного культурами бактерий плотного резервуара, сбрасываемого на парашюте с почти неограниченной высоты. Парашют раскрывается автоматически, на любой установленной высоте (обычно 10, 20 или 50 м над землей), резервуар автоматически раскрывается, и находящееся под легким давлением содержимое медленно выпускается». Феррети и Клотц писали об этих бомбах, как о уже существующих. Бежавший в Англию Н. Liepmann (1937) утверждал, что в фашистской Германии сконструированы аэробомбы, содержащие от 50 г до 5 кг вирулентной культуры.

Метание с самолета стеклянных ампул и «беби-бомб». Предполагалось использовать тонкостенные стеклянные ампулы весом от 5 до 20 г, и специальные стеклянные шары весом до 250 г («беби-бомбы»), наполненные культурами возбудителей опасных инфекционных болезней. Стеклянные ампулы предназначались для сбрасывания с самолета с высоты 5–6 км. Разбиваясь при падении, они освобождали содержимое в воздух, почву или в воду. «Беби-бомбы» должны были иметь взрыватель дистанционного действия и взрываться в воздухе.

Комбинированное сбрасывание осколочных бомб и бактериальных ампул или в сочетании с распылением микробного тумана. Одновременно с осколочными бомбами считалось возможным сбрасывание с самолетов разбивающихся бактериальных ампул или распыление оседающего тумана из бацилл газовой гангрены, столбнячных палочек и других анаэробов. При этом ожидалось, что произойдет массивное заражение ран с последующим развитием в ряде случаев раневой анаэробной инфекции.

Распыление микробной взвеси, создание бактериального тумана в воздухе, выпуск так называемых «микробных облаков» и «микробных капелек». Предполагалось, что технически это можно было выполнить самолетами при помощи специальных выливательных приборов, работающих без давления, за счет набегающего потока воздуха; или распыляющих струю жидкости под давлением. Способ казался очевидным, тем более что для применения отравляющих веществ он был уже хорошо разработан. В те годы считалось, что метод разбрызгивания может быть использован с высоты 4000 м и, даже, с еще большей, если бактериальный агент применяется в виде капель диаметром 2,35 мм. Для массированного заражения объекта, утверждал Клотц, требуется одномоментный выпуск бактериальной жидкости из значительного числа сопел при заранее рассчитанном давлении. По его мнению, метод разбрызгивания особенно пригоден для заражения объектов нападения спорами сибирской язвы в сочетании с О В.

Комбинированное применение отравляющих веществ и возбудителей инфекционных болезней. Одним из свойств фосгена, иприта и люизита является ослабление местного иммунитета пораженных тканей. Поэтому всякий отравленный ими или выздоровевший от подобного отравления, неизбежно погибает в случае заболевания гриппом и другими инфекциями. Острое отравление фосгеном, ипритом, люизитом, часто сопровождается бронхитами, пневмонией, гангреной легких, придающими особую тяжесть клиническому течению и исходу отравления. Опытным путем было выяснено также и то, что большинство отравляющих веществ, в частности иприт и фосген, обладают слабым бактерицидным действием, и в атмосфере этих отравляющих веществ патогенные бактерии хорошо выживают в течение довольно длительного времени.

Сбрасывание на парашютах зараженных животных. Известный бактериолог Пфейфер (Pfeiffer), выступив в 1923 г. в качестве эксперта по вопросу о бактериальной войне, на вопрос комиссии Лиги Наций заявил следующее: «Наиболее верным средством создания искусственной эпидемии является выпуск зачумленных крыс в страну противника, что очень нетрудно сделать при помощи самолетов». Практически во всех выше перечисленных трудах утверждается, что эпидемию бубонной чумы очень легко вызвать в окопах противника, «где крысы так и кишат; внутри страны тоже нетрудно создать ряд очагов эпидемии». Предполагалась возможность сбрасывания с самолетов в автоматически открывающихся парашютах корзин с зараженными крысами. Корзина при ударе о землю ломается или автоматически открывается, животные разбегаются и заражают чумой местных крыс. Кроме того, считалось возможным распространять инфекционные болезни на территории противника путем сбрасывания с самолетов животных, зараженных спирохетой Sodoki, возбудителями туляремии, бруцеллеза, бешенства, мелиоидоза, а также выпуском птиц, зараженных пситтакозом (Karyszkowski L., 1935).

Выпуск с самолетов зараженных насекомых. Ряд опытных проверок, проведенных на аэродромах в местах, эндемичных по желтой лихорадке и малярии, показал, что их переносчики-насекомые прекрасно приспосабливаются к измененным условиям среды; они легко переносят длительные и высотные полеты в аэропланах.

Заражение водоисточников и пищевых продуктов на оставляемой территории. При отступлении противник не будет оставлять в благополучном санитарном состоянии территории, источники водоснабжения, пищевые продукты, жилую площадь и пр. Наоборот, следует ожидать, что он всячески будет стремиться загрязнять оставляемую территорию, заражать почву и пищевые продукты и т. д.

Наземный выпуск зараженных животных. В качестве средства ведения войны считалось возможным оставление крупного и мелкого рогатого скота, лошадей, свиней и пр., зараженных различными эпизоотическими заболеваниями (бруцеллез, сап, энцефалит, эпизоотический лимфангоит, ящур, сибирская язва и др.).

Диверсионные способы применения Б О с целью инфицирования сельскохозяйственных животных. Должны осуществляться посредством прививок недоброкачественных вакцин и заражения фуража, а также уничтожения различных технических культур путем прививок или распространения переносчиков заразных заболеваний растений; и, наконец, заражения агентами противника в тылу пищевых продуктов, воды, тканей, медикаментов, средств транспорта и др. Сюда же относили оставление инфекционных больных на покидаемой территории.

Взгляды военных на свойства бактерий — потенциальных агентов БО, можно суммировать следующим образом:

возбудитель чумы — «суперагент» БО, применение которого в принципе невозможно из-за риска разноса чумы по Европе инфицированными крысами;

возбудитель сибирской язвы идеализировался из-за своей якобы устойчивости в окружающей среде. Но уже в 1930-х гг. некоторых ученых смущала его низкая вирулентность для человека и животных;

возбудитель сапа рассматривался как очень опасный микроорганизм для лошадей и людей, контактирующих с больными лошадьми; имелся обобщенный опыт его диверсионного применения в годы Первой мировой войны;

возбудители бруцеллеза идеализировались как потенциальный агент БО благодаря хорошей сохраняемости вирулентных свойств при поддержании в лабораторных условиях;

возбудитель мелиоидоза (тропический сап) считался «новым»; в немногочисленных работах рассматривался как опасный микроорганизм, способный вызывать смертельные поражение через легкие.

Начало японской военно-биологической программы. Явившись для доклада о результатах своей поездки к начальнику управления по военным делам военного министерства генерал-майору Нагате, Исии сказал, что в Европе, и особенно в Германии, предпринимаются попытки по созданию бактериологического оружия, и при этом подчеркнул, что, «если Япония срочно не начнет фундаментальные исследования в этом направлении, она может опоздать на поезд». Исии также утверждал, что поскольку Япония — страна бедная природными ресурсами, то чтобы уравнять шансы в войне с индустриально развитыми странами, ей необходимо дешевое, но мощное оружие.

Его инициатива была одобрена руководством страны, и Исии стал руководить организованной им при Военно-медицинской академии лабораторией профилактики эпидемических заболеваний в японской армии, которая располагалась в Токио, в квартале Вакамацу района Синдзюку.

Моримура указывает, что при учреждении лаборатории в августе 1932 г., кроме старшего военврача Исии, ей были приданы еще пять военврачей, которым выделили для работы переоборудованное подвальное помещение отдела профилактики академии. По мере увеличения объема работ помещение оказалось тесным. На основании рапорта Исии, Военно-медицинской академии был выделен примыкающий к ней участок площадью более 15 тыс. м^2, находившийся прежде в распоряжении гвардейского кавалерийского полка. В апреле 1933 г. началось строительство лаборатории, на которое ассигновано 200 тыс. иен. Закончилось оно в октябре того же года. Было построено железобетонное двухэтажное здание площадью 1795 м^2 с подсобными помещениями.

В этом же году в Бэйиньхэ, на юго-востоке Харбина, начинается строительство Главной базы Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии (впоследствии названной «отрядом Исии»). В районе строительства был установлен режим военной зоны. Вначале, для того чтобы скрыть истинное назначение этого формирования, оно было названо «отрядом Камо» (начальник отряда Бусикава).

С 1935 г. кроме Исии, идею подготовки Японии к биологической войне активно поддерживает начальник 1 — го стратегического управления генерального штаба японской армии полковник Сузуки Еримичи. К 1938 г. «отряд Камо» превратился в секретную часть крупного масштаба. 13 июня того же года район близ поселка, именовавшегося тогда поселком Пинфань провинции Биньцзян и удаленного от центра Харбина к югу приблизительно на 20 километров, был объявлен особой военной зоной Квантунской армии.

Арх. дело № 869 Перевод с японского

Страницы 31, 32

Подшивка «Дополнения к сборнику законов и указаний»

ШТАБ КВАНТУНСКОЙ АРМИИ

1-Й ОТДЕЛ

30 июня 1938 г. № 1539 Начальник штаба Квантунской армии

ОБ УСТАНОВЛЕНИИ ОСОБОЙ ВОЕННОЙ ЗОНЫ В РАЙОНЕ ПИНФАНЬ

На основании приказа довожу до сведения, что по существу данного вопроса принято нижеследующее решение:

1. Постройки отряда Исии в Пинфань (на участке, обнесенном внешним забором) считать постройками особого военного значения.

2. Согласно «Правилам о соблюдении закона о сохранении военной тайны в Маньчжурии» зону «КО», обозначенную на прилагаемой схеме, считать участком «КО» зоны третьего разряда. На него распространяются все ограничительные статьи упомянутых выше правил.

3. В зоне «ОЦУ», обозначенной на прилагаемой схеме, запрещается строительство новых построек свыше двух этажей.

4. Гражданской авиации (авиационной компании «Манею кабусики кайся») указываются воздушная трасса и запретная воздушная зона.

5. О границах зон «КО» и «ОЦУ» и об ограничительных статьях объявляет министерство общественного спокойствия Маньчжоу-Го, а о зоне, в которой находятся военные сооружения, объявляет командующий обороной.

6. Все вышеизложенное довести до сведения лишь тех частей, которые имеют к этому непосредственное касательство; никаких официальных объявлений не делать. Без приложения.

Перевела: Старший переводчик кандидат исторических наук подпись: (Подпалова).

Отряд № 731. В центре между деревнями Саньтунь, Сытунь и Утунь, в обширной зоне, имевшей форму квадрата со стороной, приблизительно равной 6 километрам, развернулось строительство военных сооружений. Были построены: аэродром, жилые помещения примерно на 3 тыс. человек, электростанция, железнодорожная ветка, помещения учебного центра, тюрьма на 80-100 человек, многочисленные крупные и мелкие лаборатории, конный тренировочный манеж, большой лекционный зал, стадион и синтоистский храм. На строительство военно-бактериологического комплекса ушло более года.

Это было громадное военное сооружение, окруженное рвом и забором с колючей проволокой, по которой был пропущен ток высокого напряжения. «Отряд Камо» перебазировался сюда в 1939 г. Здесь его на некоторое время переименовали в «отряд Того» (Того Хэйхатиро — японский адмирал, который руководил Цусимским морским сражением с русской эскадрой в 1905 г. и был кумиром Сиро Исии). Свое зашифрованное название, «Маньчжурский отряд 731», он получил спустя два года после событий у Халхин-Гола, то есть в августе 1941 г.

По свидетельству Г.Г. Пермякова, бывшего сотрудника Хабаровского краевого центра МВД и переводчика на Хабаровском процессе 1949 г. (см. ниже), отрял № 731 попал в поле зрения советской военной разведки с самого начала его строительства, после того как японцы проложили новую дорогу от Харбина до захудалого поселка Пинфань.

Общее представление о Главной базе Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии дает краткая схема, впервые приведенная в книге Моримура Сэйти (рис. 34.1).

Рис. 34.1. Подробная схема Главной базы управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. В центре схемы, окруженное забором квадратной формы здание — это и есть блок «ро»

Пояснение к схеме

Блок «ро» в центре схемы (окруженное забором прямоугольное здание).

Хозяйственное управление, 1-й отдел, 4-й отдел, лечебный отдел, центральный коридор:

1-й этаж. 4-й отдел: группа Ариты, группа Карасавы, группа Асахины.

2-й этаж. 1-й отдел: группа Иосимуры, группа Минато, группа Эдзимы,

группа Ооты, группа Окамото, группа Исикавы, группа Утими.

3-й этаж. 1-й отдел: группа Танабэ, группа Футаки, группа Кусами.

1. 1-й этаж. Лечебный отдел: лечебница.

Хозяйственное управление: группа печати исследовательского отдела, отделение жандармерии, канцелярия исследовательского отдела, кабинет начальника исследовательского отдела, съемочная группа исследовательского отдела, отдел контроля, отдел кадров, группа Акисады (бывшая группа Эдзимы).

2-й этаж. «Выставочная комната». Конференц-зал. Хозяйственное управление: бухгалтерия, канцелярия, «комната усопших», плановый отдел, адъютантская, кабинет начальника отряда.

2. 1-й этаж. Почта. Телеграф.

Хозяйственное управление: военно-топографическая группа исследовательского отдела, группа изысканий исследовательского отдела, библиотека исследовательского отдела.

2-й этаж. Учебный отдел: классы для проведения практических занятий.

3. Книгохранилище.

4. Группа Таивки.

5. Группа Иосимуры. Холодильная камера.

6. Котельная. Электростанция. Водонапорная станция. Мастерские.

7 «Бревна», группа Ариты.

8. «Бревна».

9. Группа Касахары.

10. Группа Такахаси.

11. Секционный зал.

12. Печь для сжигания трупов.

13. Виварий спецгруппы.

14. Комната забора крови.

15. Конюшни.

16. Группа Ногути.

17. Группа инженерных работ Ямагути.

18. Газораспределительная камера.

19. Газгольдер.

2-й отдел, 3-й отдел.

20. Караульное помещение.

21. 2-й отдел; метеогруппа.

22. Авиагруппа.

23. Ангары.

24. Радиогруппа.

25. Группа Ягисавы.

26. Взлетно-посадочная полоса.

27. Гаражи.

28. 3-й отдел: транспортная группа.

Отдел материального снабжения.

30. Склады блока «ро» (помещение для грузовых машин, хранилище вакцин, стерильные холодильные камеры и термокамеры, термокамера высокой температуры, канцелярия блока «ро»).

31. Канцелярия отдела материального снабжения.

32. Арсенал.

33. Складские помещения.

36. Стеклодувная фабрика.

37. Склад угля.

38. Пруд для хранения живой рыбы, предназначенной в пищу (объекты под номерами 39–49 на плане не обозначены, так как они находились в Харбине, в районе Биньцзянского вокзала).

Учебный отдел.

50. Помещение штаба

51. Складское помещения (общежитие для подростков-стажеров).

52. Классы для учебных занятий.

53. Кухня. Баня.

54. Свинарник. Гауптвахта.

55. Склад циновок.

56. Казармы.

57. Учебный корпус, где велась подготовка санитаров.

58. Учебный корпус.

59. Общежитие подростков-стажеров.

«Деревня Того», включая помещения, назначение которых не выяснено.

60. Синтоистский храм Того.

61. Лечебница для членов семей сотрудников отряда.

62. 1-й этаж: кухня.

2-й этаж: столовая для старших чинов и чиновников второго класса.

63. 1-й этаж: большой лекционный зал, столовая для младших чинов, рабочая группа сцены, магазин отряда; 2-й этаж: кинозал.

64. Баня.

65. Квартиры сотрудников отряда.

66. Квартиры холостых сотрудников отряда.

67. Закусочная.

68. Прачечная и котельная.

69. Квартиры для старших чинов.

70. Пульт подачи электроэнергии.

71. Начальная школа «деревни Того».

72. Газовая камера.

73. Теннисный корт.

74. Водонапорная башня.

75. Ограждение из колючей проволоки.

76. Земляной вал. Ров без воды. Ток высокого напряжения.

77. Земляной вал. Ров без воды.

Сооружения отряда делились на 6 блоков. Первый блок — главное здание, где размещались 1 и 4 отделы, — назывался «блоком «ро», поскольку внешне он напоминал знак японской азбуки «ро», имеющий форму квадрата (рис. 34.2).

Рис. 34.2. Блок «ро». Снимок со стороны аэродрома. На переднем плане котельная и электростанция. Фотография из книги Моримура Сэйти (1983)

К блоку «ро» примыкали два здания: в одном из них (1-й корпус) помещались хозяйственное управление и лечебный отдел, а в другом — отдел материального снабжения. В центре блока «ро» находилось двухэтажное бетонное сооружение (7-й корпус). Внутри оно было пронизано коридорами, куда выходили двери камер. В каждой двери имелось смотровое окошко. В каждую камеру был протянут специальный воздуховод для подачи, в случае необходимости, отравляющих веществ (система воздуховодов использована по назначению в марте 1945 г. при подавлении бунта русских заключенных). Это сооружение, сообщающееся с помещениями оперативных исследовательских групп, было «складом бревен», то есть специальной тюрьмой отряда, где содержались люди, предназначенные для опытов.

Территория, обнесенная забором с колючей проволокой, по которой был пропущен ток высокого напряжения (на схеме она очерчена жирной черной линией), называлась штабом.

Жилой комплекс для семейных служащих отряда носил название «деревня Того». Здесь же находились общежитие для холостяков и построенный отрядом синтоистский храм Того.

В ведении 2-го отдела отряда № 731 были метеогруппа и авиагруппа. Последняя имела в своем распоряжении аэродром.

Взлетно-посадочная полоса аэродрома примыкала к взлетно-посадочной полосе авиаотряда 8372. В углу аэродрома, удаленного приблизительно на один километр от блока «ро», находилось два ангара, в которых стояло одиннадцать самолетов.

Самолеты авиагруппы были следующих типов: бомбардировщик «Донрю» («Дракон»), тяжелый бомбардировщик 97, тяжелый бомбардировщик 97 модель 2, легкий двухмоторный бомбардировщик 99, легкий одномоторный бомбардировщик 99, учебный бомбардировщик, истребитель, учебный транспортный самолет, санитарный самолет, пассажирский самолет АТ и неисправный самолет «Айкоку» («Патриот»).

В авиагруппе состояло около 60 человек, включая сотрудников метеослужбы, связистов и авиатехников. Среди самолетов преобладали бомбардировщики. Они предназначались для проведения экспериментов и практического применения бактериологического оружия.

К шестому блоку относилось здание госпиталя (так называемый 7-й отряд Квантунской армии) с двумя примыкающими зданиями. Одно, похожее на склад, обычно называли Южным корпусом, другое принадлежало 3-му отделу. Все они располагались в районе Биньцзян-ского вокзала города Харбина. По воспоминаниям бывших сотрудников отряда, Южный корпус имел просторный полуподвал. Здесь с 1933 г. и до ввода в строй комплекса в Пинфане размещалась специальная тюрьма для «бревен». Так что эксперименты над живыми людьми начались еще со времен «небольшой лаборатории». Эти жертвы не вошли в число тех трех тысяч человек, которые погибли во внутренней тюрьме блока «ро».

Начальником отряда в 1936–1942 гг. и с марта 1945 г. до конца войны был генерал-лейтенант Сиро Исии; в период с 1942 по февраль 1945 г. — генерал-майор Масадзи Китано. Структурно отряд был разбит на несколько подразделений (отделов).

Хозяйственное управление (общий отдел). По показаниям возглавлявшего его в 1941 г. Кавасимы Киоси, этот отдел кроме вопросов распределения кадров, финансов, планирования работ отряда, занимался организацией обеспечения «бревнами» экспериментальной деятельности отряда. Начальник — майор Накатомэ (затем его сменил полковник Оота).

1-й отдел. Бактериологические исследования.

Специально занимался исследованием и выращиванием для целей бактериологической войны возбудителей: холеры, газовой гангрены, сибирской язвы, брюшного тифа, паратифа и других. Сотрудниками отдела проводились опыты не только над животными, но и над людьми. Их результаты иногда публиковались в научных журналах.

Моримура Сэйти (1983) привел описание эксперимента с возбудителем клещевого энцефалита, обнаруженного им в «Журнале японского научного общества патологической физиологии» за 1944 г., № 34 за авторством Масадзи Китано, Сай Кикути, Сиро Каса-хара, Мотодзи Сакуяма, Кэнъити Канадзава, Наомицу Нэдзу, Ясуо Иосимура, Тадао Кудо (научный руководитель Масадзи Китано). Все они из исследовательского персонала отряда № 731. Он приводит следующий фрагмент статьи: «…Если взять 8 мл препарата эмульсии мозга заболевших мышей и ввести каплями через нос — для эксперимента брались тайваньские обезьяны, — то после недельного инкубационного периода у подопытных поднималась температура до 39,8 °C, которая на четвертый день заболевания достигала 40,6 °C. Заболевание протекало следующим образом: на третий день появлялся парез верхней правой конечности, на пятый — начинались судороги всех четырех конечностей, вплоть до опистотонуса. Приступы наблюдались в течение трех дней. На пятнадцатый день после прививки температура падала до 37 °C, наутро наступала смерть. При вскрытии, кроме кровенаполнения головного и спинного мозга, других изменений, в том числе и увеличения селезенки, не наблюдалось…» Но о подобных экспериментах ниже.

Сотрудники исследовательских групп 1-го отдела отряда № 731 в начале 1980-х гг. Слева направо: Иосимура, Танака, Исикава (фотографии из книги Williams P., Wallace D., 1989)

Второй соавтор статьи, генерал-майор Кикути, был в то время начальником первого отдела.

2-й отдел. Так называемый экспериментальный. Начальник отдела — полковник Акира Оота (по совместительству). Осуществлял проверку бактериологического оружия в условиях полигона и боевой обстановке. Ему подчинялась специальная авиационная часть с самолетами, оборудованными диспергирующей аппаратурой, и полигон на станции Аньда. Этому отделу подчинялось отделение по культивированию и размножению паразитов, предназначенных для распространения эпидемий чумы. Отдел разрабатывал специальные виды вооружений для распространения бактерий: распылители в виде автоматических ручек, тросточек, фарфоровые авиационные бомбы и т. п. Из обнаруженного компетентными советскими органами в японских архивах табеля вооружения диверсионных групп видно, что авторучки-распылители были приняты японцами на вооружение.

3-й отдел. Изготовление фильтров для воды. Начальник отдела — подполковник Эгути. Это был единственный отдел, который занимался вопросами водоснабжения. Однако в нем были организованы производственные мастерские, вырабатывавшие корпуса для «авиабомб системы Исии».

4-й отдел. Производство бактерий для целей бактериологической войны. Начальник отдела — генерал-майор Киоси Кавасима (предстал перед военным трибуналом Приморского военного округа в 1949 г.). Об этом отделе ниже.

Учебный отдел. Обучение служащих отряда. Готовил для боевых подразделений японской армии и диверсионных групп специальные кадры, умеющие обращаться с биологическим оружием. Начальник отдела — полковник Сонода (затем его сменил подполковник Тосихидэ Ниси).

Отдел материального снабжения. Начальник отдела — генерал-майор Ооя.

Лечебный отдел. Отрядная лечебница. Начальник — полковник На-гаяма.

Помимо этого, отряд № 731 имел четыре филиала, расположенных вдоль советско-маньчжурской границы, и один полигон для испытаний БО. Филиалы дислоцировались в Хайларе, Линькоу, Суньу и Мудань-цзяне, а испытательный полигон-аэродром находился на станции Аньда.

Кроме того, в Дальнем (Далянь) располагался Научно-исследовательский центр санитарной службы Южно-Маньчжурской железной дороги, которым руководил ученый-специалист Андо в чине генерала. Этот центр подчинялся непосредственно Квантунской армии и работал в тесном контакте с отрядом № 731, изготовляя чумную вакцину и проводя эксперименты по массовой иммунизации китайского населения различными типами чумных вакцин. Фактически это тоже был его филиал. Его специалисты не бежали в Японию в августе 1945 г., а вполне легально находились в Маньчжурии после войны и даже наблюдали в 1947 г. за действиями советских военных бактериологов из НИИЭГ (г. Киров), исследовавших эффективность стрептомицина при лечении легочной чумы (см. очерк XXXV).

Ветеринарная служба имела в районе местечка Могатон в 10 км южнее города Чанчунь свой отряд аналогичного назначения, зашифрованный как отряд № 100 (начальник отряда — генерал-майор ветеринарной службы Вакамацу). Он также имел сеть своих филиалов.

После завершения в 1939 г. строительства первой очереди сооружений в отряде научно-исследовательской работой по подготовке и ведению бактериологической войны было занято более 2600 человек. Значительную часть их составляли научно-исследовательские работники и ученые, присланные с медицинских факультетов высших учебных заведений, из медицинских институтов и гражданских научно-исследовательских учреждений Японии. Их официальный статус — «вольнонаемные японской армии» и «ученые-специалисты».

Оперативные исследовательские группы. В отряде их существовало более 20. Моримура Сэйти впервые опубликовал перечень тех групп, о которых ему удалось что-либо выяснить (табл. 34.1).

В то время, когда отряд именовался еще «отрядом Того», все эти исследовательские группы имели соответствующие структуре названия: «отделение бактерий 1-го отдела», «отделение патогенеза 1 отдела» и т. д. Однако вслед за переименованием «отряда Того» в отряд № 731 официальные названия отделений в целях сохранения военной тайны были засекречены, а группы стали называться по фамилиям их руководителей. Эти названия были своего рода кодом, употреблявшимся внутри отряда. Официально же группы, например, 1-го отдела назывались так: группа Танабэ — 1-м отделением, группа Минато — 2-м отделением, группа Эдзимы — 4-м отделением, группа Такахаси — 5-м отделением, группа Исикавы — 7-м отделением, группа Иосимуры — 8-м отделением, группа Футаки — 1-м отделением.

Первой была названа специальная группа, занимавшаяся «бревнами». Опасаясь, что тайна специальной тюрьмы может просочиться наружу, Исии укомплектовал спецгруппу, в ведении которой находилась тюрьма, своими родственниками и свойственниками. Ею руководил Такэо — старший брат начальника отряда Исии. У Сиро Исии было три брата: самый старший — Торао, затем Такэо и Мицуо. Все братья Исии, кроме уже умершего к тому времени Торао, занимали ответственные посты в отряде № 731.

Моримура Сэйти, путем расспросов бывших служащих отряда, установил, что спецгруппа насчитывала около 50 человек, включая охрану, надзирателей, кухню и канцелярию.

Таблица 34.1

Задачи оперативных исследовательских групп отряда № 731

Исследовательская группа | Задачи

1-й отдел

Специальная группа | Занималась «бревнами»

Группа Касахары в | Исследование вирусов

Группа Танаки | Исследование насекомых

Группа Иосимуры | Исследование обморожения

Группа Такахаси | Исследование возбудителя чумы

Группа Эдзимы (позже группа Акисады) | Исследование возбудителя дизентерии

Группа Ооты | Исследование возбудителя сибирской язвы

Группа Минато | Исследование холеры

Группа Окамото | Исследование патогенеза

Группа Исикавы | Исследование патогенеза

Группа Утими | Исследование сыворотки крови

Группа Танабэ | Исследование тифа

Группа Футаки | Исследование туберкулеза

Группа Кусами | Фармакологические исследования

Группа Ногуги | Исследование риккетсий

Группа Ариты | Рентгеновская съемка

Группа Уты | (Неизвестно)

2-й отдел

Группа Ягисавы | Исследование растений

Группа Якэнари | Производство керамических бомб

4-й отдел

Группа Карасавы | Производство бактерий

Группа Асахины | Исследование возбудителя сыпного тифа и производство вакцины

Большинство сотрудников спецгруппы были земляками трех братьев Исии — выходцами из поселка Сибаяма уезда Самбу (префектура Тиба). Все они были безземельными вторыми и третьими сыновьями из крестьянских семей (в японских крестьянских семьях по традиции весь земельный участок, принадлежащий семье, наследовал первый, то есть старший сын). В отряд их привез с собой Исии.

Моримура утверждает, что большинство научных медицинских работ, написанных сотрудниками отряда № 731 на основе экспериментов над живыми людьми, опубликованы в «Журнале японского общества изучения патогенеза».

Для того чтобы жандармы знали, кого надо направлять в отряд в качестве «бревен», была разработана специальная инструкция (приведена ниже). Среди «бревен» были русские, китайцы, монголы, корейцы, схваченные жандармерией или спецслужбами (органы информации, разведки и контрразведки японской армии, действовавшие в Маньчжурии) Квантунской армии, либо подчиненными им сотрудниками лагеря «Хогоин» (Приют), расположенного в Харбине.

Арх. дело № 864. Страницы 245, 246 Подшивка «Разная переписка»

1 отдела штаба квантунской жандармерии за 1943 г. Документы относятся к вопросам организации, комплектования, обучения и т. д.

Перевод с японского.

Совершенно секретно.

Копия

Страница 245 Читали: ФУДЗИСИГЕ (личная печать)

ШТАБ КВАНТУНСКОЙ ЖАНДАРМЕРИИ.

ХАРА ГОРО (личная печать) ИСИИ (личная печать)

ОТДЕЛ ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ.

12 марта 1943 г. № 120.

Начальник отдела полицейской службы штаба квантунской жандармерии.

УВЕДОМЛЕНИЕ ПО ПОВОДУ «ОСОБЫХ ОТПРАВОК» («ТОКУИ-АЦУКАИ»)

На основании приказа довожу до сведения, что, хотя в данном вопросе следует руководствоваться документом № 58 отдела полицейской службы штаба квантунской жандармерии от 26 января 1938 г., тем не менее при отборе желательно придерживаться норм, изложенных в нижеследующем приложении.

Разослано: Всем начальникам отрядов квантунской жандармерии (включая начальников отдельных жандармских отделений и исключая начальников 86-го и учебного отрядов).

Перевела: Старший переводчик кандидат исторических наук подпись: (Подпалова).

Приложение

Прочие дополнительные условия

Характер преступления | Факты из биографии | Характеристика  лица | Наши расчеты | Другие  мотивы

Разведчики  (диверсанты)

Состав преступления дает основание предполагать, что при передаче дела в суд лицо будет приговорено к пожизненной каторге или смертной казни | — | — | Если оно не представляет ценности для перевербовки и обратной заброски

В качестве разведчика или диверсанта лицо неоднократно переправлялось в Маньчжурию и до последнего момента занималось этой деятельностью | — | Если оно  проантияпонски  настроено | — |

Состав преступления дает основание предполагать, что при передаче дела в суд лицо будет оправдано или осуждено на короткий срок и вскоре выйдет из тюрьмы | Если это бродяга, не имеющий постоянного места жительства, родственников. Опиокурильщики | Если лицо  просоветски или  антияпонски  настроено.  Нелояльные  элементы | Если лицо не проявляет чувства раскаяния и есть серьезная опасность, что оно снова повторит преступление

Лицо занималось этой деятельностью в прошлом | Если лицо было партизаном или совершало подобные этому вредоносные действия | — | Если нет надежд на его перевоспитание

Единомышленники лиц, подпадающих под категорию «особые отправки» («Токуи-Ацукаи») | — | — | — | Если, несмотря на незначительность преступления, освобождение их нежелательно

Идейные преступники (преступники, связанные с национальными и коммунистическими движениями)

Состав преступления дает основание предполагать, что при передаче дела в суд лицо будет приговорено к смертной казни или пожизненной каторге | — | — | — |

Лицо было связано с другими видами оперативной деятельности или же если его существование весьма невыгодно для армии и государства в связи с причастностью к важным секретным вопросам | — | — | — |

ПРИМЕЧАНИЕ: Начальники жандармских отрядов при определении того, как поступить, исходя из перечисленных выше норм, с тем или иным лицом, должны тщательно учесть с точки зрения внутренней обстановки в Маньчжоу-Го, как это отразится на государственной политике, на обществе, на общественной морали, и, взвесив все это, с полной решимостью могут ходатайствовать перед начальником квантунской жандармерии о применении «особой отправки» («Токуи-Ацукаи»).

Жандармерия и спецслужбы захватывали советских граждан, оказавшихся на китайской территории, командиров и бойцов китайской Красной армии (так японцы называли Народно-освободительную армию Китая), попавших в плен в ходе боев, а также арестовывали участников антияпонского движения: китайских журналистов, ученых, рабочих, учащихся и членов их семей. Все эти пленные подлежали отправке в специальную тюрьму отряда № 731.

Пансионат «Береза». Располагался в центральном районе Харбина, в Новом городе (см. рис. 31.7; Гиринская улица), в большом трехэтажном здании из красного кирпича. Это был секретный пункт связи отряда с внешним миром. Здание было построено в виде буквы П и имело внутренний двор с воротами, через которые въезжали и выезжали военные грузовики и автобусы отряда.

Прежде чем отправиться в Харбин, служащие отряда на автобусах или грузовиках приезжали в «пансионат». Затем, переодевшись в гражданское платье, они выходили из ворот внутреннего двора, и смешивались с толпой на городских улицах. По возвращении в отряд все это проделывалось в обратном порядке. Официально это здание принадлежало правительству Маньчжоу-Го, а об истинном его назначении — секретного пункта связи с отрядом — в Харбине даже среди японцев знали лишь единицы.

В Харбине в то время существовало много учебных заведений, в том числе японские начальные школы «Ханадзоно» и «Момодзоно», Харбинская средняя школа, Харбинская женская школа. Учившихся в них детей сотрудников отряда на военных автобусах также доставляли сначала во внутренний двор «пансионата».

Выехав из пансионата «Береза» и миновав харбинские улицы, автобус около часа трясся по фунтовой дороге. Слева оставался памятник душам погибших японских воинов Тюрэйто, стоявший на окраине Харбина, позади — деревни Синьфатунь и Утунь, потом автобус приближался к специальному аэродрому авиачасти № 8372, расположенному неподалеку от деревни Сытунь, и, наконец, подъезжал к обширной территории, окруженной забором с колючей проволокой. Это и было месторасположение отряда № 731.

Полигон на станции Аньда. От места расположения отряда № 731 до станции Аньда около 120 километров. На полигоне были врыты в землю железные столбы на расстоянии 5-10 метров один от другого. К ним привязывали людей, тела которых в зависимости от условий эксперимента полностью защищались одеялами и щитами.

Для совершенствования бактериологических боеприпасов и определения их эффективности, бактериологические бомбы различных типов взрывали под разными углами к земле и на заданной высоте. Это давало возможность получить точные данные о зависимости между точкой взрыва бомбы и районом бактериального заражения. На предельно близком расстоянии от подопытных взрывали бомбы со шрапнелью, контаминированной возбудителями газовой гангрены. Людей экспонировали к аэрозолям возбудителей инфекционных болезней, создаваемых пролетающими на определенной высоте самолетами.

Бывший служащий отряда рассказал Моримуре Сэйти следующее: «Эксперименты по заражению газовой гангреной проводились многократно. И не только эти… Проводились также эксперименты с применением бактериологического пистолета в форме авторучки. Ставились и более простые опыты. Например, людям обнажали бедра, вблизи взрывали ручные гранаты и потом изучали, каким образом осколки входят в тело; стреляли в голову под разными углами из винтовки, после чего вынимали и препарировали мозг; иногда людей просто убивали ударом дубины, а затем исследовали поврежденную ткань…»

Бывший начальник филиала № 673 Ниси Тосихидэ во время предварительного следствия, на допросе в 1-й хабаровскй тюрьме 6 декабря 1949 г. показал следующее:

«Кроме того, в январе 1945 года при моем участии был произведен опыт по заражению десяти военнопленных китайцев газовой гангреной. Целью опыта было выяснить возможность заражения людей газовой гангреной в условиях мороза в 20 °C.

Техника проведения этого опыта была следующая: 10 китайцев-военноп-ленных были привязаны к столбам на расстоянии 10–20 метров от бомбы шрапнельного действия, зараженной газовой гангреной.

Чтобы люди сразу не были убиты, их головы и спины защищались специальными металлическими щитами и толстыми ватными одеялами, а ноги и ягодицы оставлялись незащищенными. После включения тока бомба разорвалась, засыпав площадку, где размещались подопытные, шрапнелью с бактериями газовой гангрены. В результате все подопытные были ранены в ноги или ягодицы и по истечении 7 дней умерли в тяжелых мучениях».

Как проводились эксперименты по заражению «бревен» чумой, рассказал 25 декабря 1949 г. в Хабаровске трибуналу Приморского военного округа подсудимый Кавасима:

«Вопрос: Кроме опытов в лабораторных условиях производились ли в отряде другие опыты над живыми людьми?

Ответ: Да, производились в полевых условиях.

Вопрос: Где производились эти опыты?

Ответ: На специальном полигоне, имевшемся на ст. Аньда.

Вопрос: Расскажите все, что вам известно об этих опытах.

Ответ: Это было после моего назначения для работы в 731-й отряд, т. е. летом 1941 г, когда на ст. Аньда производились эксперименты по применению фарфоровых бомб “системы Исии”, начиненных чумными блохами.

Вопрос: Продолжайте свои показания.

Ответ: Место, использовавшееся для опытов, тщательно охранялось, и проход через него запрещался. Вокруг него стояли специальные посты, которые охраняли это место, чтобы никто посторонний не мог пройти туда. Подопытные люди, использовавшиеся для этих экспериментов, в количестве 15 человек были доставлены из внутренней тюрьмы отряда и привязаны на территории, где производился опыт, к специально врытым в землю столбам.

Для того чтобы самолеты могли легче ориентироваться, легче заметить полигон, на полигоне были вывешены флажки и пущен дым. Со ст. Пинфань прилетел специальный самолет. Он пролетел над расположением полигона и, когда находился над полигоном, сбросил около двух десятков бомб, которые, не долетев до земли от 100 до 200 метров, разорвались, и из них выпали чумные блохи, которыми были начинены бомбы. Эти чумные блохи распространились по всей территории.

После того как бомбометание было произведено, выждали значительный промежуток времени, для того чтобы блохи могли распространиться и заразить подопытных людей. Потом этих людей дезинфицировали и на самолете привезли на ст. Пинфань во внутреннюю тюрьму, где над ними было установлено наблюдение, чтобы выяснить, заражены ли эти люди чумой.

О результатах этих экспериментов должен сказать следующее: мне известно со слов ответственного руководителя опытов полковника Оота, что эксперимент не имел хороших результатов, что было вызвано высокой температурой — большой жарой, отчего активность блох была очень слабой. Вот все, что я могу сказать об этом эксперименте.

Вопрос: Кто составлял приказ об этом эксперименте?

Ответ: Приказ об этом составил начальник 2-го отдела. Я как начальник общего отдела, т. е. секретариата отряда, ознакомился с этим приказом и представил его начальнику отряда на утверждение. Начальник отряда утвердил приказ.

Вопрос: Какие бактерии испытывались наиболее часто в условиях полигона?

Ответ: Бактерии чумы».

«Ящик смерти». Наличие этого объекта установил в ходе бесед с бывшими служащими отряда № 731 Моримура Сэйти.

Этот объект располагался приблизительно в 4 км к северо-востоку от сооружений отряда № 731. В ложбине находился участок, огороженный где кирпичной стеной, где изгородью из болотной травы амперы. Кругом расстилалось ровное поле. Участок издали напоминал заброшенный склад, однако на самом деле здесь проводились эксперименты с боевыми отравляющими веществами (ОВ).

Бывший сотрудник отряда № 516 (был еще и такой, но о нем почти ничего не известно) рассказал Мори муре следующее: «Опыты с ядовитыми газами проводила группа Иосимуры в тесном сотрудничестве с отрядом № 516. Для них использовали преимущественно заключенных, уже подвергавшихся экспериментам по получению сыворотки крови или экспериментам по обморожению. Большинство подопытных людей были либо с ампутированными конечностями, либо крайне изможденные. Привозили их на специальной машине».

Эксперименты проводились в небольших, особым образом сконструированных камерах. Их было две — малая и большая, — соединенные в одну систему. Большая камера в плане представляла собой квадрат со стороной 3,6 метра. Стены камеры были из листового железа толщиной 5 миллиметров. В большой камере генерировался газ. Вернее, она была непосредственно соединена с генератором газа. В самой камере регулировалась только его концентрация.

Малая камера, за исключением задней стенки и потолка, была стеклянной. Длина стенки составляла полтора метра.

К большой камере были подсоединены генераторы иприта, цианистого водорода и окиси углерода. На потолке камеры находился большой воздушный винт — смеситель воздуха. По потолку и полу шли две трубы диаметром 50 см. Они соединяли большую камеру с малой. По ним циркулировал воздух с определенной концентрацией газа. Чтобы направить его из большой камеры в малую, достаточно было лишь повернуть выключатель.

Малая камера была сделана из особого, пуленепробиваемого стекла. Находясь снаружи, сквозь прозрачные стены камеры можно было наблюдать за тем, что происходит внутри, а также снимать это на пленку. Камера имела дверцу, к которой были подведены рельсы.

Подопытных людей помещали в небольшую вагонетку и привязывали к стойкам. Вагонетка передвигалась по рельсам. Малая камера была чуть больше телефонной будки. Когда дверца камеры открывалась, наружные рельсы состыковывались с рельсами внутри, вагонетка въезжала в камеру, дверца закрывалась, и все было готово для эксперимента.

Финансирование. Интендант отряда Хотта на процессе в Хабаровске показал, что в 1945 г. отряду была определена сумма в 10 млн. иен. Она распределялась следующим образом: 7 млн. шло на научные исследования и производство бактериологического оружия, 3 млн. на содержание личного состава. На содержание филиалов уходило до 300 тыс. иен.

Помимо этого отряду время от времени выделялись от 500 тыс. до I млн. иен на «непредвиденные секретные расходы». Секретные ассигнования положили начало финансовым злоупотреблениям, следствием которых стало отстранение Исии от руководства отрядом в 1942 г.

Выбор места дислокации отряда. В те годы не существовало технологий, позволяющих накапливать и длительно хранять агенты биологического оружия, поэтому японские военные были вынуждены приближать его производственную базу к местам предполагаемого применения. Однако расположению отряда № 731 именно в Маньчжурии способствовало еще одно весьма существенное обстоятельство, о котором также рассказал подсудимый Кавасима во время судебного заседания в Хабаровске 25 декабря 1949 г.:

«Вопрос: Вследствие каких причин подготовка бактериологической войны велась в Маньчжурии, а не в Японии?

Ответ: Маньчжурия является страной, сопредельной с Советским Союзом, и в случае начала войны оттуда легче и удобнее всего использовать бактериологические средства. Кроме того, Маньчжурия очень удобна для экспериментов по изучению средств бактериологической войны.

Вопрос: В чем, собственно, заключалось это «удобство» для проведения экспериментов в Маньчжурии?

Ответ: Маньчжурия являлась очень удобной потому, что там было достаточно подопытного материала.

Вопрос: Что значит “подопытного материала”? Людей, которые доставлялись в отряд для опытов?

Ответ: Именно так».

Генерал-лейтенант медицинской службы Исии. Родился в 1892 г. в деревне Тиеда-Осато (ныне город Сибаяма) префектуры Тиба. Учился сначала в местной частной школе Икэда, где удивлял преподавателей своими способностями; он мог за одну ночь выучить весь учебник чуть ли не наизусть. Затем поступил в общеобразовательную школу в Тиба. Исии был четвертым сыном в помещичьей семье, у которой вся округа брала в аренду землю. В молодости он увлекался идеями буддийской секты Нитирэн и разделял идею о «гармонии небесных и земных законов», изложенную в Сутре Лотоса. Еще он преклонялся перед германским «железным канцлером» Бисмарком — кумиром шовинистов.

Окончив школу в Тиба, а затем среднюю школу в городе Канадзаве префектуры Исикава, Исии поступил на медицинский факультет Императорского университета в Киото, по окончании которого пошел на военную службу в качестве стажера — кандидата на командную должность. Из армии он был направлен в целевую аспирантуру Киотского императорского университета. Видя незаурядные способности Исии к наукам и возлагая на него большие надежды, ректор университета отдал ему в жены свою любимую дочь (рис. 34.3).

Рис. 34.3. Исии с семьей в 1938 г. Слева направо братья: Такэо, Мииуо и Сиро (фотография из книги Williams P., Wallace D., 1989)

После окончания аспирантуры Исии начал быстро продвигаться по службе. Ниже мы приведем автобиографию Исиии, написанную им по просьбе американского следователя в Токио 17 января 1946 г.

«Дата рождения — 25 июня 1892 года.

1920 год, декабрь — окончил медицинский факультет Императорского университета в Киото.

1921 год, 20 января —9 апреля — военная подготовка в качестве офицера — стажера 3-го пехотного полка гвардейской дивизии.

1921 год, 9 апреля — назначен военврачом в чине лейтенанта в 3-й гвардейский пехотный полк.

1922 год, 9 апреля — назначен в 1-й армейский госпиталь в Токио.

1924 год, 20 августа — присвоено звание капитана медицинской службы.

1924–1926 годы — аспирантура при Императорском университете в Киото по проблемам серологии, бактериологии, эпидемиологии и патологии.

1926 год, 1 апреля — назначен в армейский госпиталь в Киото.

1928 год, апрель — 1930 год, апрель — научно-ознакомительная поездка за границу. Посетил Сингапур, Цейлон, Египет, Грецию, Турцию, Данию, Италию, Францию, Швецию, Германию, Австрию, Венгрию, Норвегию, Чехословакию, Бельгию, Голландию, Швейцарию, Финляндию, СССР, Эстонию, Латвию, Восточную Пруссию, Америку, Канаду, Гавайи.

1930 год, 1 августа — присвоено звание майора медицинской службы, назначен преподавателем Военно-медицинской академии.

1935 год, 1 августа — присвоено звание подполковника медицинской службы.

1936 год, 1 августа — назначен начальником Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии.

1938 год, 1 марта — присвоено звание полковника медицинской службы.

1940 год, 1 августа — начальник Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии и одновременно преподаватель Военно-медицинской академии.

1941 год, 1 марта — присвоено звание генерал-майора медицинской службы.

1942 год, 1 августа — начальник 1-го отдела Военно-медицинского управления.

1943 год, 1 августа — преподаватель Военно-медицинской академии.

1945 год, 1 марта — присвоено звание генерал-лейтенанта медицинской службы, назначен начальником Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии.

1945 год, 1 декабря — уволен в запас».

По воспоминаниям сослуживцев, собранных Моримурой, Исии был ростом более I м 80 см, носил пышные усы, одет был всегда в военный мундир защитного цвета, на котором поблескивали ордена. Он произносил речи громким голосом, держа микрофон в руках и щеголяя выправкой. Воодушевляясь собственным красноречием, он расхаживал по сцене, а длинный провод микрофона тянулся за ним. В такие минуты Исии был похож на огромную обезьяну, висящую на веревке. Для восточных людей «обезьяна» в переносном смысле означает необычайно хитрого человека: «Папаша был самой хитрой из всех обезьян, ученой обезьяной», — говорили сотрудники отряда.

Исии был «совой», т. е. человеком ярко выраженного «ночного» типа. Днем он крепко спал в своем кабинете, а к ночи просыпался, полный сил для работы. «Если у кого-то есть какое-либо предложение, даже самое маленькое, касающееся работы отряда, пусть приходит ко мне с ним даже ночью», — любил повторять Исии. Слыша это, сотрудники говорили между собой: «Ясное дело, днем-то он спит». Со временем у него развилась еще и «генеральская болезнь», что в сочетании с ночным образом его жизни весьма раздражало других руководящих работников отряда № 731. Глубокой ночью стоило только какой-нибудь новой мысли о подготовке бактериологической войны мелькнуть в голове начальника, как он вызывал адъютанта и приказывал: «Собрать руководство… Проведем срочное совещание». И адъютант вынужден был звонить по телефону и бегать по всей «деревне Того», стучась в двери квартир.

Технологии культивирования микроорганизмов. Технологии глубинного культивирования для масштабного производства бактериальных агентов БО японцами не использовались. Основным технологическим приемом стало выращивание бактерий на поверхности плотной питательной среды в специальных культиваторах. О производственных возможностях 4-го отдела сообщил военному трибуналу в Хабаровске его бывший начальник, подсудимый Кавасима (26 декабря 1949 г.):

«Вопрос: Опишите имевшееся в 4-м отделе производственное оборудование.

Ответ: В 4-м отделе имелись две системы оборудования, которые имели одинаковую мощность.

Вопрос: Какая была емкость котлов для варки питательной среды первой системы?

Ответ: 8 котлов по одной тонне каждый.

Вопрос: Следовательно, это будет 8 тонн питательной среды, которую 4-й отдел в одной системе мог давать одновременно?

Ответ: Да, правильно.

Вопрос: А емкость котлов второй системы выражалась в каком общем объеме?

Ответ: Такой же емкости.

Вопрос: Сколько камер культивирования имелось в первой системе и сколько камер культивирования имелось во второй системе?

Ответ: В первой — 5, во второй — 4.

Вопрос: Какое общее количество культиваторов системы Исии имелось в 4-м отделе?

Ответ: Точного количества не помню, но их было достаточно для массового производства бактерий.

Вопрос: Когда вы говорили относительно возможной выработки смертоносных бактерий, из чего вы исходили?

Ответ: Из емкости котлов, из мощности прочего оборудования, а также из количества культиваторов.

Вопрос: Какое время было необходимо для выращивания бактерий определенного вида: бактерий тифа, холеры, сибирской язвы и чумы?

Ответ: Для чумных бактерий и бактерий сибирской язвы требовалось 48 часов, а для бактерий холеры, тифа и пр. — 24 часа.

Вопрос: Какое количество бактерий сибирской язвы снималось с одного культиватора?

Ответ: От 50 до 60 граммов.

Вопрос: Какое количество бактерий тифа снималось с одного культиватора?

Ответ: От 40 до 45 граммов.

Вопрос: Чумы?

Ответ: 30 граммов.

Вопрос: Холеры?

Ответ: Приблизительно 50 граммов.

Вопрос: Как хранились изготовленные 4-м отделом бактерии?

Ответ: При кратковременном хранении они хранились в холодильниках.

Вопрос: Когда вы отправляли бактерии для бактериологических атак против китайского населения, как тогда упаковывали эти бактерии?

Ответ: Бактериями наполнялись специальные бутылочки, в каждую бутылочку входило по 50 граммов. Затем эти бутылочки укладывались в металлические футляры, несколько этих футляров упаковывалось в специальные большие ящики, которые внутри обкладывались льдом.

Вопрос: Опишите методы и специальное оборудование, применявшееся в отряде 731 для выращивания в большом количестве блох.

Ответ: Для массового размножения блох 2-й отдел имел четыре специальных помещения. В них поддерживалась определенная температура, +30° по Цельсию. Для размножения блох использовались металлические банки в 30 сантиметров высотой и 50 сантиметров шириной. Для содержания блох в эти банки засыпалась рисовая шелуха, Когда была закончена такая подготовка, в банку сначала помещалось несколько блох, а также для их питания помещалась белая крыса, которая закреплялась так, чтобы она не могла повредить блохам. В банке поддерживалась постоянная температура +30° по Цельсию.

Вопрос: Какое количество блох получалось за один производственный цикл из одного культиватора?

Ответ: Точно не помню, но припоминаю, что от 10 до 15 граммов.

Вопрос: Сколько времени длится такой производственный цикл?

Ответ: Два или три месяца.

Вопрос: Какое количество культиваторов имелось в специальном отделении по выращиванию паразитов?

Ответ: Точной цифры я не помню, но могу сказать, что от 4000 до 4500.

Вопрос: Следовательно, при имевшемся оборудовании за один производственный цикл отряд мог дать 45 килограммов блох?

Ответ: Да, правда.

Вопрос: Что имелось в виду делать с этими блохами в случае бактериологической войны?

Ответ: Они должны были заражаться чумой.

Вопрос: И применяться в качестве бактериологического оружия?

Ответ: Да, правильно.

Вопрос: Каким путем хотели применять чумных блох как бактериологическое оружие?

Ответ: При мне самым эффективным способом считался способ сбрасывания блох с самолета.

Вопрос: Во время экспедиции в Китай блох тоже сбрасывали с самолета?

Ответ: Да, это было так.

Вопрос: Это были блохи, зараженные чумой?

Ответ: Правильно. Бактериологическая атака с помощью чумных блох в Китае должна была вызвать эпидемию чумы».

Процесс изготовления бактерий был тайной за семью печатями. Кроме сотрудников группы Карасавы, ни один служащий отряда без особых причин не мог проникнуть на «фабрику»

На заседании трибунала 26 декабря 1948 г. он показал следующее:

«Вопрос: Я прошу вас описать производственное оборудование отряда, его мощность и способы производства бактерий.

Ответ: Я работал в качестве начальника производственного отделения

4-го отдела и поэтому расскажу сначала о производственном оборудовании этого отделения.

Оборудование для массового производства бактерий в этом отделении состояло из двух систем. Сначала я расскажу о первой системе. Это, прежде всего, котлы для изготовления питательной среды для выращивания бактерий. Таких котлов было четыре, каждый из них был емкостью примерно около одной тонны. Питательная среда помещалась в специальные культиваторы «системы Исии», которые помещались в специальные автоклавы; таких автоклавов было 14, каждый из автоклавов вмещал около 30 культиваторов. Таким образом, было возможно при полной загрузке поместить одновременно в автоклавы 420 культиваторов. Для охлаждения культиваторов существовало два холодильника. Затем, после того как питательная среда остывала, производили посадку бактерий. Эти бактерии размножались, затем производили снятие их. Для этого имелись две специальные комнаты.

Вопрос: Какое количество бактерий производилось за один месяц?

Ответ: При максимальном использовании производственной мощности

4-го отдела и наилучших условиях, возможно, было теоретически производить чумных бактерий в течение месяца до 300 килограммов, но практически для этого использовались всего только 500 культиваторов, которые давали возможность производить за один цикл 10 килограммов чумных бацилл, каждый культиватор давал по 20 граммов.

Вопрос: Сколько бактерий брюшного тифа можно было производить при максимальной загрузке?

Ответ: За месяц от 800 до 900 килограммов.

Вопрос: Сибирской язвы?

Ответ: Около 600 килограммов.

Вопрос: Холеры?

Ответ: Около одной тонны.

Вопрос: Паратифа?

Ответ: Так же, как и тифа.

Вопрос: Дизентерии?

Ответ: Так же.

Вопрос: Я правильно вас понял, что во всех котлах, которые имелись в отделе № 4, можно было изготовить 8 тонн питательной среды?

Ответ: Да, правильно. В первой системе 4 тонны, во второй системе также можно было изготовить 4 тонны».

Стерильная камера в которой, как выразился Карасава, «производили посадку бактерий», представляла собой комнату со стеклянными стенами площадью приблизительно 45 м^2. Входившие в нее сотрудники должны были предварительно пройти стерилизационную камеру, представлявшую собой квадрат со стороной 7 метров. С потолка этой камеры разбрызгивалась дезинфекционная жидкость, которая обеззараживала все тело сотрудника. Это была мера предосторожности, предпринимаемая для того, чтобы на агар-агар не попали никакие другие бактерии, кроме культивируемых.

Для посева бактерий на агар-агар (плотную питательную среду) использовался так называемый ватный помазок. Это был дюралюминиевый прут толщиной в карандаш и длиной 50 см. На конце его была намотана вата. Обильно пропитав эту вату живыми бактериями, нужно было быстро, в один прием, перенести их и равномерно рассеять на поверхности агар-агара. Работа требовала навыка.

На первом этаже блока «ро» находились облицованные плиткой ванная комната и комната для переодевания. Сотрудники группы Ка-расавы сначала переодевались, затем шли в ванную комнату и только после этого выходили на свое рабочее место.

В комнате для переодевания они раздевались догола, затем надевали белые халаты, маску из 7–8 слоев марли на лицо, белую шапочку, резиновый фартук от шеи до щиколоток и резиновые сапоги до колен. Наряд дополняли резиновые перчатки и специальные очки. В такой одежде они входили в ванную комнату. Неглубокий резервуар был заполнен раствором карболовой кислоты. Они входили в этот раствор и шли по колено в нем. Пройдя через всю ванную комнату, они полностью стерилизовались от колена и ниже. Это была дезинфекционная река. Лица сотрудников, находившихся в стерильной камере, закрывали маски, на головах были надеты круглые белые шапочки, на глазах — большие очки.

Чтобы не вдохнуть в легкие живые бактерии, сотрудники не произносили ни слова и объяснялись только жестами.

После завершения посева бактерий питательная среда перемещалась в культивационную камеру. Это было обширное помещение, сплошь обитое листовой медью. Камера была темной, высоко на потолке горело только две лампочки. Температура в ней легко регулировалась в пределах от +20 до +80 °C с помощью прибора, находившегося у входа. Такая регулировка была необходима потому, что для культивирования каждого вида бактерий требуется своя температура. Во время культивирования открывать дверь камеры категорически запрещалось.

Получив необходимую температуру и агар-агар для питания, бактерии быстро размножались, образуя молочно-белые скопления на поверхности питательной среды. По истечении определенного времени сотрудники группы Карасавы начинали сбор бактерий. Его производили скребком шириной 5–7 см., укрепленным на конце дюралюминиевого прута длиной 50 см. Скопления бактерий соскребали в специальные химические стаканы диаметром 10 см и высотой стенок 30 см.

«На дне химического стакана находились бактерии в виде молочно-белой массы, напоминавшей сусло для приготовления японского сладкого сакэ», — рассказал Моримуре один из бывших сотрудников группы Карасавы. Питательную среду после снятия с нее бактерий снова загружали в автоклавы и после полного обеззараживания жидкий агар-агар выбрасывали. Таков был цикл производства бактерий. При желании обеззараженный агар-агар можно было вторично использовать как питательную среду, но на третий раз он обычно терял свои питательные свойства.

Производство бактерий являлось крайне опасной работой, требовавшей физической силы, собранности и внимательности. Даже при предельной осторожности, рассеивавшиеся в воздухе во время технологического процесса, живые бактерии могли попасть в рот. Поэтому во всех помещениях «фабрики» Карасавы лежали горки яблок. В перерывах между работой сотрудники то и дело откусывали и выплевывали кусочки яблок, чтобы вместе с ними вывести наружу живые бактерии, которые могли проникнуть в полость рта.

Питательная среда, помещенная в стерилизационный аппарат с высоким давлением (автоклав), издавала тошнотворный запах. Зловоние распространялось по всему блоку «ро», а иногда, в зависимости от направления ветра, достигало и большого лекционного зала.

Отряд № 100. Другое название отряда — «Управление противоэпи-зоотической защиты конского поголовья Квантунской армии». Организован в конце 1935 г. недалеко от города Чанчунь, на базе чумного пункта, занимавшегося сбором научной информации еще во время легочной чумы в Маньчжурии в 1910–1911 гг. Первоначально имел своими задачами изготовление вакцин и сывороток главным образом для защиты конского поголовья и изучения инфекционных болезней. В сентябре 1941 г. перед отрядом были поставлены задачи подготовки бактериологической войны и бактериологических диверсий на территории СССР. В отряде имелось два отдела, 1-й отдел занимался разработкой методов ведения бактериологической войны, 2-й отдел вел работу по нескольким направлениям. Структура его была следующей:

1-е отделение — исследование и производство бактерий сибирской язвы.

2-е отделение — исследование и производство бактерий сапа.

3-е и 4-е отделения — исследование и производство возбудителей других эпизоотических заболеваний.

5-е отделение — исследование и производство головневых грибов и вирусов мозаики.

6-е отделение — производство бактерий, вызывающих заболевания рогатого скота. Исследование и производство химических отравляющих веществ.

О производственных мощностях отряда подсудимый Такахаси сообщил военному трибуналу следующее (27.12.1949 г.):

«Вопрос: Докладывали ли вы Умезу о конкретном количестве бактерий, которое может производить отряд № 100?

Ответ: Я докладывал, что отряд № 100 может производить в год: бактерий сибирской язвы — 1000 килограммов, бактерий сапа — 500 килограммов, бактерий красной ржавчины — 100 килограммов. Эти цифры я докладывал, и это было возможно при достаточном оборудовании. Затем оборудование стало прибывать с декабря 1943 года и стало устанавливаться в 6-м отделении 2-го отдела, но этот план выполнить не удалось, и к концу марта 1944 года я докладывал главнокомандующему о том, что бактерий сибирской язвы изготовлено только 200 килограммов, сапа — 100 килограммов и красной ржавчины — 20–30 килограммов.

Вопрос: Считали ли вы, что то количество бактерий, которое вырабатывается отрядом № 100, обеспечивает потребности бактериологической войны?

Ответ: Нет, не считал достаточным.

Вопрос: Во всяком случае, после 1941 года по вашему настоянию были приняты меры к увеличению массового производства бактерий для целей бактериологической войны?

Ответ: Да».

«Если в начале военных действий против СССР японской армии в силу сложившейся обстановки необходимо будет отступить в район Большого Хингана, то на оставляемой территории все реки, водоемы, колодцы должны быть заражены бактериями или сильнодействующими ядами, все посевы уничтожены, скот истреблен», — такова была главная задача, которую поставил перед отрядом № 100 штаб Квантунской армии.

Исследования, проводившиеся в отряде, не являлись сугубо теоретическими. Для экспериментов тоже использовали заключенных. Материалы судебного процесса содержат многочисленные факты однообразных зверств (рис. 34.4).

Рис. 34.4. Убийство японскими военнослужащими пленного — обычная практика в отряде № 731

Вот что показал подсудимый Митомо 27 декабря 1949 г. на судебном заседании трибунала:

«Вопрос: Где содержались подопытные люди в отряде № 100?

Ответ: Эти люди содержались в изоляторе при караульном помещении отряда.

Вопрос: Кому персонально был подчинен этот изолятор?

Ответ: Этот изолятор подчинялся начальнику канцелярии общего отдела отряда.

Вопрос: Расскажите все, что вам известно относительно опытов над живыми людьми, которые производились в отряде № 100.

Ответ: Эксперименты над живыми людьми проводились в августе — сентябре месяце 1944 года. Содержанием этих экспериментов было незаметно от подопытных лиц давать им снотворные средства и яды. Подопытных людей было семь-восемь человек русских и китайцев. В числе медикаментов, использованных на опытах, были: корейский вьюнок, героин и зерна кас-торника. Эти яды примешивались к пище. За две недели каждому подопытному такая пища с ядом давалась пять или шесть раз. В суп примешивался главным образом корейский вьюнок, в кашу, кажется, героин, в табак примешивался героин и бактал. Подопытные, которым подавался суп с корейским вьюнком, через 30 минут или через час засыпали на пять часов. Все подопытные через две недели ослабевали после проводимых над ними опытов, и их больше использовать нельзя было.

Вопрос: Что тогда делали с ними?

Ответ: С целью конспирации все эти подопытные умерщвлялись.

Вопрос: Каким путем?

Ответ: Один подопытный русский по приказу научного сотрудника Мацуи был умерщвлен путем введения ему одной десятой грамма цианистого калия.

Вопрос: Кто его умертвил?

Ответ: Я ввел ему цианистый калий.

Вопрос: Что вы сделали с трупом этого русского, которого вы умертвили?

Ответ: Я анатомировал труп на скотомогильнике в отряде.

Вопрос: Что вы сделали потом с этим трупом?

Ответ: Зарыл этот труп.

Вопрос: Где была вырыта яма?

Ответ: На скотомогильнике на задах отряда.

Вопрос: Там же, где хоронились туши скота?

Ответ: Место одно и то же, но ямы другие. (В зале движение, гул возмущения.)

Вопрос: Расскажите, каким способом был убит вами этот человек, как вы осуществили это убийство?

Ответ: Для введения этому подопытному человеку цианистого калия у него, по указанию Мацуи, был вызван понос, это и послужило предлогом для введения цианистого калия.

Вопрос: Это значит, что вы обманули этого человека? Говоря ему, что вы сделаете ему укол с целью лечения, вы в действительности ввели цианистый калий, это было так?

Ответ: Правильно.

Вопрос: Это был единственный человек, убитый вами, или вы убивали и других людей?

Ответ: Один подопытный китаец съел кашу с ядом, который мной был примешан, после чего он умер, пробыв несколько часов в невменяемом состоянии.

Вопрос: Какой яд был подмешан к каше?

Ответ: Один грамм героина.

Вопрос: Вы знали, что подмешиваете в кашу смертельную дозу яда?

Ответ: Знал.

Вопрос: Значит, это было убийство, совершенное вами вполне сознательно?

Ответ: Правильно.

Вопрос: Где был похоронен труп этого человека, убитого вами?

Ответ: Там же был зарыт, где и русский.

Вопрос: То есть на скотомогильнике?

Ответ: Да.

Вопрос: Вам известны другие случаи убийства подопытных людей?

Ответ: Два русских подопытных и один китаец жандармерией были расстреляны на том же месте.

Вопрос: То есть эти люди были расстреляны прямо на скотомогильнике?

Ответ: Да.

Вопрос: За что они были убиты жандармами?

Ответ: Я думаю, для того чтобы сохранить тайну».

Отряд № 100 финансировался по двум источникам: военное министерство Японии выделяло средства на содержание личного состава отряда и на изготовление препаратов для профилактической работы в

Квантунской армии. На изыскание и производство бактериологического оружия средства отпускались по линии секретных фондов штаба Квантунской армии, через 2-й разведывательный отдел.

Обвиняемый Такахаси Такаацу во время предварительного следствия 6 декабря 1949 г. показал следующее:

«Я хорошо помню, что военным министерством Японии на период с 1 апреля 1944 года по 1 апреля 1945 года на содержание личного состава отряда № 100 и на изготовление профилактических средств было отпущено 60 тыс. иен. На изыскание и производство бактериологического оружия 2-м отделом штаба Квантунской армии на указанный период было отпущено 1 млн. иен. Однако эта сумма ни в коей мере нас не лимитировала, ибо при необходимости было бы отпущено столько средств, сколько бы потребовалось. Какие средства отпускались до 1944 года, сейчас не помню».

Отряд № 100 имел секретное скотоводческое хозяйство. Оно находилось недалеко от советско-маньчжурской границы, километрах в 80 северо-западнее города Хайлара. Стадо насчитывало 500 голов овец, 100 голов коров и лошадей. Отряд закупил их у местного населения Северо-Хинганской провинции и выкармливал вплоть до окончания войны. Скот предназначался исключительно для проведения биологических диверсий.

В апреле 1944 г. отряд № 100 направил в Северо-Хинганскую провинцию секретное подразделение, которому было приказано ознакомиться с обстановкой в провинции и произвести подсчет всего имеющегося в этом районе домашнего скота. В результате выяснилось, что в провинции его насчитывалось около полутора миллиона голов. Цель, с которой в отряде № 100 содержали скот, была следующей: «В случае начала войны между Японией и СССР советские войска, вторгнувшись в Северо-Хинганскую провинцию, непременно угонят из нее в качестве трофея весь скот. Японские войска, отступая, выпустят на волю лошадей и овец, которых заразят сапом. Через неделю или две в местах скопления скота вспыхнет эпизоотия…» По крайней мере, так они предполагали.

Разработка средств бактериологического нападения. Эти работы включали:

1) получение штаммов возбудителей инфекционных болезней с повышенной вирулентностью;

2) стабилизацию свойств уже наработанной бактериальной массы;

3) разработку специальных боеприпасов и технических устройств для диспергирования бактерий. Для применения в диверсионных целях японцами исследовались поражающие свойства малоизвестных в те годы биологических токсинов.

Чума. Исии с самого начала своих исследований остановился на бактериях чумы как «мощном оружии» для ведения бактериологической войны. Моримура объясняет это следующим образом. Во время своей поездки по Европе Исии узнал, что в сознании правящих кругов европейских стран из поколения в поколение, как осложнение после тяжелой болезни, передается ужас, связанный с эпидемиями чумы. Страх перед чумой как перед небесной карой и заставил в начале 1930-х гг. европейские страны исключить бактерии чумы из списка возможных агентов бактериологического оружия. Исии решил, поскольку именно бактерии чумы не являются объектом исследований в Европе, то европейцы в принципе не могут иметь надежные средства защиты от нападения с использованием данного биологического поражающего агента.

Повышение вирулентности штаммов бактерий. Эти исследования проводила группа Такахаси. По сведениям, собранным Моримурой в ходе бесед с работниками отряда, такие эксперименты проводились следующим образом. Несколько «бревен» заражали возбудителем чумы, в результате большинство из них погибали. Сыворотку выживших людей японцы считали «сильной». Поэтому сыворотку крови подопытного А. вводили подопытному Б., потом заражали его сывороткой, содержащей возбудитель чумы, полученной от погибшего в предыдущем эксперименте «бревна». В результате борьбы бактерий чумы, уже имеющих повышенную вирулентность, с антителами в организме подопытного Б., как полагали сотрудники 1-го отдела, появлялась еще более «сильная» и способная преодолевать специфический иммунитет культура бактерий, которую таким же образом вводили третьему подопытному

В. Разумеется, этим примером такие исследования не исчерпываются.

В ходе экспериментов неизбежно появлялись «бревна», которые после инфицирования бактериями чумы все-таки выживали. Были «бревна», приобретавшие такого рода иммунитет и к другим микроорганизмам (о каких именно возбудителях болезней идет речь, Моримура не сообщает).

Для исследования процесса появления иммунитета эти подопытные представляли значительную ценность, но, с другой стороны, оказалось, что если их оставлять в живых, то некуда будет помещать новые «бревна», которые постоянно прибывали. И тогда прибегли к методу скоростного умерщвления, который назывался «прореживанием».

Выживших подопытных заключенных сотрудники спецгруппы выводили из камер и вели в помещение рядом с ванной комнатой. Имевшие горький опыт неоднократных экспериментов люди были крайне настороженны, поэтому вывести их из камер было нелегко, тогда «экспериментаторы» прибегали к обману: «Тебя сейчас освободят, но для этого нужно сделать предохранительную прививку». Так их выманивали из камер и вели под охраной сотрудника спецгруппы, вооруженного пистолетом. Приведя «бревно» в специально оборудованную комнату, ему быстро вкалывали в запястье 20 см^3 хлороформа. Менее чем через секунду у подопытного начиналось удушье, глаза выкатывались из орбит, тело покрывалось гусиной кожей, и наступала смерть. Такому «прореживанию» подвергалось до 20 «бревен» в месяц.

С целью повышения вирулентности бактерий использовались и сравнительно «безобидные» методы. Уже к 1936 г. были хорошо изучены возможности ее достижения с помощью модификации сред культивирования возбудителя чумы. Например, путем внесения новых составных таких компонентов, как вещества растительного происхождения — лопух, морковь, гинкго; и животного — как желток, рыбий порошок, удалось вырастить бактериальные культуры и снизить их летальную дозу для мелких экспериментальных животных.

Инкубационный период инфекции у зараженных животных, ранее обычно тянувшийся 2–4 дня до появления симптомов, удалось снизить до 48 ч. путем повторных пассажей бактерий через организм экспериментального животного.

К концу войны в отряде № 731 уже производился штамм возбудителя чумы, в 60 раз превосходящий по вирулентности исходный. Трудно даже представить, сколько «бревен» сгорело в топке этих дьявольских экспериментов.

Стабилизация свойств уже наработанной бактериальной массы. Имеющиеся данные не позволяют считать, что японцам удалось добиться больших успехов в решении этой сложной технической задачи. Мориму-ра утверждает, что к концу войны (1944) в отряде были разработаны какие-то технологии высушивания бактерий чумы, и японцы могли их хранить в сухом виде, однако это была пористая масса, предназначенная для разведения непосредственно перед боевым применением. Нет оснований считать, что японцами было создано то, что В.В. Мясников с соавт. (1984) называли «биологической рецептурой», т. е. «смесь культуры биологического агента и специальных препаратов, обеспечивающих этому биологическому агенту наиболее благоприятные условия для сохранения своей жизненной и поражающей способности в процессе складского хранения и боевого использования». В основном в целях биологической войны они применяли бактериальные агенты в виде бульонных культур, которые подращивали перед применением (например, уже в бомбе перед ее применением), или суспензий культур, смытых с поверхности плотной питательной среды. Однако даже приготовленные таким образом бактерии, оказалось, практически невозможно применить в целях биологической войны.

Во время предварительного следствия Кадзицука Рюди на допросе от 23 октября 1948 г. показал следующее:

«В феврале 1941 года начальник отряда № 731 полковник медицинской службы Исии в гор. Чанчунь в моем служебном кабинете во время доклада мне о работе отряда с разрешения командующего Квантунской армией

Умедзу также рассказал о том, что было проделано отрядом по подготовке к бактериологической войне… Исии рассказал мне, что с большой высоты сбрасывать бактерии нельзя, так как они гибнут, но при малой высоте площадь распыления бактерий получается слишком незначительной.

От Исии я узнал, что сбрасывание бактерий холеры на территории противника малоэффективно и трудноосуществимо, во-первых, потому, что сбрасывать нужно с малой высоты, что дает возможность противнику свободно обстреливать самолеты, а во-вторых, потому, что для этого потребовалось бы слишком большое количество бактерий.

Далее Исии сказал мне, что гораздо более эффективно сбрасывание бактерий не в “голом” виде, а вместе с посредниками — насекомыми и в частности с блохами. Блохи, являющиеся наиболее живучими насекомыми, заражались чумой и сбрасывались с самолетов, и бактерии чумы, оставаясь в блохах, благополучно опускались вместе с ними на землю. Это обстоятельство уменьшало уязвимость самолета со стороны зенитной артиллерии противника.

При этом Исии заявил мне, что исследования по этому вопросу еще не закончены, оставался, например, невыясненным вопрос, на какую площадь распространяются блохи, сброшенные с большой высоты».

Гибель бактерий чумы в процессе хранения и диспергирования, а также невозможность применения способа распространения бактерий в виде мельчайших капелек (аэрозоля) в условия противодействия ПВО противника, вынудили Исии искать какую-то оболочку либо носитель, способные доставлять возбудитель чумы в организм человека живым и не потерявшим вирулентность. В конечном итоге своих поисков он остановился на блохах.

Разработка специальных боеприпасов и устройств для диспергирования блох и бактерий. Сделав ставку на зараженных чумой блох, Исии активно стал разрабатывать конкретные приемы и технические устройства для их применения. Однако и здесь оказалось еще очень много нерешенных технических задач. Идея сбрасывания бомб, плотно начиненных чумными блохами, формально-логически выглядела безукоризненной. Но самолет с бомбами мог, например, оказаться сбитым зенитной артиллерией и упасть на свою территорию или взорваться над ней. Если во избежание этого поднимали потолок действия бомбардировщиков, то блохи в разреженной атмосфере погибали. Погибали они также и от высокой температуры, развивающейся при взрыве бомбы. Как взорвать бомбу, чтобы блохи остались целы и рассеялись на ограниченной территории? Для решения этой задачи проводились многочисленные эксперименты с использованием «бревен».

К 1940 г. в отряде было разработано и испытано в полевых условиях девять типов авиабомб, предназначенных для рассеивания бактерий. В их число входят бомбы для заражения поверхности земли, бомбы для распыления аэрозоля и бомбы осколочного действия, предназначенные для заражения человека через открытые раны. Первая созданная отрядом бомба представляла собой простую модификацию уже стоявшего на вооружении химического снаряда. Позже появились бомбы, разработанные по собственным проектам: керамическая, бомба со стеклянным корпусом и бомба с распылителем для ОВ. Основной среди них стала керамическая бомба, взрывающаяся с помощью запального шнура. Бомбы этого типа имели два размера: на 2 и 4 кг. Небольшие количества взрывчатого вещества размещали снаружи бомбы в специальных желобках в оболочке. Оболочки таких бомб обладали способностью разрываться на осколки менее 1 см^2 с широкой площадью распространения насекомых. Для предупреждения снижения активности блох при высотном полете в разряженном воздухе в бомбу накачивали кислород (рис. 34.5). Во время войны в Корее такие бомбы не применялись, однако они послужили прототипом для американских контейнеров аналогичного назначения типа «яичная скорлупа». О них ниже.

Рис. 34.5. Керамические бомбы «системы Удзи». Обнаружены в руинах отряда № 731

По сведениям, полученным Моримурой от сотрудников отряда, мысль о керамической бомбе пришла Исии в голову поздней ночью. Он был настолько возбужден, что немедленно, не дожидаясь утра, приказал собрать руководство отряда.

Керамика как материал для корпуса бактериологической бомбы, производившейся в 3-м отделе, была выбрана потому, что обычный металлический корпус требовал больше взрывчатки, кроме того, из-за высокой температуры при взрыве чумные блохи погибали. Металл в осколках к тому же оставлял доказательства, а керамика взрывалась при более низкой температуре и рассыпалась, не оставляя следов. Насекомые оставались невредимыми.

Производство керамических бактериологических бомб было налажено не только в 3-м отделе, но и в Армейском арсенале в Мукдене (Шэньяне). О технологии производства такой бомбы свидетель Сегоси показал на хабаровском процессе 29 декабря следующее:

«Государственный обвинитель: Скажите, свидетель Сегоси, вы работали в качестве лаборанта 4-го отделения материального отдела отряда № 731?

Свидетель Сегоси: Так точно, я работал в качестве лаборанта 4-го отделения материального отдела.

Вопрос: Чем занималось это отделение?

Ответ: 4-е отделение занималось производством фильтров, керамических корпусов для бактериологических бомб и фарфоровых колбочек.

Вопрос: Вы видели, как изготовляются керамические корпуса бактериологических бомб?

Ответ: Да, приходилось. Я занимался исследованием состава глины, применявшейся для изготовления этих корпусов.

Вопрос: Дайте описание бомбы и техники ее изготовления.

Ответ: Для изготовления бомбы брали глину, размельчали ее в порошок, разбавляли водой, затем приготовляли состав необходимой густоты. Этот состав вливался в специальную гипсовую форму. Эта форма имела вид снаряда. Ввиду того, что гипс впитывает в себя влагу, поверхностный покров этого состава засыхал. Затем гипсовую форму снимали, выливали при этом оставшуюся внутри жидкую массу и получали керамические изделия в виде корпусов снарядов. Изготовленные корпуса бомб высыхали в специальных печах. Эти бомбы были от 70 до 80 сантиметров длиной и 20 сантиметров диаметром, внизу было нарезное отверстие. Внутренность корпуса была полая. В нарезное отверстие вставлялась дистанционная трубка. На поверхности стенок этих корпусов делались зигзагообразные каналы. В верхней части бомбы были приспособления для прикрепления стабилизаторов. В каналы заключали взрывчатое вещество, с помощью которого бомбы взрывались. Эти бомбы, сбрасываемые с самолета, должны были взрываться над землей.

Вопрос: Чем начинялись бомбы?

Ответ: Со слов начальника отделения майора Судзуки, мне известно, что в эти корпуса помещались колбочки, начиненные чумными блохами.

Вопрос: Каким образом конструкция бомбы обеспечивала сохранение чумных блох при разрыве и предохраняла их от действия высокой температуры?

Ответ: Майор Судзуки мне рассказал, что поскольку корпус этих бомб керамический и тонкий, то взрывчатого вещества требовалось очень мало, поэтому взрыв получается небольшой силы, и это спасало блох от уничтожения, так как на них практически не действовали ни сила взрыва, ни сопротивление воздуха, ни температура».

С 1939 и до лета 1945 г., то есть почти до самого окончания войны, на полигоне близ станции Аньда проводились многочисленные эксперименты по применению керамических бомб, начиненных чумными блохами. Один из бывших служащих отряда рассказал Моримуре следующую подробность функционирования «Кухни дьявола»: «Не всегда рассеивали зараженных блох. Это было опасно для находившихся на станции Аньда служащих отряда. Поэтому некоторые опыты проводились с условно зараженными блохами… Для того чтобы насекомые добрались до “бревен” и начали сосать их кровь, требовалось четыре-пять часов. “Бревна”, видя, как несметное количество блох сначала впивается им в ноги, а затем распространяется по всему телу, и думая, что блохи заражены чумой, отчаянно бились и кричали, но, поскольку их руки и ноги были привязаны к столбам, они ничего сделать не могли. В каждой бомбе находилось около 30 тысяч блох». Все эти эксперименты фиксировались на кинопленку. Однако в материалы хабаровского процесса не попали сведения о биологических бомбах более совершенных конструкций. Об их устройстве и технических характеристиках Исии сообщил американским следователям в 1946 г. В 1980-х гг. протоколы этих допросов исследовал Моримура.

Бомба «системы Удзи, тип 50» имела более совершенную конструкцию. Она состояла из трех основных конструктивных элементов: 1) дистанционного взрывателя, помещенного в хвостовую часть, с зарядом тринитротолуола; 2) керамического резервуара, содержавшего бактериальную жидкость; 3) целлулоидные стабилизаторы.

Общий вес бомбы — около 25 килограммов, емкость — 10 литров. Бомбу с бактериальной жидкостью сбрасывали с самолета, выдернув предохранитель. Помещенный в хвостовой части взрыватель срабатывал на высоте 200–300 метров. Поскольку имевшиеся в то время в японской армии дистанционные взрыватели были низкого качества, Исии продублировал их, установив в головной части бомбы еще и взрыватель ударного действия.

Корпус бомбы был керамическим. Вдоль корпуса шли канавки, в которых помещался детонирующий шнур общей длиной 4 метра. Он крепился к корпусу бомбы цементом. Шнур сам по себе являлся взрывчаткой, и, если дистанционный взрыватель срабатывал, бомба еще в воздухе разлеталась на мельчайшие осколки, а содержавшаяся в ней бактериальная жидкость капельками рассеивалась в воздухе.

Длина корпуса бомбы «системы Удзи, тип 50» была около 700 мм, диаметр 180 мм, толщина стенки резервуара 8 мм. После заполнения десятилитрового резервуара бактериальной жидкостью общий вес бомбы составлял 35 кг. По показаниям Исии, в результате испытаний установлено, что при взрыве бомбы на высоте 200–300 м и при скорости ветра 5 м в секунду, максимальный объем зараженного пространства составлял 40×60×800 м. Если при той же скорости ветра взрывали бомбу, установленную неподвижно на высоте 15 м, то объем рассеивания бактерий составлял 20×30×500-600 м. О результатах взрыва бомбы, заполненной жидкостью с бактериями сибирской язвы на высоте 15 м, Исии сообщил: «Погибли 70 % лошадей и 90 % овец, которые паслись в течение одного-двух часов с подветренной стороны». На допросе Исии высказал уверенность, что «при усовершенствовании бомбы “системы Удзи тип 50'” она могла быть превращена в чрезвычайно эффективное бактериологическое оружие».

Исии дал показания американским следователям («Джи-2») и о трудностях, с которыми столкнулись создатели бомбы. Прежде всего, керамический корпус бомбы не обладал достаточной ударостойкостью, и поэтому с бомбой нельзя было обращаться так, как обычно обращаются с боекомплектами при транспортировке. Увеличивать же толщину стенок керамического резервуара нельзя было из опасения, что бомба может оставить осколки, то есть доказательства ее применения. Кроме того, потребовалось бы увеличение массы взрывчатки, что повело бы к повышению температуры при взрыве, а, следовательно, к гибели органического материала.

Были и другие трудности. Диатомит, служивший материалом для корпуса бомбы, обжигался неравномерно, и бактериальная жидкость часто протекала в месте сочленения металлической горловины, через которую она заливалась в корпус. Материал не позволял делать корпуса строго одинаковыми по весу, что сказывалось на траектории полета бомбы и снижало точность попадания. Чтобы при скачке температуры увеличивавшаяся в объеме бактериальная жидкость не выливалась, емкость заполнялась на 70 %. Воздушный мешок (30 % объема) служил причиной произвольного вращения бомбы в полете, что также снижало точность попадания.

Исии показал: «Мы пытались использовать керамические стабилизаторы, но при обжиге они коробились, а на холоде становились хрупкими и в полете нередко отваливались от корпуса. Несовершенство же взрывателей не давало возможности точно определить высоту взрыва. Ряд трудностей мы освоили, и, если исключить несовершенство дистанционного взрывателя, основные конструктивные недостатки можно было бы считать преодоленными». Последнее утверждение Исии являлось уже откровенным бахвальством.

В бактериологической бомбе «системы Удзи, тип 50» использовались жидкости с возбудителями красной плесени, холеры, чумы, дизентерии, сыпного тифа, сибирской язвы. В протоколе допроса указывалось: «Эксперименты, проведенные Исии в Пинфане показали, что при взрыве бомбы на высоте 200–300 м минимальный объем рассеивания бактерий составлял 20-30x60x700 м. Величина распылявшихся капель жидкости была разной: от крупных и мелких дождевых капель до микроскопических, диаметром 50 микрон. Баллистические качества бомбы «системы Удзи» были приемлемыми, но полностью удовлетвориться ими было нельзя. Один из недостатков бомбы состоял в том, что невозможно было точно рассчитать время взрыва из-за неодинакового рельефа местности в районах бомбардировок. Надежного высотомера для бомбометания в японской армии не было, вследствие чего результаты всякий раз получались разными. Именно поэтому японцы приступили к разработке устройства, названного «мать и дочь». Увеличенной модификацией бомбы «системы Удзи, тип 50» была бомба «системы Удзи, тип 100» вместимостью около 25 литров. Было изготовлено около 300 таких бомб, которые с 1940 по 1942 г. были широко испытаны теми же методами, что и «тип 50». Недостатком бомбы были ее большие размеры, которые повышали опасность повреждения корпуса при обращении с ней. Считалось, что она ниже по практической ценности, чем «тип 50».

Кроме бомб «системы Удзи», были еще бомбы типа ГА. В них вместо керамического использовался стеклянный корпус.

Бомба типа «мать и дочь» — это бомба нового типа, специально предназначавшаяся для бактериологической войны и сконструированная в 1944 г. в 9-м армейском научно-исследовательском институте поручиком Гондо. Устройство представляло собой комбинацию двух бомб: крупногабаритной (материнской) и малогабаритной (дочерней). Первая связывалась со второй системой, подающей радиосигналы. Когда первая достигала земли, вторая еще продолжала падение. При взрыве материнской бомбы радиосигналы прекращались и срабатывал механизм, осуществлявший надземный взрыв дочерней бомбы. Сочетание наземного и надземного взрывов позволяло получить устойчивое бактериальное заражение местности, независимо от ее рельефа.

По свидетельству связанных с этим изобретением лиц, комплект бомб «мать и дочь» был испытан, но их не успели применить, поскольку война закончилась. Любопытна судьба идеи поручика Гондо. Предложенная им двухкомпонентная система боеприпасов типа «мать и дочь» оказалась востребованной при создании субэлементов кассетных боеприпасов, способных детонировать на требуемом расстоянии от поверхности земли (см. например, европейский патент № 91107842 с приоритетом от 1991 г.).

Шрапнельная бомба. Целиком была сделана из металла. Внутри она полностью была начинена поражающими элементами, обмазанными жидкостью, содержащей палочки столбняка и газовой гангрены или споры сибирской язвы. Бомба предназначалась для применения на передовых позициях. Зона разбрасывания осколков и шрапнелей составляла около 40 м.

Устройство для распространения зараженных чумой крыс. Было разработано к 1936 г. Оно представляло собой специальный метательный снаряд, представляющий собой бумажную трубку, раскрывающуюся горизонтально. Внутри полость трубки разделялась на 2 или 3 отделения. К верхней части трубки прикреплялся бумажный или из искусственного щелка парашют. К нижней части привешивалось грузило с пистоном, который через фитиль был соединен с пороховницей в нижней части трубки. В трубку помещали 12 домашних и 6 диких мышей, зараженных чумными палочками. Туда также помещали блох, сосавших кровь зараженных мышей (их завертывали в бумагу).

Эти устройства сбрасывали в тылу противника: над его базами, воинскими частями и большими городами. При соприкосновении с землей трубка раскрывалась на две части, мелкие животные и блохи разбегались. Пистон поджигал фитиль, порох вспыхивал и бумажная трубка с парашютом сжигались дотла, не оставляя никаких следов. Японцы, были твердыми сторонниками «крысиной теории» распространения чумы, и поэтому они надеялись, что в результате такой диверсии обязательно возникнет сначала чумная эпизоотия среди местных грызунов, а потом упорная эпидемия бубонной чумы среди местного населения, которая, в свою очередь, даст вспышку легочной чумы. Однако ни того, ни другого, ни третьего не происходило.

Плавучая бутылка. Являлась сосудом с длинным горлышком, вместимостью около 5 л, предназначенным для наполнения культуральной суспензией бактерий. На конце горлышка был установлен дистанционный взрыватель с небольшим количеством пороха. Находясь в воде, такая бутылка, почти вся погружалась в воду, оставляла только кончик горлышка на поверхности воды. Эти сосуды предназначались для атаки речных линий, морского побережья, если определенно известно, что враг пользуется этой речной водой для питья или купания.

Здесь описаны не все конструкции биологических боеприпасов, разработанных японцами с 1933 по 1945 г., а только наиболее распространенные. В описании этих мертворожденных конструкций нет необходимости, но об этом ниже.

Самое же большое недоумение у Исии вызвали неудачи опытов по инфицированию людей распыленными бактериями. Специалисты отряда № 731 столкнулись с техническими трудностями, которые ни они не смогли преодолеть, ни американцы, применявшие БО в 1952 г. во время войны на Корейском полуострове. Еще были живы очевидцы эпидемии легочной чумы в Маньчжурии 1910–1911 гг., распространившейся на огромные территории «сама собой». Однако попытки вызвать ее искусственно показали обманчивость многих, существовавших тогда представлений как о патогенезе и эпидемиологии легочной чумы, так и о поражающих свойствах самого БО. Например, на судебном заседании 26 декабря подсудимый Карасава показал следующее: «В десяти метрах от этих подопытных поместили баллон, в котором находилась жидкость с чумными бактериями. Этот баллон взрывался. Но, как мне известно, после этих опытов выяснилось, что заражение не удалось, что инфекция через дыхательные органы не проникла». По словам другого бывшего сотрудника отряда, на полигоне близ станции Аньда они расстилали белые полотнища, затем распыляли с самолета водную суспензию из двадцати тысяч яичных желтков, чтобы выяснить, как будет распределяться по поверхности земли распыляемый материал. Метод поражения людей с помощью бактериального аэрозоля так остался не отработаным Иссии до конца войны.

«Японский метод». Так тогда называли наиболее часто используемый японцами прием распространения чумных блох среди китайского населения. Его суть в следующем. Рано утром самолеты сбрасывают зараженных блох, затем в течение целого дня производят бомбардировку, чтобы заставить людей длительное время находиться в бомбоубежищах. Вечером, когда они возвращаются домой из убежищ, масса блох уже успевает рассеяться, и люди не замечают ничего подозрительного.

Поиск диверсионных отравляющих веществ. Целью таких исследований было получение стойкого, удобного в обращении отравляющего вещества для диверсионной работы. Объектом заражения были продукты питания. В ходе исследований сотрудники отряда № 731 обратили внимание на устойчивый к высокой температуре яд рыбы фугу (тетро-дотоксин открыт в 1909 г. японским исследователем Тахарой).

Отряд № 731 и Военно-медицинская академия совместно работали над получением концентратов этого яда. Было обнаружено, что яд эффективно действует на человека и может быть практически применен для диверсионной деятельности. Не трудно представить, сколько людей погублено вместо морских свинок. Производство концентрата тетродо-токсина осталось незаконченным. В ноябре 1944 г. эксперименты были прерваны налетом американских бомбардировщиков В-29 на Токио, а в апреле 1945 г. Военно-медицинская академия была разрушена пожаром, и работы по изучению диверсионных свойств токсинов здесь прекратились сами собой.

Для исследования диверсионной пригодности биологических токсинов в отряде № 731 была создана оперативная исследовательская группа Кусами (фармакологические исследования). Исследования по синтезированию химических ОВ велись именно в его группе, для чего в отряде находилось восемнадцать дипломированных фармацевтов.

По свидетельству бывших сотрудников, в отряде № 731 была еще одна родственная подразделению Кусами оперативная исследовательская группа. В ней занимались разработкой техники покушений на высший командный состав противника и испытанием новых орудий убийства. Группа Сэкитори работала в условиях строжайшей секретности даже внутри отряда. В отличие от группы Кусами, здесь отрабатывались практические методы террористической деятельности. Сотрудники группы Сэкитори, как и их шеф, после войны предпочли не попадаться на глаза ни американцам, ни русским. Сведений об этой группе нет.

Представление японских военных о роли биологического оружия в войне. Имея большой практический опыт бактериологических диверсий, Исии стремился отказаться от традиционного со времен Первой мировой войны, но малоэффективного способа ведения бактериологической войны, заключавшегося в засылке на территорию противника небольших диверсионных групп. Он считал, что бактериологическое оружие должно играть важную роль в современных стратегических операциях, и убедил в этом японское командование.

Начальник оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии, допрошенный во время предварительного следствия 7 декабря 1949 г. как свидетель, показал следующее:

«Вопрос: Скажите, каким образом предполагалось применение бактериологического оружия Квантунской армией против Советского Союза?

Ответ: Применение бактериологического оружия против Советского Союза должно было быть в соответствии с указаниями генерального штаба. В оперативные планы применение бактериологического оружия против Советского Союза не включалось, так как применение смертоносных бактерий являлось только одним из видов оружия, предназначенного для осуществления уже имевшихся оперативных планов. Однако эти вопросы обсуждались в соответствующих отделах штаба. Так, лично я по оперативному отделу после соответствующего изучения этого вопроса представил свои соображения о способах применения бактериологического оружия против СССР начальнику штаба Касахара Юкио. Я доложил Касахара о том, что в случае возникновения с Советским Союзом военных действий бактериологическое оружие должно быть применено с помощью авиации. В частности, я доложил Касахара о том, что на случай войны с Советским Союзом бактериологическое оружие должно быть применено в районе городов: Ворошилова (Уссурийск), Хабаровска, Благовещенска и Читы, т. е. в тыловых районах Советского Союза.

Заражение этих районов должно было производиться путем сбрасывания бактериологических бомб и распыления бактерий с самолетов. Для этой цели должны были быть использованы самолеты авиационных соединений Квантунской армии.

Вопрос: Однако для этой цели должны быть специальные самолеты?

Ответ: Нет, для этой цели могли быть использованы обычные самолеты. Для сбрасывания бактериологических бомб — обычные бомбардировщики, а для распыления бактерий — любые самолеты, так как аппаратура, необходимая для распыления бактерий, была очень несложной, и ее можно было приспособить на любой самолет.

Эти свои соображения, как я уже сказал, я высказал начальнику штаба Касахара, и он в общих чертах их одобрил. Все эти мероприятия не включались в оперативный план, но при изучении этих вопросов я исходил из общей обстановки операций, намеченных оперативным планом.

Этот доклад Касахара я сделал после полученных указаний военного министерства об увеличении производства бактериологического оружия. Дело в том, что после получения указаний об увеличении производства бактериологического оружия Касахара мне поручил изучить вопрос о возможностях его применения против Советского Союза в случае необходимости. Я этот вопрос изучил и сделал соответствующий доклад Касахара, который, как я уже сказал, одобрил мои соображения.

Вопрос: Какие основные виды бактериологического оружия были приняты на вооружение Квантунской армией?

Ответ: К 1945 году в качестве основных видов бактериологического оружия были утверждены: бактериологическая бомба, способ распыления бактерий с самолетов и наземный способ — диверсии. Я думаю, что эти основные способы были утверждены генеральным штабом Японии.

Вопрос: Какие виды бактериологического оружия были рассмотрены и утверждены главнокомандующим Ямада?

Ответ: В бытность главнокомандующим Ямада им были рассмотрены и затем утверждены два основных способа, которые были как бы окончательно усовершенствованы к этому времени. Я имею в виду бактериологическую бомбу “системы Исии” и способ распыления с самолетов блох, зараженных чумой.

Вопрос: Каким образом предполагалось практическое применение бактериологического оружия?

Ответ: Мне как начальнику оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии известно, что практическое применение бактериологического оружия должно было осуществляться с помощью специальных кадров, имевшихся в отрядах и их филиалах. Другими словами, в случае необходимости отряды и филиалы должны были выделить соответствующее количество специалистов, в распоряжение которых должны были быть приданы прошедшие специальную подготовку еще в мирное время солдаты. Эти солдаты в мирное время набирались из различных частей японской армии и направлялись на курсы в отряды № 731 и № 100, где они вместе с санитарным делом проходили специальную подготовку и приобретали необходимые навыки по бактериологии. На эти курсы отбирали наиболее преданных солдат, но техники отбора я не знаю. После окончания курсов, в мирное время, они направлялись либо в филиалы, либо в отряды профилактики и водоснабжения, имевшиеся при частях и соединениях японской армии. В военное время они должны были быть использованы для применения бактериологического оружия».

Бывший главнокомандующий Квантунской армии Ямада Отозоо (рис. 34.6) во время предварительного следствия 17 ноября 1949 г. рассказал, каким образом осуществлялось принятие на вооружение японской армии новых средств ведения биологической войны и кем планировалось их применение:

«Для изучения способов применения бактериологического оружия создавались специальные комиссии, в состав которых входили: начальник штаба Квантунской армии, начальник оперативно-стратегического отдела, соответствующий начальник бактериологического отряда № 100 или № 731 и отдельные штаб-офицеры. Председателем этих комиссий был начальник штаба. Командующий Квантунской армией в работе комиссий не участвовал. Решения комиссий по применению бактериологических средств войны представлялись командующему Квантунской армией и после его утверждения докладывались в генеральный штаб Японии. О принятии того или иного способа на вооружение генеральный штаб ставил в известность штаб Квантунской армии, в свою очередь штаб Квантунской армии отдавал соответствующее распоряжение отрядам № 731 и № 100 о массовом производстве необходимых эпидемических бактерий. Обеспечение бактериологических отрядов № 731 и № 100 всем необходимым оборудованием, сырьем и материалами осуществлялось военным министерством Японии в соответствии с требованиями генерального штаба о производстве того или иного вида бактериологического оружия. Применение бактериологического оружия и формирование необходимых частей, предназначенных для практического использования бактериологического оружия, планировались генеральным штабом Японии на основании соответствующей информации штаба Квантунской армии».

Рис. 34.6. Главнокомандующий Квантунской армией генерал Ямада (третий справа) при вручении советскими представителями ультиматума о капитуляции. Чанчунь, август 1945 г. Военным трибуналом Приморского военного округа «за руководство преступной деятельностью подчиненных ему отрядов №№ 731 и 100» приговорен к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 25 лет

На другом судебном заседании он признал, что бактериологическое оружие против Советского Союза в случае возникновения военных действий должно быть применено с помощью авиации для заражения тыловых районов и путем проведения диверсионных мероприятий по линии отряда № 100.

Ямада также заявил, что если бы военные действия с Советским Союзом не возникли, то бактериологическое оружие могло бы быть применено против США и других западных стран.

Факты применения биологического оружия, ставшие известными. Один из бывших сотрудников отряда, касаясь показаний Исии о количестве проведенных экспериментов с бактериологическими бомбами, заявил Моримуре следующее: «Испытания бактериологических бомб проводились в течение десяти лет: сначала просто осуществлялись наземные взрывы, затем стали проводить эксперименты на полигоне Аньда с использованием “бревен” и, наконец, бомбы начали применять в ходе боев в Пекине и в районах Северного Китая. Самолеты отряда № 731, несущие на борту бомбы с бактериями сибирской язвы, делали по несколько вылетов в неделю. Самолет-разведчик, тип 94, для одного вылета брал на борт 4 бактериологические бомбы, а самолет-бомбардировщик — 12 бомб. Общее число экспериментов никак не две и не три тысячи, а десятки тысяч…»

Учитывая огромную протяженность фронтов и нерешенность многих технических проблем по производству и накоплению биологических агентов, японцы были вынуждены создавать многочисленные организации, занимающиеся их наработкой в непосредственной близости от места предполагаемого применения.

Поданным Моримура, американскими следователями в 1946 г. было установлено, что Управление по водоснабжению и профилактике японской армии имело в своем составе обычные (штатные) и оперативные части в самой Японии и на местах боевых действий за пределами страны. К июлю 1938 г. вне Японии они были размещены в 5 городах:

а) Управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии (Харбин);

б) Управление по водоснабжению и профилактике частей армии в Северном Китае (Пекин);

в) Управление по водоснабжению и профилактике частной армии в Центральном Китае (Пекин);

г) Управление по водоснабжению и профилактике частей армии в Центральном Китае (Нанкин);

д) Управление по водоснабжению и профилактике частей армии в Южном Китае (Кантон);

е) Управление по водоснабжению и профилактике частей армии в южных странах (Сингапур).

Следовательно, такие части Управления по водоснабжению и профилактике были приданы армии каждого направления. Они подчинялись командующему армией по месту дислокации. Исии подчинялся, таким образом, одному из командующих армий.

Отделы профилактики в самой Японии, имевшие оперативный характер, включали дивизионные отделы по водоснабжению и профилактике и отделы военных округов; вне Японии это были полевые и дивизионные отделы по водоснабжению и профилактике. Так же как и постоянно дислоцированные органы управления, его оперативные части были приданы соответствующим войсковым соединениям и непосредственно подчинялись командующим этими соединениями.

Чем занимались такие «управления» и какими производственными мощностями они обладали, можно судить по показаниям свидетеля Сато Сюндзи во время предварительного следствия 6 декабря 1949 г.:

«Действительно, под моим руководством имевшийся в нанкинском отряде “Эй” № 1644 учебный отдел готовил кадры бактериологов ежегодно до 300 человек с целью использования их в бактериологической войне. Я, с марта 1944 года, будучи начальником санитарного управления 5-й армии, входившей в состав японской Квантунской армии, оказывал активную помощь и поддержку филиалу № 643 отряда № 731 в увеличении производства бактериологического материала. С этой целью в мае 1945 года мною был издан специальный приказ частям 5-й армии о вылавливании грызунов, необходимых для производства бактериологического оружия» и направлении их в филиал № 643 отряда № 731.

Вопрос: Уточните свои показания относительно производственной мощности нанкинского отряда «Эй» № 1644 и о наличии в нем технического оборудования.

Ответ: Производственная мощность нанкинского отряда “Эй” № 1644 по изготовлению смертоносных бактерий была до 10 килограммов за цикл. Для изготовления этого количества бактерий в отряде “Эй” имелось техническое оборудование: культиваторов Исии около 200, одна инкубатор-комната размером 5*5x3 метра, два автоклава цилиндрической формы размером в диаметре 1,5 метра, длиной 2,5 метра, инкубаторов, примерно 40–50, паровых стерилизаторов 40–50, котлов Коха, примерно 40–50, и для варки питательной среды в отряде имелись большие стеклянные колбы, но сколько их было, я сейчас не помню».

К этим «управлениям» надо добавить еще «походные лаборатории», которые производили бактерии буквально на месте диверсии (см. ниже показания Хиразакура Дзенсаку). Таким образом, японская армия имела не только отряд № 731, но и подобные ему формирования в Северном, Центральном и Южном Китае и в странах южных морей.

Полная картина применения японцами во Второй мировой войне биологического оружия, а в особенности зверств, совершаемых для проверки его свойств, вряд ли может быть восстановлена полностью.

Бактериологические диверсии против СССР. Начались с операций специальных отрядов смертников еще во время первых столкновений японских и советских войск. Ниже приведена выдержка из показаний подсудимого Ниси Тосихидэ — начальника учебно-просветительного отдела отряда № 731, данных им трибуналу 26 декабря:

«Вопрос: Что вам известно о применении бактериологического оружия?

Ответ: Мне известно о применении отрядом Исии бактериологического оружия во время инцидента у Халхин-Гола. В июле 1944 года я из филиала Суньу был переведен на должность начальника учебного отдела 731 — го отряда на ст. Пинфань. Работу я принимал от своего предшественника полковника Санода. В тот же день полковник Санода выехал в Японию. Я вскрыл его сейф и нашел документы, говорившие о применении бактериологического оружия во время Номанганского инцидента, т. е. у реки Халхин-Гол. Тут имелись негативы фотографий того времени, список смертников, принимавших участие в этой операции, и приказ майора Икари. Я помню сейчас, что в отряд смертников входили два офицера, около 20 унтер-офицеров и рядовых. Под этим списком шли подписи, сделанные кровью.

Вопрос: Чья подпись была первой?

Ответ: Начальника отряда Икари. Далее следовал целый ряд детализирующих приказов Икари, а именно, как рассаживаться на автомашины, как использовать банки из-под керосина, затем несколько указаний о том, как возвращаться. Из этих двух документов мне стало понятным, что отряд смертников из 20–30 человек заразил бактериями реку Халха».

В соответствии с планом «Кан-Току-Эн» (план развертывания Квантунской армии для нападения на СССР, принятый летом 1941 г.), отрядами №№ 731 и 100 была развернута специальная подготовка офицеров и унтер-офицеров по освоению и применению биологического оружия. К этому времени уже были испытаны первые модели бактериологических бомб системы Удзи, разработана и освоена технология получения микроорганизмов в количествах, достаточных для осуществления как бактериологических диверсий, так и массированных ударов с применением авиации. Наиболее эффективным агентом биологического оружия японцами считался возбудитель чумы.

В 1942 г. японцами проведена тщательная разведка пограничных районов СССР именно в целях подготовки к масштабным бактериологическим диверсиям. Обвиняемый Хиразакура Дзенсаку показал на судебном заседании 6 декабря 1949 г. следующее:

«В июле — августе 1942 года я принял участие в экспедиции в район Трехречья, называвшейся “летними маневрами”. Эта экспедиция имела своей целью исследовать возможности применения бактерий сибирской язвы и сапа в естественных условиях, приближенных к району вероятных военных действий — у границ Советского Союза. Во время этой экспедиции проводились опыты по заражению сапом реки Дербул и водоемов, а также опыты по заражению сибирской язвой почвы и травяного покрова. Микробы для этой цели вырабатывались в походной лаборатории и испытывались на лошадях, овцах и морских свинках.

С июня 1944 года я в группе научных сотрудников отряда № 100 находился в Северо-Хинганской провинции и по приказанию командования Квантунской армии занимался сбором сведений разведывательного характера, а именно: выявлял наличие и количество скота у населения в пограничных с Советским Союзом и Монгольской народной республикой районах, устанавливал состояние этого скота, наличие летних и зимних пастбищ, участков сенокошения, состояние дорог и водоемов. Эти сведения необходимы были японскому командованию для того, чтобы в случае войны с Советским Союзом произвести массовое заражение скота с целью бактериологических диверсий.

Как мне было известно от начальника отряда № 100 генерал-майора Вакамацу, авиация на основании собранных мною сведений будет производить распыление бактерий сапа, сибирской язвы и вируса чумы крупного рогатого скота для заражения скота в пограничных с Советским Союзом и Монголией районах в случае возникновения войны».

Отрядом № 100 по указанию штаба Квантунской армии систематически направлялись на границы СССР бактериологические отряды, производившие на протяжении ряда лет в диверсионных целях заражение пограничных водоемов, в частности рек в районе Трехречья. Диверсии планировалось осуществлять и в зимнее время. Тот же Хиразакура Дзенсаку 6 декабря 1949 г. на допросе во время предварительного следствия показал следующее:

«Признаю себя виновным также и в том, что во время нахождения в Северо-Хинганской провинции я по приказанию генерал-майора Вакамацу закупил скот (10 телят) для использования его в опытах, проводимых ранней весной 1945 года в районе реки Южный Хангол. От участника этих опытов майора Ямагучи мне известно, что во время опытов, именуемых “зимними маневрами”, проверялось действие вируса чумы рогатого скота и овечьей оспы в зимних условиях путем их распыления по снегу и по разбросанному по нему корму.

Опыты проводились в условиях, в которых должны были осуществляться бактериологические диверсии против Монгольской народной республики, ибо известно, что скот в Монголии в зимнее время питается подножным кормом».

Фактически это была необъявленная бактериологическая война против СССР, которая велась под видом эксперимента. Но деятельность отряда № 731 оставила в СССР другие кровавые следы.

Загадка гибели профессора Великанова. Гибель И.М. Великанова — бывшего начальника Биотехнического института РККА — каким-то образом связана с развертыванием в Японии программы создания БО и организацией отряда № 731 в Маньчжурии.

И.М. Великанов прибыл в Японию 15 октября 1934 г. на международную конференцию обществ Красного Креста в составе делегации Красного Креста СССР. Сам он отношения к Красному Кресту не имел, и нет сомнения в том, что его работа в составе этой делегации была прикрытием какого-то другого, очень важного задания, для выполнения которого был необходим человек, имеющий знания в области бактериологического оружия. К этому времени советской разведкой уже было установлено предназначение объекта, построенного японцами у станции Пинфань в Маньчжурии.

Как следует из анализа дальнейших событий, японские власти знали, какую организацию представляет в действительности профессор Великанов. Поэтому можно предположить, что его визит был согласован по дипломатическим каналам.

Внешне дело И.М. Великанова выглядит как небольшая составляющая масштабных репрессий, осуществленных Сталиным в рамках ликвидации «антисоветского военного заговора, подготовлявшего антисоветский вооруженный переворот с целью свержения советской власти» («Дело Тухачевского»), инспирированное германской разведкой. Но Тухачевский на И.М. Великанова и З.И. Михайлову (супруга Великанова — старший специалист этого же института) показаний не давал, хотя он назвал фамилии 20 руководящих работников, лично им завербованных и еще 44 фамилии участников заговора.

В 1993 г. В.И. Великанов выяснил почему третий пункт приговора военной коллегии его отцу гласил: «…Великанов в бытность свою в Японии в 1934 г. был завербован для шпионской и террористической деятельности японской разведкой и эту деятельность проводил вплоть до ареста…» В показаниях Х.Г. Раковского (1879–1941), с которыми был ознакомлен В.И. Великанов, содержатся важные подробности повышенного внимания японского командования к И.М. Великанову. В Токио член исполкома Красного Креста Найда и Великанов жили в одной комнате. Найда сообщил Раковскому, что «…как Великанов не конспирирует, он все же не может скрыть того, что он ведет какие-то самостоятельные переговоры с представителями японского правительства, с военными сферами. Военный министр Японии генерал Араки выказывал Великанову особые знаки внимания. Он предложил Великанову сесть рядом с ним во время фотографирования».

Действительно, такой человек, как Араки, не стал бы выказывать знаки внимания гражданскому члену делегации Красного Креста. Сам И.М. Великанов на следствии встречи с Араки не отрицал, но категорически отказался признать, что тот «вербовал его на шпионскую работу». Видимо, миссия, с которой И.М. Великанова посылали в Японию, удалась. И.М. Великанов (1998) вспоминает: «Отец вернулся из Японии уставшим, но в хорошем настроении».

Раковский был арестован 27 января 1936 г. 8 сентября 1937 г. на одном из допросов показал: «Я ехал в одном купе в Москву из Владивостока с Великановым. Я его спросил, чего касались переговоры с Араки? Великанов уклончиво ответил, что он принял задание японского военного министра, связанное с его специальностью, о характере которого он воздержался говорить ввиду его особой секретности».

Правду ли говорил Раковский, или его показания были «привязаны» к какой-то другой информации, сегодня уже не установить. Раковский был осужден на 20 лет, но в октябре 1941 г. его судили повторно и расстреляли в Медведевском лесу около Орла. В следственном деле Великанова есть пробел продолжительностью почти 3 месяца. Следствие по каким-то причинам постоянно отрабатывало «японскую версию». Вот выдержка из последнего протокола допроса от 10 марта 1938 г.:

«Вопрос: Вы пытаетесь скрыть свою шпионскую деятельность. Сейчас, когда эта сторона ваших преступлений установлена, ваше отрицание следствие может расценивать не иначе как продолжение вашей провокационной шпионской работы.

Ответ: Я продолжаю отрицать обвинение меня в шпионаже.

Вопрос: Помимо тех показаний, ранее вам предъявленных, изобличающих вас в шпионаже, вам предъявляются показания Халепского (бывший министр связи) в части, где он излагает ваш разговор с ним о вашей связи с японскими военными кругами. Имел место такой разговор?

Ответ: Нет. Подобного разговора у меня с Халепским не было. Это я отрицаю.

Вопрос: Вы хотите сказать, что Халепский вас оговаривает?

Ответ: Да, очевидно.

Вопрос: Чем же это объяснить? Разве Халепский с вами имеет личные счеты, в силу которых ему понадобилось вас оговаривать?

Ответ: Не знаю, чем это объяснять. Личных счетов у меня с ним не было никогда.

Вопрос: Разве Халепский не ваш сообщник по предательской деятельности?

Ответ: Нет, о его предательской деятельности мне ничего не известно.

Вопрос: Вам предъявляются показания Халепского, из которых устанавливается, что он является Вашим сообщником по антисоветской деятельности.

Ответ: Я отрицаю показания Халепского, так как они не отвечают действительности. Он моим сообщником никогда не был.

Собственноручная подпись — Великанов».

Почему такие показания на Великанова дал Раковский, а вернее, почему ему такие вопросы о Великанове задавали во время следствия, понятно. Раковский — известный в те годы дипломат, один из организаторов Коминтерна и темная личность международного масштаба (подробнее о нем см. в книге Ландовского И., 1991). Раковский был связан с советским послом в Японии Юреневым, поддерживавшим связь с японской разведкой и тайным троцкистом с 1926 г. В сентябре 1934 г. Раковский в составе той же советской делегации, в которую был включен И.М. Великанов, выехал в Японию на международную конференцию обществ Красного Креста (Сайерс М., Кан А., 1947). И.А. Халепский (1893–1938) до революции был портным. Во время судебных процессов конца 1930-х гг. он дал показания не только на Великанова, но и еще почти на 100 человек. О мотивах Гендлера, Фишмана, Рей-нера, Коссовскогои некоторых других лиц, изобличивших Великанова, как «вредителя», и с которыми он был связан по профессиональным вопросам, не стоит даже говорить.

Но следователей продолжала интересовать деятельность Великанова в Японии даже после его расстрела 8 апреля 1938 г. 13 мая того же года был арестован известный чумолог, директор Института микробиологии Туркмении Сукнев Владимир Всеволодович (1893–1946). Но Сукнев не был новичком в следственных действиях. Он провел два года в иркутской тюрьме при белых. Сукнев показал, что Великанов в 1930 г. предложил ему вступить в организацию, руководимую Бухариным, Рыковым и Томским, и что на основании директивы, полученной от Великанова, он в Саратове «организовал подготовку биологических диверсий во время войны» (тогда В.В. Сукнев работал в институте «Микроб», интересная информация о его научной деятельности в эти годы содержится в книге Еременко В.И. с соавт., 2000). Сукнев показал, что в 1930 г. во время поездки в Париж на съезд микробиологов он передал от Великанова письмо с секретными данными профессору Митальникову. Впоследствии он неоднократно передавал Великанову секретные сведения для французской разведки. Свою «преступную связь с Великановым» Сукнев подтвердил на допросе 20 августа 1938 г. Но далее происходит странное. На следующих допросах Сукнев отказался от своих показаний и заявил, что все его признательные показания являются вымышленными и даны им в результате применения физических мер воздействия со стороны допрашивавших. В июне 1939 г. следствие по делу Сукнева было прекращено и он был освобожден из под стражи. Больше его не трогали. Умер Сукнев в Одессе от рака желудка и печени. «Связь» Великанова с французской разведкой почему-то не интересовала следователей НКВД.

Но вот другой известный чумолог, профессор А.М. Скородумов (1888–1939), давший показания о том, что Великанов поручил ему провести в интересах Японии акт бактериологической диверсии в Забайкалье с целью обеспечения интервенции против СССР (они предъявлены Великанову на допросе 6 ноября 1937 г.), был расстрелян.

В.И. Великанов (1998) обращает внимание на то, что его мать обвинялась во «вредительской и диверсионной деятельности», однако она не была обвинена в связях с французской разведкой, хотя и была в Париже в длительной командировке.

Зоя Ивановна и Иван Михайлович погибли, не признав себя виновными в предъявленных им обвинениях; они не дали показаний ни на других людей, ни друг на друга. А вот кто стоял за переговорами Великанова с Араки, мы уже не узнаем. Несомненно, что этот человек занимал в советской иерархии место значительно более высокое, чем Тухачевский, а через Великанова он искал выход на японскую программу бактериологического оружия. Можно предположить, что он уцелел во время кровавых чисток того времени.

Бактериологическая война против Китая. Документально установлено, что масштабное применение БО японской армией в боевых действиях в Китае осуществлялось уже в 1940 г.

Летом 1940 г. специальная бактериологическая экспедиция, возглавляемая начальником отряда № 731, генералом Исии, была направлена в район боевых действий в Центральный Китай. В районе Нимбо самолеты отряда № 731 произвели заражение территории противника чумой с помощью чумных блох, в результате чего там вспыхнула эпидемия чумы. Допрошенный во время предварительного следствия в Хабаровске обвиняемый Карасава Томио показал:

«…Во второй половине 1940 года от моего непосредственного начальника майора Судзуки я получил приказание изготовить 70 кг бактерий брюшного тифа и 50 кг бактерий холеры. При этом майор Судзуки мне пояснил, что распоряжение об изготовлении бактерий он получил от начальника отряда генерала Исии, который готовился для осуществления специальной экспедиции отряда по применению бактерий против китайской армии… Мною это распоряжение было выполнено. Одновременно, со слов сотрудников

2-го отдела, мне было известно, что для экспедиции генерала Исии 2-м отделом было выращено 5 кг блох, зараженных чумой, как распространителей этой инфекции. В сентябре месяце 1940 года генерал Исии с группой других офицеров отряда выехали в гор. Ханькоу и возвратились обратно в декабре 1940 года. Офицеры, выезжавшие с генералом Исии, по возвращении в отряд рассказывали, что применение блох, зараженных чумой, дало положительные результаты. В результате распространения блох вспыхнула эпидемия чумы. Один из участников этой экспедиции, майор Нодзаки, в качестве доказательства показал мне китайскую газету, где была помещена статья, в которой указывалось, что в районе города Нимбо вспыхнула эпидемия чумы. Далее автор статьи делал правильный вывод о том, что виновниками этой вспышки чумы являются японцы, так как очевидцы видели японский самолет, пролетавший в этом районе и что-то сбрасывавший на небольшой высоте. Указанную статью я читал лично сам».

Обвиняемый Ниси Тосихидэ показал во время предварительного следствия, что он лично видел в отряде № 731 секретный документальный кинофильм, отображавший боевые действия японского бактериологического отряда против китайских войск:

«…На экране были показаны следующие кадры: к самолетам прикрепляют специальные сосуды, причем в пояснении говорилось, что в этих сосудах помещены блохи, зараженные чумой… Самолет снят в воздухе над расположением противника. На земле видно какое-то движение китайских войск и населенный пункт.

Самолет возвращается на аэродром. Следует надпись “операция закончена”. Из самолета выходят Исии и Икари. Следует надпись “результаты”. На экране показана китайская газета и японский перевод. В китайской газете написано, что в районе Нимбо внезапно вспыхнула сильная эпидемия чумы».

Всего в Нимбо тогда чумой заболело 99 человек, из них 98 умерли. Жители города видели среди белого дня японские самолеты, которые низко кружились над городом и сбрасывали какие-то предметы. После налета в одной семье даже обнаружили блох во дворе на поверхности воды в аквариуме.

Помимо приведенных выше показаний обвиняемых Карасава и Ниси, факт переброски специальной экспедиции в район боевых действий в Центральном Китае подтверждается обнаруженными в архивах японской Квантунской армии документами. В частности, был обнаружен приказ бывшего командующего японской Квантунской армией генерала Умедзу от 25 июля 1940 г. № 659-Хэй, которым начальнику полевой железной дороги Квантунской армии предписывалось произвести переброску в Центральный Китай группы сотрудников отряда № 731 и специального особо секретного груза. Советскими следователями был найден изданный во исполнение этого приказа приказ начальника полевой железной дороги Квантунской армии генерал-лейтенанта Кусаба от 26 июля 1940 г. за № 178, в котором также была подчеркнута особая секретность груза, ввиду чего предлагалось не вписывать в график его наименования, и был указан маршрут станция Пинфань — Харбин — Мукден — Шаньхайгуань и Тяньцзин.

В 1941 г. состоялась экспедиция отряда № 731 в Центральный Китай в район города Чандэ. Во время этой экспедиции японские самолеты произвели заражение местности чумными блохами.

В 1942 г., в момент отступления японских войск на одном из участков боевых действий в Центральном Китае отрядом № 731 была организована еще одна экспедиция. О подготовке экспедиции обвиняемый Карасава во время предварительного следствия показал:

«…Экспедиция под руководством генерала Исии против китайских войск состоялась в середине 1942 года.

…Перед этой экспедицией, для ее осуществления, под моим руководством, по распоряжению того же майора Судзуки было изготовлено 130 кг бактерий паратифа и сибирской язвы. Насколько мне известно, в этой экспедиции использовались и блохи как распространители эпидемий… Для проведения экспедиции генерал Исии с группой выезжал в Центральный Китай, где в это время японские войска отступали. Используя отступление войск, участники экспедиции распространяли бактерии на оставляемой территории для поражения эпидемиями наступающих китайских войск».

Показания обвиняемого Карасава во время предварительного следствия подтвердил другой обвиняемый, Кавасима Киоси:

«…В июле 1942 года, после предварительной подготовки, экспедиция несколькими партиями направилась в Центральный Китай…»

«Способ применения бактериологического оружия в этом случае являлся наземным, и заражение территории производилось по принципу диверсионных действий…»

«Наступающие китайские войска вступали в зараженную зону и подвергались действию бактериологического оружия».

В этой операции, как подтвердил во время предварительного следствия Мисина Такаюки, бывший начальник информационно-разведывательного отдела штаба 13-й японской армии, участвовали сотрудники бактериологического отряда «Эй». Далее мы приведем описание одной такой атаки и ее последствий.

Чума от дьявола в Чандэ. Около 5 ч туманным утром 4 ноября 1941 г. одиночный японский самолет, пролетавший на небольшой высоте над китайским городом Чандэ, сбросил вместо бомб зерна пшеницы и риса, кусочки бумаги, ватную набивку и некоторые не установленные мелкие объекты. Эти материалы упали главным образом в Цзиясяне на улице Гуанмяо (район «А» по карте) и вокруг района восточных ворот (район «Б» по карте) города. После отбоя воздушной тревоги (в 17 ч.), образцы рисовых зерен были собраны и посланы полицией в госпиталь Гуанде для микробиологического Исследования (рис. 34.7).

Рис. 34.7. Схема китайского города Чанде с обозначением районов, подвергшихся бактериологическому нападению с воздуха 4 ноября 1941 г.(из «Доклада международной научной комиссии по расследованию фактов бактериологической войны в Корее и Китае», Пекин, 1952)

До 11 ноября ничего не случалось, но через 7 дней после «воздушного инцидента» первый случай чумы привлек внимание медицинской службы города. Заболевшей была девочка 11 лет, проживающая на улице Гуанмяо (район «А»), которая стала жаловаться на жар (39,1 °C) утром этого дня. Она поступила в госпиталь Гуандэ. За исключением присутствия в крови микробов, морфологически похожих на Pasteurella pestis, других положительных клинических данных не было обнаружено. Девочка умерла 13 ноября, и только вскрытие дало очень веские подозрения на наличие чумы. В 3-х мазках из внутренних органов также, как и в мазке крови, были обнаружены биполярные палочки, морфологически похожие на P. pestis.

12 ноября внимание врачей привлекли два других случая. Оба больные были с высокой температурой и с увеличением желез в паху (бубоны). При исследовании мазков из пунктатов бубонов, в обоих случаях установлено присутствие P. pestis. Один больной умер 13-го, другой — 14 ноября. Они проживали в районе восточных ворот (район «Б»).

13 ноября неожиданно умер другой больной. При опросе родственников установили, что у него с 11 ноября держалась высокая температура. Была произведена пункция печени. Исследование мазка обнаружило присутствие микроорганизмов, похожих на чумные бациллы. Больной проживал по улице Чанцин, в районе восточных ворот (район «Б»).

Следующий больной поступил в госпиталь 19 ноября с высокой температурой, бредом, бубонами, последние замечены были 18 ноября.

Больной умер в госпитале в день поступления. Вскрытие не позволило обнаружить явные патологические изменения, характерные для чумы.

Последний больной, мужчина 28 лет, проживавший по улице Гуан-мяо (район «А»), 23 ноября слег в постель с высокой температурой, слабостью и наличием бубонов, на следующий день он умер. Он был обследован доктором Чэнь Вэнь Гуем (специалист по чуме, получивший подготовку в Индии), заведующим экспертной группой школы по подготовке военных медработников, который приехал в район Гуйяна с обследовательским отрядом. Чэнь Вэнь Гуй установил при посмертном вскрытии, что заболевание является бубонной чумой. Этот диагноз был подтвержден заражением животных и выделением культуры P. pestis (сведения о больных приведены в табл. 34.1).

Таблица 34.1

Развитие искусственной эпидемии чумы в городе Чандэ, подвергшегося бактериологическому нападению

Больной (возраст и пол) | Место  возникновения | Дата  заболевания  (смерти) | Признаки болезни | Диагноз | Осмотрены

Чай Тао Эр (11 лет, жен.) | Улица  Гуанмяо | 11 (13) ноября 1941 г. | Высокая температура; мазок крови (окраска по Райту), морфологически положителен на P. pestis. Вскрытие: селезенка и печень увеличены; мазок (окраска по Райту) морфологически положителен на P. pestis | ? чума | Д-ром Тань Сюэ Хуа (госпиталь в г. Чандэ). Прозектор Цян Бао Кан

Цай Юйчжен (27 лет, жен.) | Район  Восточных  ворот | 11 (13) | Высокая температура, осмотрена мертвой. Маюк из пунктата крови (окраска по Райту), морфологически положителен на P. pestis | ? чума | Д-ром Кентом

Не Шу Шэн (58 лет, муж.) | Район  Восточных  ворот | 12(13) | Высокая температура. Увеличение паховых желез, мазок (окраска по Райту), морфологически положителен на P. pestis | ? чума | Цян Бао Кан

Сюй Лао Сан (25 лет, муж.) | Район  Восточных  ворот | 12(14) | Высокая температура. Увеличение паховых желез, мазок (окраска по Райту), морфологически положителен на P. pestis | ? чума | Д-ром Фан Дэ Чжэном, д-ром Тань Сюэ Хуа

Ху Чжун Фа (? лет. муж.) | Улица  Гуанмяо | 18(19) | Высокая температура, бред; увеличенные паховые железы. Данные вскрытия: мазок печени (окраска по Граму — отрицателен; посев — отрицателен) | ?? чума | Д-ром Ли Цин Цзэ Прозекторы: Лю Пэй, Сюэ Цинюй.

Гун Цао Шэн (28 лет, муж.) | Район А | 23 (24) | Высокая температура, слабость, правые паховые железы увеличены и болезненны. Вскрытие: селезенка увеличена, на поверхности геморрагии, геморрагия печени и кишок. Выпот в плевре и в перикарде. Мазки крови сердца, правой ингвинальной железы, печени. Окраска по Граму и карболотиониновой синькой положительны на P. pestis, что подтверждено посевом и заражением морской свинки | чума  бубонная | Бактериологический посев и введение культуры P. pestis в морскую свинку  проводились Чэн Вэнь Гуй

Так как Чандэ ранее никогда не был поражен чумой, то одновременное возникновение заболеваний в районах города, куда были сброшены какие-то предметы с японского самолета, вызвало у китайских властей подозрение о применении японской армией бактериологического оружия.

Эпидемиологическое расследование показало следующее. Вспышка чумы в Чандэ не могла возникнуть вследствие заноса инфекции из соседних эпизоотических районов. Ближайшим к нему зараженным чумой городом тогда являлся Чжусянь, расположенный в южной провинции Чжэцзян. Он находится примерно на расстоянии 2 тыс. км по суше и по речным коммуникациям. Кроме того, все заболевшие в Чандэ являлись местными жителями и не покидали город и его окрестности.

Блох, зараженных чумой, не нашли. Этому способствовало несколько обстоятельств. Во-первых, до появления чумы в городе их и не искали. Во-вторых, после налета на город прошло еще почти 12 ч., прежде чем была отменена воздушная тревога. В результате чего блохи могли за это время покинуть тряпье и зерна и скрыться в близлежащих домах с более подходящей для них температурой и влажностью. Это расселение блох могло закончиться задолго до того, как зерна и тряпье были подметены и сожжены после окончания воздушной тревоги. Потому местные жители не обратили внимания на наличие насекомых среди сброшенных с самолета предметов.

Для того чтобы привлечь крыс, вместе с блохами японцы сбросили зерна риса и пшеницы. Тем самым они надеялись вызвать среди них чумную эпизоотию и увеличить количество инфицированных возбудителем чумы блох среди местного населения. Но этого не случилось, т. к. все заболевшие чумой жители были обнаружены в течение 15 дней после «воздушного инцидента». Обычно заболевания чумой среди людей в Китае начинаются, по крайней мере, двумя неделями позднее крысиной эпизоотии, которая также требует некоторого времени для развития (приблизительно около 2 недель).

Если зараженные блохи были сброшены с самолета то, что же помешало им вызвать эпизоотию среди местных крыс? Во-первых, в естественных условиях крысы могут инфицироваться и из не известных сегодня источников возбудителя чумы. Во-вторых, для возникновения крысиной эпизоотии необходимо, чтобы количество крысиных блох (Xenopsylla cheopis) было бы соответствующе высоким. Хотя данных о численности таких блох в Чандэ тогда получено не было, все же вероятно, что ввиду холодной погоды они не были достаточно многочисленны, чтобы вызвать быстрое распространение заболевания среди крыс.

Наиболее вероятно, что зараженные блохи, сброшенные с зерном и другими предметами, непосредственно нападали на людей и только таким образом они вызвали вспышку чумы.

У большинства больных описываемой вспышки инкубационный период продолжался от 7 до 8 дней. Это указывает на то, что больные подверглись укусам зараженных чумой блох, вероятно, 11 и 12 ноября, т. е. спустя семь и восемь дней после «воздушного инцидента». Первый случай возник 11-го числа, т. е. через 7 дней после налета, второй случай также через неделю. Третий и четвертый случаи возникли 12-го числа, т. е. через 8 дней после налета.

Пятый больной, диагноз болезни у которого вызывал сомнение, заболел 18 ноября. Шестой больной, у которого была вне всяких мнений бубонная чума, работал в близлежащей деревне. Он пришел в город и в одном из зараженных районов прожил 5 дней: с 19 ноября по 23 ноября. Заболел он через 15 дней после «воздушного инцидента». Если предположить, что он был укушен блохой 19-го, возникает вопрос, могут ли зараженные блохи остаться живыми до 19 ноября? Ответ может быть только утвердительный, т. к. известно, что зараженные блохи могут неделями жить без пищи в соответствующих условиях.

Конец «Кухни дьявола». По сведениям Моримуры, вновь занявший в марте 1945 г. пост начальника отряда Сиро Исии изменил шифр отряда с № 731 на № 25202, а в мае на совещании руководства отряда он отдал распоряжение «об увеличении производства», в котором говорилось: «Война между Японией и СССР неизбежна. Теперь отряд должен мобилизовать все силы и в короткий срок увеличить производство бактерий, блох и крыс». Иными словами, стадия экспериментов на людях закончилась, теперь начинается реальная бактериологическая война и нужно наращивать производство БО в ожидании «дня X».

Бывший служащий отряда рассказал Моримуре следующее: «Приказ значительно увеличить в течение ближайших двух месяцев производство, прежде всего бактерий чумы и тифа для заражения колодцев и водоемов, холеры и сибирской язвы для заражения рек и пастбищ был отдан 10 мая. В результате увеличения числа сотрудников группы Карасавы, работавшей на “фабрике по производству бактерий”, и перехода на 24-часовой производственный цикл одних только бактерий чумы было произведено не менее 20 килограммов, а если учесть и ранее произведенные, и сухие бактерии, то, я думаю, общая масса составляла 100 килограммов».

Хиразакура Дзенсаку 6 декабря 1949 г. на судебном заседании показал следующее:

«Одновременно с указанной работой я по приказанию генерал-майора Вакамацу летом 1945 года закупил у населения Северо-Хинганской провинции 500 овец, 100 голов рогатого скота и 90 лошадей на отпущенные для этой цели 80 тыс. иен. От генерал-майора Вакамацу мне было известно, что в случае войны с Советским Союзом этот скот будет заражен сибирской язвой, сапом, чумой рогатого скота и овечьей оспой и с диверсионной целью оставлен в тылу советских войск, чтобы вызвать вспышку остроинфекционных заболеваний. Мне было известно, что для этой цели в места нахождения закупленного мною скота будет на самолетах доставлено необходимое количество вышеперечисленных бактерий, и скот будет заражен созданными диверсионными группами».

Число крыс было приказано довести до 3 млн. Для отлова крыс и мышей были организованы «ударные группы особого назначения», которые, погрузив на машины большое количество мышеловок, курсировали по улицам Харбина и Синьцзина, мобилизуя на отлов население.

В самом отряде, во всех его помещениях, даже в жилых, были установлены ограждения высотой около метра, внутри которых круглосуточно велось размножение грызунов.

Была поставлена задача произвести 300 килограммов чумных блох, то есть около миллиарда особей. В группе Танаки имелось 4,5 тыс. контейнеров для размножения блох, которые могли обеспечить получение 100 миллионов особей в течение всего лишь нескольких дней. В результате напряженной работы к лету 1945 г. в отряде № 731 имелся значительный запас бактерий, включавший, помимо 100 килограммов бактерий чумы, большое количество бактерий тифа, холеры, дизентерии, сибирской язвы.

Однако бактериологическая война не состоялась. Все что смогло сделать тогда руководство отряда, так это имитировать усиленную подготовку к такой войне. В русском квартале Харбина, практически на глазах советской разведки, отряды японцев демонстративно ловили мышей и крыс, подтверждая тем самым и без того уже давно ходившие здесь слухи, что на станции Пинфань у них есть завод по производству бактериологического оружия. По замыслу японского командования для Советского Союза эти сведения должны были быть предостережением, что Квантунская армия усиленно готовится к бактериологической войне. Это, как они полагали, должно вызвать настороженность у командования советских войск, концентрирующихся на границе с Маньчжурией, и тем самым отсрочить начало военных действий. Но они ошиблись.

После воздушных налетов на железнодорожные узлы, военные объекты и аэродромы в ночь с 9 на 10 августа советские войска неожиданно для японцев перешли в наступление силами трех фронтов. В некоторых местах за первый день наступления они продвинулись на 50 километров. Ямада потерял контроль над обстановкой на фронтах, и ни о каком массированном применении бактериологического оружия он даже не помышлял. Отряду № 731 было предложено действовать «по собственному усмотрению», а проще говоря «замести следы» и бежать.

Работы по эвакуации отряда начались в ночь с 10 на 11 августа. В памяти бывших сотрудников отряда они запечатлелись по-разному. Их воспоминания, рассказанные Моримуре, сходны только в одном: «Это были ужасные дни, похожие на кошмарный сон».

Моримура установил, что на совещании, собранном 10 или 11 августа по вопросам, связанным с эвакуацией отряда, резко столкнулись мнения Исии и генерал-майора Кикути — начальника 1-го отдела.

План эвакуации, на котором настаивал Исии, включал следующие пункты:

1) главная задача — сохранение тайны отряда № 731;

2) для этой цели в филиалы отряда в Хайларе, Линь-коу, Суньу, Муданьцзяне, находящиеся на пути наступления советских войск, уже посланы связные во главе с подполковником Ниси (начальником учебного отряда) с приказом уничтожить все материалы и другие вещественные доказательства, а всему личному составу покончить жизнь самоубийством;

3) следует также приказать покончить жизнь самоубийством и всем членам семей служащих отряда, проживающим в «деревне Того»;

4) находящихся в настоящее время в заключении подопытных всех до одного уничтожить, здания блока «ро» сровнять с землей, остальные сооружения отряда взорвать, прибегнув к помощи саперов;

5) после этого личному составу, включая подростков-стажеров, организованно отступить на юг, в Тунхуа.

Причиной резкого спора между Исии и Кикути были второй и третий пункты плана. Генерал-майор Кикути настаивал на том, что, «поскольку в филиалах отряда № 731 много видных исследователей, нужно принять меры к их спасению, а не заставлять людей покончить жизнь самоубийством». Он в резкой форме потребовал «принять меры для эвакуации членов семей сотрудников отряда в Японию, которая должна проводиться под личным руководством начальника отряда».

В итоге Исии уступил Кикути, однако, судьба пленников была решена ими без всяких колебаний. К 10 августа заключенных в отряде было около 40 человек. Моримуре удалось выяснить обстоятельства их гибели. Ликвидацию «бревен» поручили сотрудникам отряда № 516. Орудием убийства подопытных стал цианистый водород, т. е. синильная кислота. Сотрудники отряда № 516 переходили от одной камеры к другой и бросали через смотровые окошки «бьющиеся» гранаты с синильной кислотой.

Практически одновременно с тем, как сосуды разбивались о пол, бурно испарявшийся цианистый водород наполнял камеры (рис. 34.8).

Рис. 34.8. Японская «бьющаяся» граната с синильной кислотой (фотография из книги «Medical aspects of Chemical and Biological Warfare», 1997)

«Забрасывание колб в камеры продолжалось минут пятнадцать. Мы знали, что уничтожение подопытных людей — первый шаг на пути подготовки отряда № 731 к эвакуации. Всего мы, помнится, забросили 9 колб, потому что были ведь и пустые камеры, а кое-где одной колбой уничтожались 3–4 человека. Некоторые не умирали сразу, они кричали и стучали в стальны двери камер, издавали страшное рычание, раздирали себе грудь. Похоже было, что перед нами обезумевшие гориллы в клетке», — рассказал Моримуре бывший служащий отряда, который своими глазами видел истребление подопытных. Сотрудники спецгруппы подходили и хладнокровно расстреливали в упор из маузеров агонизирующих людей.

О том, что происходило дальше, сообщил Моримуре другой бывший служащий отряда: «Убитых заключенных за ноги волокли в большую яму, вырытую около корпуса 7. Когда трупы заполнили ее, их облили бензином и мазутом и подожгли… Помнится, это было 11 числа после полудня. В печи, где обычно сжигали трупы, теперь сжигали препараты, агар-агар, огромное количество документов и приборов. В яме трупы горели плохо. Но поскольку была дорога каждая минута, обгоревшие тела кое-как забросали землей. Из земли то здесь то там виднелись руки и ноги, поэтому задачу сокрытия преступления никак нельзя было считать выполненной. В связи с этим руководство отряда отдало приказ “снова выкопать трупы и сжечь их полностью”. Служащие отряда, выполняя эту работу, старались не смотреть на обезображенные трупы заключенных и с трудом сдерживали приступы тошноты». Судя по этим воспоминаниям, даже через много лет никто из служащих отряда не испытывал жалости или сострадания к своим жертвам, осталось только чувство тошноты.

Бактериологические диверсии осуществлялись везде, где было возможным в сложившейся обстановке. Вот что показал 29 декабря на процессе в Хабаровске вольнонаемный отряда № 100, свидетель Кувабара:

«Государственный обвинитель: Где вы служили?

Кувабара: В филиале № 2630 отряда № 100.

Вопрос: Расскажите суду, что вам известно о факте заражения лошадей сапом.

Ответ: Это было 20 августа 1945 года. Я направился тогда в конюшню нашего филиала и там увидел шесть работников нашего филиала. Это были сотрудники отряда Кубота, Икеда, Яда, Кимура, Исии и Хасегава. В этих конюшнях имелось 60 лошадей, которые содержались при отряде. Я не успел подойти к этой группе, как меня предупредили, что они производят заражение этих лошадей сапом путем введения бактерий сапа в овес. Тогда я ушел обратно в лабораторию филиала. Вернувшись в лабораторию, я увидел там пустые пробирки из-под культур сапа; затем я спросил у научного сотрудника Кимура, производили ли они заражение лошадей именно этими бактериями. Он подтвердил это и сказал, что лошадей заразили сапом.

Вопрос: Как потом поступили с лошадьми?

Ответ: Группа, производившая заражение, сломала изгороди и распустила лошадей в разные стороны. Все лошади разбежались по ближайшим селениям и по разным дорогам.

Вопрос: Не должны ли были зараженные сапом лошади служить источником возникновения эпидемии сапа?

Ответ: Да.

Вопрос: Этот факт имел место 20 августа 1945 года?

Ответ: Да.

Вопрос: То есть после приказа о капитуляции японской армии?

Ответ: Да.

Вопрос: Где были выращены бактерии сапа, которыми были заражены животные?

Ответ: Для этого использовались бактерии сапа, выращенные в бактериологическом отделении отряда № 2630».

После отправления эшелона с личным составом, вольнонаемными и членами их семей в направлении Харбина Исии проследил за его движением с самолета и на этом же самолете несколько раньше эшелона прибыл в Пусан.

Из Пусана Исии отплыл в Японию на специально зарезервированном для этого эсминце японских ВМС. В Японии он руководил операцией по уничтожению препаратов, находившихся в Лаборатории профилактики эпидемических заболеваний японской армии, в квартале Вакамацу в Токио, в Императорском университете в Киото и в медицинском институте города Канадзавы. Одновременно Исии организовал временную базу отряда № 731 на территории медицинского института в Канадзаве.

Попав в плен к американцам, Сиро Исии и Масадзи Китано не стали отрицать свою причастность к разработке бактериологического оружия. Наоборот, они поделились с новыми хозяевами всем тем опытом, который накопили в результате своих экспериментов на людях и тем самым сохранили свои жизни. Дело шло к схватке между сверхдержавами, и на фоне надвигающихся событий двумя повешенными японцами больше или двумя меньше, уже не имело значения. Победил циничный американский прагматизм.

Советской стороне было передано заключение, что «место пребывания руководства отряда № 731, в том числе и Исии, неизвестно и обвинять отряд в военных преступлениях, нет оснований». Американцы «надавили» и на своих китайских союзников. Когда осенью 1945 г. американский судья прибыл в город Чунцин (столица гоминьдановского Китая) для сбора материалов о преступлениях японцев на территории Китая, ему бактериологом Чэнь Вэнь Гуем был передан доклад о причинах чумы в Чандэ. Но гоминьдановское правительство не выдвинуло обвинений, поэтому Международный трибунал в Токио не рассматривал вопросов применения Японией бактериологического оружия.

Следы Исии и Китано обнаружились в годы Корейской войны. Фрагменты мелового контейнера для доставки инфицированных насекомых найдены 21 марта 1952 г. на кукурузном поле, на расстоянии 1 км от г. Куаньдянь (провинция Ляодун, Китай). Контейнеры данного типа представляют собой логическое развитие бомбы «системы Удзи». Они либо разрушаются в воздухе с помощью вмонтированного в них приспособления (на рисунке видны его фрагменты), либо разбиваются в момент падения на большое количество мелких и тонких кусочков, которые трудно обнаружить и которые быстро разрушаются под воздействием воды (рис. 34.9 и 34.10).

Рис. 34.9. Осколки и ось американского контейнера типа «яичная скорлупа» (фотография из «Доклада международной научной комиссии по расследованию фактов бактериологической войны в Корее и Китае», Пекин, 1952)

Рис. 34.10. Отряд китайских бонификаторов собирает зараженных насекомых, ошибочно сброшенных на снег американским самолетом(фотография из «Доклада международной научной комиссии по расследованию фактов бактериологической войны в Корее и Китае», Пекин, 1952)

Среднее и низшее звенья личного состава, т. е. те люди, которых Исии хотел в конце войны убить, в течение долгого времени добросовестно выполняли три его последних приказа:

1) по возвращении на родину скрывать свою службу в отряде № 731;

2) не занимать никаких официальных постов;

3) сотрудникам отряда связей между собой не поддерживать всю свою жизнь.

После смерти Исии в 1958 г. его могила стала для них объектом поклонения На центральном кладбище Токио установлен памятник сотрудникам отряда № 731, погибших при работе с опасными микроорганизмами (рис. 34.11).

Рис. 34.11. Памятник сотрудникам отряда № 731 на центральном кладбище в Токио

Судебный процесс но делу янонских военнослужащих, обвиняемых в подготовке и применении БО. После разгрома Квантунской армии в плен попало почти 600 тыс. японских военнослужащих. Советскими органами госбезопасности была проведена огромная работа по «фильтрации» всей этой массы пленных и выявлению среди них лиц, имевших отношение к японским исследованиям в области БО. Как следует из материалов судебных заседаний, были выявлены даже жандармы, занимавшиеся «спецотправками» и расстрелами подопытных людей. Вот как об этих событиях вспоминает Георгий Георгиевич Пермяков: «В 1945 г. я приехал в Хабаровск, меня назначили старшим переводчиком УВД. При управлении был особый лагерь № 2045 с улучшенными условиями, там содержались особо важные военные преступники, высшие чины. Я с ними работал. В 1946 г. из Москвы пришла шифровка — просили Хабаровский краевой центр МВД собирать материал о бактериологическом оружии, то есть допрашивать военнопленных и брать письменные показания. И тут мы “раскопали” 731 отряд. И установили, что в нашем лагере для военнопленных находятся три генерала, которые руководили этой работой. Они стали давать показания. Но не сразу.

Всего мы беседовали с 1000 военнопленных. От показаний рядовых солдат мы шли к допросам старших чинов и, в конце концов, с помощью очных ставок “раскололи” этих трех генералов. Мы выезжали в Харбин, опрашивали китайцев. Мы собрали огромный материал, которым гордились. Мы узнали, что принцип отряда — “Корни Лотоса”. Посадив одно семечко лотоса, можно увидеть, как этот цветок заполонит все озеро. Отделений отряда № 731 было много.

Весь этот материал мы готовили для Токийского процесса — восточного “Нюрнберга”. Но там он не был использован.

20 октября 1949 г. я получил приказ явиться в приемную генерал-лейтенанта Долгих. Когда я пришел, там уже было десять известных мне переводчиков. Нас вызвали в кабинет, и Долгих сказал нам, что в Хабаровске будет проведен суд над японскими преступниками-бактериологами. И началась работа.

Японцы содержались в 1 — й хабаровской тюрьме, нам там выделили помещение. Приехали большие следователи из Москвы. Я был старшим переводчиком, японцы все рассказывали без давления, допросы шли с 9 утра до 12 ночи. Выматывались все — и следователи, и переводчики, и заключенные.

Недели за две до начала процесса в хабаровской тюрьме, где мы вели допросы, появилась группа хорошо одетых людей, державшихся особняком. Меня попросили быть переводчиком между этими людьми и японцами, ожидавшими суда. Я понял, что эта группа специалистов академика Н.Н. Жукова-Вережникова, и они великолепно разбираются в проблемах бактериологического оружия. Но я был переводчиком только на начальном этапе их знакомства с японскими генералами. Официально эта группа считалась экспертами на процессе».

Судебно-медицинская экспертиза на процессе осуществлялась группой экспертов во главе с действительным членом АМН СССР Н.Н. Жуковым-Вережниковым. Однако само определение вопросов экспертам было сделано трибуналом только 28 декабря 1949 г.

С 25 по 30 декабря в Хабаровске, в окружном Доме офицеров, прошел судебный процесс по делу 12 военнослужащих, обвиняемых в подготовке и применении БО. Дело рассматривалось в открытых судебных заседаниях Военным трибуналом Приморского военного округа в составе председательствующего генерал-майора юстиции Д.Д. Черткова и членов: полковника юстиции M.Л. Ильницкого и подполковника юстиции И.Г. Воробьева. Государственное обвинение поддерживал государственный советник юстиции 3 класса Л.H. Смирнов. У подсудимых были адвокаты.

Николай Николаевич Жуков-Вережников (1908–1981).

Академик АМН СССР (1948), вице-президент АМН СССР (1949–1953), заместитель министра здравоохранения СССР, Главный консультант по особо опасным инфекциям Министерства здравоохранения СССР. На момент описываемых событий был крупным специалистом по эпидемиологии, генетике и иммунологии чумы. В 1940 г. вышла его монография «Иммунология чумы», в 1942 г. при разработке новой живой противочумной вакцины он испытал ее эффективность на себе с последующим заражением культурой вирулентного штамма Н Н Жуков- живого чумного микроба. В годы Великой Отечественной войны возглавлял эпидемиологическую службу юго—

востока СССР в системе государственною комитета обороны. В 1947 г. исследовал эффективность предложенной им схемы лечения чумы непосредственно в очаге этой болезни в Маньчжурии. Возможно, что он решал там и другие задачи, имеющие отношение к изучению деятельности отряда № 731.

Жуковым-Вережниковым проведена большая работа в комиссиях по раскрытию военных преступлений. В 1949 г. в качестве главного судебно-медицинского эксперта выступал на хабаровском процессе японских военных преступников. Представлял СССР в Международной комиссии по расследованию фактов применения американской армии бактериологического оружия в Корее и Китае в 1952 г. Им открыто явление, называемое сегодня «антигенной мимикрией». С его именем связано становление в СССР многих фундаментальных научных направлений: иммунология эмбриогенеза и взаимоотношений мать-плод; иммунология трансплантации органов и тканей; иммунология нуклеиновых кислот; иммунология рака; иммунология межклеточных взаимодействий; радиационная иммунология; космическая биология и др.

Судебный процесс проходил очень интенсивно. Г. Г. Пермяков вспоминает следующее: «Руководил процессом начальник МВД полковник Карлин, вот он и “жал”. Последнее заседание суда, когда был оглашен приговор, было «до упора», на завтра его не переносили. А когда 1 января 1950 г. вышел Указ о введении в СССР смертной казни, мне стало понятно, что бактериологических преступников просто спасли от высшей меры, которую они заслуживали. Значит, они были нужны живыми». Официальные материалы процесса опубликованы в 1950 г. тиражом в 50 тыс. экземпляров. Ниже мы приводим полный текст приговора военного суда.

ПРИГОВОР ИМЕНЕМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК.

25-30 декабря 1949 года Военный трибунал Приморского военного округа в составе:

председательствующего — генерал-майора юстиции Черткова Д.Д. и членов — полковника юстиции Ильницкого М.Л. и подполковника юстиции Воробьева И.Г., при секретаре старшем лейтенанте Коркине Н. А., с участием государственного обвинителя — государственного советника юстиции

3-го класса Смирнова Л.Н. и защиты — адвокатов: тг. Боровика Н.К., Белова Н.П., Санникова С.Е., Зверева А.В., Богачева П.Я., Прокопенко Г.К., Лукьянцева В.П. и Болховитинова Д.Е. в открытом судебном заседании в городе Хабаровске рассмотрел дело японских военных преступников, по которому обвиняются:

1. Ямада Отозоо, 1881 г. рождения, уроженец города Токио, японец, генерал, бывший главнокомандующий японской Квантунской армией;

2. Кадзицука Рюдзи, 1888 года рождения, уроженец города Тадзнри, японец, генерал-лейтенант медицинской службы, доктор медицинских наук, бывший начальник санитарного управления Квантунской армии;

3. Кавасима Киоси, 1893 года рождения, уроженец префектуры Чиба, уезда Саниму, деревни Хасунума, японец, генерал-майор медицинской службы, доктор медицинских наук, бывший начальник производственного отдела отряда № 731 японской Квантунской армии;

4. Ниси Тосихидэ, 1904 года рождения, уроженец префектуры Кагосима, уезда Сацума, села Хиваки, японец, подполковник медицинской службы, врач-бактериолог, бывший начальник учебно-просветительного отдела отряда № 731 японской Квантунской армии;

5. Карасава Томио, 1911 года рождения, уроженец префектуры Нагано, уезда Чисагата, деревни Теосато, японец, майор медицинской службы, врач-бактериолог, бывший начальник отделения производственного отдела отряда № 731 японской Квантунской армии;

6. Оноуэ Macao, 1910 года рождения, уроженец префектуры Кагосима, уезда Идзуми, города Комэноцу, японец, майор медицинской службы, врач-бактериолог, бывший начальник филиала № 643 отряда № 731 японской Квантунской армии;

7. Сато Сюндзи, 1896 года рождения, уроженец префектуры Аичи, города Тоехаси, японец, генерал-майор медицинской службы, врач-бактериолог, бывший начальник санитарной службы 5-й армии японской Квантунской армии;

8. Такахаси Такаапу, 1888 года рождения, уроженец префектуры Акита, уезда Юри, города Хондзе, японец, генерал-лейтенант ветеринарной службы, химик-биолог, бывший начальник ветеринарной службы японской Квантунской армии;

9. Хиразакура Дзенсаку, 1916 года рождения, уроженец префектуры Исикава, города Каназава, японец, поручик ветеринарной службы, ветеринарный врач, бывший научный работник отряда № 100 японской Квантунской армии;

10. Митомо Кадзуо, 1924 года рождения, уроженец префектуры Сайта-ма, уезда Чичибу, деревни Харая, японец, старший унтер-офицер, бывший сотрудник отряда № 100 японской Квантунской армии;

11. Кикучи Норимицу, 1922 года рождения, уроженец префектуры Эхи-ме, японец, ефрейтор, бывший санитар-практикант филиала № 643 отряда № 731 японской Квантунской армии;

12. Курусима Юдзи, 1923 года рождения, уроженец префектуры Кага-ва, уезда Сеодзу, деревни Ноо, японец, бывший санитар-лаборант филиала № 162 отряда № 731 японской Квантунской армии;

все двенадцать — в совершении преступления, предусмотренного статьей 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года.

Материалами предварительного и судебного следствия Военный трибунал округа установил:

Правящая клика империалистической Японии в течение ряда лет подготавливала агрессивную войну против Союза Советских Социалистических Республик.

На процессе главных японских военных преступников, закончившемся в Токио в 1948 году, было установлено, что агрессивная война против СССР была одним из основных элементов политики японских правящих кругов, ставивших своей целью захват советских территорий.

Охваченные бредовой идеей превосходства японской расы и создания под эгидой Японии «Великой Восточной Азии» и поставив себе целью установление совместно с гитлеровской Германией мирового господства путем развязывания агрессивных войн, японские милитаристы не останавливались для достижения этой цели ни перед какими чудовищными преступлениями против человечества.

В своих преступных планах агрессивных войн против миролюбивых народов японские империалисты предусматривали применение бактериологического оружия для массового истребления войск и мирного населения, в том числе стариков, женщин и детей, путем распространения смертоносных эпидемий чумы, холеры, сибирской язвы и других тяжелых болезней.

В этих целях в японской армии были созданы особые формирования, предназначенные для производства бактериологического оружия, и подготавливались специальные воинские команды и диверсионные банды для заражения бактериями городов и сел, водоемов и колодцев, скота и посевов на территории государств, подвергшихся японской агрессии.

Еще в 1931 году, после захвата японцами Маньчжурии и превращения ее в плацдарм для нападения на Советский Союз, в составе японской Квантунской армии в целях подготовки бактериологической войны была создана под зашифрованным наименованием «отряд Того» бактериологическая лаборатория под начальством одного из идеологов и организаторов бесчеловечной бактериологической войны Исии Сиро.

В 1936 году, когда военные приготовления Японии к войне против СССР были усилены, по указу императора Хирохито, генеральный штаб японской армии развернул на территории Маньчжурии два крупных бактериологических учреждения, рассчитанных не только на изыскания способов ведения бактериологической войны, но и на производство бактериологического оружия в размерах, достаточных для полного снабжения японской армии.

Учреждения эти были строго засекречены и в целях маскировки получили наименования: «Управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии» и «Эпизоотическое управление Квантунской армии». Впоследствии они были переименованы в «отряд № 731» и «отряд № 100».

Оба отряда имели многочисленные филиалы, приданные частям и соединениям Квантунской армии и расположенные на направлениях главных ударов, намеченных японским оперативным планом войны против Советского Союза.

Эти филиалы являлись фактически боевыми подразделениями, готовыми в любой момент по приказу командования применить бактериологическое оружие.

Отряды №№ 731 и 100 вместе со своими филиалами находились в подчинении главнокомандуюшего Квантунской армией, что подтверждается приобщенным к делу приказом бывшего главнокомандующего армией генерала Умедзу Иосидзиро от 2 декабря 1940 года о формировании четырех новых филиалов отряда № 731.

Отряд № 731 был размещен в специально выстроенном и строго охраняемом военном городке в районе ст. Пинфань, в 20 км от гор. Харбина, и представлял из себя мощный институт по подготовке бактериологической войны со штатом, насчитывающим около 3000 научных и технических работников, и лабораториями, оснащенными новейшей техникой и усовершенствованной аппаратурой.

Назначение этого отряда и его практическая деятельность вытекали из его структуры. Он состоял из нескольких отделов, причем только 3-й отдел, расположенный в гор. Харбине, занимался вопросами водоснабжения армии.

В функции 1-го (исследовательского) отдела входило изыскание и выращивание смертоносных бактерий, наиболее эффективных для использования их в качестве средств бактериологического нападения.

Второй (экспериментальный) отдел занимался проверкой действия выведенных в результате изысканий бактерий на организм живых людей, разрабатывал образцы снарядов и специальных распылителей, с помощью которых бактерии должны были перебрасывать на сторону противника, и выращивал блох, зараженных чумой, для распространения при их помощи эпидемии чумы на неприятельской территории.

В отделе было 4500 питомников (инкубаторов) для разведения блох на грызунах. В этих питомниках в короткие сроки могли быть выращены многие десятки миллионов чумных блох. 2-й отдел имел в своем распоряжении для проведения преступных экспериментов особый полигон в районе станции Аньда и авиационную часть с самолетами, оборудованными специальной аппаратурой.

4-й (производственный) отдел был предназначен для размножения выведенных лабораторным путем бактерий и представлял из себя как бы фабрику бактерий острых инфекционных болезней.

Этот отдел располагал мощным техническим оборудованием, рассчитанным на массовое размножение бактерий в размерах, необходимых для ведения бактериологической войны.

Производственная мощность отдела давала возможность выращивать до 300 кг бактерий чумы в месяц.

В 5-м («учебно-просветительном») отделе подготавливались кадры, способные применять средства бактериологической войны и путем распространения бактерий вызывать эпидемии чумы, холеры, сибирской язвы и других тяжелых заболеваний.

Таким образом, отряд № 731 изготавливал огромное количество бактерий острых инфекционных заболеваний, предназначенных к использованию в качестве бактериологического оружия для опустошения целых районов и умерщвления гражданского населения.

По заключению судебно-медицинской экспертизы, выращивание бактерий в таких размерах было рассчитано на ведение активной бактериологической войны.

Отряд № 100 был расположен в м. Могатон, в 10 км южнее гор. Чанчунь, и занимался той же преступной деятельностью, что и отряд № 731.

Производственный отдел отряда № 100 имел 6 отделений, которые изготовляли: 1-е отделение — бактерии сибирской язвы; 2-е отделение — бактерии сапа; 3-е и 4-е отделения — бактерии, вызывающие иные инфекционные заболевания скота; 5-е отделение занималось выращиванием микробов для заражения хлебных злаков с целью их уничтожения; 6-е отделение — возбудителей чумы рогатого скота. Как установлено на предварительном и судебном следствии, в японских войсках, действовавших на территории Центрального и Южного Китая, также были созданы два секретных формирования, предназначенные для подготовки бактериологического оружия, зашифрованные наименованиями отряд «Эй» и отряд «Нами». Деятельность их была аналогична деятельности отрядов №№ 731 и 100.

Имея в виду, что при применении бактериологического оружия возникает опасность заражения собственных войск, японское командование создало противоэпидемические отряды при всех батальонах и полках с подчинением их начальникам санитарных управлений армий. Это являлось составной частью общего плана подготовки к бактериологической войне.

Изыскания способов и средств ведения бактериологической войны, проводившиеся в отрядах №№ 731 и 100, сопровождались преступными, бесчеловечными опытами по проверке действенности бактериологического оружия на живых людях. Во время этих опытов японские изуверы умертвили зверским способом тысячи попавших им в руки жертв.

На протяжении нескольких лет в отрядах №№ 731 и 100 производились опыты по заражению людей выращенными в лабораториях бактериями чумы, холеры, тифа, сибирской язвы, газовой гангрены. Большинство зараженных умирало в страшных мучениях. Те же, кто выздоравливал, подвергались повторным опытам и, в конце концов, умерщвлялись.

Люди, предназначенные для мучительного истребления, доставлялись в специальную внутреннюю тюрьму, существовавшую в отряде № 731, японской жандармерией, имевшей для подобных операций условное название «особые отправки». Этими жертвами японских изуверов были китайские патриоты и советские граждане, заподозренные в антияпонской деятельности и обреченные на уничтожение. Исключительный цинизм японских убийц выражался в частности и в том, что содержавшиеся в тюрьме и предназначенные для преступных экспериментов люди условно назывались ими «бревнами».

Как установлено показаниями подсудимого Кавасима, только в отряде № 731 ежегодно истреблялось не менее 600 заключенных, а с 1940 года по день капитуляции японской армии в 1945 году было умерщвлено не менее 3000 человек. Преступные эксперименты производились и над целыми группами заключенных. На полигоне в районе ст. Аньда людей привязывали к железным столбам, а затем в целях их заражения в непосредственной близости от них взрывали бактериологические снаряды, наполненные бактериями чумы, газовой гангрены и других тяжелых болезней.

Так, в конце 1943 года при участии подсудимого Карасава на полигоне был произведен опыт по заражению сибирской язвой 10 китайских граждан. Весной 1944 года при его же участии группа людей на полигоне была заражена чумными бактериями. В январе 1945 года на том же полигоне подсудимый Ниси участвовал в заражении 10 человек газовой гангреной. Аналогичные бесчеловечные опыты над живыми людьми производились и в отряде № 100, находившемся под общим руководством подсудимого Такахаси. Так, в августе — сентябре 1944 года в отряде № 100 было произведено заражение через пищу 8 китайских и советских граждан, которые вскоре после этого умерли.

Помимо преступных экспериментов по заражению людей бактериями острых инфекционных заболеваний, отряд № 731 производил опыты по обмораживанию конечностей заключенных. Большинство несчастных жертв зверских опытов после заболевания гангреной и ампутации конечностей умирало.

Испытания бактериологического оружия не ограничивались только опытами, проводимыми внутри отрядов №№ 731 и 100. Японские империалисты применяли бактериологическое оружие в войне против Китая и диверсионных вылазках против СССР.

В 1940 году специальная экспедиция отряда № 731 под руководством генерала Исии была командирована на место боевых действий в Центральный Китай, где через блох, зараженных чумой, сброшенных при помощи специальных приборов с самолета, возбудила эпидемию чумы в районе Нимбо.

Эта преступная операция, повлекшая за собой тысячи жертв среди мирного китайского населения, была заснята на кинопленку, и этот фильм впоследствии был показан в отряде № 731 представителям высшего командования японской армии, в том числе и подсудимому Ямада.

Аналогичная экспедиция была направлена отрядом № 731 в 1941 году в район гор. Чандэ, который также был заражен бактериями чумы.

В 1942 году бактериологическое оружие было вновь применено на территории Китая. В этом случае экспедиция отряда № 731, в подготовке которой принимали участие подсудимые Карасава и Кавасима, действовала совместно с отрядом «Эй», находившимся одно время под командованием подсудимого Сато, и заразила бактериями острых инфекционных заболеваний территорию, которую японские войска были вынуждены оставить под натиском китайской армии.

Отрядом № 100 на протяжении ряда лет на границу СССР направлялись бактериологические группы, в состав которых входили подсудимые Хи-разакура и Митомо. Эти группы проводили бактериологические диверсии против Советского Союза путем заражения пограничных водоемов, в частности в районе Трехречья.

Таким образом, предварительным и судебным следствием установлено, что японские империалисты готовились к тому, чтобы, развязав агрессивную войну против СССР и других государств, широко применить в ней бактериологическое оружие и этим ввергнуть человечество в пучину новых бедствий. Осуществляя подготовку к бактериологической войне, они не останавливались ни перед какими злодеяниями, умерщвляя во время своих преступных опытов по применению бактериологического оружия тысячи китайских и советских граждан и распространяя эпидемии тяжелых заболеваний среди мирного населения Китая.

Персонально в отношении подсудимых по настоящему делу Военный трибунал считает установленным следующее:

1. Ямада Отозоо, являясь с 1944 года по день капитуляции Японии главнокомандующим японской Квантунской армией, руководил преступной деятельностью подчиненных ему отрядов №№ 731 и 100 по подготовке бактериологической войны, поощряя производимые в этих отрядах зверские убийства тысяч людей во время производства всевозможных экспериментов по применению бактериологического оружия.

Ямада принимал меры к тому, чтобы отряды №№ 731 и 100 были полностью подготовлены к бактериологической войне и чтобы их производственная мощь обеспечивала потребности армии в бактериологическом оружии.

2. Кавасима Киоси, будучи с 1941 по 1943 год начальником производственного отдела отряда № 731, являлся одним из руководящих работников отряда, принимал участие в подготовке бактериологической войны, был в курсе работы всех отделов отряда и лично руководил выращиванием смертоносных бактерий в количествах, достаточных для полного снабжения японской армии бактериологическим оружием.

В 1942 году Кавасима принимал участие в организации боевого применения бактериологического оружия на территории Центрального Китая. На протяжении всего времени своей службы в отряде № 731 Кавасима принимал личное участие в массовом умерщвлении заключенных во внутренней тюрьме при отряде во время преступных опытов по заражению их бактериями тяжелых инфекционных болезней.

3. Карасава Томно занимал должность начальника отделения производственного отдела отряда № 731. Он был одним из активных организаторов работы по созданию бактериологического оружия и участником подготовки бактериологической войны.

В 1940 и 1942 годах Карасава участвовал в организации экспедиций по распространению эпидемий среди мирного населения Китая.

Карасава неоднократно лично участвовал в опытах по применению бактериологического оружия, в результате которых истреблялись заключенные китайские и советские граждане.

4. Кадзицука Рюдзи еще с 1931 года был сторонником применения бактериологического оружия. Являясь в 1936 году начальником отдела военносанитарного управления военного министерства Японии, он способствовал созданию и комплектованию специального бактериологического формирования, во главе которого по его представлению был поставлен полковник, а впоследствии генерал Исии.

С 1939 года Кадзицука был назначен начальником санитарного управления Квантунской армии и осуществлял непосредственное руководство деятельностью отряда № 731, снабжая его всем необходимым для производства бактериологического оружия.

Кадзицука систематически посещал отряд № 731, был полностью в курсе всей его деятельности, знал о злодейских преступлениях, совершавшихся при производстве экспериментов по заражению людей при помощи бактерий, и одобрял эти злодеяния.

5. Ниси Тосихидэ с января 1943 года по день капитуляции Японии занимал должность начальника филиала № 673 отряда № 731 в гор. Суньу и лично активно участвовал в изготовлении бактериологического оружия.

Будучи по совместительству начальником 5-го отдела отряда № 731, Ниси подготавливал кадры специалистов по ведению бактериологической войны для специальных подразделений при армейских частях.

Он лично участвовал в убийствах заключенных китайских и советских граждан путем заражения их при помощи бактерий остроинфекционными болезнями.

В целях сокрытия преступной деятельности филиала и отряда № 731 Ниси в 1945 году при приближении советских войск к гор. Суньу приказал сжечь все помещения филиала, оборудование и документы, что и было выполнено.

6. Оноуэ Macao, являясь начальником филиала № 643 отряда № 731 в гор. Хайлине, занимался изысканиями новых видов бактериологического оружия и подготовкой материалов для отряда № 731.

Под его руководством готовились кадры специалистов по бактериологической войне. Оноуэ знал о массовых умерщвлениях заключенных в отряде № 731 и своей работой способствовал этим тягчайшим преступлениям.

13 августа 1945 года в целях сокрытия следов преступной деятельности филиала Оноуэ лично сжег все здания филиала, запасы материалов и документы.

7. Сато Сюндзи с 1941 года являлся начальником бактериологического отряда в городе Кантоне, имевшего условное наименование «Нами», а в 1943 году был назначен начальником аналогичного отряда «Эй» в гор. Нанкине. Возглавляя эти отряды, Сато принимал участие в создании бактериологического оружия и подготовке бактериологической войны.

Будучи впоследствии начальником санитарной службы 5-й армии, входившей в состав Квантунской армии, Сато руководил филиалом № 643 отряда № 731 и, будучи осведомлен о преступном характере деятельности отряда и филиала, оказывал им содействие в работе по производству бактериологического оружия.

8. Такахаси Такаацу, будучи начальником ветеринарной службы Квантунской армии, являлся одним из организаторов производства бактериологического оружия, осуществлял непосредственное руководство преступной деятельностью отряда № 100 и несет ответственность за проведение бесчеловечных опытов по заражению заключенных бактериями острых инфекционных болезней.

9. Хиразакура Дзенсаку, являясь сотрудником отряда № 100, лично вел исследования в области выработки и применения бактериологического оружия. Он неоднократно принимал участие в специальной разведке на границах Советского Союза в целях изыскания наиболее эффективных способов бактериологического нападения на СССР и при этом производил отравление водоемов, в частности в районе Трехречья.

10. Митомо Кадзуо, сотрудник отряда № 100, принимал непосредственное участие в изготовлении бактериологического оружия и лично испытывал действие бактерий на живых людях, умерщвляя их этим мучительным способом.

Митомо являлся участником бактериологических диверсий против СССР в районе Трехречья.

11. Кикучи Норимицу, санитар-практикант, работая в лаборатории филиала № 643 отряда № 731, принимал непосредственное участие в работах по изысканиям новых видов бактериологического оружия и культивированию бактерий брюшного тифа и дизентерии. В 1945 году Кикучи прошел специальную переподготовку на курсах, готовивших кадры для ведения бактериологической войны.

12. Курусима Юдзи, работая лаборантом филиала отряда № 731 и имея специальную подготовку, принимал участие в культивировании бактерий холеры, сыпного тифа и других инфекционных болезней и в испытаниях бактериологических снарядов.

На основании изложенного военный трибунал округа признал виновность всех перечисленных подсудимых в совершении преступлений, предусмотренных ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, доказанной и, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 Уголовно-Процессуального Кодекса РСФСР, с учетом степени виновности каждого подсудимого, приговорил:

Ямада Отозоо на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать пять лет.

Кадзицука Рюдзи на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать пять лет.

Такахаси Такаацу на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать пять лет.

Кавасима Киоси на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать пять лет.

Ниси Тосихидэ на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемнадцать лет.

Карасава Томио на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать лет.

Оноуэ Macao на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двенадцать лет.

Сато Сюндзи на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать лет.

Хиразакура Дзенсаку на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на десять лет.

Митомо Кадзуо на основании ст. I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пятнадцать лет.

Кикучи Норимицу на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на два года.

Курусима Юдзи на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на три года.

Приговор может быть обжалован в кассационном порядке в Военную Коллегию Верховного Суда СССР в течение 72 часов со дня вручения копии его осужденным.

Председательствующий: генерал-майор юстиции Д. Чертков.

Члены: полковник юстиции М. Ильницкий, подполковник юстиции И. Воробьев.

Дальнейшая судьба плененных сотрудников отрада № 731. По данным Г.Г. Пермякова, рядовых сотрудников отряда № 731, не осужденных трибуналом, вскоре передали китайским властям. Он рассказал о таком факте. Второго июня 1950 г. ему приказали явиться на станцию Хабаровск-2. На путях стоял длинный состав вагонов, окрашенных в красный цвет. Ему сказали, что это японские военнопленные, имеющие отношение к отряду № 731 и к другим бактериологическим подразделениям бывшей японской армии. СССР передает их Китаю, а ему поручено сопровождать их, поскольку он владеет и японским, и китайским языками. Причем, как выяснилось, сами японцы не знали, что их везут в Китай. В эшелоне было 1002 человека. Дальнейшая их судьба не была ему известна до конца 1960-х гг. Но вот когда после событий на острове Даманском отношения между СССР и Китаем стали напряженными, в газете английских коммунистов «Морнинг Стар» он прочел о том, что в Китае эти переданные японские военнопленные были осуждены условно, и с их помощью китайцы открыли свой центр разработки бактериологического оружия. Поскольку газета содержалась на советские деньги, то Пермяков предположил, что информация была сознательно передана редакции из СССР.

Лица, осужденные на непродолжительные сроки, отбыли их полностью и были отправлены на родину. Карусиму Юдзи перед отъездом еще и повозили по Москве, показав ему достопримечательности советской столицы. Осужденные на длительные сроки отбыли в заключении в тюрьме в Иваново только 7 лет, причем в достаточно комфортабельных условиях. Перед отправкой на родину в 1956 г. их одели по последней моде, в Хабаровске в их честь был устроен пышный банкет. Вернувшись в Японию ни один из японских генералов, причастных к разработке БО, не написал мемуаров о «сталинских застенках», хотя им за это предлагались большие деньги.

А могли ли они победить? Ответ на этот вопрос сегодня важен в связи с модой на обладание БО, появившейся в 1980-х гг. у вождей стран третьего мира. Различного рода эксперты-гуманитарии, к тому же упорно обзывающие возбудитель сибирской язвы «вирусом», наперебой твердят о БО как об «атомной бомбе бедных» и считают ложками количество ботулинического токсина, которым можно отравить человечество.

Но вот перед нами прошла история отряда № 731, созданного далеко не слаборазвитой страной и имевшего практически неограниченное финансирование. Каков же военно-стратегический результат от творимых в нем однообразных зверств? Никакого! Официальные коммунистические китайские историки, заинтересованные в «сгущении красок», указывали на то, что бактериологическому нападению со стороны японцев было подвергнуто 11 уездных городов: 4 в провинции Чжэцзян, по 2 в провинциях Хэбэй и Хэнань и по одному в провинциях Шаньси, Хунань и Шаньдун. В 1952 г. китайцы исчисляли количество жертв от искусственно вызванной чумы с 1940 по 1944 гг. приблизительно в 700 человек (Доклад международной научной комиссии по расследованию фактов бактериологической войны в Корее и Китае. — Пекин, 1952). Оно оказалось даже меньше количества загубленных «бревен»! В советских же войсках вообще не было ни одного заболевшего чумой, хотя они вели боевые действия в ее природных очагах и входили в города, охваченные чумой. Искусственно вызванная бубонная чума среди китайцев «отказывалась» давать легочные осложнения и не формировала самостоятельных эпидемических цепочек среди населения.

Для понимания причин краха японской военно-биологической программы надо принять во внимание следующее. Неудача Исии кроется не в отсутствии смертоносного потенциала у бактерий и вирусов, а в том, что он у них слишком глубоко запрятан природой. Все попытки применить японцами «бактериальный дождь» для заражения людей провалились даже на полигоне, так как возникшие при переводе в аэрозоль суспензии возбудителя чумы десятки технических противоречий японцы не смогли разрешить в течение почти 14 лет. Никто из русских солдат и не собирался часами «щипать травку», на которую набрызгали споры возбудителя сибирской язвы из керамической емкости, взорванной на высоте 15 м запальным шнуром. Как следствие захода этих исследований в тупик, японцы выбрали самый тупиковый путь в развитии своего БО — а именно, керамические бомбы, начиненные чумными блохами.

Кроме биологических аспектов надо принять во внимание и военнотехнические, обычно даже не рассматриваемые современными апологетами биологического вооружения стран третьего мира. Чтобы сбросить бактериологическую бомбу на военную базу или на город противника, необходимо иметь господство в воздухе. А это не под силу странам третьего мира.

На полигоне, на ровной местности с какого-то раза у японцев получалось подорвать керамическую бомбу на заданной высоте над привязанными к столбам пленниками. Те, в свою очередь, «ждали», когда на них заползут чумные блохи и т. п. Но в условиях противодействия противника и на пересеченной местности такой прием уже не проходил. Чтобы эта бомба взорвалась на строго определенной высоте, нужны технологии, которыми бедные страны не обладают даже сегодня.

То же касается и биологических ударов с помощью баллистических ракет. В последнем случае страну, применившую БО, неменуемо ждет массированное ядерное возмездие.

Но вернемся к Исии. Он откровенно преувеличил военную значимость своего отряда в глазах командования Квантунской армии. Например, бывший начальник отдела кадров Квантунской армии, полковник Тамура, прибывший в мае 1945 г. с инспекционной проверкой, показал на суде в Хабаровске 28 декабря следующее:

«Вопрос: Я прошу вас, свидетель, рассказать о том, что доложил Исии вам при инспектировании вами отряда № 731 о целях отряда, с одной стороны, и о готовности отряда выполнять боевые задания — с другой.

Ответ: Исии рассказал мне, что эффективность бактерий проверена в опытах над живыми людьми, как в лабораторных условиях, так и в полевых, и что бактериологическое оружие является наиболее мощным оружием в руках Квантунской армии. Он информировал меня о том, что отряд находится в полной боевой готовности, и в случае необходимости, когда начнется война, отряд в состоянии обрушить непосредственно на войска противника громадные массы смертоносных бактерий, что отряд может также при помощи авиации провести операции по бактериологической войне в тылу противника над его городами».

Это Исии говорил так о своих 10 старых самолетах, когда советская армия уже готовила для войны с Японией 3800 самолетов новейших моделей.

Теперь посмотрим, могло ли японское бактериологическое оружие нанести ущерб советским войскам. Предположим, японский самолет прорвался через систему ПВО и нанес удар бактериологическими бомбами по позициям советских войск. Причем температура и влажность воздуха были оптимальными для максимальной активности блох. Блохи были «блокированны», а при взрыве бомбы у них не оторвались лапки. Допустим и то, что наши солдаты не видели расползающихся чумных блох и подверглись их укусам. Все равно результат бактериологической атаки для японских военных был бы не тем, которого они ожидали. Еще до войны многим русским и китайским жителям Харбина было известно назначение «госпиталя» у поселка Пинфань. Информация о нем регулярно поступала в Генконсульство СССР. Секрета в том, что Япония ведет бактериологическую войну, в 1945 г. ни для кого не было. О применении японцами БО в Китае уже в 1942 г. упоминали в своем докладе американскому Конгрессу ученые Т. Розбери и Э. Кабат. В том же году самими японцами во время Чжеганской операции был захвачен отпечатанный на гектографе приказ начальника штаба китайской армии командиру дивизии, в котором говорилось, что противник производит заражение местности в районе Цзюйсяня чумой и что следует обратить на это особое внимание, принять меры предосторожности. Там же подчеркивался зверский характер японских действий. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к бактериологическим атакам Советская армия заблаговременно и тщательно готовилась. Весь личный состав Дальневосточного округа был пройммунизирован высокоэффективной «сухой живой чумной вакциной НИИЭГ» (см. очерк XXXV). По той же причине, не дало бы «положительного» результата и применение японцами возбудителя сибирской язвы. Кроме живой сибиреязвенной вакцины, в СССР уже с 1944 г. было начато производство пенициллина, используемого для лечения сибирской язвы и сегодня. Централизованный подвоз воды исключал инфицирование возбудителем холеры из зараженных источников. Не представляли никакой опасности русским танкам больные сапом лошади. Кроме того, наша ветеринарная служба располагала маллеином, разработанным в начале века еще в форте «Александр I»; с его помощью такие лошади выбраковывались. Но главным в обрушении всей программы создания японского БО оказалась даже не готовность СССР к бактериологическому нападению, а его совокупная военная, экономическая и научная мощь.

Война, к которой японские военные бактериологи готовились 14 лет, началась. Казалось бы, пришло время применить «наиболее мощное оружие в руках Квантунской армии». Однако ее быстрый разгром показал претендентам на всякого рода «атомные бомбы бедных», что «дешевого, но мощного оружия» не бывает. БО самостоятельно не делает победы в войне, в которой участвует противник с высокоразвитой экономикой и современной армией. Массированные налеты советских ВВС, стремительные сходящиеся удары трех фронтов, направленные на расчленение группировки Квантунской армии, ее окружение и отсечение от метрополии, обратили всю японскую программу создания БО в жестокую и бесполезную игрушку в руках фанатиков с бионегативным мироощущением. Весь трагический опыт японского обладания БО показывает, что его можно рассматривать только в качестве десерта к богатому и хорошо сервированному столу. Когда у страны есть первое блюдо (стратегические ядерные силы), второе (мощная армия) и третье (развитые экономика и наука), то она может позволить себе еще и ложку джема к чаю (т. е. БО), а может обойтись и без него.

ОЧЕРК XXXV

Эпидемии чумы в Маньчжурии в 1945–1947 гг. — перелом в лечении и в профилактике чумы

До чумы 1945–1947 гг. в Маньчжурии существовало много схем ее лечения и профилактики, которые нередко были очень сложны, но, как правило, не эффективны. Эта эпидемия стала последней крупной эпидемией чумы XX столетия. Одновременно она ознаменовала тот серьезный перелом, который был достигнут в лечении и профилактике чумы в мире. И мы с гордостью можем утверждать, что решающее слово здесь осталось за преемниками великолепной русской бактериологии и эпидемиологии конца XIX — начала XX столетий — советскими военными бактериологами.

Хронология чумы в Китае. Первое указание на наличие чумы в Китае, по утверждению By Лиен Те (1936), имеется в известной книге Чжао Юань Фана «Источники болезней», вышедшей в 610 г.

В этой книге описывается болезнь «и-хе» (злокачественный бубон), симптомы которой сходны с бубонной чумой. Чума известна в Китае и под другими названиями: «венъ-и», «и-чен», «паи-сыту» (последнее происходит от латинского слова pestis) и «шу-и». Последний термин в переводе на русский язык означает «крысиная чума» и теперь наиболее широко применяется как в медицинской, так и в общественной литературе Китая. Одновременно он означает, что древние китайцы отлично знали, что чума к ним приходит вместе с больными крысами. Л.В. Падлевский (1903) привел названия этой болезни, принятые в Северо-Восточном Китае: «гээ-да-вень-и», что означает: бубонная заразительная болезнь; или: «венъ-ци» — заразительный воздух; или: «бе-ло-гоа», что соединяет представление чего-то неизбежного, рокового (бе) и производящего бубоны (ло), причем болезнь распространяется как песок (ша).

Первые сведения о чумоподобных эпидемиях в Китае относятся к 224 г. до нашей эры, когда в течение десяти месяцев эти эпидемии свирепствовали во всей Китайской империи. Начиная с этого времени и до 1718 г. было зарегистрировано 242 эпидемии чумы, список которых проводится в имперской энциклопедии Кан-Си, изданной в Пекине в 1728 г. Там же имеются указания на то, что в 1346 г. пандемия чумы началась в Китае, прошла через всю Азию, проникла в Европу и опустошила значительную часть населения последней.

Для характеристики движения чумы в Китае в хронологическом порядке, Н.И. Николаев (1949) подготовил по материалам By Лиен Те (1936) и рукописи М.И. Никитина (1946) перечень эпидемий чумы (эпидемии чумы в Китае за период с 1867 г. по 1900 г. см. в очерке XXI):

1834 г. — город Нинпо пострадал от эпидемии чумоподобного характера.

1835 г. — тоже (по-видимому, продолжение эпидемии)

1850 г. — вспышка тяжелой инфекционной болезни в Кантоне, по противоречивым данным того времени: холерная, желтой лихорадки или даже чумная.

1864 г. — чумоподобная эпидемия в Нинпо.

1866 г. — чума достигла столицы провинции Юннань — эпидемия в городе Юннаньфу. Первое достоверное указание на появление чумы в Китае.

1867 г. — чума в Пакхое.

1871 г. — чума в провинции Юннань и вспышка в Пакхое.

1877 г. — сильное развитие чумы в Пакхое.

1880 г. — чума в Ляньчене.

1883 г. — чума в Ляньчене.

1884 г. — чума в Пакхое.

1889 г. — чума в Лунчжоу.

1890 г. — чума в Лунчжоу и Бучу.

1891 г. — чума в Лянчине, Лунчжоу и Габчжоу.

1892 г. — чума в районе вблизи Анпу.

1893 г. — чума в Юннани, Куанси и Лунчжоу

1894 г. — чума в Кантоне и Гонконге. Открыта чумная палочка. Приняты, впервые в Китае, карантинные меры в Сватау, Нинпо и Амое.

1895 г. — вспышки чумы в Кантоне и Гонконге (несколько случаев), Макао, Мэнцзы, Пакхое, Лунчжоу, острове Хайнань, Сватоу и Амое.

1896 г. — вспышки чумы в Кантоне, Тункуне, Гонконге, Самшуе, Мэнцзы, Пакхое, на острове Хайнань и Сватоу

1897 г. — вспышки чумы в Кантоне и Гонконге, Мэнцзы, Пакхое, на острове Хайнань, Сватоу и Амое.

1898 г. — вспышки чумы в Кантоне и в Гонконге, Макао, Пакхое и в его районе, Самшуе, Хинхве, Сватоу и Учжоу.

1899 г. — вспышки чумы в Пакхое, Гонконге, районе Сватоу, Учжоу; чума в Ньючане (порт Инкоу, в Южной Маньчжурии), в связи с чем карантинные пункты установлены в Тяньцзине и порту Танку.

1900 г. — вспышки чумы в Пакхое, Гонконге, на острове Хайнань, Вучжоу, Сватоу и в его районе.

1901 г. — вспышки чумы в Мэнцзы, Лунчжоу, Пакхое, Вычжоу, Гонконге, Макао, Самшуе, Сватоу, Фучжоу, Инкоу.

1902 г. — чума в Пакхое, Гонконге, Кантоне, Сватоу, Чанпу.

1903 г. — вспышки чумы в Гонконге, Кантоне, Сватоу, Амое, Фучжоу, Бейтане.

1904 г. — вспышки чумы в Гонконге, Сватоу и его районе

1905 г. — вспышки чумы в Гонконге и Энчун.

1906 г. — вспышки чумы в Гонконге, Кантоне.

1907 г. — вспышки чумы в Гонконге, Макао и Ти-кок

1908 г. — вспышки чумы в Гонконге, Амое, чумная эпизоотия среди крыс в Шанхае и Таншане.

1909 г. — вспышки чумы в Бамо, Кантоне, Гонконге, Сватоу, Амое, Ханькоу и чумная эпизоотия среди крыс в Шанхае.

1910 г. — начало легочной чумы 1910–1911 гг. в Маньчжурии. Доктор By Л иен Те командирован в Харбин императорским правительством для обследования очага чумы. О вспышках чумы также сообщили из Пакхоя и Лунчжоу, с острова Хайнань, Кантона, Гонконга, Сватоу, Амоя и Шанхая (по несколько случаев).

1911 г. — вспышки чумы в Пакхое, Гонконге, Сватоу, Чаоян и Чаожоуфу, Амое и Шанхае.

1912 г. — год основания противочумной службы Северной Маньчжурии; вспышки в Пакхое, на острове Хайнань, Кантоне, Гонконге, Макао, Сватоу, Амое и Шанхае.

1913 г. — вспышка чумы в Пакхое, Гонконге, Кантоне, Сватоу, Амое и Шанхае.

1914 г. — вспышка чумы в Пакхое, Гонконге, Кантоне, Шанхае, Сватоу, Амое, Фучжоу.

1915 г. — вспышка чумы в Пакхое, Гонконге, Сватоу, Амое, Юнчуне, Шанхае (1 случай).

1916 г. — вспышка чумы в Гонконге, Квантоне, Чаочжофу и Амое.

1917 г. — начало чумной эпидемии 1917–1918 гг. в провинции Шаньси, о вспышке чумы также сообщили из Гонконга и Амоя.

1918 г. — вспышка чумы в Гонконге.

1919 г. — вспышка чумы в Гонконге.

1920 г. — начало эпидемии легочной чумы 1920–1921 гг. в Мань

чжурии; вспышки чумы в Гонконге.

1921 г. — вспышка чумы в Гонконге.

1922 г. — вспышка чумы в Гонконге.

1923 г. — вспышка чумы в Кантоне и Пенпине.

1924 г. — Гонконг впервые за последние 30 лет, свободен от чумы;

вспышка чумы в Шанхае. Вспышка чумы в районе г. Тунляо в Южной Маньчжурии.

1925 г. — вспышки чумы в Пакхое и в районе Тунляо.

1928 г. — вспышка чумы в Шаньси и в районе Тунляо; зарегистрировано также четыре случая чумы в Гонконге.

1929 г. — вспышка чумы в Хинхиа (Фуцзянской провинции) и в районе Тунляо.

1930 г. — вспышка чумы в районе Тунляо.

1931 г. — большая эпидемия бубонной чумы в провинциях Шаньси и Шэньси (20000 жертв); вспышка бубонной чумы вблизи Амоя.

1933–1947 гг. — вспышки чумы в Южной Маньчжурии.

1940 г. — вспышка чумы на границе провинции Юннань и Бирмы.

1941 г. — чума в провинциях Фукин и Хунань.

1942 г. — чума в провинциях Шаньси и Шэньси

Предыстория эпидемий чумы в Южной Маньчжурии в 1945–1947 гг.

Возобновление пульсации реликтового очага чумы в Южной Маньчжурии дало о себе знать единичными случаями бубонной чумы восточнее г. Тунляо. По данным В.Л. Петровского (1934), в мае — июне 1924 г. до властей этого города дошли слухи о каких-то подозрительных бубонных заболеваниях с высокой смертностью среди жителей деревни Hsiao-lao-pao и ее окрестностей. Однако ни тогда, ни в июле 1925 г., когда такие сведения поступили вновь, ни один китайский медицинский работник не удосужился посетить этот район. В 1926 г. снова поступили сведения о подозрительных на чуму заболеваниях, но уже из местности Nei-Mu-Ko-La, расположенной к северо-западу от Тунляо. Реакция китайских властей на эту информацию была такой же, как в предыдущие годы. Лишь в следующем, 1927 г., доктор Ли (Li Те Cfauan — врач Сыпингай-Таонаньской железной дороги) по получении информации о вновь вспыхнувших эпидемиях к северо-западу от Тунляо, выехал в этот район и был весьма удивлен увиденным.

Первыми жертвами чумы стали монголы. В местности Tangol-Tera-ple (к северу от Тунляо) их погибло не менее 20 человек. Еще 100 смертей отмечено доктором Ли в деревне U-luan-hua в районе Nei-Mu-Ko-La; до 40 смертей — в районе Tulaoyintze, к западу от Тунляо. К востоку от Тунляо чумой было поражено население местности, называвшейся тогда Hsiao-lao paoyintze, где Ли сообщили о 30 погибших. В октябре того же года в деревне Maliyintzu японскими врачами Нишимурой и Кодамой был вскрыт труп китайца, прибывшего туда из деревни Jao Wopo уже больным. Патологоанатомически и бактериоскопически ими была установлена чума. Точное число жертв чумы 1927 г. неизвестно. По данным японских врачей от чумы в тот год в Южной Маньчжурии погибло не менее 600 человек. Болезнь распространилась не только на север от Тунляо, но и на восток и на запад, почти достигнув города Кайлу в провинции Жэхэ.

В июле 1928 г. в ряде китайских и японских газет были напечатаны сведения о вспышке чумы севернее Тунляо. Однако сотрудники

Харбинской противочумной организации выехали в очаг только в середине августа после получении двух грозных телеграмм — из Женевы от Лиги наций и от санитарного бюро Лиги в Сингапуре. Ими были установлены подозрительные по чуме случаи в районе деревень Maliyintzu и Nei-Mu-Ko-La, а в конце августа в Chien-Chia-Tien (Дженцзятунь), где 6 сентября доктором Chun, сотрудником профессора By Лиен Те, была бактериологически подтверждена вспышка чумы. В самом Дженцзятуне заболело чумой 362 человека, что составило 60 % всех зарегистрированных чумных заболеваний в эпидемию 1928 г.

Харбинским противочумным отрядом бактериологически были доказаны эпизоотия чумы среди крыс и массовая зараженность возбудителем чумы блох и клопов, снятых с одежды и постелей чумных больных. Клинически — в подавляющем большинстве случаев чума проявила себя в бубонной форме (80 %), септическая форма болезни составила 17,8 %; оставшиеся 2,2 % — единичные случаи кожной формы этой болезни или осложненные пневмонией случаи бубонной и септической чумы.

Вот так, всего за 4 года (1924–1928), телами погибших людей обозначил свои контуры запульсировавший реликтовый очаг чумы, площадью в десятки тысяч квадратных километров. Чума на три десятилетия стала эндемичной болезнью для Южной Маньчжурии (см. «Маньчжурский эндемический очаг чумы»).

Вспышки чумы в районе Тунляо продолжались в 1929 и 1930 гг. Но в 1933 г. в Маньчжоу-Го имела место эпидемия чумы, напоминающая по своим размерам эпидемию 1920–1921 гг. Заболевания людей начались в уезде Нунань, затем эпидемия быстро распространилась на юг Маньчжурии. Более подробной информации об этой эпидемии у нас не имеется. Японцы, напуганные эпидемией чумы 1933 г., уже в следующем, 1934 г., создали в Маньчжурии сеть противочумных учреждений. По неопубликованным японским материалам Н.И. Николаев (1949) обобщил информацию об эпидемиях чумы в Маньчжурии, имевших место в период с 1933 по 1945 гг. (табл. 35.1).

Таблица 35.1

Количество заболеваний чумой в Маньчжурии с 1933 по 1944 гг.[20]

Годы | Заболело чумой | Умерло | Выздоровело | Летальность в %

1933 | 1644 | 1644 | 0 | 100

1934 | 793 | 793 | 0 | 100

1935 | 435 | 430 | 5 | 98,85

1936 | 147 | 144 | 3 | 91,5

1937 | 247 | 238 | 9 | 96,36

1938 | 718 | 687 | 31 | 95,68

1939 | 657 | 500 | 157 | 76,10

1940 | 2551 | 2033 | 518 | 79,69

1941 | 704 | 550 | 154 | 78,12

1942 | 878 | 681 | 197 | 77,56

1943 | 1961 | 1252 | 709 | 63,33

1944 | 1177 | 928 | 249 | 78,84

Деятельность противочумной организации Маньчжоу-Го. Поданным Н.И. Николаева (1949), она строилась следующим образом. Возглавлял борьбу с чумой в Маньчжурии японско-маньчжурский объединенный комитет. Ему подчинялись противочумные учреждения министерства народного благосостояния и монгольских дел Маньчжоу-Го и противочумные учреждения Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) (рис. 35.1).

Рис. 35.1. Схема противочумной организации Маньчжоу-Го (Николаев Н.И., 1949)

Хайларская противочумная станция была создана на средства правительства Маньчжоу-Го и подчинялась департаменту здравоохранения министерства народного благосостояния и монгольских дел. Эта станция имела в своем составе шесть отделений (карантины) и четыре контрольных пункта.

Противочумная станция в Тунляо подчинялась врачебной службе Южно-Маньчжурской железной дороги и имела в своем составе 5 отделений и 5 контрольных пунктов.

Такая противочумная сеть в Маньчжурии просуществовала с 1934 г. по 1937 г. В этом году административная власть на ЮМЖД была официально передана японцами Маньчжоу-Го. Находившаяся в подчинении медицинской службе ЮМЖД противочумная станция в Тунляо перешла в ведение департамента здравоохранения Маньчжоу-Го и была перенесена из Тунляо в Дженцзятунь. Для руководства работой противочумной сети в департаменте здравоохранения Маньчжоу-Го был создан 2-й (противочумный) отдел.

Маньчжоу-Го.

(Маньчжурское государство), марионеточное государство, созданное японцами на территории Северо-Восточного Китая — Маньчжурии и существовавшее с марта 1932 г. по август 1945 г. Использовалось в качестве военного плацдарма для агрессии против остальной территории Китая, СССР и МНР. Территория — свыше 1 млн. км^2. Население около 30 млн. человек. Столица — город Чанчунь, переименованный в Синьцзин («Новая столица»). Верховным правителем («правителем-ре-гентом») Маньчжоу-го стал последний император маньчжурской династии Цин (правила в Китае в 1644–1911 гг.; формальное отречение от престола — февраль 1912 г.). Всеми делами Маньчжоу-го руководили японские советники и чиновники. С территории Маньчжоу-го Япония в течение 1933–1939 гг. неоднократно устраивала военные провокации против СССР и МНР, в том числе крупные провокации в 1938 г. в районе озера Хасан и в 1939 г. в районе реки Халхин-Гол. Она грабила естественные богатства Северо-Восточного Китая, создала различные предприятия по добыче и переработке естественного сырья, производству чугуна, стали, синтетического топлива для своих военных нужд. Были введены система сельскохозяйственных поставок по низким ценам и трудовая повинность. С 1932 г. действовали многочисленные партизанские отряды, которые в 1935 г. были объединены в Северо-Восточную объединенную антияпонскую армию, возглавлявшуюся китайскими коммунистами. Однако к 1941 г. большая часть партизанских отрядов была разгромлена японцами. В августе 1945 г. на завершающем этапе 2-й мировой войны 1939–1945 гг. Северо-Восточный Китай был освобожден от японских оккупантов Советской Армией, что положило конец существованию Маньчжоу-го.

Некоторое время спустя, примерно в 1939 г., противочумная сеть Маньчжоу-Го подверглась новым изменениям и, в частности, противочумная станция из Хайлара была перенесена в Ченгочи, так как в северо-западной части Маньчжурии, за время существования станции в Хайларе, заболеваний чумой не отмечалось.

Коренные изменения в организации противочумной сети Маньчжоу-Го были произведены после эпидемии чумы 1940 г., захватившей столицу страны город Чанчун. Существовавшая противочумная сеть была расширена, созданы новые противочумные станции.

Всего за время своего существования противочумная сеть Маньч-жоу-Го подвергалась реорганизации 4 раза и, начиная с 1943 г., состояла из 6 провинциальных противочумных станций, 23 уездных пунктов и 18 филиалов уездных противочумных пунктов. Противочумная станция Ги-ринской провинции находилась в Ченгочи, провинции Хэйлунцзян — вТаоани, Сыпингайской провинции — в Джэнцзятуне, Южно-хинган-ской провинции — в Тунляо, Западно-хинганской провинции — в Кайлу, и провинции Жэхэ — в Синкуи. Схема всей противочумной организации Маньчжоу-Го по состоянию на 1943 г. представлена на схематической карте (рис. 35.2). К 1943 г. противочумные станции в Кайлу и Тунляо были ликвидированы.

Рис. 35.2. Сеть противочумных учреждений Маньчжоу-Го в 1943 г. (Николаев И.И., 1949)

Штат противочумной станции Гиринской провинции в Ченгочи состоял из 45 человек, из них врачей 15, остальные лаборанты и обслуживающий персонал. В распоряжении станции было 4 автомашины и 8 конных упряжек.

Противочумная станция имела 5 отделов: из них один санитарнодезинфекционный и 4 эпидотдела. Каждый эпидотдел ведал определенным районом, где производил работы по обследованию грызунов. В случае появления вспышки чумы, все работники станции направлялись на работу по ее ликвидации. Штат других противочумных станций был несколько меньше. На территории Гиринской провинции находилась столица Маньчжоу-Го — Чанчунь и поэтому, штат этой провинциальной станции был больше чем на других станциях.

Уездные противочумные пункты имели в своем составе от 3–5 врачей, 3 лаборантов и 20 санитаров, подготовленных для работы по дезинфекции и дератизации. Транспорт их состоял из конных упряжек. Филиалы уездных противочумных пунктов имели в штате 2–3 врача и 10–15 санитаров. Главной обязанностью уездных противочумных пунктов и их филиалов было проведение дератизации и вакцинации. В случае появления заболеваний чумой среди людей, все силы этих учреждений также направлялись на ликвидацию вспышек.

Все противочумные учреждения, начиная с противочумной станции и кончая филиалом уездного пункта, были снабжены достаточным количеством дезсредств и гидропультами. Спецодежды для работы сотрудников этих учреждений было недостаточно. Работа противочумной сети проводилась в следующих основных направлениях: истребление грызунов, исследование грызунов на чуму, профилактическая вакцинация населения в очаге и ликвидация вспышек чумы. Противочумные учреждения на местах работали в тесном контакте с полицией.

Методическое руководство работой противочумных станций в Ченгочи и в Таоани осуществлялось Чанчунским санитарно-технологическим институтом (профессор Абэ), а работой станций в Джэнцзятуне и Тун-ляо в методическом отношении руководил Дайренский санитарно-гигиенический институт ЮМЖД (профессора Андо и Касуга).

Противочумные станции в Кайлу и Синкуе были предоставлены сами себе. В административном отношении все противочумные станции подчинялись 2-му отделу департамента здравоохранения Маньчжоу-Го, который финансировал их работу. Бюджет противочумных станций Николаеву выяснить не удалось, но по скромному размаху деятельности этих станций он сделал вывод, что японцы не затрачивали на них больших средств.

Грызуно-истребительные работы в маньчжурском очаге чумы. Сводились к дератизации, никаких истребительных работ в степях и на полях не проводилось. Это объясняется тем, что спонтанно болеющих чумой полевых грызунов не обнаруживалось, и японцы, придерживавшиеся «крысиной теории» распространения чумы, ошибочно считали, что основным и единственным ее носителем являются серые крысы, на истребление которых они направляли все свои усилия.

В проведении дератизации основная установка была сделана на самодеятельность населения. Но так как надлежащей санитарно-просветительной работы не велось и китайцы относились с недоверием к японцам, то маньчжурские власти пытались создать материальную заинтересованность у лиц, принимавших участие в дератизации. За истребление крыс выдавали лотерейные билеты и иногда даже денежные премии. Но эти меры оказались недействительны, и основным мероприятием японцев по отношения к китайскому населению в этом вопросе стало принуждение. Для того чтобы заставить китайцев истреблять крыс, японцы обязывали их сдавать определенное количество крысиных хвостов, не выполнившим этой нормы они не продавали соли. А так как продажа соли была государственной монополией Маньчжоу-Го, то эта мера принуждения была более эффективной, чем поощрения.

Для уничтожения крыс противочумные организации раздавали населению таблетки углекислого бария. Капканов в большом количестве на противочумных пунктах не было. Готовясь к большой войне, японские власти экономили металл и на изготовлении капканов. Дело дошло до того, что Касуга (1941) собрал образцы капканов из бамбука, которые он с успехом апробировал и рекомендовал их для массового производства.

Что касается количества истребляемых грызунов, то Николаев нашел работу Абэ, свидетельствующую о том, что в уезде Нунань, расположенном в непосредственной близости к столице Маньчжоу-Го, и где чума активно проявляла себя, в 1943 г. было выловлено 6 млн. крыс, что составляло 15 крыс на одного жителя этого уезда.

Работа противочумной сети Маньчжоу-Го по ликвидации вспышек чумы. Информацию о вспышках чумы в маньчжурском очаге японцы получали от сельских старост, которым было вменено в обязанность сообщать о ее появлении, и от работников уездных противочумных пунктов и их филиалов.

По получении извещения работники противочумных учреждений выезжали на ликвидацию вспышки. Основной мерой по локализации вспышки японцы считали предупреждение ухода людей из пораженного чумой населенного пункта, и поэтому они стремились к тому, чтобы как можно раньше оцепить силами полиции неблагополучный по чуме населенный пункт. Но своевременное проведение этой меры, как правило, им не удавалось, так как к моменту прибытия противочумного отряда население уже разбегалось или о вспышке чумы узнавали тогда, когда заболевания чумой принимали массовый характер. Отрицательное отношение местного населения к проводимым японцами противочумным мероприятиям затрудняло своевременное выявление людей, заболевших чумой.

По словам китайских врачей, японские мероприятия по ликвидации вспышек чумы сводились:

1) к оцеплению неблагополучного по чуме населенного пункта;

2) выявлению больных путем обхода домов;

3) дезинфекции в неблагополучных по чуме домах;

4) организации чумной больницы.

Оцепление населенных пунктов производилось силами полиции, состоявшей в основном из китайцев. Это оцепление было неполным и не исключало возможности ухода части населения из пораженного чумой поселка, а побег населения всегда имел место, поэтому японцы и пришли к заключению, что предупреждение ухода населения из пораженных чумой населенных пунктов является одной из главных мер по борьбе с ней.

Выявление больных путем подворного обхода производилось санитарами, которые одновременно делали дезинфекцию в неблагополучных по чуме домах и снабжали население таблетками углекислого бария для истребления крыс. В целях радикальной дезинфекции японцы часто сжигали дома, в которых отмечались заболевания чумой. Поэтому жители эпидемического очага, чтобы не лишаться крова, прибегали ко всем доступным средствам сокрытия больных чумой, и работа по их выявлению даже при подворном обходе была не на должной высоте.

Еще хуже обстояло дело с изоляцией контактировавших и чумных больных. Контактировавшие с больными чумой, если случаи были единичными, оставлялись японцами дома, если больных было несколько, то контактировавших китайцев изолировали в выделенные для этого дома. Причем изолированные находились все вместе в своей собственной одежде, частично подвергавшейся дезинфекции и лишь в очень редких случаях контактировавшие изолировались индивидуально. Для индивидуальной изоляции летом отрывали небольшие землянки или же просто устраивали навес из травы и соломы. Обслуживание изолированных сводилось к измерению температуры, выдаче небольшой порции чумизы или лепешек из гаоляна (два раза в сутки) и снабжению их водой. Чай для большинства китайцев в те годы был роскошью.

Больных чумой перевозили санитары на специально выделенных повозках в отведенный под чумную больницу дом, где они находились в своей одежде и укладывались подряд на каны или размещались на полу на соломе. Лечение больных проводилось противочумной сывороткой и сердечными средствами. Ставился вопрос о лечении больных чумой препаратами сульфамидной группы, но японцы сами не производили этих препаратов, а тратить на китайцев импортные лекарства, да еще во время войны, они, очевидно, считали недопустимой роскошью. При таком лечении летальность китайцев при чуме в маньчжурском очаге колебалась от 70 до 100 %.

Фондов белья для обеспечения больных чумой и контактировавших с больными противочумные учреждения Маньчжоу-Го не имели. Специальная одежда работников противочумной сети состояла из хлопчатобумажных брюк, рубашки с застежкой «молния», обычных сапог или ботинок, хлопчатобумажного капюшона, ватно-марлевой повязки, очков-консервов и резиновых перчаток для китайцев. Строго соблюдалась своеобразная субординация, японцы были одеты в тот же костюм, но с резиновыми сапогами. После работы сотрудники противочумной сети опрыскивали друг друга раствором лизола или карболовой кислоты из гидропульта, но до конца работы продолжали ходить в нем, сняв лишь капюшон, очки и ватно-марлевую повязку. При вскрытии трупов японцы одевались в прорезиненные халаты. После каждой работы японцы свою спецодежду замачивали в дезрастворе, а для последующей одевали новый костюм.

В качестве дезсредств применялись лизол и фенол. Для борьбы с блохами применялся инсектицидный патентованный порошок и пиретрум.

Осуществляемые японцами мероприятия не обеспечивали своевременной локализации чумных вспышек и поэтому в маньчжурском очаге ежегодно регистрировались сотни и даже тысячи больных. Доказательством несовершенства японских мероприятий является и тот факт, что вспышки чумы в Маньчжурии носили затяжной характер. Однако здесь необходимо заметить, что аналогичные китайские мероприятия, проводимые до прихода японцев, были еще менее эффективными. Сотрудники противочумной службы Северной Маньчжурии, возглавляемые By Лиен Те, в течение 1928—1930-х гг. прибывали на вспышки с опозданием, и все их действия ограничивались установлением диагноза, подсчетом количества умерших от чумы, изучением блох и грызунов и наложением карантинов, кстати, всегда весьма прозрачных.

Планы японцев по ликвидации чумы в Маньчжурии. Руководители противочумной службы Маньчжоу-Го рассчитывали ликвидировать чуму путем: 1) своевременного выявления больных чумой; 2) их изоляции;

3) проведения предохранительных прививок; 4) мероприятий по очистке жилищ от грызунов и блох. Решение этих задач и было содержанием работ в противочумной сети Маньчжоу-Го.

В начале работы противочумной сети Маньчжоу-Го (1934–1937) было отмечено снижение заболеваемости чумой в Маньчжурии, и японцы уже начали было рекламировать успехи своей работы, но эпидемия чумы 1940 г, охватившая всю территорию маньчжурского эндемического очага и даже захватившая столицу Маньчжоу-Го, город Чанчунь, показала всю призрачность этих успехов.

В 1942 г. японцы разработали десятилетний план борьбы с чумой. Этим планом предусматривалось расширение противочумной сети и проведение противоэпидемических работ в три очереди, исходя из того, что отдельные районы очага в различной степени поражены чумой.

По пораженности чумой эндемический очаг был разделен на 3 сектора. Первую очередь работ с 1943 по 1945 г. было намечено провести в секторе первостепенной важности, т. е. в наиболее неблагополучных по чуме уездах и в столице Маньчжоу-Го. Однако исторические обстоятельства оказались сильнее этого плана.

Маньчжурский эндемический очаг чумы. По данным Н.И. Николаева, изучением маньчжурского эндемического очага чумы китайцы начали заниматься с 1928 г. В 1929 г. ими было установлено, что чумой поражаются населенные пункты в районе железной дороги Су-Тао (Джэнцзятунь — Таонань и Джэнцзятунь — Тунляо), западнее Тунляо и в уезде Нунань. Это дало основание By Лиен Те (1928) и Чун (1930) утверждать, что значительная территория Юго-Западной Маньчжурии неблагополучна по чуме.

В 1930 г. вспышки чумы были отмечены в уездах Кайтун, Нунань и юго-западнее Кайлу. Таким образом, границы очага были еще больше расширены, и тогда доктор Чун (1930) писал: «По-видимому, имеется достаточно доказательств, что бубонная чума эндемична в районе Тунляо, что этот район очень большой и может рассматриваться как связующая территория между Внутренней Монголией и Южной Маньчжурией». Чун также отметил, что земли в районе Тунляо плодородны и что этот район наводнен иммигрантами с юга. На этом и закончилось изучение китайскими работниками маньчжурского очага чумы вследствие оккупации Маньчжурии японской армией.

Дальнейшим определением границ чумного очага в Маньчжурии занимались японцы. Они (Абэ, Касуга) высокомерно заявляли, что до основания Маньчжоу-Го не было никаких достоверных сведений о чуме в Маньчжурии и что только после создания Маньчжоу-Го усилиями правительственных органов и работами многочисленных японских специалистов, исследовавших чумные районы, освещено истинное положение вещей. Японцы обычно игнорировали работы китайских авторов.

Захватив Маньчжурию, японцы не спешили с изучением чумы, прошло более 2 лет после оккупации, прежде чем они стали заниматься изучением маньчжурского эндемического чумного очага. Толчком к изучению послужила эпидемия чумы в 1933 г. (см. табл. 35.1).

Японскими работниками противочумной сети Маньчжоу-Го (китайцев там было очень мало) к концу 1938 г. были установлены границы Маньчжурского эндемического чумного очага; в 1942 г. они были несколько расширены. При этом оказалось, что территория очага охватывает 29 уездов и хошунов в 7 провинциях (рис. 35.3).

Рис. 35.3. Схематическая карта маньчжурского чумного эндемичного очага (Николаев Н.И., 1949)

В настоящее время в Китае известны обширные, не связанные друг с другом энзоотичные по чуме районы, имеющие выраженные географические границы (рис. 35.4). Поданным М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993) на северо-востоке Китая энзоотичными по чуме являются Центрально-Маньчжурская равнина, восточные и южные склоны Большого Хингана. Общая площадь этой территории составляет около 200 тыс. км^2.

Рис. 35.4. Распределение эндемических очагов чумы на территории Китая. 1 — активно действующие очаги; 2 — очаги покоящейся чумы; 3— очаги латентной чумы (Николаев Н.И., 1949)

Предгорья Большого Хингана и его склоны представлены степью с массивами полузакрепленных песков и лишь местами закрепленных. Они слабо населены кочевниками-скотоводами и используются главным образом под пастбищное животноводство. На восток и юго-восток от Большого Хингана лежит обширная низменная равнина, густонаселенная по долинам рек, широко используемая под земледелие. Вся эта огромная территория заселена даурским сусликом, который и является здесь основным носителем чумы. Даурский суслик селится по обочинам дорог, на межах, по балкам и оврагам на целинных участках и на целинных закрепленных песчаных массивах. Кроме даурского суслика, на энзоотичной территории обитает еще около 20 видов грызунов. В земледельческих районах вместе с даурским сусликом в полевых условиях обитают синантропные грызуны в открытых станциях — домовая мышь и крыса Карако. Эти виды грызунов круглый год обитают в густонаселенных пунктах, занимая жилые помещения и надворные постройки.

Их численность особенно высока в летне-осенний период. В условиях Северо-Восточного Китая полусинантропный образ жизни ведет и бара-бинский хомячок. На полевых грызунах паразитирует около 20 видов блох (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993).

Основной удельный вес в сборах составляют С. tesquorum (75 %) и N. bidentatiformis (15 %), являющиеся основными переносчиками чумы. В районе Центрально-Маньчжурской равнины на даурских сусликах и других видах грызунов паразитируют блохи С. tesquorum.

Выявленные очаги чумы располагаются в Северо-Восточном Китае, в пределах провинций Хэйлунцзян, Гирин, Цзиньмынь, Ляонин, Жэхэ и в юго-восточных районах Внутренней Монголии; в Северо-Западном Китае в пределах Синь-Цзянь-Уйгурского автономного района и провинции Цинхай; на юге Китая в провинции Юньнань на границе с Бирмой, на плоскогорьях и в межгорных долинах; на острове Тайвань, в его северо-восточной области. Предполагается, что энзоотичными являются склоны хребта Циньлин в пределах провинции Сычуань, где эпидемические проявления чумы были до конца 1960 гг., а также территория провинций Шаньси и Шэньси в Центральном Китае, провинций Фуцзянь, Цзянси, Чжэцзян и Гуандун на юго-востоке Китая, где заболеваемость чумой среди людей регистрировалась до 1952 г. (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993).

В свою очередь, нередко блохи диких грызунов встречаются на синантропных крысах, домовой мыши и барабинском хомячке, обитающих в населенных пунктах (рис. 35.5).

Рис. 35.5. Три вида домашних грызунов: 1 — Mus musculus; 2 — Rattus rattus; 3— Rattus norve-gicus (Wu Lien Ten U.A. et al., 1936)

Таким образом, паразитарный фактор весьма четко выступает в условиях Северо-Восточного Китая связующим звеном между популяциями диких и синантропных грызунов. Эпи-зотии чумы в популяциях даурского суслика на северо-востоке Китая начинают развиваться после выхода его из продолжительной зимней спячки только с апреля. Их активность нарастает к концу мая и достигает своей кульминации в период расселения молодых особей в новые норы. Затем эпизоотии постепенно к концу сентября затухают по мере залегания сусликов в спячку.

Японские исследователи Оно и Като (1943) обратили внимание на то, что в июле в связи повышением температуры начинается постепенное нарастание численности блох X. cheopis на крысах в населенных пунктах (рис. 35.6). Создаются благоприятные условия для проникновения возбудителя чумы из природных очагов в популяции синантропных крыс и возникновения вторичных очагов этой болезни. В этот период начинает нарастать заболеваемость чумой среди населения. Индекс блох X. cheopis к осени по мере похолодания снижается. Одновременно снижается заболеваемость чумой среди населения. Поэтому вспышки чумы в Маньчжурском очаге носят выраженный сезонный характер и имеют место с июля по сентябрь. Заражения чумой происходят в населенных пунктах, в домах, от укусов крысиных блох, то есть чума вместе с крысами и их блохами вторгается в жилище человека. Вспышки чумы — разбросанные и поражают многие населенные пункты в различных районах очага. Заболевания бубоной чумой носят массовый эпидемический характер, но не выходят за границы маньчжурского очага. В 1940-х гг. в этом очаге имели место вспышки легочной чумы.

Рис. 35.6. Соотношение между индексами Xenopsylla cheopis и заболеваемостью людей чумой в Маньчжурии: 1 — индекс X. cheopis на одну крысу; 2— заболеваемость людей (по Опо и Kato, 1943; Николаев Н.И., 1949)

Чума в Маньчжурии в 1945 г. Вспышки чумы были отмечены в четырех районах Маньчжурского эндемического очага. Первая вспышка имела место в районе Тунляо, где в удаленных от железных дорог населенных пунктах в течение июля — августа умерло от чумы около 500 человек. Эта вспышка не была обследована советскими специалистами, и о ней ничего неизвестно.

Вторая вспышка чумы наблюдалась в северо-восточной части провинции Жехэ, в районе города Аоханчи, где чумой было охвачено 8 населенных пунктов, расположенных в двух обособленных местах. Первая группа населенных пунктов деревни: Тянцзява, Сансентала, Винцзелинцзы, Менкано и Куэнцзяминцзы расположены на расстоянии 1,5—25 км от города Утунхао (100 км северо-восточнее Аоханчи). В этих деревнях с 25 июня по 9 августа умерло от чумы 70 человек.

Вторая группа населенных пунктов деревни: Саваба, Халеванфу, Сизань расположены на расстоянии 15–30 км северо-западнее города Аоханчи. В деревне Саваба со 2 августа по 28 августа заболело 49 человек. Во время посещения советским специалистом Фокиным этой деревни она произвела на него впечатление вымершей. До вспышки в деревне было 600 жителей, но они все разбежались при появлении заболеваний чумой; часть фанз была сожжена по указанию японских врачей «в целях радикальной дезинфекции». В деревнях Халеванфу и Сизань количество заболеваний не установлено. Всего в районе Аоханчи было зарегистрировано 119 случаев чумы.

Следующая (третья), более поздняя по времени вспышка чумы, имела место в деревнях близ города Фуюй (Бодунэ) в Гиринской провинции, где с 28 августа по 12 октября заболело чумой 73 человека и умерло 72. Вспышка подробно изучена Н.В. Романовым и И.Ф. Федотовым.

Уезд Фуюй эндемичен по чуме. Здесь с 1935 по 1944 гг. было 6 вспышек чумы в 15 населенных пунктах. В прошлые годы чумой поражались деревни, расположенные в юго-восточной части уезда, а в 1945 г. были поражены деревни его северо-восточной части.

Четвертая вспышка чумы произошла в Ванемяо. По японским данным, этот город находится за пределами маньчжурского эндемического чумного очага, но неподалеку от его северо-западной границы. По сведениям, полученным Н.И. Николаевым (1949) от старожилов, в прошлом чума поражала этот город, но уже 25 лет ее здесь не было (рис. 35.7).

Рис. 35.7. План города Ванемяо: 1 — японский городок; 2 — противочумное отделение; 3 — военный госпиталь; 4 — китайский госпиталь; 5 — крематорий; 6 — изолятор; 7 — станция; 8 — комендант; 9 — губернатор; 10 — японские казармы; 11 — кладбище; 12 — прививочный пункт. Треугольниками обозначены места обнаружения больных, кружками— места обнаружения трупов. Прямые линии обозначают границы районов, закрепленных за обследовательскими бригадами (Николаев Н.И., 1949)

Чума в Вянемяо. Город Ванемяо расположен у восточных отрогов Большого Хинганского хребта. В 1945 г. это был захолустный китайский городок, в котором преобладали глинобитные постройки типа китайских фанз. Водопровода, бань и канализации в городе не было. В каждой фанзе ютилось по 10–12 человек. Жилища захламлены, и кроме людей в них обитало много блох и крыс. В жилищных и надворных постройках хранились насыпью кукуруза, чумиза, гаолян и другие зерновые продукты и овощи. В стенах домов, в глинобитных заборах, во дворах и на улице по берегам каналов масса крысиных нор. Население города смешанное: монголы и китайцы, одеты плохо и завшивлены (рис. 35.8).

Рис. 35.8. Глинобитные постройки в Маньчжурии (Wu Lien Ten U.A. et ai, 1936)

По данным городского управления, до войны в городе проживало до 40–45 тыс. человек. Общественной санитарной службы и организованного медицинского обслуживания населения, не существовало. Имеющиеся в городе 11 врачей и 77 фельдшеров, занимались частной практикой и отказывались посещать больных чумой. Стационарных лечебных учреждений, дезинфекционной аппаратуры и медицинского имущества в городе также не было. Население прятало больных, тайком хоронило трупы и разбегалось при появлении чумы в другие благополучные по чуме районы города. Во время вспышки чумы при подворном обследовании города русскими специалистами, было учтено 24 639 жителей в 6953 домовладениях, кроме того, было обнаружено 1017 пустых фанз, часть из них была оставлена жителями в связи с появлением чумы.

Заболевания чумой в Ванемяо начались 10 сентября 1945 г., но чума в городе обнаружена 17 сентября. За это время от нее умерло 60 человек местного населения. До 28 октября в городе заболело еще 121 человек, из которых выздоровело только двое. В ноябре заболеваний чумой не было, но в первых числах декабря обнаружен труп человека, умершего в ночлежке. Его вскрытие, произведенное доктором Ленским 10 декабря, показало, что человек умер от легочной чумы. В этой же ночлежке было еще 4 случая молниеносной смерти от чумы, люди погибали в течение одной ночи. Всего с 9 по 12 декабря в ночлежке умерло от первичной легочной чумы 10 человек. В другой ночлежке умерло два человека, а потом погибла от легочной чумы вся семья хозяина ночлежки, состоящая из 5 человек. С 6 декабря 1945 г. по 11 февраля 1946 г. от легочной чумы в Ваньмяо умерло 120 человек. С 28 декабря начались заболевания легочной чумы в окрестных деревнях, жители которых ездили в Ванемяо на базар. Всего в 13 пораженных деревнях было учтено 117 случаев легочной чумы, окончившихся летально. Кроме того, легочная чума из Ванемяо четыре раза заносилась в город Таоань и по одному разу в города Далай, Сыпингай и Мукден

Эти заносы чумы были своевременно ликвидированы усилиями русских медицинских работников, и легочная чума в этих городах не получила широкого распространения. Поражение чумой ограничилось теми домами, куда приезжали больные в инкубационном периоде болезни.

При ликвидации эпидемии чумы в Ванемяо, самой трудновыполнимой задачей для наших специалистов оказалось своевременное выявление больных. За время работы обследовательской группы, с 20 сентября по 28 октября, выявлено больных чумой 40 и трупов 71. Это произошло потому, что жители, запуганные противоэпидемическими мероприятиями японцев, проводившимися в других местах, а также вследствие низкого культурного уровня и установившихся традиций, не только не оказали содействие работе русских обследовательских бригад, но и тормозили их работу. Больных прятали в сене и в других местах, а трупы умерших закапывали тайно по ночам или просто выбрасывали. Обследовательская работа также затруднялась недостатком переводчиков и незнанием языка, а китайские коллеги оказались не на высоте положения. Часть из них просто уклонялась от обследовательской работы из-за боязни чумы. А некоторые занимались тем, что лечили больных в порядке частной практики и не сообщали о них в органы власти. При таком положении с выявлением больных невозможно было точно учесть движение заболеваний чумой, поэтому для суждения о динамике заболеваний мы приводим данные о смертности от чумы по дням (рис. 35.9).

Рис. 35.9. Смертность от легочной чумы в Ванемяо в 1945 г. (Николаев Н.И., 1949)

Заболевания чумой в Ванемяо начались за железной дорогой (на плане это район японских казарм, а затем была поражена центральная часть города). Другие части города были мало или вовсе не поражены чумой, что указывает на ограниченные размеры эпизоотии среди крыс, так как движение жителей из одного района в другой в начале эпидемии могло совершаться беспрепятственно.

Как видно из диаграммы (рис. 35.10), заболеваемость чумой по полу людей не представляет резкой разницы. Основная масса заболеваний падает на возраст от 11 до 40 лет. Дети, как и во время чумы в Харбине в 1910 г., заболевали чумой реже взрослых. Доказательством малой восприимчивости китайских детей к чуме, по мнению Николаева, служит тот факт, что в больнице умерла от септической чумы женщина, а находившийся вместе с ней ее грудной ребенок остался здоровым.

Рис. 35.10. Распределение по возрасту и по полу людей, заболевших чумой во время эпидемии в Ванемяо (Николаев Н.И., 1949)

За время работы наших специалистов в Ванемяо, в изолятор было помещено 262 человека, контактировавших с больными чумой. Из них заболело чумой 14 человек. Перед поступлением в изолятор все контактировавшие подвергались санобработке с дезинфекцией их вещей в пароформалиновой камере.

Вначале китайцы в изолятор шли неохотно, и для их отправки приходилось прибегать к помощи полиции. Но после того как их первая партия возвратилась по домам и население узнало о заботливом отношении русских медицинских работников к местному населению, последующие партии контактировавших уже охотно шли в изолятор.

По данным патологоанатомических вскрытий, произведенных доктором А.А. Флоренским, случаев бубонной чумы было 79, септических — 25 и вторичной легочной чумы — 16.

Во время эпидемии бактериологическими исследованиями было обнаружено, что 5 % крыс, отловленных в городе, поражено чумой.

Чума в Маньчжурии в 1946 г. Первые заболевшие появились в 1946 г. в Сыпингае. Ими стали три китайца, прибывшие из Далая. С 6 до 11 марта 1946 г. здесь умерли от чумы 9 человек, но больше заболеваний не было. В Мукдене, который к тому времени был оставлен нашими войсками, заболевания легочной чумы начались 25 февраля, 16 марта 1946 г. достигли кульминационной точки и полностью прекратились 30 марта. Всего в Мукдене от чумы погибло 39 человек, из них 19 китайцев и 20 японцев.

В 1946 г., в условиях гражданской войны в Маньчжурии, вновь были отмечены вспышки чумы в северных районах очага. Уже в середине июля начались заболевания чумой в уездах Нунань, Кенань, Фуюй, которые в сентябре месяце развились в эпидемию. Но об этой эпидемии известно лишь то, что в уезде Фуюй, расположенном на расстоянии 150 км от Харбина, вспышка чумы была подавлена объединенными усилиями гражданских и военных властей освобожденной от гоминьданов-цев части Китая.

Чума появилась и в Чжаодуне, где единичные заболевания отмечались вплоть до 25 сентября 1946 г., но широкого распространения она не получила.

С середины июля подозрительные по чуме заболевания были отмечены в районе станции Пинфань, расположенной в 20 км к юго-востоку от Харбина (табл. 35.2.).

Таблица 35.2

Динамика заболеваний чумой в районе ст. Пинфань и в г. Харбине в 1946 г.[21]

Начало и конец вспышки | Пораженные районы | Заболело бубонной чумой | Заболело легочной чумой | Всего

Середина июля до 3 октября | В районе Пинфань д. Дунцзыдза | 25 | 3 | 28

— " — | В районе Пинфань д. Шфаюань | 34 | 2 | 36

— " — | В районе Пинфань  | 28 | 11 | 39

3 октября | Тайпинчау И-мянь, Южная 4-я улица | 1 | — | 1

27 сентября по 5 ноября | Харбин, район Фудзядян 16 улица | 6 | 5 | 11

— " — | Район Пристань улица Сюйлунанцы | 1 | — | 1

— " — | Район Пристань Северная 2-я улица | 1 | — | 1

— " — | Район Пристань 2-я больница | — | 1 | 1

Итого | 96 | 22 | 118

Единичные случаи заболеваний легочной и бубонной чумой регистрировались вплоть до 3 октября 1946 г., что китайские врачи связывали с существованием здесь до августа 1945 г. отряда № 731, но никаких доказательств этой связи представлено не было.

Несмотря на строгие карантинные меры в районе Пинфань, к концу сентября стали отмечаться единичные случаи проникновения жителей из этого района в Харбин, что в конечном итоге привело к заносу инфекции и к небольшой вспышке чумы в городе.

Чума в Маньчжурии в 1947 г. В этом году в маньчжурском эндемическом очаге разразилась большая эпидемия чумы, охватившая 19 уездов и унесшая около 30 тыс. жертв (табл. 35.3).

Таблица 35.3

Количество заболеваний чумой по уездам Маньчжурии в 1947 г.[22]

№ | Уезды | Начало эпидемии | Конец эпидемии | Заболело чумой | Умерло | Выздоровело

1 | Ванемяо | 10 июля | 28 октября | 242 | 172 | 70

2 | Байчендзы | 26 июля | 11 ноября | 878 | 811 | 67

3 | Таонань | 20 августа | 16 октября | 98 | 93 | 5

4 | Тучен | август | ноябрь | 528 | 467 | 61

5 | Кенань | июль | октябрь | 2014 | 1709 | 305

6 | Далай | 1 августа | 20 ноября | 163 | 119 | 44

7 | Кайтун | 17 июля | 15 октября | 106 | 30 | 26

8 | Аньгуан | 7 июля | 30 октября | 1440 | 1200 | 240

9 | Тунляо | июль | 12 декабря | 20935 | 17995 | 2940

10 | Кайлу | 6 августа | 20 ноября | 1049 | 674 | 375

11 | Ляоюань | 17 сентября | 30 октября | 13 | 8 | 5

12 | Чанлин | 28 сентября | 15 октября | 27 | 15 | 12

13 | Фуюй | август | 28 ноября | 1575 | 1148 | 427

14 | Лубей | июль | октябрь | 70 | 70 | —

15 | Кулон | Эти уезды были охвачены эпидемией чумы, но сведений о количестве заболеваний в них нет  16 | Наомань |

17 | Чифын |

18 | Линьси |

19 | Линдун |

Итого | 7 июля | 12 декабря | 29138 | 24561 | 4577

Заболевания чумой начались в июле месяце в уездах Ванемяо, Ке-нань, Аньгуань, Кайтун, Тунляо и Лубей. В августе число заболеваний резко возросло, и эпидемия охватила большую часть уездов. В сентябре количество заболевших чумой достигло наивысших цифр, в октябре их количество резко падает, в 7 уездах эпидемия заканчивается. В уезде Тунляо эпидемия чумы продолжалась вплоть до 12 декабря. Эпидемия бубонной чумы 1947 г. свидетельствует о большом эпидемическом потенциале сегодня никак не напоминающего о себе маньчжурского реликтового очага чумы.

Особенности поведения местного населения во время эпидемий чумы По наблюдениям Николаева, китайское население не верило в современную медицину и предпочитало для защиты от чумы вывешивать у входа в дом какую-либо тряпочку или сплетенную из травы сетку. Так как японцы в целях «радикальной дезинфекции» сжигали китайские фанзы без возмещения убытков, то население старалось прятать больных либо разбегалось.

В Ванемяо русские врачи часто обнаруживали больных, спрятанных в сено. Даже был такой случай: когда у одной женщины умер муж, она выбросила его труп, а для того, чтобы скрыть факт смерти мужа, наняла постороннего мужчину, который выдавал себя за ее мужа. Но и этот «муж» вскоре умер от чумы. Нередко, бывали случаи, когда зажиточные люди нанимали бедняков и направляли их вместо себя в изолятор. Когда этих людей при проверке обнаруживали у себя дома и вновь направляли в изолятор, они искренне возмущались этому, как так, они ведь наняли людей, которые там уже отбывают положенный срок.

Вскрытие считалось осквернением трупа — китайцы полагали, что теперь умерший уже не может попасть в рай.

Особенности клинического течения чумы в Маньчжурии. В рассматриваемый исторический период в маньчжурском эндемическом чумном очаге встречались все три формы клинического течения чумы: бубонная, легочная и септическая. Бубонная форма чумы иногда сопровождалась образованием язвочек на месте входных ворот инфекции, тогда эту форму болезни называли кожно-бубонной. Легочные формы встречались как вторичная пневмония при поражении легких при бубонной форме чумы, или как первичная пневмония при заражении через легкие путем капельной инфекции.

Первичная чумная пневмония в маньчжурском очаге протекала или в типичной форме с сильным кашлем и обильным выделением пенистой, кровяной мокроты, или в виде пульмонарной формы чумы. Считается, что пулъмонарная чума описана By Лиен Те в 1926. г. Для нее характерны слабый кашель и незначительные выделения мокроты.

Что касается частоты отдельных клинических форм, то Н.И. Николаев привел данные японской статистики (Касуга, 1941): бубонная форма составляла 55,5 %, безбубонные формы чумы — 40,5 %. При бубонной форме чумы наиболее часто поражались паховые железы — 37 %; бедренные бубоны составляли 7,8 %, подмышечные и шейные — по 4,6 % и самая малочисленная группа — околоушные бубоны 0,5 %. При поражении людей в очаге, но вне контакта с больными чумой, бубонные формы болезни составляли 72,1 %, а безбубонные — 26,7 %. При заражении людей от контакта с больными чумой, бубонные формы составляли 55,4 %, а безбубонные — 40,9 %. Это объясняется тем, что вне контакта с больными чумой главным источником заражения являются блохи, а при контакте с больными возможны другие пути заражения, помимо блох.

Николаевым отмечено, что частота заболеваний по отдельным формам чумы изменялась в течение одного сезона чумы. Например, в мае бубонная форма чумы составляла 42 %, а безбубонная — 58 %, т. е. последняя преобладала на 16 %. В июне обе формы чумы встречались одинаково часто, но в июле и августе количество бубонных форм резко увеличивалось и достигало 79,6-81,3 %. В сентябре — октябре процент безбубонных форм возрастал, а в ноябре безбубонные формы чумы составляли уже 77,8 %.

Такая закономерность в колебаниях частоты случаев бубонной чумы может быть объяснена сезонными колебаниями численности блох X. cheopis и похолоданием, которое понижает активность блох. Следовательно, для летнего периода в Маньчжурии характерна бубонная форма чумы, а для периода с ноября месяца характерна легочная чума (но только в отдельные годы).

Статистика заболеваемости отдельными формами чумы в уезде Ке-нань в 1947 г. также показывает преобладание бубонных форм чумы. Эти данные представлены в табл. 35.4.

Таблица 35.4

Заболеваемость по клиническим формам чумы в уезде Кенань в 1947 г.[23]

Клиническая форма чумы | Выздоровело | Умерло

Число случаев | % | Кол-во | % | Кол-во | %

Бубонная — 115 | 64 | 29 | 25 | 86 | 75

Септическая — 55 | 30 | — | — | 55 | 100

Легочная — 11 | 6 | — | — | 6 | 100

Имеется совпадение в частоте локализации бубонов в маньчжурских и индийских очагах чумы, если паховые и бедренные бубоны рассматривать как одну область локализации (табл. 35.5). Преобладание бедренных и паховых бубонов как в том, так и в другом очаге указывает на то, что заражение чумой в этих очагах происходит главным образом через нижние конечности, которые более доступны для укуса блох.

Таблица 35.5

Сравнительные данные по локализации бубонов в Маньчжурии и Индии[24]

Место исследования/локализация бубонов | Деревня Джэнцзятин (%) | Район Тунляо (%) | Бомбей(%)

Шейные | 10 | 9,4 | 8,4

Подмышечные | 25 | 18,9 | 21,85

Бедренные | 8,7 | 62,3 | 30,87

Паховые | 40 | — | 23,25

Множественные | 13,7 | 7,5 | 12,95

Другое расположение бубонов | 2,4 | 1,8 | 1,68

Итого случаев | 80 | 159 | 9500

Среди 48 больных, находившихся под наблюдением русских врачей в чумной больнице в Ванемяо с 21 сентября по 21 октября 1945 г., были больные как бубонной, так и септической формами чумы. Среди больных бубонной чумой выявлено два случая кожно-бубонной формы болезни и четыре случая осложнений вторичной легочной чумой.

Инкубационный период, по наблюдениям над заболевшими людьми в изоляторе, колебался от 1 до 4 дней. Заболевание начиналось внезапно ознобом, повышением температуры, головной болью и нередко сопровождалось тошнотой и рвотой. Сознание больных было несколько затемнено, речь сбивчива, непонятна, конъюнктивы гиперемированы, лицо маскообразное. У больных отмечалась возбужденность и в то же время сильная слабость. Язык обложен белым налетом. Кожа сухая, горячая или же при сильной слабости сердца и высокой температуре, периферические части тела холодные и покрыты клейким потом. Пульс вначале учащен, но хорошего наполнения. Затем пульс становится все чаще и слабее.

Бубонная форма чумы проявлялась тем, что в течение уже первого дня или на второй день болезни появлялась болезненность на месте развивающегося бубона. Больные ее отмечали не только при пальпации, но и в покое. Чтобы облегчить боль, больной при паховом бубоне сгибает ногу, а при подмышечном — отводит руку (рис. 35.11). При осложнениях бубонной чумы вторичной чумной пневмонией, при аускультации прослушивались среднепузырчатые бронхиальные хрипы. Мокрота слизистая с желтовато-гнойными хлопьями или с примесью небольших прожилок крови. Больные были беспокойны, пытались уходить или же находились в полной прострации. Характерно то, что в Маньчжурии в 1945–1947 гг. бубонная чума протекала чрезвычайно бурно и заканчивалась смертью больных на 3–4 день, и лишь у немногих китайцев болезнь длилась до 6–7 дней.

Рис. 35.11. Бубонная форма чумы: 1 — больной с бедренными бубонами (см. также рис. 5.10); 2 — походка больного с паховым и подмышечным бубонами (Wu Lien Ten U.A. et al., 1936)

При септической форме заболевание начиналось резким повышением температуры. Отмечался буйный бред или даже полная адинамия, переходящая в прострацию, одышка, частый пульс малого наполнения, цианоз. Кровоподтеков на коже не было. Но после смерти на вскрытии отмечались точечные кровоизлияния на слизистых оболочках.

Был зарегистрирован случай молниеносной чумы. У одного контактировавшего китайца, находящегося в изоляторе, вечером была нормальная температура и хорошее самочувствие, а утром он найден мертвым. Макроскопических патологических изменений на вскрытии не было обнаружено, но бактериологическим исследованием у него был посмертно установлен диагноз чумы.

Первичная легочная чума зимой 1945–1946 гг., по наблюдениям доктора Ленского, начиналась с сильного озноба. У заболевших людей постоянно отмечались головная боль, слабость и часто рвота. Характерен сильный кашель с большим количеством кровянистой, пенистой мокроты. Сильная одышка, очень учащенный пульс слабого наполнения. При перкуссии и аускультации отмечались симптомы, указывающие на бронхопневмонию: очаги бронхиального дыхания, бронхиальные хрипы. Заболевание заканчивалось смертью в 2–4 дня. Иногда болезнь протекала молниеносно и заканчивалась смертью в одну ночь (рис. 35.12).

Рис. 35.12. Внешний вид больного легочной чумой (Wu Lien Ten U.A. et al., 1936)

Чрезвычайно тяжелое течение бубонной чумы со смертельным исходом в 3–5 дней и почти со 100 % летальностью также было отмечено

Н.В. Романовым в 1945 г. при ликвидации вспышки чумы в уезде Фуюй Гиринской провинции Китая. Кроме того, Н.И. Николаевым в Маньчжурии наблюдалась пульмонарная форма легочной чумы, выделенная By Лиен Те (1926) в самостоятельную форму болезни. Пульмонарная чума обнаружена им в конце эпидемии бубонной чумы в г. Фуюй в 1947 г.

Болезнь начиналась повышением температуры. Отмечались небольшие боли в груди, слабость, головные боли. Затем температура повышалась, появлялась одышка, учащение пульса, глухость тонов сердца, цианоз, кашель. Изредка в слизистой или слизисто-гнойной мокроте появлялись прожилки крови. Больные погибали в течение 2–3 дней. Перку-торно и аускультативно в легких изменений не отмечалось или они были незначительными.

Особенности патологоанатомнческой картины чумы в Маньчжурии. Вскрытия трупов проводились доктором А.А. Флоренсовым. Всего им вскрыто 120 трупов людей, умерших от чумы. У погибших макроскопически отмечались следующие патологоанатомические изменения. При бубонной чуме железы большей частью были увеличены до 1,5–2,0 см в диаметре, с некрозом и кровоизлиянием в вещество лимфатического узла, с узкими или широкими зонами геморрагической инфильтрации окружающей их подкожной клетчатке. Примерно в половине случаев изменения в бубонах первого порядка были слабо выражены, отмечалась лишь небольшая геморрагичность желез без изменений в окружающей подкожной клетчатке. Бубоны второго порядка представляли собой железы величиной не более фасоли, розового или красноватого цвета, неуплотненные, лежащие в неизменной клетчатке.

По бурному клиническому течению с быстрым летальным исходом и небольшим патологоанатомическим изменением в первичных бубонах, примерно половину случаев бубонной чумы в Маньчжурии следует рассматривать как ее бубонно-септическую форму. В этом случае вначале болезнь развивается как бубонная, но очень быстро наступает сепсис и человек погибает в 2–3 дня, т. е. в сроки, когда не успевает еще развиться бубон. По материалам вскрытий паховые бубоны составляли 60 %, шейные — 25 %, подмышечные — 15 %.

При легочной чуме в легких отмечались очаговые уплотнения красного цвета, иногда плеврит со скоплением геморрагического экссудата в полости плевры, но в ряде случаев пневмония носила характер банальных катаральных очагов. При пульмонарной форме чумы все легкие были, как бы наполнены кровью и никаких очаговых изменений не отмечалось.

При септической форме чумы наиболее выраженное изменение отмечалось в селезенке: резкое увеличение, иногда с очажками некроза. Наблюдались точечные кровоизлияния в слизистой кишечника и плевры. Патологоанатомические изменения при этой форме чумы не всегда были выражены, а в 12 случаях макроскопических патологоанатомических изменений вовсе не было отмечено, и диагноз септической чумы был установлен бактериологическими исследованиями.

Таким образом, как по клиническому течению болезни, так и по патологоанатомическим данным, для маньчжурского очага в 40-х гг. XX столетия характерными были бубонно-септические и септические формы чумы, а также сравнительно большой процент осложнений вторичной легочной чумой.

Перелом в лечении и профилактике чумы, достигнутый советскими военными учеными. Он заключался в том, что впервые крупные контингенты людей оказались защищенными в эндемических и эпидемических очагах чумы посредством иммунизации высокоэффективной вакциной, и впервые в распоряжении врачей появилось средство (стрептомицинА позволяющее осуществлять лечение наиболее смертельной формы чумы — легочной.

Сегодняшнему поколению врачей вакцинация людей живой вакциной и лечение чумы стрептомицином не кажутся чем-то необычным, так же как и сама чума не считается ими смертельно опасной болезнью. Однако в конце 1940-х гг. далеко не все так было просто, существовали другие подходы к специфической профилактике и к лечению чумы, имевшие яростных и высокопоставленных сторонников. Но за 50 лет, прошедших со времени маньчжурской чумы, примененные тогда в маньчжурском очаге подходы к борьбе с чумой, принципиально не изменились. Разве что накожную иммунизацию живой вакциной дополнили аэрогенной, а в схему лечения ввели тетрациклин и хлорам-феникол. Не изменились даже технологии получения живой чумной вакцины и стрептомицина, созданные в те годы. Настолько надежными и оптимальными оказались разработки военных ученых из НИИ гигиены и эпидемиологии ВС СССР (НИИЭГ).

НИИЭГ. В 1930 г. была создана Вакцинно-сывороточная лаборатория Военно-санитарного управления РККА. Возглавить ее поручено известному ученому-бактериологу, профессору кафедры микробиологии Первого медицинского государственного университета И.М. Великанову (1898–1938), незадолго до этого мобилизованному в РККА по решению ЦК ВКП(б) с присвоением воинского звания «дивизионный врач». Через несколько месяцев в Вакцинно-сывороточную лабораторию была переведена и его жена, ученый-микробиолог, кандидат медицинских наук З.И. Михайлова (1892–1937).

В 1930 г. лаборатория была размещена в местечке Власиха, неподалеку от станции Перхушково Белорусской железной дороги, в 30 км от Москвы (рис. 38.13). Сразу же началось строительство новых корпусов и жилых зданий для сотрудников, а пока все специалисты ездили из Москвы по железной дороге до станции Перхушково, а затем автобусом до Власихи. Одновременно для работы с возбудителями особо опасных инфекционных болезней была создана бактериологическая лаборатория, которая располагалась на территории монастыря в городе Суздале Владимирской области.

Рис. 35.13. Здание Биотехнического института, Власиха, 1931 г. Фотография из книги В. И. Великанова, 1998

Однако одной лаборатории в ВСУ РККА для решения задач противобиологической защиты страны, было явно мало. Требовался новый специализированный институт РККА, в котором можно было бы решать проблемы защиты армии и населения страны от бактериального нападения противника. И 16 апреля 1933 г. он создан на базе Вакцинно-сывороточной лаборатории ВСУ РККА. Его основателем и первым начальником стал И.М. Великанов. Военврач 1 ранга Михайлова вначале возглавила один из ведущих отделов института, а в 1935–1936 гг. была заместителем начальника института по медицинской части.

Великанов привлек к военно-биологическим исследованиям многих известных российских ученых: Б.Я. Эльберта, А.Н. Саватеева О.Г. Биргера, Ф.Г. Бернгофа, П.П. Движкова. Среди них был и будущий академик АМН, лауреат Ленинской и Государственных премий М.П. Чумаков.

Основным направлением в военной тематике института в 1933–1937 гг. стало изучение и создание способов и средств защиты армии, населения от бактериального и химического нападения. Сотрудниками института был оборудован танк для разведки и диагностики использованных (распыленных) противником бактериальных поражающих агентов. Создан универсальный противогаз (Б-3), способный надежно защитить людей как от химических, так и от бактериологических средств нападения. В 1936–1937 гг. ими сконструирован чемодан-лаборатория для определения бактериального заражения. В эти же годы в институте исследовалась безвредность и эффективность тифозно-паратифозной вакцины Михайловой и противо-гангренозной и противоботулинической сыворотки Великанова.

З.И. Михайлова

В 1937 г. институт перевели на остров Городомля, расположенный на озере Селигер рядом с городом Осташков Тверской области, в 1941 г. институт был эвакуирован в Саратов, а в сентябре 1942 г. передислоцирован в Киров (рис. 35.14).

Рис. 35.14. НИИЭГ ВС СССР. На фотографии комплекс зданий губернской земской больницы г. Вятки (Киров) в начале XX столетия. До 1942 г. — городская инфекционная больница

Кроме описанных ниже живой чумной сухой вакцины и стрептомицина, в годы Великой Отечественной войны в НИИЭГ были разработаны: первая отечественная сибиреязвенная живая вакцина СТИ-1, сухая живая туляремийная вакцина, сухая живая бруцеллезная вакцина, а также технологии их производства. В 1944 г. впервые в СССР в институте было налажено производство пенициллина, который сразу же поступил в прифронтовые госпиталя.

Однако судьба Великанова и Михайловой сложилась трагически. Они были репрессированы по делу Тухачевского и погибли.

Живые вакцины или убитые? История современных методов иммунизации против чумы начинается с 1895 г., после того как Иерсен показал, что кроликов можно предохранить против заражения чумой повторными прививками убитой нагреванием агаровой культуры чумного микроба. Двумя годами позже Хавкин разработал вакцину, которую стали впервые использовать для массовой иммунизации людей в эпидемических очагах (об опытах Хавкина см. в очерке XXIII).

Использовавшийся с этой целью препарат, так называемую «лимфу Хавкина», сегодня трудно назвать даже «убитой вакциной». При ее приготовлении клетки возбудителя чумы не инактивировали формальдегидом, как это обычно делается для получения убитых вакцин («формоловых вакцин»), а сначала разрушали путем аутолиза. «Лимфу Хавкина» трудно отнести и к химическим вакцинам, так как при их приготовлении обычно в состав иммунизирующего препарата включают одну или несколько из известных антигенных детерминант возбудителя болезни, а лимфа представляла собой смесь неидентифицированных фрагментов разрушенных клеток чумного микроба (см. очерк XXIII).

Колле в 1903 г. предложил готовить убитые вакцины из агаровых культур, добавляя формальдегид. В эти два метода в разное время были внесены изменения, касающиеся в основном приемов инактивации микроба. Было отмечено, что слабые растворы дезинфицирующих веществ: фенол, формалин, эфир, а также глицерин — меньше деформируют антигены чумного микроба, чем воздействие температуры. Ученые изучали иммунизирующее действие отдельных фракций и дериватов чумного микроба: капсульную фракцию, нуклеопротеиды, фаголиза-ты. До эпидемий чумы начала 1930-х гг. убитые вакцины занимали лидирующее положение в противоэпидемиологической практике.

История живой чумной вакцины также начинается с опытов Иерсена (1895). Этот необычайно плодовитый ученый впервые отметил, что чумные микробы могут терять свою вирулентность при пересевах на питательных средах и в малых дозах отлично предохраняют животных от чумы. Результаты, полученные Иерсеном, были подтверждены Каль-метом (1899), Колле и Отто (1903–1904), Стронгом (1906–1907) и др. Иерсен испытал на себе действие приготовленной им культуры, убивающей 20–30 % крыс. После прививки у него развивалась лихорадочная реакция, но все окончилось благополучно. Обезьяны, зараженные этим штаммом, остались живы. Считая, что обезьяны по филогенезу ближе к человеку, чем крысы, Иерсен пришел к заключению, что этот метод вакцинации можно применить к человеку. Однако в своем сообщении по этому вопросу он высказывался очень сдержанно.

Стронг (1906) пошел дальше. После того как он испытал на себе безвредность штамма MaV, ослабленного неизвестным методом, то он привил в Маниле 200 человек, приговоренных к смертной казни. Несмотря на то, что каждый заключенный получал под кожу «целую агаровую культуру» (15–20 млрд. микробов), вакцинация прошла без осложнений. На этом закончились первые попытки вакцинировать людей живыми чумными микробами. На более широкое применение живых вакцин исследователи не решались, не было уверенности в безопасности метода, пугала возможность реверсии авирулентных микробов в вирулентную форму (Коробкова Е.И., 1966).

К началу 1930-х гг. в представлениях о противоэпидемической эффективности вакцинации назрел кризис. Многолетние наблюдения над большим количеством людей, привитых разными убитыми вакцинами в пульсирующих очагах чумы, показали их слабую эпидемиологическую значимость как в предохранении против бубонной чумы, так особенно против легочной чумы. Эти наблюдения вновь привлекли внимание исследователей к живым вакцинам (в СССР с живыми вакцинами начали работать с 1934 г.). Однако даже в конце 1930-х гг. не было четких представлений о механизмах развития легочной чумы. Одни авторы настаивали на пневмотропности штаммов чумного микроба. И даже получали такие штаммы путем многократного пассирования чумного микроба через экспериментальных животных. Например, профессором А.М. Ско-родумовым (1888–1939), при изучении штамма, выделенного в 1927 г. во время эпидемии легочной чумы в Монголии, получены «свойства пульмонтропности» у возбудителя чумы, выраженные в организме морской свинки. Такой штамм вызывал пневмонию у этих животных при подкожном или внутрибрюшном заражении (Шунаев В.В., 1934).

Другие считали, что главным фактором в воспроизведении той или иной клинической формы чумы являются входные ворота инфекции. Пессимистичными были взгляды и на возможность предупреждения легочных форм болезни путем подкожной иммунизации. Они сложились совершенно обоснованно, так как учитывали результаты иммунизации людей убитыми вакцинами. Как правило, такие вакцины оказывались неэффективными в очагах чумы не только для предотвращения заболеваемости людей легочной формой болезни, но и бубонной.

Отген (1936), основываясь на наблюдениях, сделанных им на острове Ява, относился скептически к возможности предупреждения заболеваний людей легочной чумой даже при их иммунизации живой вакциной. Жирар (1936) был более оптимистичен. Он, наблюдая за развитием иммунных реакций у людей и морских свинок, иммунизированных подкожно и интраорбитально вакцинным штаммом EV, пришел к выводу, что нет особой разницы в механизмах развития иммунитета в отношении обоих форм чумы.

Но одним из важных препятствий к экспериментальному изучению этой проблемы стало отсутствие надежных методов получения у животных первичной легочной чумной пневмонии. Оказалось, что легочная чума, беспощадно истребляющая во время эпидемий тысячи людей, не хочет воспроизводиться в эксперименте. Стронг даже приписал неудачи в получении первичной легочной пневмонии у лабораторных животных их «поверхностному дыханию или анатомическому устройству ноздрей и фарингса». И здесь удивительно для нас одно обстоятельство. В научной литературе 1930-х гг. (даже отечественной!) оказались проигнорированы опубликованные работы русских военных ученых, еще в начале столетия в форте «Александр 1» с помощью мелкодисперсных аэрозолей возбудителя чумы, экспериментально изучивших патогенез первичной легочной пневмонии и, даже заплативших за это своими жизнями (см. очерк XXX). Эксперименты по аэрогенному инфицированию и иммунизации животных начинаются как бы с «чистого листа» и осуществляются на низком методическом уровне.

Николь, Дюран и Консей (1930) пытались осуществить иммунизацию людей через дыхательные пути пульверизацией довольно густой (3 млрд. клеток) убитой вакцины в течение полминуты ежедневно на протяжении 8 дней; после недельного перерыва ингаляции повторялись еще в течение 8 дней. Таким способом всего ими было привито 363 человека. В качестве контроля 503 человека были привиты подкожно. Среди последних заболело чумой 6 человек (5 умерли), среди привитых в дыхательные пути — 3 (2 погибли). Разумеется, эти данные не позволили Николь с соавт. судить об эффективности ингаляционных прививок.

В те годы активно проводились эксперименты по инфицированию животных закапыванием им в нос бактериальной культуры. В опытах Е.И. Коробковой (Государственный институт микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР, 1939) такое инфицирование морских свинок оказалось неудачным. Не удовлетворяясь этими результатами, Коробкова вернулась к получению первичной легочной чумы у свинок ингаляционным методом. Коробкова (как и в свое время Гос), использовала для распыления обычный пульверизатор, отрегулированный на тончайшую струю, что давало возможность получать мельчайшие капельки чумного аэрозоля. Заражение производилось в специальном устройстве, предназначенном для аэробиологических исследований, сконструированном доктором Ф.Ф. Семикозом в 1927 г. (рис. 35.15).

Рис. 35.15. Одна из первых отечественных камер для исследования инфицирующей способности бактериальных аэрозолей (Коробкова Е.И., 1939)

Устройство представляло собой двухкамерный ящик в 1 м длины, 60 см ширины и такой же высоты со стеклянными боковыми стенками, верхняя крышка деревянная, края ее для большей герметичности клиновидно входили в рамку отверстия. Отдельные камеры ящика были разобщены между собою затворами, герметично, с помощью рычагов, открывающимися экспериментатором. Опытные животные помещались в сетчатую клетку, которая с помощью нижнего рычага вкатывалась по рельсам в опытную камеру, после чего затворка захлопывалась.

К внутренней стороне стенки опытной камеры, расположенной против клетки, была приделана металлическая подставка для флакона с ингалятором. Эта подставка с помощью рычага вращалась в горизонтальной плоскости, что позволяло направлять струю из ингалятора по всем сторонам камеры. Опыт велся в следующем порядке: после того, как клетка с животными (3–5 морских свинок) вводилась в камеру, через верхнюю приподнимающуюся крышку, на подставку устанавливался смонтированный ингаляционный аппарат, содержащий точно измеренное количество определенной концентрации бактериальной эмульсии; после этого крышка закрывалась. Через отверстие стенки, наружу пропускалась только резиновая трубка, соединяющая аппарат с нагнетателем воздуха. Отверстие вокруг трубки закрывалось ватой и заливалось герметично парафином; сверху для большей безопасности камера накрывалась простыней, смоченной в дезрастворе. Клетки с животными помещались на расстоянии 30–35 см от ингалятора.

Длительность экспозиции равнялась 8—10 мин., т. е. времени, требуемого для распыления эмульсии. По окончании опыта клетка с животными переводилась в другую камеру и затворка между ними снова захлопывалась. Свинки высаживались из клетки только через 0,5 ч. после ингаляции и рассаживались по банкам.

Благодаря данной аэрозольной камере и собственному упорству, Е.И. Коробковой в 1939 г. удалось смоделировать первичную легочную чуму у экспериментальных животных и показать возможность защиты от нее с помощью подкожной иммунизации живой чумной вакциной на основе штамма EV. Параллельно аналогичные эксперименты велись в НИИЭГ ВС СССР (см. ниже).

Однако вернемся в Маньчжурию.

Вакцинопрофилактика в маньчжурском эндемическом чумном очаге. Японцы переоценивали значение вакцинопрофилактики. Руководители противочумной службы Маньчжоу-Го (Абэ, Касуга, 1941) в один голос утверждали, что для того чтобы ликвидировать чуму в Маньчжурии, прежде всего надо проводить прививки против чумы. Эта точка зрения, по мнению Николаева, была ошибочной, так как никакими, даже самыми эффективными прививками нельзя ликвидировать чуму как природное явление.

Николаев считал, что единственно чего можно добиться профилактическими прививками, даже при применении наиболее эффективных вакцин, это вызвать у человека невосприимчивость к чуме и тем самым лишь на время предохранить его от заболевания чумой, так как иммунитет при чуме держится 5–6 месяцев. Ежегодной вакцинацией живой вакциной можно снизить заболеваемость чумой в очаге, но нельзя ликвидировать чуму среди грызунов.

Начиная с 1936 г. в Маньчжурии проводилась вакцинация китайского населения формолвакциной производства Чанчуньского санитарнотехнологического института. Прививочная кампания начиналась обычно в феврале и заканчивалась в мае. С каждым годом вакцинация проводилась во все возрастающих количествах. Прививка осуществлялась двукратно с интервалом в 7 дней, но второй прививкой охватывалась лишь небольшая часть прививаемых. Во время вспышек чумы производство прививок прекращалось. Японцы опасались отрицательной фазы иммунитета, да и само проведение прививок в это время они считали бесполезным занятием. Цифровые данные о профилактических прививках в Маньчжурии по Абэ (1945) и официальной статистике департамента здравоохранения Маньчжоу-Го, собранные Николаевым, представлены в табл. 35.6.

Всего с 1936 по 1944 г. было вакцинировано и ревакцинировано свыше 13 млн. человек. Каковы же результаты этих прививок? Николаев сравнил заболеваемость чумой и количество вакцинированных людей и пришел к выводу, что проведением массовых прививок формолвак-циной снизить заболеваемость чумой не удалось. Да и сами работники японской противочумной службы оценивая эффективность вакцинации формолвакциной, пришли к заключению, что эта вакцинация не снижает заболеваемость, но уменьшает смертность от чумы.

Таблица 35.6

Вакцинация формолвакциной в в Маньчжурии с 1936 по 1944 г.

Годы | Кол-во населенных пунктов, охваченных прививками | Кол-во домов в них | Число жителей | Привито | Процент охвата прививками населения в районе их проведения

1936 | 3262 | 162 761 | 1 006 894 | 404 252 | 40,14

1937 | 5429 | 220 277 | 1 325 287 | 612 939 | 46,25

1938 | 5532 | 206 3% | 1 281 129 | 672 137 | 52,46

1939 | 4966 | 191 427 | 1 168 576 | 688 443 | 58,91

1940 | 6046 | 275 537 | 1 627 375 | 982 727 | 60,39

1941 | 6708 | 245 900 | 1 783 469 | 1 185 290 | 66,46

1942 | 6908 | 371 304 | 2 413 222 | 1 673 763 | 69,36

1943 | не указано | 1 038 445 | 6 474 381 | 3904 547 | 60,61

1944 | не указано | 1 038 445 | 6 454 095 | 3412 328 | 52,87

Таким образом, в Маньчжурском эндемическом чумном очаге, как и в других очагах, убитая вакцина оказалась неэффективной, но широкое применение живой вакцины здесь не практиковалось. Причиной этому было то обстоятельство, что научным консультантом при департаменте здравоохранения Маньчжоу-Го был профессор Абе — сторонник убитых вакцин, поэтому вакцинация живыми вакцинами проводилась в ограниченных размерах. Применяемые в маньчжурском очаге живые вакцины готовились из штамма EV Жирара и Роби ка (получен из типичного чумного штамма на Мадагаскаре) и из штамма МП-40, полученного маньчжурском очаге Касугой.

История этих вакцинных штаммов такова.

Жирар и Робик, будучи убежденными сторонниками того, что только живая вакцина может улучшить эпидемическую ситуацию в стране, где борьба с носителями чумной инфекции практически неосуществима, начиная с 1932 г., приступили к изучению различных штаммов чумного микроба с ослабленной вирулентностью. После многочисленных опытов ученые остановились на одном из них, выделенном в Тананариве (о. Мадагаскар) в 1926 г. из трупа человека, умершего от бубонной чумы. Штамм назван ими EV, по инициалам больного, от которого он был выделен. Вирулентность штамма была ослаблена ежемесячными пересевами на агаре при температуре 18–20 °C в продолжение 5 лет.

По морфологическим, культуральным и серологическим признакам штамм EV — типичный чумной штамм (океанический, по классификации Берлина и Борзенкова). Штамм EV не разлагает глицерина, не разлагает рамнозы даже после многих дней содержания культуры на пептонной воде с глицерином и рамнозой. Он авирулентен для свинок, кроликов при заражении под кожу, накожно, конъюнктивально, интраназально и интратрахеально, но умеренно вирулентен для белых мышей.

Введение больших доз штамма EV внутрибрюшинно свинкам и кроликам убивает часть животных при явлениях перитонита, сопровождающегося септицемией; микробы, выделенные гемокультурой, обладают всеми свойствами EV, т. е. они не становятся более вирулентными.

На основании своих опытов по изучению иммуногенных свойств вакцинных штаммов чумного микроба Жирар пришел к выводу, что эффективность живой вакцины, активно предохраняющей против чумы, не определяется лишь содержанием в ней живых микробов. Само по себе наличие живых микробов в вакцине не характеризует ее иммуноген-ность. Иммунизирующие свойства такой вакцины являются функцией остаточной вирулентности штамма. Он утверждал, что «ослабленная вирулентность — не значит отсутствие вирулентности».

Для изучения иммуногенных свойств штамма EV Жирар и Робик сначала использовали только морских свинок — животных, наиболее чувствительных к чуме и труднее других поддающихся иммунизации. В 1932 г. они приступили к испытанию своего штамма на людях. Первые опыты были проведены на нескольких прокаженных и на одном из соавторов — Робике. Прививка небольших доз EV не сопровождалась никакими осложнениями. После этого были привиты еще 90 прокаженных и 3 добровольца. Реакция на введение микробов EV выразилась в покраснении и припухлости кожи вокруг места инъекции вакцины. Реакция не сопровождалась заметными изменениями со стороны лимфатических узлов. Температура у части привитых поднималась до 38,5—39 °C и держалась в течение 24 ч. После удачного исхода дополнительных опытов, проведенных на добровольцах, была начата вакцинации местного населения.

В СССР штамм EV попал в 1936 г. непосредственно от Жирара, работавшего тогда в филиале Пастеровского института в Тананарива. Сначала штамм был получен Государственным институтом микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР (НИИ «Микроб», Саратов), затем оттуда его передали в другие противочумные организации. Предварительное изучение морфологических, культуральных, биохимических и серологических свойств штамма EV, проведенное сотрудниками института, подтвердило характеристику, данную ему Жираром и Роби-ком (АЛ. Безсонова, В.М. Туманский, Е.И. Коробкова). Для испытания безвредности и иммуногенности штамма в 1938 г. Наркомздравом СССР была назначена специальная комиссия в составе: Н.Н. Жукова-Вереж-никова, М.П. Покровской, И.И. Елкина, Е.И. Коробковой A.Л. Берлина и Я.А. Усова. Сравнительное изучение штаммов EV, АМП (авиру-лентный мутант пестис — живая вакцина, полученная на Ставропольской чумной станции М.П. Покровской и И.Г. Иоффе путем пассирования вирулентных штаммов Y. pestis с чумным фагом и испытанная этими учеными в 1936 г. на себе; эта удивительная история изложена в книге Еременко В.И. с соавт., 2000), ЖВ и Nq 46-S, проведенное при Государственном институте микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР на большом количестве животных (более 2000 морских свинок), показало, что «в качестве живой, но ослабленной культуры штамм EV вызывает в организме морских свинок (даже при введении средних доз) реактивные изменения специфического характера, которые, однако, не прогрессируют, не влекут за собой гибели животных, но постепенно рассасываются и исчезают бесследно». Пассажами штамма EV от свинки к свинке и прямыми пассажами органами животных, привитых штаммом EV, не удалось повысить его вирулентность. Было установлено, что чумные микробы EV «приживаются» в организме привитых животных в зависимости от дозы в районе инъекции в среднем от 7 до 15 дней, в регионарном лимфатическом узле до 6–7 дней, в костном мозгу на стороне введения до 3 дней, в селезенке до 6 дней.

Сотрудниками института «Микроб» было установлено, что вакцина на основе штамма EV хорошо защищает от заражения не только океаническими, но и континентальными штаммами возбудителя чумы.

Штамм МП-40 получен Касугой, сотрудником Научно-исследовательского центра санитарной службы ЮМЖД (филиал отряда Nq 731), из штамма Мискучи. Последний выделил этот штамм в сентябре 1938 г. из селезенки трупа человека. При выращивании на агаре при температуре 37 °C штамм давал слизистый рост, т. е. вырастали палочки, имеющие капсулу. Этим капсульным штаммом Мискучи заразил суслика во время зимней спячки. Через 11 дней после заражения суслик проснулся и 14 дней вел обычный образ жизни. Затем его забили и вскрыли. Из паховой и подкожной лимфатических желез этого суслика была выделена культура, не образующая капсул при температуре 37 °C. Бес-капсульный штамм Мискучи был обозначен шифром МП. По своим биологическим свойствам он ничем, кроме отсутствия капсулы, не отличался от исходного штамма. Далее его 28 раз пассировали через свинок. При этом восстановить капсулообразование у штамма не удалось. Касуга провел штамм МП через организм морской свинки, иммунизированной живой культурой штамма EV в дозе 300 млн. микробов.

Затем длительно пассировал его (15–20 генерации) на 10 % алкогольном бульоне при температуре 40 °C. В результате пассирования и отбора он получил бескапсульные формы чумного микроба, потерявшие вирулентность, но сохранившие иммуногенные свойства. Этот штамм Касуга обозначил шифром МП-40.

Затем Касуга установил, что вакцинный штамм может быть получен путем пассажа вирулентных культур Y. pestis через организм иммунизированных морских свинок и дальнейшего культивирования их на бульоне, содержащем противочумную сыворотку в соотношении 1:1. При этом оказалось, что при культивировании на такой среде уже на пятые сутки можно выделить бескапсульную культуру, находящуюся в смеси с капсульными ее формами, начиная с 26 суток выделяются только бескапсульные формы микробов.

Касуга утверждал, что, пользуясь такой методикой, можно получить бескапсульные авирулентные штаммы, обладающие иммуноген-ными свойствами и к тому же стойко сохраняющие эти свойства.

Из штамма МП-40 Касуга приготовил живую вакцину, которую он сначала изучал на лабораторных животных, а затем этой вакциной прививались люди в маньчжурском чумном очаге.

Николаев установил, что в течение 1937–1938 гг. для прививок в Маньчжурском очаге японцами применялась только убитая вакцину. В течение 1939—1940-х гг., Касуга, Ясуи и Иванага в этом же очаге исследовали реакцию людей на прививки живыми вакцинами. Вакцины примитивно готовились ими на месте, путем выращивания вакцинных штаммов при температуре 30–37 °C в сосудах из панциря черепахи, поставленных на каны и завернутых в одеяло.

В 1939 г. они осуществляли прививки вакциной EV. Ими в 69 населенных пунктах монгольского сейма Неомань привито 4909 человек из 12 070 там проживавших. В 74 населенных пунктах уезда Тунляо с населением в 28 900 человек ими привито 21 110 человек.

Массовые прививки живой вакциной на основе штамма МП-40 начаты японцами в 1940 г. на основании убеждения в том, что он значительно менее реактогенен, чем штамм EV. Сравнением эффективности убитых и живых вакцин занимались Касуга и Иванага (1941). Они исходили из того, что вакцинация может дать: 1. Такой иммунитет, при котором попавшие в организм привитого возбудители погибнут на месте внедрения, не вызвав заболевания, т. е. в результате прививки человек предохраняется от заболевания чумой; 2. Прививки не предохраняют от заболевания, но облегчают течение болезни.

Следовательно, если будет такой иммунитет, как в первом случае, то это должно сказаться на снижении заболеваемости, а если будет такой иммунитет, как во втором случае, то это должно сказаться на повышении процент выздоравливающих от чумы.

Для районов Маньчжурии, ежегодно поражаемых чумой, 70 % приходится на бубонную чуму, почти 30 % на септическую и только незначительный процент заболеваний составляет легочная чума. Оценивая эффективность вакцин, применявшихся в течение 1937–1940 гг., Ка-суга и Иванага пришли к выводу, что по отношению к бубонной чуме прививки убитыми вакцинами могут повести к выздоровлению больных, а прививки живой вакциной не только ведут к выздоровлению больных, но в части случаев и предохраняют от заболевания. По отношению к безбубонным формам чумы, по их мнению, этот вопрос не решен, поэтому эффективность противочумной вакцины они выражали только в процент выздоровления больных различными формами чумы. Снижение заболеваемости чумой в результате вакцинации они, по-видимому, учесть не смогли.

Процент естественного выздоровления (как указано выше, больные большей частью не получали специфического лечения) в маньчжурском очаге в среднем за указанные 4 года составил 6,8 %. Среди привитых вакциной EV выздоровело от чумы 35 %, а среди привитых вакциною МП-40 — 40 %. Следовательно, количество выздоровевших от чумы среди привитых вакциной EV было в 5,4 раза, а среди привитых вакциною МП-40 — в 7,1 раза больше чем среди непривитых. Прививки убитой вакциной в тех же условиях давали 15 % выздоровления больных.

Повторные прививки убитой вакциной в начале эпидемии лишь незначительно повышали процент выздоровления. Но в одном населенном пункте, где до эпидемии были сделаны прививки живой вакциной EV, а в начале эпидемии проведена ревакцинация вакциной МП-40, 12 человек из числа привитых, заболевших чумой, все выздоровели.

В населенном пункте Чуанцзятунь, где уже после начала вспышки чумы была проведена вакцинация живой вакциной EV, после прививки заболело очень мало людей. Этот факт указал Касуге и Иванаге на то, что живые вакцины предохраняют от заболевания чумой. Аналогичных данных при вакцинации штаммом МП-40 ими не приводится.

Что касается сроков наступления иммунитета, то Касуга и Иванага обнаружили, что иммунитет наступает уже через 5 дней после прививки живой вакциной. Наибольший иммунитет отмечается через 2–3 месяца. Через 4–5 месяцев после прививки иммунитет снижается, а через 6 месяцев не остается никакого иммунитета и нет никакой разницы в процент выздоровления как среди привитых, так и среди непривитых.

Таким образом, японский опыт применения живых вакцин в маньчжурском очаге чумы показал, что живые вакцины значительно эффективнее убитых вакцин. Несмотря на это они не нашли широкого применения в Маньчжурии, и, по данным Касуга, сообщенным им Николаеву, всего до 1945 г. живыми вакцинами во всей Маньчжурии привито не более 150 тыс. человек. Причиной этого было, с одной стороны, то, что сторонник вакцинации живыми вакцинами Касуга переехал из Джэндзятуня в Дайрен, а с другой — руководство департаментом здравоохранения, не без влияния профессора Абэ, считавшего убитую формолвакцину эффективной, было сторонником применения убитых вакцин и тормозило внедрение в противоэпидемическую практику живых. Косуга все же надеялся преодолеть эти препятствия и продолжал работу с живой вакциной. В 1944 г. он предложил сухую живую вакцину из штамма МП-40. Эта вакцина готовилась высушиванием культуры под вакуумом из замороженного состояния в 10 % растворе сахарозы. К концу войны в отряде № 731 были также разработаны какие-то технологии высушивания бактерий чумы, и японцы могли их хранить в сухом виде до момента применения в качестве агента БО — странное совпадение.

Полученная от Касуги и проверенная в НИИЭГ Николаевым совместно с Салтыковым вакцина оказалась загрязненной золотистым стафилококком. Она готовилась в таких условиях, что загрязнение ее было неизбежно, но Касуга считал, что это загрязнение не сказывается на реактогенности и эффективности вакцины и, будучи не в состоянии выпустить чистую вакцину, он сознательно шел на выпуск загрязненной вакцины, применяемой для вакцинации китайцев.

Полученный Николаевым от Касуги вакцинный штамм МП-40 был изучен специалистами НИИЭГ Р.А. Салтыковым и И.А. Чалисовым. Они установили, что МП-40 значительно уступает по своим иммуно-генным свойствам используемому для производства отечественных чумных вакцин штамму EV.

Разработка средств ващинопрофилактики чумы в НИИЭГ. Советские военные специалисты из НИИЭГ еще в середине 1930-х гг. поняли тупиковость пути создания убитых чумных вакцин. Работами сотрудников института М.М. Файбича и А.С. Груденкова и вопреки господствовавшему в те годы мнению Хавкина, была экспериментально доказана высокая эффективность живых вакцин и бесполезность применения убитых.

Приведенные в табл. 35.7 данные показывают, что независимо от способа вакцинации морские свинки одинаково хорошо предохраняются живыми вакцинами от заражения возбудителем чумы как под кожу (передача возбудителя блохами), так и через легкие (передача возбудителя при легочной чуме и биологическом нападении). Убитые вакцины при всех способах введения были одинаково малоэффективны.

Еще более показательной оказалась эффективность живых вакцин при определении напряженности иммунитета. Сотрудники НИИЭГ М.М. Файбич, А.С. Груденков, Н.И. Николаев и Р.А. Салтыков в ходе многочисленных экспериментов обнаружили, что иммунизация живыми вакцинами позволяет животным переносить огромные дозы вирулентных штаммов Y. pestis. Например, уже в конце 1930-х гг. ими установлено, что морские свинки, иммунизированные живой вакциной EV, переносят заражение 100 тыс. DLM вирулентной культуры. Даже при контрольном заражении 10 млн. DLM вирулентной культуры выживает 75–85 % животных, в то время как при изучении убитых вакцин для контрольного заражения берут от 2 до 10 DLM и исследователи получают нечеткие результаты их защитной эффективности.

Оказалось, что основным недостатком таких вакцин, ограничивающим их широкое применение, было наличие в них именно «живого компонента».

Таблица 35.7

Результаты сравнительной проверки эффективности живых и убитых вакцин в НИИЭГ МО СССР (1936–1938 гг.)[25]

Заражены

ингаляционно, через легкие | под кожу

результаты

Вакцины | Способ иммунизации | живы (пали) | % выживаемости | живы (пали) | % выживаемости | По данным

Живая вакцина EV | Однократно под кожу | 41 (3) | 93,4 | 116 (13) | 90 | Груденкова А.С., 1938

Живая вакцина EV | Однократно под кожу | — | — | 36 (0) | 100 | Файбича М.М., 1936

Живая вакцина EV | Двукратно ингаляционно | 25 (0) | 100 | 29(1) | % | Груденкова А.С., 1938

Убитая АД-вакцина | Трехкратно под кожу | 0 (25) | 0 | 5 (51) | 9 | Груденкова А.С., 1938

Убитая АД-вакцина | Трехкратно ингаляционно | 0 (40) | 0 | 0 (29) | 0 | Груденкова А.С., 1938

Вакцина Хавкина(убитая) | Трехкратно под кожу | — | — | 14 (27) | 34 | Груденкова А.С., Файбича М.М., 1938

Вакцина Колле(убитая) | Трехкратно под кожу | — | — | 1 (10) | 9,1 | Груденкова А.С., Файбича М.М., 1938

Контроль | Невакцинированные морские свинки | 0 (115) | 0 | 0 (174) | 0 | Груденкова А.С., Файбича М.М., 1938

Оттен, Жирар, Робин, Касуга и Иванага для массовой вакцинации населения готовили живую жидкую вакцину на месте или же в своей лаборатории, и затем в термосах со льдом доставляли на место проведения прививок. Срок годности вакцины при таком хранении составлял 10–15 суток. При дальнейшем хранении вакцина становилась негодной для применения, так как большинство микробов в ней отмирало. Поверхностная проверка вакцины занимала 7–8 суток, и для ее применения оставалось еще не более 8 суток. При таком ограниченном сроке применения приходилось собирать в очагах чумы на прививочные пункты огромные массы народа, что само по себе уже очень опасно (рис. 35.16 и 35.17).

Рис. 35.16. Приготовление Оттеном жидкой живой чумной вакцины на о. Ява. Получение живой вакцины в лаборатории Оттена. Справа доктор Оттен и его ассистенты с двумя бутылями жидкой живой противочумной вакцины (Wu Lien Ten U.A. et al., 1936)

Рис. 35.17. Массовые прививки доктора Оттена на Яве. На правом снимке показано введение вакцины в подчелюстную зону (Wu Lien Ten U.A. et al., 1936)

При способах производства и хранения живой чумной вакцины, использованных Отгеном, Жираром, Робином, Касугой и Коробковой, в принципе невозможно создание ее запасов, особенно для такой огромной страны, как СССР. Советские исследователи сначала пытались продлить срок годности живой вакцины понижением температуры ее хранения. Оказалось, что при температуре в 0 °C или в замороженном состоянии, срок годности вакцины можно удлинить до 3-х месяцев, но после оттаивания она должна использоваться немедленно (Коробкова Е.И., 1938).

В 30-е гг. XX столетия уже был известен способ лиофилизации биологических продуктов. Его успешно применяли для лиофильного высушивания сыворотки, но не было понятно, каким образом можно сохранить этим способом живые вакцины, не добавляя к ним бактерицидных химических веществ. При замораживании перед высушиванием живых микроорганизмов в воде или в молоке, в высушенных препаратах оставалось слишком мало живых клеток, чтобы препарат можно было использовать по назначению. Кроме того, и оставшиеся живые клетки быстро отмирали. По этим причинам в НИИЭГ начались поиски «сред высушивания» которые бы позволили высушить микробы живыми и потом сохранять их жизнеспособность и иммуногенные свойства в течение длительного времени.

После многочисленных неудач М.М. Файбичу в 1935 г. удалось подобрать такую среду. Ею оказался 10 % раствор сахарозы. Высушенные под вакуумом из замороженного состояния в таком растворе вакцинные штаммы сохранялись живыми и после высушивания оставались жизнеспособными в течение 6 лет при низкой температуре хранения и в течение 3–5 месяцев при комнатной температуре. В 1940 г. сотрудники НИИЭГ М.М. Файбич, Р.В. Карнеев, Е.С. Загор, Б.С. Дельнйк выяснили, что добавление к раствору сахарозы 1 % желатины, предотвращает вспенивание высушиваемого материала и способствует более равномерной сушке. Далее они сопоставили эффективность различных живых вакцин и пришли к выводу, что наиболее полноценными им-муногенными свойствами обладает штамм EV.

Затем ими был выполнен огромный объем работ по подбору прививочной дозы вакцины, исследованы побочные реакции на ее применение. Первые серии живой сухой чумной вакцины были испытаны на 15 добровольцах — научных сотрудниках института. В начале 1940-х гг. в НИИЭГ была разработана технология получения «сухой живой вакцины» и создана технологическая линия для ее получения, для которой Карнеевым, Беловым и Дельником была сконструирована отечественная вакуум-сушильная установка, выпускавшаяся потом серийно на одном из московских заводов. В результате этих изысканий, учеными НИИЭГ был осуществлен «скачок» от «принципиальной возможности» использования живых вакцин для профилактики чумы (1903), до получения конкретного вакцинного препарата, который можно производить в больших количествах и массово применять даже в самых отдаленных очагах чумы без особой подготовки персонала (1940).

Для советского командования не было тайной ни само проведение японскими военными работ по созданию бактериологического оружия на территории Маньчжурии, ни то обстоятельство, что при его разработке приоритет отдавался возбудителю чумы. Поэтому перед проведением стратегической наступательной операции против японских войск в Маньчжурии и Северном Китае в августе 1945 г., быЛи развернуты дополнительные инфекционные госпиталя, а 98,5 % личного состава соединений Забайкальского, 1- и 2-го Дальневосточных фронтов иммунизировано «сухой живой вакциной НИИЭГ». Последнее обстоятельство обрекало на неудачу любые попытки применения со стороны Квантунской армии возбудителя чумы против советских войск.

Кроме того, разработанная в НИИЭГ вакцина показала очень высокую эффективность в маньчжурском очаге чумы в 1945–1947 гг. Ни одного случая чумы среди личного состава советских войск, находящихся в маньчжурском эпидемическом очаге, не было. Особенно показательна эпидемия чумы в Ванемяо, когда из 100 тыс. военнослужащих, находившихся в очаге, ни один не заболел.

Тупик. До маньчжурской чумы 1945–1947 гг. проблема лечения чумы не была разрешена сколько-нибудь удовлетворительным образом. Если легкие бубонные формы болезни еще поддавались лечению симптоматическими и патогенетическими средствами (уход за больными, вскрытие бубонов, поддержание сердечной деятельности и др.), имевшимися в распоряжении врачей того времени, то более тяжелые формы чумы (бубонно-септическая, септическая и легочная) означали для заболевшего человека только смерть.

В конце 1930-х гг., благодаря экспериментам Г. Жирара и М. Жирара (1939), большие надежды в лечении чумы стали возлагаться на сульфаниламидные препараты. Министерство обороны США в 1945 г. ввело в инструкцию по лечению чумы требование в первую очередь применять сульфидин, а при его отсутствии — сульфатиазол. Сульфаниламидный бум подогревался сообщениями о положительных результатах лечения этими препаратами небольших, и видимо, произвольно подобранных групп больных бубонной чумой в различных регионах мира. Однако попытки применить сульфаниламидные препараты в Маньчжурии в 1945 г. окончились катастрофой: из 48 больных легочной чумой, леченных сульфидином и сульфазолом, выздоровели только двое. А доктор Бай, лечивший бубонную чуму сульфидином в уезде Кенань во время эпидемии 1947 г., сообщил, что выздоравливало всего лишь от 17 до 25 % больных, что очень напоминало естественную смертность при чуме. Таким образом, первые же попытки применить сульфаниламиды для лечения людей в крупных и активных очагах чумы, вызвали разочарование ученых.

После применения противочумных сывороток Иерсеном и Люстигом для лечения бубонной чумы в Бомбее в 1896–1897 гг., их широко применяли и в других очагах чумы. Однако лечебное действие противочумных сывороток все эти годы подвергалось сомнению (см. очерк XXXI). Уже в 1920-х гг. стало ясно, что противочумные сыворотки не оказывали влияния на смертность больных с бубонными формами чумы, если их не вводили в продромальном и инкубационном периодах болезни. У больных же с легочной формой чумы, применение сыворотки только удлиняло сроки их жизни, но не оказывало влияния на летальность.

Неудовлетворительные результаты лечения чумы сывороткой и сульфаниламидами, вводимыми по отдельности, в 1940-х гг. привели исследователей к мысли усилить их действие путем создания схем лечения, в которых действие этих препаратов усиливало бы друг друга. В 1944 г. Н.Н. Жуков-Вережников и Л.A. Урод (Государственный институт микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР, Саратов), предложили схему лечения чумы, предполагающую одновременное использование разработанной ими противочумной сыворотки на основе капсульного антигена чумного микроба, сульфидина и метиленовой синьки. Эти ученые экспериментально доказали, что в условиях in vitro бактериостатическое действие сульфидина в присутствии метиленовой синьки превращается в бактерицидное. Однако лечение по этой схеме больных с легочной чумой в Маньчжурии в 1945–1946 гг., не дало однозначных результатов.

Попытки английских ученых добиться перелома в лечении легочной чумы увеличением доз сульфапиридина (до 45 г на больного на курс) и противочумной сыворотки (до 115 см^3 на больного), привели к развитию у части больных гемолитической анемии, но смертность среди них снизилась незначительно (Маску Dick J., 1945). Таким образом, до эпидемии маньчжурской чумы 1945–1947 гг. вопросы эффективного лечения чумы не только не были решены, но при этом еще был достигнут предел в дальнейшем наращивании дозировок используемых в лечебных схемах препаратов и исчерпаны возможности по применению комбинаций препаратов различных типов. Требовался скачок мысли и выход исследователей на уровень новых идей.

Стрептомицин НИИЭГ. В НИИЭГ изначально не строили иллюзий в отношении эффективности сульфаниламидных препаратов при лечении чумы. Внимательный анализ зарубежных работ по лечению экспериментальной чумы у животных (а НИИЭГ на протяжении всей войны получал ведущие бактериологические журналы мира, в том числе и немецкие), позволил ученым института сделать вывод о том, что сульфаниламиды эффективны только в том случае, если их применяют до заражения животных чумой или с момента их заражения. Но они совершенно не эффективны, если их применяют в более поздние сроки болезни. Кроме того, в НИИЭГ имелись собственные экспериментальные данные, однозначно свидетельствующие об их неэффективности. По этой причине было решено отказаться от дальнейшего использования сульфаниламидов для лечения чумы и использовать с этой целью последнее достижение биотехнологии — антибиотик стрептомицин.

Стрептомицин впервые получен Ваксманом и Шатцем в 1944 г. в США при культивировании лучистого грибка Streptomyces griseus. Этот грибок обнаружен Ваксманом в 1916 г. и относится к виду Actinomyces, описанному Краинским в 1914 г. При освоении технологии производства стрептомицина, советские военные специалисты столкнулись с большими трудностями. Ваксман свой метод получения стрептомицина не публиковал, а передал фирме Мерка, которая сделала его секретом производства. В 1946 г. опубликована работа канадских авторов Лепажа и Кэмбела о производстве стрептомицина, но рекомендованный ими способ оказался непригодным для иных, чем у авторов, штаммов.

Н.И. Николаев

Поэтому сотрудники НИИЭГ Г.А. Радовицкий и Н.Ф. Копылов пошли самостоятельным путем в научных изысканиях по получению стрептомицина. Ими в течение 1946–1947 гг. впервые в СССР был разработан способ массового производства стрептомицина из своего штамма и на оригинальных дешевых отечественных средах как при поверхностном, так и при глубинном способе культивирования грибка.

Стрептомицин НИИЭГ представлял собой очищенный порошкообразный препарат, запаянный в ампулы емкостью 25 см^3, в которых создан глубокий вакуум. Исследователями была изучена его фармакодинамика и даже разработана его пролонгированная форма (в виде водно-масляной эмульсии), при внутримышечном введении которой, стрептомицин задерживался в организме до 14–18 часов.

После получения в НИИЭГ стрептомицина, и имея лишь одно указание в советской литературе о бактерицидном действии стрептомицина на возбудитель чумы в условия in vitro, Н.И. Николаев и Г.А. Радовицкий приступили к изучению его действия при экспериментальной чуме, вызванной подкожным и аэрогенным заражением животных.

Ими обнаружено, что аэрогенно инфицированные морские свинки, вдохнувшие 250–500 клеток вирулентного штамма Y. pestis, минимальная летальная доза (DLM) которого составляет при подкожном заражении всего 6 клеток, остаются в живых, даже если лечение началось через сутки после заражения; и 2/3 из них выживают, если лечение начато уже при развившейся легочной чуме (на 2-е сутки после инфицирования). Нелеченные животные контрольных групп погибали все. Результаты этих и многих других экспериментов, проведенных специалистами НИИЭГ, показали эффективность стрептомицина при лечении экспериментальной чумы.

В августе 1947 г. стрептомицин впервые в мире был применен подполковником Н.И. Николаевым и гражданскими врачами Д.А. Фе-дориновым и В.И. Гороховым для лечения больных чумой в маньчжурском очаге чумы. Сопоставляя собственные результаты лечения с теми, которые были получены на группах больных, леченных сульфаниламидами и сывороткой, специалисты НИИЭГ установили, что стрептомицин изменяет терапию чумы: течение болезни резко меняется и процесс выздоровления принципиально отличается от такового при лечении всеми до сих пор применявшимися средствами.

При лечении стрептомицином больных с тяжелыми формами бубонной чумы в течение 2–3 дней и даже одних суток (один случай), температура у них понижалась, общее состояние больных быстро улучшалось. Больные буквально преображались на глазах у врачей. С началом лечения стрептомицином приостанавливалось развитие бубонов.

При лечении бубонной чумы сульфаниламидными препаратами, которые применялись в огромных дозах (до 40-150 граммов на курс лечения), а также комбинацией сульфаниламидных препаратов с противочумной сывороткой и метиленовой синькой по схеме института «Микроб» (г. Саратов), процесс выздоровления больных, как правило, шел медленно. Состояние больных то улучшалось, то ухудшалось, в течение длительного времени жизнь больных «висела как бы на волоске», смертность составляла 24 %.

При лечении стрептомицином отмечалось, по сути, абортивное действие препарата на течение инфекции — все больные выжили. В этом заключалось основное отличие действия стрептомицина при чуме от действия препаратов сульфаниламидной группы и противочумной сыворотки, установленное исследователями НИИЭГ.

Положительные результаты были достигнуты и при лечении стрептомицином больного с подтвержденной бактериологическим методом легочной формой чумы. Больного начали лечить через сутки после начала болезни, когда его считали уже безнадежным. Мокрота больного в течение 2-х суток освободилась от чумных палочек. Температура снизилась в течение 3-х суток. В результате применения стрептомицина больной выжил (рис. 35.18).

Рис. 35.18. Результаты лечения стрептомицином больного с легочной чумой: слева— до лечения— в мазке мокроты много биполярно окрашенных чумных палочек; справа— через двое суток лечения — в мазке из мокроты фрагменты разрушенных клеток чумного микроба (Николаев Н.И., 1949)

Одновременно Н.И. Николаевым выяснено, что некоторые люди, выздоравливающие от легочной чумы, остаются бациллоносителями. Поэтому им были разработаны детальные рекомендации по схемам лечения больных чумой стрептомицином. В 1947 г. (!) стрептомицин приказом Минздрава СССР был включен в табель медикаментов для противочумных отрядов. Впоследствии результаты НИИЭГ были независимо воспроизведены учеными разных стран, и как-то незаметно забылось, кто же первый достиг перелома в борьбе с чумой. Впрочем, это никогда не афишировалось в СССР.

«После чумы». Как реликт «хавкннской эпохи» убитых вакцин в вакцинопрофилактике чумы сегодня еще находит спрос американская «формоловая» вакцина USF\ но она не защищает от аэрогенного инфицирования возбудителем чумы, схема иммунизации людей этой вакциной слишком сложна, поэтому ее применение ограничено странами, где запрещены живые вакцины. Живые вакцины с 1940-х гг. остались основным средством специфической профилактики чумы у населения, живущего в природных очагах. Однако массовой вакцинации населения ими сегодня стремятся избегать, обосновывая это в каждом конкретном случае, весьма аргументированно.

Противочумные сыворотки достигли предела в своем развитии в 1960-х гг. как специфические гамма-глобулины, но потом о них прочно забыли — ученым окончательно стало ясно, что гуморальный фактор в иммунитете против чумы значения не играет. Про метиленовую синьку забыли сразу же после того, как появился стрептомицин. Сульфаниламидные препараты в настоящее время рекомендуются только для лечения бубонной чумы и только в тех случаях, когда отсутствуют антибиотики. При этом Комитетом экспертов ВОЗ по чуме рекомендуется соблюдать меры предосторожности в их применении, назначая 3–4 грамма бикарбоната натрия при каждом приеме сульфаниламидов. Основным средством лечения чумы сегодня являются антибиотики, но среди них на первом месте, по-прежнему стоит стрептомицин. При повышенной чувствительности больного к стрептомицину, его заменяют тетрациклином. При чумном менингите применяют хлорамфеникол (левомицетин), который легко проникает через гематоэнцефалический барьер. Основные подходы к лечению и к специфической профилактике чумы, разработанные учеными НИИЭГ в 1940–1947 гг., сохраняются и сегодня.

ОЧЕРК XXXVI

Чума в Индии 1994 г. — тупик бактериальной эпидемиологии чумы

К 1990-м гг. все имеющиеся на территории Индии природные очаги чумы считались угасшими. Однако совершенно неожиданно для властей и ученых, в сентябре — октябре 1994 г. эпидемическая ситуация по чуме в стране резко обострилась. Активизировались эпизоотические процессы в природном очаге чумы в штате Махараштра, сначала были зарегистрированы случаи бубонной чумы среди людей, затем чума появилась в легочной форме.

Ход эпидемии. Эпидемия имела «период предвестников». По данным В.В. Малеева с соавт. (1996), в августе 1994 г. из ряда деревень, расположенных вокруг города Вид штата Махараштра, начали поступать сообщения о падеже грызунов и регистрации среди людей лихорадочных заболеваний с возникновением бубонов различной локализации. В начале сентября в данной зоне начали работать эпидемиолог и энтомолог из Национального института инфекционных болезней (Дели). У некоторых лихорадящих больных взяли кровь и исследовали в реакции пассивной гемагглютинации (РПГА) с применением фракции 1 Yersinia pestis. Всего в этом районе было выявлено 46 серопозитивных больных. Кроме того, в РПГА было исследовано 50 сывороток крови грызунов данной местности, все сыворотки оказались серопозитивными. На основании результатов эпидемиологического расследования и лабораторных данных, специалисты Национального института инфекционных болезней пришли к выводу, что в центральной и южной части штата Махараштра имеет место эпизоотия чумы среди грызунов и регистрируются случаи бубонной чумы среди людей. В эпизоотийной зоне проведены дератизационные и дезинсекционные работы, а население 15 деревень подвергнуто массовой антибиотикопрофилактике.

В период с 18 по 24 сентября врачи ряда госпиталей города Сурат (штат Гуджарат), обратили внимание на внезапное увеличение числа больных с проявлением высокой лихорадки и клиническими признаками геморрагической пневмонии. При этом пять первых больных умерли в течение первых суток пребывания в госпитале. За указанный период в госпитали города поступило 40 человек с аналогичными клиническими проявлениями, что дало основание местным врачам зарегистрировать вспышку острой инфекционной пневмонии неясной этиологии. Несмотря на характерную клинику и высокую смертность, первые подозрения на чуму в Сурате возникли лишь на третьи сутки появления больных. Лабораторное подтверждение диагноза поступило 24 сентября из региональной противочумной лаборатории при инфекционном госпитале в Ахмедабаде, Института им. В.М. Хавкина в Бомбее и Национального института инфекционных заболеваний в Дели.

Диагноз чумы стал полной неожиданностью как для медицинской службы, так и для администрации округа и штата. Слух о появлении чумы мгновенно разнесся по городу, возникла паника, подогреваемая отсутствием каких-либо действий со стороны властей (рис. 35.1). Началось массовое бегство населения. Общее число беженцев из очага чумы, до введения 15 сентября карантинных заслонов, оценивается в 270–350 тыс.

Рис. 36.1. Обычная сцена на улицах города Сурата в сентябре 1994 г. — импровизированные маски на лицах людей.

Установить удовлетворительное оцепление вокруг города удалось лишь к исходу 25 сентября. По сообщениям очевидцев, Сурат опустел. В эти дни над городом почти без движения висело огромное облако едкого черного дыма. По распоряжению властей штата Гуджарат, специальные бригады сжигали на улицах горы скопившегося там мусора.

В дальнейшем власти начали действовать энергично и профессионально. Был установлен жесткий контроль за миграцией населения в районе очага чумы. Все въезды и выезды из штата Гуджарат были перекрыты войсками. Поезда по основной магистрали Дели — Бомбей стали следовать через «зону чумы» без остановки и под охраной. На автомобильных и железнодорожных вокзалах Дели были развернуты передвижные медицинские пункты.

Однако запоздалые, хотя и энергичные действия властей и медицинской службы Индии, не смогли компенсировать просчеты, допущенные в первые дни эпидемии, что привело к распространению чумы не только на прилегающие, но и отдаленные округа и штаты.

По данным Национального института инфекционных заболеваний (Дели), серопозитивные случаи чумы были зарегистрированы в 36 дистриктах 5 штатов и в Дели. За время вспышки чумы было выявлено подозрительных случаев на чуму — 7125, из которых 811 человек оказались серопозитивными. Из числа заболевших умерло 56 человек.

Наибольшее количество больных чумой было зарегистрировано в штате Махараштра. Сообщения о 3684 подозрительных случаях бубонной чумы получены из 21 дистрикта этого штата. При серологическом исследовании 1999 сывороток крови были выявлены антитела к возбудителю чумы у 596 человек. В том числе в дистрикте Вид выявлено 1042 человека с подозрением на чуму, среди которых 61 человек оказался с диагностическими титрами антител к Y. pestis.

Во время работы специалистов группы международных экспертов ВОЗ в очаге штата Махараштра было взято 43 сыворотки от больных и здоровых людей и 38 сывороток крови от собак. В ходе серологических исследований у 3 человек и 6 собак были выявлены серопозитивные сыворотки в реакции латексагглютинацци.

Из штата Гуджарат сообщили о 1723 подозрительных случаях на легочную чуму, из которых 83 оказались серопозитивными. При этом основное число подозрительных и серопозитивных лиц выявлено в Сурате, где зарегистрировано 1071 подозрительных, 77 серопозитивных лиц и 52 летальных исхода.

В ходе работы международных экспертов ВОЗ в штате Гуджарат у 5 переболевших обнаружены антитела к возбудителю чумы в диагностических титрах.

Кроме того, случаи, подозрительные на чуму, были зарегистрированы в городах Бомбей (383 человека), Дели (1108 человек), штатах Карнатака, Утгар Прадеж, Мадиа Прадеж и других (227 человек). Серопозитивные лица выявлены в Дели (68 человек), в штатах Карнатака (54 человека), Утгар Прадеж (10 человека) и Мадиа Прадеж (4 человека). В штате Карнатака и в Дели от чумы умерло, соответственно, 3 человека и 1 человек.

Все сопредельные с Индией страны приняли меры предосторожности, чтобы не допустить распространение эпидемии на их территории. В аэропортах Азии, Европы и Америки были созданы специальные медицинские посты для выявления инфицированных пассажиров и немедленной их изоляции. Некоторые страны, в частности государства Персидского залива, прервали всякое транспортное и воздушное сообщение с Индией.

Предупреждение завоза чумы в Россию и ее распространения среди сотрудников российских учреждений в Индии. Сначала Главный государственный санитарный врач РФ Постановлением от 1 октября 1994 г. № 9 запретил воздушное сообщение между Россией и Индией и предложил эвакуировать граждан Российской Федерации, находящихся в Индии с частными, деловыми визитами и по туристическим путевкам. Через несколько дней, министр здравоохранения Э. Нечаев 4 октября 1994 г. приказом № 195, объявил ряд санитарных мероприятий, которые должны проводиться органами власти по всей территории России.

Вспышка чумы потребовала от руководства посольства России в Индии и медицинской службы срочных и энергичных действий по предупреждению заноса чумы и ее распространения среди сотрудников российских учреждений в Индии, а в случае возникновения чумы — по локализации и ликвидации очагов чумы.

Министерство здравоохранения и медицинской промышленности РФ

ПРИКАЗ

4 октября 1994 г. № 195 о мерах по предупреждению завоза и распространения чумы из Индии

В сентябре 1994 года резко обострилась ситуация по заболеваемости чумой в Индии, регистрируются случаи этого заболевания в Дели и других крупных городах. Для предупреждения завоза чумы на территорию России Главный государственный санитарный врач Российской Федерации постановлением от 1 октября 1994 года № 9 запретил воздушное сообщение между Россией и Индией, предложил эвакуировать граждан Российской Федерации, находящихся в Индии с частными, деловыми визитами и по туристическим путевкам. Органам исполнительной власти субъектов Российской Федерации и Минздравмедпрому России предложено организовать обсервацию в течение 6 дней всех прибывающих из Индии граждан России.

В целях предупреждения возможного завоза и распространения чумы на территории Российской Федерации приказываю:

Министрам здравоохранения республик в составе Российской Федерации, руководителям органов управления здравоохранения краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга, бассейнов на водном транспорте, на воздушном транспорте:

1. Обеспечить полную готовность подведомственных учреждений к выявлению больных с подозрением на чумную инфекцию, их изоляцию и оказание необходимой медицинской помощи.

2. Организовать обсервацию в течение 6 дней со дня прибытия всех прибывающих из Индии граждан Российской Федерации.

3. Информацию о каждом подозрительном случае чумы незамедлительно направлять в Минздравмедпром России.

Министр здравоохранения и медицинской промышленности Российской Федерации Э.А. Нечаев

По данным В.В. Малеева с соавт. (1996), в целях руководства противоэпидемическими мероприятиями была создана санитарно-противоэпидемическая комиссия, работа которой проводилась в соответствии с разработанным планом. При комиссии работали медицинский штаб и группа консультантов, прибывших из России. После изучения, обобщения и анализа эпидемической ситуации в Индии, а также условий жизни и деятельности российских учреждений, разработан план предупреждения заноса и распространения чумы среди сотрудников российских учреждений. В ходе работы план мероприятий конкретизировался и дополнялся.

С целью получения данных об эпидемической ситуации по чуме и принятия оперативных решений, была установлена и постоянно поддерживалась связь с Минздравом Индии и региональным центром ВОЗ в Юго-Восточной Азии.

Особое внимание в работе по предупреждению заноса чумы на территорию российских учреждений уделялось ограничению контакта с местным населением. В этих целях были осуществлены следующие меры:

1) запрещен выход (выезд) российских сотрудников и членов их семей на городские рынки, магазины и в другие заведения города;

2) сокращено до минимума количество местного населения, привлекаемого для работы в российских учреждениях, пропуск последних через КПП осуществлялся только после термометрии и медицинского осмотра;

3) запрещен вход местного населения в посольство и другие российские городки;

4) сотрудников российских учреждений, школьников, живущих в отдельных домах и коттеджах за пределами российских городков, доставляли к месту работы и учебы на автобусах, и допуск их к работе и в классы осуществлялся после термометрии;

5) был сокращен до минимума прием посетителей работниками посольства, проживание последних организовано в отдельных коттеджах, и за ними был установлен медицинский контроль.

С целью уничтожения источников инфекции и переносчиков чумы во всех российских учреждениях проведен значительный объем дератизационных и дезинсекционных работ.

Медицинский персонал, работники торговли и лица, по роду своей деятельности постоянно контактирующие с местным населением, были вакцинированы против чумы.

Большое внимание обращено на теоретическую и практическую подготовку медицинских работников по вопросам чумы. В этих целях проведены занятия по эпидемиологии, клинике, диагностике, лечению чумы, а также по организации и проведению противоэпидемических мероприятий.

На случай появления больных среди персонала российских учреждений и с учетом местных условий, разработаны следующие руководящие документы:

1) Инструкция по действию медицинского персонала при различных вариантах выявления больного (подозрительного) чумой (в поликлинике, на дому, в гостинице, на рабочем месте).

2) Инструкция по организации и проведению текущей и заключительной дезинфекции в очаге чумы.

3) Инструкция по экстренной профилактике и лечению чумы. Проведены тренировочные практические занятия с медперсоналом по отработке первично-изоляционных мероприятий при выявлении больного чумой. Практически отработаны вопросы одевания и снятия противочумной защитной одежды и ее обеззараживания, а также отработаны вопросы дезинфекции в очаге чумы.

Была подготовлена материально-техническая и медицинская база для развертывания отделения по изоляции и превентивному лечению лиц, бывших в контакте с больными чумой. Подготовлен план-схема развертывания данного отделения на базе гостиницы торгпредства и проведены многократные занятия с медперсоналом по развертыванию его и организации приема и лечению лиц, находившихся в контакте с больными чумой. По согласованию с минздравом Индии больных и подозрительных на чуму решено направлять в госпитальную базу столицы Индии.

Проведена работа по определению и созданию запасов препаратов для экстренной профилактики чумы, лечения больных, а также запаса дезинфекционных средств и дезинфекционной аппаратуры.

По местному радио проведена серия выступлений врачей-консуль-тантов по разъяснению создавшейся эпидемической ситуации по чуме, путей заражения, первичных признаков проявления болезни и методов профилактики чумы. Благодаря предпринятым мерам, случаев заболевания среди сотрудников российских учреждений в Индии не было.

Эпидемии легочной чумы в XX столетии. В очерке XIII мы привели любопытное наблюдение Августа Гирша (1853) о почти трехсотлетием отсутствии легочной чумы в Европе и Азии. Ее возвращение произошло в 1815 г. в Гуджарате.

Всего, по данным Л.Н. Величко с соавт. (1998), в XX столетии в 20 странах Азии, Африки и Америки, зарегистрировано 70 эпидемических вспышек легочной чумы (табл. 36.1).

Таблица 36.1

Распределение вспышек легочной чумы по странам[26]

Кол-во вспышек легочной чумы с числом больных до

Страна | Год | Сезоны | Всего | 20 | 100 | 1000 | >1000

Китай | 1909–1921 | осень — зима | 4 | — | 1 | — | 3

Китай | 1928–1949 | нет | данных | 7 | 1 | 2 | 3 | 1

Вьетнам | 1911–1925 | лето — осень | 3 | — | 2 | — | 1

Вьетнам | 1965–1967 | весна | 3 | 2 | 1 | — | —

Таиланд | 1912 | сезон | неизв. | 1 | 1 | — | — | —

Бирма | 1935, | 1946 | осень | 2 | 1 | 1 | — | —

Иран | 1947–1948 | зима | 3 | 1 | 2 | — | —

Иран | 1962 | нет | данных | 1 | 1 | — | —

Индия | 1994 | осень | 2 | 1 | 1 | — | —

Зап. Африка (страна неизвестна) | 1908 | сезон | неизв. | 1 | — | 1 | — | —

Танзания | 1908, 1912 | зима | 2 | 1 | 1 | — | —

Танзания | 1972, 1991 | нет | данных | 2 | 1 | 1 | — | —

Сенегал | 1914 | сезон | неизв. | 1 | — | — | — | 1

Тунис | 1929–1930 | зима | 1 | — | 1 | — | —

Алжир | 1931 | зима | 1 | — | 1 | — | —

Конго | 1939 | сезон | неизв. | 1 | 1 | — | — | —

Мадагаскар | 1921, | 1929, | зима | 2 | 1 | 1 | — | —

Мадагаскар | 1957, 1962 | осень | 2 | 1 | 1 | — | —

Лесото | 1968 | зима | 1 | 1 | — | — | —

США | 1919, | 1924 | весна, | осень | 2 | 1 | 1 | — | —

Бразилия | 1912, | 1936 | зима | 2 | 1 | 1 | — | —

Эквадор | 1939 | весна, | осень, | лето | 3 | 3 | — | —

Боливия | 1921–1922 | лето — осень | 1 | — | 1 | — | —

Перу | 1945 | сезон | неизв. | 1 | — | 1 | — | —

Аргентина | 1899–1938 | весна — лето | 22 | 19 | 3 | — | —

Среди эпидемических очагов легочной чумы 52,8 % характеризовались заболеваемостью с числом выявленных больных до 20 человек. В 34,3 % случаев отмечались эпидемические вспышки чумы, охватившие от 20 до 100 человек, а в 12,9 % они приобретали еще более интенсивный характер с количеством больных до 1000 и более человек.

Наиболее часто случаи легочной чумы регистрировались в первой половине XX века (соответственно — 8,6; 17,4; 18,6; 28,6 и 12,9 % вспышек легочной чумы по десятилетиям).

Более чем 10-кратному снижению заболеваемости чумой в мире, по мнению Л.H. Величко с соавт. (1998), способствовало широкое использование в 50-х г. антибиотиков для лечения легочной чумы. В период с 1951 г. по 1990 г. отмечено только 7 вспышек этой клинической формы болезни, что составило 10 % от их общего числа в XX столетии. Однако в последнее десятилетие века вновь намечается тенденция к увеличению числа очагов легочной чумы, растет и количество людей, заболевающих такой формой чумы.

По данным этих же авторов, наиболее часто вспышки легочной чумы регистрировали на Американском континенте (44,3 %), реже: в Азии (35,7 %) и Африке (20 % эпидемических вспышек). Однако в Америке преобладали локальные эпидемические проявления (20 человек), тогда как для стран Азии более характерны были эпидемии легочной чумы, в которые вовлекались сотни и тысячи человек. Л.Н. Величко с соавт. (1998) привели и более детальную характеристику вспышек легочной чумы по континентам и странам.

По их данным, на территории Азии эпидемии легочной чумы были отмечены в Китае, Индии, Бирме, Вьетнаме, Иране, Таиланде. В Китае с 1906 г. по 1949 г. зарегистрировано 11 вспышек легочной чумы. Самые крупные из них, унесшие жизни нескольких десятков тысяч больных, регистрировались в 1910–1911, 1917–1918, 1920–1921 гг. Их возникновение было связано с промыслом больных чумой тарбаганов. В осеннее время года промысловики заражались от зверьков бубонной чумой, которая, по не вполне понятным причинам, часто осложнялась вторичной пневмонией. В дальнейшем болезнь быстро распространялась как первично-легочная чума в группах социально неблагополучного населения и вследствие неконтролируемого перемещения больных железнодорожным транспортом.

В Индии с 1900 г. по 1948 г. умерло от чумы более 12,5 млн. чел. В 1954–1964 гг. в этой стране ежегодно регистрировали сотни больных чумой, в 1965–1967 гг. отмечали единичные случаи, а с 1968 по 1990-е гг. Индия считалась свободной от чумы. В отличие от Китая крупных вспышек легочной чумы в Индии в XX столетии не было, а мелкие не регистрировались. Случаи легочной чумы в этой стране носили локальный характер. При этом спорадические случаи легочной чумы составляли менее 3 % от общего числа всех больных чумой в год.

В Бирме были зарегистрированы две вспышки легочной чумы: первая в 1935 г., когда был выявлен 31 больной, вторая возникла в Рангуне осенью 1946 г. на фоне эпидемии бубонной чумы у людей и эпизоотии чумы среди крыс. Диагноз легочной чумы был поставлен только после смерти 10 больных, через 16 дней от начала вспышки. Во время вспышки было выявлено 10 очагов первичной легочной чумы. В шести очагах болезнь не распространилась, в них зарегистрировано по одному больному, в двух — чума прекратилась до начала проведения противоэпидемических мероприятий, а в двух только вмешательство медицинских работников позволило локализовать эпидемический очаг.

Известны три вспышки легочной чумы в Иране, протекавшие зимой (в 1947, 1948, 1962 гг.), во время которых было соответственно выявлено 57, 21 и 7 случаев болезни. Пораженные деревни располагались в труднодоступных районах Курдистана и были совершенно изолированы снегами и бездорожьем. Вспышки начинались с появления вторичной пневмонии у больных бубонной формой чумы. Информация о вспышках поступала поздно, и все смертельные случаи наблюдались до прибытия противочумных бригад.

Во Вьетнаме наблюдали несколько вспышек легочной чумы. Самая крупная была отмечена в 1911 г. в четырех провинциях, когда заболело 1018 и умерло от чумы 886 человек. Две локальные вспышки с несколькими десятками случаев чумной пневмонии отмечались также в 1915 и 1925 гг. В 1965–1966 гг. в 24 провинциях Вьетнама выявлено 4503 больных чумой, из которых у 49 человек зарегистрирована легочная форма болезни. В августе — сентябре 1965 г. в провинциях центрального горного района страны развились две вспышки легочной чумы: первая — локальная — с шестью заболевшими в одной семье, во второй выявлено 38 больных, в том числе 22 случая среди солдат военного поста.

Кроме того, 9 единичных заболеваний легочной формой чумы возникли в пяти других районах Вьетнама, а один случай был отмечен у американского врача, проводившего вакцинацию среди беженцев. В мае 1967 г. также наблюдалась локальная вспышка легочной чумы. Отмечено, что в 1967 г. во Вьетнаме осложнения бубонной чумы вторичной пневмонией регистрировались в 8,5 % всех случаев этой болезни.

Вспышки легочной чумы в Африке часто отмечались в тех регионах, где встречались случаи бубонной чумы. В Египте не было зарегистрировано значительных эпидемий, но вторичная чумная пневмония у больных чумой с бубонной формой с 1899 г. по 1930 г. составляла 9,9 %. Самая крупная на континенте эпидемия легочной чумы, когда погибло 3400 человек, вспыхнула в Сенегале в 1914 г. после возвращения сенегальских стрелков из Марокко. Ограниченные вспышки легочной чумы наблюдали в Тунисе, Алжире, Уганде, Конго, Кении и Танзании.

На острове Мадагаскар вспышки легочной формы чумы отмечались до 1971 г. довольно часто. Первая из них была зарегистрирована в Тананариве в 1921 г., где с 24 по 22 июля от легочной чумы, протекавшей молниеносно, заболели и умерли 46 человека. Последующая заболеваемость этой формой с 30-х по 60-е годы составляла соответственно в каждом десятилетии 22, 26, 34, 28 % в 70-е гг. — 5,3 %. В 80-х годах на фоне некоторого увеличения заболеваемости бубонной чумой случаи легочной формы болезни не превышали 5 % в год.

В Танзании наблюдали три вспышки легочной чумы. В 1908 г. от больного бубонной формой чумы, осложненной пневмонией, в последние 2 дня его жизни заразились 11 человек. В 1972 г. вспышка легочной чумы (21 случай) была отмечена в округе Килиманджаро. В декабре 1990 — январе 1991 г. в медицинском центре страны в городе Дар-эс-Саламе выявлены 6 больных легочной чумой: пятеро заразились при поездке в сельский район Лушото, где наблюдалась эпидемия бубонной чумы (235 случаев), шестой — медицинская сестра, ухаживавшая за поступившими в центр больными.

В Лесото в 1968 г. вспышка бубонной и легочной чумы протекала на фоне эпидемии брюшного тифа и поэтому была поздно диагностирована (57 случаев). Как только начали проводить противоэпидемические мероприятия, эпидемия чумы резко оборвалась.

На американском континенте вспышки легочной чумы регистрировались в Аргентине, Бразилии, Боливии, Эквадоре, США.

В США были отмечены 2 крупные вспышки легочной чумы. Первая из них зарегистрирована в апреле 1919 г., когда у жителя города Окленд после охоты в горах развился подмышечный бубон, осложнившийся затем вторичной чумной пневмонией. От него заразился сосед, живший с ним в доме, а от последнего еще 12 человек. Вторая вспышка отмечена в Лос-Анджелесе в октябре 1924 г., во время которой заболели 32 человека. С 1975 г. в США у 28 (14,9 %) из 188 больных чумой была диагностирована вторичная чумная пневмония, у 4 — первичная легочная чума. Аэрогенное заражение последних больных предположительно произошло от инфицированных чумой кошек и собак. С 1925 г. передачи чумы от человека к человеку в США не отмечено. Этому способствовало проведение экстренной профилактики чумы антибиотиками улиц, подвергшихся высокому риску заражения.

В девяти провинциях Аргентины с 1904 г. по 1938 г. зарегистрированы 22 вспышки легочной чумы с 235 случаями заболевания. В одной из них, протекавшей в 1932 г. с 23 мая по 15 июня, заболели 18 из 70 человек, проживающих в поселках. От больной девочки заразились мать, отец, 5 братьев, знахарка, соседи, друзья дома, родственники, навещавшие больных, и врач.

В Эквадоре с 1909 г. по 1940 г. зарегистрировано приблизительно 11 154 случая заболевания чумой, из которых у 237 человек установлена легочная форма инфекции. Легочная чума редко встречалась на побережье (0,5 %) и довольно часто в горах (22,9 %).

Анализ литературных данных, проведенный Л.Н. Величко с соавт. (1998), позволил им сделать вывод, что возникновение вспышек легочной чумы связано, как правило, с охотопромыслом. В Китае на сурков, в Южной Америке на свинок, в других местах на диких кроликов. Так, вспышки легочной чумы в США и Иране были связаны с разделкой диких кроликов. Самые крупные вспышки в Китае связаны с заражением чумой при добыче тарбаганов. По мнению охотников, в процессе разделки больных чумой животных они получали большие заражающие дозы возбудителя, что способствовало быстрому переходу бубонной в легочную форму чумы. Развитию пневмоний способствовало также охлаждение организма в прохладное время года, а воздушно-капельному распространению инфекции — скученность людей.

Эти же авторы утверждают, что степень контагиозности при легочной чуме зависела от нескольких факторов. В первую «закрытую» фазу чумной пневмонии без кашля и мокроты, продолжающуюся от 20 до 24 ч., больные были практически не заразны. Во вторую фазу, после появления кашля, больные становились источниками инфекции. При наличии кашля с кровянистой мокротой отмечалось наиболее активное аэрогенное распространение инфекции, а при отсутствии мокроты — заболевания в семье прекращались. Наблюдались случаи самоликвидации вспышки легочной чумы при отсутствии мокроты у больных с поражением легких. В Калькутте при многочисленных контактах с такими больными не наблюдалось воздушно-капельной передачи чумы.

По неполным данным за период с 20-х по 70-е годы XX столетия, на Мадагаскаре, в Аргентине, США, Вьетнаме, Бирме, Эквадоре, Танзании погибли от легочной чумы 29 врачей, 26 медицинских сестер, 44 санитара, 3 знахаря, заразившиеся при уходе за больными.

Л.Н. Величко с соавт. (1998) считают, что очаги легочной чумы могут возникнуть в энзоотичных по указанной инфекции странах Евразии, Африки и Америки на фоне групповой и вспышечной заболеваемости населения бубонной чумой. Частота формирования очагов легочной чумы определяется высокой вероятностью осложнения бубонной чумы вторичной специфической пневмонией, составляющей от 5 до 22 % от общего числа случаев чумы. К факторам, повышающим риск возникновения очагов первично-легочной чумы, они относят прохладную, дождливую погоду, несвоевременное выявление и этиотропное лечение больных бубонной чумой. Наше объяснение причин развития вспышек вторичной чумной пневмонии изложено в очерке V.

Тупик бактериальной эпидемиологии чумы. Учение о природной очаговости чумы, разработанное в начале XX столетия, т. е. в период наибольшей активизации таких очагов, было построено на положении о первичности животных (различные виды грызунов) как резервуара возбудителя чумы. Наличие же в этом резервуаре Y. pestis подтверждалось бактериальным методом, т. е. выделением чистых культур микроорганизма. На первых порах оно казалось вполне самодостаточным. После того, как русским ученым удалось установить роль диких грызунов в поддержании Y. pestis (см. очерк XXV), у исследователей появился методологический подход для прогнозирования эпидемической ситуации в очагах чумы. Однако это учение из-за своей логической безупречности имело и отрицательную сторону. Все, а вернее, почти все в эпидемиологии чумы, вдруг стало понятным. Публикации по чумным эпидемиям в XX столетии удивительно «потускнели», превратившись в статистические отчеты по типу «заболело и умерло», Y. pestis заняла освободившееся место средневекового контагия, а математические модели стали рассказывать о том, каким должен быть эпидемический процесс, если исходить из вполне очевидных для их создателей двух-трех параметров. Известное еще со времен чумы в Марселе 588 г. убеждение древних авторов в том, что корабли заносят чуму (Гезера Г., 1867), вдруг обрело характер даже не прогрессивной теории, а неизменной научной истины, сомневаться в которой прогрессивно мыслящему ученому неприлично.

По замечанию В.И. Вернадского (1922), научные представления могут существовать до тех пор, пока логически выведенные из них следствия точно совпадают с известной областью явлений. Такое время наступило еще при жизни создателей учения. По мере затухания природных очагов чумы, оно все чаще переставало «работать» — следствия перестали совпадать с известной областью явлений. Чума не появлялась там, где казалось, благодаря обилию грызынов и близости к эпи-зоотичным территориям она должна обязательно быть, но возвращалась туда, где ее не ждали. Внешне это проявлялось одномоментным развитием на больших территориях чумных эпизоотий среди диких грызунов, однако тщательный контроль над таким очагом, проводившийся десятилетиями до этого, свидетельствовал о том, что чумы там все эти годы не было. И.В. Домарадский (1998), описал пробуждение одного из очагов в районе Гулженги в Забайкалье, которому он сам был свидетель. Эпизоотия там была зарегистрирована в 1947 г. Последующие многолетние исследования различных грызунов (около 300 тыс.) неизменно давали отрицательные результаты, пока, наконец, летом 1960 г. от даурского суслика, даурского хомячка, полевки Брандта и блох не были выявлены культуры возбудителя чумы.

Фактически то же самое произошло в Индии в 1994 г. Эпидемия возникла в природном очаге, эпидемический потенциал которого специалистами не считался представляющим серьезную опасность. Чума не была своевременно распознана, болезнь проявилась в уже нехарактерной для Индии легочной форме.

В середине XX столетия многие воззрения на природную очаговость чумы стали существенно дополняться. Та его составляющая, которая была разработана Д.К. Заболотным, Н.Н. Клодницким и другими русскими учеными, разумеется, ревизии не подвергалась, однако возникли сомнения в том, что грызуны являются первичным резервуаром Y. pestis. Одновременно накопились сведения, позволяющие утверждать, что механизм энзоотии чумы носит сапронозный характер.

Под давлением многочисленных эпидемиологических наблюдений, Н. Mollaret (1963), первым среди чумологов, был вынужден вернуться к забытому в начале XX столетия учению Макса Петгенкофера (1885), предполагающему участие почвы в поддержании в природе возбудителей опасных инфекционных болезней. Смысл его гипотезы сводится к тому, что чумной микроб при наличии соответствующих условий может длительно персистировать в почве нор грызунов («теллурическая чума»). Развивая гипотезу Mollaret, М. Балтазар (1964) пришел к заключению, что цикл возбудителя чумы в природных очагах состоит из двух фаз: паразитической (на грызунах и их блохах — кратковременный и неустойчивый) и непаразитарной (существование в почве нор — устойчивый). Механизм данного явления оставался непонятным до тех пор, пока С. В Никулыиин. с соавт. (1993) не показали, что ряд амеб способны фагоцитировать Y. pestis и сохранять ее в предцистах.

О.В. Бухарин и В.Ю. Литвин (1997) считают, что это явление носит характер общей закономерности для широкого круга патогенных бактерий, способных к автономному существованию в окружающей среде: иерсений, псевдомонад, листерий, эризипелотриксов, легионелл, холерных вибрионов. Благодаря селекции и накоплению в бактериальной популяции устойчивых к фагоцитозу клонов при пассировании среди простейших, поддерживается как численность, так и вирулентность (устойчивость к фагоцитозу) патогенных бактерий в почвенных и водных сообществах. В пользу этого предположения свидетельствуют и данные T.J. Marrie et al. (2001), обнаруживших, что такие микроорганизмы, как LLAPs (Legionella-like amoebalpathogens — возбудители пневмоний), Parachlamydia acanthamoeba BN9 (болезнь Кавасаки), Aft pia felis (болезнь кошачьей царапины), паразитирующие в почвенных амебах, очень хорошо размножаются в человеческих моноцитах, но не растут на искусственных питательных средах.

По мнению Домарадского (1998), с эпидемиологической точки зрения факт участия одноклеточных животных в поддержании патогенных для человека микроорганизмов важен и потому, что в инцистированном состоянии они выдерживают низкие температуры, обезвоживание, жару, воздействие других абиотических факторов и могут сохраняться годами. Следовательно, внутри цист чумной микроб имеет шансы на выживание при самых неблагоприятных условиях окружающей среды и вместе с цистами может разноситься на огромные расстояния. Домарадский (1998) считает, что сходство условий существования чумного микроба в одноклеточных организмах с таковыми в фагоцитах, объясняет то, каким образом слабовирулентные штаммы Y. pestis сохраняются в природе. В связи с этим его утверждением интересны данные D. Monack и S. Falkow (2000), показывающие использование родом Yersinia для уничтожения макрофагов млекопитающих эволюционно очень древнего приема — индуцирование апоптоза, видимо «отработанного» на амебах. Домарадский обращает внимание исследователей на механизм, с помощью которого неспорообразующие микробы могут длительно существовать в окружающей среде. Речь идет о переходе бактерий в так называемое «некультивируемое состояние».

О.В. Бухарин и В.Ю. Литвин (1997) описали собственные эксперименты, показывающие возможность резервуарной роли вегетативных органов растений. По их мнению, исчерпывающе полной можно признать следующую жизненную схему чумного микроба: «почва — растения (?) — грызуны — блохи — грызуны — почва». А.П. Анисимов (2002) обосновал более сложную цепочку передач возбудителя чумы в природе: грызуны — блохи — грызуны — почва — растение — блохи — грызуны.

После выяснения роли почвенных амеб в экологии Y. pestis, нет смысла делить цикл поддержания возбудителя чумы в природных очагах на две фазы: паразитическую и непаразитарную, как это сделал М. Балтазар (1964), либо предполагать наличие в его жизненном цикле сап-рофитической фазы, как на этом настаивают Бухарин и Литвин (1997). Сам факт поддержания Y. pestis в одноклеточных организмах уже является свидетельством исключительно паразитарного механизма ее существования в природе. Причем речь идет не о ложном паразитизме, когда свободно живущий микроорганизм, случайно попав в организм теплокровного хозяина, использует его для питания, и который, по мнению Б.Л. Черкасского (2001), характерен для возбудителей сапронозных инфекций, а об истинном (облигатном) паразитизме, но только не в отношении человека и грызунов, а одноклеточных обитателей почв.

А.И. Дятлов (1989), В.В. Сунцов и Н.И. Сунцова (2000), последовательно придерживающиеся антропоцентрических воззрений на патогенность Y. pestis, привели весьма интересные наблюдения в пользу ее исключительно малого знакомства со своими теплокровными жертвами: передаваемый с кровью возбудитель чумы не способен к гемолизу эритроцитов крови, т. е. он не является паразитом крови; у Y. pestis отсутствуют приспособления к адгезии к клеточным мембранам хозяина (если им считать человека), а, следовательно, в процессе коэволюции теплокровных и возбудителя чумы (если ее тоже допустить) не совершенствовалась система тканевой комплементарности; отсутствует органотропность; даже возможность трансмиссии к другим хозяевам посредством эктопаразитов появляется у Y. pestis случайно, только после развития сепсиса — неспециализированной и необязательной формы инфекционного процесса, одновременно являющейся его терминальной стадией; температурная зависимость антигенных свойств; способность заражать разные виды животных (отсутствие видовой специализации); нестабильная способность к образованию «блока» преджелудка блох и отсутствие у блох физиологических механизмов предотвращения блокообразования или освобождения от блока; «блокированные» блохи быстро гибнут в результате обезвоживания и голодания; блохи инфицированные, но освободившиеся от «блока», имеют значительно более короткий срок жизни, чем неинфицированные (такова эволюционная цена, заплаченная Y. pestis за оперон hms). Уже по этим данным можно предположить, что во время чумных вспышек и пандемий, сколь масштабными они ни были бы, человек не более чем случайный хозяин чужого паразита.

Противоречат представлениям о существовании в природе чумного микроба как облигатного паразита теплокровных животных и данные сравнения геномов Yersinia pseudotuberculosis и Y. pestis. Такие исследования осуществляются на основе предположения о том, что псевдотуберкулезный микроб является предком возбудителя чумы (Сунцов В.В. и Сунцова Н.И., 2000; Vogel U. и Claus Н., 2000). Однако интерпретация их результатов для ученого, привыкшего считать, что патогенность микроорганизмов обусловлена приобретением генов факторов патогенности, требует преодоления некоторого психологического барьера. Возбудитель чумы, более патогенный для человека и большинства модельных животных, чем возбудитель псевдотуберкулеза, утрачивает значительную часть генов, которые традиционно относят к генам вирулентности и патогенности. По данным, приведенным А.П. Анисимовым (2002), Y. pestis утрачивает гены адгезинов, уреазы (сдвиг рамки считывания), инвазинов Inv и Ail (вставка IS-элементов), подвижности, способности к синтезу О-боковых цепей ЛПС (не установленные механизмы образования мутаций) и ряд других. Из 17 «биосинтетических» генов, выявленных у псевдотуберкулезного микроба, 5 в геноме Y. pestis инактивированны за счет вставок и делеций. Компьютерный анализ полного генома чумного микроба (штамм С092, биовар Orientalis; выделен от погибшего от легочной чумы человека) показал наличие 149 псевдогенов. Эволюционные же «приобретения» чумного микроба весьма сомнительны, если его рассматривать как облигатного паразита человека и теплокровных животных. Это плазмида pPst — кодирует пестицин Р1, являющийся бактериоцином, блокирующим рост псевдотуберкулезного микроба серотипа 1 и штаммов Y. pestis, не образующих Р1; а так же фибринолизин и плазмокоагулазу — отсутствуют у полевочьих штаммов Y. pestis, т. е. для поддержания чумного микроба среди грызунов эти три фактора не обязательны; и плазмида pFra — кодирует капсульный антиген и «мышиный токсин», их значение как факторов вирулентности чумного микроба для теплокровных организмов в последние годы подвергается сомнению (см. у Домарадского, 1998). В число таких «приобретений» входит и конститутивная экспрессия гена hmsT, составной части оперона hms, обеспечивающего образование блока в преджелудке блохи.

Здесь уместно отметить, что аналогичное явление — упрощение генома «в обмен» на увеличение специализации и вирулентности, наблюдается у других опасных для человека микроорганизмов, например, у возбудителей туберкулеза и проказы (Cole S.T., Buchrieser С., 2001), вирусов натуральной и обезьяньей оспы (Маренникова С.С., Щелкунов С.Н., 1998). Ранее нами (Супотницкий М.В., 2000) было высказано предположение, что этот феномен является проявлением того же механизма дегенеративной эволюции, который использует естественный отбор для развития видовой специализации у многоклеточных паразитических организмов (например, специализация к человеку у ленточных червей приводит к утрате ими пищеварительной системы и к упрощению до предела нервной).

Приведенные выше данные позволяют сделать предположение о том, что Y. pestis, являясь дегенеративным производным имеющего значительно более широкий круг хозяев псевдотуберкулезного микроба, в организме человека и грызунов проявляет вирулентность только в виде локального феномена — способности пролиферировать в клетках белой крови. При этом Y. pestis использует те же механизмы специализации, которые позволяют ей поддерживаться среди почвенных одноклеточных организмов, эволюционных предшественников фагоцитов. Так как жизнь или смерть случайно инфицированного теплокровного организма ничего не значит для поддержания такого паразита в природе, то его «вирулентность» не лимитируется необходимостью сохранения жизни своим жертвам. Болезнь протекает в септической форме, ее клинические проявления не связаны с действием «факторов патогенности» возбудителя чумы, а представляют реакцию организма на суперантигенный раздражитель, массовые же инфекции носят характер вспышек и редко напоминают классический эпидемический процесс, т. е., передачу возбудителя чумы от одного заболевшего к другому (только в отдельных случаях легочных осложнений, также носящих случайный характер).

То обстоятельство, что устойчивое сохранение возбудителя чумы в природе обеспечивается, главным образом, почвой, где Y. pestis существует в некультивируемом виде, как облигатный паразит одноклеточных организмов, принципиально меняет методологию изучения эпидемиологии чумы. Инфицированные грызуны должны рассматриваться не как природный резервуар чумы, а как индикатор сдвига в экологии одноклеточных организмов — естественных хозяев Y. pestis. Те территории, на которых возбудитель чумы поддерживается эпизоотиями среди грызунов, следует рассматривать, как «вершину айсберга чумы», ставшую хорошо различимой благодаря применению методов медицинской бактериологии. Границы же его «подводной», наиболее опасной части, еще только предстоит установить методами молекулярной биологии.

Глобальное разрушение экосистем, вмещающих чумной микроб, возможно в результате сложно опосредованного воздействия на них глобальных процессов (климатические, тектонические и др.), меняющих абиотические (микроэлементный состав почвы, ее температура, влажность, pH, содержание O_2 и т. п.) и биотические (наличие пищи, пищевых конкурентов и хищников, освоение новых экотопов и др.) условия, стабилизирующие такие экосистемы. В результате дестабилизации экосистем «простейшие — Y. pestis», происходит «выход» Y. pestis за пределы ее биологических хозяев в почву, откуда она проникает в сосудистые растения либо другие объекты, способствующие инфицированию грызунов и их эктопаразитов. Y. pestis «отрывается» от своего природного резервуара и при наличии благоприятных условий (особенности биологии грызунов и их паразитов, увеличение их численности, восприимчивости и др.) формирует вторичные резервуары, также представляющие собой экосистемы, однако менее устойчивые, чем те, которые образуются простейшими. Во вторичных резервуарах Y. pestis может сохраняться десятилетиями, вызывая отдельные эпизоотии и вспышки чумы среди людей в регионах, ранее считавшихся от нее свободными. Но вследствие малой устойчивости, новые (вторичные) экосистемы разрушаются, и вспышки чумы прекращаются. Данное явление мы предлагаем назвать «циклом дестабилизации экосистем “простейшие — Y. pestis”». При продолжающемся дестабилизирующем воздействии извне на экосистемы «простейшие — Y. pestis», промежутки времени между такими циклами сокращаются, интенсивность образования вторичных экосистем, вмещающих чумной микроб и соответственно и качество таких экосистем, скачкообразно возрастают — вспышки чумы среди людей происходят на огромных по площади территориях и приобретают неуправляемый катастрофический характер (воспринимаются людьми как пандемия чумы). Они продолжаются либо до полного разрушения хотя бы одной из экосистем, либо до прекращения на них дестабилизирующего воздействия (период «упадка чумы» — современное состояние с заболеваемостью чумой в мире).

После разрушения вторичных экосистем, вмещающих Y. pestis, остаются огромные территории — реликтовые очаги, в которых Y. pestis продолжает поддерживаться в некультивируемом состоянии как истинный паразит одноклеточных организмов. Такие очаги формируются тысячелетиями либо существуют неизвестное количество лет, где точно определиться во времени можно в пределах от миллиардов лет, до нескольких столетий (например, от одной пандемии до другой). Но как бы надолго они не угасали, они всегда содержат в себе «тлеющие угли» пожара забытой чумы.

ОЧЕРК XXXVII

«Дремлющая» чума конца XX столетия

В последнем десятилетии XX столетия глобальная регистрируемая заболеваемость чумой не превышала 5419 случаев (1997) в год. Вспышки чумы были зафиксированы в 24 странах, и почти 70 % от общего их числа приходится на африканский континент. Считаются установлеными границы многих природных очагов чумы (рис. 37.1). С начала столетия разительные перемены произошли в способах ее профилактики, лечения и диагностики. О чуме как о «море» уже не вспоминают. Сегодня она производит впечатление полностью контролируемой человеком болезни. Однако некоторые неблагоприятные тенденции все же есть. Возросла средняя смертность от чумы: с 7,1 % за период с 1988 г. по 1997 г.; до 8,5 % в 1998–1999 гг. На фоне относительно невысокой заболеваемости вновь начался рост количества вспышек легочных форм инфекции (табл. 37.1). В 1994 г., после 15-30-летнего перерыва, чума появилась в Малави, Мозамбике и Индии; еще через три года — в Индонезии, на острове Ява. Уже как закономерность стали высеваться штаммы Y. pestis, устойчивые к стрептомицину. Ниже, в основном по фундаментальной работе М.П. Козлова и Г.В. Султанова (1993), мы кратко опишем природные очаги, в которых в последнем десятилетии регистрировались заболевания чумой среди людей, т. е. как бы «зафиксируем ситуацию», сложившуюся на конец XX столетия (табл. 37.1).

Рис. 37.1. Эндемические очаги чумы, известные в конце XX столетия. Из книги «Medical aspects of Chemical and Biological Warfare», 1997

Таблица 37.1

Распределение легочной чумы по периодам[27]

Кол-во вспышек чумы с числом больных до

Годы | Всего | 20 | 50 | 100 | 1000 | >1000 | Число больных со всеми формами чумы

1900–1910 | 6 | 2 | — | 3 | — | 1 | 7 млн.

1911–1920 | 12 | 5 | 3 | — | — | 4 | 4 млн.

1921–1930 | 13 | 6 | 4 | 1 | 1 | 1 | 1655146

1931–1940 | 20 | 16 | 2 | 1 | 1 | — | 566292

1941–1950 | 9 | 3 | 3 | 2 | 1 | — | 397011

1951–1960 | 1 | — | 1 | — | — | — | 36315

1961–1970 | 5 | 3 | 1 | 1 | — | — | 30967

1971–1980 | 1 | — | 1 | — | — | — | 15743

1981–1990 | — | — | — | — | — | — | 9361

1991–1997 | 3 | 2 | — | 1 | — | — | 11731

Итого | 70 | 37 | 15 | 9 | 3 | 6 | 13,7 млн.

Таблица 37.2

Чума у людей за период с 1989—1999 гг.[28]

Количество случаев (смертей)

Страна | 1989 | 1990 | 1991 | 1992 | 1993 | 1994 | 1995 | 1996 | 1997 | 1998 | 1999

АФРИКА

Ботсвана | 103 (9) | 70 (3) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—)

Конго | 1 (—) | —(—) | 289 (28) | 390 (140) | 636 (89) | 82 (10) | 582 (23) | —(—) | —(—) | 95 (42) | 90 (29)

Кения | —(—) | 44 (8) | ( ) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—)

Мадагаскар | 170 (41) | 226 (55) | 137 (30) | 198 (26) | 147 (23) | 126 (15) | 1147 (26) | 1629 (109) | 2863 (176) | 1473 (115) | 1304 (132)

Малави | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | 9 (—) | —(—) | —(—) | 582 (11) | —(—) | 74 (4)

Мозамбик | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | 216 (3) | | —(—) | 825 (18) | 430 (4) | 316 (3)

Намибия | 116 (—) | 169 (10) | 1042 (45) | 458 (13) | 42 (1) | 4 (1) | —(—) | | —(—) | —(—) | 131 (11)

Уганда | ( ) | —(—) | —(—) | —(—) | 167 (18) | ( ) | —(—) | —(—) | —(—) | 49 (16) | —(—)

Танзания | 31 (4) | 364 (32) | 1293 (60) | 16 (2) | 18 (—) | 444 (50) | 831 (74) | 947 (64) | 504 (28) | 286 (3) | 420 (15)

Замбия | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | 319 (26) | —(—) | —(—)

Зимбабве | ( ) | | —(—) | | —(—) | 392 (28) | —(—) | | 8 (2) | 8 (2) | 9 (2)

Итого | 421 (54) | 873 (108) | 2761 (163) | 1602 (181) | 1010 (131) | 1273 (107) | 2560 (123) | 2576 (173) | 5101 (261) | 2341 (182) | 2344 (196)

АМЕРИКА

Боливия | —(—) | 10 (2) | —(—) | | | | | 26 (4) | 1 (—) | —(—) |

Бразилия | 26 (—) | 18 (—) | 10 (—) | 25 (—) | | 4 (—) | 9 (—) | 1 (—) | —(—) | 4 (—) | б (—)

Эквадор | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | 14 (14) | —(—)

Перу | —(—) | 18 (4) | —(—) | 120 (4) | 611 (31) | 420 (19) | 97 (2) | 23 (—) | 39 (—) | 1 (—) | 22 (—)

США | 4 (—) | 2 (—) | 11 (—) | 13 (2) | 10 (1) | 14 (2) | 9 (1) | 5 (2) | 4 (1) | 9 (—) | 9 (1)

Итого | 30 (—) | 48 (6) | 21 (—) | 158 (6) | 621 (32) | 438 (21) | 115 (3) | 55 (6) | 44 (1) | 28 (14) | 37 (1)

АЗИЯ

Китай | 10 (6) | 75 (2) | 29 (11) | 35 (6) | 13 (1) | 7 (4) | 8 (—) | 98 (7) | 43 (—) | неиз. | 16 (5)

Индия | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | 876 (54) | —(—) | ( ) | —(—) | —////////////////////(—) | —(—)

Казахстан | 2 (—) | 4 (1) | 1 (2) | —(—) | 3 (—) | (—) 1 | —(—) | —(—) | 1 (—) | —(—) | 7 (2)

Монголия | 5 (—) | 15 (5) | 3 (5) | 12 (—) | 21 (4) | 7 (—) | 1 (—) | 6 (1) | 4 (2) | 10 (6) | 4 (2)

Мьянма | 34 (2) | б (—) | 100 (1) | 528 (3) | 87 (неиз.) | 6 (—) | ( ) | ( ) | ( ) | ( ) | —(—)

Вьетнам | 374 (37) | 405 (20) | 94 (3) | 437 (17) | 481 (19) | 339 (27) | 170 (10) | 279 (19) | 220 (10) | 85 (7) | 195 (6)

Индонезия | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | —(—) | — (—) | —(—) | —(—) | 6 (—) | —(—) | —(—)

Итого | 425 (45) | 505 (28) | 227 (22) | 1012 (26) | 605 (24) | 1228 (93) | 179 (10) | 383 (27) | 274 (12) | 95 (13) | 222 (15)

По миру | 876 (99) | 1426 (142) | 3009 (185) | 2232 (213) | 2236 (187) | 2939 (221) | 2854 (136) | 3014 (206) | 5419 (274) | 2464 (209) | 2603 (212)

Североамериканский континент. Первоначально многие исследователи ошибочно считали, что чума проникла на континент посредством крыс из Сан-Франциско, которые заразились от корабельных крыс в начале текущего столетия. Последующими исследованиями установлено, что энзоотия чумы на американском континенте существовала до завоза чумы в порты Западного побережья Северной Америки. Основными жертвами чумы на территории местных природных очагов являются суслики, сурки, луговые собаки, полевки и ряд других (рис. 37.2). По мнению Н.И. Николаева (1968), нет ничего удивительного в том, что чума не обнаруживалась в Америке до XX века, так как в природном очаге США, где крысы не принимают участия в передаче чумы, возникают лишь единичные случаи заболеваний.

Рис. 37.2. Млекопитающие — усилители природных резервуаров чумы в США. Распространенные по всей Северной Америке сурок (а) и коричневая крыса (b), во многих местностях уже вытеснили черную крысу; оленья мышь (с), калифорнийская земляная белка (d), тринадцатиполосная земляная белка (е), бурундук (f), луговая собака (g), койот (h), домашние и одичавшие коты — у этого мертвого кота с некротизированной головой обнаружена легочная чума (i). Из книги «Medical aspects of Chemical and Biological Warfare», 1997

М.П. Козлов, Г.В. Султанов (1993), на основе анализа публикаций американских исследователей, предположили, что в США имеется, по крайней мере, пять относительно автономных природных очагов чумы со своими основными носителями.

На территории штатов Калифорния и Орегон расположен обширный природный очаг между горными цепями Сьерра-Невады и Берегового хребта в долинах рек Сан-Хоакин и Сакраменто. Далее он тянется на север, по склонам гор Кламант. Из 14 видов млекопитающих, обитающих в этом районе, в чумные эпизоотии вовлекается суслик Spermo-philus (Citellus) beecheyi. Основными переносчиками возбудителя болезни являются блохи Diamamis montanus и Hoplopsyllus anomalus, особенно многочисленные на сусликах с апреля по октябрь. Другой вид суслика, обитающий в очаге, С. leucurus, ареал которого лишь частично заходит в Калифорнию, лишь иногда вовлекается в эпизоотический процесс.

В эпидемиологическом отношении очаг активен на протяжении многих десятилетий. В период с 1903 г. по 1966 г. на его территории зарегистрировано 50 спорадических, не связанных между собой случаев заражения чумой людей от грызунов, преимущественно от сусликов. В пределах Калифорнии до горной цепи Сьерра-Невады широкое распространение имеют два вида синантропных крыс (R. rattus и R. пог-vegicus). Они встречаются не только в городах и селениях, но и на прилежащих территориях, в местах поселений кроликов Sylvilagus audoboni. Между этими грызунами осуществляется обмен блохами X. cheopis, Dia-manus monlanus, Hoplopsyllus anomalus, передающих чуму людям. Индекс обилия блох X. cheopis на сусликах достигает 1,0, а на кроликах — 0,9; индекс Н. anomalus на крысах — 0,64, a D. montanus — 0,4.

Второй природный очаг чумы примыкает непосредственно к калифорнийскому и расположен в пределах штата Орегон в районе Голубых и Каскадных гор, в пределах штатов Айдахо и Монтана на склонах хребта Биттеррут и далее на территории штата Вайоминг, восточных склонов хребта Усач на восток до гор Ларами. Жертвой чумных эпизоотий в этом очаге является земляная белка среднего размера Citellus lateralis. В эпидемическом отношении очаг малоактивен.

Третий очаг расположен в районе бассейна Большого озера в штатах Невада и Юта, главным образом на юге. В этом очаге в чумные эпизоотии вовлекаются грызуны рода Neotoma — пустынный хомячок.

Четвертый очаг расположен в штате Нью-Мексико и частично заходит на территорию штата Аризона на северо-востоке и штата Юта на юго-востоке. Он занимает плато Колорадо и Льяно-Эстакадо. Его южные границы уходят в Мексику. В основном чума обнаруживается среди луговых собачек рода Cynomys.

Природный полевочий очаг чумы (пятый), по мнению М.П. Козлова и Г.В. Султанова, расположен в Калифорнии, в ее западной части, в горном районе Сан-Бруно (округ Сан-Матео) на одной и той же территории с сусликовым очагом. Он выявлен в 1963 г., когда были обнаружены серопозитивные по чуме калифорнийские полевки. Эти очаги существуют здесь по типу сопряженности, как и выявленные подобные очаги чумы среди сурков и полевок в Монголии. Основными жертвами чумы в Калифорнии являются полевки Microtus californicus. В эпизоотии часто вовлекаются Peromyscus maniculatus. Среди них до 8–9% обнаруживается серопозитивных особей. В этих популяциях циркулирует полевочий подвид возбудителя чумы.

Эти же авторы утверждают, в Канаде природных очагов чумы нет. Заболевания среди диких грызунов обнаруживались лишь на участках, являющихся, окраинами природных очагов чумы, расположенных на территории США.

Как правило, в США заболевания чумой регистрировали в штатах Калифорния, Колорадо, Аризона и Нью-Мехико. В 1994 г. зарегистрировано два, а в 1995 г. один случай легочной чумы. За 15-летний период (1985–1999) здесь зарегистрировано 144 случая заболевания людей чумой, из них 14 закончились смертью заболевших (9,7 %).

Южная Америка. В странах Южной Америки имеются многочисленные природные очаги «дикой чумы», но они еще недостаточно изучены (рис. 37.3). За рассматриваемый период чума встречалась в Боливии, Бразилии, Эквадоре и Перу.

Рис. 37.3. Природные очаги чумы южно-американского континента (Козлов М.П., Султанов Г. В., 1993)

Боливия. Чума впервые была зарегистрирована в 1921 г. Ее природная очаговость установлена к настоящему времени в департаментах Чу-кисака, Санта-Крус и Тариха. Энзоотичная территория северных провинций Аргентины и зона очаговости в указанных выше трех департаментах Боливии являются общей энзоотичной территорией, (рис. 37.4). По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова, для Боливии характерны вспышки бубонных форм чумы, что они объясняют наличием и широким распространением крыс Rattus rattus и возникновением среди них вторичных очагов этой болезни.

Рис. 37.4. Боливия. Районы энзоотии и места эпидемических проявлений чумы: 1 — пастбищное животноводство; 2 — плантационное хозяйство; 3 — отгонное животноводство; 4 — леса; 5— сухие леса; 6 — места эпизоотий чумы;7 — места предполагаемой энзоотии чумы; 8 — эндемичные по чуме районы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

В природных очагах чумы источником заражения людей чаще всего являются хищные свинки и агути (Desyprocta variegatus boliviae). Агути являются хозяином блох P. irritans, широко распространенных в домах поселков, на собаках, кошках, одомашненных морских свинках и диких грызунах. На агути местное население охотится постоянно ради мяса.

Выраженная сезонность возникновения вторичных очагов чумы (июль — январь) и заболеваемости людей свидетельствуют о связи ее с эпизоотиями чумы среди диких грызунов. Эпизоотии среди синантропных крыс возникают в Боливии, как правило, в населенных пунктах, расположенных на высоте не выше 1300 м над уровнем моря, где теплый и сухой климат создает благоприятные условия для активного размножения блох X. cheopis (восточная и южная часть энзоотичной территории). Блохи синантропных крыс (X. cheopis) встречаются на хомяках рода Hes-peromys и Graomys, часто проникающих в жилые и хозяйственные постройки (рис. 37.5).

Рис. 37.5. Американский хлопковый хомяк Sigmon hirsutus (Ралль Ю.М., 1958)

Эпидемические проявления чумы в Боливии преимущественно бубонной формы и сравнительно высокая летальность являются характер ной особенностью для вторичных крысиных очагов. Исключением стала вспышка чумы 1921–1922 гг., когда было зарегистрировано 87 больных с признаками поражения легких.

За рассматриваемый период зарегистрированы две вспышки болезни: в 1990 г. и в 1996 гг. Последняя дала о себе знать в департаменте Лa-Пас в период с 10 декабря 1996 г. по 15 января 1997 г., т. е. значительно восточней от ранее известных природных очагов.

Бразилия. По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова, зона природной очаговости чумы занимает главным образом плоскогорье Борбо-рема и плато Шапада-Диамантина на северо-востоке Бразилии. Вторичные очаги возникают в районах зерноводства после уборки урожая в июне — июле, когда в примитивных зернохранилищах резко повышается численность грызунов. De Freitas (1970) всю энзоотичную территорию делил по административному принципу на 6 отдельных зон-очагов, называя их по наименованию штатов, на территории которых они расположены: Сеара, Пернамбуку, Параиба, Алагоас, Байя, Минас-Жерайс. Кроме того, в отдельную зону он выделил энзоотичную территорию Терезополиса в районе Приморских Сьерр, изолированную от остальных зон широкой полосой тропического леса.

Наиболее многочисленным видом из представителей грызунов в северо-восточной части Бразилии является Zygodontomys pixuna. Он заселяет территорию к северу от Минае- Жерайс в штатах Алагоас, Сеара, Пернамбуку, которая наиболее неблагополучна по чуме. Для него характерны высокие индексы блох — переносчиков чумы Poligenis bohlsi Jordani. М.П. Козлов и Г.В. Султанов считают этот вид, напоминающий по образу жизни серых полевок, основным носителем чумы в регионе (рис. 37.6).

Рис. 37.6. Бразилия. Районы энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — плантации кофе и посевы продовольственных культур; 2 — зерновые хозяйства и пастбищное животноводство; 3 — посевы риса; 4 — пастбищное животноводство; 5 — посевы сахарного тростника и животноводство; 6— неиспользуемые земли; 7— леса; 8— районы обнаружения эпизоотии чумы; 9— эндемичная зона (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

На северо-востоке Бразилии, главным образом в 4 штатах (Сеара, Пернамбуку, Параиба и Байя), вспышки чумы возникают практически ежегодно в сельских населенных пунктах. Эпидемические проявления чумы даже в пределах одного и того же штата носят строго очаговый и сезонный характер преимущественно с августа по сентябрь, реже с февраля по июнь, с единичными заболеваниями, не имеющими прямой связи между собой.

В большинстве случаев на одну вспышку чумы приходится 1–2 заболевших, реже 3–5 и совсем редко до 10 и более. Чаще всего вспышки возникают в штатах Байя и Пернамбуку, реже в штатах Сеара и Параиба, и чрезвычайно редко в Минас-Жерайс, Рио-де-Жанейро и Риу-Гранди-ду-Норти. Для вспышек чумы, возникающих в сельских местностях штатов Сеара, Пернамбуку, Алагоас и Байя, основная заболеваемость приходится на период с июля по октябрь, хотя они регистрируются весь год. Очень редко бубонная форма осложняется вторичной легочной. Для Бразилии характерна низкая летальность от чумы.

Энзоотичная по чуме территория является наиболее населенной в Бразилии. В многочисленных мелких населенных пунктах весьма широко распространены синантропные крысы R.r. frugivorus, а в некоторых штатах и R.r. alexandrinus. Помимо населенных пунктов, синантропные крысы селятся также и в открытых стациях до километра от надворных построек. В оградах хозяйственных дворов, в надворных постройках встречаются также Oryzomys, среди которых наиболее часто регистрируются эпизоотии чумы в природных условиях.

На синантропных крысах паразитируют блохи X. cheopis, X. brasiliensis и блохи рода Parapsylla, хозяевами которых являются дикие грызуны. При обследовании жилых помещений обнаруживаются блохи P. irritans (79,5 %) и X. cheopis (6 %). На крысах и в гнездах этих зверьков, собранных в штатах Пернамбуку и Сеара в домах и в поле, главным образом паразитируют X. cheopis и P. bohlei, т. е. классический и местный переносчик чумы. Индексы X. cheopis на крысах, обитающих в жилых постройках, достигают 4,0–4,3 единицы. Они обычны также в пыли, сметаемой с полов домов. Обилие крыс и паразитирующих на них блох, способствуют возникновению вторичных очагов чумы и спорадических случаев заболеваний. Случаи заболеваний чумой в результате контакта с носителями и переносчиками в природных очагах редки. Весьма частые случаи «амбулаторной» бубонной чумы.

Низкая летальность при заболеваниях чумой объясняется своеобразием циркулирующих здесь штаммов, для которых характерна «избирательная» вирулентность. Установлена слабая их вирулентность для лабораторных морских свинок, являющихся высоковосприимчивыми для большинства известных подвидов возбудителя чумы (Козлов М.П. и Султанов Г.В., 1993).

За рассматриваемый период чума в Бразилии регистрировалась почти каждый год в уже известных эндемичных зонах. Ни один выявленный случай болезни не закончился смертью.

Эквадор. Чума в Эквадоре стала известна с 1908 г. В настоящее время природная очаговость чумы установлена в провинциях Манаби (Западный Эквадор), Чимборасо и Тунгурауа (Центральный Эквадор), Лоха и Эль-Оро (Южный Эквадор). В естественных условиях зараженными чумой было обнаружено 10 видов грызунов. Сведения о чуме среди них отрывочны, и пока с достоверностью не установлена роль отдельных из них в поддержании природной очаговости болезни (рис. 37.7).

Рис. 37.7. Эквадор. Районы энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — плантационные хозяйства тропических культур; 2 — поливное земледелие (рис и хлопок): 3 — потребительское земледелие (кукуруза, ячмень, картофель) и животноводство; 4 — экстенсивное животноводство; 5 — малоиспользуемые и неиспользуемые земли; 6 — места эпидемических проявлений чумы; 7 — энзоотичные по чуме районы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Для Эквадора типичны эпидемические проявления бубонной чумы с относительно низкой летальностью, источником которых являются эпизоотии чумы среди синантропных и одомашненных грызунов.

Заболевания возникают на фоне формирования вторичных очагов чумы среди синантропных и одомашненных грызунов в результате заражения через блох грызунов и, очевидно, блох жилья P. irritans, паразитирующих на одомашненных морских свинках. Кроме того, для горных провинций Чимборасо и Тунгурауа характерно проявление вспышек легочной чумы с более высокой летальностью, источником которых были дикие грызуны. Первые заражения чумой обычно происходят в пределах энзоотичных районов от контакта с больными грызунами. Поэтому сезонность вспышек чумы для указанных провинций Эквадора разная. В провинции Лоха они обычно возникают после сезона дождей, с мая по декабрь, во время массовой уборки урожая. В провинциях Чимборасо и Тунгурауа заболевания чумой регистрируются с февраля по май, в наиболее жаркие месяцы. В 1998 г. в сельской местности провинции Чимборасо зарегистрировано 14 случаев легочной чумы, все заболевшие погибли (8 из них дети).

Перу. Первые проявления чумы среди населения в Перу зарегистрированы в 1903 г. в портовом городе Кальяо, находящимся значительно южнее известной в настоящее время зоны природной очаговости чумы. Энзоотичная по чуме территория Перу прилежит к юго-восточным границам Эквадора (рис. 37.8).

Рис. 37.8. Перу. Районы энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — плантационные хозяйства; 2 — поливное земледелие (хлопок, кукуруза); 3 — потребительское земледелие, разведение мелкого рогатого скота; 4 — экстенсивное животноводство; 5 — малоиспользуемые земли; 6 — места эпизоотии чумы; 7 — места эпидемических проявлений чумы; 8 — предполагаемые энзоотичные районы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

По мнению, высказанному в 1958 г. Macchiavello и др., это единый природный очаг с одними и теми же носителями чумы. В пределах Перу границы природного очага доходят до 11°30′ южной широты и не выходят за пределы западных склонов хребтов Центральных Кордильер на востоке. С.Н. Варшавский и др. (1971) предполагали, что, помимо этого очага чумы на юге Перу в восточной пустыне Пуна, южнее и юго-западнее озера Титикака имеется второй природный очаг, где обнаруживались редкие случаи заболеваний чумой среди местного населения.

Чума среди диких грызунов в Перу известна с 1920 г. К настоящему времени выявлено 12 видов грызунов, болеющих чумой в естественных условиях. Кроме диких грызунов, чума обнаруживалась среди синан-тропных крыс и одомашненных морских свинок.

В пограничных с Эквадором районах в энзоотичных районах провинций Аябака и Уанкабамба (департамент Пьюра) и в Ла-Либертад (департамент Кахамарка) источником заражения чумой людей были перуанские хлопковые хомяки Sigmodon peruanus, а переносчиками — их блохи Poligenis peruanus.

М.П. Козлов и Г.В. Султанов считают, что чума в Перу и в прилежащих к нему районах Эквадора поддерживается в популяциях беличьих Sciurus stramineus и периодически вызывает эпизоотии среди хомяков, создавая эпидемические осложнения в местах скопления людей на сельскохозяйственных работах. Переносчиками чумы от диких грызунов к человеку, по общему мнению исследователей, являются блохи P. litargus.

В Перу морские свинки разводятся почти в каждой семье. Все это способствует сравнительно легкому проникновению возбудителя чумы в населенные пункты, возникновению вторичных очагов и, как следствие, спорадических случаев заболеваний бубонной чумой.

Вспышки чумы в Перу обычно возникают весной и летом, летальность заболевших людей обычно низкая.

Африка. Крупные природные очаги чумы известны в Северо-Восточной, Северо-Западной, Западной, Экваториальной и Южной Африке и на Мадагаскаре. Представление об энзоотичности по чуме отдельных территорий сложилось на основе исторических и современных сведений о вспышках этой болезни, возникавших в XX столетии. О чуме среди грызунов, обитающих за пределами населенных пунктов, известно мало. Слабая изученность данного материка позволяет лишь предполагать, что в каждом из этих пяти районов существуют разные по своей структуре вторичные природные очаги чумы, со своими носителями и переносчиками, которые в совокупности с социальными, природными, этническими и популяционными факторами имеют свои особенности в эпидемических проявлениях этой болезни. За рассматриваемый период чума регистрировалась на Мадагаскаре, в Уганде, Кении, Танзании, Ботсване, Конго, Малави, Намибии, Замбии и Зимбабве (рис. 37.9).

Рис. 37.9. Очаги чумы на африканском континенте

Чума на Мадагаскаре. На острове существует природный очаг чумы необычного типа. В чумные эпизоотии в основном вовлекаются синантропные крысы R. rattus, обитающие главным образом в диких условиях разобщенными колониями в глубоких норах, с выраженными гнездовыми камерами (рис. 37.10). На крысах паразитируют блохи Synopsyllus fonquernii, являющиеся основными переносчиками чумы. Одновременно черная крыса на острове является синантропным видом и уже вместе с блохами X. cheopis играет роль основного источника заражения чумой людей. Крысы, размножающиеся в условиях Мадагаскара круглый год, эпизоотический процесс чумы поддерживается на протяжении всего года. В него вовлекаются грызуны жилищ человека. Заражение населения чумой происходит преимущественно через блох синантропных грызунов и жилищ человека (P. irritans, Tunga penetrans, Ctenocephalides felis, X. cheopis). Первые случаи заболевания чумой чаще всего отмечаются среди рисоводов и их детей, пользующихэея для ночлега временными жилищами у рисовых полей. Для Мадагаскара характерно вовлечение в эпизоотии чумы среди крыс кроликов и морских свинок в общественных и частных питомниках.

Рис. 37.10. Черная крыса Rattus rattus (Виноградов Б. С., Громов Л.М., 1952)

Чума, если исключить, портовые города, не выходит за пределы Верхнего плато. Наиболее часты ее эпидемические проявления на фоне эпизоотий среди крыс в провинциях Диего-Суарес, Махадзанга, Таматаве, Тананариве, Фианарантгуа (рис. 37.11).

Рис. 37.11. Мадагаскар. Места эпидемических проявлений чумы: 1 — земледелие сухих саванн, животноводство; 2 — земледелие влажных саванн (рисосеяние); 3 — земледелие высоких плато (рисосеяние); 4 — пастбищное животноводство; 5 — лес; 6 — места эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г. В., 1993)

На территории плато шесть энзоотичных районов: горный массив Вохименко на юге провинции Фианаранцуа и юго-востоке провинции Тулеар; район кантонов Теарасаотра и Миаранавората; центральная часть провинции Фианаранцуа; горный массив Анкаратра (район Тананариве и озера Итаси); область, прилежащая к озеру Алаотра (район Амба-тундразака и западно-центральная часть провинции Таматаве); область южных склонов гор Паратанана.

Энзоотичные районы сходны по ландшафту и строго укладываются в определенную климатическую зону. Она очерчивается изотермой января, равняющейся 24 °C, и изотермой июля — 16 °C. Межгорные долины комфортны для черных крыс и их блох — основных переносчиков чумы на острове. В среднем влажность в долинах равняется 61,3 % с максимумом в январе 78,1 % и минимумом в октябре 61,4 %, при температуре почвы на уровне норовых гнезд в январе 23 °C и в июле 16 °C.

Черные крысы, живущие вне населенных пунктов, в течение многих лет используют одни и те же норы. Блохи X. cheopis обитают возле жилищ человека. В открытых стациях их заменил другой вид, эндемичный для острова, S. fonquernii. В жатву отмечается миграция крыс на рисовые поля. В этот период происходит обмен блохами между ними. Индексы блох на черной крысе, обитающей в открытых станциях, колеблются в пределах от 3,7 в июле до 36,2 в октябре. К числу особенностей клинического течения чумы на Мадагаскаре М.П. Козлов и Г.В. Султанов относят частое возникновения вспышек легочной чумы и тяжелое течение бубонной и бубонно-септической форм. В отдельные годы процент больных с легочной формой чумы превышал 50. Убедительных объяснений этого явления пока не предложено. Клинические особенности течения чумы на Мадагаскаре, указанные авторы объясняют исходя из особенностей очагов, в которых произошло инфицирование.

Заражение через блох синантропных грызунов во вторичных очагах способствует развитию эпидемических вспышек бубонной и бубонно-септической форм чумы. Такие вспышки характеризуются высокой летальностью среди заболевших чумой на Мадагаскаре. В 1959–1969 гг. она достигала 43,6 %. Заражение непосредственно от полевых крыс через их блох ведет к медленному развитию инфекционного процесса и осложнениям бубонной формы чумы вторичной легочной. Высокая плотность жилых домов в населенных пунктах, расположенных на холмах, скученность в домах способствуют дальнейшему распространению возбудителя чумы (при появлении легочных форм) уже воздушно-капельным путем.

Однако М.П. Козлов и Г.В. Султанов обращают внимание на весьма любопытную закономерность, которую очень трудно объяснить исходя из их собственных представлений о причинах появления легочной чумы. Несмотря на резкое снижение общего числа заболеваний чумой на Мадагаскаре (до десятка случаев в год), относительные показатели возникновения заболеваний легочной формой чумы не только не уменьшились, но даже увеличились (табл. 37.3).

Таблица 37.3

Частота возникновения различных клинических форм чумы на Мадагаскаре[29]

В том числе с %

Годы | Всего заболело чумой | Минимальное и максимальное число заболевших в год | бубонно-септической и бубонной чумой | легочнойформы

1924–1933 | 25426 | 1669–3932 | 73,4 | 26,6

1934–1943 | 12717 | 181-3584 | 72,1 | 27,9

1944–1953 | 2121 | 143–313 | 68,3 | 31,7

1954–1964 | 309 | 17–67 | 64,8 | 33,3

Последнее обстоятельство только подтверждает высказанное нами в очерке V предположение о генетической предопределенности вспышек легочной чумы среди отдельных этнических групп и популяций.

В рассматриваемый период смертность при заболеваниях чумой находилась в пределах 6 %. С 1995 г. начался рост заболеваемости чумой на острове, с 1996 г. стала заметна отчетливая тенденция увеличения заболеваемости среди городского населения. В этом же году на Мадагаскаре был впервые выделен природный штамм возбудителя чумы, устойчивый к стрептомицину. На острове за 15-летний период (1985–1999) зарегистрировано 9650 случаев чумы среди людей, 795 заболевших погибли.

Первые стрептомицинрезистентные штаммы возбудителя чумы. В 1995 г. от больного с бубонной чумой на острове был выделен штамм Y. pestis 16/95, резистентный к стрептомицину. Через 2 года при таких же обстоятельствах выделен стрептомицинрезистентный штамм Y. pestis, обозначенный как 17/95. Оба штамма несли по конъюгативной плазмиде (рIР1203 и р! Р1202, соответственно), сообщавшей им резистентность к стрептомицину. Штамм 16/95 выделен в округе Ампитана при пункции подмышечного бубона у 14-летнего мальчика до лечения антибиотиками. За пределы своей деревни он до начала болезни не выезжал, в его доме были обнаружены мертвые крысы. Больной получал два раза в день внутримышечно стрептомицин (2 г/день в течение 4-х дней) и перорально триметоприм-сульфаметоксазол (2 г/день в течение 10-х дней) и выздоровел. Штамм 17/95 выделен в районе Амбалавиа, расположенного в 120 км от округа Ампитана, подробности нам не известны.

По данным A. Guiyoule et al. (2001), эти два штамма имеют следующие различия: штамм 17/95 является типичным риботипом В, тогда как штамм 16/95 является недавно описанным, типичным для Мадагаскара риботипом Q; плазмида рIР1202 несет гены резистентности к большому количеству антибиотиков, принадлежит к группе несовместимости Inc6-С и имеет размер 150 т. п.о., тогда как piР1203 несет только гены резистентности к стрептомицину, принадлежит к группе IncP и имеет размер 40 т. п.о.; у штамма 17/95 резистентность к стрептомицину обусловлена аденилированием препарата, у штамма 16/95 его фосфорилированием. Следовательно, 2 штамма Y. pestis, резистентные к стрептомицину, выделенные на Мадагаскаре, соответствуют разным штаммам, которые приобрели различные конъюгативные плазмиды.

Гены резистентности к стрептомицину у рIР1203 являются частью кластера tnpR-strA-strB-IR, характерного для группы транспозонов Tn5393. Эта часть элемента вставляется в R751, плазмиду с широким диапазоном хозяев, принадлежащую к группе IncP. Последовательности, фланкирующие область tnpR-strA-strB-IR, у рIР 1203 разделяются примерно 6 т. п.о. в первоначальном остове R751. A. Guiyoule et al. (2001) предположили, что вставка Tn5393-подобного элемента ассоциируется с сопутствующей или последующей утратой области контроля стабильности плазмиды. Однако, несмотря на такую делецию, pIPl203 оказалась высокостабильной у Y. pestis и Е. coli.

IncP-плазмиды имеют широкий круг хозяев, поэтому установить первоначального хозяина pIP 1203 вряд ли когда удастся. Однако поскольку эта плазмида была чрезвычайно стабильной у Y. pestis 16/95, сообщала высокую резистентность к стрептомицину и спектиномици-ну (1024 мг/л и 16 мг/л, соответственно), то A. Guiyoule et al. (2001) предположили, что она приобретена видом много лет назад и хорошо к нему адаптировалась.

О том, где происходит генетический перенос плазмид резистентности в Y. pestis, неизвестно. A. Guiyoule et al. (2001) больше склонны считать, что контакт с бактериальным донором плазмид может происходить у млекопитающего во время предсмертной стадии инфекции, когда в организм хозяина вторгаются кишечные бактерии. Или же донор плазмид может оказаться в средней кишке блохи, нестерильной среде, где Y. pestis с наибольшей вероятность может контактировать с другими микроорганизмами во время своего жизненного цикла в наземных (вторичных для чумного микроба) экосистемах. Однако где бы этот процесс не происходил на самом деле, он эволюционно востребован, следовательно, количество резистентных штаммов Y. pestis, проникающих в человеческие популяции, будет постоянно возрастать.

Чума в Кении. Природная очаговость чумы в Кении установлена в 1912 г. Во время легочной вспышки болезни на территории Немецкой Восточной Африки в окрестностях Уссерии на границе с Танзанией возбудитель чумы впервые был выделен из 36 кустарниковых крыс Pelomys fallax и от 3 древесных крыс Tamnomys dolichurus.

По данным разных исследователей, обобщенных М.П. Козловым и Г. В. Султановым, территориями, энзоотичными по чуме, являются: Западная провинция, провинция Рифт-Валли (очаги чумы в Конза, На-куру и Рунгва), Центральная провинция с очагами в Кикуи (район Найроби), Ньери (между горами Абердер и горным массивом Кения), Форт-Холл, плато Мачакос, восточная и прибрежная области с очагами чумы у Вой, в 150 км от порта Мамбаса, и в Тавета у юго-восточных склонов Килиманджаро. Участок Тавета лишь часть энзоотичной территории, расположенной преимущественно в северо-восточной Танзании, хотя, в свою очередь, он и не имеет четких границ с районами энзоотии в Центральной Кении (Макуру, Ронган, Какуи, Ньери, Форт-Холл) (рис. 37.12).

Рис. 37.12. Кения. Места энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — товарное земледелие и молочное животноводство; 2 — потребительское земледелие и пастбищное животноводство; 3 — экстенсивное животноводство засушливых областей; 4 — посевы риса, батата, маниоки; 5 — леса и заповедники; 6 — районы энзоотии чумы; 7 — места эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

В 1978 г., благодаря обнаружению эпизоотий чумы среди диких грызунов, открыт новый природный очаг чумы в Кении в верховьях реки Тана. Действительная роль их отдельных видов в поддержании природной очаговости чумы на территории страны неизвестна. В природных очагах Кении эпизоотии среди грызунов вызывают штаммы континентальной разновидности. М.П. Козлов и Г.В. Султанов считают, что эпидемическая роль многососковой крысы в условиях Африки изучена достаточно хорошо. В 1912 г. вспышка чумы на восточных склонах Килиманджаро, во время которой умерло 69 человек (в том числе 66 от легочной чумы), протекала на фоне активной эпизоотии среди М. natalensis (их пораженность чумой достигала 0,89 %) и древесных крыс (пора-женность 0,09). Описавший эту вспышку врач Лурц указывал на то, что первая «жертва» заразилась чумой от многососковых или древесных крыс, так как заболевший накануне эпидемии в течение двух месяцев не покидал свою деревню. Еще раньше, в 1892–1893 гг., чума отмечалась в районе холмов Танта у залива Кавирандо озера Виктория в тот период, когда синантропные крысы не имели здесь распространения.

Для Кении характерно возникновение вспышек бубонной чумы со сравнительно низкой летальностью. За рассматриваемый период была зарегистрирована только одна вспышка чумы в 1990 г.

Чума в Уганде. Известна с 1902 г. С 1910 г. по 1922 г. в Уганде умерло от чумы 48715 человек. М.П. Козлов и Г.В. Султанов, основываясь на анализе литературы, утверждают, что мнение о наличии активного и крупного природного очага чумы в стране фактически не обосновано. Они считают угандийские очаги чумы незначительными по площади и малоактивными, и представляющими окраины энзоотичных территорий соседних стран (рис. 37.13).

Рис. 37.13. Уганда. Места эпидемических проявлений чумы: 1 — экстенсивное животноводство; 2 — потребительское земледелие, 3 — леса; 4 — предполагаемые районы энзоотии чумы, 5 — места эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П… Султанов Г.В… 1993)

По данным Н.И. Николаева (1968), в Уганде наряду с крысами R. rattus в чумные эпизоотии в сельской местности вовлекается многососковая крыса R. natalensis, переносчиком Y. pestis является блоха X. brasiliensis. С 1955 г. чума в Уганде до 1982 г. не обнаруживалась. За рассматриваемый период чума вспыхивала дважды, в 1993 г. и в 1998 г. в дистрикте Nebbi восточного региона страны. В 1998 г. пик заболеваемости пришелся на май.

Чума в Танзании. По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова, природная очаговость чумы в Танзании установлена еще в 1912 г., когда в естественных условиях на склонах Килиманджаро зараженными были обнаружены многососковые крысы. В 1955 г. чума среди диких грызунов была выявлена в районах Центральной Рукки и на северо-восточном побережье озера Ньяса. Кроме того, при серологическом исследовании антитела к чумному микробу выявлены у диких грызунов, населяющих район Моши. К энзоотичным районам относят плато Рваха, склоны возвышенности Хананг в округе Сингида-Маньони, район Центральной провинции, район Табора в Западной провинции и район Кагера.

Судя по ландшафтам энзоотичной зоны и географической разобщенности случаев заболевания людей чумой, вся эта территория состоит из отдельных энзоотичных участков на склонах Килиманджаро, а на территории, прилегающей к озеру Виктория на юго-востоке. Участок на западном побережье озера Виктория, часть энзоотичной территории Заира, а на юго-востоке, — Кении. Наконец, территория в районе озера Руква и междуречья Большого Рваха и Руфиджи является общей с энзоотичной территорией Малави и Замбии (рис. 37.14).

Рис. 37.14. Танзания. Места энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — потребительское земледелие (кукуруза и просо) и пастбищное животноводство; 2 — экстенсивное пастбищное животноводство; 3— посевы корнеплодов, риса и технических культур; 4 — национальные парки и леса; 5 — энзоотии чумы; 6 — энзоотичные по чуме районы; 7 — места эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Чума в Танзании все XX столетие проявлялась в виде локальных вспышек с небольшим числом больных и спорадическими случаями заболеваний. Заболевания чумой людей и находки зараженных чумой грызунов привязаны главным образом к пространствам обширного плато Восточно-Африканского плоскогорья, к району слабо населенных и почти неосвоенных сухих восточно-африканских саванн.

Сведения о распространении чумы среди диких грызунов в Танзании, относящиеся к 1956–1958 гг., позволили М.П. Козлову и Г.В. Султанову утверждать, что энзоотичные территории часто совпадают с ареалами песчанок рода Tatera и Gerbillus и весьма широким распространением среди них блох рода Dilipusus и Xenopsylla. Периодически возникающие локальные вспышки чумы в Танзании являются следствием заноса возбудителя из природных очагов в «региональные» населенные пункты грызунами, ведущими полусинантропный образ жизни.

С 1983 г. вспышки чумы в этом регионе происходят почти ежегодно, хотя до этого их не было 30 лет. За рассматриваемый период времени все вспышки зарегистрированы в регионе Taanga (дистрикт Lushoto).

Чума в Намибии. Чума в Намибии известна с 1931 г. На фоне эпизоотии чумы среди песчанок Tatera schinci в районе возникла эпидемия чумы, во время которой заболело 298 человек. Для страны с плотностью населения один человек на кв. км, в которой отсутствуют города и крупные населенные пункты, это была эпидемическая катастрофа.

В конце 1932 г. чума в Овамболенде вспыхнула снова, заболело 186 человек. Все эти события происходили на границе с Анголой, куда заходит ареал песчанок в пределах междуречья Кунене и Окованго. Вспышка чумы в Овамболенде вновь повторилась в 1934 г. На этот раз заболело чумой всего 34 человека. В последующие годы вспышки были незначительны.

Второй энзоотичный по чуме район располагается в южной половине территории плато Дамараленд, на южных и юго-восточных склонах плоскогорья Комао и, очевидно, является частью обширной энзоотичной по чуме территории в пределах пустыни Калахари между пересыхающими реками Грейт-Фиш, Элефант, Нособ (Ботсвана).

Третий энзоотичный по чуме район в Намибии приурочен к плато Намаленд. Он не имеет четких границ с очагами чумы на плато Дамарп-ленд. Заболевания чумой обнаружены здесь в 1950 г. в Ароабе. Южные границы обоих энзоотичных районов пока не установлены.

Предполагается, что на юге пустыни Намиб, в районе нижнего течения реки Оранжевой, также имеется энзоотичный по чуме участок, возможно, имеющий связь с кустарниковой пустыней Карру.

Таким образом, в Намибии существует обширный район природной очаговости чумы, в котором основными индикаторами чумы являются песчанки. Его восточные границы находятся в пределах республики Ботсвана, а на юге он доходит до плато Намаленд в Южной Африке. В ландшафтном отношении вся эта территория представлена сухой или опустыненной саванной (округи Овамболенд, Дамараленд) или песчаной пустыней на юге, заселенной песчанками рода Tatera и Desmodillus. На севере Намибии широко распространена и часто вовлекается в эпизоотии, как в природных условиях, так и в населенных пунктах, многососковая крыса М. natalensis. Она способствует переходу возбудителя чумы из природных очагов в популяции грызунов, обитающих в населенных пунктах (рис. 37.15).

Рис. 37.15. Намибия. Районы энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — пастбищное животноводство; 2— товарное зерновое полеводство; 3 — товарное шерстное овцеводство; 4 — засушливые, частично используемые земли; 5 — энзоотичные по чуме районы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Основным занятием населения в этом районе является экстенсивное животноводство. В населенных пунктах нет складов для зерна и запасов корма для скота. Возможно, в этом кроется причина редкого возникновения вспышек чумы, особенно в пустыне Калахари. Обычно здесь возникают локальные вспышки с небольшим числом больных.

Одной из характерных особенностей клиники чумы в Намибии является низкая летальность среди заболевших. Этот факт пока не нашел общепризнанного объяснения.

Неизвестным для этой энзоотичной территории остается подвид возбудителя чумы, вызывающий эпизоотии среди песчанок.

С 1974 г. (заболело 102 человека) и до конца 1980-х гг. сведений о чуме в Намибии не было. С 1989 по 1994 г. чума вспыхивала ежегодно в регионе Ohangwena, достигнув максимума заболеваемости в 1991 г. В 1999 г. чума вновь появилась на северо-востоке страны.

Чума в Ботсване. Впервые вспышка чумы среди людей, проживающих в этом регионе, зарегистрирована в 1917 г. Территория Ботсваны представлена засушливыми, удаленными от морских побережий редконаселенными ландшафтами. Эпизоотии чумы среди грызунов и эпидемические ее проявления известны в трех районах: на севере республики в дистрикте Нгамиленд; на самом юге в округе Кевенент; на юго-западе на границе с Капской провинцией Южно-Африканской Республики в дистрикте Галагади (рис. 37.16).

Рис. 37.16. Ботсвана. Районы энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — животноводство с очагами земледелия (просо, маис, сорго); 2 — сезонное пастбищное скотоводство; 3 — потребительское земледелие; 4 — места охоты и сбора дикорастущих плодов; 5 — места эпизоотий чумы; 6 — районы эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Энзоотичный по чуме район находится на северо-западе и севере Ботсваны, западнее и восточнее реки Окованго, которая образует обширную бессточную внутриматериковую дельту. Многочисленные рукава дельты переходят в болота, поросшие осокой, тростником, непроходимые солончаки, что отделяет северный энзоотичный район от пустыни Калахари на юге страны. На западе же энзоотичный район Северной Ботсваны не имеет выраженных географических границ от такового в Намибии. Государственная граница проходит здесь по необитаемым просторам пустыни. Поселения песчанок между этими двумя республиками непрерывны, что дает основания считать северный район Намибии (Овамболенд), южный район Анголы и северо-восточный район Ботсваны единым массивом природной очаговости чумы. На территории Ботсваны в этом районе эпизоотии чумы были обнаружены в популяциях песчанок (Tatera schinci, Desmodillus auricularis, M. natalensis).

Как правило, в эпизоотии чумы среди песчанок вовлекается многососковая крыса. С нею чума и проникает в деревни. Поэтому спорадические случаи болезни и локальные вспышки чумы обычно возникают на окраинах деревень. Предполагается, что промежуточным звеном между дикими грызунами и человеком в передаче чумы служат крысы Aethomys kaiseri и крысы рода Thallomys.

Второй энзоотичный район в Ботсване находится на самом юге и юго-западе республики и занимает южные окраины пустыни Калахари. Чума среди грызунов известна с 193 г. Эпидемические проявления отмечались в районе Молепололе, Сокиока и в месте слияния пересыхающих рек Молопо и Нособ. Энзоотичная территория в этом районе не имеет выраженных географических границ на юге и продолжается в Капскую провинцию Южно-Африканской Республики. На территории Ботсваны участок энзоотии чумы крайне незначителен и с большой достоверностью может считаться окраиной энзоотичной по чуме территории Южно-Африканской Республики. За рассматриваемый период времени вспышки чумы в Намибии были зарегистрированы в 1989—1990-х гг.

Чума в Малави. Территория Республики Малави узкой полосой (от 50 до 150 км шириной и до 900 км длиной) протянулась с севера на юг и прилежит к озеру Ньяса. Впервые чума в Малави была зарегистрирована в 1916 г. на территории, прилежащей к энзоотичному району Луангва в Замбии, где заболевания чумой имели место в 1917–1918 гг.

Предполагается, что энзоотичными по чуме являются районы плато Ньика (на севере Малави) и нагорье Шире (на юге), однако достоверных сведений о чуме среди диких грызунов, обитающих непосредственно на территории Малави, пока нет. Энзоотичная по чуме территория в пределах Малави, видимо, является лишь участком обширных очагов чумы в Замбии и Танзании (рис. 37.17). Судя по ландшафтам, здесь проходит южная граница обширного энзоотичного района Центральной и Восточной Африки, в пределах которого эпизоотии диких грызунов вызываются штаммом континентальной разновидности. Для республики характерны относительно редкие вспышки чумы. Они, как правило, синхронизированы со вспышками в соседних республиках, на прилежащих энзоотичных территориях.

Рис. 37.17. Малави. Районы эпидемических проявлений чумы: 1 — животноводство с участками земледелия; 2— плантационное и потребительское земледелие; 3 — предполагаемые районы энзоотии чумы; 4 — места эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

За рассматриваемый период чума в стране вспыхивала трижды. В 1994 г. на юге страны, в дистрикте Nsanje, в лагере мозамбикских беженцев и в окрестных деревнях (9 случаев). В 1997 г. в конце сентября в южном регионе страны, в местностях Nsanje, Chikwa-wa и дистрикте Ntchisi (582 случая и 11 смертельных исходов). В 1999 г. чума возвращается в этот же регион. В 22 деревнях дистрикта Ntchisi зарегистрировано 74 случая болезни (4 со смертельным исходом). Наибольшее число больных выявлено в 7 деревнях, населенных беженцами (по 3–4 случая). В остальных — заболевания были единичными.

Чума в Замбии. Среди населения чума обнаружена в 1917–1918 гг. в Тембе, на границе с Малави. В пределах Восточной Замбии имеется небольшая энзоотичная по чуме территория, располагающаяся в Восточной провинции, на юго-западных склонах плато Ньика и на территории засушливой долины реки Луангвы (рис. 37.18). Этот район практически отрезан от остальной части республикой Замбии, но не имеет географически выраженных границ с соседними, энзоотичными по чуме территориями Танзании у озера Ньяса.

Рис 37.18. Замбия. Эндемичные по чуме районы: 1 — товарное земледелие; 2 — посевы проса, маниоки; 3— садоводство, огородничество; 4 — парки и заповедники; 5 — районы энзоотии чумы; 6 — места эпидемических проявлений чумы; 7 — районы энзоотии чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Природная очаговость чумы в Восточной Замбии не установлена и предполагается лишь по косвенным данным. В чумные эпизоотии в этом районе республики в основном вовлекаются многососковые крысы М. natalensis и R. rattus. Они играют роль посредников между дикими грызунами и человеком. Судя по характеру проявления чумы в Восточной Замбии и по выделению от больных людей штаммов возбудителя континентальной разновидности, основным носителем чумы здесь являются песчанки рода Tatera. В Западной Замбии энзоотичной по чуме является небольшая территория левого берега верхней части реки Замбези в пределах Западной провинции. В природном отношении места вспышек чумы совпадают с ландшафтами сухих саванн и саванного редколесья. Эти районы изолированы естественными преградами от энзоотичных территорий Восточной Замбии, Анголы и Ботсваны широкой полосой тропического леса, расположенного в обширной пойме реки Замбези (рис. 37.19).

Рис 37.19. Африканская песчанка Брантса Tatera brantsi (Ралль М., 1958)

М.П. Козлов и Г.В. Султанов считают основной причиной чумы в Западной Замбии песчанку Tatera valida, а переносчиками блох — X. philoxera, Dinopsyllus ellobius, X. hipponax. В эпизоотии чумы вовлекаются многососковая крыса и водяные крысы рода Otomys, Dasymys и Pelomys. Для очага чумы, расположенного в пределах Западной Замбии, характерна слабая эпидемичность. Малочисленность синантропных грызунов и их блох, относительно редкое возникновение вторичных очагов ограничивают распространение чумы среди населения.

В начале февраля 1997 г. в Южной провинции страны, в дистрикте Namwala, выявлена крупная вспышка бубонной чумы (заболело 319, погибло 26 человек). Ей предшествовало увеличение количества грызунов и блох, наблюдавшееся в августе — декабре 1996 г. В марте 2001 г. вспышка чумы в Восточной провинции, в дистрикте Petauke (заболело 23 человека, из них погибло 3).

Чума в Мозамбике. Известна с 1899 г. Наиболее вероятным может быть предположение о наличии природных очагов чумы в северных высокогорных районах на границе с Танзанией, в северо-западных районах на границе с Замбией и Малави. Энзоотичные районы находятся на значительном расстоянии от портов побережья, очень слабо населены. Вполне возможно, что редкие случаи заболевания чумой могут не обнаруживаться (рис. 37.20). Вопрос о природной очаговости чумы в стране вызывает споры среди ученых. В Мозамбике уже три десятилетия идет гражданская война, а ей предшествовала колониальная, по этим причинам природные очаги чумы в Мозамбике не изучались.

Рис. 37.20. Мозамбик. Районы эпидемических проявлений чумы: 1 — мелкотоварное земледелие, преимущественно рисосеяние; 2— земледелие и разведение крупного рогатою скота; 3 и 4 — потребительское земледелие; 5 — национальные парки; 6— места эпидемических проявлений чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

По сообщениям ВОЗ, в 1994 г. в провинции Tete (дистрикт Muturara), после 15 лет благополучия по чуме, в период с августа по сентябрь, заболело бубонной формой болезни 216 человек, трое из них погибли. В 1997 г. в этой же провинции еще более сильная вспышка чумы: заболело 592 человека, погибло 18. В этом же году в провинции Замбези (дистрикт Mumimbala) чумой заболело 233 человека, из них погибли 18. В 1998 и 1999 гг. вспышки чумы в этих провинциях продолжались.

Чума в Зимбабве. Большая часть страны является энзоотичной, но по неизвестным причинам, вспышки чумы среди людей редки.

Основными источниками заражения людей считают песчанок, поселения которых идут на юг в пределы Южно-Африканской Республики. Связующим звеном между дикими грызунами, обеспечивающими занос чумы в населенные пункты, является М. natalensis, ведущая полу-синантропный образ жизни. Этот вид является основным источником заражения блох синантропных грызунов и причиной возникновения вспышек чумы среди населения. За рассматриваемый период времени вспышки чумы имели место в 1994 г. и в период с 1997 по 1999 гг.

Азия. За рассматриваемый период вспышки чумы зарегистрированы в 7 странах: Казахстане, Китае, Индии (см. очерк XXXVI), Монголии, Мьянме (Бирме), Вьетнаме и Индонезии.

Казахстан. Единичные вспышки чумы происходят на территории среднеазиатского равнинного природного очага чумы. Он занимает обширную зону пустынь и полупустынь от Каспийского моря и низовий реки Урал на западе, до границ с Китайской Народной Республикой на востоке, от 46–48° с.ш. на юге, до границ с Ираном и Афганистаном (рис. 37.21). Его площадь около 1050 тыс. км^2.

Рис. 37.21. Среднеазиатский равнинный природный очаг чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

В чумные эпизоотии в основном вовлекается большая песчанка (рис. 37.22). В ее поселениях циркулирует высоковирулентный для лабораторных и диких животных и для человека подвид возбудителя чумы, названный в 1957 г. В.М. Туманским суслимым вариантом. Кроме больших песчанок, в эпизоотии вовлекаются другие виды песчанок (краснохвостая, тамарисковая, полуденная; (рис. 37.23 и 37.24) и до 20 видов грызунов (суслики, мышевидные).

Рис. 37.22. Большая песчанка R. opimus

Рис. 37.23. Полуденная песчанка М. meridianus

В чумные эпизоотии в данном очаге вовлекаются два вида зайцеобразных, 6 видов хищников, 2 вида насекомоядных, домовые кошки, верблюды. Возбудитель болезни находят у 27 видов блох диких грызунов. Большинство из них относятся к родам: Xenopsylla и Ceratophyllus, способным блокироваться при заражении и передавать чуму от грызуна к грызуну. Наиболее интенсивные эпизоотии чаще отмечаются в северной части очага.

Непрерывный эпизоотический процесс чумы среди больших песчанок проявляется как в виде острых эпизоотий, возникающих то в одной, то в другой популяции, так и в виде спорадических случаев заболеваний среди других грызунов.

В этом огромном по площади очаге чумы достаточно четко выделяются автономные энзоотичные участки со стойкими проявлениями эпизоотий. Чаще всего они протекают асинхронно.

Из синантропных грызунов повсеместно встречается домовая мышь, но по данным И.С. Солдаткина, ее численность низкая. Заражению людей чумой способствует и борьба с малым сусликом (рис. 37.25), уничтожающим посевы колосовых. Она усиливает контакт местного населения с больными зверьками.

Рис. 37.24. Краснохвостая песчанка М. libycus

Рис. 37.25. Малый суслик С. pygmaeus

Заражения чумой в Среднеазиатском равнинном природном очаге чумы чаще всего возникают в конце лета и в начале осени. В прошлом характерным для данного очага было заражение через блох диких грызунов (песчанок), нападающих обычно на человека, если он окажется вблизи входных отверстий нор колоний большой песчанки. Но основными источниками заражения и возникновения крупных вспышек чумы стали случаи массового инфицирования людей от больных верблюдов во время убоя и употребления в пищу мяса. Реже заражения чумой людей возникают при непосредственном контакте с грызунами и промысловыми животными. В прошлом наличие огромного количества блох P. irritans в глинобитных жилищах скотоводов приводило к локальным вспышкам септической и бубонной чумы.

Причинами сравнительно редких эпидемических проявлений чумы в ее Среднеазиатском равнинном природном очаге являются незначительная плотность населения в пустынных районах, отсутствие прямого контакта с основными носителями чумы человека, низкая численность синантропных видов грызунов и редкие случаи заражения от промысловых животных. В течение рассматриваемого периода в очаге наблюдались единичные случаи бубонной чумы, в основном в районе Арала (Кзыл-Ординская область). В 1989 г. в больнице от бубонной чумы скончался 13-летний мальчик. В августе 2001 г. в этом же районе погиб от бубонной формы чумы 41-летний мужчина и заболел его сын. В связи с этими двумя случаями болезни более сорока жителей Аральского района Кзыл-Ординской области Казахстана проходили амбулаторное обследование из-за подозрений в возможном инфицировании.

Чума в Монголии. О чуме в Монголии известно со второй половины XIX столетия. Регулярная регистрация заболеваний чумой началась в стране с 1924 г. По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова, на территории Монголии существуют природные очаги разных типов: тарбага-ньи, полевочьи, пищушечьи (рис. 37.26).

Рис. 37.26. Монголия. Места обнаружения эпизоотий чумы среди диких грызунов: 1 — летние пастбища; 2 — горно-степные пастбища; 3 — степные круглогодичные пастбища; 4 — полупустынные и пустынные круглогодичные пастбища; 5 — районы земледелия; 6 — леса; 7 — места обнаружения эпизоотий чумы; 8 — ареал сибирского тарбагана (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Во все периоды источником заражения людей чумой преимущественно являлись тарбаганы (84,6 %), реже — суслики (3,2 %). В 12,2 % случаев источник заболеваний оставался не установленным. Инфицирование первого больного в большинстве случаев пррис-ходило в результате контакта с больными зверьками либо во время снятия шкурки, либо при разделке туши во время приготовления из них пищи и реже в результате укуса блох, обычно переходивших на человека с убитого зверька. Об этом свидетельствуют эпидемиологический анамнез и особенности клинического проявления чумы у заразившихся лиц. В 82,9 % случаев первичным проявлением болезни было увеличение лимфоузлов в подмышечной области (62,2 %). Чумой чаще всего заражались скотоводы (96,0 %), мужчины (81,5 %), охотившиеся на тарбаганов (рис. 37.27).

Рис. 37.27. Сурок-тарбаган М. sibirica

Эпизоотический процесс чумы на большей части Монголии поддерживается в популяциях зимоспящих грызунов — тарбагана и суслика — и проявляется в виде острых эпизоотий, наиболее опасных для человека только в теплые сезоны года. Вспышки чумы развиваются здесь в августе-сентябре (73 %) и реже в июле и октябре, возникая обычно в пределах энзоотичных районов, где основным носителем’чумы является тарбаган. Степень эпидемичности энзоотичных районов, где носителями чумы являются такие непромысловые животные, как монгольская пищуха и полевка Брандта (юг Монголии), очень низка, и заражения чумой людей в их пределах не известны.

За рассматриваемый период вспышки бубонной чумы имели место преимущественно в Гоби-Алтайском аймаке. Однако в 1998 г. в аймаке Arkhangai — район Khovd — зарегистрировано 4 смертельных исхода от легочной чумы. Всего заболело чумой 10 человек, скончалось 6, двое из погибших страдали бубонной формой болезни. В 1999 г. в Монголии заболело чумой 4 человека, из них погибло двое.

Чума в Китае. Природные очаги чумы северо-восточного Китая кратко уже описаны в очерке XXXV.

Китайские очаги чумы расположены в разных ландшафтных зонах. На северо-западе и северо-востоке республики они занимают полупустыни, степи и горные степи с сухим и суровым континентальным климатом, а на юге субтропические равнины с влажным и теплым климатом, используемые активно под поливное земледелие. В соответствии с этим как течение эпизоотических процессов, так и характер эпидемических проявлений чумы в этих районах принципиально различны. Весь север Китая представлен очагами чумы континентального климата, в которых эпизоотии и заболеваемость людей обусловливаются распространением возбудителя чумы континентальной, а на юго-востоке — океанической разновидности. Ниже мы кратко остановимся на характеристике очагов чумы северо-западного и юго-восточного регионов Китая.

В северо-западных районах страны чума встречалась в виде спорадических случаев и локальных вспышек, и в отличие от северо-восточной части страны, она никогда не давала о себе знать масштабными эпидемиями.

В июле 1955 г. эпизоотия чумы была установлена, в частности, среди серых сурков (рис. 37.28) в округе Манас (хребет Ирен-Ха-борга). Возбудитель чумы выделен от сурков и блох О. silantiem и С. dolarbis. К настоящему времени в Синьцзян-Уйгурском автономном районе энзоотичной по чуме считается территория округов Манас, Улугчат, Дзинхо и склоны хребтов Восточного Тянь-Шаня.

Рис. 37.28. Серый сурок М. baibacina

Б.К. Фенюк считал (1959) энзоотичную по чуме территорию Восточного Тянь-Шаня генетически связанной с очагом чумы, расположенным на территории СССР, и составляющую с ним единое целое.

В период с 1953 г. по 1957 г. чума у диких грызунов обнаружена в районе озера Кукунор к северу и северо-западу, к югу и юго-западу от озера в пределах провинции Цинхай. Энзоотичная территория относится уже к северо-восточной части Тибетского нагорья. Об этом свидетельствует и тот факт, что возбудитель чумы был выделен здесь от гималайских сурков.

Природную очаговость чумы предполагают и на территории пустынь Джунгарии и Такла-Макан. На их территории проходит восточная граница ареала большой песчанки, которая вовлекается в эпизоотии чумы. Вспышки чумы локального характера были в прошлом лишь по южной кромке пустыни Такла-Макан, в зоне оазисов, в долинах рек, стекающих с хребтов Куньлуня (Фенюк Б.К., 1959).

М.П. Козлов и Г.В. Султанов считают, что из этих районов чума проникала в густонаселенные провинции, расположенные по реке Хуанхэ, где ее эпидемии известны со времен Средневековья. Такими провинциями являются Шаньси, Шэньси, Минь-сянь, Суйюнь. По их мнению, распространение чумы происходило следующим образом.

По склонам предгорий неосвоенных земель в этих провинциях обитают даурские суслики, проникая по межам, обочинам дорог, по балкам в зону высокоразвитого земледелия. Густо расположенные небольшие деревни сильно изобилуют синантропными крысами. В связи с возникновением вторичных очагов чумы в прошлом, вспышки бубонной формы в провинциях Шаньси и Шэньси в их гористой местности имели место практически ежегодно. Особенно частыми они были в период с 1912 г. по 1928 г. Заболевания чумой обычно возникали в отдельных домах отдельных деревень, как и в других крысиных очагах чумы. В 1928 г. в уезде Миньсянь произошла одна из крупнейших эпидемических вспышек бубонной чумы, распространившейся на западный берег реки Хуанхэ, умерло около 1000 человек. Эта эпидемическая вспышка протекала на фоне эпизоотий среди синантропных крыс.

В юго-восточном районе страны, в провинции Юннань, в ее меж-горных долинах, хорошо освоенных под земледелие и густонаселенных, и далее на восток в провинциях Гуандун, Цзянси, Фуцзянь и Чжэцзян в зоне субтропического климата распространено более 10 видов и подвидов крыс, обитающих в диких условиях и ведущих синантропный образ жизни. Там же обитают полевки рода Microtus, полевки рода Eothenomys, а также представители белок, бурундуков и летяг.

Поданным разных авторов, обобщенных М.П. Козловым и Г.В. Султановым, зараженными чумой в естественных условиях в провинции Юннань были обнаружены следующие виды грызунов: желтогрудая крыса R. flavipectus (3,0 % из 26 тыс. исследованных); полевая крыса R. losea (4,6 % из 86), оба вида являются наиболее многочисленными из заселяющих природные биотопы этого региона; серая крыса R. norvegicus (8,3 % из 24); андерсонова крыса R. andersoni (2,5 % из 195); полевая мышь A. agrarius (2,0 % из 48); древесная белка Collosciurum crythoeus (3,7 % из 29); землеройка-бурозубка Crocidura sp. (0,9 % из 209); домовая мышь М. bactrianus (0,4 % из 1737); землеройка-многозубка S. murinus (0,3 % из 262 исследованных); в единичных экземплярах полевки рода Eothenomys и мышь-малютка М. minutus. На всех этих видах грызунов паразитируют в условиях южных районов Китая блохи X. cheopis, составляя в среднем в общих сборах 21,0 %. Кроме того, для полевых и синантропных грызунов общим является еще один вид блох Ceralophyllus (Nosopsylla) nicanus. Зараженными чумой в естественных условиях были найдены блохи X. cheopis и L. segnis.

В провинции Гуандун, граничащей на востоке с провинцией Юннань, известно распространение в дикой природе R. rysomis, R. sinesis, R. pniinosus, Dremomys rufigensmelli, D. r. pyrchomorus (южные земляные белки), летяг, ряда видов крыс, обитающих в соседних районах провинции Юннань, а в портовых городах: R. rattus и R. norvegicus.

В провинции Фуцзянь на возделываемых полях, целинных участках многочисленных холмов и между ними обитают преимущественно R. losea, М. bactrianus, S. murinus, а в населенных пунктах и городах синантропные крысы R. rattus и R. alexandrinus. На них паразитируют X. cheopis и С. nicanus, составляя в сборах соответственно до 37,8 и 3,8 %.

В провинции Чжэцзян распространение получили R. rattus, R. norvegicus, М. bactrianus, R. confacianus, A. agrarius, D. pemyi, C. erythacus и другие виды, общие для провинций Южного Китая. И в этой провинции на грызунах, как в полевых условиях, так и в населенных пунктах, паразитируют блохи X. cheopis.

М.П. Козлов и Г.В. Султанов указывают на то, что для юго-восточных районов Китая, в которых природная очаговость чумы поддерживается в популяциях диких крыс, во время эпидемических проявлений основной формой была бубонная чума. Поэтому, несмотря на столь внушительные цифры случаев заболеваний чумой каждый год, все они складываются из спорадических случаев заболеваний и отдельных небольших вспышек чумы в многочисленных небольших деревнях, разбросанных по холмам между рисовыми полями. Заражение чумой людей в этом энзо-отичном районе осуществляется крысиными блохами. Человек как источник распространения возбудителя чумы не играет в очагах сколько-нибудь заметной роли, основным источником являются синантропные крысы. Чума на юго-востоке Китая регистрировалась до 1952 г.

Низкие индексы блох X. cheopis продолжительное время на юге Китая являются главным препятствием для распространения чумы и активных и продолжительных эпизоотий во вторичных очагах чумы.

В 1990-х заболеваемость чумой в Китае оставалась низкой, но вспышки чумы не прекращались. Максимум заболеваемости (98 больных чумой) пришелся на 1996 г. Из общего количества заболевших 88 приходятся на 9 округов провинции Юннань. В Синьцзянском автономном регионе зарегистрировано 7 случаев легочной формы болезни. Замечено, что в этом же году, количество активных очагов чумы было большим, чем в предшествующие 40 лет. Вспышки чумных эпизоотий обнаружены в следующих провинциях: Gansu, Qinghai, Xinjiang, Xizang, Юннань и Внутренняя Монголия. На их территориях выявлено 18 новых природных очагов чумы.

В 1997 г. основное количество заболевших бубонной чумой зарегистрировано в провинциях Юннань и Qinghai; о легочных формах болезни не заявлено. Вспышки чумных эпизоотий продолжались в 58 районах провинций Gansu, Qinghai, Xinjiang, Xizang, Sichuan, Юннань и Внутренняя Монголия. В семи районах провинций Внутренняя Монголия, Юннань, Xizang, Sichuan обнаружены новые природные очаги чумы. О вспышках чумы в 1998–1999 гг. не заявлено.

Чума во Вьетнаме. Известна с конца XIX века. В настоящее время считается, что природных очагов чумы в Северном Вьетнаме нет. Но на юге страны вспышки чумы с самого начала XX столетия носят упорный характер. Начавшийся с 1962 г. рост заболеваемость чумой в Южном Вьетнаме совпал с началом многолетней войны, приведшей к резкому изменению социально-экономических условий в стране. К концу 1967 г. пораженными чумой оказались все провинции Южного Вьетнама, исключая заболоченные районы в дельте реки Меконг и приморскую полосу на самом юге Индокитайского полуострова. Особенно активным распространение чумы было в 1966, 1967 и 1970 гг., чему способствовали, помимо социальных, климатические факторы. Это были теплые годы с малым количеством осадков, благоприятные для активного размножения переносчиков чумы блох X. cheopis.

Для эпидемиологии чумы на юге страны характерна бубонная форма, возникающая в результате укуса зараженными чумой блохами крыс. Основным источником заражения человека чумой во Вьетнаме, как и в других тропических странах, являются синантропные крысы R. rattus. Но, помимо черной крысы, в эпизоотии чумы во вторичных очагах вовлекаются также R. norvegicus и В. indica. На этих видах грызунов в общих сборах 96 % составляют блохи X. cheopis. Эти грызуны заселяют хижины, склады, портовые сооружения и прилежащие к ним участки.

М.П. Козлов и Г.В. Султанов считают основным носителем чумы в природе во Вьетнаме крысу R. concolor, обитающую в открытых стациях по типу диких грызунов. Они же предполагают, что другим носителем чумы во Вьетнаме может быть мускусная землеройка. Сами же природные очаги чумы имеют сходные черты с таковыми в Бирме, Таиланде и на Яве, и основным носителем чумы, по-видимому, во всех этих странах тропиков служат крысы. Энзоотичной по чуме является территория плато юго-западных районов Индокитайского полуострова.

Характер течения эпизоотий чумы в Южном Вьетнаме среди синантропных грызунов во вторичных очагах и эпидемических проявлений чумы находится в строгой зависимости от климатических условий. Данное явление можно объяснить сезонностью появления вспышек болезни среди населения. В жаркий и сухой предмуссонный период, когда влажность воздуха падает ниже 66 %, а температура держится выше 26,5 °C, заболеваемость людей чумой резко снижается. Вслед за жарким периодом наступает сезон муссонных ливней. Индексы блох на крысах резко снижаются, и в условиях повышенной влажности из-за гибели личинок они долго остаются ниже 1,0 (Olson, 1970). Поэтому с увеличением количества осадков заболеваемость чумой людей уменьшается еще на протяжении трех месяцев, несмотря на то, что ливни «гонят» крыс в убежище и контакт населения с грызунами усиливается.

Как только наступает теплый и влажный сезон, численность блох начинает нарастать, индексы увеличиваются до 6,0. При этом увеличивается процент блох на крысах от 27 до 100, что приводит к возобновлению эпизоотий и увеличению заболеваемости чумой людей.

Основная клиническая форма чумы во Вьетнаме — бубонная. Для Вьетнама характерны как легкие, так и тяжелые формы бубонной чумы с высокой летальностью в прошлом за счет развития бубонно-септических форм. В период с 1946 г. по 1952 г., в связи с широким применением сульфаниламидов, летальность при бубонной чуме снизилась до 33,6 %.

В последующем, когда в практику лечения чумы вошли антибиотики, с 1958 г. по 1969 г. летальность снизилась до 5,5 %. Почти всегда у заболевших бубонной формой чумы обнаруживается поражение дыхательных путей. Однако появление вторичной легочной чумы и развитие вспышек первичной легочной чумы во Вьетнаме редки (рис. 37.29).

Рис. 37.29. Вьетнам. Места эпидемических проявлений бубонной и легочной чумы в 1962 и 1967 гг. (по данным Cavanaugh et ai, 1968; взята из работы Козлова М.П. и Султанова Г.В., 1993)

Для эпидемического проявления чумы характерна заболеваемость преимущественно местных жителей. За период с 1962 г. по 1968 г. заболело среди населения 10 772 человека и только 6 американцев из числа военнослужащих и обслуживающего персонала. Заселенность хижин крысами и блохами является вероятной причиной распространения чумы среди вьетнамцев. Хижины, покрытые соломой, с земляными полами, замусоренность подсобных помещений создают особенно благоприятные условия для скопления крыс и размножения блох X. cheopis.

За рассматриваемый период времени заболеваемость чумой во Вьетнаме держалась на уровне нескольких сот случаев в год. Ее максимум пришелся на 1993 г., максимум смертности — на 1989 г. В 1994 г. чума зарегистрирована в 6 провинциях Вьетнама: Gialay-Kontum (217 случаев), Daklak (95), Binh Dinh (23), Phy Yen (2), Lamdong (1) и Kontum (1). До вспышки 1998 г. в материалах Weekly Epidem. Rec. эпидемиологических подробностей не приводилось. В 1998 г. из 85 случаев чумы у людей 47 имели место в провинции Daklak, 35 зарегистрировано в провинции Giali, три — в провинции Binh Dinh. В 1999 г. все 195 заболевших выявлены в провинции Daklak (156) и Giali (39). Смертность в эти 2 года составила 7,8 %. Бубонная форма выявлена в 98,2 % случаях болезни. Среди заболевших чумой преобладали дети в возрасте от 5 до 14 лет (122 случая). Пик заболеваемости приходился на март-апрель.

Чума в Мьянме (Бирма). Известна с 1898 г. Территория, на которой постоянно обнаруживаются заболевания чумой, находится в пределах Центральной возвышенности, расположенной в междуречье Иравади и Ситуэ (рис. 37.30).

Рис. 37.30. Мьянма (Бирма). Районы энзоотии и эпидемических проявлений чумы: 1 — посевы риса; 2 — посевы злаковых и хлопковых культур; 3 — пастбищное животноводство; 4 — леса; 5 — места эпидемических проявлений чумы; 6 — места эпизоотий чумы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

Территория имеет форму четырехугольника, по углам которого располагаются города Мьинджан, Мейтхил, Пакхоуку и Сикайн. Это засушливый район саванн страны с сильно эрозированной почвой. На его территории обитают R. concolor, В. bengalensis, Mus musculus. Энзо-отичная по чуме территория занимает площадь около 150 км в длину и 500 км в ширину. Город Мандалай находится почти в центре этой территории. Зараженными чумой в естественных условиях обнаружены пять видов грызунов: R. rattus (два подвида), R. concolor, В. bengalensis, R. norvegicus. Основным носителем возбудителя чумы в этом природном очаге является крыса R. concolor. В период активных эпизоотий чумы в популяциях этих крыс заражаются синантропные крысы. Основным переносчиком чумы во вторичных очагах являются блохи X. cheopis. Эпидемические вспышки бубонной чумы имеют такую же закономерность в своем развитии, как и в Индии.

Наибольшего размаха вспышки чумы достигли в первые три десятилетия XX столетия (максимум в 1907 г. — 9249 случаев). За рассматриваемый период наибольшая заболеваемость отмечена 1992 г. — 528 случаев. Вспышки легочной чумы зарегистрированы дважды: в 1935 г., когда заболел 31 человек в районе Терравади, и в 1946 г. — в окрестностях Рангуна заболело 16 человек. Пик заболеваемости чумой в стране приходится на ноябрь — март.

Чума на Яве (Индонезия). Заболевания чумой среди местного населения известны с 1910 г. Дикие и синантропные грызуны распространены на острове в соответствии с высотной поясностью и характером освоения плодородных земель (рис. 37.31).

Рис. 37.31. Остров Ява: 1 — посевы риса; 2 — посевы риса и кукурузы; 3 — посевы технических культур; 4 — леса; 5 — энзоотичные по чуме районы (Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993)

В густо расположенных деревнях высока численность синантропных крыс R. rattus. В жилых помещениях и надворных постройках обитают М. musculus и S. murinus. Вокруг рисовых полей, вверх по склонам нагорий на полях суходольных культур (маниока, кофе и др.) распространены R. argentiventer и В. indica. Наконец, на не возделываемых склонах холмов и плоскогорьях, вверх вплоть до вулканических подножий по типу других диких грызунов селятся в глубоких норах R. exulans. В связи со сложностью рельефа, расчлененностью склонов оврагами, ущельями, горными ручьями, освоенными под сельскохозяйственные культуры землями, типы поселений диких крыс носят мозаичный характер. Повсеместно на синантропных крысах доминируют блохи X. cheopis, хотя наряду с этим паразитируют и блохи S. cognatus, Neopsylla sondaica. На полевых грызунах доминируют блохи S. cognatus и N. sondaica. В эпизоотический процесс, протекающий среди диких крыс, особенно на участках совместных поселений R. exulans и R. argentiventer, вовлекаются синантропные крысы, образуя очаги чумы в населенных пунктах. Они и являются основным источником заражения чумой населения.

По данным М.П. Козлова и Г.В. Султанова, на Яве случаи заражения человека чумой и вспышки чумы регистрируются в пределах энзоотичной территории на высоте свыше 1000 м над уровнем моря, хотя численность населения ниже, чем у подножья холмов и предгорий. Распространению чумы в низменные районы, по-видимому, препятствует высокая температура воздуха, отрицательно влияющая на блокообразо-вание у блох, а значит, и передачу возбудителя как в популяции синантропных грызунов, так и на человека.

Сезон чумы в районе природной очаговости на Яве продолжается с декабря по май, в период наиболее оптимальных условий для жизнедеятельности переносчиков чумы. В 1968–1970 гг. заболевания чумой среди населения также отмечались преимущественно в труднодоступных высокогорных районах Селу и Тжепаго в провинции Центральная Ява.

При возникновении вторичных очагов чумы в Индонезии такой активной гибели синантропных крыс, как наблюдается в Индии, обычно не бывает. Не знает о повальной гибели крыс и местное население. Вторичные очаги чумы на Яве не стойки во времени. Человек как источник инфекции значительной роли в распространении возбудителя чумы не играет, несмотря на наличие блох P. irritans. Вспышки легочной чумы на острове Ява чрезвычайно редки.

С 1974 г. по 1997 г. чума на острове Ява не обнаруживалась. В августе 1997 г. в сельской местности Sulorowo в дистрикте Pasuruan (Восточная Ява) бубонной чумой заболело 6 человек.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В книге мы не ограничились описанием исторических событий и перечислением заслуг отдельных ученых. В этом бы случае мы могли рассчитывать на понимание коллег, узнающих в наших описаниях собственные мысли и мысли своих учителей. Однако мы сделали еще и ряд обобщений, которые, несомненно, вызовут возражения и упреки в ненаучном подходе со стороны некоторых читателей. И чтобы они не тратили свое время попусту на рассуждения типа: «Авторы не привели никаких экспериментальных подтверждений границ реликтовых очагов чумы, многокомпонентности пандемических процессов, используют легенды и мифы Средневековья, не содержащие никаких доказательств этиологии “черной смерти”», — и т. п., мы просто обязаны отметить следующее. Многие из вопросов, поднятых нами в книге, ранее даже не обсуждались, а раз так, то тогда откуда могут быть «экспериментальные данные»? Например, в сотнях источников нам указывают на то, что татарский хан Кыпчак (?) взял да применил биологическое оружие против генуэзцев, а «это послужило началом массивной эпидемии чумы, в ходе которой погибло около 1/3 населения Европы» (Черкасский Б.Л., 2000). Причем некоторые из таких источников датируются 2003 г. (например, Онищенко Г.Г. с соавт., 2003а, 20036), а исследователь из Калифорнийского университета М. Wheelis (2002) даже счел нужным «сдвинуть» дату начала второй пандемии в угоду одному единственному рукописному документу, вообще не имеющему даты, подготовленному нотариусом генуэзских работорговцев — де Мюсси. В этих публикациях мы видим отражение уже ставшего генетическим страха перед масштабной чумой, а поэтому нежелание признать то, что чума никуда «не ушла» из Европы.

Действительно, если не причастен мифический Кыпчак, то тогда возникает ряд более сложных для ответа вопросов. Почему пандемия «черной смерти» за 5 лет поразила почти всю Европу, сегодня вообще не имеющую природных очагов чумы в понимании учения о природной очаговости чумы, разработанного Д. К. Заболотным (за исключением тех, которые иногда напоминают о себе на юге России)? Почему она поражала Европу в той же последовательности и по тем же территориям и за тот же период времени, что и чума Юстиниана? Как чума могла держаться там почти четыре столетия, а затем исчезнуть «без следа»? Каким образом ее очаги разгораются синхронно на весьма протяженных территориях Европы, например, эпидемии чумы в Москве и Лондоне в середине XVII столетия?

Для объяснения этих явлений мы выдвинули положение о возможности кратковременного поддержания возбудителя чумы во вторичных экосистемах, которые не являются обязательными для его поддержания в природе. Однако именно эта, необязательная фаза его жизненного цикла, проявляется эпизоотиями и эпидемиями. Механизм поддержания Y. pestis в таких экосистемах как раз и является объектом приложения учения о природной очаговости чумы, сформулированного Д.К. Заболотным и другими учеными в начале XX столетия, рассматривавших различные виды грызунов как основной резервуар Y. pestis. Поэтому наше положение не противоречит учению Д.К. Заболотного, а дополняет его в рамках представлений о природно-очаговых сапронозах. Также постулировано то, что после разрушения вторичных экосистем, вмещающих Y. pestis, в почве местностей, ранее охваченных эпизоотиями и эпидемиями чумы, этот микроорганизм продолжает поддерживаться неопределенно долго в некультивируемом состоянии, как истинный паразит одноклеточных организмов (реликтовые очаги чумы).

Психологический блок от образа хана Кыпчака не пускает отдельных исследователей к пониманию того, что такой сложный природный феномен, как «чума», далеко еще не изучен. Кратковременная активизация реликтовых очагов чумы в конце XIX и в начале XX столетия породила новую генерацию ее «победителей» и реанимировала раннесредневековые представления о распространении чумы кораблями. Но живя в «период упадка чумы», т. е., по сути, ее не наблюдая в тех масштабах, в которых она была известна ученым до середины XIX столетия, легче всего впасть в искушение исчерпывающе полного знания.

Мы надеемся, что даты вышеприведенных публикаций избавят нас от упреков в том, что мы «стучимся в открытую дверь» и что такая постановка этих вопросов всем абсолютно ясна. Тем же ученым, которые сегодня склоняются к мысли, что чума является природно-очаговым сапронозом, и которых не устраивают наши определения, приведенные во введении к этой книге, надо самим сделать шаг вперед в понимании того, что такое «природный очаг» и «природный резервуар» чумы вне учения о ее природной очаговости начала XX столетия. Сделав этот шаг, необходимо сделать и следующий — перестать рассматривать патогенез чумы с антропоцентрических позиций (т. е. привязывать действие так называемых факторов патогенности Y. pestis к организму млекопитающих — кстати, уже давно зашедшее в тупик направление исследований). Мы привели массу исторических свидетсльсп» о разном клиническом течении чумы в различные исторические эпохи (причем старались привести детальные описания). Исли эти различия можно объяснить исходя из биологии возбудителя чумы, то почему бы это не сделать? Например, почему бы не объяснить с этой точки зрения исключительно бубонный характер чумы Юстиниана (531–588) и преобладание вторично-легочных форм болезни во времена «черной смерти» (1346–1351)? А заодно объяснить исчезновение почти на три столетия из описаний чумных эпидемий, сделанных врачами, клиники легочной чумы. Мы же предлагаем сделать это исходя из знания тонких отличий геномов людей, ставших жертвами бубонных и легочных форм болезни.

В пользу своей гипотезы мы приводим описания нескольких вспышек чумы и описания вспышек других инфекций, оказавшихся на данный момент более распространенными и поэтому более изученными. То обстоятельство, что в понимании причин вспышек вторично-легочной чумы до сих пор нет ясности и что время и место появления таких осложнений невозможно сегодня прогнозировать, делает нашу гипотезу вполне востребованной, а развитие методологии геномных исследований — поддающимся проверке. Мы также рекомендуем не объявлять «легендами и мифами Средневековья» труды ученых прошлого при возникновении затруднений в истолковании многих приведенных в нашей книге фактов (например, последовательное пандемическое распространение «проказы», оспы и чумы). На наш взгляд, большое заблуждение — считать современные описания эпидемий более содержательными, чем те, которые сделаны в XVII–XIX столетиях. Даже методологически неверно объявлять мифами труды ученых, биографии которых можно найти в энциклопедиях. А чтобы убедиться в правоте наших слов, советуем ознакомиться хотя бы с частью дореволюционных работ, изученных нами.

Мы далеки от мысли, что результаты нашего анализа исторических и научных источников удовлетворили вдумчивого читателя. Однако любая научная неудовлетворенность стимулирует творческую мысль и вызывает определенные действия ученого. Если нам удалось вызвать такую реакцию хотя бы у одного исследователя, прочитавшего эту книгу, а тем более — побудить молодого человека посвятить себя борьбе с опасными инфекциями, то мы бы считали свою задачу полностью выполненной. Тем же читателям, которые в принципе не согласны с нашими положениями и трактовками, надеемся, что мы все же помогли получить исторический и фактический материал, который позволит им сформулировать свои собственные взгляды на загадочное природное явление, с глубокой древности называемое чумой. Разумеется, они будут куда более верными, чем высказанные нами.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авиценна (Лбу Али Ибн Сина). Канон врачебной науки. Книга IV, часть первая. — Ташкент, 1980.

Акты о моровом поветрии. — Спб., 1848.

Андрюшкевич Т.В., Голиков Ю.П., Ланге К.В. Из истории «Чумного форта» в Кронштадте // Вестник истории военной медицины. 1998. № 2. С. 90.

Анисимов А. П. Факторы Yersinia pestis, обеспечивающие циркуляцию и сохранение возбудителя чумы в экосистемах природных сообществ. Сообщения 1 и 2 // Молекулярная генетика, микробиология и вирусология. 2002. № 3. С. 3–23; № 4. С. 3–11.

Архангельский Г. Ф. Холерные эпидемии в Европейской России за 50-летний период 1823–1872 гг. — Спб., 1874.

Архангельский Г.Ф. Амбулантные формы чумы (Pestis ambulans) и ее значение в эпидемиологии // Сборник сочинений по судебной медицине, судебной психиатрии, медицинской полиции, общественной гигиене, эпидемиологии, медицинской географии и медицинской статистике. 1879. Т. 1. С. 132–193.

Асваров Б.М. К истории чумы в Дагестане: Сб. науч. тр.: Вып. 1. Причерноморская противочумная станция. — Новороссийск, 1994. С. 41.

Атарова К.Н. Вымысел или документ? // Дефо Д. Дневник чумного города. — М., 1997.

Ахшарумов Д.Д. Чума последних годов XIX столетия. — Полтава, 1900.

Балтазар М. Стойкость чумы в постоянных очагах // Журн. гиг. эпидемиол. (Прага). 1964. Вып. 8. С. 333–343.

Бароян О. В. Очерки по мировому распространению важнейших заразных болезней человека. — М., 1967.

Белиловский В.А., Гамалея Н.Ф., Бурда М.К. Чума в Одессе. — Одесса, 1904.

Бемер Г. Иезуиты. — Спб., 1913.

Берестнев Н.М. О чумных заболеваниях в лаборатории в форте «Александр I» в Кронштадте в феврале 1907 г. // Архив биологических наук. 1907. Т. XIII. № 3. С. 271–289.

Бессонова А. Доктор А.И Михайлов // Труды 5-го противочумного краевого совещания. — Саратов, 1926. С. 1–4.

Библейская Энциклопедия. — М., 1891.

Библия в гравюрах Гюстава Доре. — М., 1996.

Блюменталь Н. Бактериологическая война // Военно-медицинский журнал. 1932. Т. III. Вып. 2. С. 167–175.

Блюменфельд М.Л. Из официальных итогов эпидемии чумы в г. Харбине // Сибирская врачебная газета. 1911. № 42. С. 507–509.

Богоявленский Н.А. Древнерусское врачевание в XI–XVII вв. — М., 1960.

Богуцкий В. М. Эпидемия чумы в Харбине в 1910–1911 годах // Общественный врач. 1911. Май. С. 1–14.

Богуцкий В. М. Эпидемия чумы в Харбине и его окрестностях. — Противочумное бюро, Харбин, 1911.

Большая советская энциклопедия. М., 1957.

Большая медицинская энциклопедия. М, 1958.

Боккаччо Дж. Декамерон. — Кишинев, 1982.

Борисенков Е.П., Пасецкий В.М. Тысячелетняя летопись необычайных яиле ний природы. — М., 1988.

Бородулин В.И. В.И. Исаев — выдающийся ученик и последоыисль И И. Мечникова (к 50-летию со дня смерти) // Тр. Моск. НИИ вакцин и сывороток им. И.И. Мечникова. — М., 1963. Т. 18. С. 39–46.

Боткин С.С., Скориченко Г.С. Бубонная чума. — Спб., 1887.

Бразоль Л.E. Мнимая польза и действительный вред оспопрививания. — Спб., 1870.

Бразоль Л.E. Дженнеризм и Пастеризм, критический очерк оснований оспопрививания. — Харьков, 1875.

Брайнт А. Эпоха рыцарства в истории Англии. — СПб., 2001.

Брикнер А. История Екатерины Второй. — Спб., 1885.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедия. — М., 1900–1907.

Буден Ж. Руководство к изучению медицинской географии и статистики эпидемических болезней. — М., 1864.

Бурмакин В. Чума в Забайкальской области и пограничных частях Китайской империи в 1910 г. // Врачебная газета. 1911. № 15. С. 563–566.

Бухарин О. В., Литвин В.Ю. Патогенные бактерии в природных экосистемах. — Екатеринбург, 1997.

Васильев К.Г., Сегал А.Е. История эпидемий в России. — М., 1960.

Васильев К. Г. История эпидемий и борьба с ними в России в XX столетии. — М., 2001.

Васильев К.Г., Васильев К..К. Врач-революционер В.М. Богуцкий // Советское здравоохранение. 1990. № 8. С. 74–75.

Великанов В.И. Судьбы людские. — М., 1998.

Величко Л.Н., Кокушкин А.М., Кедров О.В. Легочная чума (обзор вспышек в зарубежных странах) // Проблемы особо опасных инфекций. 1998. С. 3.

Венд Н. Чума в Китае // Врач. 1894. № 28. С. 801–802.

Вернадский В.И. Биосфера и ноосфера. — М., 2003.

Вестенрик Н.Н. Чума в Бомбее // Медицинское прибавление к морскому сборнику. 1900. Сентябрь. С. 148–165; Октябрь. С. 225–240.

Вестенрик Н.Н. Чума в Бомбее. — Спб., 1900.

Викентий Мечиславович Богуцкий (некролог) // Гигиена и эпидемиология. 1929. № 6. С. 122–123.

Вилле Я.П. Практические замечания о чуме. 2-е издание. — М., 1828.

Вильм. Чумная эпидемия в Гонконге в 1896 году // Медицинское прибавление к морскому сборнику. 1898. Сентябрь. С. 254; Ноябрь. С. 319.

Виноградова А.П. Быковская чума в Астраханской губернии // Вестник общества гигиены. 1904. № 7–9. С. 1131–1147.

Вирхов Р. О чуме // Врачебные ведомости. 1879, 18–19 марта.

Вогралик Г.Ф. Учение об эпидемических заболеваниях. — Томск, 1935.

Волков С.В. Офицеры российской гвардии. — М., 2002.

Высокович В. К. Чума в Одессе в 1902 и 1910 годах // В.К. Высокович. Избранные труды. — М., 1954. С. 302–304.

Высокович В.К. Предварительное сообщение о результатах, добытых русской экспедицией, командированной для изучения чумы в Бомбее // Русский архив патол., клин. мед. и бактериол. 1897. № 4. С. 387.

Высокович В.К., Чистович H.Л. О природе Колобовской эпидемии // Больничная газета С.П. Боткина. 1900. Т. V. Вып. 1. С. 131–135.

Галанин М. И. Бубонная чума. — Спб., 1897.

Гамалея Н.Ф. Холера и борьба с ней. — Одесса, 1905.

Гардиа Ж. М. История медицины от Гиппократа до Брусса и его последователей. — Казань, 1892.

Гезер Г. История повальных болезней. — Спб., 1867.

Гейне Г Чума в Ревеле в 1710 году // Морской врач. 1917. № 1. С. 199–202.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. — М., 1997.

Гиппократ. Избранные книги / Пер. В.И. Руднева. — М., 1994.

Гирш А. Индийская чума // Военно-медицинский журнал. 1853. Часть LX1I (III). С. 29–48.

Гирш А. О чумной эпидемии (1878–1879) в Астраханской губернии // Врачебные ведомости. 1879. № 388. С. 1002.

Гос В. К экспериментальной чумной пневмонии // Архив биологических наук. 1907. Т. XIII. № 3. С. 31 1-333.

Губерт В.О. Оспа и оспопрививание. — Спб., 1896.

Гурин Е. Современные задачи и рецепты лечения бубонной чумы. — М., 1887.

Гумилев Л.Н. Конец и вновь начало. — М., 1994.

Гуткин А.Я. Профессор В.П. Кашкадамов. К 40-летнему юбилею научнообщественной деятельности // Гигиена и эпидемиология. — 1929. № 2. С. 140.

Даниельбеков. Эпидемия в Эривани // Врачебные ведомости. 1879. 10–11 апреля.

Девис Ли. Природные катастрофы. — Смоленск, 1997.

Делюмо Ж. Ужасы на западе. — М., 1994.

Дербек Ф.И. История чумных эпидемий в России. — Спб., 1905.

Дефо Д. Дневник чумного года. — М., 1997.

Диаптроптов П. И. Обзор заболеваний чумой на побережье Средиземного моря и в портовых городах Европы в 1900 и в начале 1901 гг. // Русский архив патол., клин. мед. и бактериол. 1901. Т. 12. С. 77–94.

Диатроптов П. И. Мероприятия против чумы // Известия Народного комиссариата здравоохранения. 1919. № 7–8. С. 37–38.

Добрейцер И.А. Бубонная чума в Забайкалье осенью 1921 года // Гигиена и эпидемиология. 1922. № 2. С. 52–64.

Добрейцер И.А. Чума на границах России в 1920–1921 годах // Гигиена и эпидемиология. 1922. № I. С. 92–97.

Добрейцер И.А. Памяти Г.С. Кулеша (некролог) // Гигиена и эпидемиология. 1931. № 2–3. С. 101–103.

Доклад международной научной комиссии по расследованию фактов бактериологической войны в Корее и Китае. — Пекин, 1952.

Домарадский И.В. Чума. — М., 1998.

Драмбяну С. Т. Он спас жизнь миллионам // Природа. 1964. № 3. С. 108–110.

Дробинский И. Р. Проблема бактериальной войны и противобактериальная защита // Труды Укр. Мечниковского института. 1940. Т. VI. С. 87—123.

Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. — М., 1997.

Дятлов А.И. О непаразитарном механизме энзоотии чумы // Экология возбудителей сапронозов. — М., 1988.

Дятлов А. И. Эволюционные аспекты в природной очаговости чумы. — Ставрополь, 1989.

Евсевий Панфил. Церковная история. — М., 2001.

Еременко В.Н., Таран И.Ф., Антоненко АД. Черная смерть и ее укротители. — Ставрополь, 2000.

Заболотный Д.К. Материалы о чуме в Индии // Русский прхии шиол. клип мед. и бактериол. 1897. № 3. С. 374–379.

Заболотный Д.К. Пустулезная форма чумы // Русский прхии шношнип 1899. Т. VIII. С. 239–242.

Заболотный Д.К. Эндемичные очаги чумы на земном шаре н причины ее распространения // Русский архив патологии. 1899. Т. VIII. С. 242.

Заболотный Д.К, Омелянский B.Л. Чума на юго-востоке СССР. — Л., 1925.

Заболотный Д.К. Случай лабораторного заражения бубонной чумой // Архип биологических наук. 1904. Т. XI. № 4–5. С. 293–305.

Заболотный Д.К. Чума на юго-востоке СССР и причины ее эндемичности. — Л., 1926.

Заболотный Д. К. //Д.К. Заболотный. Избранные труды. Т. 2. — Киев, 1956.

Зам П., Линкин Г. Рецензия на статью Karyszkowski J. «Бактериальная война» // Военно-санитарное дело. 1936. № 12. С. 58–59.

Захаров П.В., Беляев Т.Н., Вельмовский Б.П. Эпидемиология легочной чумы в Приморской области и в г. Владивостоке в 1921 году. — Владивосток, 1922.

Зудгоф К. Медицина средних веков и эпохи Возрождения. — М., 1925.

Иванников Ю Г. Грипп // Руководство по эпидемиологии инфекционных болезней — М., 1993. Т. 2. С. 182.

Ермаков Н.Л., Иванов O.K., Ицков Л.Н. и др. Очерки истории российской внешней разведки. — М., 1995. Т. 1.

Ивашенцов Г.А. Курс острых инфекционных болезней. — М., 1943.

Касторский Е.С. Эпидемия легочной чумы на Дальнем Востоке в 1910–1911 гт. и меры борьбы с нею. — Иркутск, 1911.

Касторский Е. С. Эпидемия легочной чумы в поселке Маньчжурия и меры борьбы с ней в 1920–1921 гг. // Журн. микробиол., эпидемиол. и иммуно-биол. 1978. № 10. С. 133–135.

Кашкадамов В.П. Чума в Индии за 1896–1898 гг. — Спб., 1898.

Кашкадамов В. П. Огчет о командировке в Индию с 20 февраля 1899 года по 17 июля 1900 года. — Спб., 1901.

Кашкадамов В. П. О чуме в Маньчжурии осенью 1905 г. // Вестник общества гигиены, судебной и практической медицины. 1906. Июль. С. 1002–1016; Август. С. 1198–1209.

Кашкадамов В.П. О чуме, согласно новейшим данным. — Спб., 1901.

Кашкадамов В.П. Альбом снимков чумных больных. — Спб., 1902.

Климова Э. Грозит ли нам ВИЧ-терроризм // Восточно-Сибирская правда. 1999. № 197, 3 июня.

Клодницкий Н.Н. К вопросу о возникновении и распространении легочной чумы // Врачебная газета. 1911. № 15. С. 559–563.

Клодницкий Н.Н. Мировое распространение чумы в 1930–1931 гг. // Сб. работ противочумных организаций Восточносибирского края за 1932–1933 гг. / Под ред. А.М. Скородумова. — Москва; Иркутск, 1934. С. 140–141.

Клодницкая С.Н. Н.Н. Клодницкий — М., 1956.

Клотц Г. Бактериологическое оружие // Военный Зарубежник. 1937. № 12. С. 19–31.

Ковнер С. История средневековой медицины. — Киев, 1893.

Козлов М.П., Султанов Г.В. Эпидемические проявления чумы в прошлом и настоящем. — Махачкала, 1993.

Козлова Т.А., Попов Н.В., Рогаткин А.К. Анализ изменений эпизоотической активности Прикаспийского песчаного очага чумы под влиянием колебаний уровня Каспийского моря // Проблемы особоопасных инфекций. — Саратов, 1998. С. 47–53.

Коробкова Е.И. Иммунизация против чумы живыми вакцинами // Журн. микробиол. 1938. Т. 20. вып. 2. С. 51–64.

Коробкова Е.И. Крайнова А.И. Иммунизация против легочной чумы живой вакциной //Вестник микробиол., эпидемиол. и паразатиол. 1939. Т. 18. Вып. 3–4. С. 223–253.

Коробкова Е.И. Живая противочумная вакцина. — М., 1956.

Костикова Л.И., Фирсова Н.П., Васлевская А.Е. Анализ вспышки ВИЧ-инфекции в г. Светлогорске Республики Беларусь среди лиц, потреблявших наркотики инъекционно // Журн. микробиол. 1999. № 1. С. 18–19.

Кроткое С.А. Бубонная чума в Забайкалье осенью 1921 года // Медицинский журнал Забайкальского общества врачей. 1923. № 5. С. 347–367.

Кулеша Г. С. О патологической анатомии легочной чумы по данным последней эпидемии в Маньчжурии // Русский врач. 1912. Т. 11. № 15. С. 502–503.

Кулеша Г.С. К патологической анатомии легочной чумы. Поражение при легочной чуме слизистых оболочек верхних дыхательных путей // Вестник микробиологии и эпидемиологии. 1924. Т. 3. С. 239–243.

Кулеша Г.С. Курс патологической анатомии. — М., 1930–1931.

Купер В. История розги. — М., 1840.

Ландовский И. Красная симфония. — М., 1991.

Лахтин М. Борьба с эпидемиями в допетровской Руси. — М., 1909.

Левин А. М. Отчет о командировке в Индию в 1897 году для изучения чумной эпидемии. — Спб., 1898.

Левин А. М. Чума в Анзобе в 1898 г. // Врач. 1899. № 6. С. 157–162.

Литре А. Медицина и медики. — Спб., 1873.

Литвин В.Ю., Пушкарева В. И. Факторы патогенности бактерий: функции в окружающей среда // Журн. микробиол. 1994. Приложение. С. 83–87.

Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. — М., 1984.

Лотова Е.И. Чрезвычайные санитарные комиссии и их роль в борьбе с эпидемиями // Советское здравоохранение. 1967. № 3. С. 45–50.

Лотова Е. И. Очерки истории борьбы с эпидемиями в годы Первой мировой войны и в первое десятилетие советской власти (1914–1927). Дис…. д-ра мед. наук. — М., 1968.

Лысенко А.Я., Гурьянов М.Х., Лавадовская М.В. и др..ВИЧ-инфекция и СПИД-ассоциируемые заболевания. — М., 1996.

Маколей Т.Б. Англия и Европа. — Спб., 2001.

Малеев В.В., Новиков Н.Л., Кюрегян А.А. Эпидемия чумы в Индии // Вопросы эпидемиологии инфекционных болезней. — М., 1996. С. 180–182.

Малеев В.В., Новиков Н.Л., Кюрегян А.А. Организация и проведение мероприятий по предупреждению заноса чумы и ее распространения среди сотрудников российских учреждений в Индии // Вопросы эпидемиологии инфекционных болезней. — М., 1996. С. 183–184.

Маренникова С.С., Щелкунов С.Н. Патогенные для человека ортопоксви-русы. — М., 1998.

Марк С.А. Чума 1896–1897 годов в Синде. — Спб., 1898.

Мармельштейн И.И. Наблюдения над бывшей в селе Колобовке с 16 июля по 30 августа 1899 г. чумой // Практич. мед. 1900. Т. 7. № 5. С. 238.

Мартиневский ИЛ., Молляре Г. Эпидемия чумы в Маньчжурии в 1910—11 гт. — М., 1971.

Марценак. Бактериологическое оружие в современной войне // Советская ветеринария. 1935. JSfe 4. С. 88–90; № 5. С. 92–95.

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. — М., 1950.

Медико-санитарные аспекты применения химического и бактериологического оружия. Доклад Группы консультантов ВОЗ. — Женева, 1972.

Метелкин А. И. Противочумная организация дореволюционной России // История эпидемий в России. — М., 1960.

МеньеА. История медицины. — М., 1926.

Миленушкин Ю.И., Ефременко А.А. В.И. Исаев — замечательный русский микробиолог, эпидемиолог, санитарный деятель (1854–1911) // Журн. мик-робиол., эпидемиол. и иммунобиол. 1954. JSfe 6. С. 73–79.

Минх Г.Н. Отчет об Астраханской эпидемии. — М., 1881.

Минх Г.Н. Чума в России (Ветлянская эпидемия 1878–1879 гг.). — Киев, 1898.

Миронов Н.П. О существовании в прошлом природной очаговости чумы в Южной Европе // Журн. микробиол., эпидемиол. и иммунобиол. 1958. № 8. С. 18–23.

Мирский М.Б. Медицина в России XVI–XIX веков. — М., 1996.

Моримура Сэйти. Кухня Дьявола. — М., 1983.

Мороховец Л.З. Русская чумная лаборатория. — М., 1907.

Мультановский М. П. Литературная продукция Всесоюзного института экспериментальной медицины им А.М. Горького за 50 лет // Архив биологических наук. 1941. Т. 61. Вып. 1. С. 211–215.

Мультановский М.П. История медицины. — М., 1961.

Мясников В.В. и др. Зашита от оружия массового поражения. — М., 1984.

Нечаев В.В. Чума 1771 года в Москве. — Спб., 1911.

Нечаев С.В. История микробиологии // Руководство по микробиологии, клинике и эпидемиологии инфекционных болезней. 1966. Т. X. С. 13–120.

Никифоров В.Н. История эпидемиологии // Руководство по Микробиологии, клинике и эпидемиологии инфекционных болезней. 1966. Т. X. С. 121–153.

Николаев Н.Н. Чума в Маньчжурии. Дис… д-ра мед. наук. — Киров, 1949.

Николаев Н.И. Чума. — М., 1968.

Никульшин С.В., Онацкая Т.Т., Луканина Л.М. Изучение ассоциаций почвенных амеб Н. rhisodes с бактериями — возбудителями чумы и псевдотуберкулеза в эксперименте // Журн. микробиол. 1993. № 9-10. С. 2–5.

Ножников Б.П. О чуме // Русский медицинский вестник. 1903. Т. 5. № 7. С. 1–27.

Ожегов С.И. Словарь русского языка. — М., 1983.

Онищенко Г.Г., Шапошников А.А., Субботин В.Г. и др. Противодействие биологическому терроризму. — М., 2003а.

Онищенко Г. Г. Биотерроризм как угроза безопасности. Оценка готовности медицинских учреждений к противодействию биотерроризму // Вестник Российской академии медицинских наук. 20036. № 4. С. 38–45.

Орехов Д. Святые иконы России. — СПб., 2000.

Осипов В.П., Гуткин А.Я. В.П. Кашкадамов (некролог) // Гигиена и здоровье. 1941. № 6. С. 94.

Павлинов К. О минувшей эпидемии чумы в Ветлянке // Мед. обозрение. 1879. Февр., Т. 11. С. 298–310.

Павловская С. Холерные годы в России. — Спб., 1893.

Падлевский Л.B. Чумные заболевания в г. Инкоу в 1901–1902 гг. // Военномедицинский журнал. 1903. № 2. С. 359–401.

Пашу тин В. В. Понятие о миазматических и контагиозных началах. Место, занимаемое чумою в ряду других заразных болезней. Проект изолирующего костюма для лиц, посещающих чумные фокусы // Сб. ст. о чуме, изданных Обществом Казанских врачей. — Казань, 1879. С. 123–153.

Первый в России исследовательский центр в области биологии и медицины. К 100-летию Института экспериментальной медицины 1890–1990/Под ред. Н.П. Бехтеревой. — М., 1990.

Петрянов-Соколов И.С., Сутугин А.Г. Аэрозоли. — М., 1989.

Петровский B.Л. К вопросу о первоисточниках нового чумного очага в Южной Маньчжурии // Сб. работ противочумных организаций Восточносибирского края за 1932–1933 гг. / Под ред. А.М. Скородумова. — Москва; Иркутск, 1934. С. 147–150.

Петтенкофер М. Что можно сделать против холеры. — Спб., 1878.

Петтенкофер М. Холера. — Спб., 1885.

Покровский В.И. История изучения инфекционных болезней// Руководство по микробиологии, клинике и эпидемиологии инфекционных болезней. 1966. Т. X. С. 154–173.

Проскуряков Н.К. Письмо из Бомбея // Больничная газета С.П. Боткина. 1902. № 2. С. 54–58.

Пушкарева В.И. Патогенные бактерии в почвенных и водных сообществах (экспериментально-экологическое исследование). Автореф. дис… д-ра биол. наук. — М., 1994.

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года // А.С. Пушкин. Поли. собр. соч.: В 10 т. — М., 1964. Т. 6. С. 637–701.

Ралль Ю.М. Природная очаговость и эпизоотология чумы. — М., 1965.

Рихтер А. История медицины в России. — М., 1814.

Розанов П.Г. Отдельное мнение о Колобовской эпидемии // Больничная газета С.П. Боткина. 1900. 12 июня.

Розбери Т., Кабат Э. Бактериологическая война. — М., 1955.

Ротшильд Дж. Оружие завтрашнего дня. — М., 1966.

Руднев Г.П. Клиника чумы. — М., 1940.

Сабинин А.Х. История чумы с древнейших времен // Медицинская беседа. 1897. Т. 11. № 5. С. 133–146.

Сайерс М., Кан А. Тайная война против Советской России. — М., 1947.

Самойлович Д. Рассуждения о чуме, производившей в 1771 г. опустошения в Российской империи и особенно в столичном городе Москве // Д. Самойлович. Избр. произв. — М., 1952. Т. 2. С. 8—278.

Самойлович Д. Рассуждение о прививании чумы // Д. Самойлович. Избр. произв. — М., 1952. Т. 2. С. 284–306.

Сафонов С. Описание чумы, постигшей Одессу в 1837 г. — Одесса, 1838.

Сартори А., Сартори Р. Бактериологическая война. — М., 1938.

Сборник статей о чуме, изд. Обществом Казанских врачей. — Казань, 1879.

Свод Правительственных распоряжений по принятию мер против заноса и распространения холеры и чумы внутри Империи и по ее сухопутным границам. — Спб., 1902.

Скородумов А.М. Очерки эпидемиологии чумы в Забайкалье и Монголии. — М., 1928.

Скородумов А. М. К истории тарбаганьей чумы в Забайкалье // Сб. работ противочумных организаций Восточносибирского края за 1932–1933 гг. / Под ред. А.М. Скородумова. Москва; Иркутск, 1934. С. 9–12.

Скибневский А. Чума в Гонг-Конге // Медицинское обозрение. 1894. Т. 41. № 14. С. 189–191.

Слободов О. О. Ветлянской чумной вспышке // Медицинское прибавление к морскому сборнику. 1905. N9 1. С. 189–191.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. — М., 1960.

Сорокина Г.С. Атлас истории медицины. — М., 1983.

Становление и развитие здравоохранения в первые годы советской власти. 1917–1924 гг. Сборник документов и материалов. — М., 1966.

Страхович И.В., Гос В.И. Чумные эпидемии в Астраханской губернии в 1900–1901 гг. // Сборник работ по чуме. Вып. 2. 1907. — Спб. С. 43–92.

Суворов С.В. Доктор Г.Ф. Кочетов // Тр. 4-го противочумного краевого совещания при Государственном краевом институте микробиологии и эпидемиологии Юго-востока России в г. Саратове с 19–23 марта 1924 г. — Саратов, 1924. С. 3–4.

Суворов С. В. Отчет по борьбе с чумой по Калмавтобласти и по Астраханской губернии // Тр. 4-го противочумного краевого совещания при Государственном краевом институте микробиологии и эпидемиологии Юго-востока России в г. Саратове с 19–23 марта 1924 г. — Саратов, 1924. С. 35–40.

Судаков А. И. Исторический обзор чумных эпидемий и этиологии чумы // Изв. Томск, ун-та. 1897. Кн. XII.

Судебный отчет по делу антисоветского и правотроцкистского блока. — М., 1938. С. 98–99.

Сукнев В. В. Чумные вспышки в Забайкалье в 1922 году // Сиб. мед. журнал. 1923. № 1. С. 101–108.

Сукнев В.В. — основатель кафедры микробиологии Туркменского мединститута // Здравоохранение Туркменистана. 1966. № 12. С. 36–37.

Сунцов В.В., Сунцова Н.И. Экологические аспекты эволюции микроба чумы Y. pestis и генезис природных очагов // Общая биология. 2000. № 6. С. 645–657.

Супотницкий М.В. Микроорганизмы, токсины и эпидемии. — М., 2000.

Супотницкий М.В. Вступительная статья, комментарии // А.А. Генрици. Воспоминания о прожитых мною холерных эпидемиях. — М., 2002.

Супотницкий М. В. Легочная чума в свете исторических источников // Сб. науч. тр., посвященных 75-летию НИИ микробиол. МО РФ. 2003. С. 236–239.

Супотницкий М. В. «Черная смерть» — механизм пандемической катастрофы // Сб. науч. тр., посвященных 75-летию НИИ микробиол. МО РФ. 2003. С. 239–241.

Супотницкий М.В. «Черная смерть». К загадкам пандемии чумы 1346–1351 гт. // Универсум. 2004. № 3. С. 14–22.

Сысин А.Н. Эпидемии в России в 1914–1922 гг. // Врачебная газета. 1922. № 10–11. С. 265.

Тарасевич Л.A. Эпидемии последних лет в России // Общественный врач. 1922. № 1. С. 45–47.

Таршис М.Г., Черкасский БЛ. Болезни животных, опасные для человека. — М., 1997.

Татаринова Л.A. Происхождение термина «чума» // Эколого-эпицемиологи-ческий надзор за природно-очаговыми инфекциями в Северном Прикаспии. — Астрахань, 1996. С. 20–22.

Таточенко В.К., Озерцековский Н.А. Вакцинопрофилактика: Справочник для врачей. — М., 1994.

Терских В.И. Сапронозы (о болезнях людей и животных, вызываемых микробами, способными размножаться вне организма во внешней среде, являющейся для них местом обитания) // Журн. микробиол., эпидемиол. и иммунобиол. 1958. № 8. С. 118–122.

Толозан Вспышки чумы в Курдистане в течение последних 12 лет // Вестник общества гиг., суд. и практич. мед. 1883. Т. 1. С. 41–44.

Тржецяк С. Проказа в библейские времена и в настоящее время, с обращением особого внимания на положение вопроса о проказе в России (Доклад, читанный в заседании I Биологического Отделения Рус. Общ. охр. нар. здравия 6 апреля 1913 г.). — Спб., 1913.

Федоров В.Н., Рогозин И.И. Фенюк Б.К. Профилактика чумы. — М., 1955.

Федоров В.Н. К вопросу о существовании в прошлом в Европе природной очаговости чумы // Гигиена, эпидемиология, микробиология и иммунология (Прага). 1960. Вып. 4. С. 132–137.

Феррати В. (Ferreti V.) Бактериальная война // Военный Зарубежник. 1932. № 5. С. 32–42.

Финкельштейн Я. М. Еще раз о чуме в Анзобе // Военно медицинский журнал. 1906. Т. 217, № 9. С. 27–57.

Фракасторо Дж. О контагии, контагиозных болезнях и лечении. — М., 1954.

Тревельян Дж. История Англии. От Чосера до королевы Виктории. — Смоленск, 2001.

Фукидид. История. — М., 1999.

Уильз Ч.Д. (C.J. Wills) Медицина в Персии // Врачебные ведомости. 1879, 10–11 июня.

Устинов А.Н. К истории эпидемий Древнего мира. — М., 1894.

Хавкин В.М. Предохранительные прививки (холера, чума). — Харьков, 1899.

Чаруковский А.А. Военно-походная медицина. — Спб., 1836–1837.

Чаусов Л.И. Заразная болезнь в Колобовке // Военно-медицинский журнал. 1900. Январь. С. 172–210.

Черевков В.Д. Холерные эпидемии в Китае, Японии и Корее // Медицинское прибавление к морскому сборнику. 1893. Январь. С. 16–31.

Черевков В.Д. Чума в Неаполе // Журнал русского общества охраны народного здравия. 1901. №. 12. С. 762–767.

Черкасский Б.Л. Руководство по общей эпидемиологии. — М., 2001.

Черкасский Б.Л. Сибирская язва как биологическое оружие. — М., 2002.

Чистович Я. История первых медицинских школ в России. — Спб., 1883.

Чижевский А.Л. Земное эхо солнечных бурь. — М., 1976.

Чуйчи-Койде. Некоторые результаты исследований и опытов, произведенных японскими врачами во время эпидемии чумы в 1920–1921 годах // Сб. работ противочумных организаций Восточносибирского края за 1932–1933 гг. / Под ред. А.М. Скородумова. Москва; Иркутск. 1934. С. 14–26.

Чума в России и английская медицинская пресса // Врачебные ведомости. 1879. 18–19 марта.

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. — М., 1999.

Шарое А. Против смерти. — Минск, 1962.

Шафонский А.Ф. Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1770 по 1772 год, с приложением всех для прекращения оной тогда установленных учреждений. — М., 1775.

Широкоград А. Б. Русско-турецкие войны. — Минск, 2000.

Широкогоров И. И. Чума в Трапезунде в 1917 году // Труды Азерб. ин-та микробиол. и гиг. 1925. Вып. 1. Баку, 1925. С. 14–34.

Шлегель Г.Г. История микробиологии. — М., 2002.

Шмидт Н.Я. Материалы к истории Колобовской чумы. — Спб., 1900.

Шпилевский С. М. О чуме в Казани в царствование Алексея Михайловича // Сборник статей о чуме, изданных Обществом Казанских врачей. — Казань, 1879. С. 53–55.

Шувалова Е.П. с соавт. Инфекционные болезни. — М., 1976.

Шувалова Е.П. с соавт. Тропические болезни. — М., 1979.

Щепотьев Н.К. Чумные и холерные эпидемии в Астраханской губернии. — Казань, 1884.

Щепотьев Н.К. Чумные эпидемии в России. — Спб., 1897.

Шукевич И. И., Климов В.Н. Вспышка чумы в Трапезунде осенью 1917 г. // Вестник микробиологии и эпидемиологии. 1924. Т. 3. С. 259–270.

Шунаев В. В. Об ингаляционном методе заражения животных при экспериментальной чуме // Сб. работ противочумных организаций Восточносибирского края за 1932–1933 гг. / Под ред. А.М. Скородумова). Москва; Иркутск. 1934. С. 43–45.

Ход и распространение чумы с 1879 по 1898 гг. // Вестник общества гиг., суд. и практич. медицины. 1900. Июль. С. 1724–1747.

Хмара-Борщевский Э.П. Чумные эпидемии на Дальнем Востоке и противочумные мероприятия КВЖД//Военно-медицинский журнал. 1913. Июль. С. 1724–1747.

Энциклопедический словарь т-ва «Бр. А. и И. Грант и Ко». — М., 1914.

Эйхвальд Э.Э. Известия о чуме // Врачебные ведомости 1879. 5–6 марта.

Юдин П.Л. Первые холерные эпидемии в Понизовии // Вестник общества гигиены, судебной и практической медицины. 1910. Март. С. 341–368.

Albrecht, Gohn. Über die Beulenpest in Bombay im Jahre // Gesamtbericht der von der Kais. Akademie der Wissensahaften in Wien zum Studien der Beulenpest nach Indien entsandten Commission. 1900.

Batzaroff. Pneumonie pesteuse experimentale // Annales de Institut Past. 1899. P. 385.

Biraben J. «La peste…» dans le Concours medical. — 1963.

Childe. The pathology of plague // The British medical journal. 1898. P. 858.

Cole S.T., Buchrieser C. A plague o’both your host // Nature. 2001. Vol. 413, № 6855. P. 467–469.

Crowle A. J., Cochn D.L., Poche P. Defects in sera from AIDS patients and from non — AIDS patients with Mycobacterium avium infection which decreases macrophage resistance to M.avium // Infect. Immun. 1991. Vol. 57. № 7. P. 1445.

Denis M. Envelope glycoprotein (gp 120) from HIV — 1 enhances Mycobacterium avium growth in human bronchoalveolar macrophages // Clin, and Exp. Immunol. 1994. Vol. 98, № 1. P. 123–127.

Durck. Über die Pest // Verhandlungen der Deutsch. Patholog. Gesellschaft. 1901. S. 252.

Geiger K, Sarvetnic N. The Influence of Cytokines on the Central Nervous System of Transgenic Mice //Transgenic Models of Human Viral and Immunological Disease. — California, 1996.

Guiyoule A., Gerbaund G., Buchrieser C. et al. Transferable plasmid-mediated resistance of Yersinia pestis // Emeig. Infect. Dis. 2001. Vol. 7. P. 43–48.

Henderson R. Plague // Trop. Dis. Bull. 1967. Vol. 64, Nq 7. P. 697.

LederbergJ. Infectious diseases as an evolutionary paradigm // Emerging Infectious diseases. 1997. Vol. 3. № 4. P. 1–9.

Liepmann H. Death from the science. — London, 1937.

Marne T.J., Raoult D.t La Scola B. et al. Legionella-like and Other Amoebal Pathogens as Agents of Community-Acquired Pneumonia // Emerging Infectious diseases. 2001. Vol. 7. № 6. P. 1026–1029.

Mazingue C., Cottrez-Detoeuf F., Louis J. In vitro and in vivo effects of interleukin — 2 on the protozoan parasite Leishmania // Europ. J. Immunol. 1989. Vol. 19. № 2. P. 487–492.

McNicholl J., Smith D.K., Qari S. et al. Host Genes and: The Role of the Chemo-kine Receptor Gene CCR5 and Its Allele (32CCR5) // Emerging Infectious diseases. 1997. Vol. 3. № 3. P. 261–272.

Medical aspects of Chemical and Biological Warfare / Ed. F.R. Sidell, E.T. Ta-kafuqi, D.R. Franz. — Washington, 1997.

Mobley J.A. Biological warfare in the twentieth century: lessons from the past, challenges for the future // Military Medicine. 1995. Vol. 160. P. 547–553.

Mollaret H. Conservation experimental de la pest dans le sol // Bull. Soc. Phatol. Exot. 1963. Vol. 56. P. 1168–1182.

Monack D., Falkow S. Apoptosis as a common bacterial virulence strategy // Int. J. Med. Microbiol. 2000. Vol. 290. P. 7–13.

Karyszkowski L. // Lekarz Wojskowy. 1935. № 12.

Korterpeter М., Parker G. W. Potential Biological Weapons Threats // Emerging Infectious Diseases. 1999. Vol. 5. № 4. D. 523–527.

Parkhill J., Wren B.W., Thomson N.R. et al. Genome sequence of Yersinia pestis, the causative agent of plague // Nature. Vol. 413. P. 523–527.

Pollitzer R. Plaque. — 1954.

Reid Ann H., Fanning T.G., Janczewski T.A. etal. Characterization of the 1918 «Spanish» Influenza Virus Matrix Gene Segment // J. of Virology. 2002. Vol. 76. № 21. P. 10717-10722.

Seal S.C. Epidemiological studies of plague in India // Bull. Wed. Hlth. Org. 1960. № 23. P. 288–289.

Vogel U., Claus H. The evolution of human pathogens: examples and clinical implications // Int. Med. Microbiol. 2000. Vol. 290. P. 511–518.

Weekly Epidem. Rec. 1994–2000.

Wheelis M. Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa // Emerging Infectious diseases. 2002. Vol. 8. № 9. P. 971–975.

Williams P., Wallace D. Unit 731: The Jap. Army’s secret of secrets. — 1989.

Wilson A., Symons J., McDowell T. et. al. Effects of polymorphism in the tumor necrosis factor alpha promoter on transcriptional activation // Proc. Natl. Acad. Sci. USA. 1997. Vol. 94. № 10. P. 3195–3199.

Wyssokowitsch et Zabolotny. Recherches sur la peste bubonique // Annales de Institut Past. 1897. P. 663.

Wu Lien Ten U.A., Chun J. W., Pollitzen R. et al. Plague. A manual for medical and public health workers. — Shanghai, 1936.

Zimmerman P., Bucklerwhite A., Alkhatib G. et al. Inherited resistance to HIV-1 conferred by an inactivating mutation in CC chemokine receptor 5-studies in populations with contrasting clinical phenotypes, defined racial background, and quantified risk // Mol. Med. 1997. Vol. 3. № 1. P. 23–36.

На переплете — репродукция с цветной гравюры на дереве «Купец» (The Merchant) Ганса Гольбейна Младшего (1497–1543) из цикла «Пляска смерти» (The Dance of Death), 1538.

Примечания

1

Из книги М.П. Козлова и Г.В. Султанова, 1993.

2

По Диаптроптову П.И., 1901.

3

По данным Вильма, 1898.

4

По Хавкину В.А., 1899.

5

По Розанову П.Г., 1900.

6

По Страховичу и Госу, 1907.

7

По Страховичу и Госу, 1907.

8

По данным Страховича и Госа, 1907.

9

По Падлевскому Л.B., 1903.

10

По М.Л. Блюменфельду (1911).

11

По M.Л. Блюменфельду (1911).

12

По Богуцкому В.М., 1911.;

13

кучера, дезинфекторы и т. п.

14

Составлена по работам В. Госа (1907) и Г.С. Кулеши (1912, 1924).

15

Составлена Абэ (1942); цит. по Николаеву Н.И., 1949.

16

По И. Шукевичу и В. Клинову (1924).

17

По И. Шукевичу и В. Клинову (1924).

18

Из книги Захарова В.П. с соавт., 1922.

19

Убежали из изоляционного отделения.

20

Николаев Н.И., 1949.

21

Николаев Н.И., 1949.

22

Николаев Н.И., 1949.

23

Николаев Н.И., 1949.

24

Николаев Н.И., 1949.

25

Николаев Н.И., 1949.

26

Величко Л.H., Кокушкин А.М., Кедров О.В., 1998.

27

Величко Л.H., Кокушкин А.М., Кедров О.В., 1998.

28

По материалам «Weekly Epidem. Rec», 2000.

29

Козлов М.П., Султанов Г.В., 1993.

Content

М. В. Супотницкий, Н.С. Супотницкая
ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ЧУМЫ
Книга II
Чума бактериологического периода

ВВЕДЕНИЕ

ОЧЕРК XXI Чума в конце XIX столетия — осознание третьей пандемии

ОЧЕРК XXII Чума в Гонконге (1896)

ОЧЕРК XXIII Чума в Бомбее — эпоха бактериологических открытий (1896–1901)

ОЧЕРК XXIV Загадочная чума в Анзобе (1897)

ОЧЕРК XXV Загадочная эпидемия в Колобовке (1899). Появление учения о природной очаговости чумы

ОЧЕРК XXVI Эпидемии чумы в различных этнических группах Астраханской губернии (1900–1901)

ОЧЕРК XXVII Портовая чума в Неаполе (1900)

ОЧЕРК XXVIII Чума в Инкоу (1901–1902)

ОЧЕРК XXIX Портовая чума в Одессе В 1902 и 1910 гг

ОЧЕРК XXX Лабораторная чума в форте «Александр I» (1904–1907)

ОЧЕРК XXXI Эпидемия легочной чумы в Маньчжурии и Забайкалье (1910–1911)

ОЧЕРК XXXII «Трапезундское чудо» — чума в русской армии (1917)

ОЧЕРК XXXIII Забытые эпидемии легочной чумы на Дальнем Востоке (1921–1922)

ОЧЕРК XXXIV Чума от дьявола в Китае (1933–1945)

ОЧЕРК XXXV Эпидемии чумы в Маньчжурии в 1945–1947 гг. — перелом в лечении и в профилактике чумы

ОЧЕРК XXXVI Чума в Индии 1994 г. — тупик бактериальной эпидемиологии чумы

ОЧЕРК XXXVII «Дремлющая» чума конца XX столетия

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Примечания