Алла Бегунова

Когда падают звезды

225-летию Черноморского флота и основанию

своего родного города Севастополя (1783–2008)

посвящаю

Присоединение к империи нашей Крыма,

Тамани и Кубани, свершившееся без извлечения

меча, следовательно же и без пролития крови

человеческой, составит, конечно, в роды родов

эпоху, примечания достойную.

Екатерина Вторая

Глава первая

Чрезвычайный посланник и полномочный министр

Комната наполнилась мутным предутренним светом, точно водой. Все предметы в ней сразу потеряли свои привычные очертания. Деревянный же резной потолок, как принято в богатых домах на Востоке, окрашенный красной краской, словно бы спустился ниже. В центре его находился квадрат, в квадрате – круг с расходящимися лучами, в круге – восьмиконечная звезда, откуда вниз свисала ажурная деревянная «серьга». Тут она вытянулась совершенно неправдоподобно, краска на потолке вмиг загустела до цвета запекшейся крови, и человек в чалме, турецком кафтане и узких сапогах шагнул на середину спальни.

Конечно, это был сон.

Но сон вещий, повторяющийся, отражающий реальное событие в жизни Петра Петровича Веселитского, чрезвычайного посланника и полномочного министра России в Крымском ханстве. Человек в узких сапогах склонился и положил руку с кривым кинжалом ему на грудь. Веселитский вновь близко увидел его лицо, изрытое оспой, и губы, раздвинутые в улыбке. Вместо передних зубов зияла чернота. Лишь клык справа торчал подобно острому камню. Мусульманин сказал:

– Сёвленызъ… Сёвленызъ дору.

– Истемейм!

– Хайырсызнын бири.

– Ёк-ёк, ве бир даа ёк!

– Алла макъсандынъа ириширсин…[1]

С этими словами человек в узких сапогах прижал оружие к горлу Веселитского, но не острием, а тупой его стороной. Чрезвычайный посланник начал задыхаться. Из последних сил рванулся он в сторону, выхватил заряженный пистолет, лежавший под подушкой. Теперь его мучитель не уйдет. Он покончит с этим раз и навсегда. Пусть лучше будет суд и наказание за убийство, чем эта ежедневная пытка. Курок взведен давно. Давно… Давно!

Тут действительный статский советник проснулся. Он увидел себя привалившимся к стене, с коротким дорожным пистолетом в руке. Стальной его ствол, украшенный насечкой, белел в мутном предутреннем свете. Подушка валялась на полу. Скомканное ватное одеяло напоминало фигуру неведомого зверя, изготовившегося к прыжку.

Запахнув халат, Веселитский открыл дверь на веранду, вышел и сел в кресло, поставленное у полки с цветочными горшками. Стебель георгины с узорчатыми листьями коснулся его плеча. Крымская осенняя ночь уходила. За крепостной башней серело небо, чуть тронутое розовой краской, впереди простиралось море, темное, неподвижное, сонно ожидающее первых лучей солнца.

Чрезвычайный посланник и полномочный министр давно заметил, что страшный сон снится ему после каких-то тяжелых, очень неприятных переживаний. Откровенно говоря, сейчас их имелось предостаточно. Одни беседы со светлейшим ханом Шахин-Гиреем чего ему стоили! Вечно взвинченный до предела, обидчивый и мнительный, а порою – не совсем трезвый, – правитель Крымского ханства взял привычку жаловаться дипломату на свою судьбу, и Веселитский, представлявший при его дворе интересы Российской империи, вынужден был по три раза на неделю выслушивать одно и то же.

Дело в том, что подданные вероломно обманули хана.

В мае этого года часть из них присоединилась к мятежникам, переправившимся на полуостров с Тамани. Мятеж организовали старшие братья самодержца: Бахадыр-Гирей и Арслан-Гирей. В Крым они явились с боевым отрядом кавказцев, нанятых на деньги турецкого султана. Во главе этого отряда, насчитывавшего примерно пятьсот воинов – абазинцев, абхазов, черкесов и чеченцев, – Бахадыр-Гирей довольно быстро добрался от Керченского пролива до Кафы[2].

Жители татарских деревень на юго-востоке полуострова не оказали бунтовщикам никакого сопротивления. Наоборот, послушав их рассказы о скорой высадке здесь турецкого десанта, кое-кто из них, вооружась вилами, косами и топорами, даже последовал за Бахадыр-Гиреем в Кафу, чтобы успеть разграбить этот большой и богатый черноморский город-порт до прихода османов, прежних его владельцев.

Шахин-Гирей в это время отдыхал с гаремом в летнем дворце на берегу моря. Ему пришлось срочно сесть на корабль и бежать из Кафы в Керчь, под защиту русского гарнизона. Само собою разумеется, Веселитский поехал вместе с ним. Такова была инструкция, данная ему Екатериной II. Во-первых, никогда не оставлять без внимания хана, подписавшего с Россией союзный договор. Во-вторых, используя сеть «конфидентов», или секретных агентов, созданную русскими на полуострове, следить за двором правителя и ситуацией в его государстве. В-третьих, всемерно помогать хану претворять в жизнь административные реформы, план которых он давно согласовал с великой царицей и на которые регулярно получал деньги из Санкт-Петербурга: по 50 тысяч золотых рублей каждые полгода…

Веселитский прислушался.

В маленьком саду, что располагался сразу за форштадтом крепости Керчь, запели птицы. Солнце уже поднималось. Оно освещало буро-рыжие пространства выгоревшей за лето степи к северу и востоку от города, морскую равнину перед ним и паутину средневековых улочек на западе от крепостных стен. В шесть часов утра в гарнизонных казармах барабанщики и трубачи сыграли побудку. Перекликаясь с сухопутными сигналами, тотчас весело засвистели боцманские дудки на российских военных кораблях.

К радости Веселитского, их теперь в ковше Керченской бухты находилось немало. Мористее всех бросил якорь фрегат «Второй» с 32 пушками. Грозно смотрели вверх жерла двух мортир пудового калибра, установленные в центре верхней палубы бомбардирского корабля «Азов». У причала крестообразно рисовались мачты с убранными парусами. Они принадлежали двенадцатипушечным шхунам «Вячеслав» и «Победислав-Дунайский», военно-транспортному лоц-галиоту «Слон», одномачтовым и однопалубным ботам «Битюг» и «Хопер», имевшим, однако, на борту по десять шестифунтовых орудий. Рядом с ними виднелось несколько больших беспалубных парусно-гребных лодок, вооруженных фальконетами на вертлюгах.

В заливчике у ремонтной мастерской стоял корабль «Модон». При плавании из Таганрога в Керчь его сильно потрепал шторм, разразившийся 30 июля 1782 года. «Модон» лишился шлюпки, руля, грот-мачты, трех рей и многих парусов. Но за месяц почти все поломки на нем команда с помощью портовых мастеровых уже устранила.

Сильный утренний бриз подул с берега в море. Своими невидимыми пальцами он тронул большие белые кормовые флаги с голубыми андреевскими крестами. Их лучи, выпрямившись под порывом ветра, стали отчетливо видны над темнеющей морской зыбью. Наконец, обозначая начало рабочего дня, с крепостной стены ударила пушка.

Все это вполне походило на мирные будни обычного армейского гарнизона где-нибудь в Петербурге, Кронштадте или Архангельске. Петру Петровичу Веселитскому вдруг захотелось очутиться там. Конечно, на далеких северных землях в сентябре небо уже закрыто тучами, часто выпадают холодные дожди, солнце светит не так ярко, но зато есть ощущение спокойной и размеренной жизни. Она протекает под защитой поистине огромных расстояний. Через непроходимые русские леса, неоглядные долины и бескрайние поля человек в узких сапогах едва ли доберется ночью к чрезвычайному посланнику и полномочному министру, чтобы опрашивать его о правде и грозить турецким кинжалом.

Веселитский, опершись о подлокотники кресла, тяжело поднялся. Годы все-таки берут свое, и в возрасте шестидесяти четырех лет трудно менять свои привычки. Однако он еще послужит государыне. Он доведет до конца начатое дело, вопрос чести для него – самому завершить эту операцию. Грандиозную, небывалую, но совершенно необходимую для быстрорастущего государства Российского. Встать твердою ногою на побережье Черного моря, а еще лучше – привести под корону Ее Императорского Величества буйный татарский Крым, два с половиной века воевавший с русскими…

Когда дипломат вернулся в комнату, его камердинер Парфентий убирал постель. Поднос с завтраком слуга оставил на столе. Ничего особенного он не содержал: кофейник с горячим кофе, чашка, немного меда и коровьего масла, лепешка пита из белой пшеничной муки. Действительный статский советник берег здоровье, вставал на рассвете, ложился на закате, мало ел, не пил алкогольные напитки, старался больше двигаться. Перед сном он в любую погоду совершал пешую прогулку от ворот старой крепости Керчь до Ени-Кале[3] по грунтовой дороге, пролегавшей вдоль побережья.

Не желая мешать барину завтракать, Парфентий вышел на веранду и стал не спеша протирать влажной тряпкой перила, полки, стол, кресла. Камердинеру было легко наводить здесь порядок.

В Керчи они жили просто, по-солдатски, с минимальным комфортом. Помещений для людей, бежавших от мятежников, не хватало. Таким образом, одна комната служила русскому посланнику и спальней, и кабинетом, и столовой, и библиотекой. Хорошо еще, что к ней примыкала веранда под деревянным навесом, опиравшимся на резные колонны. Ее отремонтировали, покрасили, снабдили кое-какой мебелью, и веранда начала выполнять роль приемной, где Веселитский встречался с посетителями. Однако приближалось холодное время года. Принимать важных гостей на свежем воздухе делалось все более затруднительно.

– Парфентий! – громко позвал камердинера Веселитский.

– Я здесь, ваше превосходительство, – слуга появился в комнате.

– Масло унеси на кухню.

– Отчего, ваше превосходительство?

– Оно прогорклое.

– Это месье Антуан, повар генерал-майора Филисова, вам передал. Мол, с ледника, прямо из самого обер-комендантского склада. С лучшими пожеланиями.

– Ты поблагодарил?

– А как же.

– Тогда перетопи. Может быть, где-то и сгодится. Хотя бы ступицы у колес смазывать…

Парфентий, парень молодой, взятый в услужение всего год назад, пристально посмотрел на хозяина: шутит он сейчас или говорит серьезно? Ведь для ступиц есть специальная коломажная мазь. Она гораздо дешевле топленого масла и к колесному делу подходит куда лучше. Чрезвычайный посланник только усмехнулся, встретив недоуменный взгляд камердинера. Потом он махнул рукой по направлению к двери. Сие означало, что завтрак окончен, пора приступать к другим процедурам – умыванию, бритью, причесыванию, переодеванию в форменный камзол, кафтан, короткие штаны – кюлоты…

Прогорклое, несъедобное масло – это сущие пустяки по сравнению с теми неприятностями, которое доставлял действительному статскому советнику хозяин месье Антуана Российской императорской армии генерал-майор и кавалер ордена Св. Георгия 3-го класса Федор Петрович Филисов. Кое в чем генерал даже превосходил унылого неудачника Шахин-Гирея. Он открыто выступал антагонистом Веселитского, хотя оба они, согласно Табели о рангах, имели равные чины и работать здесь должны были сообща, рука об руку. Филисов – как обер-комендант двух крепостей, переданных России турками по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года. Веселитский – как глава российской дипломатической миссии в крымско-татарском государстве.

Но генерал пренебрегал советами дипломата, не один год служившего в Крыму и знавшего его правителей, традиции и законы.

Сперва Филисов вступил в переписку с Бахадыр-Гиреем. Затем пропустил его лодки с кавказцами на полуостров. Затем весьма прохладно встретил бежавшего из Кафы светлейшего хана, худо разместил и денег на содержание отряда сторонников Шахин-Гирею из крепостной казны не дал. Веселитский в своем донесении в столицу назвал такое поведение предательским. Но прямых улик у него не было. То ли эмиссары турецкой разведки и впрямь подкупили Филисова. То ли военачальник характер имел такой, что слова поперек его нрава сказать не моги!

Прознав о ссоре двух сановников, императрица не торопилась выносить решение в пользу кого-либо из них. Летом 1782 года ситуация в Крыму и вокруг него складывалась слишком сложная, взрывоопасная. Однако строгое письмо Филисову царица все же написала. А генерал-майор упрямо гнул свое: я отвечаю только за крепости и их гарнизон; ни одну из татарских группировок поддерживать не буду, поскольку крымцы – люда ветреные, сегодня они – с нами, завтра – против нас; деньги Шахин-Гарею пусть высылает Иностранная коллегия, ибо оный деятель по сему ведомству и числится; господину же Веселитскому не за чем мешаться в военные дела, в них он совершенно не разбирается.

Иногда чрезвычайному посланнику и полномочному министру из Петербурга пересылали копии этих бодрых, энергичных рапортов. Он читал их, вздыхал и предавался грустным размышлениям.

«Как жаль, – думал Веселитский, – что обер-коменданту Керчи и Ени-Кале не довелось коротко познакомиться с человеком в узких сапогах. Это во многом пошло бы на пользу генералу. Умозаключения Федора Петровича тогда приобрели бы значительную глубину, отточенность и многогранность. Его европейский абстрактно-гуманный взгляд на мир сменился бы простыми, предельно конкретными суждениями, так свойственными людям Востока. Ничья жизнь здесь не имеет цены, и Филисову сей постулат легко объяснили бы при помощи… бича».

Впрочем, нет. Тут он несколько преувеличивал. Бичом самого Веселитского не били.

Толпа татар остановила его на улице недалеко от здания посольства. Дипломата заставили сойти с лошади, отняли шпагу, шляпу, кафтан, часы. Затем мусульмане, изрубив саблями охрану, ворвались в русское представительство. Он увидел, как вывели его жену, десять дней назад родившую ребенка, и прямо с младенцем на руках отправили в гарем Сахиб-Гирея. Они умертвили всех его слуг, полностью разграбили и разгромили усадьбу. Для большей убедительности крымцы предъявили Веселитскому отрубленную голову донского урядника, начальника посольской охраны. Затем они связали ему руки, посадили в арбу и повезли за сто верст к морю, от Бахчисарая к Алуште, где располагался штаб командующего турецким десантом Хаджи-Али-паши. Так у него началось то памятное утро 21 июля 1774 года[4].

Сгоряча он захотел объяснить турку, что дипломаты согласно общепринятым нормам международного права пользуются неприкосновенностью в любых странах, равно как и территории посольств, Веселитский в это время уже достаточно владел тюрко-татарским языком. Он говорил, хотя и медленно, однако правильно, без акцента. Паша выслушал его и дал знак охране. Янычары расступились. Первый шаг к чрезвычайному посланнику при дворе светлейшего хана Сахиб-Гирея сделал человек в узких сапогах. Кинжал находился у него за поясом. Он положил ладонь на костяную рукоять:

– Сёвленызъ!

Кинжал «бебут» – отличное изобретение древних скотоводов-кочевников. Конечно, ему – не менее тысячи лет. Клинок его короток, около 30 см. На конце он изогнут наподобие клюва. Нет ничего удобнее для освежевания туш небольших животных – ягнят, козлят, жеребят. Несколько надрезов на горле, подмышками, вдоль позвоночника, и шкура, подцепленная им, сползает, обнажая темно-розовые мышцы. Будучи в гостях у пастухов на яйле Чатыр-Дага, Веселитский видел, как татары делают это.

Столь же умело человек в узких сапогах теперь надрезал воротник его рубашки. Острие коснулось шеи. Капли крови скатились по долу клинка к рукояти, отделенной от булатной стали деревянным перекрестьем. Они хотели, чтобы он закричал от боли, попросил у них униженно пощады. Но статский советник молчал…

Турецкий плен длился почти два месяца.

Первую его неделю дипломат провел в зиндане. Это была яма размером полтора метра на полтора, вырытая в земле на глубине более двух метров. Утром мусульмане бросали узнику одну половину лепешки, вечером – вторую, в середине дня спускали на веревке кувшин с водой. Когда солнце поднималось в зенит, он страдал от зноя, когда звезды зажигались на небе – от холода. Но еще больше мучили статского советника воспоминания.

Медленно, как книгу, он перелистывал в уме день за днем своего пребывания в Бахчисарае и пытался найти объяснение дикому поступку Сахиб-Гирея, сдавшего его туркам. Ведь Веселитский служил при дворе хана с осени 1771 года. Казалось, за этот период он хорошо изучил его характер. Сорокавосьмилетний представитель династии Гиреев не отличался ни умом, ни образованием, ни задатками лидера. Крымские беи возвели его на трон во время, очень трудное для страны.

Русская армия под командованием генерал-аншефа князя Долгорукова за двадцать дней в июне 1771 года завоевала весь полуостров, наголову разгромив феодальное крымско-татарское войско в нескольких сражениях. Османские гарнизоны из приморских городов на кораблях бежали в Стамбул. Ханство стало независимым от прежнего своего колонизатора – турецкого султана.

Но что делать с этой, внезапно свалившейся на татар независимостью, Сахиб-Гирей решительно не знал. Потому он приглашал русского посланника для консультаций. С большим почетом принимали тогда Веселитского в ханском дворце над рекой Чурук-су. Он неоднократно участвовал в заседаниях дивана – совета из беев и мурз при хане, – часто получал подарки (в основном лошадей местной степной породы), регулярно ездил вместе с Сахиб-Гиреем на соколиную охоту, до которой тот был большой любитель. Тут статский советник догадался, что если повелитель татар в чем-либо и разбирается, то это как раз в дрессировке хищных птиц.

Любезные отношения продолжались, пока русские войска находились на территории полуострова. Но в начале 1774 года Россия приступила к постепенному их выводу. Светлейший дрессировщик воспрянул духом. Доверительные беседы с представителем Императорского двора Ее Величества Екатерины II прекратились, совместные выезды на охоту – тоже. Зато возле богатой усадьбы в центре Бахчисарая, занимаемой нашей дипломатической миссией, стали постоянно отираться какие-то подозрительные люди.

Веселитский нередко выходил в город инкогнито, под видом греческого купца. Однажды, возвращаясь из такого похода, он нос к носу столкнулся у ворот усадьбы с личностью довольно наглого вида. Дипломат хотел схватить соглядатая за руку. Но тот ловко увернулся и бросился бежать. Дурное предчувствие шевельнулось в душе чрезвычайного посланника. Сомнений у него почти не осталось: вряд ли Сахиб-Гирей сам задумал это, но, вероятно, с его разрешения здесь приступила к работе секретная служба турецкого султана – мухабарат…

К переодеванию барина в форменную одежду у Парфентия все было давно готово. Еще с вечера тщательно вычистил он щеткой камзол и кафтан с серебряными пуговицам, утюгом отпарил суконные кюлоты. Но сперва камердинер подал Веселитскому свежую рубашку тонкого голландского полотна, расправив ее манжеты, отороченные кружевами. Затем плотно обвязал вокруг стоячего ее воротничка сложенный вдвое белый кисейный платок, который Петр Петрович носил вместо галстука, изготовляемого обычно из мягкой шерстяной материи и на подкладке.

Действительный статский советник внимательно рассматривал себя в зеркале. Теперь ему следовало напрочь забыть о ночном кошмаре, о досадных недоразумениях на службе и уж, конечно, о зиндане, вырытом когда-то в окрестностях города Алушты. Он постарался придать лицу непроницаемо-серьезное выражение. Сановникам великой царицы приличествовало, по его мнению, являться в общество, демонстрируя глубокую веру как в собственные силы, так и в неизбывное благорасположение к ним высшего начальства.

Ровно в 10 часов 30 минут утра Веселитский спустился со второго этажа на первый, в комнату, занимаемую по здешней тесноте сразу двумя старшими чиновниками: секретарем чрезвычайного посланника и полномочного министра Иваном Цебрияновым и его личным переводчиком Василием Мартыновским. Чисто выбритый, идеально причесанный – с буклями над ушами и косичной на спине, – в превосходно сшитом кафтане и при шпаге, Петр Петрович сегодня, как, впрочем, и всегда, служил для подчиненных образцом точности, твердости, неуклонности в исполнении должностных обязанностей.

В комнате, однако, толпилось довольно много народу. Сюда собрались сейчас чуть ли не все сотрудники российского посольства: кроме Цебриянова и Мартыновского, еще и канцелярист, подканцелярист, лекарь, четыре младших переводчика, два курьера. Увидев начальника, чиновники дружно ему поклонились. Веселитский кивнул и обратил свой взор на рослого, загорелого человека средних лет и в выцветшем мундире. Это был третий курьер посольства прапорщик Михаил Бутков, доставивший в Керчь свежую почту.

– Честь имею явиться, ваше превосходительство! – отрапортовал Бутков, вытянувшись в струнку.

– С благополучным прибытием, – милостиво улыбнулся ему действительный статский советник.

– Разрешите доложить, ваше превосходительство?

– Докладывайте.

– На сей раз из Санкт-Петербурга до Москвы вышло у меня шесть дней. Далее, от Москвы до Курска – три дня, от Курска до Харькова – три дня, от Харькова до крепости Петровской[5] – семь дней. Морем же на нашем пакетботе «Карабут» от Петровской крепости до Керчи благодаря попутному ветру – двое суток. В норму я уложился, пробыв в пути общим счетом 21 день…

– Отлично. Благодарю за службу.

– Рад стараться, ваше превосходительство.

Веселитский шагнул к столу секретаря Цебриянова. Там и лежала плоская курьерская сумка из желтоватой лосинной кожи. Крышка ее прилегала плотно и застегивалась на две пряжки, каковые имели свинцовые пломбы на шнурах. Круглая сургучная печать с отчетливо видным двуглавым орлом помещалась в центре, одной половиной – на крышке, второй половиной – на боку сумы, как бы скрепляя их намертво. Чрезвычайный посланник приступил к тщательному осмотру пломб и печати.

– Не извольте сомневаться, – сказал ему Бутков.

– Инструкции надо исполнять…

Только после осмотра дипломат надавил пальцами на печать, и сургуч распался на куски. Шнуры с пломбами взрезал Цебриянов. Присутствующие невольно придвинулись к столу. Из сумы появилось девять пакетов. Веселитский читал написанные на них фамилии и сразу отдавал адресатам. В комнате стало шумно.

С тех пор, как Шахин-Гирей бежал из Кафы, а Бахадыр-Гирей был избран мятежною толпой там на трон, в ханстве перестала действовать почта с ямскими станциями и подменными лошадьми, учрежденная русскими. Переписка сильно затруднилась, поскольку корреспонденцию теперь приходилось возить в обход, по морю. Иностранная коллегия разрешила чиновникам отправлять с дипломатическими курьерами и частные письма. Потому приезд Буткова восприняли как маленький праздник.

Взяв два пакета, посланник пошел к себе. С проворством, необычным для его возраста, он поднялся до лестнице и в своей спальне-столовой-библиотеке-кабинете надел очки и, на ходу вскрывая послания, двинулся к веранде, чтобы прочитать письма при ярком солнечном свете. Первые же строки заставили Веселитского растерянно опуститься в кресло под георгинами. Бумага, исписанная каллиграфическим почерком санкт-петербургского канцеляриста, гласила:

«Указ НАШЕЙ коллегии иностранных дел. Действительного статского советника и НАШЕГО чрезвычайного посланника и полномочного министра при хане крымском Веселитского повелеваем ОТОЗВАТЬ, выдав ему на выезд оттуда две тысячи рублей, и определить его в Киев для случающихся там пограничных дел в ведомство НАШЕГО Малороссийского генерал-губернатора, с тем самым жалованьем, которое получал он до последнего его аккредитования в Крыму, а к хану крымскому отправить резидентом НАШИМ находящегося в Валлахии, Молдавии и Бессарабии, генерального консула коллежского асессора Сергея Лошкарева, пожаловав его в надворные советники. Во время бытности его в сем месте производить ему жалованья по четыре тысячи рублей на год из той же суммы, из коей получал Веселитский, начиная сию дачу с настоящего числа. На проезд и заведение дому выдать ему три тысячи рублей, получа сии деньги так, как и назначенные Веселитскому на выезде из казначайства, для остаточных сумм учрежденного…»[6]

Все-таки слово «ОТОЗВАТЬ» Петра Петровича ошеломило.

В нем почудилась ему негативная оценка его деятельности на полуострове в период татарского мятежа. Да, из Кафы в Керчь он перебрался, может быть, слишком поспешно. Да, все предложения о встрече, сделанные Бахадыр-Гиреем, он отклонил. Но ведь в конечном счете такие его решения государыня одобрила. На переговорах в Стамбуле по поводу беспорядков, случившихся в Крыму, русские настаивали на том, что новоявленный хан – бунтовщик и самозванец, а законным правителем страны был и остается Шахин-Гирей, единодушно избранный народом на трон в марте 1777 года в Бахчисарае.

Воцарение прошло на диво легко, без сучка, без задоринки. Молодой, красивый, обходительный Шахин-Гирей совершенно очаровал соотечественников. Они даже позабыли о том, что он прибыл в Крым на российском военном корабле, в сопровождении батальона российской пехоты и внушительного отряда ногайских татар, верных его сторонников. Выборы хана, щедро угощавшего обитателей столицы, вылились в многодневное народное торжество.

Правда, мир и покой установились в ханстве ненадолго.

Уже в конце октября того же 1777 года турецкая разведка, опираясь на свою резидентуру среди части крымско-татарской знати и фанатично настроенного духовенства, организовала в стране мятеж. Но уничтожить Шахин-Гирея им не удалось, он ускользнул от убийц. Зато погибли многие его соратники, чиновники его новой администрации, солдаты и офицеры нового, регулярного войска, которое хан начал создавать на российские деньги, с российскими советниками.

Междуусобная бойня бушевала три месяца. Она стоила жизни двенадцати тысячам жителей Крыма, в основном женщинам, детям, старикам. Они умерли, лишившись пропитания и крова, при погромах пожарах, грабежах. Однако ни одна из противоборствующих сторон достичь перевеса в схватке не смогла. Резню остановили русские, введя на полуостров несколько полков. Был арестован и Селим-Гирей, один из двоюродных братьев правителя. Его привезли сюда из Стамбула в качестве руководителя восстания и кандидата на престол. Русские передали знатного пленника Шахин-Гирею. Тот его немедленно казнил, причем публично, на базарной площади.

Эти причудливые повороты, характерные для жизни любой восточной деспотии, даже в XVIII столетии, Екатерина Вторая обсуждала с Веселицким, пригласив его на аудиенцию в Зимний дворец осенью 1780 года. Царица знала историю его пленения, приложила максимум усилий к освобождению посланника и теперь спрашивала, готов ли он поехать еще раз в страну, где пережил личную трагедию. Подумав, Петр Петрович согласился. Ему очень хотелось снова встретиться с человеком в узких сапогах.

Хотя с тех пор прошло шесть лет, Веселитский помнил все до мельчайших подробностей. Уродливое лицо палача, его поджарую фигуру, немного сутулую, с длинными, как у обезьяны, руками, его кафтан, засаленный на локтях, его выговор с некоторой шепелявостью и, конечно, его кинжал. Веселитский надеялся найти мусульманина в Крыму и лично показать ему кое-какие интересные приемы физического воздействия на несговорчивых подозреваемых.

Царский указ о его назначении состоялся.

Шахин-Гирей встретил нового чрезвычайного посланника и полномочного министра весьма сердечно. Государыня же в январе 1781 года пожаловала Петру Петровичу генеральский чин действительного статского советника. Вдохновленный доверием великой царицы, он с особым пылом занялся той работой, которую знал досконально и очень любил…

Что скрывать, карьерным дипломатом Веселитский отнюдь не являлся. Был он кадровым разведчиком, одним из лучших профессионалов секретной канцелярии Ее Величества, образованным, опытным, умелым.

Пять лет он учился в Венском университете, где проявил выдающиеся способности к языкам. Превосходно писал и изъяснялся на латыни, на греческом, на французском, немецком, итальянском, несколько хуже, на бытовом уровне, – на сербском, молдавском, польском. Будучи в зрелом возрасте, освоил тюрко-татарский, изучал арабскую грамоту.

Служить Веселитский начал в 1785 году, в штабе Главнокомандующего русскими войсками на Украине генерал-фельдмаршала графа Миниха, на должности переводчика по секретной переписке. В 1739 году Миних рекомендовал его Ивану Ивановичу Неплюеву, тогдашнему киевскому генерал-губернатору. У Неплюева начинающий чиновник уже заведовал отделом, ведущим перлюстрацию всей зарубежной корреспонденции, поступающей в Малороссию. Здесь благодаря собственной сообразительности Веселитский перехватил несколько депеш барона Синклера, польского агента, чем способствовал его разоблачению и аресту.

В 1741 году подающего большие надежды молодого человека послали наблюдателем в русско-турецкую комиссию по установлению новых границ в Бендерах, Очакове, Аккермане. Пробыв два года на юге, он впервые встретился с мусульманами, начал присматриваться к их обычаям и нравам, заводить среди них знакомых, выискивать людей, способных к подпольной работе.

Затем Веселитского отозвали в Санкт-Петербург и зачислили в штат Государственной коллегии иностранных дел переводчиком. Но переводы ему приходилось делать довольно специфические. Он читал и перелагал на русский язык донесения дипломатической почты, составленные для правительств своих стран послами Франции, Пруссии, Австро-Венгрии, Италии, Польши.

Сухая канцелярская работа тем не менее Петра Петровича тяготила. Он настойчиво просился из «леса», то есть Центра, в «поле», то есть на оперативную работу в какой-нибудь приграничной провинции. Наконец в 1751 году просьбу его уважили, Веселитский поехал в Ригу – «для перлюстрации и наблюдения за поведением тамошних обывателей». Быстро наладив это самое «наблюдение», он изловил трех шведских лазутчиков, занимавшихся сбором сведений о численном составе и вооружении русского гарнизона.

Семилетняя война призвала Веселитского под боевые знамена. Он получил должность директора секретной канцелярии при главнокомандующем русским корпусом в Пруссии, чин надворного советника, равный армии майору, двойной оклад жалованья. Так что в наших победах над войсками прусского короля Фридриха II при Цорндорфе, Пальциге, Кунерсдорфе и особенно в смелом рейде русской кавалерии к Берлину была и его скромная лепта.

Причерноморские степи вновь открыли свои объятия Веселитскому в 1764 году. Немало поколесил он здесь по пропыленным шляхам, якобы проверяя пограничные посты, но в действительности исполняя тайный указ царицы о всесторонней разведке театра будущей войны с турками и крымскими татарами и о создании здесь сети «конфидентов» из местных жителей. В послужном списке Петра Петровича отмечены достижения на этом поприще: в Крыму он завербовал двух осведомителей, в Очакове – одного, в Могилеве – тоже одного.

Наибольший успех выпал Веселитскому в командировках к ногайским татарам. В октябре 1770 года он отправился на три недели к стойбищам Едисанской орды, кочевавшей возле Очакова и Измаила. Ему удалось расположить к себе Джан-Мамбет-бея, главного мурзу. Едисанцы согласились перейти под покровительство России. В начале 1771 года Петр Петрович поехал к ногайцам снова, но теперь – к Большой орде. Там уже слышали о нем. Но, кроме хорошей репутации, имел он при себе охрану и 14 тысяч золотых рублей. Русское правительство таким образом решило возместить татарам ущерб, причиненный недавним разбойничьим набегом запорожских казаков. Деньги степняки взяли с благодарностью, Веселитского приняли как дорогого гостя, грамоту о признании власти великой царицы над своими улусами и родами подписали.

Тогда как крупного специалиста по татарским делам государыня послала Веселитского в Крымское ханство: склонить Сахиб-Гирея к более тесному сотрудничеству с русскими.

Но разведка всегда являлась ремеслом трудным, неопределенным, переменчивым. Результат действий порою предсказать невозможно, он зависит от слишком многих факторов. То, что блестяще удалось Петру Петровичу на степных просторах Причерноморья, у кочевнических кибиток и костров с Джан-Мамбет-беем, совсем не получилось в Бахчисарайском дворце, украшенном дивными настенными росписями, многоцветными коврами, звонкими фонтанами.

Собственно говоря, вытащив узника из зандана, мусульмане-то и спрашивали его именно об этом. Почему отложился от османов Джан-Мамбет-бей, прежний их покорный вассал? Много ли работает на полуострове «конфидентов», завербованных русскими? Где находятся ключи от шифров дипломатической переписки?

Человек в узких сапогах, наверное, действовал бы гораздо решительнее, как то принято в застенках мухабарата, перейдя от кинжала к плети-треххвостке, к веревкам, к раскаленным иглам. Но теперь на допросах присутствовал очень вежливый чиновник из Стамбула. Он предлагал посланнику великой царицы весьма выгодную сделку: принять ислам, раскрыть правоверным все секреты кяфиров, затем уехать на берега Мраморного моря, где жить в красивом загороднем доме, наслаждаясь ласками четырех юных жен и десяти наложниц разного цвета кожи. Денег, полученных от султана, на такое житье ему хватит вполне.

Статский советник про себя усмехался. Сексуальным маньякам всегда кажется, будто мир вокруг них тоже одержим сладострастием и развратом, но почему-то не признается в этом. Он просил мусульман лишь освободить из гарема Сахиб-Гирея любимую свою жену Елисаветту Николаевну вместе с младенцем, самым младшим из его сыновей, Иванушкой, да сообщить Ее Величеству Екатерине II о неправомочном аресте в крымском ханстве российского дипломата.

Как ни странно, через десять дней они сделали это.

Потом Веселитский понял, что помогло ему в неравной схватке с врагами, что поколебало чаши весов в его пользу. В июне 1774 года две наши дивизии под командованием Суворова и Каменского разгромили сорокатысячный корпус турок у Козлуджи. Первая русско-турецкая война, османами же затеянная, кончилась полным их поражением на суше и на море. Султан согласился на переговоры, и мирный Кючук-Кайнарджийский договор был подписан очень быстро.

Спорить с победителями, а тем более злить их выходками в старо-исламском духе с заточением послов в тюрьму и пытками там стало опасно. Армия великой северной державы находилась примерно в 250 километрах от Стамбула, военный ее флот свободно крейсировал в Черном море. Потому предложение насчет денег и усадьбы, населенной восточными красавицами, являлось скорее провокацией, последней попыткой мусульман переиграть неверных, если не в честном бою, то хотя бы в хитрой шпионской схватке без правил…

Солнце поднималось все выше и заливало веранду светом, еще по-летнему ярким.

Предавшись своим воспоминаниям, чрезвычайный посланник и полномочный министр сидел в кресле неподвижно. Похоже, тот шестилетний период жизни, который он называл «крымским», заканчивался. Много разных событий, интересных, радостных и очень печальных произошло тут. Феноменальная память, лучшая помощница разведчика, подсказывала ему сотни мельчайших деталей, связанных с этими событиями. Иногда не детали, но целые образы возникали перед его мысленным взором, и Веселитский старался дать им беспристрастную оценку.

Тени на веранде растаяли. Становилось жарко.

Лишь правый угол деревянного строения, закрытый сильно разросшимися кронами четырех кипарисов, хранил легкий полумрак и прохладу сентябрьского утра. Петр Петрович, не выпуская императорский указ из рук, перебрался сюда и сел в другое кресло, накрытое цветным пледом.

В поисках уединения, тишины и покоя он всегда приходил к кипарисам. Смотрел на пирамидообразные вершины этих деревьев, непроницаемые снаружи и как будто полые внутри. Темно-зеленые, почти черные ветки и веточки, увешанные круглыми плодами-бубенчиками, уходили вверх и в стороны, создавая купол. Они ощетинивались в тесно скрученные, геометрически правильные метелочки, торчали прямо словно бы неживые.

Птицы редко садились на эти ветви. Они не вили гнезд в глубине темных, вытянутых к небу крон, источавших запах то ли ладана, то ли коры, тронутой слегка гниением. Но кипарисы, обитатели крымских дворов, дорог и… кладбищ, казались ему загадочно-красивыми. Мрачноватая их красота помогала Веселитскому привести мысли и чувства в порядок.

Еще раз в хаосе коротких изломанных линий, в пустой, как заброшенный склеп, вершине громадного дерева, почудилась действительному статскому советнику фигура человека в узких сапогах. Усилием воли он отогнал навязчивое видение. Оно медленно растворялось в полутьме кипарисовой кроны. Черт лица уже было не разобрать, кинжал походил на обломок сухой ветки, пестрый кафтан – на истлевшую прошлогоднюю листву. Веселитский вскинул голову и посмотрел на солнце, вставшее в зените.

Он решил не перечитывать царский указ снова.

Просто сложил бумагу по сгибам и засунул в правый карман кафтана, одновременно другой рукой извлекая из левого кармана второе письмо с санкт-петербургским обратным адресом. На нем тоже имелась восковая печать Иностранной коллегии. Однако написал его не канцелярист, а лично вице-канцлер (т. е. первый заместитель министра иностранных дел. – А.Б.) граф Остерман, начальник Веселитского по дипломатической службе. Остерман, конечно, догадывался, какую реакцию у его подчиненного может вызвать решение царицы.

Он писал чрезвычайному посланнику вполне дружески и расшифровывал некоторые бюрократические формулировки указа. Например, он сообщал, что ныне более полезным найдено возвращение Веселитского к «пограничным делам в Киеве», ибо активность вероятных противников России в будущей войне – турок и поляков – резко возросла. Что это за «пограничные дела», Петр Петрович знал отлично: разведка и контрразведка, борьба с вражеской агентурой, обосновавшейся в Малороссии, и особенно – на землях по правую сторону от Днепра, долго находившихся под властью польских панов.

Вице-канцлер советовал посланнику не беспокоиться насчет Лошкарева. Тот прибудет в Крым не ранее января 1783 года. К этому времени восстановление на троне Шахин-Гирея надо уже завершить, и поручается оное именно ему, Веселитскому. Во исполнение сего плана государыня распорядилась отправить на полуостров корпус генерал-поручика графа де Бальмена, который пока дислоцируется около крепости Кизи-Керман. В него входят три пехотных полка, два егерских батальона, три полка донских казаков.

Корпус должен войти в Крым через Перекоп, имея в своих рядах и отряд сторонников Шахин-Гирея, и самого светлейшего хана. Потому в ближайшее время следует чрезвычайному посланнику и полномочному министру вместе с правителем крымско-татарского государства, а также с верными ему беями, мурзами, сайменами и бешлеями погрузиться на российские военные корабли и отплыть из Керчи в Азовское море, к крепости Петровской. Там ждут их еще два пехотных полка – Копорский и Вятский – и три сотки донских казаков.

Данные воинские части будут сопровождать Веселитского и светлейшего хана в пешем походе от Петровской к Кизи-Керману, затем соединятся с корпусом графа де Бальмена, увеличив его численность до девяти тысяч человек. Таковых сил хватит, чтобы усмирить мятеж «отборной татарской сволочи», как назвала Бахадыр-Гирея и Арслан-Гирея в одном из своих писем Екатерина II. Через Перекоп, по степным дорогам корпус дойдет до Ак-мечети (совр. Симферополь), потом – до Карасу-Базара (совр. Белогорск), утверждая повсюду законную власть избранного народом Шахин-Гирея и арестовывая тех, кто противится ему…

Прочитав эти строчки, Петр Петрович вскочил на ноги и в радостном возбуждении прошелся по веранде. Ведь это был его план урегулирования конфликта в Крыму! Он писал о своих предложениях в столицу в течение двух месяцев: в июле и в августе. Он прикладывал к рапортам донесения своих особо проверенных осведомителей, и все они свидетельствовали об одном: нет у бунтовщиков настоящей поддержки населения, не хотят крымцы снова убивать друг друга из-за давней ссоры в семействе Гиреев. Добрых поселян куда больше сейчас заботит уборка урожая пшеницы и фруктов, которые по воле Аллаха летом 1782 года уродились на полуострове в совершенно невероятных количествах…

Быстро прохаживаясь по крашеному полу веранды, Веселитский не сразу заметил, что из пакета от Иностранной коллегии выпал сложенный вдвое маленький листок гербовой бумаги. Обычно подобным способом пересылал ему письма статс-секретарь императрицы Петр Иванович Турчанинов, заведовавший делами секретной канцелярии Ее Величества.

«Милостивый государь мой, Петр Петрович, – писал ему старый знакомый, – получив нижепоименованные бумаги, должно вам с ханом крымским на корабле Российского военного флота «Хотин» отплыть к крепости Петровская. Но прежде дождитесь приезда в Керчь госпожи Аржановой. О сей персоне я извещал вас неоднократно. Напомню, что она удостоена полного доверия нашей государыни. С ней и обсудите вы разные обстоятельства, до Шахин-Гирея касающиеся…»

Не успел Веселитский засунуть это письмо обратно в пакет, как на пороге веранды вырос его камердинер Парфентий, чем-то смущенный. На овальном подносе он подал барину одну-единственную визитную карточку и пробормотал:

– Не извольте гневаться, ваше превосходительство, что это в час неурочный. Оченно они на том настаивают…

– Кто «они»?

– Ну ваши посетители.

Веселитский небрежно взял карточку и прочитал фамилию на ней. Брови у него тотчас полезли вверх, лицо приняло выражение крайне удивленное. В сомнении он взглянул на слугу.

– Да-да, – кивнул Парфентий. – Женщина.

– Дама в европейском костюме?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вот уж в наших краях птица редкая…

– Не сомневайтесь, батюшка Петр Петрович! – горячо заговорил Парфентий. – Наряд у ней скорее всего из модной лавки, что в Москве французы держат на Кузнецком мосту. Шляпка с плиссированными батистовыми оборками, лентами и цветами. «Карако» сшито из настоящего лионского шелка…

– Ты-то почем знаешь? – покосился на него посланник.

– А как же. У госпожи Струйской смолоду служил. Что ни день-два, она во французские лавки наезжала. Я за ней зонтик, шаль и сумочку всегда носил…

– Ладно. Приглашай. Но приму здесь, на веранде.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Конечно, действительному статскому советнику было известно о госпоже Аржановой немало. В мае сего года Турчанинов написал ему о прибытии разведывательно-диверсионной группы под ее руководством на полуостров для помощи Шахин-Гирею. В июне «конфиденты» сообщили русскому посланнику о действиях этих людей, умело защищавших крепость Чуфут-Кале и затем уничтожавших отряд чеченцев в пятьдесят человек, направленный Бахадыр-Гиреем для захвата ханской столицы. В июле сама она, следуя правилам, принятым в секреткой канцелярии Ее Величества, прислала в Керчь с нарочным краткий отчет о проделанной ею работе и просила дальнейших указаний. Веселитский ответил: впредь, до решения императрицы по новой ситуации в Крыму, деятельность прекратить и, как говорится, «лечь на дно».

Теперь госпожа Аржанова находилась в его доме и ждала встречи с чрезвычайным посланником и полномочным министром. Мимолетно он подумал о ней, как обычно думают мужчины о женщинах. Хороша ли она собою? Как будет вести себя с ним, кавалером зрелого возраста, но отнюдь не стариком?

Парфентий открыл дверь и пропустил на веранду гостью, одетую в европейский костюм. Петр Петрович сразу решил, что камердинер был прав, описывая ее туалет достаточно дорогим, подобранным с отменным вкусом, но вовсе лишенным претензий на роскошь и последний «крик» моды. Однако Веселитский все-таки не ожидал, что особа, известная ему под псевдонимом Флора, так молода и обладает внешностью, столь выигрышной и незаурядной.

– Добрый день, ваше превосходительство! – Она присела перед ним в глубоком реверансе.

– Добрый день, любезная Анастасия Петровна! – Отвесил ей церемонный поклон Веселитский.

В следующую минуту Аржанова протянула ему руку в кружевной перчатке. Петр Петрович прижал к губам кончики тонких ее пальцев. Взгляды их скрестились. Никогда прежде не видал он таких прекрасных и пронзительных серых женских глаз. Никогда прежде не видала она среди знакомых ей сановников Екатерины II таких породистых и умных лиц, точно вырезанных из гранита. Исключая, разумеется, самого великого из сподвижников императрицы – Григория Александровича Потемкина, коего знала она довольно близко.

Глава вторая

Тот, кто верит

Много приключений, невероятных, опасных и таинственных, осталось у нее за плечами, когда Аржанова с приветливой улыбкой на устах перешагнула порог дома, занимаемого нашей дипломатической миссией в Керчи.

Эта встреча с Веселитским должна была состояться гораздо раньше: не осенью, а весной нынешнего года. По крайней мере так планировали в секретной канцелярии Ее Величества, отправляя на полуостров Флору, штатного своего сотрудника. Некоторый опыт работы там она уже имела, нравы и обычаи подданных Шахин-Гирея изучила, в совершенстве владела тюрко-татарским языком, равно как французским и немецким.

Однако человек предполагает, а Господь Бог располагает.

К несчастью, почти одновременно с Аржановой и ее небольшой командой, вступившей в Крым по переходу через Чонгар, старший брат самодержца Бахадыр-Гирей на лодках переправился через Керченский пролив во главе отряда кавказских наемников. Бунтовщики благополучно прошествовали мимо двух крепостей с русским гарнизоном под командованием генерал-майора Филисова и двинулись в глубь территории страны, посулами и обманом собирая вокруг себя местных жителей. Правитель, не надеясь на победу своих сайменов и бешлеев над восставшими, вместе с чрезвычайным посланником России бежал на корабле в Керчь. Толпа мятежников, собравшись в Кафе на площади, избрала новым ханом Бахадыр-Гирея.

Таким образом, ситуация в Крыму в течение двух недель изменилась кардинально. Аржановой пришлось самостоятельно и буквально на ходу вносить коррективы в задание, полученное в Санкт-Петербурге.

Инструкция предписывала ей всемерно оберегать от происков османской разведки Шахин-Гирея. Но теперь он в этом не нуждался. За его безопасность перед царицей уже отвечал другой человек — обер-комендант Филисов. Потому она решила не следовать из Ак-мечети, где в то время находилась, на северо-восток полуострова, охваченный беспорядками. Она осталась в центральной его части, в столичном городе Бахчисарае.

Здесь проживал Али-Мехмет-мурза из рода Яшлав, мурахас то есть член ханского совета, или дивана, состоящего из двенадцати самых именитых и богатых сановников. Мурза являлся вдохновителем и создателем так называемой «русской партии», существовавшей среди крымско-татарской знати. Естественно, что правительство Екатерины Второй высоко ценило этого человека. Флоре поручили спасти вельможу от расправы, которую хотели учинить над ним бунтовщики. Анастасия блестяще справилась с заданием. Она увезла Али-Мехмет-мурзу и все его многочисленное семейство в горную крепость Чуфут-Кале, а штурм цитадели, предпринятый кавказскими наемниками Бахадыр-Гирея, русские отразили с помощью ее жителей — караимов.

Также ей предписывали найти и обезвредить — по возможности взять в плен — резидента османской разведки в Крыму Казы-Гирея. Один из девяти двоюродных братьев светлейшего хана, он до поры до времени ловко скрывал свое истинное лицо от августейшего родственника. Но с началом мятежа турецкий шпион, уверенный в его успехе, вышел из подполья, начал действовать открыто. Аржанова сталкивалась с ним в Бахчисарае, но обезвредить не сумела. В последний раз Казы-Гирей ускользнул от ее разведывательно-диверсионной группы, переодевшись в женское платье и закрыв лицо чадрой.

Про все свои удачи и неудачи она подробно рассказала в шифрованном донесении, отправленном в Санкт-Петербург с верным человеком в июле сего года. Ее начальник, статс-секретарь царицы, Петр Иванович Турчанинов, вскоре прислал ей новые инструкции.

Он приказывал Флоре оставаться на полуострове до окончательного подавления бунта. Главную роль в этом сыграет армейский корпус, который войдет в Крым через Перекоп предположительно в октябре или ноябре. Но пока русским ничего неизвестно о нынешней обстановке в центральной части крымско-татарского государства. Чрезвычайный посланник и полномочный министр, укрывшись вместе с Шахин-Гиреем в крепости Керчь, практически утратил связь с созданной им агентурной сетью и шлет в Центр какие-то невнятные сообщения. Потому для разведки Аржановой надо ехать от Бахчисарая до Керчи по дорогам через предгорные долины и степи, встречаясь там с известными ей «конфидентами», опрашивая местное население, разгоняя мелкие шайки мятежников, буде оные попадутся ей на пути.

Турчанинов объяснил Флоре, что Веселитский для нее — не начальник, но нанести ему визит она обязана. Пусть Анастасия Петровна увидит дествительного стасткого советника, выслушает его суждения о ситуации в Крыму, о действиях Шахин-Гирея. Государыня уже задумалась о том, сможет ли светлейший хан в дальнейшем управлять страной, или подданные ему настолько не доверяют и противятся его власти, что русским придется менять главную фигуру в союзном крымско-татарском государстве. Потому отчета об этой беседе секретная канцелярия Ее Величества будет ждать от Флоры с нетерпением.

Кроме Веселитского Аржанова должна посетить и генерал-майора Филисова, который совершенно не ко времени затеял конфликт с чрезвычайным посланником и полномочным министром. Но разбирательство сего не входит в функции Анастасии Петровны. Для егерской команды в крепости Керчь, управлению Филисова вверенной, недавно отослано несколько новоизобретенных приборов для меткой стрельбы, именуемых «диоптрами» и закупленных в Австрии. Один из них предназначается разведывательно-диверсионной группе, и распоряжение о том обер-коменданту отправлено из штаба русской армии на Украине…

Забыв о темных предчувствиях нынешней бессонной ночи, об указе императрицы, так его огорчившем, и о письме вице-канцлера, так порадовавшем, чрезвычайный посланник продолжал держать руку прелестной посетительницы и улыбаться, сам не зная чему. Она была еще у дверей, когда Веселитский, верный выработанной годами привычке, окинул ее долгим, пристальным, как бы пронизывающим взором и мысленно дал предварительную оценку госпоже Аржановой. Внешне очень привлекательна, далеко не дура, держится скромно и естественно, к себе располагает с первой минуты.

Пожалуй, с такими данными он тоже попробовал бы завербовать ее в разведку. Хотя на женщинах никогда не специализировался и не считал их роль на этой государственной службе самостоятельной, и уж тем более — значительной. Содержанки всех мастей и оттенков, жадные любовницы, иногда — просто шлюхи последнего разбора — продавали ему секреты, выведанные у мужчин в постели, или по его подсказке толкали их на поступки, весьма и весьма предосудительные. Слепое, бездумное орудие в умелых руках — вот чем они, в сущности, являлись. Но здесь о бездумном орудии не могло быть и речи.

— Давно ли вы приехали? — спросил Веселитский, указывая гостье на кресло возле столика у четырех кипарисов.

— Вчера, ваше превосходительство.

— Где остановились? Керчь сейчас переполнена беженцами…

— По счастию, нашлась вполне приличная усадьба в районе, близком к морю.

— Это чья же?

— Юсуп-бея из рода Яшлав.

— Как? Старый сквалыга пустил вас, неверных?

— Да. Я привезла ему письмо от его двоюродного племянника Али-Мехмет-мурзы, проживающего в Бахчисарае.

— Тогда понятно.

На веранде появился Парфентий с подносом в руках. Он принес кофейник, две чашки, сахарницу и молочник. Петр Петрович удивился. Для угощения милой дамы слуга воспользовался наиболее ценным из их сервизов — китайским, расписанным сусальным золотом. Теперь камердинер неспеша разливал черный напиток по чашкам, и сквозь тончайший фарфор он темнел, подобно густой, неподвижной массе. Наконец Парфентий удалился.

— Здоров ли ваш сосед по имению, дрожайший Феофан Филимонович? — произнес Веселитский условную фразу.

— Не совсем, — дала правильный ответ Аржанова. — Последнее время его мучают приступы подагры.

В общем-то обмен паролями являлся уже пустой формальностью. Они узнали друг друга скорее по повадкам, нежели по наружному описанию, данному в секретных документах. Если Веселитский читал только краткий ее отчет и донесения «конфидентов» о действиях ее разведывательно-диверсионной группы, то Анастасия слышала от Турчанинова всю историю о предательстве Сахиб-Гирея, турецком плене, зиндане в окрестностях города Алушты. Она восхищалась мужеством чрезвычайного посланника, его верностью присяге и профессиональному долгу.

— Конечно, вы путешествовали морем? — продолжил расспросы Петр Петрович. — Ведь так гораздо быстрее и безопаснее…

— Нет. Я выбрала сухой путь.

— Бог мой! — не удержался он от восклицания. — Однако, вы рисковали. И зачем?

— С познавательной целью, — она усмехнулась.

— Неужели?

Чтобы лучше обдумать ответ, она взяла чашку и сделала первый глоток обжигающей жидкости. Веселитский за ней наблюдал.

— Теперь я имею представление не только о западе страны с купеческим городом Гёзлёве[7] и рыбачьими поселками Ахтиар и Инкерман, не только о столичном Бахчисарае, — сказала Анастасия, — но и о срединном Крыме. Горы Роман-Кош и Чатыр-Даг, живописная Караби-яйла, Отузская долина с ее обширнейшими садами и виноградниками, город Эски-Кырым[8], издревле именовавшийся Солхатом. Далее — на восток, через Акмонайский перешеек, по дороге, лежащей в пустынной, каменистой степи с небольшими солеными озерами и редкими сопками. Ровные пространства, заросшие серебристым ковылем. Запах полыни и тимьяна…

Он пригубил чашку кофе:

— Вижу, вы обладаете прямо-таки поэтическим даром.

— Возможно, ваше превосходительство, — Анастасия посмотрела на него без улыбки. — Но если я когда-нибудь и напишу поэму, то она будет посвящена Крыму.

— Вы так любите этот край?

— Мне он стал родным.

— А на самом деле, где ваша родина?

— Мое имение расположено в Льговском уезде Курской губернии.

— Вы замужем?

— Нет. Я — вдова. Мой муж, подполковник Ширванского пехотного полка Андрей Аржанов, погиб в сражении при Козлуджи…

Почему-то разговор с прелестной посетительницей увлекал Веселитского все больше. Ему хотелось задать ей разные вопросы. Например, про то, кто и как привлек молодую особу к службе в секретной канцелярии Ее Величества и за какие такие заслуги удостоена она, по словам того же Турчанинова, полного доверия государыни. Но он понимал, что правды красавица ему не скажет. Более того, проявлять подобное любопытство среди профессионалов не принято, и любой, подписавший присяжный лист и знакомый с правилами конфиденциальной работы, тотчас насторожится.

Старый разведчик решил держаться канвы официального разговора. Он имел право знать о деталях последней операции Флоры, ибо здесь их задачи совпадали. Из этого рассказа Веселитский сможет понять многое, и тогда сам оценит собеседницу, все ее промахи и ее достижения.

— Каков ныне состав вашей разведывательно-диверсионной группы? — спросил действительный статский советник.

— Слава богу, потерь у меня не случилось, — ответила Аржанова. — При формировании группы по приказу светлейшего князя Потемкина для исполнения задания приданы мне девять нижних чинов Новотроицкого кирасирского полка под командою того ж полка обер-офицера секунд-ротмистра князя Мещерского.

— И это все?

— Нет. Еще передано мне из Каменного арсенала восемь единиц огнестрельного оружия разных типов с припасами, как-то порох, бумага, свинец на триста выстрелов. С ними научены обращаться мои крепостные: горничная, ее муж, ее сын.

— Следовательно, вместе с вами — четырнадцать человек?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Прямо скажем, немного.

— Но люди отлично подготовлены, спаяны боевой взаимовыручкой, много раз испытаны в деле, — продолжала объяснять Аржанова. — Наши путешествия по Крыму нельзя назвать увеселительной прогулкой. Они попросту опасны. Я беру с собой только тех, кто верит…

— Во что верит? — удивился Веселитский.

— Мне верит. Своим товарищам верит. В силу русского оружия верит. В мудрость нашей матушки верит. Без такового, совершенно особенного доверия, в трудный путь и пускаться нечего.

Вдова подполковника замолчала. Лицо ее приняло выражение задумчивое и строгое. Действительный статский советник правильно истолковал долгое молчание:

— Значит, приключения у вас были?

— Конечно, были…

Однако она не собиралась посвящать Петра Петровича в детали. Неудобно нагружать столь занятого человека лишними подробностями события, уже минувшего. Аржанова ограничилась одной констатацией факта: около города Кафа на их обоз совершила нападение шайка бунтовщиков численностью до сорока человек. К счастью, кирасиры Новотроицкого полка их рассеяли.

В действительности все обстояло гораздо сложнее, и вечером того злополучного дня Анастасия горячо молилась, благодаря святого Николая-угодника, заступника всех российских служивых людей перед Господом Богом…

Собственно говоря, о том, что нападение может случиться, они думали. Повозки в их караване следовали в определенном порядке. Огнестрельное оружие, всегда заряженное, находилось в середине обоза, в трех больших крытых арбах с прорезанными в их боках отверстиями. В общей сложности русские имели сорок два ствола. При передвижении каравана, который внешне походил на купеческий, для охранения впереди и позади него обычно ехали по два всадника, одетые и вооруженные по-татарски.

По бейлику, или земельному владению, рода Яшлав, занимавшему территорию, прилегающую к Бахчисараю и вытянутую на восток вдоль долины реки Качи, они проехали спокойно. Здесь никто и пальцем не посмел тронуть караван, который сопровождали родственники Али-Мехмет-мурзы.

Перед подъемом на Караби-яйлу[9] русские попрощались со своими татарскими друзьями. На земле, принадлежащей роду Барын, их также встретили радушно. Они устроили большой привал на стойбище чабанов и отдыхали там три дня, наслаждаясь целебным горным воздухом, свежайшими бараньими шашлыками и овечьим сыром, что изготовляют пастухи для себя и на продажу.

Столь же приятно провели они время, пересекая Отузскую долину. Населяли ее таты, или потомки греков и генуэзцев, насильно обращенные в ислам турками, вторгшимися на полуостров в 1475 году. Таты были замечательными садоводами. В их обширных, богатейших садах росли самые вкусные в Крыму персики, груши, яблоки, сливы, абрикосы. Урожай летом 1782 года выдался необычайно обильным. Таты трудились не покладая рук на его уборке и обработке и продавали фрукты русским путешественникам чуть ли не по символической цене.

Ни пастухи, ни садоводы политическими переменами в ханстве не интересовались. Тем более не собирались они вступать в отряды Бахадыр-Гирея. В этом смысле донесения Веселитского соответствовали действительности. Население срединной части Крыма осталось глухо к призывам бунтовщиков о свержении вероотступника Шахин-Гирея, о «джихаде», о переходе страны обратно под протекторат Османской империи.

Наблюдая мирные картины, Аржанова и начальник ее охраны секунд-ротмистр князь Мещерский несколько расслабились. Между тем за селениями Бараколь, Кашка-Чокрак и Ак-Мелез сады и плодоносные горные долины постепенно переходили в степь, ровную, безлесую, сухую. Дорога вела к Кафе, которую мятежники сделала своей столицей. Жители всех окрестных деревень поддерживали их.

В тот момент Аржанова, проехав три часа верхом на своем жеребце арабской породы по кличке Алмаз впереди обоза, забралась в арбу, что двигалась посередине. Она сняла фетровый колпак с чалмой, наплечную портупею с саблей, кафтан и улеглась на подушки. Горничная Глафира подала барыне пшеничную лепешку пита и кружку с ключевой водой. Досифей, муж Глафиры, правил парой лошадей, запряженных в арбу. Николай, девятнадцатилетний сын горничной, чистил барские дорожные пистолеты итальянской фирмы «Маззагатти», имевшие названия по особевностям декора: «Тузик» — с собачьей головой и «Мурзик» — с кошачьей головой. Вдруг князь Мещерский резко отодвинул кожаный полог.

— Татары! — крикнул он и указал на плоское пространство, расстилающееся справа от дороги.

Конный отряд мусульман приближался к каравану рысью. Разнообразно одетые аборигены вооружение имели столь же разнообразное: несколько сабель, пики, топоры, длинные дубины. Но нападавших было в три раза больше, чем русских. Купеческий обоз представлялся им легкой добычей, ниспосланной Аллахом.

— Можно только отстреливаться, — сказала Аржанова Мещерскому и широко перекрестилась. — Жизнь наша в руце Божьей! Спаси и помилуй, Господи…

На подготовку к бою оставалось у них минут семь, не более. Кирасиры успели занять места в арбах с прорезями на боках и взять в руки оружие. Досифей, натянув вожжи, поставил повозку как раз на поворот, всем правым бортом к нападающим. Так она очутилась на направлении главного удара, потому что в толпе конников выделился вожак. Он скакал прямо к ней и нагайкой указывал другим, как брать караван в «клещи».

Николай уже прижал к плечу приклад своего знаменитого егерского унтер-офицерского штуцера ручной сборки Тульского завода. Анастасия сказала ему про вожака: «Он — твой». Она знала о великом таланте Николая и надеялась, что сейчас этот талант проявится в полной мере. Стрельбе молодой слуга обучился всего год назад, но стрелял поистине превосходно. А при столкновениях с вольными сынами степей, как давно заметили русские, важно сразу уничтожить их командира и ближайших его помощников. После чего восточных воинов обычно охватывает паника.

Изготовившись к залпу, они приникли к бойницам. Флора навела карабин на толстого татарина, что скакал рядом с вожаком, и считала метры земли под копытами неприятельских лошадей. Подпустить их требовалось шагов на сорок. Но чего стоило неподвижно наблюдать приближение дико орущей конной толпы! Аржанова краем глаза все-таки следила за Николаем. Очень спокоен, сосредоточен, отрешен от окружающего мира был молодой стрелок. «Нет, он не промахнется!» — уверенно подумала она. Затем по ее команде он медленно опустил палец на спусковой крючок.

Вожак в темно-лиловом кафтане и феске свалился на землю недалеко от арбы. Красный цветок смерти расцвел на его груди внезапно, и это остановило тех, кто отставал от него в скачке то ли случайно, то ли намеренно. После дружного залпа мусульмане повернули лошадей и помчались прочь от проклятого места. Но двенадцать человек остались лежать у дороги, напоминая своим соплеменникам о том, что Божья кара за разбой существует.

Русские оставались на месте скоротечной схватки довольно долго. Они ловили лишившихся седоков татарских коней, неказистых, коротконогих, совершенно ошалевших от выстрелов. Они осматривали тела павших и искали среди них раненых, чтобы расспросить их о причине атаки и кто в ней участвовал. Чернобородый поселянин, получивший пулю в бок, объяснил неверным нехитрую диспозицию.

Почти все нападавшие — из села Ак-Мелез. Отряд там собрал абазинец Кутлуг-ага с тремя помощниками, присланный Бахадыр-Гиреем в июле. Оружия они никому не давали, но деньги платили, хотя немного, по шесть акче в день каждому. Кроме того, воинам Аллаха и борцам за веру разрешалось грабить купцов и путешественников, проезжающих здесь без охраны.

За «купеческим» караваном они следили от деревни Тамгаджи и ничего подозрительного не обнаружили. Они посчитали, будто в крытых арбах находится товар — сукно, кожа, ковры. Зачем русские посадили туда людей с ружьями? Разве это честно? Ведь они — не разбойники, они — мирные земледельцы. Просто светлейший хан Бахадыр-Гирей разрешил им во имя близкой победы над кяфирами[10] вершить правосудие на дорогах…

Ритуал с испиванием кофе завершился. Аржанова, по татарскому обычаю, не положила в чашку сахар. Дипломат, щадя свое сердце, добавил изрядную толику молока. Промокнув салфеткой губы, он встал из-за стола. Солнце заливало веранду полуденным светом. Жаркие его лучи пронизывали пустотелые, вытянутые к небу кроны кипарисов насквозь. В ожидании дальнейших событий Анастасия сидела в кресле, удобно положив руки на подлокотники. Плиссированные оборки шляпки затеняли половину ее лица.

Чрезвычайный посланник прошелся по веранде несколько раз. Получается, что труднейшую поездку из Бахчисарая до Кафы группа Флоры совершила удачно. О новых заданиях она ему пока не рассказала, но, бесспорно, они имеются. Не станет Турчанинов без дальней цели гонять своих людей из одной части полуострова в другую. Однако Аржанова не знает последних новостей, сегодня ему доставленных правительственной фельдъегерской связью.

— Вы приехали в Керчь вовремя, дражайшая Анастасия Петровна, — заговорил Веселитский. — Императрица приняла важное решение. Россия вмешается в здешние дела, дабы помочь светлейшему хану восстановить в его государстве порядок, поколебленный мятежниками.

— Каким образом?

— Корпус генерал-поручика графа де Бальмена, расквартированный в шестидесяти верстах от Перекопа, войдет в Крым.

— Об этом меня предупреждали, — ответила Аржанова. — Но была неизвестна дата.

— Она зависит от разных обстоятельств…

— Слушаю, ваше превосходительство.

Чрезвычайный посланник помедлил и ответил четко:

— Корпус де Бальмена должен войти в Крым вместе о Шахин-Гиреем, его гвардейским отрядом, верными ему беями, мурзами и имамами. Потому на днях мы все отплываем в крепость Петровскую на российских военных кораблях. Переход через Азовское море, их прибытие в крепость — вот отчего зависит дата.

— Тем не менее государыня обеспокоена шатким положением Шахин-Гирея в стране и его сложными отношениями с подданными, — Анастасия подняла глаза на Веселитского, который остановился прямо перед ней.

Действительный статский советник ответил не сразу.

— Вы сами знакомы со светлейшим ханом? — спросил он.

— Да. Я посещала его дворец в Бахчисарае осенью 1780 года. Я даже побывала в гареме, у третьей жены его светлости турчанки Лейлы.

— Ого! — Петр Петрович на удержался от восклицания. — Вижу, вы — свой человек в Крымском ханстве. Как вам это удалось?

— По чистой случайности, — скромно потупилась она.

— Тогда он не откажет вам в аудиенции. Здесь, в Керчи, мало у него собеседников…

— А ваше мнение о нем?

— Мое мнение? — Веселитский снова отошел к кипарисам и устремил взор в темную пустоту их крон. — Я излагал его в донесениях неоднократно. Сейчас ситуация только ухудшилась. У хана почти нет поддержки. Крепко они тут его не любят…

— Разве правителя надо любить?

— Может быть, я выразился не совсем точно, Анастасия Петровна. Но все-таки какие-то положительные чувства у подданных он должен вызывать. Понимание его характера и поступков, надежды на перемены к лучшему, уважение к его политике. Согласитесь, в этом есть нечто необъяснимое, сакральное… Например, царицу нашу Екатерину Алексеевну, по рождению — немецкую принцессу, русский народ принимает. А Шахин-Гирея, настоящего, кровного представителя своей правящей династии, крымско-татарский народ считает чужаком…

Дипломат увел разговор в сферы отвлеченные, далекие от практической деятельности Флоры. Молодая женщина его не перебивала. Она смотрела на голубую равнину моря, что открывалась с веранды во всей красе, блистала и искрилась под лучами сентябрьского солнца. Анастасия еще не привыкла к этому огромному светлому пространству, которое в портовом городе оказывается буквально рядом, где ни ступи, куда не оглянись.

— Что я могу сделать для вашей команды? — внезапно действительный статский советник обратился прямо к ней.

— Вы можете сделать? — не поняла его Аржанова.

— Да. Ваши люди проявили подлинную верность долгу и отвагу. Они именно ТЕ, КТО ВЕРИТ. Думаю, у них есть какие-то просьбы, пожелания, нерешенные дела.

— Право, не знаю.

— Они не говорят вам?

— Говорят. Но я стараюсь исполнять это немедленно. Или объяснить, почему невозможно.

— Посоветуйтесь с вашим начальником охраны и подайте мне рапорт.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

В знак своего расположения к гостье действительный статский советник от веранды по лестнице и по коридору довел ее до дверей дома. В прихожей, церемонно поклонившись, он поцеловал ей руку. Они условились, что увидятся снова через два-три дня, когда Веселитский закончит подготовку к отъезду из Керчи в крепость Петровскую. Сквозь стекло, вставленное в верхнюю половину двери, дипломат наблюдал, как Флора идет к экипажу, запряженному парой гнедых лошадей, как молодой лакей, спрыгнув с запяток, помогает барыне сесть в карету. Веселитскому показалось, что кто-то ждал ее там. Но лицо и фигуру этого человека он рассмотреть не смог. Кучер щелкнул кнутом, лошади дружно взяли с места рысью.

Как у них это водилось обычно, сопровождал Аржанову в экипаже начальник ее охраны, командующий удальцами-кирасирами, секунд-ротмистр князь Мещерский. Вообще-то он числился адъютантом у Потемкина. Но уже второй раз молодой офицер выезжал в Крым с вдовой подполковника, будучи назначен в командировку самим светлейшим, как человек смелый, сведущий в нравах и обычаях Востока.

— Все хорошо? — спросил Мещерский.

— Броде бы, — ответила она.

— Однако вы задержались.

— Его превосходительство задавал вопросы.

— Трудные?

— Не очень, — Анастасия усмехнулась.

— Знаю я наших генералов, — покачал головой секунд-ротмистр, — хлебом их не корми, а дай хоть к чему-нибудь прицепиться.

— Нет, вполне милый старичок. Сразу озаботился нашими нуждами. Говорит, подайте рапорт.

— О чем?

— Полагаю, о награждениях. За действия в Крыму хочу представить вас — к ордену, солдат — к медалям, собственных слуг — к денежным премиям.

— Добрый вы человек.

— Это всем известно. Только вы один всегда сомневаетесь…

Отношения Аржановой с Мещерским отличались большим своеобразием. Не любовь, не дружба, а сугубо деловое сотрудничество. Они нередко спорили, ссорились, не разговаривали по несколько дней. Они были почти сверстниками: секунд-ротмистр моложе всего на полтора года. Познакомились в Херсоне, у светлейшего князя, причем молодой офицер по собственной инициативе напросился к ней в попутчики еще при первой поездке.

Сперва, конечно, имело место увлечение: Анастасия понравилась ему как светская дама и совершенно обворожительная особа. Во всяком случае, он сумел исподволь показать ей это. Но не романы крутить, тем более — с подчиненными, — а вести разведку на территории, недавно бывшей враждебной, посылал Флору губернатор Новороссийской и Азовской губерний. Ясно, четко ответила Аржанова князю Мещерскому. На том он и успокоился…

Хотя в личных отношениях между главой российской дипломатической миссии в Крымском ханстве и командующим двумя российскими же крепостями лежала глубокая пропасть, жили они близко друг от друга, на соседних улицах. Потому ехали вдова подполковника и молодой кирасир недолго. Они даже не успели закончить разговор, как экипаж остановился возле ворот дома, где в карауле стояли солдаты с ружьями.

К сожалению, про Петра Федоровича Филисова знали они немного. На военной службе он пребывал более тридцати лет. Начал ее, как и многие дворянские недоросли в то время, с чина капрала в гвардейской пехоте. Отличился, будучи подполковником второго Гренадерского полка, при штурме турецко-татарской крепости Ор-Капу на Перекопе в июне 1771 года. Под артиллерийским огнем противника он повел колонну солдат на крепостные стены, взошел на них первым и заколол шпагой двух янычар. Крепость пала. Сорокалетний офицер получил орден Св. Георгия 3-го класса. С тех пор его карьера развивалась быстро: полковник, командир пехотного полка, генерал-майор, командир бригады и, наконец, обер-комендант двух крепостей, правда, небольших.

В этот классический портрет боевого офицера Екатерининской эпохи ссора с Веселитским на фоне крымско-татарских беспорядков добавляла краски довольно мрачные. Еще про Филисова говорили, будто он — поклонник полководческих методов генерал-поручика Суворова и такой же, как тот, яростный ненавистник женского пола, однако давно женат, и супруга ездит за ним повсюду.

Учитывая столь противоречивые сведения, Флора хотела уклониться от встречи с обер-комендантом. Она послала к нему Мещерского. Ведь одному Богу известно, что может прийти в голову вздорного человека при виде дамы из службы внешней разведки, а «диоптр», заметно улучшающий прицеливание, крайне им необходим. С этим приспособлением егерский унтер-офицерский штуцер в руках Николая станет оружием прямо-таки неотвратимым.

Секунд-ротмистр для торжественного визита надел новый форменный кафтан с золотым аксельбантом на правом плече, который указывал на его должность при генерал-аншефе Потемкине. Кроме аксельбанта, имелся у него и документ, подписанный светлейшим князем. В нем предписывалось всем должностным лицам Российской империи оказывать содействие обер-офицеру Новотроицкого полка, откомандированному для исполнения особого поручения. Эта бумага произвела нужное впечатление на адъютанта Филисова, и Мещерский без помех попал в кабинет командующего Керчью и Ени-Кале.

Петр Федорович, увидев перед собой офицера привилегированного кирасирского полка, коих в армии насчитывалось всего-то пять, сильно удивился. Он внимательно прочитал потемкинское обращение и воззрился на визитера испытующе:

— Каким ветром вас занесло сюда, секунд-ротмистр?

— С инспекцией, ваше превосходительство, — почтительно доложил ему Мещерский.

— И что инспектируете?

— Дороги, ваше превосходительство. В рассуждении скорого похода корпуса графа де Бальмена в Крым.

— Гм… Похоже на правду, — сказал генерал-майор. — А зачем ко мне пожаловали?

— Представиться по команде, ваше превосходительство, и взять предмет из штаба армии на Украине в крепости, вашему управлению вверенной, присланный. «Диоптр» называется.

— Да, такое распоряжение у меня есть. Значит, отдать его вам?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Но ваша фамилия в той бумаге не указана.

— Досадная ошибка канцеляриста, ваше превосходительство.

— Указана фамилия некоей госпожи Аржановой. Это она будет стрелять из ружья с «диоптром»? Хотел бы посмотреть на таковое дивное зрелище. Чтобы бабы у нас за стрелков становились! Кому сказать, так мудрено поверить…

Генерал-майор пустился рассуждать на излюбленную тему. Молодой офицер терпеливо слушал и ждал, когда Филисов прикажет адъютанту доставить прибор в свой кабинет. Однако обер-комендант закончил речь неожиданно:

— Где она, эта самая Аржанова? Нету. А я секретную вещь могу отдать лишь под ее собственноручную расписку. Вы поняли, секунд-ротмистр?

— Понял.

— Вот и идите себе с Богом!..

Пришлось вдове подполковника выбираться из экипажа. Увидев ее, генерал-майор несколько умерил свой пыл. После получасового разговора, отчасти походившего на светскую беседу, отчасти — на допрос о пристрастием, отчасти — на моноспектакль, который Петр Федорович устроил для единственной хранительницы, продолговатый деревянный ящичек с крышкой, запирающейся на крючок, очутился в руках Анастасии. Она написала расписку. Затем Филисов проводил прелестную посетительницу до дверей кабинета. Его адъютант в изумлении наблюдал за сценой их прощания. Никогда прежде обер-комендант не был так любезен с женщинами.

— Вы понравились старому солдафону, — сказал князь Мещерский, помогая Аржановой сесть в экипаж.

— Вообще-то я старалась, Михаил. Но с людьми, ему подобными, ни в чем нельзя быть уверенным до конца…

За новым поворотом дороги открылось взгорье с двухэтажным домом и садом, обнесенными высокой каменной стеной. То была усадьба Юсуп-бея из рода Яшлав. Лошади, видя, что родная конюшня близко, перешли на галоп. Заметив подъезжающий экипаж, прислуга загодя открыла дубовые ворота. Карета на хорошей скорости вкатилась во двор и остановилась у дальнего его угла. Створки ворот тотчас захлопнули и заперли на засов. Мещерский, первым спрыгнув на землю, галантно подал руку Аржановой.

— Слава тебе господи! Матушка-барыня благополучно возвернулися! — Рослая, широкая в кости женщина лет сорока, в чепце и длинном белом фартуке, повязанном поверх юбки, торопливо вышла навстречу Анастасии.

— Ты разве беспокоилась, Глафира? — спросила Аржанова.

— Самую малость, ваше высокоблагородие, — улыбнулась горничная.

— Почему?

— Да как вы наряд этот московский в Крыму-то наденете, так обнаковенно чтой-то у нас и случается.

— Глупости говоришь.

— Уж простите меня, бабу деревенскую, — служанка взяла у барыни перчатки, шляпку и сумочку. — Есть у меня суеверия, не обессудьте…

Сколько помнила себя Аржанова, столько находилась подле нее Глафира. Ей было полтора годика, а дворовой крепостной девчонке, назначенной нянчить барского первенца, — двенадцать лет. За ее смышленость, ловкость и услужливость доверили ей господа ответственное дело. Полюбила малышку Глафира всей душой и ласкова была с ней, точно с собственной сестричкой.

В шесть лет наняли Анастасии гувернантку-француженку. Но контакта с воспитанницей она не искала, а больше интересовалась противоположным полом. Потому Настя много времени, особенно по вечерам, проводила с Глафирой. Та от своей бабки, деревенской знахарки и колдуньи, знала много русских сказок, прибауток, побасенок и охотно рассказывала их маленькой барышне.

В шестнадцать лет Глафиру выдали замуж за кучера и конюха Досифея, мужчину обстоятельного, сугубо положительного, непьющего. Затем у них родился сын Николай. Но это не помешало Глафире, теперь уже вместе со своей семьей, сохранять верность госпоже, делить с ней радости и горести, вместе идти по жизни.

Таким образом, секретная канцелярия Ее Величества, приняв на службу вдову подполковника Ширванского пехотного полка, заполучила в качестве бесплатного приложения и трех ее крепостных. Флора ничего никогда им не объясняла и не задумывалась над тем, ведомо слугам сие обстоятельство или нет. Простейшие правила конспирации они усвоили, в долгих поездках проявляли выносливость и терпение, стрелять постепенно научились.

Особенно радовал Аржанову Николай, сын Глафиры и Досифея.

Сперва она определила юношу в помощники к отцу. Досифей же у нее был на все руки мастер: и кучер, и истопник, и лакей, и сторож. Но вскоре выяснилось, что Николай лошадей боится. Взявшись за дрова и печи, он чуть не устроил пожар в барской усадьбе в деревне Аржановка. Прислуживание за столом важным гостям барыни однажды закончилось опрокидыванием на пол подноса с чашками из мейсенского фарфора, наполненными компотом.

Совсем отчаялся молодой слуга. Но встреча с кирасирами Новотроицкого полка все изменила. На него обратил внимание сержант Чернозуб, человек богатырского роста и телосложения, храбрец, умелый воспитатель солдат. Сержант научил Николая заряжать ружья с кремнево-ударным замком и стрелять из них. Оказалось, Господь Бог наделил его невероятным глазомером, старанием и точностью в уходе за огнестрельным оружием. За подвиг, совершенный в крепости Чуфут-Кале, Аржанова подарила ему штуцер образца 1778 года, изготовленный на Тульском оружейном завода для унтер-офицеров егерских батальонов.

Отменное это было изделие.

Ложе и приклад — из полированного орехового дерева. Ручной сборки металлические детали, как-то: граненый ствол с восемью нарезами внутри, мушкой и прицельной планкой, замок с огнивом и курком, латунные спусковая скоба и затыльник приклада — все тщательно подогнано одно к другому. Весил штуцер около четырех килограммов, длина его достигала 115 сантиметров.

Правда, заряжался он не быстро и не просто. Круглую свинцовую пулю диаметром 16,5 миллиметра и весом в 30 граммов следовало сначала завернуть в промасленную тряпочку или кусочек кожи, а потом забивать в ствол деревянным шомполом. На это уходило более полутора минут. Но стрелял штуцер у Николая очень метко на сто пятьдесят шагов, с некоторым отклонением от цели — на двести-триста…

Теперь штуцер, который сын горничной нежно именовал «дружком», лежал на сдвинутых вместе низких столиках — кьона. Вся разведывательно-диверсионная группа следила за тем, как молодой стрелок с помощью отвертки прилаживает к казенной части его ствола «диоптр» — медную трубку на четырех «лапках». Внутри ее находились линзы, особым образом отрегулированные, а на одной из них — черное перекрестье прицела. Николай охотно объяснял собравшимся, как работает «диоптр», и предлагал после установки его пойти во двор и пострелять.

Но Глафира сказала, что сначала будет обед и приказала Досифею и Николаю накрывать на стол. Это она выразилась условно, имея в виду русские обычаи.

Стола в усадьбе Юсуп-бея из рода Яшлав никогда не имелось. В саду, под решеткой, увитой виноградом, находился топчан, или деревянный настил на коротких ножках, покрытый ковром, с разбросанными на нем сафьяновыми подушками. Там и расстелили достархан, или скатерть. На нее поставили миски с кеш-кеком, или кашей из прожаренного и размолотого проса, сдобренной подсолнечным маслом. Еще принесли блюда с нарезанными помидорами, огурцами, сладким перцем и зеленым луком и стопки белых пшеничных лепешек пита.

К обеду, по крымско-татарским обычаям, следовало добавить чего-нибудь мясного, хотя бы кашик-бурек — маленьких пирожков, начиненных мелко порубленной бараниной. Но слуги Аржановой не сделали этого. Ведь сегодня был постный день, празднование чудотворной Донской иконы Божьей Матери, которую создал Феофан Грек в XIV веке. Небольшая копия ее хранилась в походном иконостасе экспедиции.

В честь церковного праздника Глафира, женщина набожная, вынесла икону в сад и установила перед достарханом. Ибо по правилу, заведенному Анастасией, обед у них являлся чем-то вроде ритуала, присутствие на нем считалось обязательным. Здесь, преломив хлеб вместе со своими людьми, она могла накоротке беседовать с ними, наблюдать и оценивать их состояние как физическое, так и моральное. В такие минуты их духовная связь, в которую Флора всегда верила, ощущалась ею более явственно, зримо. Они привыкли к этому и нуждались в ее поддержке. Но и Аржанова как будто получала силы, необходимые для управления маленьким боевым отрядом.

Собравшись в саду, солдаты и слуги подошли к достархану, встали на колени, хором прочитали обычную предобеденную молитву и трижды перекрестились. Затем Аржанова повернулась к иконе. На согнутой правой руке Богоматерь держала сидящего Иисуса-младенца и склонялась к нему головой. Нежно и трогательно, касаясь своей щекой ее щеки, смотрел на Марию Сын Человеческий. Коричневый ее хитон оттенял младенческие одежды, написанные сияющими золотыми красками.

Анастасия негромко, но отчетливо начала читать на церковнославянском языке тропарь Божьей Матери ради иконы ее «Донская»:

— Заступница верных, Преблагая и Скорая, Пречистая Богородице Дево! Молим Тя пред святым и чудотворным образом Твоим, да якоже древле от него заступление Твое граду Москве даровала еси, тако и ныне нас от всяких бед и напастей милостиво избави и спаси души наши, яко Милосердая…

Глава третья

Сбор винограда

Один переезд равен двум пожарам, и Веселитский последующие два дня провел в самых разнообразных хлопотах.

Во-первых, он руководил сотрудниками дипломатической миссии, которые разбирали ее архив, входящие и исходящие бумаги. Часть из них сожгли в камине, часть — уложили в ящики, обитые кожей, перевязанные толстыми кручеными шнурами, запечатанными в нескольких местах сургучными печатями.

Во-вторых, много времени ушло на упаковку собственного имущества миссии — ковры, гобелены, шторы, кое-какая мебель, а также вещи, предназначавшиеся для подарков аборигенам за услуги, которые они оказывали русским дипломатам. Крымско-татарские чиновники обожали подарки и нередко просто-таки вымогали их. Правительству о том было известно, и деньги по соответствующей статье казна отпускала. Потому среди запасов тут имелись и ювелирные изделия — часы, брелоки, табакерки, фляги, трости, украшенные драгоценными камнями; и галантерея — ножницы, бритвенные наборы, зеркала; и меха — шкурки горностаев, лис, белок, песцов, соболей; и ткани — бархат, парча, шелк, муаровые ленты. Общая стоимость товаров достигала немалой суммы: 13 812 рублей и две с половиной копейки[11]. Веселитский долго проверял ведомость, прежде чем поставил на ней подпись.

Затем с письмом вице-канцлера графа Остермана действительный статский советник отправился в штаб-квартиру Филисова. Генерал-майор принял его тотчас. Он не скрывал радости от того, что из Керчи в Петровскую в ближайшее время выедут две важные персоны, весьма его раздражавшие своим присутствием в крепости, вверенной безраздельной власти обер-коменданта. Потому беседа протекала легко и даже приятно. Филисов уважил все просьбы Веселитского. Он предоставил военные фуры для перевозки дипломатического багажа в порт, выделил необходимую для этого охрану.

После некоторых перепирательств оба сановника согласовали и церемониал проводов светлейшего хана Шахин-Гирея: двадцать выстрелов из пушек, почетный караул в виде одного батальона Троицкого пехотного полка под командованием подполковника Щетнева. Тем не менее сам Филисов в церемонии участвовать наотрез отказался, сославшись на плохое здоровье. У него-де открылась старая рана на левой ноге.

«Ну и черт с тобой!» — почти весело подумал чрезвычайный посланник и полномочный министр, забирая подписанные генерал-майором распоряжения о десяти фурах и полуроте Троицкого полка для сопровождения их.

Еще нужна была ему встреча с правителем крымско-татарского государства. Но до апартаментов Шахин-Гирея Веселитский добрался лишь к вечеру. Телохранители-саймены, хорошо его зная, пропустили Петра Петровича за ворота. Однако хан в приемную не вышел. У него началось интимное свидание с третьей женой, и дворецкий не осмелился беспокоить повелителя, возлегшего на ложе удовольствия с самой молодой и красивой из его женщин.

Досадуя на Шахин-Гирея, подверженного столь распространенному на Востоке пороку сладострастия, посланник все же написал для него коротенькую записочку по-итальянски и оставил небольшой сундук, окованный латунью и запечатанный красными императорскими печатями. Его вместе с дипломатической почтой привез из Санкт-Петербурга прапорщик Бутков. Так всегда доставляли в Крым три тысячи рублей серебром — ежемесячный пенсион, назначенный царицей хану с тех пор, как он, свергнутый с трона старшим братом, бежал из Кафы в Керчь.

Лишь на закате дня Петр Петрович вернулся домой. Утомленный всей этой суетой, он даже не захотел совершить обычный променад по дороге на берегу бухты и лег спать. Сон пришел сразу и страшными видениями не прерывался. Значит, в калейдоскопе событий теперь не нашлось ничего такого, что заставило бы человека в узких сапогах восстать из прошлого, явиться в день нынешний и тревожить старого разведчика и дипломата своими угрозами.

Утром, едва Веселитский покончил с завтраком, Парфентий доложил ему о прибытии именитого гостя. Светлейший хан Шахин-Гирей пожелал посетить главу русской миссии лично. Ему передали записку и сундук с деньгами. Правителю не терпелось узнать поточнее содержание депеш из Петербурга.

Хан попросил Веселитского обходиться без лишних церемоний. Они оба вышли на веранду и сели в кресла у столика под четырьмя кипарисами. Темные кроны деревьев скрыли собеседников от любопытных глаз, могущих наблюдать за резиденцией чрезвычайного посланника со стороны улицы.

— О чем говорят последние послания моей великой покровительницы? — задал вопрос Шахин-Гирей. Он владел русским языком безукоризненно. Вообще языки были тем предметом, который давался ему легче всего.

— Новости хорошие, ваша светлость, — ответил Веселитский.

— Давно мы тут ждем таких новостей.

— Теперь все изменится.

— Вы хотите сказать, что Ее Императорское Величество приняла решение…

— Да. Оно — поистине судьбоносное.

— Россия вводит войска на полуостров! — догадался хан.

— Именно так.

— Священна воля Аллаха, — дрогнувшим голосом произнес Шахин-Гирей и наклонил голову, не желая выдавать бурной своей радости. — Я знал, Всемогущий и Всемилостивейший не оставит меня в горький час испытаний.

Петр Петрович внимательно посмотрел на него:

— Ныне, ваша светлость, вам надлежит отплыть из Керчи в крепость Петровскую, корпус генерал-поручика графа де Бальмена сосредоточен недалеко от Перекопа. Он ожидает светлейшего хана, чтоб вместе с законным повелителем крымских татар снова водворить в государстве мир, покой и порядок.

— Вы поедете со мной, господин посланник?

— Это — приказ государыни.

— Отлично! — Хан улыбнулся. — Вы были добрым моим советчиком в беде. Теперь разделите со мной радость.

— Всегда к вашим услугам!..

Веселитский действительно в любое время был рад услужить Шахин-Гирею. Для этого, собственно говоря, его и послала в Крым в ноябре 1780 года царица, наделив широкими полномочиями. Правда, список услуг не оглашался, но постепенно в нем появлялись новые и новые пункты. Так получалось потому, что светлейший хан все больше утрачивал интерес к своей стране и управлению ее делами, пренебрегал прямыми обязанностями монарха, не хотел встречаться и беседовать с подданными даже очень высокого ранга, а если встречался, то демонстрировал им только гордость и презрение.

Хотя когда-то начиналось все и не так уж плохо.

Сын Ахмад-Гирея, который никогда не царствовал, но правнук Хаджи Селим-Гирея, знаменитого правителя Крымского ханства в XVII веке четырежды всходившего на престол, Шахин родился в 1746 году. Отец его умер рано. После этого семья немало скиталась по свету. Сначала они жили в Турции, потом — в Греции и наконец — в Италии. Любознательный мальчик сумел все обернуть себе на пользу. В Турции он посещал престижное медресе султана Баязида, где освоил арабскую грамоту и выучил примерно треть Корана наизусть. В Греции он изучил греческий язык, в Италии — итальянский.

Венеция на несколько лет стала прибежищем для правнука великого Хаджи Селим-Гирея. Здесь он самостоятельно занимался в библиотеке при Дворце дожей и досконально познакомился с западноевропейской историей и литературой, стал сочинять стихи. Красивейший город Европы произвел на будущего хана неизгладимое впечатление. Он решил, что будет жить у моря.

Однако представителям царствующей династии Гиреев не дано самим выбирать свой жизненный дуть. Тем более стихосложение вовсе не является единственно возможным занятием для них в эпоху войн, мятежей и переворотов. Старшие родственники вызвали двадцатитрехлетнего Шахина в Бахчисарай и определили на службу: сераскером, то есть военачальником к ногайским татарам, в Едисанскую орду, кочевавшую по степям Северного Причерноморья.

В 1771 году, при воцарении в Крыму его старшего брата Сахиб-Гирея, Шахин был назначен уже калга-султаном, то есть наследником престола. Затем во главе крымско-татарского посольства он отправился в Санкт-Петербург. Северная Венеция напомнила ему годы юности и совершенно очаровала. Он прожил там около года, регулярно встречался с императрицей Екатериной Второй. Ей молодой татарин излагал свои блестящие идеи государственного переустройства. Шахин-Гирей хотел превратить средневековое Крымское ханство, давнего вассала Османской империи, в независимую и свободную страну, управляемую по законам просвещенного абсолютизма. Дело было за малым — требовалось возвести реформатора на трон.

Русское правительство серьезно отнеслось к заявлениям наследника престола. Они совпадали с задачами России, создававшей новую систему безопасности у своих границ на юге и юго-востоке. В марте 1777 года Шахин-Гирей переправился на полуостров с Тамани во главе отряда ногайских татар и с батальоном русской пехоты. Беи и мурзы при всеобщем ликовании народа избрали его ханом. Новая страница в трехсотлетней истории крымско-татарского государства была перевернута.

Веселитский знал из служебных записок и инструкций секретной канцелярии Ее Величества об этих событиях. Многое рассказывали ему непосредственные их участники — главный мурза Едисанской орды Джан-Мамбет-бей, а также Сахиб-Гирей, царствовавший в Крыму с 1771 по 1775 год. Одного никак не мог понять чрезвычайный посланник и полномочный министр: почему молодой самодержец так быстро утратил популярность в народе?

Никто не говорит о черни. На Востоке благодаря влиянию ислама она особенно темна, забита, бесправна. Никто не говорит о родовой аристократии. Реформы значительно уменьшили безграничную власть беев на полуострове. Но крымско-татарское дворянство, то есть мурзы? Ведь Шахин-Гирей, как и Петр Великий, проводил преобразования, учитывая их интересы. Он назначал их на высокие и хорошо оплачиваемые должности в своей администрации, в новом, регулярном войске, создаваемом по европейскому образцу. К сожалению, за эти годы не слишком много богатых и влиятельных мурз перешли в стан твердых и последовательных его сторонников…

Парфентий, наблюдая за барином и его августейшим гостем из комнаты через окна, выходящие на веранду, точно вычислил время ритуала, исполняемого здесь неукоснительно. Поднос с двумя чашками дымящегося черного кофе и вазочкой с тонкими ломтиками пахлавы он подал в тот момент, когда беседа приобрела непринужденный характер. Веселитский вручил хану план подготовки к переезду. Шахин-Гирей бегло его прочитал. Они принялись обсуждать всевозможные детали.

Как истинный поэт, светлейший хан питал необоримое пристрастие к подробностям, даже самым мельчайшим. Конечно, он удивился, что Филисов не станет его провожать и приписал это собственным неприязненным отношениям с обер-комендантом. Потом задал вопросы о почетном карауле: кто будет ехать впереди его кареты — адъютант или подполковник Щетнев, командир батальона? Сколько солдат будет стоять, у ворот и сколько — у трапа корабля? Какую музыку станет играть полковой оркестр?

Немало беспокоили повелителя и бытовые условия. Тут Петр Петрович сильно затруднялся с ответами, так как сам на корабле «Хотин» еще не был. Имеются ли там каюты, приличествующие положению монарха? Можно ли в них перестелить ковры? Ибо светлейший хан никогда не пользуется хороссанскими или турецкими, но только — крымско-татарскими килимами[12], принадлежащими к типу кобекли-орта и никакому другому.

— Что это такое? — спросил посланник.

— Гениальное произведение моего народа.

— Они есть в вашем дворце в Бахчисарае?

— Да. У меня в спальне. Два из них я привез в Кафу, из Кафы — сюда, в Керчь. Видя их, я засыпаю спокойно.

— Не могу припомнить, — признался Веселитский.

— Ну как же! — заволновался хан. — Во-первых, расцветка. Основная: темно-синяя, желтая или коричневая, во-вторых, узор. Он состоит из трех рядов прямоугольных рамок, середина его — из пяти рядов концентрических ромбов, углы каковых заканчиваются тоже ромбами, но — небольшими. Или же заканчиваются они схематизированными трехлепестковыми цветами ярм-гуль…

Бесспорно, его светлость сейчас пребывал в отличном расположении духа. Он долго рассказывал действительному статскому советнику о килимах. Человек тонкого художественного вкуса, Шахин-Гирей замечательно разбирался в особенностях сих ремесленных изделий. Он даже пообещал по возвращении ханского двора в Бахчисарай подарить Веселитскому ковер «кобекли-орта» своей любимой расцветки и размером не менее 3,58 на 2,93 метра.

«Как странно, — размышлял тем временем дипломат. — Столь высоко ценить вещи, изготовляемые народом, но не любить самое народ. Затеять настоящую революцию в стране, но не обладать железной волей революционного лидера. Раздавать направо и налево должности, деньги, привилегии, но не создать вокруг себя тесной когорты преданных единомышленников, без которых никакая революция не делается…»

Петр Петрович слушал монолог хана о килимах, согласно кивал головой и тайком посматривал на карманные часы на серебряной цепочке с брелоком. Он давно извлек их из правого кармана камзола, держал, зажав а ладони, и чувствовал, как внутри механизма качается балансир, как ритмично пощелкивают зубчатые колесики, сцепляясь друг с другом, а на циферблате толчками передвигается длинная минутная стрелка.

— Ваше превосходительство! — громко провозгласил Парфентий, появившись на пороге. — По вашему вызову прибыла сейчас госпожа Аржанова, вдова подполковника Ширванского пехотного полка. Прикажете принять или отправить восвояси?

— Анастасия Аржанова? — услышал этот доклад светлейший хан. — Неужели она снова в Крыму?

— Разве вы знакомы с ней, ваша светлость? — делано удивился Веселитский. Ему было кое-что известно о предыдущей командировке Флоры на полуостров.

— Знаком, — кивнул Шахин-Гирей.

— Может быть, пригласить ее?

— Обязательно. Я по-прежнему неравнодушен к женской красоте.

— Думаю, вам есть с чем сравнивать, — пошутил действительный статский советник. — Гаремы восточных владык…

— О нет! — перебил его правитель, — Вы ведь знаете, я — против диких азиатских нравов. У меня только три жены…

«И восемь наложниц в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, купленных на невольничьем рынке в Гёзлёве!» — добавил про себя Веселитский.

Однако пикантный разговор о женщинах им пришлось прекратить. Камердинер привел на веранду посетительницу. Петр Петрович ожидал опять увидеть на ней синее карако, так выгодно подчеркивающее ее стройную фигуру. Но не по-осеннему теплая погода позволила Аржановой сегодня надеть обычное платье для визитов изумрудного цвета, накинув на плечи тонкую шаль из валенсийского кружева.

— Добрый день, ваша светлость! Добрый день, ваше превосходительство! — присела в глубоком реверансе молодая женщина, одновременно приветствуя и хана, и главу русской дипломатической миссии.

— Добрый день, любезная Анастасия Петровна! Вижу, отдых пошел вам на пользу, выглядите вы замечательно! — Петр Петрович шагнул к ней, поцеловал протянутую руку, весело заговорил о погоде.

Возможно, светлейший хан тоже хотел бы прикоснуться губами к прелестной ручке, так же запросто обратиться к старой своей знакомой, с улыбкой говорить ей комплименты. Однако восточный этикет подобных вольностей не допускал. Согласно законам шариата, в общественных местах, на людях мужчинам следовало избегать женщин, как зачумленных, зато дома они могли обращаться с женами и наложницами точно с рабочей скотиной.

Правитель крымско-татарского государства лишь издали чуть-чуть поклонился красавице, приложив правую руку сначала ко лбу, потом — к сердцу. Таким образом, он оказал ей почет, почти немыслимый в исламском обществе по отношению к лицам противоположного пола.

Аржанова это понимала.

— Безмерно рада снова видеть вас, ваша светлость, — сказала она. — Надеюсь, вы пребываете в добром здравии?

Анастасия начала светскую беседу и повела ее легко, свободно, просто. Прошлые встречи с Шахин-Гиреем давали ей такое право. Доверяя русской путешественнице, посетившей его страну осенью 1780 года, хан тогда передал с ней частное письмо к великой царице. Еще он просил вдову подполковника в разговоре с государыней хвалить его правление, больше рассказывая о достижениях, чем о недостатках. Она честно исполнила его просьбу.

Впрочем, Екатерина Алексеевна в том особенно и не нуждалась. Она давно составила себе мнение о молодом хане крымском, одобряла его реформы, финансировала их на протяжении пяти лет. Кроме того, о положении в Крыму ей регулярно докладывал статс-секретарь Турчанинов. Он подготавливал свои рапорты на основании донесений тех «конфидентов», что секретная канцелярия Ее Величества имела на полуострове и в Северном Причерноморье…

Конечно, Флора своими чувствами владела вполне и скрыть их за вежливой улыбкой могла. Но все же изменения, произошедшие с Шахин-Гиреем за эти два года, бросались в глаза и вызвали у нее искреннее сочувствие к повелителю крымских татар. Первый раз она увидела щеголя, будто бы час назад покинувшего какой-нибудь великосветский салон в Петербурге, красивого, стройного, уверенного в себе, озабоченного только своей внешностью. Ныне стоял перед ней человек, переживший какое-то несчастье и им чрезвычайно угнетенный, вялый, обрюзгший, небрежно одетый. Правда, на мизинце правой руки у него по-прежнему сверкал золотой перстень с крупным рубином, на мизинце левой руки — перстень с таким же большим изумрудом.

Их дальнейшая беседа касалась в основном главного события — отъезда хана в крепость Петровскую. Шахин-Гирей оживленно говорил о своих планах. Вдруг, глядя на Аржанову, он спросил, придет ли она на его придворный праздник, который хан хочет устроить здесь, так сказать, на прощание.

Веселитский насторожился.

Ни о каком придворном празднике он доселе не слышал. Наоборот, Шахин-Гирей вечно жаловался ему на свою несчастную жизнь в Керчи и мечтал вырваться отсюда поскорее. А теперь вознамерился проводить праздник. Где, в каком месте? На какие деньги? Для каких людей?

У правителя был свой ответ на вопросы посланника.

Юсуп-бей из рода Яшлав, верный его сторонник, владеет не только городской усадьбой, но и обширным загородным имением с домом, садом, виноградником. Оно расположено в трех верстах от Ени-Кале, совсем рядом с деревней Коп-Кыпчак, в живописной долине. Престарелый татарский вельможа не раз приглашал Шахин-Гирея посетить его имение. Печальные обстоятельства мешали принять приглашение. Но сегодня, как правильно заметил господин посланник, все изменилось. К тому же начинается сбор винограда. Праздник получится не слишком дорогим, но торжественным. На него придут те, кто своими трудами и заботами оберегал и поддерживал правителя в его изгнания.

Действительный статский советник быстро переглянулся с Флорой. Пожалуй, в предложении хана все-таки содержалось что-то полезное. О придворном празднике заговорят. Он может стать своеобразным знаком для всех последователей «русской партии» в Крыму: дело сдвинулось с мертвой точки, готовьтесь к последней схватке, друзья, победа — не за горами.

Им хватило двадцати минут, чтоб обсудить детали действа. Праздник, или скорее придворный раут, то есть прием монархом своих подданных: здешних беев и мурз и почетных гостей — офицеров с российских военных кораблей, частей гарнизона и сотрудников дипломатической миссии — они назначили на седьмое сентября, за день перед отъездом. Деньги на освещение сада и музыкантов давал Веселитский из казенных сумм. Угощение, весьма простое: фрукты, сладости, напитки — брал на себя светлейший хан. Юсуп-бей пока ничего не знал об этом, но Шахин-Гирей уверял, будто против воли повелителя тот никогда не пойдет.

Расставаясь, они сердечно улыбались друг другу.

Едва ли чрезвычайный посланник и вдова подполковника догадывались, что Шахин-Гирей придумал все это прямо здесь и исключительно из-за русской путешественницы. Она невольно напомнила правителю то восхитительное время в Санкт-Петербурге — примерно десять лет тому назад? — когда он был гостем Екатерины Второй. Наследник крымского престола привлекал к себе всеобщее внимание на балах в Зимнем дворце, кутил в обществе офицеров лейб-гвардии Преображенского полка, любезничал в салонах столичной знати с великосветскими дамами.

О, какие это были женщины!

Божественно-обворожительные, свободные, веселые. Они грациозно танцевали менуэт, блистая обнаженными плечами, легко цитировали стихи Петрарки, со знанием дела обсуждали последние политические новости из Европы. Ни одна из них не стала его любовницей. Но разве только наслаждения плоти могут волновать сердце истинного поэта?..

Веселитский проводил именитого гостя до кареты, вернувшись на веранду, он нашел Аржанову уже сидящей за столиком под кипарисами. Парфентий, который симпатизировал прекрасной посетительнице с первого ее визита, сейчас подавал вдове подполковника на китайском сервизе с сусальным золотом угощение: кофе по-турецки, сливки, мед, абрикосовое варенье и восточные сладости — халву и рахат-лукум. Действительный статский советник сел за стол напротив Флоры и вздохнул.

— Иногда мне очень жаль светлейшего хана, — сказала Анастасия и положила в рот засахаренную ярко-оранжевую половинку абрикоса.

— А вот мне нисколько, — жестко ответил Петр Петрович.

— Почему?

Дипломат долго молчал, ожидая, пока камердинер наполнит и его чашку горячим кофе, добавит туда сливки. Затем он растворил в чашке две десертных ложки меда, тщательно перемешал и попробовал. Напиток получился вкусным.

— Молодой хан крымский часто пренебрегал моими советами, — заговорил Веселитский. — Но у него самого нет ни воли, ни сил, чтобы держать ситуацию в стране под контролем. Теперь он перекладывает ответственность за случившееся на мои плечи. Государыня мною недовольна.

— Откуда вы знаете?

— Я получил высочайший указ о переводе из Крыма в Киев.

— Просто обстоятельства изменились.

— И что в них нового, по-вашему?

— Вы же сказали: Шахин-Гирей больше не может управлять государством.

— Да, — подтвердил Веселитский.

— Ныне это очевидно многим, — продолжала Анастасия. — Светлейший князь Потемкин получил несколько конфиденциальных посланий из Крыма. Их написали знатные, влиятельные представители «русской партии». Они тоже низко оценивают возможности правителя и выражают горячее желание немедленно передать Крымское ханство под скипетр Самодержицы Всероссийской. Согласитесь, предложение весьма заманчивое и интересное…

Петр Петрович слушал Аржанову внимательно. Бесспорно, она приехала сюда с какими-то особыми инструкциями секретной канцелярии Ее Величества, заметно отличающимися от тех, что были даны ему два года назад. Конечно, время идет. Кроме того, он — лицо официальное, дипломатическое. Он — всегда на виду, всегда рядом со светлейшим ханом. Может быть, от того крымско-татарские вельможи к нему и не обратились. Они не верили в его объективность. Но кто эти люди? Почему их письмам придали вдруг такое серьезное значение в Петербурге?

Анастасия уклонилась от прямого ответа. От Потемкина она знала, что на полуострове «много затруднений произошло от трактований политических господина Веселитского»[13]. Однако никто не уполномачивал ее рассказывать подобные вещи действительному статскому советнику. Ей предписывалось лишь встретиться с ним и с Шахин-Гиреем, рассмотреть их отношения хотя бы поверхностно и о том сообщить в столицу. Затем чрезвычайный посланник и полномочный министр, покидая Керчь, должен был передать Флоре адреса и выходы на своих наиболее надежных «конфидентов» в Гёзлёве, Ак-Мечети, Эски-Крыму и Карасу-базаре.

Дальше путь Анастасии лежал, причем — по морю, для большей быстроты передвижения и безопасности, именно — в Гёзлёве, на встречу с каймакамом, или главой тамошнего административного округа Абдулла-беем из рода Ширин. Это он конфиденциально писал губернатору Новороссийской и Азовской губерний, вице-президенту Военной коллегии и генерал-аншефу светлейшему князю Потемкину. Лично каймакама Аржанова не знала, но с его любимой сестрой Рабие встречалась, посетив во время прошлого приезда в Гёзлёве турецкую баню. Для нее это знакомство получилось совершенно незабываемым. Теперь молодая женщина надеялась, что и Рабие вспомнит русскую свою подругу, представит ее брату…

Довольно долго стучал обухом плети по воротам городской усадьбы Юсуп-бея десятник первой сотни гвардейцев-бешлеев крымского хана. Рядом с ним, держа лошадей в поводу, переминались с ноги на ногу еще трое телохранителей в форменных темно-синих кафтанах и металлических шлемах. Их прислал сюда Шахин-Гирей с важным поручением: сопровождать русскую путешественницу в имение к татарскому вельможе по старой дороге от Керчи в Ени-Кале и от новой крепости до селения Коп-Кыпчак. Десятник, помянутая о приказе повелителя, терпеливо повторял:

— Сайгъылы урус мусафирлер, ашикмалы. Бизлер кичигирмыз…

— Тохта, достум![14] — отвечал ему из-за ворот густым басом сержант Чернозуб.

Сама Анастасия в это время пребывала в состоянии легкой паники. Она с помощью служанки уже сделала прическу, наложила легкий макияж и повторяла Глафире, что надеть на придворный раут ей совсем нечего. Горничная раскладывала ее наряды на низких диванчиках — сетах, какие стояли вдоль стен в комнате, и коротко характеризовала предметы одежды примерно в таком духе: — А вот юбочка вас очень даже стройнит… А здесь кружавчики самые фигуристые… А платье-то, платье миткалевое, оно один раз всего надеванное… А шаль тоже модная, ни на ком здесь я ее не видала…

Вдова подполковника прикладывала к себе подаваемые служанкой вещи, смотрела на свое отражение в зеркале и бросала их обратно на диванчик. Ничто, по ее мнению, в полной мере не соответствовало столь пафосному мероприятию Шахин-Гирея, проводимому вечером в саду, на свежем воздухе как для русских, так и для татар.

Дома, а Аржановке, она оставила роскошней вечерний туалет, в котором танцевала на губернском балу, устроенном Потемкиным в Аничковом дворце в Санкт-Петербурге зимой, в начале этого года. Ей в голову не приходило, что он может понадобиться в Крыму. Там, в северной столице, она отдыхала, здесь, у теплого южного моря, работала. Потому для командировки на полуостров Флора приготовила абсолютно другие костюмы.

Прежде всего это была одежда в восточном стиле, как женская, так и мужская. Для роли крымской мусульманки — фериджи — широкая накидка, скроенная в виде халата, но с капюшоном, закрывающим лицо, в которой женщины здесь появлялись на улице. Затем этери — длинное платье с треугольным вырезом на груди, надеваемое на белую рубаху, шальвары, или просторные штаны до щиколоток, под платье, папучи — туфли из воловьей кожи без задников, с загнутыми вверх носами. Для роли молодого мусульманина годились те же шальвары, но с сапогами из мягкой кожи, кафтан без воротника, застегивающийся на «воздушные» петли из шнурков, фетровый колпак и чалма — длинный узкий кусок ткани, на него наматываемый определенным образом, шелковый платок для подпоясывания кафтана.

В сундуке лежали и другие вещи, надеваемые крымскими модницами и модниками, изготовленные из бархата, шелка, парчи, достаточно дорогие, хорошо подогнанные к фигуре Аржановой. Но она решительно захлопнула крышку этого сундука. Нет, не татаркой надо ей предстать перед гостями хана, но светской дамой, приближенной к двору великой Екатерины.

Платье для визитов, сшитое из миткаля изумрудного цвета в ателье мадам Надин Дамьен на Невском проспекте, идеально подходило к изумрудному ее золотому колье, браслетам и брошке. Но оно было слишком строгим. Карако вообще относилось к весенне-осенней верхней городской одежде, хотя Анастасии очень нравилось своей практичностью. В его карманах на боках отлично помещались любимые ею дамские дорожные пистолеты «Тузик» и «Мурзик», произведения итальянской фирмы «Маззагатти». Но Флора не думала, будто они понадобятся ей на рауте. Скорее, наоборот, они будут мешать. Придворные дамы — существа обольстительные, но совершенно беззащитные перед мужскими чарами.

Дискуссия с Глафирой, которая имела обо всем на свете собственное мнение, все же завершилась. Молодая женщина остановила выбор на следующем варианте: юбка-панье из бежевого глазета, такой же корсаж с лентам и кружевами, а под ним — шемизетка, то есть одежда вроде короткой блузки из кисеи с плиссированным воротником под горло и рукавами до локтя, украшенными двойными оборками. Так же Аржанова решала взять с собой большую турецкую шаль, если вдруг в саду станет прохладно.

Ханские бешлеи хотели хоть одним глазом взглянуть на русскую госпожу, завладевшую вниманием их повелителя. Однако это им не удалось. Ворота открылись внезапно, на улицу выехал экипаж с плотно зашторенными боковыми окнами и его эскорт — шесть кирасир Новотроицкого полка в парадной форме, но без положенных им по уставу черных нагрудных лат. Татары мигом вскочили на своих лошадей, ударили их плетьми и поскакали вперед, указывая русским дорогу.

Откинувшись на кожаные подушки, Аржанова по привычке бросила взгляд в окно на задней стенке кареты. Два рослых всадника — сержант Чернозуб и капрал Ермилов — прикрывали выезд. За их фигурами виднелась огромная скалистая гора, называемая местными жителями Митридат. Гора, точно сказочное горбатое чудовище, пришедшее на водопой, припадала к кромке моря и доминировала над окрестностями. Улицы Керчи теснились у подножия и взбирались на отлогие склоны Митридата.

На самой вершине горы и на террасах, прорубленных по ее отрогам, высились остатки крепостных стен, башен, зданий, храмов. То были руины древнегреческого города Пантикапея, столицы античного Боспорского царства.

Цари Боспора когда-то чеканили собственную золотую и серебряную монету, имели наемную армию и военный флот. Они вели успешные войны и, расширяя владения, покоряли дикие племена, обитавшие в Прикубанье и в Восточном Приазовье. Тысячи пленников пригоняли они оттуда в Пантикапей и другие большие города Боспора — Феодосию и Нимфей. Рабы трудились на полях, в садах, на верфях, строили корабли, дома, дороги. Торговля процветала. Из Пантикапея в Афины регулярно отправлялись купеческие суда. Только одной пшеницы боспорцы ежегодно продавали афинянам до семнадцати тысяч тонн.

Кризис разразился незадолго до начала нашей эры. Причины его остались неизвестными. Государство, некогда могущественное, пало под напором варваров, явившихся на полуостров из степей Северного Причерноморья: скифов и сарматов. Последний боспорский царь Перисад Пятый был убит, войско его полегло в неравной схватке с полчищами всадников, одетых в звериные шкуры. Население, спасаясь от насилия пришельцев, бежало из городов в окрестные леса. Стены пантикапейского акрополя начали разрушаться. Возделанные трудом десятков поколений поля заросли бурьяном. Фруктовые деревья в садах одичали. Дороги пришли в негодность.

Появление скифов, сарматов, а потом и гуннов можно сравнить с действием урагана. Они разрушили древне-греческую цивилизацию, но никакой другой на этой благодатной земле не создали. Они канули в вечность почти бесследно. Лишь кое-где по крымским степям стоят их каменные идолы, при раскопках курганов попадаются предметы их вооружения и домашнего обихода, в манускриптах поздних античных авторов Плутарха и Геродота упоминаются иногда имена их вождей, их примитивные верования, их первобытные обычаи.

Как долго продолжалось запустение прежде цветущего края, не знает никто. Таврида — греческое название полуострова — вновь ожила в VI веке, при византийцах. Значительно позже сюда пришли генуэзцы. Предприимчивые купцы и умелые мореплаватели, они быстро оценили выгоды расположения полуострова, настоящей жемчужины Черного моря. Но не Пантикапей понравился им, а Феодосия. Этот город они переименовали в Кафу и превратили в крупнейший центр торговли всей средневековой Европы.

Весной 1475 года на рейде Кафы ее ошеломленные жители увидели многочисленный флот. Примерно 300–500 судов разного водоизмещения привел к полуденным берегам из Стамбула Гедик-Ахмад-паша, удачливый военачальник турецкого султана. Грозная генуэзская крепость отражала приступы врагов… четыре дня. Тут османским завоевателям очень помогли татары из Золотой Орды. Они появились в таврических степях в XIII столетии. Вскоре турки с помощью кочевников изгнали итальянцев отовсюду и захватили земли и города, ранее принадлежавшие тем как в Северном Причерноморье, так и на южном берегу полуострова. Кафа, Пантикапей, переименованный где-то в Х — XII веках в Керчь, Судак, Ялта, Балаклава — все эти черноморские города-порты стали теперь турецкими владениями, христианское население в них подверглось насильственному обращению в ислам, церкви перестроены под мечети.

Не особенно церемонились турки и с татарскими союзниками. Крымское ханство сделалось вассалом Османской империи. Гедик-Ахмад-паша помог одному из представителей династии Гиреев — Менгли — занять ханский престол. С тех нор назначение правителя крымско-татарского государства происходило в Стамбуле, в приморских городах располагались турецкие гарнизоны. Ханы по первому требованию султана должны были выставлять войско для его новых завоевательных походов…

Дорога обогнула Эни-Кале, крепость, построенную турками сравнительно недавно, в XVII веке, и вывела русских путешественников к долине. Белые домики селения Коп-Кыпчак утопали в зелени садов и виноградников. Самым заметным строением среди них был двухэтажный особняк Юсуп-бея, расположенный на окраине деревни и обнесенный высоким забором. Беззвучно открылись его ворота, и экипаж Аржановой заехал во двор, вымощенный каменными плитами. Опять не увидели бешлеи загадочной пассажирки. Мелькнуло лишь бежевое ее одеяние. В окружении охраны она быстро вошла в дом.

Первым приветствовал Анастасию Юсуп-бей, согбенный, высохший, как посох, старик с редкой седой бородой и усами. Недавно ему исполнилось семьдесят лет. Он отлично помнил молодецкие набеги хана Крым-Гирея на южнорусские села и города. Много красивых женщин привозили тогда в Крым татарские воины. Обычно они продавали полонянок на невольничьих рынках в Кафе и Гёзлёве. Например, за госпожу Аржанову можно было бы выручить целое состояние. Но где теперь хан Крым-Гирей? Где его быстрые всадники? Где те самые толстые и богатые турки, готовые заплатить за белую рабыню полновесной золотой монетой?

Хитро поблескивая черными глазами-щелочками, престарелый татарский вельможа повел гостью в сад. По просьбе крымского правителя вдова подполковника приехала сюда за два часа до назначенного начала праздника и увидела, как слуги развешивают гирлянды из сосновых веток и цветов, расстилают ковры, ставят на них низкие шестигранные столики — кьона. Согласно законам шариата, мужчины и женщины не могли проводить время на празднике вместе. Потому площадку за домом при помощи полотнища, натянутого на столбы, разделили на две части: побольше и покрасивее — для мужчин, поменьше и похуже — для женщин.

Но Юсуп-бей, шаркая ногами и опираясь на клюку, двигался дальше. Он увлек Аржанову в глубь сада, туда, где начинался виноградник: ряды кустов высотою до полутора метров, привязанные к палкам, с разлапистыми листьями и тяжелыми гроздьями. Им навстречу из деревянной решетчатой беседки, увитой плющом и виноградом, вышел светлейший хан. Юсуп-бей, поклонившись ему, повернул назад. Анастасия осталась.

— Soyez lo btenvenu a jardin de tartar… — сказал ей повелитель крымских татар.

— Jе suis heureux de vous voiv revoir, cir, — ответила ему Аржанова.

— Comment aller-vous?

— Bien, merci. Et vous?

— Tout doucement.

— Pourquoi?

— C’est bon question. Je voudrais repondre tout de suite. Je vous prie!..[15] — Он жестом пригласил ее войти в беседку.

Французским языком Шахин-Гарей владел не слишком хорошо. Но перешел на него потому, что рядом с Аржановой находилась ее охрана — сержант Чернозуб и капрал Ермилов, да и Юсуп-бей не торопился покинуть это место. Ему явно хотелось узнать, каким будет дальнейший ход встречи светлейшего хана с прелестной русской гостьей.

Но подозрения старика не оправдались. Вовсе не любовное свидание устроил в беседке правитель, а деловые переговоры. Говорить он желал с Анастасией, причем без свидетелей, о нынешних намерениях Екатерины Великой, об отношения ее правительства к ситуации, сложившейся в Крыму. Он доверял молодой женщине. Два года назад поручение хана она выполнила добросовестно. Тогда в письме к нему царица упомянула об этом и с похвалой отозвалась о госпоже Аржановой.

Два могучих кирасира по ее приказу заняли места у входа в беседку, обнажив палаши и по-боевому взяв их «на-плечо». Анастасия чуть приподняла подол юбки-панье и осторожно поставила ногу на шаткую ступеньку. К ее радости, в беседке находились не ковры и подушки, но высокий европейский стол и стулья вокруг него. Так хан заранее побеспокоился о комфорте своей собеседницы, которая, естественно, будет одета по петербургской, а не по бахчисарайской моде.

Вместо традиционного кофе он предложил ей муселес — густой сладкий напиток, отдаленно напоминающий вино. Его изготовляют в Крыму в краткий период сбора винограда из свежего сусла, которое кипятят в медных тазах на небольшом огне около двух часов. Татары с удовольствием пьют муселес. Они полагают, будто этим нисколько не грешат против Корана, ибо пророк Мухаммад запретил им употреблять напиток, получаемый в результате брожения винограда. Сусло же не бродит, а лишь перекипает в собственном соку.

— Ничего подобного не пробовала, — по-русски сказала Аржанова.

— Но ведь вкусно?

— Очень.

Шахин-Гирей грустно улыбнулся:

— Многого вы не знаете о моей стране… Впрочем, я сам порою становлюсь в тупик. Народ то предан мне и покорен, как стадо овец покорно мудрому пастырю, то доверчиво внимает моим врагам и готов принять за правду любую хулу, ими на меня возводимую. Выходит, таковы здесь обычаи и нравы. Люди непредсказуемы, непостоянны и непосредственны, точно малые дети. А я собрался строить с ними великую империю Гиреев на берегах Черного моря.

— Сейчас вы отказались от этой мысли?

— Нет. Я дал слово вашей царице. Мы вместе с ней мечтали о сильном, независимом, обновленном ханстве Крымском.

— Государыня, как и прежде, верит вам.

— Я благодарен ей за помощь. Теперь мятеж будет подавлен. Но бунтовщикам надо преподать урок, который они запомнят навсегда.

— По свойственному ей человеколюбию, Ее Величество просит вас не предавать смертной казни, особенно — публичной, — вашего старшего брата Бахадыр-Гирея…

Хан вскинул на нее темнеющие от гнева глаза:

— Вы думаете, он пожалел бы меня, если б тогда, в Кафе, схватил и арестовал?

— Мне трудно судить об этом, ваша светлость, — задумчиво произнесла Анастасия.

— А мне легко! — Шахин-Гирай, едва не опрокинув пиалу с муселесом, вскочил со стула и нервно заходил по беседке. — Они разгромили мой летний дворец. Они убили там моих слуг. Они грозили мне, слали возмутительные письма… Наконец, собрав по деревням чернь, они выбрали себе нового хана. Как будто я уже мертв! И я должен простить?!

— Речь идет лишь о соразмерности наказаний, ваша светлость.

— Подарить жизнь бунтовщикам и предателям?

— Возможно, именно монаршая милость успокоит народ.

— Вы не знаете моего народа и потому глубоко заблуждаетесь! — Он остановился перед Аржановой. Она поразилась перемене, в одну минуту случившейся с ним: лицо словно желтая восковая маска, искаженная гримасой злобы, бешеный взгляд.

— Я заблуждаюсь? — спросила она в некоторой растерянности.

— Конечно! Мои действия будут согласованы с Кораном. Сказано же в шестьдесят третьей суре, трактующей о лицемерах: «Все равно им, будешь ты просить им прощения или не будешь; никогда не простит им Аллах; ведь Аллах не руководит народом распутным!»

— Однако в этой священной книге каждая сура начинается с одной и той же фразы: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!» — нашла удачный ответ Аржанова. — Бог милостив, ваша светлость.

Шахин-Гирей так удивился, что забыл о предмете разговора, приведшем его в сильнейшее раздражение:

— Вы читали Коран, Анастасия?

— Ну, положим, не весь.

— Собираетесь перейти в нашу веру? — осведомился правитель, взирая на русскую путешественницу с новым, особым интересом.

— О нет, ваша светлость, — она рассмеялась. — Я не желаю добровольно стать человеком второго сорта, узницей мусульманской тюрьмы, именуемой гарем.

— Нашим женщинам нравится жить в гаремах.

— Рожденным в рабстве незачем мечтать о свободе. Она — для тех, кто умен, смел, уверен в себе…

Может быть, она говорила с повелителем крымских татар слишком дерзко. Может быть, ей следовало больше притворяться и подыгрывать его непомерным амбициям, заставляя раскрыть до конца планы и замыслы. Хотя он сейчас не считал нужным таиться перед ней, говорил вполне искренне. Намерения его были ясны. Это здесь, в Керчи. А что будет, когда русские вернут ему трон и безграничную, самодержавную власть в его государстве?..

Но разговор утомил Шахин-Гирея.

Помедлив, он спросил Аржанову, не хочет ли она погулять по саду и увидеть воочию лучшую пору в жизни его подданных — сбор винограда. В руках правителя очутился бадауч — нож, приспособленный для срезания плодов и листьев. Короткий, широкий, с крюком на конце и очень острый, бадауч идеально подходил для работы в саду. Конечно, изобрели его не татары, а греки, в древности основавшие в Тавриде свои земледельческие фактории. Садовые ножи, подобные бадаучу, встречаются на раскопках в Херсонесе, в Керчи, в Феодосии…

Не спеша шли они между двумя шпалерами с кустами винограда. Светло-коричневые узловатые лозы причудливо изгибались, цепляясь тонкими зелеными усиками за веревки, натянутые между столбов. Так они поднимались над землей, иссушенной жарким солнцем, и удерживали на весу гроздья темноватых прозрачных ягод, наполненных волшебным соком.

Солнце клонилась к горизонту, но рабочий день в поместье Юсуп-бея еще продолжался. Сборщики, неся за спинами продолговатые, похожие на коконы, корзины, сновали у кустов. Бадаучами они ловко срезали кисти и бросали их в корзины. За Шахин-Гиреем тоже шел такой сборщик-подросток. Светлейший хан выбирал для гостьи самые красивые, самые спелые, самые большие гроздья винограда, одним взмахом садового ножа отделял их от лозы и передавал мальчику. Тот бережно укладывал сладкий урожай в корзину.

Склоняясь к Аржановой, Шахин-Гирей весело улыбался. Вечерняя картина в саду совершенно изменила его настроение. Повелитель вслух декламировал стихи своего любимого поэта Омара Хайяма, лично им переведенные с персидского на тюрко-татарский:

«Чистый лал, кровь лозы, ты из чаши испей.

В честь любимых, чьи грезятся чары, — испей!

Мне шепнула лоза: «Не жалей моей крови,

Да минуют тебя все удары, — испей!»

Среди гурий прекрасных я пьян и влюблен

И вину отдаю благородный поклон.

От оков бытия я сегодня свободен

И блажен, словно в высший чертог приглашен…»[16]

Только в стихах «кровь лозы» добывается легко и быстро. В жизни ягоды винограда проходят долгий путь прежде, чем станут тем благородным напитком, который со всей силой художественного дара воспевал Омар Хайям, персидский поэт, ученый и мыслитель XII столетия. Светлейший хан, вполне разделяя его восторг, давно изучил прозаические этапы превращения солнечных ягод и теперь предложил Анастасии проследить их путь в поместье Юсуп-бея.

Сначала они пришли в сарай, просторный и хорошо проветриваемый. Там русская путешественница увидела тарапан, или каменный ящик, размером примерно 3×3 метра, с высокими бортами, с покатым полом и довольно-таки большим отверстием в нем. Сборщики опрокидывали свои корзины прямо в тарапан, и он постепенно наполнялся виноградом сорта «кокур», весьма распространенным на востоке полуострова.

Затем к делу приступила бригада давильщиков. Крепкого телосложения мужчины, босые, в штанах, закатанных как можно выше, положили руки друг другу на плечи и образовали тесную шеренгу от одного края тарапана до другого. Фиолетово-синяя, словно бы живая масса ягод доходила им почти до колен. Они начали топтать ее, перетирать ногами, давить и медленно двигались по каменному ящику взад и вперед, иногда останавливаясь для отдыха.

Было в их работе нечто завораживающее, виноград под ними немного напоминал морские волны, чмокал, шевелился, выпускал бело-розовую пену и истекал густым темным соком. Он становился суслом, тем самым, что уходило из тарапана через отверстие в полу и наполняло медный чан, на две трети врытый в землю. Но пряный запах будущего вина уже витал под крышею сарая.

Аржанова, однако, никогда не причисляла себя к натурам романтическим. Колени и мускулистые голени давильщиков, ритмично вздымавшиеся над виноградной массой и окрашенные соком, похожим на кровь, вызвали у нее лишь один вопрос. Боясь нарушить возвышенное настроение Шахин-Гирея, она долго сдерживалась, но все-таки задала его, когда они отошли от тарапана:

— А ноги эти люди моют?

— Обязательно!

Сусло из чана при помощи кувшинов перегружали на скинджам, или большой деревянный пресс. Там его держали 10–12 часов, собирая жидкость, стекающую из-под пресса в особые плоские деревянные чаны. Далее приходил черед бочек, сорокаведерных, окуренных серой, расположенных в подвалах. Надежно укрытое от воздействия внешнего мира, вино дозревало там.

У рачительного хозяина Юсуп-бея десятина виноградника в урожайный год давала до двухсот ведер вина, Не пропадало ничего, из произведенного лозой. Кроме вина, сусло шло на муселес. Отжимки из-под пресса служили кормом волам и коровам, удобрением для того же виноградника. Еще крымские жители умели изготавливать так называемый «виноградный мед». Отжимки на шесть часов заливали холодной водой, затем эту воду медленно выпаривали. Получалось вещество, действительно похожее на мед: желтоватого цвета, приторно-сладкое, тягучее…

Почему-то Аржанова думала, будто хозяйкой праздника на женской половине станет одна из жен хана, скорее всего самая младшая, третья по счету, турчанка Лейла, знавшая французский язык. С ней вдова подполковника была знакома. Только знакомство это два года назад привело Флору в западню, устроенную турецкой разведкой. Теперь Анастасия размышляла о том, как поведет себя в саду Юсуп-бея давняя ее крымская приятельница.

Однако, тревожилась она напрасно.

Шахин-Гирей не позволил своим женщинам принять участие в придворном рауте, посвященном его отъезду. Они вообще жили не с ним, а на трех судах, правителю принадлежавших и бросивших якорь в Керченской бухте, довольно далеко от берега, конечно, иногда жен и наложниц перевозили в крепость и доставляли в его апартаменты. Происходило это под покровом ночи и с большими предосторожностями. Нашим шлюпкам и баркасам запрещалось приближаться к ханским парусникам. Тем не менее, секрет их драгоценного живого груза знали абсолютно все.

Он служил излюбленным предметом разговоров у матросов российских военных кораблей, приходивших в Керчь после крейсерования вокруг южного берега полуострова. Офицеры, будучи на вахте, развлекались тем, что рассматривали суда в подзорную трубу. Они надеялись увидеть на их палубах какую-нибудь татарскую прелестницу без платка, накидки или чадры. Но днем парусники казались совершенно безлюдными.

Таким образом законы гарема торжествовали даже в стесненных условиях изгнания его владельца из пышного дворца в Бахчисарае. О том, каково женщинам пятый месяц жить в маленьких, темных и сырых каютах, скудно питаться и страдать от морской болезни, не беспокоился никто. Сами невольницы роптать не смели. Расправа с ними могла быть короткой: со связанными руками — в мешок и за борт, в море. Так водилось у турецких султанов обращаться с надоевшими или в чем-либо провинившимися обитательницами женской половины дворца на берегу Босфора.

Естественно, совсем не Лейла, миниатюрная и юная восточная красавица с вьющимися волосами цвета воронова крыла встретила Аржанову у столика «къона» с блюдом, уставленным сладкими закусками и напитками.

— Ах, Анастасия Петровна, душечка! Много слышала о вас от господина Веселитского, — приветливо говорила ей белокурая, полная дама лет сорока пяти, жена генерал-майора Филисова. — Пожалуйте к нам. Чувствуйте себя, как дома… Давно ли вы из Санкт-Петербурга?

— Я покинула столицу в феврале сего года.

— Вояжировали по Украине?

— Нет. Весну и лето провела в Курской губернии. Там у меня поместье.

— Наследственное или благоприобретенное? — зорко взглянула на нее генеральша.

— Досталось от покойного мужа, по завещанию.

— А в Крым вы надолго?

— Трудно сказать, ваше превосходительство. Здоровье, знаете ли, подводит. Врачи советуют осень провести у моря…

Между тем гостей на мужской половине собралось изрядное количество. В толпе пестрели красные фески и черно-каракулевые круглые шапочки крымско-татарской знати, белые чалмы духовенства. Беи, мурзы, имамы близлежащих мечетей, получив приглашение, брали с собою и родственников, дабы все убедились в том, что светлейший хан жив, здоров и как прежде пользуется покровительством русской царицы. Она дает ему войска, и бунтовщикам теперь придется подумать о сохранности собственной жизни. Совершенно ясно: турки обманули Бахадыр-Гирея и его сторонников. Десант из Стамбула так и не высадился на полуострове, хотя все лето его тут ждали с нетерпением.

Шахин-Гирей произнес краткую речь. Забыв про обычную для него меланхолию, правитель обратился к подданным с прочувственными словами, обещая им справедливость, мир и покой. Он призывал их забыть распри и честно служить своему государю. Он говорил о будущем страны, которое виделось ему светлым и прекрасным.

Обер-комендант Керчи и Ени-Кале генерал-майор Филисов ответил светлейшему хану со сдержанностью, присущей бывалому воину. Он пожелал Шахин-Гирею попутного ветра и удачного плавания от Керчи до крепости Петровская. Гарнизон, ему вверенный, сообщил генерал присутствующим, готов дать отпор любому вторжению и будет защищать боевые позиции до последней капли крови.

Татары вежливо улыбались.

Сейчас они не хотели думать о войне. Это для их предков война являлась доходным ремеслом. Буквально еще полстолетия назад крымцы держали в жутком страхе население сопредельных государств: Польши, Молдавии, Украины, Южной России. Свои разбойничьи набеги за добычей и особенно за невольниками они совершали регулярно и почти всегда благополучно возвращались на полуостров. У соседей не имелось сил, чтобы остановить движение многотысячной конной орды.

Но славные богатыри крымско-татарского народа, вроде хана Девлет-Гирея, в 1571 году разграбившего и до тла спалившего Москву, уснули вечным сном на кладбище при дворце в Бахчисарае. Ныне вольные сыны степей и предгорий пристанут к тем, кто могущественее, кто больше заплатит им за их нейтралитет.

По знаку светлейшего хана слуги внесли подносы, уставленные серебренными чарочками с виноградной водкой «ракы». Шахин-Гирей провозгласил тост за русских союзников.

— Шай-шай! — дружно ответили татары.

Придворный раут пошел своим чередом.

Анастасии хотелось, чтобы ее увидели здесь не только жены гарнизонных офицеров. Эту задачу чрезвычайный посланник и полномочный министр выполнил блестяще. Участвуя в оживленной беседе с Шахин-Гиреем и его визирем, или первым министром, Бекир-агой, Петр Петрович вдруг сказал, что народу собралось слишком много и для полноценного общения явно не хватает тех, кто знает тюрко-татарский язык, но выход есть — можно пригласить госпожу Аржанову, владеющую им в совершенстве.

Светлейший хан благосклонно кивнул.

Русская путешественница появилась на мужской половине. Разговоры тут на мгновение стихли. Все смотрели на нее. Вероятно, мусульмане растерялись бы еще больше, но Анастасия, с головой завернувшись в турецкую шаль на манер добродетельной крымчанки, опустила очи долу и приняла вид крайне смущенный и подавленный. Именно так должна была чувствовать себя восточная женщина, приглашенная в общество мужчин, людей высшего по сравнению с ней порядка.

Внешность русской путешественницы, столь незаурядная, смягчила сердца неистовых последователей шариата. Первыми к Аржановой подошли члены ханского совета — дивана. Почтенные Мурат-мурза и Шахин-Гирей-мурза, оба из рода Ширин, Арслан-шах-мурза и Кутлуг-шах-мурза, оба из рода Мансур, задали ей какие-то несущественные вопросы. С доброй улыбкой разговаривал с Анастасией муфтий из города Кафа Мехмет-эфенди. Цветистый комплимент по поводу ее отличного произношения сказал Вели-шах-мурза из рода Барын, приехавший сюда издалека — из города Карасу-базар.

Пожалуй, татар, желающих обратиться к молодой женщине за помощью в переводе, становилось слишком много. Аржанова пыталась запоминать их имена и лица, последнее удавалось плохо.

На взгляд европейца, здешние жители казались необыкновенно похожими друг на друга. Преобладал монголоидный тип: смуглая кожа, узкие карие глаза, лицо плоское, широкоскулое, слегка приплюснутый нос.

В разгар русско-татарского общения в саду появились трое морских офицеров в белых кафтанах с зелеными воротниками, лацканами и обшлагами. Сняв треуголки, они поклонились хану. Среди них выделялся своим ростом один, имевший к тому же желто-черную ленточку ордена Св. Георгия в петлице.

— Кто это? — спросила Аржанова у Веселитского.

— Флота капитан бригадирского ранга, командир корабля «Хотин» Козлянинов Тимофей Гаврилович.

— Мне кажется, я где-то его встречала.

— Ну это едва ли, Анастасия Петровна. Много лет он плавал по Средиземному морю, вернулся в Россию в июне сего года. Государыня определила его на Азовскую флотилию…

Глава четвертая

Флагманский корабль «Хотин»

Орудия с интервалом в полминуты дали двадцать залпов. Батальон Троицкого пехотного полка промаршировал по улицам Керчи от крепости до порта с отменным старанием. Впереди, держа шпагу наголо ехал подполковник Щетнев. Встречая светлейшего хана, команда корабля «Хотин», как это положено по уставу, выстроилась на реях. Козлянинов же ожидал августейшего пассажира у парадного трапа. Когда Шахин-Гирей вступил на красный ковер, его покрывающий, оркестр грянул марш «Гром победы, раздавайся!»

Эти церемонии вызвали большой интерес у жителей Керчи.

Целая толпа собралась на Старо-Каменной пристани и молча глазела на корабли Российского военного флота, пришвартованные у пирса. Своими размерами среди них выделялся «Хотин», имевший длину почти 32 метра, три мачты и 25 орудий. Гораздо хуже был вооружен «Модон», недавно прошедший ремонт и сверкавший свежей покраской, — всего 14 орудий. Еще в состав эскадры входили две однотипные двухмачтовые шхуны «Вячеслав» и «Победислав-Дунайский», каждая с 12-ю орудиями, и транспортный лоц-галиот «Слон», двухмачтовый, с фальконетами.

Вслед за светлейшим ханом на борт «Хотина» поднялась его свита из двадцати трех человек, одетых по такому торжественному случаю в парчовые кафтаны. Более скромно выглядели чиновники русской дипломатической миссии во главе с действительным статским советником Веселитским, которые замыкали шествие. Одновременно с ними на шхуны и лоц-галиот погрузились ханские гвардейцы, саймены и бешлеи, коих число не превышало ста пятидесяти.

На кораблях убрали трапы, отдали швартовые концы. Двенадцативесельные баркасы повели парусники из бухты в открытое море. Там, слегка вспеняя верхушки волн, дул свежий ветер в направлении норд-ост, как раз нужном для плавания. Корабли подняли паруса, развернулись и двинулись к Керченскому проливу. Оттуда, если проложить курс прямо на север и через Азовское море, до крепости Петровская насчитывалось ровно 170 километров.

Морская равнина дышала мощно и размеренно. Корабли, как призраки, растворялись в жемчужной дымке. Дольше всех был виден «Хотин». Громада серо-белых парусов на фоне голубого неба, длинные узкие флагманские вымпела на мачтах, высокая черная корма с шестью окнами, балконом и полукруглой стеной над ними, резной, позолоченной, в аллегорической форме изображающей взятие русскими войсками турецкой крепости Хотин в сентябре 1769 года.

Вскоре исчез за горизонтом и «Хотин» — корабль.

Аржанова, сложив подзорную трубу, спрятала ее в ольстредь — кожаную суму, ремнями привязанную к передней луке седла справа, затем она тронула поводья. Арабский жеребец по кличке Алмаз тотчас отозвался на это движение. Он попятился от края горной трассы вглубь. У скалы молодую женщину ждали ее спутники, тоже — верхом на лошадях, тоже — в восточных кафтанах, в чалмах, закрученных по-янычарски.

Вообще-то они совершали обычную двухчасовую тренировочную проездку. При залпах крепостных пушек Анастасия направила коня к горе Митридат. По узкой извилистой горной дороге они за полчаса добрались до скалистого отрога. С террасы открывался дивный вид на бухту. Молодая женщина подвела Алмаза к краю обрыва и приказала кирасирам ждать ее. Она изучала в подзорную трубу самый большой парусник, пока эскадра уходила в море.

Флагман ее, капитан бригадирского ранга и кавалер ордена Св. Георгия 4-го класса Тимофей Гаврилович Козлянинов своим поведением вчера озадачил Флору.

Когда Веселитский на придворном рауте Шахин-Гирея представлял их друг другу, то сказал, что они еще увидятся, но теперь — на палубе «Хотина». Козлянинов отвечал ему в шутливом тоне. Мол, у него — не пассажирское судно, а боевой корабль, совсем неприспособленный для прогулок по морю милых дам, и посему госпоже Аржановой будет на его палубе очень и очень неуютно.

— Неужели так плохо? — спросила она.

— Ужасно! — с воодушевлением ответил капитан.

— Однажды мне приходилось быть на море, — пояснила она. — Правда, на купеческом судне…

— Нет никакого сравнения! — продолжал отбиваться от назойливой собеседницы моряк. — Во-первых, у меня на главной палубе стоит двадцать двенадцатифунтовых пушек и еще пять таких — на юте. Это же громадины!.. Во-вторых, мой экипаж — сто семьдесят человек с лишним. Разминуться друг с другом невозможно!.. В-третьих, боезапас. Ядра, картечи, картузы с порохом. Шагнул не туда — и взрыв!

— Самый настоящий? — задала вопрос Анастасия. Этот разговор начал ее занимать.

— Конечно! Столб огня, дым, осколки.

— Осколки чего?

— Ядер! — рубанул с плача капитан.

— Впервые слышу, чтоб ядра распадались на осколки, — заметила она невозмутимо.

— Да? — Козлянинов бросил на нее внимательный взгляд.

— Вероятно, вы рассказываете о гранатах или о картечи. Они взрываются при соприкосновении с целью.

— А вы откуда знаете?

— Вместе с батальоном мужа была в сражении.

— Каком?

— С турками. При Козлуджи.

— И до сих пор все помните? — не сдавался он.

— Немудрено запомнить, Тимофей Гаврилович, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ведь там мой муж, подполковник Ширванского пехотного полка, лично повел в штыковую атаку своих солдат и был смертельно ранен.

Козлянинов смутился. Злая улыбка исчезла с его губ:

— Простите, Анастасия Петровна! Я не хотел обидеть вас. Я же не предполагал. Потому что женщины обычно…

Он бормотал извинения. Она слушала и рассматривала его.

На вид Козлянинову могло быть лет сорок. Рост он имел высокий, фигуру — сухощавую, крепкую, с широкими плечами, могучей грудью, подтянутым животом. Лицо его, весьма приятное, освещали голубые глаза, властные, насмешливые. Волосы, уложенные в уставную прическу с буклями над ушами и косичкой на спине, чуть-чуть покрывала пудра, но и без нее было ясно, что капитан — яркий блондин.

Аржановой всегда нравились такие мужчины. Всем существом своим она ощущала силу, от них исходившую. Благородные рыцари по натуре, храбрые воины и умелые командиры, самим Господом Богом созданные для покорения этого мира, они внушали ей не страх, но глубокое почтение и интерес к себе.

Кроме того, Козлянинов чем-то неуловимо напоминал молодой женщине ее кумира и великолепного возлюбленного светлейшего князя Потемкина. Но как далеко от морских полуденных берегов пребывал ныне губернатор Новороссийской и Азовской губерний, вице-президент Военной коллегии, генерал-аншеф и многих орденов кавалер!..

Тем временем капитан бригадирского ранга, видя, что Аржанова ему не отвечает, не знал, как дальше продолжать разговор. Опыта в общении с прекрасным полом мужественному мореходу явно не хватало. Он покорил Атлантический и Тихий океаны еще в молодости, когда после окончания Морского корпуса в Санкт-Петербурге, с 1762 по 1765 год для стажировки плавал на кораблях английского флота. Зато над женщинами никаких побед отродясь не одерживал и званием холостяка гордился.

В конце концов Анастасия пришла ему на помощь:

— Давно вы командуете «Хотиным»?

— Нет. Всего третий месяц.

— И вы довольны?

— Отличный корабль, рулю вполне послушный.

— Послушный? — удивилась Аржанова.

— Корабли, Анастасия Петровна, они — те же живые существа. У каждого — свой характер, своя жизнь и судьба.

— Не может быть, — сказала она.

Капитан обрадовался. Тема для беседы с этой странной молодой особой все-таки нашлась. Он пустился рассказывать ей о «Хотине» подробно, горячо, увлеченно. Остановить моряка смог только Веселитский. Чрезвычайный посланник и полномочный министр обратил его внимание на то, что придворный раут уже заканчивается, надо прощаться с хозяином дома.

Козлянинов, поклонившись, не очень-то ловко поцеловал Аржановой руку и поспешил к Юсуп-бею, занявшему позицию у выхода, чтоб провожать гостей.

— Вы сказали ему о приказе, подписанном командующим Азовской флотилией адмиралом Сенявиным? — спросил вдову подполковника Веселитский.

— Не успела, ваше превосходительство, — Анастасия смотрела вслед капитану.

— Но вы так долго беседовали…

— Только о судьбе корабля, ваше превосходительство!

Старый разведчик и дипломат ни слов ее, ни настроения толком не понял, однако на всякий случай предупредил:

— Надеюсь, любезная Анастасия Петровна, эти отвлеченные разговоры не помешают вам выполнить поручение секретной канцелярии Ее Величества. Ваша командировка в Гёзлёве в нынешней ситуации приобретает особое значение…

Эскадра шла на север.

Козлянинов удачно провел корабли через узкости Керченского пролива, где с левой стороны высились отвесные скалы крымского берега и около них кипели буруны, а с правой стороны простирались бесконечные песчаные отмели полуострова Тамань. Тут ветер переменился. Теперь он дул бейдевинд, то есть порывы его ударяли в носовые скулы «Хотина» то слева, то справа. Ход сразу замедлился, упал с восьми узлов до трех. Морякам приходилось идти галсами, или, проще говоря, периодически менять направление движения, чтобы поймать ветер в паруса.

Старичок «Хотин», спущенный на воду в марте 1770 года, легко всходил на волну, но при этом скрипел всеми своими несущими деревянными конструкциями: бимсами, шпангоутами, пиллерсами, клямсами. То была жалобная песня русского леса, произраставшего по берегам рек Битюг, Цна, Мокша, Вадь, Хопер, Осередь, Савола и Воронеж. Веками прямоствольные дубы, ветвистые клены, липы и ясени, истекающие смолой сосны поднимали свои кроны прямо к небу, слушали лишь свист ветра.

Вдруг откуда ни возьмись явились сюда дотошные служилые люди. Они пересчитали деревья, проверили их на «гнилость в сердце» и облуп, или ветреницу, снаружи, измерили их диаметр и высоту, поклеймили особыми царскими клеймами. В своих реестрах они записали, что здоровых деревьев, годных для корабельного, галерного и шлюпочного строения, в Воронежской губернии огромное количество. Следовательно, и судовым верфям в Икорце, Таврове, Воронеже, как то повелел великий государь, быть!

Суждение Петра Первого известно: ни одна держава, подобная России, не может обходиться без портов, флота, приморской торговли. Балтийское море он завоевал, но на покорение южных морей — Азовского и Черного — ни времени, ни сил не хватило. Здесь с XV века сидели турки и татары. Они так привыкли к вольготному существованию, что царю Всея Руси надменно отвечали, будто моря эти есть внутренняя, естественная часть Османской империи, оттого никому и никогда переданы они не будут.

Если кто и принимал заветы Петра в полной мере, то это была немецкая принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, больше известная современникам под именем Екатерины Второй. Летом 1762 года ее возвели на русский престол гвардейцы вместо слабоумного супруга, императора Петра III. Екатерина Алексеевна хорошо знала, с чего следует начинать борьбу за выход к морю. С построения флота, конечно.

Таким образом, уже осенью 1762 года в Воронеж и Тамбов из столицы приехали лейтенанты Жилин и Извеков с поручением осмотреть леса и верфи, еще Петром возведенные. Их отчет получился нерадостным: леса в отменном состоянии, но верфи почти разрушены, корабли разобраны или сгнили. Это не остановило царицу. Спустя несколько лет она приказала верфи восстановить, корабли на них делать. Из бюджета страны правительство выделило на южный морской проект 100 тысяч рублей — деньги по тем временам немалые.

Коли есть финансы, то все остальное к ним, непременно, приложится, было бы желание.

Инженеры Ламбеямис, Афанасьев и Селянинов специально для воронежского мелководья, для благополучной проводки кораблей по Дону вниз, на Азовское море, и базирования их в Таганроге, где глубина гавани не превышала иногда и полутора метров, разработали чертежи новых судов. Они немного походили на тогдашние фрегаты, но осадку имели в два раза меньше, вместо стандартных 5–6 метров только — 2–3 метра.

Адмиралтейств-коллегия, рассмотрев проект, все одобрила и назвала парусники «новоизобретенными». Императрица начертала на бумагах: «Быть по сему. Екатерина». Вдохновленный высочайшим доверием, Иван Афанасьев отправился в Воронежскую губернию претворять в жизнь замысел, закладывать головной корабль серии, самый крупный в ней. Его назвали «Хотин», в честь недавней победы над османами.

В Павловске Афанасьев обнаружил сохранившиеся Петровские доки на пологом берегу реки Осередь, впадавшей в Дон, Адмиралтейскую крепость с казармами, мастерскими, складами. Дерево там уже заготовили. Для «Хотина» корабельный инженер выбрал лучшие материалы: на киль — прямой, длинный, толстый ствол молодого дуба, срубленного в Коротояцком уезде у села Яблонного. То был как бы «позвоночник» будущего судна. Из коротояцких дубов плотники стали выделывать и «ребра» — выгнутые шпангоуты, коих по набору корпуса в 32 метра требовалось никак не менее шестидесяти штук.

Корпус собрали на стапеле довольно быстро — за шесть месяцев. Дальнейшее дооборудование (мачты, бегучий и стоячий такелаж), снаряжение и вооружение производили уже на Азовском море, в гавани Таганрога. Российской казне «Хотин» обошелся дороже других одиннадцати «новоизобретенных» парусников. На корпус его потратили 4254 рубля и 81 копейку, на такелаж — 3837 рублей и 30 копеек, на артиллерию (сперва установили только 16 пушек) — 1782 рубля и 94 копейки[17].

Первым командиром «Хотина» стал капитан-лейтенант Мартын Петрович фон Дезин, опытный моряк. Он привел корабль из Новопавловска в Таганрог, под своим присмотром достроил и в мае 1771 года вышел на нем в крейсерство по Азовскому морю. Настолько добротно и красиво выглядел «Хотин», таким хорошим морским ходоком являлся, что на нем решил держать флаг вице-адмирал Сенявин, командующий Азовской флотилией.

В это время шла первая русско-турецкая война. Корпус генерала князя Долгорукова готовился вступить в Крымское ханство. Эскадра Сенявина, состоявшая из десяти кораблей, поддерживала его действия и отправилась к Керченскому проливу. Здесь 21 июня 1771 года русские моряки увидели турецкий флот, насчитывающий сорок военных и транспортных судов. Вице-адмирал поднял на «Хотине» сигнал: «Идти на сближение с неприятелем».

Капитаны, приплывшие сюда с берегов Босфора, не поверили своим глазам.

Из «внутреннего» моря Османской империи, где прежде никто не смел противостоять туркам, им навстречу двигался грозный строй боевых многопушечных кораблей под Андреевскими флангами. Конечно, шпионы доносили мусульманам о строительстве, развернутом в Таганроге. Однако в Стамбуле считали, будто создать дееспособный военный флот за год-два нельзя и у русских ничего не получится. Мысль о том, что корабли можно построить за сотни километров от морского берега и с помощью инженерных изобретений спустить по рекам, не очень глубоководным, к Азовскому морю даже не приходила им в голову.

Готовясь к боевому крещению, на «новоизобретенных» парусниках «Хотин», «Морея», «Азов», «Новопавловск», «Модон», «Таганрог», «Журжа» сыграли артиллерийскую тревогу. К сожалению экипажей, огонь открыть не довелось. Турки, имея численное превосходство, обратились в бегство. Сенявин хотел их преследовать и навязать бой. Но тут поднялся шквальный ветер, пошел дождь, видимость сильно ухудшилась. Османы ушли. Наша эскадра встала на якорь у самого Керченского пролива.

Сенявин отрапортовал в Санкт-Петербург: «По сей час я могу уверить, что милостию Божией на Азовском море владычествует флаг Всероссийской Императрицы!»

Дальнейшая служба «Хотина» была многообразной, но не совсем боевой. Двенадцатифунтовые орудия, установленные на его главной палубе, по большей части молчали. Зато паруса и снасти морякам приходилось менять не раз. Всю летне-осеннюю кампанию 1771 года корабль провел в плавании. Вместе с братьями по серии «Азовом», «Новопавловском» и «Мореей» он крейсеровал у крымских берегов, чтобы не допустить здесь высадки вражеского десанта. Турки на десант не решились. Однако свирепые шторма в октябре и ноябре здорово потрепали корабль.

Попутно выяснилась довольно неприятная особенность, характерная для всех «новоизобретенных» парусников. Малая осадка, подходящая для мелководного Азовского моря, в Черном приводила к сильнейшей их качке уже при волнении в четыре балла. От «болтанки» в пять-шесть баллов на этих судах иногда ломались мачты и реи. Сенявин предложил несколько усовершенствовать корабли и увеличить их осадку хотя бы на полметра.

Потому в апреле 1772 года «Хотин» отправился из Ени-Кале, где теперь базировался, в Таганрог, на ремонт. Там в доке он прошел килевание, то есть полную очистку днища, и переделку. Через полгода корабль вновь занял свое место в строю эскадры.

Командующему он по-прежнему нравился, вице-адмирал держал на нем свой флаг. Так было и в сентябре 1773 года, когда, крейсеруя, эскадра из шести «новоизобретенных» парусников и двух фрегатов обнаружила восточнее Суджук-Кале (совр. город Новороссийск) 11 турецких военных судов. Сенявин приказал вступить с противником в бой. Но турки снова уклонились от столкновения. Подняв все паруса, они ушли по направлению к Анатолии.

Лишь в июне 1774 года «Хотин» наконец-то смог участвовать в настоящем морском сражении. Османский флот в составе 6 кораблей, 7 фрегатов, 17 галер и шебек хотел прорваться из Черного моря в Азовское. Имея большое численное превосходство, они атаковали русских первыми. Артиллерийская канонада продолжалась около трех часов. Нашим морякам удалось поджечь один вражеский корабль, и турки отступили. Азовское море навсегда осталось русским.

Кючук-Кайнарджийский мирный договор положил конец Первой русско-турецкой войне. Высокие договаривающиеся стороны условились о размене пленными. «Хотин», взяв на борт значительную группу турок, отвез их на родину, в Синоп.

Первый капитальный ремонт, или тимберовку, корабль проходил в 1778–1779 годах, в Таганроге. Его осадку увеличили еще больше и довели до четырех метров, количество орудий — до двадцати пяти.

Коротояцкие дубы оказались на редкость прочными деревьями. Наборные шпангоуты, сделанные из них, выдержали испытание временем. Потому их менять не стали, а только нарастили, подняв выше.

Дубовые же доски двухдюймовой толщины (51 мм. — А. Б.) днищевой и бортовой обшивки во многих местах обновили. Также перестелили все палубы, на которые шел сосновый лес.

Немало изменений произошло во внутренней отделке «Хотина», особенно — на юте, или корме, где располагались помещения для жилья командного состава. Все же он являлся флагманским кораблем и часто использовался для представительских целей. Потому кают-компанию и адмиральскую каюту немного расширили, украсили их переборки панелями из красного дуба, мебель и двери изготовили из полированного ореха с литыми бронзовыми деталями.

Впрочем, даже в таком, преображенном виде адмиральская каюта крымскому правителю не понравилась. Его любимый килим «кобекли-орта» размером 5×3 метра в ней не поместился, и он счел возможным сделать командиру корабля представление о правилах пребывания, нужных для лиц монаршего звания. Тот показал ему остальные жилые помещения, которые были гораздо меньше. Тогда Шахин-Гирей спросил Козлянинова о кают-компании, где даже стояли клавикорды, музыкальный инструмент, напоминающий пианино. Моряк дал светлейшему хану вежливый, но твердый отрицательный ответ. Кают-компания необходима для совместной трапезы, встреч и общения офицеров и штурманов «Хотина», другому назначению она служить не может.

Шахин-Гирей еще раз удивился причудам своих русских союзников.

Сам он владел тремя судами. Одно из них — трехмачтовик «Араб» — считалось плавучей резиденцией правителя. Ханские апартаменты занимали на нем чуть ли не весь ют. Командному же составу предназначались малюсенькие помещеньица, скорее напоминающие норы. Никакой кают-компании там не имелось и, надо сказать, «Араб» отлично плавал по Черному морю, ходил в Стамбул. Правоверным подданным в исламской стране следует точно знать свое положение, и если им хочется совместно проводить свободное время, то для этого существуют мечети, кофейни и бани.

Возможно, светлейший хан и отказался бы от российского военного корабля, как абсолютно некомфортабельного и для путешествий царственных особ негодного. Но воспользоваться им приказала его всемогущая покровительница Екатерина Вторая. Кроме того, парусники Шахин-Гирея, нагруженные ханским добром и имеющие на борту его жен, наложниц, детей и родственников, сейчас из Керчи направлялись в Кафу: ждать своего повелителя и хозяина, которому русские полки вернут власть и трон в самое ближайшее время.

Недолго занимали хана эти, на взгляд Козлянинова, второстепенные вопросы. Погода в Азовском море стояла переменчивая. Над ним гуляли сильные западные ветры, быстрому плаванию на север не способствующие. Путешествие из Керчи в крепость Петровскую растянулось на неделю, жестокая качка через два дня заставила Шахин-Гирея беспокоиться не о коврах и каютах, а о собственном самочувствии. Так называемую «морскую болезнь» его светлость переносил очень плохо.

«Хотин», ведомый капитаном бригадирского ранга, счастливо миновал огромные серые валуны на оконечности Берданской косы, вдающейся в море наподобие серпа, и под вечер 15 сентября 1782 года вошел в бухту. С бастионов Петровской крепости светлейшего хана приветствовали залпами орудий. Для встречи августейшего гостя на главной улице города выставили почетный караул из солдат Вятского пехотного полка…

Козлянинов планировал задержаться в крепости дней на десять. Он хотел дать отдых команде, взять провизию и питьевую воду. К тому же, шхуны «Вячеслав» и «Победислав-Дунайский», лоц-галиот «Слон» встали под погрузку. Они принимали на борт армейские интендантские грузы: доски для ремонта казарм, сукно и полотно для обмундирования керченского гарнизона, бочки с порохом для пополнения боезапаса. Однако глава русской дипломатической миссии начал торопить капитана, ссылаясь на приказ командующего Азовской флотилией адмирала Сенявина.

— Какой приказ? — недовольно спросил Козлянинов.

— Вам передаст его госпожа Аржанова.

— Давно ль женщины стали служить у нас на флоте?

— Она служит не на флоте, — помедлив, ответил Веселитский.

— Слава Богу! — усмехнулся моряк.

— Советую вам, капитан, быть серьезнее. Госпожа Аржанова пользуется доверием нашей государыни.

— Не совсем понимаю слова вашего превосходительства.

— Ну так подумайте о них на досуге. Через два дня «Хотин» должен выйти в обратный рейс.

— А шхуны и лоц-галиот с грузами?

— Для их сопровождения можно оставить здесь «Модон».

Козлянинов знал, что чрезвычайный посланник и полномочный министр обличен всей полнотой власти над российскими подданными как в Крымском ханстве, так и в землях к нему прилегающих. Он проводил здесь политику, согласованную с правительством Ее Величества. Потому Веселитский был вправе отдавать даже флотским людям распоряжения, не вступая в подробные объяснения их причин и следствий. Мужественному мореходу, с детства приученному к строгой дисциплине, оставалось лишь, поклонившись старому разведчику и дипломату, отрапортовать:

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Когда «Хотин» вошел в Керченскую бухту, оказалось, что Старо-Каменная пристань, способная принимать корабли с большой осадкой, занята тремя купеческими судами. Они принадлежали подполковнику Фалееву, поставщику Российской армии и флота, строившему города Херсон и Николаев, верному соратнику светлейшего князя Потемкина по освоению Северного Причерноморья. На суда только начали отгружать пшеницу нынешнего, необычайно обильного урожая. Эту пшеницу охотно покупали в Турции, но более всего — в Италии, для производства макарон…

Таким образом, Аржановой пришлось нанимать ялик. Вместе с ней к «Хотину», бросившему якорь на рейде, отправился и князь Мещерский. Вид они оба имели беспечный и нарядный. Анастасия — в городском туалете с шляпкой и с кружевным зонтиком, начальник ее охраны — в кафтане из светлого штофа, в треуголке и с тростью в руке. Вахтенный офицер долго выяснял, кто они и откуда, прежде чем решился побеспокоить капитана бригадирского ранга, отдыхавшего в своей каюте.

Ожидая Козлянинова, они дважды обошли вокруг флагманского корабля и рассмотрели его детально.

В первый раз молодая женщина наблюдала за ним с горы и в подзорную трубу. Тогда «Хотин» походил на большую диковинную игрушку. Теперь «новоизобретенный» парусник нависал над ней черными, пересеченными широкой белой полосой, бортами, и чуть-чуть покачивался на морской зыби. Конечно, не игрушкой он был, но тем живым, тяжело дышавшим и немного усталым живым существом, о котором ей рассказывал Козлянинов на придворном рауте. Мысленно русская путешественница согласилась с капитаном и для себя нарекла корабль именем сказочного персонажа: «Рыба-кит».

Военный трехмачтовик действительно выглядел сейчас вполне мирно. В связи со стоянкой в родной гавани, пушки его откатили из квадратных пушечных портов, сами порты закрыли. Паруса, свернутые и подтянутые к реям, напоминали ватные валики. Аржанова, подняв голову и заслоняясь от солнца зонтиком, видела над «Хотином» настоящую паутину разнообразных тросов, канатов, веревок, сплетенных из коричнево-серой пеньки.

По ходу ялика, прямо над ними, в верхней части борта в трех местах выдавались вбок мощные балки— руслени, снизу поддерживаемые железными подпорками, или пютенгами. Именно от русленей поднимались вверх туго натянутые ванты, или веревочные лестницы, по которым матросы отважно взбирались на мачты и реи. На высоту двенадцать метров на передней мачте — к фока-рею, на средней мачте — к грота-рею и немного ниже, на высоту десять метров, на третьей мачте — к бизань-рею.

У носовой части корабля Анастасия остановила ялик. Здесь с сильным наклоном торчало толстое дерево бушприта. Под ним, расправив крылья, грозно смотрел на водную гладь позолоченный двуглавый орел, герб Российской империи.

«Хотин» стоял на двух становых якорях: правом, называемом плехт, и левом, называемом дагликс. Их цепи зарывались в воду и держали парусник на месте. К своему удивлению, на правом борту Аржанова обнаружила еще один якорь — бухт. Он прикреплялся к корпусу двумя цепями и как бы лежал на руслене фок-мачты. Этот якорь поразил воображение молодой женщины своими размерами. Длина его достигала примерно двух метров, размах рогов — около метра, а поперечный шток, изготовленный из двух дубовых брусьев, скрепленных железными бугелями, равнялся длине якорного «веретена» и составлял те же два метра.

Якорь, густо окрашенный черной масляной краской, вызвал в сердце Аржановой разные чувства. По народному поверию, он являлся символом надежды и спасения. Но следовало ли ей надеяться на лучшее, причаливая к флагманскому кораблю под командованием Тимофея Козлянинова? От чего мог спасти ее мужественный мореход, столь скептически относившийся к прекрасному полу?

Тут у кормы над черным бортом «Хотина» они увидели голову в мятой, выгоревшей на солнце треуголке. Это был капитан бригадирского ранга, недавно разбуженный и кое-как причесанный.

— Приветствую вас, Анастасия Петровна! — крикнул он, приложив рупор к губам.

— Добрый день, ваше высокоблагородие! — отвечала она. — У меня есть пакет, вам адресованный…

— Да, Веселитский предупреждал.

— Очень хорошо.

— Поднимайтесь на «Хотин».

— Но как, господин капитан?

— Подходите на ялике к забортному трапу справа по курсу. Я буду ждать там…

Забортный трап состоял из ступенек не очень широких, но частых. В отверстия, просверленные по их бокам, проходило два каната. Хватаясь за них, можно было подняться по отвесному борту корабля, но для этого требовалась немалая сила и сноровка. Анастасия сложила свой кружевной зонтик и отдала его Мещерскому. Затем, подобрав подол платья, преодолела препятствие довольно быстро. Козлянинов наблюдал за ее действиями. У верхних ступеней он протянул ей руку. Так, переводя дыхание и удерживая юбку, подхваченную порывом морского ветра, она очутилась почти в его объятиях.

Глава пятая

Капитан-командор и его команда

Побывав с кратким визитом на «Хотине», Аржанова поняла, что судьба уготовила ей очередное испытание. Встретить его молодая женщина хотела во всеоружии и объявила служанке о своем намерении провести «чистку перышек». Глафира выслушала приказ барыни с довольной улыбкой.

Между собой они называли «чисткой перышек» время отдыха и полного расслабления, отданное гигиеническим процедурам вроде мытья головы, стрижки и завивки волос, маникюра, массажа, накладывания очищающих и питательных масок на лицо, шею, руки. Проводила все манипуляции горничная, весьма в них сведущая. Ведь она выросла в семье деревенской знахарки и колдуньи, бабки по материнской линии.

Бабушка Неонила, почувствовав приближение смерти, призвала к себе детей, внуков и правнуков, но в наследницы выбрала одну Глафиру, которой и передала множество рецептов травяных настоев, лекарств и мазей, изготовляемых из натуральных продуктов. Еще узнала Глафира приемы костоправства, заговоры при простуде и горячке, для остановки крови, для изгнания бесов, ввергающих человека в уныние и тревогу, и много чего другого.

Например, самым действенным средством очистки кожи горничная считала смесь из спитого кофе, разведенную свежим молоком до густоты сметаны. Как правило, Глафира наносила ее тонким слоем, оставляла лишь на пять минут и смывала теплой водой. Питательную маску она делала по старинному рецепту: растирала желтки яиц с медом, добавляя несколько капель оливкового масла.

Мазь, приготовленная рано утром, теперь лежала в фарфоровой коробочке и издавала приятный медовый запах. Служанка легкими движениями влажного ватного тампона смывала кофейно-молочный раствор с лица барыни и тут же осушала его льняным полотенцем. Аржанова послушно подставляла ей щеки, а сама задумчиво смотрела в окно напротив, забранное, как это и положено на женской половине восточного дома, деревянной решеткой.

Глафира любила «чистку перышек» потому, что тогда она могла беседовать со своей госпожой вполне доверительно. Обычно, умиротворенная косметическими процедурами, Аржанова поддерживала разговор и отвечала на ее вопросы охотно и подробно. Но сегодня служанка чувствовала, что никакого успокоения от ее магических действий с мазью у вдовы подполковника не наступает. Наоборот, она чрезмерно сосредоточена и напряжена.

— Разве нужно оно вам, ваше высокоблагородие, то синее море? — спросила Глафира, положив новый мазок яично-медовой смеси на лоб барыни.

— Нужно! — словно бы отмахнулась от нее Аржанова.

— Ведь на земле спокойнее.

— Конечно.

— А помните, как в прошлый раз плыли мы из Херсона в Гёзлёве? Все ж басурманы нас догнали…

— Ничего. Теперь мы их догоним.

— Опять начнут они ножами швыряться, — вздохнула Глафира.

— Ножами… — повторила за ней, как эхо, Анастасия и вдруг отвела ее руку от своего лица. — Вот напомнила ты кстати! Где моя камея, талисман, проверенный в бою и в путешествии незаменимый?

— Тут, у вас в дорожном поставце и лежит.

— Достань-ка!

Размером в половину ладони, из черного агата, с двойным золотым ободком, явилась перед ней камея, украшенная светлым профилем женщины в древне-греческом шлеме. Богиня Афина-воительница держала в руке копье. Мастер-резчик достоверно изобразил его трехгранный наконечник, высокий гребень, поднимающийся над шлемом, складки туники на плече воительницы. Ее прекрасному лицу он придал выражение решимости и силы.

Уникальное изделие наверняка имело бы значительную цену, однако в верхней его части пролегала трещина, тонкая, но очень заметная на гладко отшлифованной поверхности. Почти касаясь шлема, изгибаясь над плечом Афины, она уходила к золотому ободку и там немного расширялась. Хотя портрет, расположенный в центре от нее и не пострадал, все-таки цельность композиции, столь тщательно выверенная на каменной миниатюре, нарушилась.

Аржанова прикрыла трещину пальцем. Камень напомнил ей картину из прошлого. На шаткой палубе корабля она стояла, сжимая в руке любимый пистолет «Тузик». После удачного выстрела медная полка его и стальное огниво были еще горячими. В пороховом дыму сверкнуло, точно луч солнца, лезвие длинного ножа. Флора успела шагнуть назад. Нож на излете ударил ее в грудь и упал, не причинив вреда, потому, что как раз напротив сердца, во внутреннем кармане кафтана, лежала эта камея. Черный агат треснул, но жизнь ей сохранил. Она не испугалась.

Она уверовала, будто Всевышний уже снабдил ее заветным талисманом. Правда, он имел странное происхождение. Две древне-греческие камеи передал ей в дар крымско-татарский вельможа Али-Мехмет-мурза в Херсоне, написав в записке, что найдены они на дне Черного моря. Человек чужой веры, из далекой полуденной страны добивался ее внимания и хотел напомнить о себе. Аржанова отвезла камеи светлейшему князю Потемкину. Тот понял тайный смысл подарка, восхитился великолепными изделиями и сообщил ей о коллекции камей, собираемых императрицей. Но таких вещиц у Ее Величества не имелось.

Возможно, сияние царственной порфиры, к коей могла она приблизиться, найдя в Крыму новые камеи, ослепило ее. Возможно, неодолимая страсть к приключениям возобладала над доводами рассудка. Возможно, любовь, советчица неважная, подвигла молодую женщину на смелый поступок. Она согласилась на предложение своего возлюбленного и, получив точно сформулированное задание секретной канцелярии, отправилась в Крымское ханство.

С высоты нынешнего опыта и знаний Аржанова оценивала этот шаг как опрометчивый. Только талисман и мог спасти русскую путешественницу от всяческих напастей, обрушившихся на нее. Наверное, такую задачу камея с богиней Афиной-воительницей выполнила. Сегодня Флора хотела бы полагаться не на талисман, а на нечто более простое, но существенное. Например, на меткость канониров корабля «Хотин», на слаженные действия его команды, на умение капитана бригадирского ранга Козлянинова плавать в южных морях как при полном штиле, так и при штормовых ветрах, дующих здесь в октябре и ноябре…

По завершении своем «чистка перышек» обыкновенно приводила к критическому осмотру всей имеющейся в гардеробе одежды и украшений, хранящихся в шкатулках. Возникало желание дополнить их комплект каким-нибудь новым предметом, более красивым и совершенным, чем остальные. Оттого ввечеру Аржанова вместе с Глафирой, закутавшись в накидки «фериджи», сели в крытую татарскую арбу и в сопровождении слуг, тоже одетых в восточные наряды, поехали в центр города, в ювелирную лавку турецкого купца Хасана.

Дорога, петляя, спускалась со склона горы Митридат к морю, и на одном из ее поворотов Анастасия остановила экипаж. Отсюда Керченская бухта была видна как на ладони. Немало судов находилось в ней. Но ближе всех к горе стоял «Хотин», освещенный солнцем, клонящимся к горизонту.

На корабле, пользуясь безветренной и ясной погодой, устроили парусное учение. Он то внезапно одевался во все паруса, то столь же быстро снова оставался с тремя оголенными мачтами. Когда бело-серые полотнища скатывали, становилась видна его желтоватая палуба. Там, на шканцах, у штурвала, Анастасия различила рослую фигуру капитана бригадирского ранга. Изредка, приложив рупор к губам, он что-то кричал подчиненным.

Матросы, взобравшись на реи, работали с изумительной скоростью и в мертвой тишине. Упираясь ногами в перты, или канаты, протянутые под реями, они пребывали на головокружительной высоте, но действовали дружно, четко, уверенно. При малейшей неосторожности любой из них мог сорваться вниз. Падение на палубу сулило смерть или тяжелое увечье. При падении за борт, в воду, спасение еще было возможно.

Но не стоило мореходам думать об этом. Стоило рассчитывать на собственные силы, сноровку, флотскую выучку. «Одна рука — для себя, другая — для корабля» — такой матросской присказке следовали сейчас те, кто, балансируя на пертах, левой рукой обнимал толстое круглое тело рея, а правой лихорадочно работал, подбирая огромное полотнище, сшитое из полос хлопчатобумажной ткани.

— Марселя менять! — раскатился над водной гладью громоподобный голос капитана бригадирского ранга, и Аржанова его услышала.

Тут-то она и узнала абсолютно все про эти самые марсели. Оказывается, данное слово относилось к парусам, расположенным на мачтах прямо над нижними, или штормовыми, парусами.

Матросы, которые находились примерно на двадцатиметровой высоте над палубой «Хотина», принялись снимать марсели, ими же недавно поставленные. Вместо них им подали из шкиперской кладовой свернутые в валик другие, запасные паруса. Цель учения заключалась в следующем: в кратчайшее время привязать новые паруса к реям при помощи особых веревок — ревантов.

Видимо, между фор-марсовыми и грот-марсовыми при проведении подобных операций существовало некое соревнование. Не обращая внимания на страшную высоту, они точными движениями привязывали реванты, продетые в отверстия на краю паруса, к рею. Команды на обеих мачтах старались вовсю. Но победили фор-марсовые. Они переменили марсель за восемь минут, а грот-марсовые — за десять.

Козлянинов на сей раз не произнес ни слова. Подняв голову и повернувшись в сторону грот-мачты, он значительно погрозил матросам кулаком. Раздалась команда: «С марсов и салингов — долой!» Моряки, по вантам сбежав вниз, выстроились вдоль левого борта трехмачтовика.

Аржанова приказала кучеру ехать дальше. Если бы она осталась, то увидела бы завершение парусных учений вполне естественное на кораблях военного флота в те времена. Козлянинов по-своему рассудил участников соревнования в скоростной установке марселей. Тех, кто промедлил лишние минуты, он отправил на бак. Там восьмерых грот-марсовых поджидали два унтер-офицера с линьками — короткими тугосплетенными просмоленными веревками с узлом на конце. Они старательно исполнили приговор капитана: каждому матросу — пятнадцать ударов линьком по голой спине.

Но это было еще по-божески.

Так думала вся команда «Хотина».

Насчитывалось же в ней немало людей разных возрастов, навыков и познаний. От нескольких кают-юнг, прислуживавших офицерам, до двух десятков матросов первой статьи, отбывших на флоте уже пять лет, до двух с половиной десятков простых матросов, сего почетного звания еще не удостоенных, до канониров, что работали при орудиях, солдат морской пехоты, нужных при абордажных столкновениях с неприятелем, до мастеровых, поддерживавших в должном порядке сложное корабельное хозяйство: одного ботелера, бондаря, слесаря, двух плотников, двух парусных учеников, двух конопатчиков, двух поваров.

На флагманский корабль команду подбирали очень тщательно, и флотские традиции эти люда чтили свято. Что делать, коль лупцовка существовала здесь давно. Однако капитан бригадирского ранга в течение трех месяцев командования еще никого на засек до смерти, никому не назначил более сорока ударов. «Оченно добер его высокоблагородие», — рассуждали между собой матросы, канониры и морские пехотинцы. Мастеровые, коих ранг равнялся унтер-офицерскому, осведомлены были лучше. Их суждение в том состояло, будто бы Козлянинов, сам два года будучи в английском флоте, где рядовых колотили нещадно, сначала на должности матроса, потом — боцмана, потом — штурмана, проникся глубоким сочувствием к суровой доле простого люда и оттого нынче не зверствовал, а поступал по неписаным законам морского братства.

Когда возникли эти законы, корабельные служители не задумывались, ибо, кроме службы на «Хотине», мало чего знали. Заглянуть же требовалось далеко, в последние годы XVII века.

Царь Петр, смолоду возмечтав о море, принялся строить корабли, фрегаты, скампавеи, галеры, шнявы, боты. Мечтой своей он надеялся увлечь подданных. Однако жители Среднерусской возвышенности, отродясь моря не видавшие, бескрайних водных пространств боялись, на кораблях служить не хотели, морскую науку воспринимали с превеликим трудом. Тут-то и принялись инструкторы-иностранцы вбивать флотскую премудрость «кошками».

Это изобретение английских джентльменов (cat-o-nine tails) применялось с XII века на всех флотах Европы. Плеть имела короткую рукоять из дерева и девять веревочных концов— «хвостов» длиной до 60 см. На каждом «хвосте» делали по три узла. Если требовалось усилить наказание, то количество узлов увеличивали. «Кошками» секли нерадивых матросов на виду у экипажа, возле грот-мачты. Данная корабельная традиция показалась великому реформатору России совершенно неизбежной и вполне допустимой. В Уставе Морском, лично им написанном, он упоминал о «кошках» неоднократно.

Не скоро сказалась эта наука, но в конце концов самодержец достиг желаемого. Молодой российский военный флот на Балтике впервые наголову разгромил шведов в июле 1714 года при Гангуте и шесть лет спустя, в июле 1720 года, повторил победу в бою при острове Грангам.

У наших имелось 52 галеры и 12 лодок. Неприятель располагал линейным кораблем в 54 пушки по названию «Поммерн», четырьмя фрегатами и девятью галерами. Отступая, командующий эскадрой Голицын заманил шведов в шхеры, где фрегаты тотчас сели на мель. Русские бросились на абордаж. После ожесточенной схватки линейный корабль и галеры ушли. Фрегаты достались петровским морякам в трофей.

Щедро наградил государь победителей. Всем офицерам — золотые медали, всем нижним чинам — серебряные. Кроме того, на захваченных фрегатах стояло 104 пушки, да и за взятие самих кораблей участникам баталии полагались призовые деньги. Казна выплатила их незамедлительно. Сумма вышла приличная — 8960 рублей серебром. Из такого расчета матросам выдали но восемь рублей на человека, унтер-офицерам и офицерам — и того больше. За восемь-то рублей серебром в первую четверть XVIII столетия в русской деревне бревенчатый дом с садом и огородом продавался. Забудешь тут и про «кошки», и про линьки, и про другие особенности судовой жизни…

Еле-еле дождалась Анастасия, когда купеческие парусники подполковника Фалеева загрузятся пшеницей и освободят место для «Хотина» на Старо-Каменной пристани. Правда, ее чувство нетерпения другие члены разведывательно-диверсионной группы не разделяли. Они наслаждались отдыхом, выпавшем нежданно, отменной сентябрьской погодой в Крыму — солнечной, но не жаркой — и теплой водой в море. Под защитой двух российских крепостей Керчь и Ени-Кале им жилось спокойно. Только ежедневные верховые проездки и тренировки в стрельбе напоминали кирасирам о будущих боевых задачах.

В десятом часу утра, в среду, когда Аржанова занималась довольно утомительной гимнастикой, рекомендованной фехтовальщикам в знаменитой книге шевалье д’Амбуаза «Некоторые размышления об опыте поединков на шпагах и рапирах от короля Людовика XIII до наших дней», в ворота усадьбы громко постучали. Сержант Чернозуб, пребывающий в полном расслаблении и одетый на манер вольного малороссийского хлебопашца в соломенную шляпу и посконную рубаху без ворота, не спеша пошел открывать калитку.

— Здорово, земеля, — хриплым голосом сказал ему низкорослый, коренастый человек в форменной зеленой курте-бостроге и круглой черной матросской шапочке. — Их высокоблагородие госпожа Аржанова здесь проживают?

— Положим и так. Шо тоби до нее?

— Велено передать записку с корабля «Хотин».

— Зараз виддай мэни.

— А ты кто будешь? — Моряк смерил Чернозуба недоверчивым взглядом с ног до головы.

Украинец приосанился:

— Сержант Новотроицкого кирасирского полка Макар Чернозуб!

— Чего-чего? Ты шутки тут со мной не шути! Это я тебе говорю, боцман Семен Белоглаз!

— Як? Белоглаз? — Кирасир расхохотался. — От це ж кличка якась, бо не може бути настояща хвамилия…

— Много ты понимаешь! — Боцман сжал кулаки и оглянулся.

На другой стороне улицы его поджидали четыре моряка в таких же зеленых бострогах и черных шапочках. Не только куртки, но и фигуры были у них одинаковыми: низкорослые, широкоплечие, с короткими шеями. Белоглаз дал им знак приблизиться. Вразвалочку они зашагали к воротам, засунув руки в карманы просторных флотских штанов и сохраняя на лицах выражение мрачной невозмутимости. Их неуловимое, но несомненное сходство с боцманом сразу убедило Чернозуба — перед ним люди одной, крепко спаянной команды, вроде той, к которой принадлежал он сам.

— Добре, — медленно произнес сержант, — зараз заходьте у садик до беседки. Госпожа подполковница через час выйдет…

Таким образом, первым человеком из экипажа флагманского корабля, каковой представился Анастасии, стал Семен Белоглаз. Он передал ей записку от капитана Козлянинова с сообщением о том, что ранним утром сегодня «Хотин» пришвартовался у Старо-Каменной пристани и ей следует поторопиться со сборами в плавание. Еще в записке говорилось про боцмана и четырех матросов. Они-де помогут госпоже Аржановой быстро и правильно упаковать вещи для путешествия на военном корабле, а также объяснят ей и ее прислуге основные правила пребывания там.

К объяснениям Белоглаз приступил легко, живо, с шутками-прибаутками. Перед знатной молодой и красивой женщиной он не робел, однако в то же время держался строго в рамках этикета. Аржанова, соглашаясь с требованиями судовой жизни, молча кивала головой и внимательно рассматривала моряка. Все-таки он являлся выходцем из какого-то другого, совершенно неведомого ей корабельно-морского мира. Флоре предстояло освоиться в нем и завоевать благосклонность главного его распорядителя — Тимофея Козлянинова.

Сперва боцман обрисовал ей ситуацию с открытым огнем.

Категорически запрещается держать его где-либо, кроме камбуза. Но и там огонь разжигают только два раза в день, для приготовления горячей пищи команде в специальных, крепко запираемых чугунных печах, недавно изобретенных капитаном 2-го ранга Жемчужниковым. Ночью, если уж возникнет такая нужда, то передвигаться по палубам и трапам надо не со свечкой в руке, а с фонарем. Но лучше смирно спать в своей койке от заката до рассвета.

Не разрешается передавать собственную провизию корабельным поварам.

Припасы берутся только из общей кладовой и пища готовится одинаковая для всех. Правда, у офицеров — отдельный котел. В нем мяса или рыбы, каши и масла побольше. Впридачу к этому закуски отпускаются в офицерскую кают-компанию по особому списку. Например, балык, копченые говяжьи языки, паюсная икра. Но и нижних чинов на флоте кормят неплохо: четыре раза в неделю — мясо с кашей, раз в неделю — рыба с кашей. В понедельник и среду — одна каша, овсяная или гречневая, зато густая и с 20 золотниками (более 80 граммов. — А. Б.) коровьего масла каждому. Еще морякам выдают ежедневно полтора фунта, то есть примерно 600 граммов, сухарей или печеного хлеба, две пинты пива, по средам, пятницам, субботам и воскресеньям — чарку вина[18].

Конечно, «Хотин» собою невелик, всего — около 32-х метров в длину. Но он имеет две палубы: квартер-дек и опер-дек и интрюм. Там хранятся всевозможные запасы: питьевая вода в бочках, провизия в борт-камере, порох — в крюйт-камере, дрова для камбуза и прочее. Находятся там и помещения для нижних чинов, или кубрики. Под носовой, или баковой, надстройкой живут канониры, в середине корабля, под опер-деком — матросы, ближе к корме, или юту, — морские пехотинцы. В общем, места мало, и потому каждый должен твердо знать, где его территория, и без надобности на чужую не заходить.

Его высокоблагородие капитан бригадирского ранга приказали поместить госпожу Аржанову с женской ее прислугой в адмиральскую каюту, которая расположена на юте, ряда с кают-компанией.

Солдатская же команда, о которой она упомянула, будет проживать вместе с морской пехотой. Порох и свинец, имеющийся у них, надо уложить в бочки и сдать в крюйт-камеру. Оружие, огнестрельное и холодное, они могут оставить при себе.

— А лошади? — спросила Анастасия.

— Более пяти голов принять на борт мы не можем, — ответил он.

Снова боцман заговорил об особенностях предстоящего плавания. Ведь его цель — крейсерование у южных и западных берегов Крыма. Это делается по указу императрицы для того, чтоб своевременно перехватывать как татарские суда, направляемые самозванцем Бахадыр-Гиреем в Стамбул для связи с правительством Оттоманской Порты, так и турецкие суда, которые доставляют на полуостров письма султана, деньги и оружие для бунтовщиков, а иногда и целые отряды наемников, готовых вступить в бой со сторонниками светлейшего хана Пахин-Гирея.

Без сомнения, Белоглаз был осведомлен о многом и выступал в данном случае доверенным лицом капитана. Она рассматривала его загорелую, обветренную физиономию с чертами типично русскими: волосы цвета спелой ржи, темно-голубые глаза, нос — картошкой, широкие скулы, крутой подбородок. Явно не у берега моря он родился. Однако, судя по его речи, морское дело изучил досконально и полюбил его.

То-то бы порадовался царь Петр, неутомимый мореплаватель. Все-таки выросло в Российской империи новое поколение, устремленное в голубые водные дали.

Отвечая на вопрос Анастасии, боцман кратко рассказал о себе. Происходил он из крестьян Тамбовской губернии, по рекрутскому набору взяли его в восемнадцатилетнем возрасте и как тогда была разнарядка на флот, то он и попал сюда из-за своего малого роста. Служит более пятнадцати лет и в боцманы выбился оттого, что грамоте учен и арифметику знает. Чужие страны повидал, в сражениях участвовал, находясь в Архипелажской экспедиции, на фрегате «Святой Павел», коим командовал в 1772 году храбрый лейтенант Алексиано.

— Вижу, корабельная служба тебе по душе, — сказала Аржанова.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — отрапортовал Белоглаз. — Море — это ж красота небывалая. А всякому матросскому обиходу научиться можно, главное — иметь к тому желание. Да и «Хотин» наш — из лучших в Азовской флотилии считается…

Если боцман беззаветно любил свой корабль, то кирасиры Новотроицкого полка столь же сильно были привязаны к строевым, отлично выезженным вороным и караковым лошадям, верным их помощникам и друзьям в нынешнем походе. Не один комплект подков истерли добрые кони, передвигаясь под седлом могучих всадников по этой полуденной стране.

Они дышали воздухом весенней северо-крымской степи, шагая по шляху, проложенному от полуострова Чонгар до тихой, пыльной Ак-мечети[19], вскачь носились по узким улочкам Бахчисарая, пытаясь догнать кавказских джигитов Казы-Гирея, здешнего резидента турецкой разведки. С трудом поднимались по крутой горной дороге к средневековой крепости Чуфут-Кале. А совсем недавно прошли более трехсот верст по пастбищам и предгорным долинам южной части полуострова.

Нелегко будет расстаться с ними бывалым наездникам. И в чьи руки с полным доверием можно тут передать их?

Керченские жители, рыбаки, купцы, ремесленники, земледельцы и садоводы понятия не имеют о том, как следует обращаться с верховой лошадью, обученной сложным боевым эволюциям в кавалерийском полку. Знали русские их обыденную восточную привычку: животных не жалеть, нисколько не беречь, эксплуатировать до совершеннейшего изнеможения, а потом сдавать на бойню…

Вызванный на совещание по этому вопросу князь Мещерский тоже сперва опечалился. Но решение нашел быстро. Не далее как вчера вечером пил он херес в фешенебельной греческой кофейне, что расположена неподалеку от крепости Ени-Кале. Там любят проводить свободное время офицеры русского гарнизона, и к нему за столик подсел молодой поручик из драгунской команды. Вот кому надо предложить кирасирских скакунов!

Анастасия с облегчением вздохнула. Значит, их отличные лошади еще послужат российской короне.

Они принялись составлять список тех коней, которых возьмут с собой в Гёзлёве. Первым номером, естественно, шел ее бесценный и несравненный Алмаз, вторым номером — голштинский жеребец сенунд-ротмистра по кличке Бурш. Третьим — рослый вороной Бурелом, легко носивший на своей широкой спине сержанта Чернозуба.

Над четвертым номером они думали недолго. Ясно, это будет лошадь капрала Ермилова, семилетний мерин Хорошевского конного завода, караковой масти, с белой проточиной на лбу, отзывающийся на странное имя — Синебрюх.

Но далее мнения разделились.

Князь Мещерский пятым номером непременно хотел взять кирасирского коня. Анастасия возражала. Она полагала, что им понадобится хоть одна хорошая упряжная лошадь из ее собственной конюшни, которую знает и которой будет управлять Досифей, муж Глафиры. Остальных верховых и упряжных они купят в соседнем с Гёзлёве селении Отар-Мойнак, где содержатся табуны, принадлежащие карачи Адиль-бею из рода Кыпчак. Там русские уже приобретали лошадей во время первой командировки в Крым осенью 1780 года…

Аржанова давно размышляла над новым поручением, данным ей чрезвычайным посланником и полномочным министром Веселитским.

Суть его была ей ясна. Но информации, позволяющей сейчас составить детальный план действий, не хватало. «Конфидент», проживающий в Гёзлёве, на запрос лишь сообщил о том, что в городе находится отряд кавказских наемников. Он прислан Бахадар-Гиреем и руководит им его страший сын Шагам. Каймакам, или управляющий всем округом Гёзлёве, достопочтенный Абдулла-бей из рода Ширин, назначенный светлейшим ханом, в дни мятежа сохранил верность законному правителю, вроде бы он жив, но заперт бунтовщиками в своей резиденции и ведет с ними какие-то переговоры.

Гёзлёве — крупный старинный портовый город, расположенный на западном берегу Крыма — Анастасия помнила довольно хорошо.

При этом названии перед ее мысленным взором в первую очередь вставала красивейшая Джума-Джами, соборная, или «пятничная», мечеть, построенная здесь турками в середине XVI века по проекту их знаменитого архитектора Ходжи Синана. Рядом с ней находилось столь же величественное здание турецкой бани, а чуть дальше — тахшан, или постоялый двор, «Сулу-хан», своими высокими стенами и крепкими воротами напоминающий цитадель.

В «Сулу-хане» русская путешественница провела около трех недель и сохранила о нем наилучшие воспоминания. Управляющий постоялым двором турок Шевкет-ага старался во всем угождать богатой постоялице, его сын Энвер поступил на службу к ней переводчиком. Влюбившись в прекрасную Анастасию-ханым, пылкий молодой мусульманин оказал гостье с далекого Севера — и вместе с ней внешней разведке России — очень важные услуги. Правда, сам он об этом не догадывался.

Интересно, что теперь поделывает услужливый Шевкет-ага? Уж не в его ли комфортабельном, просторном «Сулу-хане» остановился Шагам, сын главного мятежника Бахадыр-Гирея, со своими головорезами? Как бы не пришлось Флоре и доблестным новотроицким кирасирам штурмовать стены постоялого двора, рубить топорами его дубовые ворота…

Хотя Козлянинов и торопил Аржанову, назначив уход из Керчи на пятницу, ничего из этого не вышло. Вдруг на одномачтовом палубном боте «Хопер», вооруженном двенадцатью легкими орудиями и вместе с «Хотиным» отправляющимся в крейсерование, обнаружилась течь. Ее устраняли два дня. Затем наступил понедельник — время, как известно всем морякам на свете, абсолютно не подходящее для начала любого плавания.

Лишь к вечеру во вторник на флагманском корабле убрали наружный трап. К нему подошли два восьмивесельных портовых баркаса, приняли с него толстые пеньковые концы и, натягивая их, повели «Хотин» от Старо-Каменной пристани в открытое море. Матросы заняли места на реях, готовясь ставить паруса. Боцман Белоглаз распоряжался на баке, у шпиля. Капитан бригадирского ранга находился на шканцах, рядом с рулевым. Тот положил руки на штурвальное колесо и изредка поворачивал его, при необходимости спрямляя путь корабля, двигающегося за буксирами.

Аржанова вместе с князем Мещерским стояла на юте. Опершись о фальшборт, она смотрела на гору Митридат. Ее живописную горбатую вершину и зеленые отроги освещало солнце. Руины древних храмов, башен и крепостных стен казались вырезанными из бумаги, сказочными, нереальными. «Прощай, Пантикапей!» — думала Анастасия безо всякого сожаления.

Обрывистые берега мыса на западной оконечности Керченской бухты остались за кормой. Первая волна открытого моря легко подняла «Хотин» своим мощным накатом и качнула с левого борта на правый. На баке заскрипел шпиль, который вращали семь матросов. Буксирные концы наматывались на него. Сами же портовые баркасы развернулись и уходили обратно к Старо-Каменной пристани.

— Все паруса ставить! — скомандовал в рупор Козлянинов.

На ближайшей к Аржановой бизань-мачте нижний парус был косым, так называемым «латинским». Когда матросы опустили его, он почти совсем закрыл от русской путешественницы грот-мачту и фок-мачту. За огромным треугольным серо-белым полотнищем просматривалась только верхняя часть марселей, название которых она давно запомнила, и стоявшие над ними брамсели.

Ветер силою в три балла, или слабый бриз, мечта моряка, тут же наполнил паруса. Он как бы прижал корпус корабля к водной равнине, еще спокойной, лишь кое-где вспеняющейся маленькими барашками, и понес его на запад. Форштевень «Хотина» рассекал волны. За кормой корабля тянулась кильватерная дорожка, ровная, белопенная. Брызги ее не долетали до фальшборта. Качка практически не ощущалась.

Восхищенная дивной картиной, Аржанова теперь сравнивала военный трехмачтовик с его пушками, двумя палубами и трюмом, набитым до отказа, не с тяжелым и неповоротливым существом «Рыба-кит», а с птицей, чем-то напоминающей чайку. Она широко распластала свои белые крылья-паруса и свободно скользила в пространстве между светлым куполом неба и темнеющей толщей воды.

Солнечные лучи падали на поверхность моря, отражались от нее и снова уходили ввысь. При взгляде с юта чудилось, будто бы между волнами играют и ослепительно вспыхивают блики, подобные жидкому серебру.

Это был неземной, волшебный, сверкающий мир…

В адмиральской каюте Анастасии больше всего понравилось зеркало. Оно занимало простенок рядом с дверью, имело высоту от пола до потолка и раму из красного дерева с бронзовыми литыми украшениями явно нездешней работы. Аржанова в задумчивости остановилась перед ним, собираясь одеваться к ужину. Козлянинов предупредил ее, что именно за ужином в кают-компании сегодня будут ей представлены корабельные служители обер-офицерского ранга, а вдова подполковника Аржанова — им.

Великолепное зеркало отразило нагую высокую и стройную женскую фигуру. Наверное, от матушки своей Натальи Константиновны, орловской красавицы, от бабушки, от прабабушки унаследовала Анастасия эти покатые плечи, небольшую, но упругую, рельефно выступающую грудь, по-мальчишески узкие бедра, длинные ноги с тонкими лодыжками. Гибкость и силу дали ей упражнения, к которым приохотил молодую женщину покойный муж, — верховая езда, фехтование, владение огнестрельным оружием.

— Какое платье теперь надеть желаете? — спросила барыню Глафира, откидывая крышку большого сундука. — Изумрудное для визитов или то, бежевое, с юбкой-панье?

— Даже не знаю.

— Наденьте бежевое. А под корсаж — кружевную розовую шемизетку. Первый ужин здесь — дело официальное.

— Все мои платья капитан уже видел, — грустно сказала Аржанова. — Нечем мне его удивить.

— Пускай тому удивляется, что вы на его посудине плыть согласилися, — проворчала горничная.

— Вот если б со мною был тот петербургский наряд для губернского бала!

— С таким декольте? — Служанка с изрядным преувеличением показала на себе размер этой модной детали. — Да они бы тут враз очумели! Ведь ничего, окромя моря своего соленого, не видят в жизни, сердешные. Сдуру еще б посадили судно на мель…

Вдова подполковника в возмущении замахала руками:

— Типун тебе на язык! Что ты мелешь, Глафира! Только аварии мне сейчас не хватает…

Горничная мрачно усмехнулась:

— Уж не извольте гневаться, ваше высокоблагородие! Это я пошутила, конечно. Никаких аварий пока не предвидится.

— Откуда сие известно?

— Карты говорят.

Верная служанка всегда, при любых трудных ситуациях спрашивала совета у нарисованных, карточных тузов, королей, дам и валетов. Аржанова несколько лет назад подарила ей две колоды отличных игральных карт, отпечатанных в городе Берлине в четыре цвета — красный, черный, синий, желтый — и на атласной бумаге. Естественно, в них не играли, а только гадали.

Чтобы придать картинкам полную власть над ведомым и неведомым, горничная перед гаданием читала вслух заклинание, выученное у деревенской колдуньи бабушки Неонилы. В нем она называла тридцать шесть карт своими родственниками: сестрами, братьями, сыновьями, дочерьми, дядьками и тетками, сватами и сватьями, кумами и кумовьями — и просила их сказать сущую правду о том, что было, что есть и что будет. За правильные ответы она обещала им «житье привольное да раздольное».

Бывало, тузы, короли, дамы и валеты Глафире подчинялись, и ее предсказания находили подтверждение в действительности. Тогда она рассказывала про это всем, причем — неоднократно. Если предсказания не сбывались, горничная помалкивала, но своих подопечных защищала: они-де устали от работы и потому говорили неверно, или же гадание происходило в плохом месте и в неудачное для того время.

Никакого желания сейчас выслушивать деревенские байки Аржанова не испытывала и расспрашивать Глафиру о последнем ее общении с нарисованной родней не стала. Она велела служанке побыстрее подать ей белье, надеваемое под бежевое платье. Горничная открыла другой сундук и извлекла из него белые батистовые панталоны с кружевами, короткую батистовую же рубашку на бретельках и три нижние полотняные, туго накрахмаленные юбки…

В кают-компании Флоре прежде всего бросился в глаза стол, накрытый краской суконной скатертью. На нем сияла хорошо начищенная серебряная посуда: чарки, кружки, плоские тарелки, вилки, ножи, судки с солью, перцем, уксусом и горчицей, овальные блюда с хлебом, салатами, с жареными курами, нарубленными на куски, штофы с пивом и вином. Свет в это тесноватое помещение, имевшее форму прямоугольника, проникал через световой люк в потолке. Вдоль трех стен тянулись диваны. Над ними висели три картины, изображающие лес, поле и мельницу на реке. К обстановке, весьма добротной, можно было прибавить еще и клавикорды, задвинутые в угол.

При появлении Аржановой все присутствующие в кают-компании мужчины в форменных флотских белых и зеленых кафтанах встали с диванов. Козлянинов начал по очереди представлять их русской путешественнице и ее спутнику — секунд-ротмистру князю Мещерскому. Анастасия улыбалась и каждому протягивала руку. Моряки с учтивым поклоном ее целовали.

После этого капитан бригадирского ранга пригласил всех к столу. Сам он сел во главе его, Аржановой и Мещерскому указал на места справа от себя. Слева, согласно своим чинам, расположились два корабельных офицера в белых мундирах. Их имена Анастасия запомнила легко. Капитан-лейтенант Морис Орелли, англичанин, пребывающий на русской службе с 1770 года. Лейтенант Савва Фаддеевич Мордвинов, служащий с 1769 года на Донской флотилии. Третий стул рядом с ним оставался свободным. Козлянинов пояснил, что мичман Михаил Васильевич Карякин[20] в настоящее время на вахте, но позже придет непременно.

Кроме них, в кают-компании находились и другие люди. Они были одеты в зеленые кафтаны: корабельный секретарь, чиновник XI класса, штурман в ранге поручика и лекарь. С некоторым опозданием явился лейтенант артиллерии Дмитрий Никифорович Панов, командовавший на «Хотине» всеми двадцатью пятью орудиями. Его ярко-красный мундир с черным воротником, лацканами и обшлагами заметно выделялся среди прочих.

Панов оказался человеком общительным. Он взял на себя обязанность развлекать прелестную гостью светским разговором и преуспел в этом. Много фантастических, придуманных для смеха и оживления беседы подробностей поведал он Анастасии, описывая события минувшей войны с турками и действия орудийной прислуги на флагманском корабле. Остальные участники застолья, переглядываясь, изредка вставляли в его речь отдельные фразы, если Панов завирался особенно лихо.

Аржанова решила выступить в роли доверчивой и благодарной слушательницы. В нужных местах она восклицала: «Ах, как интересно!», «Не может быть!», «Замечательно!», поощряя лейтенанта артиллерии к дальнейшему повествованию. Козлянинов посматривал на вдову подполковника с удивлением. Он-то знал, что молодая женщина разбирается в устройстве гладкоствольных пушек, заряжаемых с дула, а также лично знакома с недавними союзниками турок в войне против России — крымскими татарами.

Мичман Карякин, молодой человек приятный во всех отношениях и весьма застенчивый, давно сидел за столом. Жареная курятина была съедена, пиво из четырех полуторалитровых штофов выпито. Кают-юнги внесли в помещение три фонаря, потому что за бортом корабля наступали сумерки. Посмеявшись над очередной сногсшибательной военно-морской шуткой, Флора встала. С милой улыбкой она поблагодарила Панова за смелые его выдумки про артиллерию, всех остальных — за чудесный вечер. Люди они с Мещерским сухопутные, далее продолжала Аржанова, от того чувствуют некоторую усталость от беспрестанного движения корабля по волнам и хотели бы покинуть общество. Моряки поспешно поднялись с мест и поклонились гостье. Капитан бригадирского ранга вызвался проводить ее до каюты.

В коридоре он предложил Анастасии руку, однако повел не налево, а направо, толкнул тяжелую дверь и так очутились они в капитанских апартаментах. Им навстречу шагнул коренастый белобрысый человек воинственного вида, с густыми бакенбардами, но без усов, в куртке и широких штанах. На ремне сбоку висел у него длинный морской кортик в кожаных ножнах.

— Bob, these people are my guests, — сказал ему Козлянинов.

— Yes, commander, — кившул тот.

— I think, two wineglasses with our benediktin will be the best treat to them.

— Without dout, commandor.

— Do it, please.

— Jast a minute, commandor[21].

Слегка ошарашенные, Аржанова и Мещерский, повинуясь жесту капитана, опустились на стулья у маленького квадратного стола, боком прикрепленного к стенке каюты. Едва они сделали это, как из-под стола вылез огромный черный дог с торчащими вверх ушами и зарычал на них, скаля белые клыки.

— Be calm, Greengo![22] — приказал Козлянинов и ногой толкнул страшного пса обратно под стол.

— Он не кусается? — спросила Анастасия, опасливо подбирая подол платья.

— Кусается, — ответил моряк.

— Тогда почему вы держите его без намордника?

— Потому, что это — моя охрана…

Бенедиктином капитан называл довольно крепкий спиртной напиток, тягучий, зеленоватого цвета, терпкий, похожий на ликер. Его камердинер Роберт Бредшоу принес три пузатых металлических рюмки емкостью не менее ста граммов каждая и поставил их на стол.

Затем, скрестив руки на груди, занял позицию у двери. Английский дог Гринго все-таки выбрался из-под стола и лег у ног хозяина. Он положил голову на лапы и не спускал глаз с пришельцев.

— Ваше здоровье, господа, — сказал Козлянинов и сделал добрый глоток из рюмки. — Надеюсь, плавание будет удачным…

В каюте воцарилось молчание.

Сжимая в руках рюмки с бенедиктином, Аржанова и Мещерский искали слова для продолжения разговора с мужественным мореходом и не находили. Возможно, их гипнотизировали взгляды слуги-англичанина, вооруженного кортиком, и здоровенного пса, готового вцепиться в глотку любому. О какой-то иной, непохожей на здешнюю, жизни капитана свидетельствовали такие обычаи.

Не дождавшись ответа, Козлянинов перевел задумчивый взгляд в окно. Оно занимало половину стены и выходило на галерею — узкий балкон, тянувшийся на корме от одного борта до другого. Деревянные переплеты этого окна образовывали решетку. Между ними были вставлены небольшие квадратные стекла, и они подрагивали под напором ветра, дующего с востока на запад. Вода, вскипая за кормой, шуршала, пела, посвистывала, и легкие ее звуки наполняли каюту.

Капитан думал о своих пассажирах, вернее, о пассажирке. Сегодня он наблюдал за их погрузкой на «Хотин». Конечно, сундуков, корзин и баулов они привезли на Старо-Каменную пристань немало. Большие трудности доставили лошади. Особенно, один — красивый серый жеребец совершенно дикого нрава. Но госпожа Аржанова усмирила его. Как собачонка, взошел он вслед за ней на крутые сходни. Она же обнимала коня за шею и говорила ему ласковые слова, точно животное может понимать человеческую речь.

Ранее она сообщала ему о своей солдатской команде. Он ожидал увидеть отставных седоусых ветеранов или инвалидов, часто нанимающихся к господам охранять дома и поместья. Однако, послушные ее приказам, на Старо-Каменную пристань вступили люди действительной военной службы, молодые, рослые, сильные, с отменной выучкой и сноровкой. Где она взяла их? Почему они подчинялись ей как офицеру? Зачем вся эта элитная компания направляется в Гёзлёве, захваченный мятежниками?

Между тем никаких вопросов вдове подполковника Ширванского полка задавать не следовало. Чрезвычайный посланник и полномочный министр Веселитский предупредил капитана об этом.

Вздохнув, Козлянинов повернулся к гостям. Они по-прежнему сидели неподвижно на стульях, привинченных к полу, и держали в руках рюмки с бенедиктином.

— Лучший опыт мореплавания я получил, когда в молодости служил на английском флоте, — произнес он.

— Вы побывали на разных океанах? — спросил Мещерский.

— Да, разумеется.

— Что запомнилось вам в дальних странствиях?

— Однажды я пережил бунт на корабле…

Тут Аржанова взглянула на капитана с интересом. Сделав столь неожиданное признание, он как будто сразу сломал лед отчуждения между ними. Ей трудно было рассчитывать на такое, да еще в самом начале плавания.

Коротко, но точно строя фразы, Козлянинов повел рассказ. Будучи уже штурманом, он нанялся на парусник, идущий из Плимута в Бомбей с грузом для колониальной армии. У западных берегов Африки судно попало в полосу затяжных штилей. Запасы провизии уменьшались с катастрофической быстротой, а капитан, человек грубый и надменный, изнурял команду бесконечными авралами, пытаясь в ходе сложных маневров парусами ловить ветер и двигаться к цели. Во главе заговора встал боцман. Но не все матросы поддерживали его.

Бунтовщики умело спровоцировали драку на квартер-деке, перед шканцами. В ход пошли ножи, молотки, палки. Став спиной к спине, штурман Козлянинов и тиммерман[23] Бредшоу сумели пробиться к юту, где сгруппировались сторонники капитана. Хорошо, что Роберт никогда не расставался со своим кортиком.

Кортик сыграл большую роль. Им был смертельно ранен боцман, капитан же уцелел, и колеблющиеся перешли на его сторону. Бунтовщиков заставили сесть в шлюпку и отплыть от корабля. Им дали компас, три бочки пресной воды и бочку сухарей. С тех пор Козлянинов никого из них не видел. Штиль продолжался на Атлантическом океане еще пять дней. Затем подул гарматтан, ветер из Сахары, порывистый, жаркий, пыльный. В Бомбей они пришли через полтора месяца.

В конце этого рассказа Аржанова смотрела на Бредшоу с немалым уважением. Англичанин вполне дружелюбно улыбнулся молодой леди и сжал ладонью рукоять своего знаменитого кортика. Мещерский принялся рассуждать о том, легко ли завладеть судном, затерянным среди водных пространств. Капитан отвечал ему уклончиво.

— А почему Роберт называет вас командором? — спросила она.

— Не люблю я, Анастасия Петровна, нынешние нововведения. По-моему, звучит нелепо: «капитан бригадирского ранга». Смахивает на сухопутные войска, где тоже есть бригадиры. Другое дело — «Устав Морской», государем Петром Великим написанный! Мой чин там обозначен четко и просто — капитан-командор.

— Можно и мне называть вас командором?

— Буду только рад, сударыня…

Глава шестая

Ветер, волны, паруса

Когда «Хотин» и «Хопер» миновали мыс Чауда, взору мореплавателей открылся просторный Кафинский залив и город Кафа на пологом, каменистом западном его берегу. Вид он имел внушительный: крепостные стены высотой до двенадцати метров и 26 боевых башен, по большей части прямоугольных, трехэтажных. Башни и стены украшали зубцы, но они не являлись декоративными деталями. Зубцы, мерлоны и кремальеры служили защитой для лучников и арбалетчиков, отряды которых при владычестве генуэзцев составляли гарнизон крепости. Итальянцы впервые появились здесь в 60-е годы XIII столетия.

Предприимчивые купцы и умелые судостроители, они пересекли Черное море на своих скоростных и маневренных парусно-весельных галеях и увидели Тавриду, полуостров, очень давно освоенный греками, потом перешедший под власть Византии. Воздух его, напоенный светом и теплом, напомнил им родное Средиземноморье.

Горы, подступавшие к самой воде, покрытые буковыми и дубовыми лесами, представляли собой пейзаж невероятной красоты. Бухты, гавани и заливы казались прямо созданными для судоходства.

Центром фактории они выбрали урочище Кафу, небольшое селение, принадлежавшее племяннику золотоордынского хана Оран-Тимуру. С кочевниками итальянцы договорились. Тем очень понравились генуэзские золотые монеты под названием джоновины. В XIV веке уже существовало капитанство Готия, целая область, управляемая по законам Генуи, но с консулом, выбиравшимся из местной знати сроком на один год. В эту область входили многие современные города Южного берега Крыма: Балаклава, Форос, Алупка, Мисхор, Ореанда, Ялта, Никита, Гурзуф, Партенит, Алушта, Судак, Керчь.

Кафа, которую итальянцы на свой манер называли Каффа, с двумя «Ф», превратилась в большой город с крепостью и населением около семидесяти тысяч человек. Генуэзцев была всего тысяча, остальные — греки, армяне, русские, татары, караимы, евреи.

Преобладали люди православного закона. Но никаких запрещений на конфессии не существовало. В городе мирно соседствовали католические и православные храмы, мечети, кенасы, синагога.

Торговый оборот Кафы, попавшей в центр международной торговли стран Запада и востока, Юга и Севера, был по тем временам огромен. Сюда привозили русские меха и лес, китайский шелк, арабские пряности и кофе, персидские ковры, турецкую кожу и драгоценности, французское оружие. Пользовались спросом у заезжих купцов и местные товары: соль, соленая рыба, икра, пшеница.

Но наибольшие прибыли генуэзцам приносила работорговля. Основными их поставщиками стали крымские татары, регулярно совершавшие набеги за невольниками на южно-русские земли и западный Кавказ. Рабом в капитанстве Готия можно было стать легко. За людьми охотились пираты, промышлявшие на море и даже нападавшие на приморские селения. В рабство продавала своих детей беднота. Власти лишали свободы здешних «маленьких людей без имени» за любой проступок: неуплату налогов, долги, административные нарушения.

Невольничий рынок в Кафе занимал самую большую городскую площадь. Мужчин-рабов продавали скованными по десять человек. Женщины-рабыни удостаивались личного осмотра покупателем. Рабы-дети, особенно — мальчики — лакомый товар для гомосексуалистов, стоили дороже всего. Все национальности, обитавшие в Тавриде и Северном Причерноморье, были представлены здесь, но больше других — русские, грузины, черкесы, абхазы. Из Кафы на кораблях их увозили дальше — в Византию, Италию, Египет.

Власть генуэзцев в Тавриде казалась незыблемой. Они чеканили собственную монету — серебряный аспр, не жалели денег на строительство и ремонт оборонительных сооружений и дорог, повсюду держали гарнизоны из наемных солдат. Их купеческие конторы, судовладельческие компании и банки процветали.

Однако через двести с лишним лет появились новые завоеватели, и могучее капитанство Готия прекратило свое существование, разрушившись буквально за несколько дней. Флот Османской империи летом 1475 года высадил здесь многочисленный десант. Итальянцы хотели защищаться. Но предатель из крымских татар ночью открыл османам крепостные ворота. Они овладели Кафой, практически не понеся потерь.

Одержимые идеей распространения единственно верной религии на земле, воины ислама перерезали половину населения города и разграбили их дома. Остальные жители, устрашившись свирепости пришельцев из Стамбула, приняли мусульманство добровольно. Церкви, кенасы, синагогу победители перестроили в мечети. Зато крепостные стены, башни, цитадель не тронули. Это выдающееся произведение итальянского фортификационного искусства перешло в их собственность в своем первозданном виде. Просто в его казармах поселился новый гарнизон — турецкий.

Изгнав генуэзцев с Черного моря, султан Мехмед Второй присоединил земли и города капитанства Готия к Османской империи. Таким образом Южный берег Крыма стал территорией Турции, крымские татары — ее вассалами.

Однако на самом деле мало что изменилось в жизни полуденного края. Разоренная Кафа, которую османы стали именовать по-своему: Кефе — постепенно вновь наполнилась жителями, в основном — турками и татарами. Ожила и международная торговля. Только главенствующее положение в ней теперь занимали не католики генуэзцы, а мусульманские купцы. Их корабли свободно бороздили черноморские воды, стояли во всех портовых городах Крыма, принимая на борт те же традиционно выгодные грузы. Особое развитие получил невольничий рынок. Он заметно расширился. Сотни и сотни пленников пригоняли сюда крымско-татарские феодалы, безжалостно опустошавшие ради этого города и селения южной России, Малороссии, Польши, Галиции, Валахии, горные аулы юго-западного Кавказа…

Над гладью бухты гулко прокатилось эхо двух пушечных выстрелов и затерялось в паутине средневековых улочек Кафы. Это корабли Военно-морского флота России «Корон» и «Журжа», стоявшие здесь на рейде, приветствовали приближающегося к ним флагмана эскадры. «Хотин», следуя церемониалу, также ответил им выстрелом из пушки, убрал паруса и бросил якорь в полукилометре от берега. На его мачте взвились сигнальные флаги: «Капитаны, ко мне!»

Чернея крутыми боками с широкой белой полосой и открытыми орудийными портами, оба двухмачтовых парусника тихо покачивались на воде. Как и «Хотин», они принадлежали к серии «новоизобретенных» кораблей, были построены на той же Новопавловской верфи, спущены на воду одновременно — в 1770 году — и славно повоевали с турками в прошедшую кампанию. Только история «Корона» содержала в себе не совсем обычный эпизод. В ноябре 1781 года льды вынесли его из Таганрогской гавани на Миусскую косу, где он, получив пробоину, затонул. Экипаж во главе с капитан-лейтенантом Александром Васильевичем Бабушкиным сумел перебраться на берег, но из 123 человек погибло 29. Ранней весной 1782 года судно подняли со дна Азовского моря и отремонтировали. С открытием летней навигации многоопытный и смелый Бабушкин снова повел свой корабль к берегам Крыма[24].

На здешнем рейде «Корон» и «Журжа» встретились случайно. Согласно приказу командующего Азовской флотилией адмирала Сенявина, они крейсировали в разных, хотя и соседних районах: «Корон» — от мыса Таклы до Кафы, «Журжа» — от Кафы до Судака и Алушты. Сегодня утром «Корон», пополнив запасы провизии, собирался покинуть стоянку. «Журжа» начала принимать питьевую воду в бочках, которые ей доставили из порта три большие лодки-фелюги.

Гребцы в круглых матросских шапочках и зеленых куртках-бострогах налегали на весла, и две капитанские шлюпки двигались к «Хотину» с хорошей скоростью. Козлянинов, посмеиваясь, наблюдал за ними. Такие соревнования флотские люди любили. Кто первым причалит к флагманскому борту, тот и герой.

Капитан-лейтенант Николай Петрович Кумани, командир «Журжи», опередил капитан-лейтенанта Бабушкина, потому что его парусник стоял к «Хотину» ближе. Быстро взобравшись по наружному бортовому трапу, худощавый и энергичный Кумани снял треугольную шляпу перед капитаном-командором:

— Честь имею явиться, ваше высокоблагородие…

Бабушкин был старше его по возрасту, по комплекции тяжелее, да и последствия травмы давали себя знать. Когда «Корон» под ураганным ледяным ветром погружался в пучину, фок-мачта переломилась в верхней своей части. Фор-марса-рей с высоты обрушился на палубу. Он придавил капитану левую ногу. Матросы вытащили командира, лекарь сказал ему, что кость не повреждена. Однако с тех пор нога болела, и Бабушкин слегка прихрамывал. Теперь, опираясь на трость, он медленно шел к Козлянинову по желтоватой, выдраенной до блеска палубе «Хотина»…

Совещание капитанов затянулось на полтора часа.

Аржанова, гуляя по юту, в подзорную трубу разглядывала берег залива и город Кафу. Старинная генуэзская крепость все еще выглядела привлекательно. Последний раз сражение у ее стен разыгралось в июне 1771 года. Турецкий гарнизон и крымско-татарские воины пытались отбить штурм русской армии под командованием князя Долгорукова. Битва закончилась быстро. Сначала наша артиллерия картечным огнем подавила выступление татарской конницы, затем ядрами разбила ворота. Турки успели сесть на корабли и отплыть в Стамбул. Около тысячи татар попали к русским в плен, остальные разбежались по домам.

Правители Крымского ханства больше не имели средств для восстановления крепости, и она стала разрушаться. Правда, Шахин-Гирей пытался обновить оборонительные сооружения. Он любил Кафу. Город у моря, возведенный итальянцами, напоминал ему Венецию, где прошла его беззаботная и счастливая юность.

В окуляр подзорной трубы Анастасии попадала то надвратная башня с полустертым, резанным на камне гербом консула Рафаэло Дориа — орел с распростертыми крыльями, — то трещина на стене, сложенной из ракушечника, то каменный мост, то ров под ним, давно осушенный, заросший можжевельником и кое-где — кряжистыми фисташковыми деревьями, листья которых осенью пламенели, как маленькие фонарики.

Русская путешественница раздумывала, не посетить ли сейчас Кафу. Из документов, переданных ей Веселитским, она знала, что в городе проживает надежный его «конфидент», грек Кристас Маргопулос. Он — владелец мастерской, имеет магазин и дом на Канатной улице, то есть в квартале ремесленников, изготовляющих всевозможные канаты для судов.

Грек согласился сотрудничать с русской разведкой по идейным соображениям. Единственная дочь Кристаса приглянулась начальнику турецкого гарнизона Бурташ-паше. Ничем не смогла защититься от гнусных его притязаний семья Маргопулосов. Янычары ворвались в их дом и увезли юную красавицу, оставив на пороге маленький мешочек с серебряными пиастрами. Внешне все получилось по законам шариата: паша просто приобрел новую наложницу для своего гарема. Но по существу это было обычное для Османской империи издевательство правоверного мусульманина под неверным — христианином. Мастер канатного дела, ища справедливости, подал жалобу на пашу самому султану, однако ничего не добился.

Любимую дочь он больше никогда не видел. Зато наблюдал, как армия великой царицы крошит в капусту проклятых османов у стен крепости, как они бегут, бросая оружие, как, в панике давя друг друга, садятся на корабли и уходят прочь от берегов полуострова. Вечные подголоски турок — крымские татары — вели себя при этом ничуть не лучше. Поверив в мощь северного колосса, Маргопулос пришел в штаб главнокомандующего русской армией, и там его познакомили с Веселитским.

Чрезвычайный посланник и полномочный министр навел о нем справки. Грек был предпринимателем средней руки. Он свободно владел тюрко-татарским языком. Его тесные связи с капитанами, или раисами, турецких купеческих и военных судов представляли определенный интерес. Еще он входил в попечительский совет ставшего единственным в Кафе греческого храма и потому имел среди городской греческой общины обширные знакомства.

Так или иначе, но именно Кристас Маргопулос первым сообщал Веселитскому, что Бахадыр-Гирей намеревается в августе покинуть Кафу и уйти со сторонниками в Карасу-базар. Этой информации действительный тайный советник ждал очень давно. Она означала, что правительство Блистательной Порты отказалось от первоначального плана высадить десант в поддержку мятежника на Южном берегу Крыма и предоставило самозванца его собственной судьбе. Затем мастер канатного дела привез русскому посланнику точное описание отряда Бахадыр-Гирея: сколько пеших, сколько конных, какое у них вооружение, а также назвал имена ближайших его помощников в предстоящем походе.

Аржанова отлично помнила другого крымского грека, Микиса Попандопулоса, оказавшего такие же услуги России. Он удостоился большего доверия и некоторое время являлся резидентом секретной канцелярии Ее Величества на полуострове. Но Микис погиб три месяца назад, исполнив свой долг до конца. Она присутствовала на торжественных его похоронах в Бахчисарае и, встретившись там со многими его сородичами, вынесла наилучшие впечатления об этих наших единоверцах. Теперь надо установить, обладает ли Кристас Маргопулос способностями для более серьезной конфиденциальной работы, хочет ли продолжать контакты с русской Службой внешней разведки, представлять которую здесь будет уже не Веселитский…

Приняв решение, Анастасия заторопилась в адмиральскую каюту, чтобы переодеться. Житель Кафы мог увидеть только богатую восточную женщину, которая по поручению мужа-судовладельца приехала с ним договариваться о поставке канатов в сопровождении двух слуг в чалмах, в кафтанах, перепоясанных саблями. Глафира, услышав приказ, открыла сундук, окрашенный зеленой краской. Нужный комплект одежды всегда хранился там. Бархатная круглая шапочка «фес», планшевая белая рубаха, застегивающаяся у горла на изумрудную запонку, надеваемое на нее платье из зеленого шелка «этери» с треугольным вырезом на груди, красные шальвары, выступающие из-под платья, туфли «папучи» с загнутыми вверх носами, просторная и длинная кисейная накидка «маграма» — все это преобразило русскую путешественницу. Недолго разглядывала она себя в зеркале и отошла от него, очень довольная. Легким движением руки полностью завернувшись в кисейную накидку, Флора превратилась в настоящую жительницу Крыма.

Тут раздался настойчивый стук в дверь. Горничная открыла. На пороге стоял Козлянинов. Вид у него был весьма озабоченный. Но увидев перед собой татарскую женщину в «фесе», с лицом, до глаз закрытым «маграмой», он пришел в такое изумление, что заговорил на втором родном для него языке — английском:

— Who are you? I’d never seen you on my ship…[25]

Ока рассмеялась к открыла лицо:

— Адым Анастасия.

Капитан строго сдвинул брови:

— Зачем, Анастасия Петровна, вы предприняли этот маскарад?

— Собираюсь съехать на берег.

— Не понимаю, что вы будете делать там.

— Отдыхать и развлекаться.

— С мусульманами? — не поверил он.

— Да. Разве они не люди?

— Люди. Только с поврежденной головой. Я не отпускаю вас.

— Не имеете права, — отчеканила она, не задумываясь.

— Запомните раз и навсегда, здесь, на «Хотине», никто и пальцем не пошевелит без моего разрешения. Так что на шлюпку не рассчитывайте. Если только захотите добираться вплавь… Кстати, а плавать-то вы умеете?

Козлянинов, откинув полы белого кафтана, спокойно опустился на стул возле стола и приготовился к долгому разговору. Его последняя фраза прозвучала довольно миролюбиво. Вдова подполковника в некоторой растерянности оглянулась на горничную и велела ей подать угощение: графин мадеры и блюдо с къурабие — песочным татарским печеньем. Капитан «Хотина» налил себе вина.

— Вы не ответили на мой вопрос, Анастасия Петровна, — сказал он.

— Плавать я умею.

— Это хорошо, — продолжал Козлянинов. — дело в том, что капитаны Кумани и Бабушкин доложили мне о замеченной ими небольшой турецкой эскадре. Пока османы не решились приблизиться к крейсирующим здесь кораблям российского Военно-морского флота, но и район Южного берега тоже не покинули. Настораживает присутствие в их отряде двух шебек с черными флагами…

— Шебек? — Она зацепилась за незнакомое слово.

— Шебека — быстроходное, хорошо вооруженное судно с тремя мачтами и косыми, «латинскими» парусами. Обычно ими пользуются средиземноморские пираты.

— Вот оно как, — Аржанова покачала головой. — Да, пиратов из Средиземного моря тут как раз и не хватает…

— Я говорю серьезно.

— А я не менее серьезно вам отвечаю. Никакие пираты не помешают мне совершить поездку в Кафу. Командор, самым настоятельным образом я прошу вас дать мне шлюпку!

— Думаете, ваш наряд их обманет? — Козлянинов коснулся рукой края белой кисейной накидки. — Ничуть! Ведь они прямо-таки охотятся за красивыми белыми женщинами.

— Тот, кто подойдет ко мне с дурными намерениями, не обрадуется! — она гордо вскинула голову.

— Будете защищаться?

— Конечно.

— Какое же оружие вы избрали в качестве защиты? — капитан открыто смеялся над своей пассажиркой. — Зонтик? Шпильки для волос? Или, может быть, маникюрные ножницы?.. А, я забыл! Еще есть такие штучки, чтобы подпиливать ногти. У них очень острый конец, сделаны они из стали. Их удар действительно будет убийственным…

Аржанова давно сидела за столом напротив Козлянинова и слушала его монолог, язвительный и остроумный. Оказывается, мужественный мореход был заядлым пересмешником. Иронические пассажи явно ему удавались, в них сквозила веселая злость. Он увлекался своими рассуждениями и нисколько не щадил собеседницу. В ее лице он тонко издевался над всем женским полом, неприспособленным к жизни, самонадеянным и глупым.

Однако Флора не обижалась на капитана-командора.

В эти минуты она видела его характер почти полностью и находила у Козлянинова немало привлекательных черт: он — не хам, не дурак, не упрямец, близко к сердцу принимает порученное ему дело. Ведь он пришел к Анастасии с рассказом о тех тревожных новостях, какие передали ему командиры «Журжи» и «Корона».

Взволнованную речь командора Аржанова отчасти объясняла тем, что Веселитский, помешанный на секретности, ничего толком не рассказал ему про Флору и ее диверсионно-разведывательную группу, про задачи, стоящие перед ней. Хотя, бесспорно, часть этой информации следовало флагману эскадры раскрыть. Какую именно, старый разведчик так и не определил, поскольку был занят мыслями о своем переводе из Крыма в Киев, отношениях с Шахин-Гиреем, походом от Петровской крепости к Кизи-Керману.

При последней беседе с Козляниновым Веселитский отделался намеками, не совсем ясными. Однако намеки — не приказы. Хотя, вероятно, командир «Хотина», будучи не новичком в военной сфере, кое о чем догадывался. Но теперь, когда столкновение с противником на море становится реальным, надо ли хранить все в строжайшей тайне? Пожалуй, разумнее посвятить капитана бригадирского ранга в детали, вполне очевидные для наблюдательного и опытного человека.

Обет молчания, который Анастасия дала, подписав присягу в кабинете Екатерины Второй в январе 1781 года, диктовал ей строгие правила поведения с людьми, не вовлеченными в работу секретной канцелярии Ее Величества. В один миг эти люди стали бесконечно далеки от нее. Аржанова словно бы очутилась за незримой чертой, которую мысленно назвала «граница неведения».

По одну сторону границы, под сенью государственной тайны, обличенные доверием великой царицы, существовали все они, ею избранные: и Аржанова, и Веселитский, и непосредственный начальник Флоры статский советник Турчанинов, и секунд-ротмистр князь Мещерский, и сержант Чернозуб, а также и многие иные, ей пока неизвестные, исполнители особой монаршей воли.

По другую сторону «границы неведения», точно комарики-поденки в ярком свете дня, суетились тысячи и тысячи особей homo sapiens, ничем, кроме собственных мелких интересов, не озабоченные. Их жизнь, их смерть, их личная удача или неудача не влияли на осуществление высочайше утвержденных планов. Аржанова не презирала людей, распрекрасно живущих за «границей неведения». Просто знала, что тайна им недоступна, и так должно быть всегда…

— Вы спрашивали об оружии? — прервала она затянувшееся выступление капитана.

— Спрашивал, — Козлянинов взял с блюда квадратный кусочек къурабие и положил его в рот, собираясь запить мадерой.

— Глафира, принеси мои пистолеты.

— Сию секунду, матушка-барыня.

Третьим молчаливым участником этой сцены являлась горничная Аржановой. По-деревенски сложив руки под грудью, одетая в чепец с лентами, ситцевую кофту и юбку с длинным белым фартуком, верная служанка стояла у входа в гардеробную комнату, отделенную от каюты деревянной перегородкой и занавеской из тафты. Шутки Козлянинова ей не нравились. В них она усматривала насмешки над госпожой, причем — совершенно необоснованные. Уж меньше всего Анастасия Петровна походила на капризную и вздорную уездную барыньку, дальше города Льгова Курской губернии никогда не выезжавшую.

Но обет молчания, неписаный, неназванный, распространялся и на Глафиру. Никто не объяснял ей это правило. Она почувствовала его сердцем, чутким и преданным. Иногда, естественно, задумывалась: в какое же престранное дело замешалась вдова подполковника по своей пылкости да по молодости. Однако рассуждений о том с мужем Досифеем и сыном Николаем не вела. Чего зря болтать? Известно, на все воля Божья. Хочешь — не хочешь, а будучи крепостным человеком, разделишь судьбу господина, куда бы она его ни завела…

Уже уложенные в сумочку из гобеленовой ткани, «Тузик» и «Мурзик» дожидались поездки в Кафу. Их изготовила миланская фирма «Маззагатти» специально для дам, обожающих путешествовать в одиночку. Общая длина каждого достигала 21 см, калибр — 14 мм. Рукояти из темного орехового дерева, инкрустированные серебром, золотая насечка на стволах и узорчатое чернение делали это оружие похожим на дорогие игрушки.

— Забавная вещица! — небрежно сказал Козлянинов, бросив взгляд на пистолет в руках Аржановой. — Неужели она стреляет?

— Укажите цель, ваше высокоблагородие.

— Вон на стене у вас за спиной на щитке висит противопожарная инструкция.

— Вам не жаль эту бумагу?

— Нет, — он усмехнулся.

Анастасия поставила курок на боевой взвод, левой рукой обхватила запястье правой, чтобы хорошо зафиксировать «Тузик», прицелилась и нажала на спуск. Тут курок с кремнем ударил по огниву, посыпались искры, оно открылось, порох на затравочной медной полке вспыхнул, огонь передался заряду в стволе, и круглая свинцовая пуля, пролетев три метра, впечаталась точно в середину листка, исписанного черными чернилами.

Козлянинов вскочил с места как ошпаренный:

— Да вы не понимаете шуток!

— А вы не шутите так со мной…

Он дал ей корабельный баркас, на котором можно было установить мачту и поднять парус. Это плавсредство для большей маскировки спустили с борта «Хотина», обращенного к морю. Боцман Белоглаз сел к рулю, четыре матроса взяли на всякий случай весла.

Аржанова в сопровождении Мещерского и Чернозуба отправилась не к самой Кафе, но в дальнее предместье ее, расположенное к востоку от крепостных стен. Там они наняли крытую арбу и благополучно добрались до Канатной улицы.

Кристас Маргопулос не сразу поверил, что богатая татарская женщина действительно является доверенным лицом русского посланника Веселитского. Она дважды повторяла пароль и затем передала ему условленный предмет — серебренное кольцо с затейливой монограммой «IX» — Иисус Христос. Грек пригласил важных гостей из торгового зала пройти в его кабинет и приказал жене подать туда кофе и сладости.

Глядя в серые глаза прекрасной незнакомки, мастер канатного дела порывался рассказывать ей о своей дочери, похищенной Бурташ-пашой, о мятеже Бахадыр-Гирея, основные события которого развернулись в мае и в июне 1782 года в Кафе. Но Аржанова это знала. Она переводила разговор на другую тему: морские перевозки между крымским ханством и Османской империей. По ее предположению, Маргопулос, снабжавший моряков канатами, мог знать их подробности, как говорится, из первых рук.

Он свидетельствовал, что морская блокада полуострова, введенная русскими в июле, сыграла значительную роль. Татарские суда они просто не выпускали в море, требуя у них документы, подписанные законным правителем ханства Шахин-Гиреем. Турецкие корабли часто преследовали и открывали огонь по ним, если те медлили поднять флаг и тем указать свою принадлежность, останавливали, досматривали товары, советовали капитанам не ходить в Крым, пока мятеж не будет подавлен.

С русскими мореплавателями Маргопулос сталкивался редко. Их базы находились в Таганроге и Керчи, где россияне устроили собственные парусные и канатные мастерские и склады. Но турецкие раисы жаловались греку на то, что в прибрежных крымских водах им житья не стало от русских. Их корабли, фрегаты, шхуны, боты встречаются повсюду. Они смело идут на сближение, первыми начинают стрельбу из пушек, держат на палубе готовые к бою абордажные команды…

В целом «конфидент» из Кафы произвел на Аржанову хорошее впечатление. Конечно, далеко ему было до Микиса Попандопулоса, умного, энергичного, предприимчивого. Нет, не скоро секретная канцелярия Ее Величества найдет в Крыму нового такого сотрудника. Но честный наблюдатель Кристас Маргопулос, мечтающий отомстить обидчикам, тоже пригодится.

Анастасия предложила греку сейчас написать о каком-нибудь последнем значительном событии на рейде в Кафе. Он подумал и набросал записку в десять строк. Внизу на листке Кристас поставил свой псевдоним — Иона.

Поскольку общались они по-тюрко-татарски, то и записка была на этом языке. Грек, привыкший к письменной речи, необходимой в его бизнесе для составления договоров, расписок, прейскурантов, изложил суть дела разборчивым почерком и почти без орфографических ошибок. Аржанова, взяв листок, пробежала глазами донесение и нашла его весьма интересным.

Позавчера под вечер двухмачтовая фелюга, не поднимая никакого флага, пыталась выйти в открытое море, но на свою беду встретилась с заходящим в бухту «Короном». Капитан Бабушкин приказал ей остановиться. Моряки с фелюги его не послушались. «Корон» произвел два выстрела из пушки. Первое ядро ушло далеко, второе ядро снесло на лодке самую большую мачту. Фелюга чуть не перевернулась, но на веслах все-таки добралась обратно к берегу. Владелец лодки турок из Синопа Халим-ага, покупая у Маргопулоса новые снасти вместо порванных, сказал, что очень торопился. В тот день на траверзе мыса Меганом его ждали старые друзья. Они пришли сюда на шебеке «Орхание» из Мраморного моря.

Русская путешественница достала из сумочки десять османских золотых монет флори и положила перед Маргопулосом. Грек удивился. Обычно Веселитский платил ему гораздо меньше, да и вовсе не из-за денег Кристас помогал единоверцам в борьбе против мусульман. Аржанова постучала пальцем по листку с донесением:

— Добавьте сюда все, что знаете о Халим-аге…

Не в силах быстро расстаться с необычной гостьей, Маргопулос вызвался показать ей кратчайшую дорогу к центру города, а заодно — дом Халим-аги, его место на пристани и две фелюги, на которых тот ежедневно выходил в море рыбачить. Шагая рядом с арбой, грек спрашивал Анастасию, надо ли ему ждать от нее вестей. Она кивала головой: да. В скором времени кто-то обязательно передаст Кристасу привет от Флоры, и пусть он будет откровенен с этим человеком…

Далеко за кромкой прибоя остались древние крепостные стены, улицы и дома Кафы.

После полудня ветер усилился, волны чередой заходили по рейду. Баркас острым носом взрывал белые барашки на их крутых спинах. Брызги летели на прямоугольный парус, который выгибался от порывов ветра и натягивал шкоты — канаты, идущие от нижних его концов к металлическим кнехтам на корме.

Боцман Белоглаз обеими руками держал румпель баркасного руля и улыбался Аржановой. Он был доволен днем, проведенным в тихой бухточке. Во-первых, более четырех часов моряки тут купались и загорали, отдыхая от судовых работ, во-вторых, госпожа Аржанова хорошо их угостила. Из города она привезла кувшин вина и корзину, полную вкусной татарской еды: горячие чебуреки и «шиш-кебап» — кусочки молодой баранины, нанизанные на палочки и поджаренные на открытом огне.

Обойдя «Хотин» мористее, боцман приказал матросам убрать парус. К борту флагманского корабля они подошли на веслах и забросили наверх швартовые концы. На вахте находился лейтенант Савва Фаддеевич Мордвинов, человек немногословный и даже мрачноватый. Но Анастасию, поднимающуюся по трапу, он приветствовал как члена экипажа офицерского ранга с отменной военно-морской вежливостью.

За ужином в кают-компании Аржанова увидела новое лицо, и было оно крымско-татарской национальности. Пока русская путешественница отсутствовала, на «Хотин» прибыл из Кафы представитель Шахин-Гирея со свитой. Капиджилар-кегаяси, или начальник ханской фельдъегерской службы, Мехмет-ага имел особое поручение от повелителя. Во всех крупных городах Южного берега Крыма надлежало ему сходить с корабля на берег и встречаться с местным населением, дабы разъяснять ему текущий политический момент, а именно: ругательски ругать самозванца Бахадыр-Гирея, восхвалять законного правителя Шахин-Гирея и сообщать, что через месяц он вернется в столицу ханства и вновь займет престол, вероломно захваченный старшим братом.

Светлейший хан придумал все это вместе с Веселитским. Среди своих придворных для исполнения важной миссии он выбрал шесть человек, верных, надежных, но самое главное — красноречивых: Мехмет-агу из Кафы, Гальет-бея из Гёзлёве, Мехметша-бея из Балаклавы, Бахадыр-агу из Судака, Девлет-агу из Сарпбулата, Бахты-шах-оглы — из Карасу-базара. Чрезвычайный посланник и полномочный министр подкрепил сие действие инструктивным письмом, направленным флагману эскадры:

«Сообразуясь монаршему наставлению, мне воспоследовавшему, об утушении мятежа, тех шести чиновников с бешлеями и со служителями к вам отправляя, покорно прошу каждому из них показать судно, на коем бы находясь, исполняли своего государя вышесказанное наставление, а где и куда будут оные приставлены для увещевания народа, приказать командирам казенными лодками их отвозить и к судну привозить, отнюдь нигде не оставляя вдали, дабы в случае не подвергнуть верного хану человека никакой опасности. По сходству сего и данного вам от команды наставления не оставьте вашим начальникам подтвердить и о том, дабы все офицеры и нижние чины с теми чиновниками и татарами обходились дружелюбно, соблюдая наивящую монаршую о татарских народах волю, сопряженную всегда с ея человеколюбием…»[26]

Признавая ханского придворного равным офицеру Российской императорской армии и флота, а также желая продемонстрировать рекомендованное ему Веселитским дружелюбие, Козлянинов пригласил Мехмет-агу в кают-компанию. Тут крымчанину пришлось смириться с европейскими порядками. Он сидел на стуле и за столом, ел при помощи ножа и вилки, что по законам шариата считалось немалым грехом. Еще больше смутило его появление в кают-компании женщины с открытым лицом и в одежде, по разумению мусульманина, совершенно неподобающей, то есть с оголенными до локтя руками.

Правда, он узнал Анастасию, которую видал при дворе светлейшего хана ранее, осенью 1780 года. Мехмет-ага отвесил ей восточный поклон с прикладыванием рук к сердцу и ко лбу. Однако Аржанова его не помнила. Должность у него была не очень значительная, да и татарские мужские лица часто казались ей одинаковыми: смуглые, плоские, с глазами-щелочками, с жидкими усами и бородками, точно приклеенными к широким скулам.

Она заговорила с ним по-тюрко-татарски. Мехмет-ага обрадовался, ибо русским языком почти не владел. Корабельные же офицеры воззрились на молодую женщину в сильнейшем недоумении. Конечно, по своему дворянскому происхождению и образованию она могла знать французский, немецкий, итальянский и даже греческий, но — тюрко-татарский? Зачем он ей?

Лишь Козлянинов не растерялся. Он предложил Анастасии быть переводчиком в разговоре за столом. Беседа заметно оживилась. Темой ее сделался Крым, его климат, природа, география, нравы и обычаи жителей. Мехмет-ага также охотно рассказывал о себе и службе при дворе светлейшего хана.

Многое удивляло моряков в этих рассказах, но более всего — сам факт присутствия выходца с исламского Востока в их кают-компании. Они внимательно разглядывали его экзотический наряд: меховую шапку, обмотанную цветастой чалмой, длинный лиловый кафтан без воротника и с косо выкроенной полой, красные чулки, черные туфли без задников, но на каблуках. Все они были участниками Первой русско-турецкой войны и привыкли считать турок и крымских татар своими ярыми противниками. Стойкое это убеждение не могли поколебать никакие политические моменты. Однако, повинуясь воле государыни, они делили с мусульманином хлеб и соль и поддерживали беседу, ровно ничего для них не значащую…

Мало-помалу Аржанова привыкала к «Хотину».

Каждое утро после завтрака она поднималась на открытую палубу юта и оттуда в подзорную трубу оглядывала безграничные водные пространства слева от корабля и береговую линию полуострова, еле-еле различимую, справа от него. Затем спускалась на шканцы, к вахтенному офицеру капитану-лейтенанту Морису Орелли. Они обменивались несколькими фразами по-французски. Как правило, капитан-лейтенант говорил о погоде. Она имела огромное значение для мореплавателей и пока радовала их голубым безоблачными небом, спокойной водой, устойчивым западным ветром. Тут на шканцах появлялся Козлянинов, идеально выбритый, тщательно причесанный, пахнущий дорогим английским одеколоном. Он предлагал прекрасной даме руку и, к великой досаде Мориса Орэлли, уводил ее прочь, обещая показать нечто новое, доселе ею невиданное.

Командор не обманывал Флору.

В первый день путешествия от Кафы к Ялте они очутились в носовой части корабля. Для начала, извинившись за такую прозу жизни, капитан бригадирского ранга указал русской путешественнице на гальюн, или отхожее место для нижних чинов. Потом привлек ее внимание к возвышающемуся над гальюном бушприту, выдающемуся далеко перед корпусом судна и несущему не прямые, а треугольные паруса, называемые кливерами. Далее он темпераментно рассказал ей абсолютно все про конструкцию якоря. Чтобы не огорчать мужественного морехода, ей пришлось подойти к толстой, короткой, квадратного сечения балке, именуемой крамбол, и даже похлопать по ней ладонью. Балка тоже выступала за борт корабля, но сбоку, а служила для «взятия якоря на кат», то есть для подъема его из воды.

Увлекшись, Козлянинов хотел сразу показать пассажирке и носовую надстройку изнутри, но она резко тому воспротивилась. Аржанова сказала, что на сегодня с нее хватит этих морских терминов. Они пока не умещаются в ее голове, занятой размышлениями над повестью господина Вольтера «Кандид», которую она сейчас с удовольствием читает.

На второй день командор, памятуя об отпоре, им полученном в связи с гальюном, бушпритом, кливерами и крамболом, привел Анастасию снова на бак, но к месту, женскому пониманию более доступному. Он толкнул широкую тяжелую дверь, и они попали… на камбуз.

Как и все другие помещения на «Хотине», он был довольно тесным. Необычный вид камбузу придавали листы красно-желтой меди, набитые на его стены сплошь от пола до потолка в целях пожарной безопасности. Еще там находилась большая черная чугунная печь с четырьмя десятиведерными медными котлами, смонтированными над топкой намертво, куб для кипячения воды и длинный стол для разделки продуктов, крытый луженым железом.

В этом узком пространстве с ловкостью акробатов перемещались два повара в белых куртках, колпаках и фартуках. В печи уже гудел огонь. Нарезав на мелкие куски пласты солонины, повара загружали мясо в котлы. Кочаны капусты, морковь, свекла, репчатый лук разноцветным ворохом высились на столе. Пучки изумрудной зелени — петрушка и укроп — лежали отдельно, дожидаясь своей очереди.

При виде командира повара встали по стойке «смирно», сжав в руках оловянные половники. Они доложили Козлянинову, что процесс изготовления обеда в разгаре. Конечная его цель — щи с мясом и свежей капустой для нижних чинов, гуляш из баранины с тертым горохом — для офицеров. А еще у них есть кипяток, и для гостьи они сейчас сварят кофе, благо печь раскалилась достаточно.

Аржанова кивнула головой в знак согласия. Оборудование судовой кухни, где рационально использовался буквально каждый квадратный сантиметр площади, ее заинтересовало. Пребывая на «Хотине» неделю, она обратила внимание на отношение моряков к еде. Однообразие и суровость морской жизни делали ее чуть ли не единственным удовольствием, доступным флотским людям в плавании. Из-за нехватки еды или ее плохого качества на корабле мог даже вспыхнуть бунт, о чем и рассказывал ей недавно Тимофей Козлянинов.

Без сомнения, камбуз являлся территорией по своему значению совершенно особенной. Если бы мысли мореходов имели силу электрических разрядов, то медные его красно-желтые стены под их воздействием светились бы и днем, и ночью. Так часто они думали обо всем, происходящем там. О том, что лежит на разделочном столе, что уже распадается на части под острым поварским ножом, что покуда варится в котле, закрытом крышкой.

Кофе для капитана бригадирского ранга и его прелестной спутницы повара подали в смежное с камбузом помещение — посудную кладовую, где тоже было чисто и светло. Усевшись на рундуки и держа чашки с горячим напитком в руках, они обозревали ряды полок с разнообразными деревянными мисками, тарелками, блюдами, чашками для нижних чинов и оловянными, и серебряными — для офицеров. Беседа, посвященная корабельному быту, в этом интерьере и при аппетитных запахах, долетающих с камбуза, вышла у них по-домашнему спокойной и почти задушевной.

На третий день путешествия из Кафы, уже имея рапорт штурмана о том, что до Ялты «Хотину» осталось идти примерно двадцать миль, командор осмелел. Он решил познакомить вдову подполковника Ширванского пехотного полка с настоящей морской службой. Бушприт, якорь, камбуз — лишь частности, детали флотской жизни. А главное в ней все-таки другое — мачты, реи, паруса, стоячий и бегучий такелаж.

Однако утро теперь выдалось не такое ясное и тихое, как вчерашнее. На небе собирались тяжелые дождевые облака. Ветер стал переменчивым. Он то надолго затихал, и тогда паруса «Хотина» обвисали, не давая ему двигаться вперед, то вдруг сильный порыв его вновь ударял в серо-белые полотнища, заставляя их упруго выгибаться и нести военный трехмачтовик по волнам с изрядной скоростью.

Предложив Анастасии руку, Козлянинов увел ее совсем недалеко от шканцов и вахтенного офицера Мориса Орелли, грустно посмотревшего ей вслед. Они остановились прямо в двух шагах от грот-мачты. Капитан бригадирского ранга поднял голову вверх, и Аржанова тоже сделала это. Отсюда, снизу, с наветренной стороны грот-мачта просматривалась вся, как огромное рукотворное дерево, вознесшее свою вершину с длинным, бьющимся на ветру вымпелом к самому небу.

Используя старый прием, капитан пустился рассказывать о том, как делают мачты и реи. Но Анастасия его не слушала. Приложив ладонь к колонне, выкрашенной белой краской, русская путешественница ощутила, что грот-мачта вибрирует, гудит и постанывает, точно живое существо. Ветер, могучий властелин моря, испытывал ее на прочность. Удержаться ей помогали ванты, наведенные с обоих бортов, а также толстые пеньковые тросы, тянущиеся от носа и от кормы — штаги и фордуны, — но ведь невероятно трудно, страшно и ответственно один на один противостоять стихии…

Анастасия, будучи человеком дисциплинированным, старалась не покидать отведенной ей для прогулок открытой палубы юта. Хотя иногда желание подойти к мачтам поближе у нее возникало. Но пугали окружающие их груды снастей, висящих, лежащих, двигающихся и неподвижных. Кроме того, она не хотела мешать матросам, занятым на парусной вахте. Теперь, когда командир «Хотина» находился рядом с ней, эти опасения исчезли. Козлянинов, прервав повествование о судовых конструкциях, пристально наблюдал за собеседницей.

— А хотите подняться на грота-марсовую площадку? — внезапно задал вопрос командор.

— Она высоко?

— Нет. Метров двенадцать над палубой, — капитан указал на крепкое, почти квадратное сооружение из черных балок и досок на грот-мачте над их головами.

— Лезть по вантам? — уточнила Аржанова.

— Ну да, как лазают матросы.

— Вообще-то боязно.

— Ерунда, — произнес он уверенно. — Я полезу вместе с вами и буду страховать. Здесь нет ничего необычного. Любой мальчишка юнга на моем корабле скажет вам это.

— Разве я похожа на юнгу?

— Вам же нравится менять обличья, — Козлянинов улыбнулся совершенно невинно. — Кстати, костюм я приготовил. Думаю, он придется впору.

— Значит, все предусмотрено… — Анастасия в растерянности взглянула на собеседника. Слишком неожиданным казалось его предложение.

Командор, видя ее колебания, заговорил снова:

— Ни с чем не сравнимое зрелище — море в лучах солнца и с высоты птичьего полета. Оно движется и сверкает, подобно сказочному миру. Может быть, вы полюбите его так сильно, как я. Может быть, в испуге перед великой стихией навсегда отвратите от него свое сердце…

Несколько поэтически и высокопарно, но очень трогательно изъяснялся с ней сейчас пересмешник. Раньше она и предположить не могла, будто у него в запасе есть такие слова, фразы, сравнения, эпитеты. Однако, неизвестно почему, тотчас поверила в их искренность.

Если принять приглашение, то чисто технически осуществить восхождение по веревочной лестнице над палубой «Хотина» для Аржановой не составляло особого труда. Ее физическая подготовка была всесторонней и безупречной. Женское самочувствие ныне допускало большие нагрузки. Останавливало Анастасию лишь одно соображение: как отнесутся к этому другие офицеры, не вызовет ли ее поступок насмешек и кривотолков среди команды флагманского корабля?

Но кают-юнга капитана бригадирского ранга черноокий кудрявый отрок по имени Варфоломей, одинакового с ней роста и телосложения, застенчиво улыбаясь, уже протягивал Аржановой узелок о одеждой.

— Берите, Анастасия Петровна, — голосом неотвратимым, как команда «Огонь!», произнес Козлянинов.

— Вы настаиваете?

— Только прошу и предлагаю.

— Вы, Тимофей Гаврилович, будете отвечать за все.

— Это безусловно…

Верная служанка поначалу не поверила собственным ушам. Потом всплеснула руками. Потом принялась плакать и причитать, углом фартука вытирая слезы. Наконец, у нее вырвалось восклицание: «На кого ж вы нас покидаете?!» Тут Аржанова велела Глафире замолчать и побыстрее подавать ей матросские принадлежности: зеленую куртку-бострог, широкие белые штаны, черную круглую шапочку, немного похожую на колпак и сделанную из поярка.

Зеркало в адмиральской каюте достоверно показало все перемены во внешности молодой женщины. Козлянинов действительно угадал с размерами. Лишь штаны оказались длинноваты. Но она укоротила подтяжки и придирчиво посмотрела на свое отражение. Ни дать ни взять, морячок лет пятнадцати, стройный, ладный, подтянутый, находился перед ней. Пожалуй, в общем строю команды «Хотина» его и не отличишь от настоящих мореходов.

Закрыв за барыней дверь, Глафира бросилась к походному иконостасу. Она начала горячо просить Пресвятую Деву Марию заступиться перед Всевышним за рабу его Анастасию, смелую до безрассудства. Кроме молитвы, горничная прибегла к заговору-заклинанию. По ее разумению, командир «Хотина» подбил вдову подполковника на смутное дело вовсе не из добрых побуждений.

Потому, поклонившись три раза на восток и перекрестившись, служанка возвела очи к низкому потолку каюты и зашептала оберег от злого человека:

От злых дел, от злых людей,

На твоих Божьих премудрых словах

Утвердил небо и землю, солнце и месяц,

Луну и звезды Господни.

Так утверди, же сердце Анастасии

От зла, по стопам и по заповедям.

Небо — ключ, земля — замок тому ключу наружному.

Так тын, над аминями аминь. Аминь!

Трижды произнеся заклинание, она затем трижды сплюнула через левое плечо, чтобы отогнать сатану, явно сыгравшего здесь немалую роль. Только теперь Глафира сочла, что сделала все возможное для спасения барыни, и вернулась к прежнему своему занятию — вязанию носка.

Глава седьмая

Осенний шторм

На высоте ветер был сильнее.

Сначала он помогал Аржановой взбираться по наклонной веревочной лестнице, точно невидимыми ладонями прижимая ее к вантам. Но последняя часть пути на грота-марсовую площадку требовала особой сноровки. Здесь так называемые путенс-ванты располагались под обратным углом. Чтобы преодолеть их, приходилось висеть спиной вниз, делать рывки и одновременно с ними хвататься руками за следующие перекладины-веревки.

Козлянинов, поднимавшийся за Анастасией, в этот момент подставил плечо и мощно поддержал ее, почти вытолкнул наверх. Тела их невольно соприкоснулись, что, конечно, являлось нарушением правил этикета, принятого в дворянском обществе. Однако, очутившись на грота-марсовой площадке, русская путешественница как-то позабыла об этикете.

Картина, ей представившаяся, ошеломила Аржанову.

Площадка под ногами, сбитая из толстых досок, показалась ей большой, а палуба «Хотина», оставшаяся внизу, — маленькой. Порыв вольного черноморского ветра заставил ее тесно прижаться к мачте спиной, а водная поверхность, ослепительно сверкавшая в лучах солнца, — закрыть глаза. Потом она их открыла и увидела облака. Медленно плыли по небу причудливые синеватые, лиловатые и дымчато-серые громады. Очень странно вели себя чайки. С пронзительными криками, чуть не задевая грота-марс крыльями, они парили и парили в хрустальном небе, и Анастасия могла рассмотреть их черные глаза-бусины, острые клювы, белые перья на груди.

— Полезем дальше? — спросил командор.

— Мне и здесь хорошо, — ответила она.

— Это — грота-марс. Там — грота-салинг. Всего-то тринадцать метров, — он указал пальцем вверх, на еще одну черную деревянную площадку, но гораздо меньшую, над их головами.

— В следующий раз, — сказала Анастасия, продолжая крепко держаться за мачту.

— Ладно, — он кивнул. — Тем более что к моряцкому племени вы приобщились.

— Неужели? — Она усмехнулась.

— Да, взобраться на грота-марс — первое испытание для новичка. Выдержит, быть ему на флоте.

— Благодарю покорно.

— Зря сердитесь. Самое страшное — позади.

— Нисколько я не сержусь.

— Не лгите, Анастасия Петровна, — он наклонился к ней, и совсем близко она увидела его ясные голубые глаза, светлые волосы, сейчас гладко зачесанные, собранные сзади в косичку, и губы, плотно сжатые. Он был серьезен и печален.

— Зачем вы устроили это?

Мужественный мореход долго молчал и наконец признался:

— Наверное, потому, что вы мне нравитесь. Безумно нравитесь. Но у меня нет шансов. Вы существуете в каком-то другом, параллельном мире…

Тут капитан бригадирского ранга, пользуясь беспомощным положением спутницы, ее поцеловал. Он сделал это так нежно, так бережно, словно боялся, будто Анастасия, подобно белой чайке, немедленно взмахнет руками, как крыльями, и улетит от него в морскую даль, слепящую бликами, вечно подвижную, космически неизмеримую.

Разве могла она ему не ответить?

Через минуту они уже целовались на площадка грота-марса, абсолютно для того неприспособленной. Во-первых, перила там имелись только с одной стороны, наветренной. Во-вторых, поворачиваться им мешали тросы гардель и борг, проходящие с четырех сторон от мачты на расстоянии полушага. В-третьих, они все время спотыкались об огоны, или петли, вант, в количестве двенадцати штук, закрепленные на мачте снизу, и о толстенные канаты штага и лось-штага, на них накинутые. Одно их устраивало: паутина стень-вант, тянущихся вверх от грота-марса к грота-салингу, надежно укрывала влюбленных от взглядов с палубы.

Совсем не наглым ловеласом, победителем женщин, выступал командир «Хотина». Скорее, наоборот, — застенчивым вздыхателем, рыцарем печального образа, лишь мечтающим о пленительных прикосновениях, но отнюдь не добивающихся их силой и настойчивостью. Эта деликатность и волновала, и подкупала Флору. Поколебавшись немного, она сама расстегнула зеленую куртку-бострог.

Прозрачная батистовая рубашка обтягивала ее груди. Соски, твердея, темнели под тонкой тканью, как бутоны дивных цветов. Двойная складка пуговичной застежки скрывала главную тайну Анастасии — боевой шрам от скользящего удара кинжалом. Беловатая его узкая полоса пролегала точно между двумя прелестными холмиками. Если бы Козлянинов захотел расстегнуть рубашку, то она бы решительно его остановила.

Но командор не намеревался доводить ласки до последнего предела. Просунув тяжелые ладони под куртку, он сжимал талию вдовы подполковника и целовал ей шею и плечи. Чуть позже, встав перед ней на колени, он слегка прихватил губами соски, сначала левый, потом правый. Сладкий протяжный стон был ему ответом.

Бешеная радость мелькнула в глазах капитана. Он выпрямился. Женщина, которая казалась Козлянинову далекой, точно вершина горы Эверест, его любила и ему отдавалась. Пусть не здесь и не сейчас. Главное — она дала ему заветный знак. С такой наградой он преодолеет тысячу препятствий, пройдет сквозь огонь и воду, поразит насмерть гадов земных, пресмыкающихся во прахе, поймает волшебную Жар-птицу, скрывающуюся где-то в поднебесье.

От грот-мачты командор шагнул к перилам, раскинул руки в стороны и, повернув разгоряченное лицо к ветру, дико заорал:

— Море! Солнце! Небо! Я вас люблю!..

Анастасия только улыбалась.

Она не осмеливалась передвигаться по шаткому полу грота-марса с подобной уверенностью и свободой, а лучше чувствовала себя, упираясь спиной в толстую колонну мачты. Русская путешественница застегнула куртку на все ее шесть пуговиц, от пояса до горла, и поправила на голове матросскую шапочку. Она считала, что пора возвращаться на палубу флагманского корабля и приводить в порядок нынешние невероятные впечатления.

Капитан бригадирского ранга так не думал. Ему хотелось продлить свидание. Обняв возлюбленную одной рукой, другой он указал ей на юг и заговорил о своих последних плаваниях. Они проходили там, за жемчужной дымкой, скрывающей Босфор и бухту Золотой рог, в теплых южных морях: Мраморном, Эгейском, Ионическом, Адриатическом, Средиземном. Среди островов, скалистых и зеленых, в портах итальянских, марокканских и греческих, возле прибрежных османских крепостей, окруженных соленой водой, — вот где провел он целое десятилетие своей жизни, вполне достойное воспоминаний.

В 1770 году Козлянинов, будучи офицером на корабле «Святослав», участвовал в знаменитом, победоносном для русских сражении с турецким флотом у Чесмы. Затем, в течение пяти лет находясь в составе Архипелажской экспедиции, он командовал разными военными парусниками: «Ростислав», «Страшный», «Георгий Победоносец». Жестоких схваток на море и на берегу произошло тогда немало. Фортуна, дама чрезвычайно капризная, благоволила по большей части не воинам ислама, а внезапно нагрянувшим в их края пришельцам из дремучих лесов и неоглядных полей великой северной страны.

При боях в Архипелаге из 75-ти кораблей и судов наши потеряли один линейный корабль «Святой Евстафий», их же противники — 16 судов этого типа, кроме того, — еще 365 других, более мелких плавсредств. За все сожженные, потопленные, захваченные корабли, пушки, знамена Адмиралтейств — коллегия насчитала морякам гигантские наградные — 375 064 рубля 64 копейки. Таковые деньги по указу Екатерины Второй, весьма довольной действиями своего военно-морского флота, казна им выплатила немедленно.

В воздаяние его героических подвигов в Архипелаге, императрица пожаловала Козлянинова в капитаны второго ранга. Получил он и орден Св. Георгия 4-го класса: по совокупности, за 18 успешных морских кампаний. Но выше всего командор расценил особое доверие государыни. Она назначила мужественного морехода руководить секретной миссией, цель которой заключалась в проводке пяти фрегатов с Балтийского моря в Черное под видом торговых судов.

Военные корабли перекрасили, забили на них пушечные порты, пушки спрятали в песочный балласт. В трюмы они приняли грузы длительного хранения: железо, свинец, воск, кирпич, парусное полотно. Отряд мнимых «купцов» вместе с сопровождающая его фрегатом «Северный орел» под командованием Козлянинова вышел из Кронштадта 14 июня 1776 года. Он обогнул берега Европы, миновал Средиземное море и прибыл в Стамбул. Но дальше турки суда не пустили. Секрет операции турецкая разведка разгадала. Русским, несолоно хлебавши, пришлось возвращаться домой.

Впрочем, эта неудача не повредила карьере Тимофея Козлянинова. Царица в мае 1778 года пожаловала его в капитаны первого ранга. Находясь в Ливорно, он познакомился с марокканским беем, вызвал доверие к себе и удачно провел довольно сложные переговоры. В результате восточный владыка разрешил нашим кораблям заходить в порты своей страны беспрепятственно и беспошлинно.

Собственно говоря, описание роскошного дворца со зверинцем, парком и фонтанами в Танжере, где обитал марокканский бей с гаремом в девяносто шесть наложниц, и явилось последним эпизодом в красочном повествовании. Капитан бригадирского ранга вдруг замолчал и нахмурился, вглядываясь в небесную даль. Оттуда, клубясь и сгущаясь, двигались к «Хотину» свинцово-серые тучи. Они закрывали горизонт и опускалась все ниже и ниже к воде. Море под их мрачной сенью с неправдоподобной быстротой меняло свой цвет: голубой, зеленовато-синий, просто синий, темно-фиолетовый, густо черный.

— Что случилось? — спросила Аржанова.

— Будет шторм, — ответил Козлянинов.

— Это опасно?

— Ничего, «Хотин» выдержит. У нас есть минут тридцать для подготовки. Поверь, краса моя, не впервой мне штормовать в морях и океанах. Главное — действовать правильно и верить в удачу…

Ветер завыл, как дикий зверь.

Но русская путешественница и капитан бригадирского ранга уже находились на палубе флагманского корабля. Анастасия, объятая тревогой, спуск с площадки грота-марса совершила скорее, чем подъем, четко выполняя все наставления командора. Сойдя с вант он еще успел незаметно пожать ей пальцы правой руки и в два прыжка очутился на шканцах, рядом с вахтенным офицером Морисом Орелли.

На паруснике сыграли сигнал over all — аврал.

Первым заливисто засвистел в короткую металлическую дудочку, всегда висящую у него на груди, боцман Белоглаз. Мелодию подхватил на более высокой ноте, играя на такой же дудочке, его помощник — боцманмат Зеленов. В барабан ударил артиллерийский барабанщик, стоя у грот-мачты в красном каштане. В ответ на эти призывы корабельные служители разных чинов и должностей бросились на квартер-дек. Застучали по трапам и палубам матросские сапоги. Десятки голосов, перекликаясь, повторяли: «Все наверх! Все наверх!»

Лейтенант Панов отдавал распоряжения орудийной прислуге и солдатам морской пехоты, сейчас ей помогающим. Ведь заботы требовала каждая из двадцати пяти пушек. Скачала орудия откатили от бортов, затем подняли их стволы вверх и снова придвинули к бортам так, чтобы они упирались дулом в кожаную подушку, специально просунутую между бортом и стволом. Только после этого прозвучала команда: «Пушечные порты задраить по-штормовому!»

Сложная система, состоящая из всевозможных канатов, талей с блоками, железными крюками и кольцами, удерживала на палубе каждую пушку. В одну минуту требовалось все в ней проворить и дополнительно закрепить. В связи с приближением бури ввели усиление: толстым тросом, проходящим по нижней части лафетов, соединили орудия обеих бортовых батарей друг с другом, а концы его завели за кольца, привинченные на палубе и бортах. Под колеса пушек начали подставлять деревянные стопорные клинья.

Другая часть команды в это время занималась теми девятью парусами, какие в данный момент «Хотин» нес на трех мачтах, и его кливерами на бушприте. Первейшая задача моряков при наступлении шторма — быстро уменьшить парусность судна. Потому Козлянинов в рупор прокричал загадочные для Анастасии, продолжавшей стоять на квартер-деке и смотреть на море, команды:

— Взять брамсели и марсели на гитовы и гордени! Нижние паруса взять на рифы!

Марсовые матросы по вантам полезли на мачты и разошлись по реям. Баковые, шканечные и ютовые матросы схватились за канаты, спускающиеся с вершин мачт на палубу, чтобы дружно тянуть за концы те самые гитовы и гордени и таким образом поднимать огромные полотнища к реям. Но ветер, свирепея все больше, не давал убирать паруса.

Трапеции и прямоугольники, сшитые из полос плотной хлопчатобумажной ткани, словно бы сделались живыми. Их наполняла адская сила. Круто выгибаясь, они рвались с рей вслед за ветром, летящим над вспеняющейся поверхностью моря со страшной скоростью. Канаты, тросы, веревки натягивались, как струны, и вибрировали, с трудом выдерживая этот напор.

Однако люди, собравшиеся на верхней палубе «Хотина», не желали уступать стихии. Слово «аврал» объединило и уравняло их. Тянуть гитовы и гордени вышли абсолютно все. В цепочках моряков, взявших канаты на плечи и одновременно совершающих рывки, можно было увидеть и унтер-офицеров, и мастеровых: корабельных плотников, конопатчиков, бондаря, ботелера, подшкипера. Иногда они задирали головы вверх и видели, что нижние края и углы парусов медленно, но неуклонно поднимаются к реям.

На баке людьми командовал боцман Белоглаз, на шкафуте и шканцах — боцманмат Зеленов. Это он схватил Анастасию за плечо и крикнул:

— А ты чего варежку раззявил? Аль не видишь, идет аврал? Живо к тросу, такой-сякой-разэтакий!

— Слушаюсь! — Аржанова решила сейчас не вступать с ним в объяснения.

— Стань здесь! — Он толкнул ее к цепочке, тянущей гитовы марселей на грот-мачте, и русская путешественница, подставив плечо под пеньковый канат, обхватила его двумя руками.

— Р-раз-два, взяли! — рявкнул боцманмат.

Моряки шагнули вперед, и канат поддался еще на метр.

Зеленов недавно получил новый чин и потому во всем, до должности его касающемся, проявлял невероятное рвение. Попадаться ему на глаза было просто опасно. Правда, матросов первой статьи он донимал несильно, зато новобранцы, служащие первый и второй год, пользовались его неослабным вниманием и без работы никогда не сидели. В сумасшедшей суете аврала Аржанову, одетую в форменную куртку-бострог, он принял за салагу, злостно уклоняющегося от исполнения своих обязанностей. Зеленов занял позицию на палубе недалеко от нее и готовился, как это у него водилось, при удобном случае вразумить молоденького матроса ударом кулака по скуле.

Но Флора очень старалась…

Волны, подчиняясь порывам ветра, все выше поднимали зелено-синие спины. Белопенные их верхушки все чаще перелетали через фальшборт корабля и осыпали лихорадочно работающих людей крупными солеными брызгами. Работа приносила плоды. Вид «Хотина» менялся. На брам— и марса-реях трех мачт паруса уже убрали. Люки закрыли брезентом. Пушки надежно застопорили. Стоя на канатах-пертах на реях над палубой и кипящим морем, марсовые теперь «брали рифы» — уменьшали площадь двух нижних, штормовых парусов. Они подвязывали присобранные с помощью гитовых и горденей полотнища к реям, используя для того риф-сизни — короткие веревки, расположенные в ряд по всей длине.

Чем дольше боцманмат наблюдал за новичком, тем быстрее росли его подозрения. Когда работа кончилась и цепочки людей распались, он снова схватил Аржанову за плечо и толкнул к фальшборту на шканцах.

— Ты кто таков? Я тебя здесь раньше не видел.

— Я этот… этот, — Анастасия перебирала в памяти известные ей флотские специальности. — Кают-юнга капитана!

— Врешь. Я их знаю.

— А я — новенький!

— Ой ли?!

Бойкий ответ не убедил боцманмата. Веря лишь в одно средство воздействия на лодырей и обманщиков, он по привычке взмахнул кулаком, но вдова подполковника мастерски уклонилась от удара. Удивленный Зеленов хотел схватить ее за ворот куртки, однако и это у него не получилось.

— Ах ты, паршивец! — воскликнул он. — Драться с боцманматом! Вот я тебе покажу…

Сцену у фальшборта наконец увидел Козлянинов и поспешил на помощь молодой женщине. Зеленов, встав по стойке «смирно», отрапортовал ему, что обнаружил на «Хотине» постороннего человека, называющего себя капитанским кают-юнгой. Пряча улыбку, командор подтвердил данное сообщение.

— Vous etes tres aimabie, Gomandor. Merci pour votre aide, — сказала ему Анастасия, посмеиваясь.

— De rien, — ответил он.

— S’il vous plait, accompagnez-moi.

— Avec plaisir, madam[27].

В полной растерянности Зеленов смотрел им вслед. Потом сдвинул круглую флотскую шапочку на лоб и стал чесать в затылке, не зная, какое объяснение дать случившемуся, и бормоча: «Ну и дела у нас на корабле!» Однако совсем мало времени оставалось у боцманмата для аналитических размышлений.

Первая штормовая волна высотою около четырех метров ударила в корму парусника. Она залила пенными потоками открытую палубу юта, наполнила воздух мельчайшей водяной пылью. «Хотин», как пробка, взлетел на ее гребень, покачнулся с кормы на нос, но выпрямился и заскользил вниз по склону, взрезая форштевнем черную воду. Следующая волна снова стеною встала над ним, на мгновение подняла над бурной поверхностью моря, затем увлекла в бездну и опять вытолкнула к низким грозовым облакам.

Обычная, спокойная жизнь на военном трехмачтовике кончилась.

В адмиральской каюте первой жертвой штормовой волны стал один из сундуков с одеждой. От окна, выходящего на корму, он пролетел через все помещение к противоположной стене и с размаху об нее ударился, отчего крышка, плохо закрытая, разломилась пополам. В тот же миг печальная участь постигла две фарфоровые чашки с блюдцами, что стояли на столе, и стеклянный графин с шестью стаканами на полке. Они упали и разбились.

Весьма своеобразные перемещения совершало кресло, довольно большое и тяжелое, накрытое шерстяным пледом. При ударе волны в левый борт оно отъезжало к настенному зеркалу, а при ударе в правый борт возвращалось обратно на середину. Килевая же качка уводила кресло к двери, где оно торчало, упираясь подлокотником в ручку и мешая входить в каюту и выходить из нее.

К счастью, стол был прикреплен одной стороной к стене, два стула возле него — привинчены к полу. Хватаясь за них, Глафира кое-как удерживалась на ногах и даже ходила, используя краткие интервалы от одной волны до другой. Шелковым поясом от барского пеньюара ей в конце концов удалось привязать кресло к ножке стула, и оно прекратило свои путешествия, замерев около широкой адмиральской койки и лишь иногда покачиваясь в такт особенно мощным ударам.

На койке, заваленной подушками и одеялами, лежала Анастасия с позеленевшим лицом, совершенно обессиленная, мучимая головокружением и тошнотой. Она подкладывала подушки то под голову, то под ноги, то под спину, чтобы найти положение, хоть мало-мальски устойчивое. Но ничего у нее не получалось. Устойчивость во взбесившемся пространстве отсутствовала напрочь.

«Хотин», попав в семибалльный шторм, подвергался сразу трем видам качки. Первая именовалась бортовой, или боковой. При ней вращательно-колебательные движение судна происходили по поперечной оси, с борта на борт. Второй вид качки получил название килевой, или продольной, с вращательно-колебательными движениями судна с носа на корму, с кормы на нос. Еще существовала возникающая при большом волнении и сопутствующая первым двум вертикальная качка.

Суда разных типов неодинаково подвержены этому явлению. Плавность и размах колебаний зависит от соотношения главных их измерений, особенностей конструкции, размещения грузов, направления движения по отношению к волнам, величины волн. «Хотин», как все «новоизобретенные корабли», с самого начала спроектировали мелкосидящим. Потому он смог пройти по реке Дон к Азовскому морю. Но дальше его эксплуатация доставила команде массу трудностей и неудобств. При длине около 32 метров, максимальной ширине чуть более восьми метров и осадке, после двух ремонтов доведенной все-таки до четырех метров, парусник был обречен на жестокую качку уже при пятибалльном шторме. Он сильно зарывался в воду носом и кормой, стремительно и резко раскачивался с борта на борт, плохо слушался руля.

Много лет командуя крупными судами, Козлянинов приобрел отличный опыт. Он подсказывал капитану бригадирского ранга, что сейчас нужно идти под штормовыми парусами, держась в бейдевинд, то есть поставив корабль носом и чуть наискосок к направлению ветра. Скорость упала до 1–2 узлов (узел — 1,85 км/час), а безопасность плавания возросла. Хотя, конечно, эта зверская качка вполне могла привести к каким-либо поломкам и приступом «морской болезни» уложить в койки значительную часть экипажа. Наверное, в таком случае «Хотин» часов через десять очутится на траверзе Ялты. Туда следует ему зайти по заданию действительного статского советника Веселитского, чтобы отправить на берег для агитации среди местного населения ханского посланца Мехмет-агу. Но никакой удобной бухты, где можно спрятаться от бури, Ялта не имела. Она располагалась как бы на изгибе крымского берега, открытая всем ветрам.

Удастся ли благополучно приблизиться к ней и спустить шлюпку при бушующем море?

Ведь шквал до предела затруднил управление парусами. На руль тоже рассчитывать не приходилось, ибо его поворотам флагманский корабль поддавался плохо. Кроме того, в акватории Ялты, изученной командором за три месяца пребывания здесь досконально, было весьма опасное место. К западу от селения скалы отвесно спускались в море и образовывали длинную подводную гряду и обширную мель. Посадить «Хотин» на камни из-за какого-то татарина — едва ли этот поступок одобрит командующий Азовской флотилией адмирал Сенявин и даже сама императрица…

Рослая фигура капитана бригадирского ранга в коричневом кожаном плаще с капюшоном, замерла на открытой палубе юта, у перил, обращенных к квартер-деку. Солнце, внезапно появлявшееся среди низких, рванных туч, гонимых по небу ветром, освещало ее, и капли воды сверкали на складках тонкой хромовой кожи, как алмазы. Редкие солнечные лучи скользили и по палубе корабля.

С юта она хорошо просматривалась. Зарифленные, то есть уменьшенные паруса на грот— и фок-мачте, носовая надстройка с трубой камбуза и колоколом для пробития склянок, судовых показателей времени, бушприт, несущий один кливер, и дальше — море, темно-сине-зеленое, с волнами, вздымающимися на высоту дома, плещущими белой пеной, уходящими за горизонт.

Вахтенный офицер лейтенант Савва Мордвинов в кожаном плаще на шканцах, рулевой, припавшей к штурвальному колесу, матросы парусной вахты, сгрудившиеся у грот-мачты и одетые в одинаковые куртки из лосины желтоватого цвета, — все глядели на Козлянинова и ждали его решения. Каким бы оно ни было, экипаж исполнит волю командира, а далее — Бог ему судья. Впрочем, часто отвечать капитанам приходилось и перед обычным, императорским морским судом в Кронштадте.

Старичок «Хотин» тоже как бы пребывал в ожидании. Идя фактически против ветра, он со скрипом, очень медленно переваливался с волны на волну и раскачивался, как пьяный. Он смело подставлял свои крашеные черно-белые бока под кипящие водопады, затем, резко задрав нос, сбрасывал их с палубы лишь для того, чтобы в следующую минуту бурные потоки обрушились на его корму, прошумели по ней и через шпигаты — специальные отверстия в фальшбортах — схлынули обратно.

Козлянинов вздохнул, расправил плечи и приложил медный рупор к губам:

— Поворот фордевинд!

Бывалые моряки отлично поняли смысл этого приказа. Командор предпринял отчаянный ход. Он решил развернуть корабль на 180 градусов и поставить его в фордевинд, то есть прямо под ветер, дующий с севера. Тогда огромная сила наполнит даже зарифленные паруса и понесет «Хотин» по верхушкам волн, опережая их удары. Вода перестанет так сильно заливать нос и корму. Качка, естественно, заметно уменьшится. Правда, двигаться парусник начнет не вдоль побережья, а несколько в сторону от него. Да и вахтенным придется быть начеку каждую минуту.

На поворот ушло около получаса. Раза два волна укладывала флагманский корабль чуть ли не на бок, но он упрямо поднимался. Козлянинов, вцепившись в перила и широко расставив ноги, удерживался на юте и добрым словом поминал воронежских судостроителей, коротояцкие дубы и сосновый бор у излучины реки Осередь. Мачты, сделанные из высоких его деревьев, гнулись, но не ломались. Дубовые шпангоуты дружно противостояли натиску шторма.

Наконец, рискованный маневр, блестяще осуществленный командой корабля, завершился.

«Хотин» встал код ветер и помчался, как сумасшедший, лишь изредка зарываясь носом и черпая бортами. Волны, точно стая злобных чудовищ, гнались за ним, грозя обрушиться на корму и задавить трехмачтовик небывалой своей тяжестью. Но он убегал от них, развивая максимальную для него скорость — 14 узлов. Шторм стонал и ревел, а люди на палубе, держась за дополнительные канаты, натянутые там для их безопасности между двумя бортами, гордо взирали на сине-зеленые валы, беснующиеся рядом…

Аржанова почувствовала некоторое облегчение. Изнурительная бортовая качка почти прекратилась, килевая заметно ослабела. Глафира смогла добраться до гардеробной и принести оттуда флягу родниковой воды и кусок пшеничной лепешки с козьим сыром. Запах пищи вызвал у Анастасии новый приступ рвоты. Она только выпила воду и сказала горничной, что на ужин в кают-компанию сегодня не пойдет.

Отсутствие прекрасной дамы удручающе подействовало на корабельных служителей обер-офицерского ранга. Они уже привыкли к обществу русской путешественницы и давно отказались от обычных военно-морских шуток и розыгрышей. Мореходы отдавали должное ее живому характеру. Вдова подполковника умела находить интересные темы для общей беседы, быть веселой и остроумной и одинаково приветливой с каждым участником застолья.

Потому утром первым ей нанес визит свободный от вахт судовой врач. Он проверил у Аржановой пульс и выразил готовность при помощи стетоскопа прослушать ее сердце и легкие. Конечно, Анастасия отказалась от этой услуги. Усевшись в кресло около койки, доктор поведал ей, что 95 процентов жителей Земли подвержены «морской болезни», что женщины, как правило, больше мужчин страдают от качки, что причины недомогания медициной до конца не изучены. Лично он полагает, будто дело здесь в нарушении деятельности внутренних органов человека и в несовершенстве его вестибулярного аппарата. Лекарь передал Глафире склянку с раствором брома (бромисто-водородный гиосцин), рекомендовал принимать лекарство два раза в день, пожелал скорейшего выздоровления и удалился.

Следующим посетителем стал лейтенант Савва Мордвинов, чему Аржанова удивилась. В кают-компании он мало обращал на нее внимания и всегда отмалчивался. Тут лейтенант, лет сорока отроду, большой и грузный, протиснулся в дверь и с медвежьей грацией отвесил поклон. Глафира тотчас усадила его в кресло во избежание дальнейших передвижений Мордвинова по каюте, могущих причинить ущерб адмиральской обстановке.

Прежде всего лейтенант сообщил важную информацию. Оказывается, шторм имеет обыкновение продолжаться определенное количество времени, связанное с цифрой «3». Если он не завершится в одни сутки, то будет бушевать три дня. Если море опять не успокоится, то надо ждать шестой день. Если в шесть суток стихия не укладывается, то лишь девятый день дает облегчение. Аржанова опечалилась. «Хотин» штормовал всего вторые сутки. Следовательно, сему безобразию конца не будет по крайней мере еще двадцать четыре часа.

Мордвинов сказал, что он, как человек, проведший на кораблях большую часть жизни, сейчас поделится с ней прекрасным средством от «морской болезни». Лейтенант достал из внутреннего кармана белого каштана изящную серебряную бутылочку-флакон емкостью примерно в 250 граммов, отвинтил на ней крышку и вручил вдове подполковника.

— Скачала нужен глубокий вдох и выдох, а потом можно пить, Анастасия Петровна, — таинственно посоветовал моряк.

Аржанова легко попалась на удочку.

Глоток она сделала очень большой. Крепчайший ямайский ром десятилетней выдержки сперва опалил ей рот, потом горло, потом жгучей своей влагой коснулся стенок желудка, что странным образом сразу отозвалось в висках и затылке. Русская путешественница, привстав с подушек, закашлялась, замахала руками, из глаз у нее потекли слезы. Однако через минуту головокружение прекратилось, тошнота отступила, все предметы приобрели четкие очертания.

— Ну и средство! — сказала она, с трудом переводя дух.

— Мне оно тоже помогает, — доверительно произнес Мордвинов.

— Давно ли вы пользуетесь им?

— Давненько.

— А побочный эффект?

Лейтенант смутился, но ответил честно:

— Бывает, конечно. Главное — не переборщить с дозой…

Из приватных бесед с Козляниновым Анастасия уже знала многие детали биографий офицеров флагманского корабля.

Например, Савва Мордвинов пять лет учился в Морском кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, затем, произведенный в гардемарины, плавал по Балтийскому морю на корабле «Азия». В 1769 году, получив чин мичмана, он отправился в Таганрог, на Азовскую флотилию и служил офицером на фрегате «Первый». В 1773 году императрица пожаловала его в лейтенанты. Мордвинов стал командовать сначала палубным ботом «Святой Петр», а после — галиотом «Осел». Но в декабре 1777 года произошло крайне неприятное событие.

Будучи пьян, Мордвинов ввязался в драку в припортовом трактире в городе Керчь. Там его матросы не поделили столы и скамьи с солдатами из гарнизона крепости. Солдат было больше. Достав засапожные ножи, моряки поранили многих, пробились из трактира на улицу и ушли на галиот, хором распевая песню: «Эх, яблочко, куда ты катишься…», ведомые доблестным своим капитаном, который тем не менее твердо держался на ногах.

По рапорту начальника керченского гарнизона генерал-майора Борзова началось следствие, после него — суд. Мордвинова разжаловали в рядовые. Полгода он носил матросскую куртку-бострог, лазал по вантам на мачты и реи, ставил паруса, тянул канаты. Но адмирал Сенявин ходатайствовал за него, опытного и умелого мореплавателя. Летом 1778 года Савве Фаддеевичу вернули чин мичмана, в январе 1782-го — чин лейтенанта[28].

Мордвинов зарекся пить горькую на людях. Однако все же пил: один, запершись в каюте, горюя о загубленной карьере. При шторме, когда всякое лечение от него корабельным служителям дозволялось, он пропускал два-три стаканчика вполне официально, чтобы переносить болтанку достойно, как то подобает офицеру с восемнадцатилетним морским стажем.

Аржановой лейтенант симпатизировал, но не смел проявлять своих симпатий в кают-компании. Сам он считал себя неудачником и думал, что никому не может быть интересен, тем более — красивой молодой женщине, по непонятной ему причине попавшей на «Хотин». В нужное ей время она покинет военный парусник. Больше они никогда не увидятся. Но сегодня, хлебнув чуть-чуть для храбрости своего лекарства, он пришел к ней в гости под благовидным предлогом, с приличествующим случаю подарком и мог быть с вдовой подполковника наедине, любуясь ее божественной внешностью и беседуя о разных разностях.

В это время другой поклонник Анастасии, капитан-лейтенант Морис Орелли, находился на вахте. Коричневый кожаный плащ с капюшоном защищал его от соленых брызг, однако воздух, наполненный водяной пылью, был сырым, промозглым, тяжелым для дыхания. Кроме того, штормовая вахта требовала неослабного внимания. Капитан-лейтенант пристально наблюдал за морем, за небом, за ветром, за парусами, за действиями рулевого матроса. Расхаживая по шканцам, он периодически проверял показания магнитного компаса, расположенного в нактоузе — небольшом деревянном шкафчике с одной застекленной стенкой, который стоял перед штурвальным колесом.

Из шестичасового его дежурства на верхней палубе флагманского корабля оставалось не более пятидесяти минут, и Орелли позволил себе задуматься. Он намеревался, сняв в каюте мокрый плащ и переодевшись в парадный мундир, нанести визит госпоже Аржановой, страдающей от «морской болезни». Пока продолжается шторм, спасения от нее нет. Но можно облегчить недомогание, если, например, пить лимонный сок, разведенный кипяченой водой. Ящиком свежих лимонов англичанин запасся еще в Керчи и теперь хотел презентовать Анастасии Петровне штуки четыре, на пробу.

Ярко-желтые плоды в прелестных тонких пальчиках русской путешественницы представились капитану-лейтенанту столь отчетливо, что он не заметил движения очередной волны и не отдал соответствующий приказ рулевому. Тот тоже зазевался, не повернул штурвальное колесо, чтобы отвести «Хотин» от белопенного гребня. Парусник начал «рыскать» носом. Волна тут же ударила в носовую надстойку и облила боцмана Белоглаза и его команду из четырех матросов, возившихся там у шпиля. Боцман погрозил рулевому кулаком.

— Штурвал направо! — запоздало скомандовал Орелли, очнувшись от своих волшебных видений.

— Слушаюсь, ваше благородие!

— Надо смотреть в оба, братец.

— Так точно, ваше благородие…

В отличие от Саввы Мордвинова, капитан-лейтенант был невысок ростом, худощав, подвижен. Появившись в адмиральской каюте, Морис изловчился поцеловать страдалице руку прежде, чем Глафира усадила его в кресло, стоявшее довольно далеко от койки. Сначала моряк рассказал о погоде. Волнение уменьшилось до пяти баллов, ветер имеет тенденцию к ослаблению. Возможно, на третий день шторм и впрямь прекратится.

Горничная хотела забрать у него лимоны и отнести в гардеробную. Однако англичанин попросил у нее нож и чашку. Затем, разрезав плоды пополам, он самолично выдавил из них сок, добавил воды и преподнес Аржановой. С недоверием покосилась она на этот напиток. Правда, изготовили его у нее на глазах, и, следовательно, никакого подвоха он содержать не мог. С осторожностью пригубив чашку, Анастасия убедилась, что сок — натуральный и кислота его помогает утолить жажду.

Далее их беседа, к досаде Глафиры, вечно подслушивавшей под дверями барской горницы, потекла на французском языке. Дело в том, что Орелли, служа на императорском военно-морском флоте двенадцатый год, совершенно без акцента, точно по-русски произносил лишь команды, морские термины, ругательства и некоторые фразы из бытового обихода. Для светской беседы такового словарного запаса явно не хватало. К тому же капитан-лейтенант решил поделиться с молодой женщиной своими корабельными воспоминаниями, и они нуждались в необычных эпитетах и сравнениях.

По-французски моряк говорил свободно. В его рассказе, коротком и занимательном, Аржанова нашла нечто сходное с собственными ощущениями.

Все в жизни англичанина подчинялось многовековым традициям. Родился Морис в семье дворянина и землевладельца. Однако был не первым сыном, а третьим, и согласно Закону о майорате рассчитывать на отцовское наследство не мог. Шесть лет он провел в частной школе, где получил хорошее образование и спортивную закалку. Затем его дядя по матери, капитан линейного корабля, взял юношу к себе. На королевской службе карьера его складывалась стандартно: юнга, матрос, боцман, подштурман, штурман.

Российские вербовщики прельстили молодого морехода высоким окладом жалования, офицерским чином мичмана и важным условием договора — плавать в южных морях.

Конечно, линейный корабль второго ранга «Принц Карл», на котором осваивал азы профессии Орелли, заметно отличался от «Хотина». Он имел на вооружении 85 пушек, расположенных на трех орудийных палубах, длину и ширину, в два раза превышающие размеры «новоизобретенного» парусника, глубину трюма — 6,5 метра. Но десятибалльный шторм, разразившийся в Атлантическом океане, легко превратил его в игрушку волн.

К тому времени Морис уже три месяца служил в должности юнги и вроде бы совсем привык к морской жизни. Однако, впервые увидев буйство стихли, он испугался. Дядя тогда преподал юноше жестокий урок. Сказав, что отделка щенка под капитана именно сейчас и начинается, он заставил племянника вместе с матросами подняться на площадку грота-марса.

При этих словах Аржанова, вчера утром побывавшая там, вздохнула и сочувственно покачала головой.

Капитан-лейтенант, ценя внимание русской путешественницы, тоже совершившей восхождение по вантам, продолжил взволнованный рассказ. Да, колебания грот-мачты «Принца Карла» достигали тридцати градусов. Да, сине-зеленые валы чередой шли по водной поверхности, зато с высоты они казались не такими уж большими и страшными. Да, ветер свирепо завывал в снастях. Вместе с тем его порывы действовали освежающе и заставляли забыть о головокружении. Держась за канаты, Орелли сперва корчился от приступов рвоты, но вскоре заметил, как они постепенно затихают.

Переживая сильнейшее нервное потрясение, можно забыть о недомогании. Оно уйдет, подавленное силой чувств, ярко вспыхнувших в необычной обстановке. Сохраните в памяти этот сигнал. Пусть он станет вашим оружием, все-таки «морская болезнь» — не язва желудка, когда необратимые изменения происходят в живых тканях организма…

— Сегодня к вам, как к министру на прием, не пробиться, — ворчливо сказал князь Мещерский, закрывая за собой дверь адмиральской каюты и приветствуя Аржанову кивком головы. — Что за паломничество среди бури?

— Все хотят помочь мне, — ответила вдова подполковника.

— Чем вы покорили сердца мореходов?

— Понятая не имею.

Секунд-ротмистр Новотроицкого кирасирского полка выглядел неважно. Он был бледен, жаловался на слабость и тошноту. Лоб его украшала здоровенная шишка с синяком. Таким образом, молодой офицер отметил поворот фордевинд, когда «Хотин» внезапно почти лег на бок. Каюта Мещерского, похожая на пенал, находилась на правом борту, и он вылетел из койки, ударившись головой о стену, ей противоположную.

Впрочем, повреждения разной степени тяжести получили и другие члены разведывательно-диверсионной группы. Сержант Чернозуб, поскользнувшись на мокрой палубе, упал на пушку, разорвал форменные штаны, получил ссадины на спине и на боку. Капрал Ермаков не удержался на трапе и сильно ушиб колено. Муж Глафиры Досифей, пытаясь при килевой качке, раздавать людям обед из бачка, горячими щами обжег себе руки.

Как ни странно, вполне нормально чувствовали себя лошади. Пять их узких денников, расположенных под носовой надстройкой, надежно защищали от воды деревянные переборки. Животные, видимо, распознали приближение непогоды заранее и сразу легли на пол, устланный толстым слоем соломы. Вставать они даже не пытались. Лишь красавец Алмаз, самый нервный и нетерпеливый, изредка поднимал голову и тревожно ржал. Он звал свою хозяйку, но ей пока было не до верного боевого друга…

Князь Мещерский, прикладывая к шишке на лбу холодное влажное полотенце, поданное ему Глафирой, сидел в кресле и вел воспитательную беседу с вдовой подполковника.

— Все же, Анастасия Петровна, я как начальник охраны хотел бы напомнить вам об осторожности, — сурово выговаривал он ей. — Во-первых, письма у вас. Во-вторых, вы знакомы с сестрой каймакама Абдулла-бея. Кроме того, вы единственная из нас, кто владеет тюрко-татарским в совершенстве. А вы тем не менее стали забывать про цель нашего путешествия…

— Откуда вы это взяли?

— Просто бросается в глаза. Козлянинов навязывает вам свою линию поведения.

— Ничего подобного.

— Зачем вы полезли с ним на мачту?

— Посмотреть на море с высоты.

— Ваша личная храбрость всем известна. Однако существует риск разумный и риск неоправданный. Вы подвергали вашу жизнь прямой опасности. И ради чего? Что вы там делали?

— Целовалась с капитаном, — небрежно ответила Анастасия.

От такой откровенности секунд-ротмистр пришел в замешательство, и длилось оно довольно долго. Молча они смотрели друг на друга, Аржанова покусывала губы и хмурилась. Она понимала, что Мещерский имеет право задавать ей любые вопросы. Их сотрудничество проверено временем. Здесь, в Крыму, они работали на равных и радели оба об одном и том же — о соблюдении интересов государства Российского. Хотя иногда могли по-разному воспринимать некоторые факты.

— Значит, ваш новый роман в разгаре? — спросил молодой офицер, стараясь сохранять спокойствие.

— Роман ли это? — ответила она вопросом на вопрос. — Я пока не уверена.

— Однако командор вас чем-то привлекает.

Она усмехнулась:

— Конечно. Например, он награжден орденом Святого Георгия четвертой степени. А у вас его нет.

— Нелепый аргумент! — отозвался Мещерский, все еще пребывая в тревоге.

— Для влюбленной женщины — нелепый. Для сотрудника секретной канцелярии Ее Величества — весьма существенный.

Ирония явственно звучала в этих словах, и он взмолился:

— Анастасия Петровна! Пожалуйста, будьте серьезнее.

На самом деле секунд-ротмистр прекрасно знал характер Флоры и ее биографию. Она умела владеть собой в обстоятельствах чрезвычайных, требующих быстрых и точных действий. Она, если того желала, могла подчинять себе людей. Ее действия в операциях «Камни со дна моря», «Перебежчик», «Черный передел» получили высокую оценку как светлейшего князя Потемкина, так и самой императрицы. Но сейчас князь Мещерский за нее опасался.

Ведь женщина всегда остается женщиной. Порою она слишком неустойчива, слишком возбудима, слишком зависима от собственных эмоций. Не дай Бог, здесь, на корабле «Хотин», ослабев от бортовой и килевой качки, Аржанова даст волю своему бешеному нраву. Чувства у нее возобладают над рассудком, и что будет тогда с их разведывательно-диверсионной группой?..

Глава восьмая

Пираты мраморного моря

Старожилы южнокрымского побережья давно не видали такого трехдневного октябрьского шторма. Обычно непогода надолго разыгрывалась в середине ноября или даже в декабре. Сильные ветры начинали дуть с севера и северо-востока, выпадали обильные дожди, температура снижалась до плюс двух градусов, что считалось большим похолоданием. После Рождества навигация вообще замирала.

Турецкие купеческие суда из Стамбула не рисковали пересекать бурное море, которое действительно становилось черным. Русские военные парусники иногда оставались в Керчи, где экипажи, сняв с них паруса и бегучий такелаж, зимовали в крепостных казармах. Иногда они через Керченский пролив уходили в Азовское море, в Таганрог для текущего или капитального ремонта на тамошних верфях и в мастерских. Правда, местные рыбаки на лодках-фелюгах, узких, двухмачтовых, и глубокой осенью, и зимой отправлялись на ловлю, но старались держаться в видимости берега, и с приближением шторма поспешно возвращались домой.

В октябре хорошо шла хамса, рыбка очень маленькая, традиционно засаливаемая крымчанами на зиму. Питательная, вкусная и дешевая, она заменяла простому люду мясо и раскупалась на рынках быстро. Имея заказ на несколько пудов хамсы, жители рыбацких деревень Партенит и Гурзуф, расположенных недалеко от Ялты, в то теплое и солнечное утро как раз готовились выйти в море и грузили в лодки мелкоячеистые сети.

Их остановило появление на горизонте эскадры из четырех кораблей. Там отчетливо просматривались полосатые красно-белые паруса двух шебек. Эти трехмачтовые суда, как правило, вооруженные десятью-двадцатью пушками, состояли не только в военно-морском флоте султана Абдул-Гамида Первого, повелителя Османской империи, ими также пользовались и берберские пираты, чье вероломство и жестокость были известны всем мореплавателям от средиземноморского Гибралтара до крымской Кафы.

Потому рыбаки задержались у родной пристани и ожидали, пока треугольные паруса не растают в дымке, удаляясь на юго-запад. Затем они увидели величественный и грозный «Хотин» с андреевским флагом на корме и следующий за ним на расстоянии примерно двух кабельтовых (около 400 метров. — А. Б.) палубный бот «Хопер». Крейсерование российских кораблей вдоль побережья стало обычным делом, местные жители их не боялись. Они часто с выгодой сбывали русским улов, подходя к фрегатам, шхунам, галиотам прямо в открытом море.

Оттолкнувшись баграми от причала и на веслах выйдя к середине бухты, рыбаки вновь остановились. Погода, столь благоприятная на рассвете, вдруг изменилась. Низкие тучи, усиливающийся ветер, волны, постепенно поднимающиеся все выше и выше, принудили крымчан вернуться в селения. На глазах у них шторм обрушился на российские корабли. Трехмачтовик, убрав паруса, в конце концов встал под ватер и пошел прочь от берега, как бы вдогонку за шебеками. Одномачтовый бот, не имея возможности противостоять стихии, был занесен бурей в акваторию Ялты и выброшен на мель…

Море может быть страшным, море может быть переменчивым, море может быть ласковым. Селим Траблези, двадцатый год плавающий раисом, или капитаном, досконально изучил его. Еще вчера вечером волны остервенело швыряли шебеку «Орхание», как скорлупу грецкого ореха, то вверх, то вниз. Но сегодня водная поверхность напоминала ровное поле, тщательно возделанное трудолюбивым земледельцем. Солнце щедро дарило ему яркие лучи. Небо, не имеющее ни единой тучки, казалось прозрачным хрустальным куполом, воздвигнутым Всемогущим Аллахом в награду за долготерпение и выносливость моряков.

Капитану «Орхание» следовало после шторма осмотреть весь корабль, и Селим Траблези вышел из каюты на верхнюю палубу. Поломки, произведенные бурей, раис увидел сразу. Самой серьезной из них, без сомнения, являлся длинный, косо подвешенный на грот-мачте рей, который обломился в верхней части. Раис приказал матросам опустить рей на палубу и вызвать плотников с запасными деревянными брусьями. Они должны были в кратчайший срок устранить неисправность. Кроме того, от ударов волн пострадал бушприт, выступающий далеко вперед, разорвалось несколько канатов на бизань-мачте, в трюм начала поступать забортная вода, и помпы работали на пределе.

«Орхание», подобно другим судам берберских пиратов, построили в городе Сале (совр. Рабат), что находился у устья Боу Регред в Марокко. Водоизмещение ее достигало двухсотпятидесяти тонн, вооружение насчитывало 24 пушки. Довольно длинный и узкий корпус шебеки имел нос и корму, как бы нависающие над водой. Каждая из трех ее довольно невысоких мачт несла всего один рей с огромным треугольным — «латинским» — парусом. Это во многом упрощало управление кораблем и позволяло, сократив команду до минимума, сохранять маневренность и при попутном ветре развивать приличную скорость.

Пиратские шебеки легко догоняли английские, французские, испанские, итальянские торговые корабли, тяжелые и неповоротливые. Взяв их на абордаж, берберы захватывали грузи, грабили пассажиров и команду, обращали их в рабство или убивали. Нередко, перед тем как бросить несчастных связанными в море, они безжалостно их пытали, стараясь выведать, где спрятаны сундуки с деньгами и наиболее ценные грузы. Бывало, они приводили в Сале несколько захваченных судов, бывало, топили и жгли их прямо на месте схватки. Поистине пираты властвовали в Средиземном море и в Атлантике на протяжении двух столетий: шестнадцатого и семнадцатого[29].

Но золотые времена для разбойников и авантюристов всех мастей и оттенков во второй половине XVIII века кончились. Мощные военно-морские силы Франции и Англии прекратили бандитские рейды мусульман, отправлявшихся на кровавый промысел из портов Алжира, Туниса и Марокко. В ряде столкновений пиратские эскадры были потоплены или сожжены, наиболее удачливые их капитаны пойманы, посажены в тюрьмы или же отправлены на виселицу. Кстати говоря, среди них немало нашлось вероотступников — французов, итальянцев, греков. Они бежали из своих стран и приняли ислам единственно для того, чтобы презрев законы божеские и человеческие, заниматься убийствами и разбоем на воде.

Рыбаки, моряки, коммерсанты, жители городов и деревень европейского побережья Средиземного моря вздохнули с облегчением.

Лишь в Стамбуле сожалели о закате пиратской эпохи. Правители Османской империи, дававшие берберам свидетельства на каперство, или захват судов христиан на море, и получавшие от них долю добычи, желали возродить многочисленный флот корсаров, который некогда базировался в Сале. Султан Мустафа Третий, озабоченный начавшейся русско-турецкой войной, в 1769 году принял во дворце Топкапы берберского пирата Салиха. Он прославился недавним дерзким нападением на французский военно-траспортиый люгер. Султан пожаловал морскому разбойнику чин адмирала Марокко. Салих сказал, что кораблей осталось совсем мало и бороться с неверными столь же успешно, как в прежние годы, он не сможет. Тогда турки безвозмездно предоставили ему новый тридцатипушечный корабль.

На нем бербер вернулся на родину. Османский подарок заинтересовал его соотечественников. Много удалых молодцов приезжали в Сале посмотреть на корабль. Они хвалили его оснастку, вооружение, прочный корпус. А все-таки нужное количество волонтеров для плавания даже на пяти шебеках набрать не удалось. Слишком часто встречи с французскими и английскими фрегатами, постоянно крейсеровавшими в Ионическом, Адриатическом, Эгейском и Средиземном морях, заканчивались для пиратов весьма плачевно.

Конечно, Селим Траблези водил знакомство с Салихом, хотя новоявленный адмирал и был старше его лет на пятнадцать. При встречах Салих горячо расхваливал своих покровителей. Роскошь султанского дворца произвела на него неизгладимое впечатление. Трехмачтовик, построенный французскими инженерами на верфях Стамбула, оказался добротным и надежным. Вдруг в декабре 1770 года адмирал вызвал Салима, имевшего дом в предместье Сале, к себе для конфиденциальной беседы.

Выяснилось, что он получил секретный фирман от Мустафы Третьего. Султан приглашал берберов на их кораблях поступить на службу в военно-морской флот Османской империи на льготных условиях. Они включали в себя жалование всей команде, полное материальное и техническое обеспечение судов, разрешение на захват военных и торговых плавсредств противника с присвоением 80 процентов добычи. Остальное должно было отходить султанской казне. Взамен повелитель правоверных просил немного: перейти на базы военно-морского флота, выполнять приказы его главнокомандующего — капудан-паши.

Причиной тому послужило событие, для турок очень печальное. В июне 1770 года в Хиосском проливе Эгейского моря в бухте Чесма русские пустили на дно целую османскую флотилию, состоявшую из 15 линейных кораблей, 6 фрегатов и 40 маломерных судов, кроме того, на милость победителей после длительного боя сдались еще один линейный корабль и пять галер. Всего при Чесме погибло и пропало без вести примерно 10–11 тысяч верных воинов ислама. Быстро восполнить столь значительные потери стамбульскому правительству представлялось совершенно невозможным. Между тем русско-турецкая война продолжалась и требовала проведения крупных морских операций.

Адмирал Салих советовал капитану Селиму принять предложение. В Сале как раз достраивалась новая шебека, в которую вложила средства вся семья Траблези. Хотелось бы вернуть деньги как можно быстрее. Если Селим поднимет государственный османский красный флаг с белым полумесяцем и звездой, то французы и англичане его не тронут. В походы же военно-морской флот турок теперь отправляется нечасто. Времени для собственных рейдов за добычей у берберов будет достаточно. Однако надо действовать аккуратно и не оставлять свидетелей. Ведь пучина морская хранит немало жутких тайн, можно ей доверить и эту.

Так убедительно рассуждал Салих, что Селим слушал его, не перебивая. Кальян, который они курили вместе, давно погас, кофе остывал, а к восточным сладостям вроде нуги и рахат-лукума Траблези в чужих домах никогда не притрагивался, ибо вкус яда проще всего замаскировать приторным вкусом меда. Но какой резон новоявленному адмиралу Марокко тратить время на уговоры тридцатилетнего моряка, корабль которого только строится? Лишь один — собственная выгода. Ясное дело, Салих получит деньги за каждую берберскую шебеку или галиот, отправленный на базы османского военно-морского флота.

Впрочем, это вполне естественно.

Только своекорыстным, эгоистическим побуждениям людей доверял Селим, в пятнадцать лет познакомившийся с морем, с корабельной жизнью, с пиратским промыслом. В абордажных схватках он действовал храбро, но не безрассудно. При дележе добычи терпеливо ожидал решения старших товарищей и величину своей доли у них не оспаривал. Коль случались обиды, то отвечал обидчикам, что все, происходящее на земле и на море, — в воле Всемилостивейшего и Всемогущего Аллаха, а он — его смиренный раб.

При таком примерном поведении через два года Селима согласился взять в ученики — за солидное вознаграждение, конечно, — Али Луэль Ахмад, известный в Сале мореход, по преклонному возрасту оставивший прибыльное бандитское занятие. В прежние годы он водил берберские корабли и к Канарским островам, и к проливу Ла-Манш. Фортуна благоволила корсару. Он пережил все шторма и бури, уцелел в многочисленных морских боях и в диких драках, которые нередко происходили на кораблях и в портовых кабаках между его соплеменниками, обкурившимися гашишем.

В первую очередь Али Луэль Ахмад научил юного моряка пользоваться секстаном — основным штурманским инструментом. С его помощью измеряли угловую высоту небесных светил для определения географической широты. Еще в список необходимых принадлежностей входили магнитный компас, астролябия, изобретенная древними арабскими астрономами, и звездный глобус. На нем располагались наиболее яркие звезды. По ним обычно и ориентировались мореплаватели, чтобы узнать местонахождение своего корабля ночью.

На небольшой яхте, принадлежавшей старому пирату, они ходили вдоль побережья Северной Африки. Али Луэль Ахмад разрешал Селиму встать к штурвалу, а сам устраивался рядом, усевшись на сафьяновую подушку и попивая кофе. Он рассказывал юноше о приметах, предвещающих шторм, шквал и штиль, о силе ветра, об управлении парусами. Про то, как управляют капитаны буйным корсарским экипажем. Траблези уже имел некоторое представление.

Через год он расстался с учителем. На прощание тот подарил способному ученику старинную карту. Планета Земля изображалась на ней плоской, лежащей на трех китах. Зато Средиземное море было нарисовано невероятно точно, со всеми подробностями береговой линии, с указанием глубин и направлений ветров, дующих здесь в разное время года. Селим до сих пор хранил ее как зеницу ока, считая талисманом, оберегающим его в дальних плаваниях…

— Какой будет твой ответ, раис? — спросил адмирал.

— Это — хорошее предложение, достопочтенный Салих-паша, — осторожно ответил Траблези.

— Я знал, что оно тебе понравится.

— Но ты ничего не сказал о главном. Где будет стоянка моего корабля, если я соглашусь?

— В Мраморном море.

— Я никогда не бывал там.

— Три удобнейших гавани предлагает тебе султан на выбор, — Салих развернул перед капитаном заранее приготовленную раскрашенную карту. — Смотри, вот они. Ближе к Босфору — Гёльджюк. Ближе к Дарданеллам — Бандырма. А посередине, как раз между ними, — Гемлик. Везде есть причалы, мастерские и склады военно-морского флота…

Траблези принялся пристально разглядывать карту. Мраморное море своими очертаниями походило на долман — короткую куртку янычара — с рукавами, сильно вытянутыми в стороны: на северо-восток и юго-запад. Середину его густо покрывала синяя краска и указывала на глубины, превышающие тысячу метров. Но большая часть морского пространства, особенно — у южных берегов, — имела цвет светло-голубой и, следовательно, являлась мелководной. Стрелки и надписи говорили о направлении поверхностного течения воды: из Черного моря в Средиземное — и о его скорости: 2,7 километра в час.

Совсем неспроста правитель Османской империи предлагал берберам перебраться сюда. За узким, как нитка, проливом Босфор на карте, закрашенное синей краской, темнело Черное море. Три века турки называли его «внутренним» и безраздельно господствовали на всех берегах: и крымском, и кавказском. Нынче, как слышал Селим, у них появились здесь могущественные соперники.

— Вижу, от Гёльджюка и Гемлика будет не более двух-трех суток ходу до Черного моря, — медленно произнес капитан.

— Ты прав. Это действительно так.

— Значит, повелитель правоверных хочет направить нас туда?

— Да, он надеется на берберов. Но знай, за крейсерство в Черном море султан заплатит на двадцать процентов больше.

— Я должен подумать.

— Время не ждет, раис.

— Дай мне неделю…

Селим Траблези знал необщительных, чопорных англичан, словоохотливых итальянцев и греков, надменных испанцев, пылких, скорых на решения французов. Он сталкивался с ними в портовых городах Средиземноморья на рынках, в лавках, торгующих оружием, тканями, пряностями, коврами. В незабвенные пиратские времена он преследовал их корабли, брал на абордаж и с короткой, но широкой абордажной саблей вступал на палубу, чтобы драться и победить. Может быть, — убить, но лучше взять в плен и потом выгодно продать на невольничьем рынке в Сале или в Триполи.

Так бледнолицые европейцы становились галерными рабами у мусульман. Наиболее состоятельные и знатные годами сидели в марокканских тюрьмах, ожидая, пока их родственники соберут деньги на выкуп. Иногда встречались и другие, готовые к предательству. Они переходили на сторону корсаров, указывали на корабельные тайники и особо ценные грузы, наносили удары в спину прежним своим товарищам. Однако русские берберу никогда не попадались.

В разнообразной и пестрой, объединяющей все приморские народы жизни, что кипела на здешних берегах Европы и Африки, люди этой национальности отсутствовали. Возможно, потому в рассказах путешественников, с трудом добиравшихся до отдаленных северных территорий, русские представали странными, не похожими ни на кого людьми из дремучих лесов и неоглядных равнин. Им приписывали нрав варварский, грубый и суровый, привычку носить одежду из медвежьих шкур летом и зимой, купаться в реках, покрытых льдом, пить словно воду крепкие спиртные напитки.

Каким-то образом эти лесные люди построили отличные корабли, научились управлять парусами, метко стрелять из пушек. Их эскадра, обогнув континент с запада, пришла в Средиземное море, и турки крепко поплатились за свое высокомерие. Они полагали, будто пришельцы с севера морской науки не ведают и, имея меньше судов, не решатся атаковать значительные их силы.

Неожиданно для Хасан-бея Джизаирли, коему султан вверил командование флотилией в Хиосском заливе, противник быстро построил правильный боевой порядок с авангардом, центром и арьергардом и двинулся к нему. Их головной шестидесятишестипушечный корабль пошел на абордаж и сцепился с флагманом флотилии «Реал-Мустафой», где находился турецкий адмирал. Вскоре там загорелись паруса и снасти, покачнулась грот-мачта, и — хвала Аллаху! — обрушилась русским на голову. Их корабль тоже загорелся. В конце концов, образовав гигантский костер на воде, оба судна взорвались и затонули.

Тут злую шутку с османами сыграл их обычай ни в коем случае не проявлять собственной инициативы и до последней минуты ожидать приказа вышестоящего начальника. Когда «Реал-Мустафа» превратился в пылающий остов, то командовать стало некому, и паника обуяла капитанов. Они рубили якорные канаты и уходили в Чесменскую бухту под прикрытие ее береговых батарей. Всего на небольшой акватории собралось около сорока плавсредств самого разного водоизмещения.

Вечер прошел относительно спокойно.

Совершая намаз, мусульмане благодарили Всемогущего и Всемилостивейшего за помощь. Но радовались они рано. В ночь на 26 июня 1770 года семь русских кораблей, несмотря на интенсивный огонь береговых пушек, приблизились к бухте и открыли прицельную стрельбу раскаленными ядрами, или брандскугелями. Потом в атаку пошли четыре их брандера. Они подожгли стопушечный турецкий корабль, стоявший у входа в бухту. От него пожар распространился дальше. Выйти из бухты или маневрировать в ней, спасаясь от ядер и языков пламени, было просто невозможно. Утром 22 июня Хиосская флотилия Мустафы Третьего больше не существовала.

Разумеется, адмирал Салих, как мог, скрывал от Селима истинные размеры катастрофы, постигшей его покровителей. Однако известие о грандиозном морском сражении при Чесме уже пошло гулять по средиземноморским городам, обрастая вымышленными и реальными подробностями. Находились моряки, которые или видели столкновение двух флотов — османского и российского — или слышали рассказы о нем от людей, сумевших на шлюпках и баркасах, а то и на обломках мачт или рей, вовремя отплыть от проклятого места.

В портовой кофейне в Сале, куда Селим Траблези направился после встречи с адмиралом, по крайней мере, три человека пожелали рассказать ему «всю правду» о баталии. Раис выслушал их. Но вопросы задавал только о русских: как выглядят их корабли и команды, как ходят под парусами, как швартуются у пристаней и причалов, как ведут себя на берегу их матросы и офицеры.

Собеседники пожимали плечами, ибо ничего особенного им не вспоминалось. Пожалуй, в чем-то русские похожи на англичан светлой своей кожей и волосами, но они не отчуждаются от других, подобно гордым сынам Туманного Альбиона. Они любят выпить и поговорить, как итальянцы, но вот незадача — их языка никто здесь не понимает! Нет в них и французской пылкости, можно даже сказать, что они медлительны. Но не следует затевать с ними ссоры в портовых кабаках, поскольку пришельцы с севера всегда держатся дружно и драться будут отчаянно.

Сомнения Селима разрешились на семейном совете. Старший его брат Мурад, за которым после смерти отца было последнее слово, высказался за подписание контракта. Он верил в мощь Османской империи и победу русских при Чесме считал случайной. Кроме того, ему принадлежала большая часть средств, уже вложенных в строительство шебеки, а по условиям договора турки обязывались сразу выплачивать солидный аванс капитану. Эти деньги перешли бы Мураду через месяц…

Из трех, предложенных ему стоянок в Мраморном море, бербер выбрал Гемлик. Конечно, туркам хотелось, чтоб его новый, отлично вооруженный корабль располагался поближе к Босфору. Однако Селиму понравились здешние широкие песчаные берега и отмели, немного напоминающие его родину. Правда, вместо иссушенной солнцем и ветром, бесплодной северо-африканской земли за отмелями простирались обширные сады, где местные жители выращивали большие урожаи инжира, фиников, лимонов и апельсинов.

На юго-восток от Гемлика, в двадцати девяти километрах, лежал город Бурса, основанный древними римлянами, затем принадлежавший византийцам и отвоеванный у них в 1326 году предводителем сельджуков Орхан-Казы. Первая столица Османской империи, Бурса славилась своими великолепными мечетями и теплыми минеральными водами. Опытные люди советовали Селиму полечить там старую рану на левом плече, которая время от времени его беспокоила.

В мае 1771 года он впервые приехал в Бурсу и увидел красивый город, утопающий в зелени. Термальные источники располагались в западном его предместье, называемом Чекирге. Селим посетил все знаменитые места. Он принимал горячие ванны в банях Кара-Мустафа-паши и Эски-Каплыджа, поклонился кенотафу султана Мехмета в мавзолее Эшиль-Дюрбе, несколько раз молился в храме, построенном в честь великого Орхан-Казы, доблестного воина ислама. Тут было ему видение, предвещающее победу над неверными в Черном море, после чего он решил назвать новую шебеку «Орхание».

В Бурсе Селим намеревался даже снять дом для четырех своих жен и шести детей, как капудан-паша напомнил корсару о султанской службе. Ему пришлось возвращаться в Гемлик, чтобы приготовить корабль к походу на север. Еще через две недели турецкая флотилия из Мраморного моря, насчитывавшая около сорока военных и транспортных судов, миновала Босфор, и черноморский ветер впервые ударил в берберские паруса.

Те, кто в Марокко пугал Селима суровым климатом Крымского полуострова, преувеличивали. В июне погода здесь стояла солнечная, жаркая, почти субтропическая, как и в его родных краях. В подзорную трубу он наблюдал голубые бухты, обрывистые скалистые берега, ровные строчки виноградников на желтовато-серых склонах, спускающихся к прозрачной воде. В этих картинах раису чудилось что-то знакомое.

Флотилия благополучно прибыла в Керчь, берберы сошли на пристань и попали в обычный восточный город. Здесь имелась главная площадь, мощенная камнями, три шумных базара, множество мечетей с минаретами, узкие кривые улицы, длинные заборы, белые домики со вторым этажом, выступающим вперед, как бы нависающим над уличным пространством. В чайханах и кофейнях неподвижно сидели бородатые турки, татары и греки. Они пили кофе, курили кальян и вели неспешные разговоры.

Внезапно все переменилось.

Словно бы невидимый вихрь промчался над Керчью. Базары, чайханы, кофейни опустели. Красные фески, разноцветные чалмы и круглые черно-каракулевые крымские шапочки засуетились, бросились по домам, потом и вовсе бежали из города. Слух о вторжении на полуостров российской императорской армии взбудоражил их. Османские корабли, едва успев пополнить запасы провизии, вышли в открытое море. У Керченского пролива они увидели десять многопушечных парусников. Белые флаги с косыми голубыми крестами реяли у них за кормой. Это были русские.

Они смело пошли на сближение.

Селим Траблези предвкушал бой, весьма удачный для мусульман. Ведь они имели явное численное преимущество. Дабы не упустить лучшую добычу, бербер сразу вызвал на верхнюю палубу абордажную команду, вооруженную крючьями, саблями, топорами и пистолетами. Его канониры, схватив принадлежности для стрельбы, заняли места у орудий.

Только ни одна пушка в тот день 21 июня 1771 года не выстрелила.

Командующий флотилией многоопытный мореплаватель Сулейман-паша испугался. Не веря своим глазам, он полчаса рассматривал вражеские корабли и сыпал витиеватыми морскими ругательствами, в которых через слово упоминался шайтан. Прежде ничего подобного адмиралу здесь не попадалось. В худшем случае плавали канонерские лодки, имевшие одну пушку, установленную на носу. Возникшая ниоткуда эскадра казалась ему фантомом, порождением сатаны. Никто не предупреждал его о такой встрече. Пребывая в полной растерянности, Сулейман-паша решил позаботиться о сохранении вверенных ему судов, отдал приказ о повороте на 180 градусов и первым пустился наутек, подняв все паруса.

Если бы Траблези не выполнил приказа, то янычары, посаженные на «Орхание» в Гемлике, умертвили бы его. Собственно говоря, они уже собирались это сделать, видя, что раис медлит с поворотом. Они окружили его и достали из ножен ятаганы. Острый конец клинка уперся ему в спину, и Селим счел за благо крикнуть матросам командные слова.

Флотилия уходила на юг. Русские бросились в погоню за ней. Но парусники их быстрым ходом не отличались. К тому же ветер усилился до штормового, начался ливень, и мгла, опустившаяся на море, скрыла турецкие корабли от преследователей.

Запершись в каюте, Селим достал из шкафчика свиток с текстом договора и перечитал его. Бумага была составлена хитро. Правительство Оттоманской Порты не обещало ему вести наступательные действия повсюду. Оно лишь гарантировало берберам, при беспрекословном их подчинении, условия службы, одинаковые с турецкими моряками.

Бербер понял, что нынешнее поколение стамбульских флотоводцев никогда не забудет про Чесму. Страх перед русскими поселился в их душах, и потому ожидать абордажных схваток на здешних водах не приходится. Следовательно, его плавание под красным флагом с белым полумесяцем и звездой будет безопасным и… совершенно неприбыльным.

От злости корсар хотел ночью передушить янычар и немедленно увести шебеку в Марокко. Но потом одумался. Как незаметно преодолеть два узких турецких пролива Босфор и Дарданеллы? Где скрываться, пересекая Мраморное море, имеющее максимальную ширину 80 километров? Кроме того, юго-западная его часть практически вся просматривается с гористых островов Мармара, Паша-лиманы, Овша.

Так что Селим Траблези остался у берегов Крыма. События на полуострове между тем развивались стремительно. Армия Екатерины Второй в течение двадцати дней вытеснила османов из их прибрежных крепостей. Керченскую гавань флотилия Сулейман-паши с солдатами крепостных гарнизонов на палубах и военным имуществом в трюмах покидала в страшной спешке. Русские парусники вели огонь по ней, но преследовать не стали. На том кампания 1771 года для берберов и завершилась. Они вернулись в Гемлик, разочарованные ее результатами.

Правда, Селим попытался пиратствовать в Мраморном море. В сентябре, крейсируя вдоль северных его берегов, берберы захватили греческую торговую поляку, нагруженную шкурами коз и овец и следующую из Кафы в Салоники. Экипаж из восемнадцати человек в целях конспирации они утопили. Двухмачтовое судно вместе с грузом пригнали в порт Бандырма и выставили на продажу.

Разделив вырученные деньги, согласно их паям, среди своих людей, Селим отправился к командующему флотилией — передать в казну оговоренные в контракте 20 процентов. Сулейман-паша встретил его неприветливо. Оказалось, вездесущая османская разведка мухабарат узнала о рейде корсаров раньше, чем они успели реализовать добычу.

Адмирал объяснил капитану, что он поступил плохо. Во-первых, греки хоть и христиане, но они — подданные султана, исправно платят большие налоги и потому лишать их жизни не следовало. Во-вторых, разбойничать корсарам разрешается только в Черном море, ныне граничащим с враждебным Российским государством, для нанесения всемерного ущерба его хозяйству. В-третьих, при любых отлучках шебеки с базы в Гемлике, Селим должен испрашивать письменного разрешения командующего и объявлять цель плавания.

Видя такой поворот разговора, бербер уже начал опасаться, что сейчас его схватят и отвезут в тюрьму, ибо расправа с нарушителями закона у турок короткая. В последней надежде он с поклоном положил к ногам Сулейман-паши пиратский взнос в казну султана — два кожаных мешочка средних размеров с золотыми и серебряными монетами. Адмирал, не моргнув глазом, принял деньги, пересчитал и выдал Селиму расписку.

— Повелитель правоверных милостив к своим слугам, — сказал он. — Мустафа Третий надеется, что моряки из Марокко еще загладят вину смелыми действиями в следующей кампании 1772 года.

В общем-то, выбора у корсаров не оставалось. В Средиземном море господствовали французы и англичане. В Мраморном море, небольшом, мелководном и мутном, следили за порядком турки. В Черное море вывели неизвестно как возникший флот русские. На собрании команды, которое проходило на квартердеке, между фок-мачтой и грот-мачтой, пираты еще кричали, потрясая в воздухе саблями и ножами, о своей силе. Но когда Селим предложил несогласным покинуть «Орхание» и самим добираться до Сале, с шебеки на пристань перешли лишь три человека с матросскими сундучками.

В составе османского флота берберы каждый год отправлялись в Черное море. Они сражались с русскими у Суджук-Кале (совр. Новороссийск), у Керченского пролива, у Ялты, у мыса Таклы. Ничего, кроме длительных артиллерийских перестрелок, там не случалось. Обычно неверные сжигали один-два корабля у турок, после чего те поспешно покидали поле битвы. Но вражеские ядра, бомбы и картечи ни разу серьезно не повредили «Орхание», и Селим полагал, будто это великий Орхан-Казы защищает его.

В 1774 году русско-турецкая война завершилась. Османы ее проиграли, но рассчитывали на скорый реванш. Они предложили берберу перейти на постоянную службу. Селим согласился. К тому времени его семья уже жила в красивой, благоустроенной Бурсе. Поссорившись со старшим братом из-за денег, выплаченных султаном, Траблези перебрался к Мраморному морю навсегда. Часть команды поддержала его решение, и им удалось угнать «Орхание», на которую претендовал Мурад, в Гемлик…

Безоблачным теплым сентябрьским вечером 1782 года Селим сидел на веранде своего дома. Отсюда, от богатого квартала Хисар, открывался дивный вид на живописную долину, где в парке возвышались купола двух стариннейших мавзолеев: Османа — основателя империи, и его доблестного сына Орхан-Казы, завоевавшего Бурсу. Лучи заходящего солнца золотили кровли обоих величественных строений и словно бы вырезали из густой, темной, окружающей их зелени. Бывший пират наслаждался тишиной и покоем. Он думал о вечности. Бурно проведенная молодость теперь вспоминалась ему, как сон — расплывчатый, не ясный, скоротечный.

Потому вполне благосклонно приветствовал он давнего знакомого Алп-агу, служившего у командующего флотилией Мраморного моря адъютантом, и молодого человека, приехавшего вместе с ним. Алп-ага представил его берберу: Казы-Гирей, восьмой сын крымско-татарского хана Кырым-Гирея, умершего более десяти лет назад. При слове «крымский» Селим насторожился. Много разных событий в прошлом было связано у него с полуостровом. Но восточный этикет не терпит суеты и торопливости. Селим приказал слуге подать кофе и приготовился слушать рассказ гостей.

Первым выступил Алп-ага.

На правах старого боевого товарища турок заговорил об их совместных плаваниях, о корабельном быте, о Сулейман-паше, ныне отправленном в отставку и тихо доживающем век в Стамбуле. Кто спорит, адмирал знал, как свои пять пальцев, Черное и Азовское моря. Однако старческая немощь и болезни не позволяют ему вновь подняться на борт корабля и повести его к дальним берегам.

Во время этого монолога Селим Траблези исподтишка рассматривал молодого гостя. Ясное дело, он принадлежал к царскому роду, но одет был невзрачно, держался скромно. Конечно, мощь и слава династии Гиреев, правителей Крымского ханства, давно пошатнулись. Кануло в Лету их знаменитое конное стотысячное войско, совершавшее набеги на сопредельные страны и возвращавшееся домой с богатой добычей.

Последний осколок монголо-татарской Золотой Орды, узкоглазые кочевники, пришедшие на полуостров Таврида из безводных закаспийских степей, они недолго сохраняли свою независимость и легко покорились турецкому султану. От турок крымские татары переняли обычаи, нравы, культуру, язык. Не на монгола походил Казы-Гирей, а скорее на жителя Причерноморья. Рост он имел довольно высокий, правильную фигуру, смугловатую кожу, темно-карие глаза миндалевидного разреза и черты лица, близкие к европейским. Только черные жидкие усы, как бы обтекающие губы, и такая же жидкая маленькая бородка напоминали об азиатском происхождении его предков.

— Слышал я, — сказал Алп-ага, — что «Орхание» совсем недавно вышла из ремонта.

— Верно, — подтвердил бербер. — Он продолжался почти год и изрядно надоел команде.

— Хорошо ли работали люди из военно-морских мастерских в Гемлике?

— Они работали хорошо, но очень медленно.

— Зато теперь твой корабль как новенький.

— Да. Он готов к походу.

— Потому мы приехали к тебе, достопочтенный Селим. У нас есть выгодное предложение.

— Пожалуйста, сколько угодно, — раис равнодушно кивнул. — Однако нынче моя жизнь — в руках Великого Господина[30]. Без приказа из Стамбула я и с места не двинусь.

— О том не беспокойся.

— А куда вы хотите плыть?

— В Крым.

Тут молодой представитель династии Гиреев вступил в беседу. Поначалу он подробно описал политическую ситуацию в Крымском ханстве, которая Селима Траблези совершенно не интересовала. Рассуждения о джихаде — священной борьбе с неверными — тоже не вызвали у него особых эмоций. Любые боевые действия, и особенно кораблей на море, — должны хорошо оплачиваться, но пока Казы-Гирей не производил впечатления солидного заказчика.

Все же гости заставили капитана отыскать карты и лоции Черного моря и показали ему город на юго-западном побережье, куда хотел отправиться восьмой сын покойного Кырым-Гирея. Бербер знал это место — Гёзлёве, крупный торговый порт, бывшая османская, ныне ханская, крепость. В годы минувшей войны Селим бывал там. Он хорошо помнил весьма удобную гавань, полукругом врезающуюся в сухую, рыжевато-серую крымскую землю.

Выяснилось, что Казы-Гирей поедет не один, а с отрядом единомышленников, насчитывающим примерно тридцать человек. С ними будут военные грузы — огнестрельное и холодное оружие, порох, свинец, амуниция.

— Недешево вам обойдется такое путешествие, высокостепенный господин, — ласково улыбнулся царственному собеседнику бывший пират.

— Деньги есть! — бросил ему татарин.

— Но каковы сроки?

— Чем раньше, тем лучше.

— Ладно, кто отдаст приказ? Кто заплатит аванс мне и моим людям, хорошо обученным, смелым, опытным?

— Много верных слуг есть у нашего государя, — со значением произнес Казы-Гирей. — Лучшие из них собрались в Стамбуле, на улице Согук-чешме, недалеко от мечети султана Ахмата, именуемой в народе Голубой…

Молодой крымчанин назвал берберу месторасположение штаб-квартиры османской разведки мухабарат и теперь наблюдал за его реакцией. Однако моряк, побывавший в столице всего несколько раз, этого адреса не знал и ничего не понял. Он согласился, что слуг действительно много, но еще больше у Великого Господина нынешним летом дел и забот. Ведь в июне произошел бунт стамбульских фурунджи — изготовителей и продавцов хлеба и лепешек, недовольных резким повышением цен на муку, в июле — два больших пожара, нанесших значительный ущерб западной части города. Говорят, дома поджигали армяне…

Казы-Гирей нетерпеливо перебил собеседника. Он явился сюда не обсуждать столичные сплетни, а договариваться о важном деле. У него есть фирман, подписанный великим визирем Ибрагим-пашой и заверенный государственной печатью. Он также привез с собой некоторую сумму в серебряных пиастрах для капитана, но суть — не в том.

— А в чем? — наивно спросил Селим Траблези.

— Мы отправляемся в Крым сражаться с неверными. Это будет жестокая борьба до последнего солдата, до последнего патрона. На кону стоит судьба моей родины, моей семьи…

— Отлично! — сказал бербер. — Я сам люблю горячие схватки.

— Даже абордажные? — уточнил Казы-Гирей.

— Разумеется! — обрадовался Селим. — Только они дают возможность захватить корабль противника полностью. Я презираю артиллерийские перестрелки. Это — не более чем вступление в битве. Истинные воины ислама всегда мечтают начать рукопашный бой…

Затем раис заговорил о наболевшем.

Командующий флотилией Мраморного моря достопочтенный Сулейман-паша — да будет конец его благ! — не разрешал берберам сходиться с русскими в море борт о борт, драться по-настоящему, как водилось у пиратов в прежние времена. Он вечно чего-то опасался: потерять судно, нарушить строй эскадры, повредить стоячий и бегучий такелаж, не вернуться на базу. С подобным настроением вообще не надо поднимать паруса. Турки же выходили из Босфора в Черное море и надеялись напугать врага большим количеством кораблей и калибром их пушек. Нет, северные лесные люди, ставшие моряками, не таковы. Они подчинятся лишь грубому напору, силе, действующей безо всякой оглядки…

Теперь крымчанин не перебивал бывшего пирата. Он слушал с неослабным вниманием, улыбался и кивал головой в знак согласия. Дальняя поездка в тихую, провинциальную Бурсу себя оправдала. Наконец-то он нашел человека, достойного доверия, смелого, на которого можно положиться и переправиться на его шебеке из Турции в Крымское ханство. А ведь это — почти половина дела в том трудном поручении, какое дали ему серьезные люди, работающие в незаметном двухэтажном доме на улице Согук-чешме, совсем недалеко от Голубой мечети.

Глава девятая

Кровь и вода

Селим Траблези закончил обход корабля и отдал еще несколько распоряжений своим помощникам. Такелаж, мачты, реи, надстройки «Орхание» — хвала Аллаху! — не очень сильно пострадали в шторме. Полный штиль, установившийся на море, позволял быстро, в течение трех часов, исправить повреждения и снова двинуться в путь по волнам.

Капитан вернулся в свою каюту. Здесь его поджидал старый слуга — хромой Хусам. Он приготовил для своего господина любимое блюдо сальмагинди. Это изобретение корсаров восходило к традиционным рецептам кухни народов Средиземноморья. Оно помогало им в долгих плаваниях спасаться от цинги, настоящего бича моряков того времени.

Сначала мясо — говяжье, свиное, куриное, утиное — слегка обжаривали, потом разделяли на мелкие куски и довольно долго мариновали в белом вине со специями. Затем к мясу добавляли также мелко нарубленные: соленую сельдь, анчоусы, сваренные вкрутую яйца. Из овощей в сальмагинди присутствовали лук и капуста, из плодов деревьев — маслины и манго. Берберы, как жители африканского континента, клали туда еще и сердцевину пальмового дерева, рассеченную на кубики. Всю эту смесь старательно перемешивали, обильно поливали растительным маслом, уксусом, посыпали солью, молотым черным перцем и горчичным семенем.

В сальмагинди капитана «Орхание» имелось много маринованного мяса, соленой рыбы, яиц и маслин, но маловато овощей и плодов. На третьей неделе плавания по Черному морю свежие овощи, закупленные при краткой стоянке в Стамбуле, испортились. В капитанском погребе Хусам взял последние листья капусты, еще не тронутые плесенью, последние головки репчатого лука. Правда, сердцевина пальмового дерева нисколько не пострадала. Однако она придавала экзотическому салату пресноватый вкус, потому слуга решил использовать ее лишь в том количестве, что определял старинный рецепт, и не восполнять ею недостаток других ингредиентов.

Селим, скрестив ноги, сел на полушку перед низким столиком — «курсе». Хусам полил ему на руки воды из узкогорлого кувшина, протянул хлопчатобумажное полотенце. Сальмагинди, уложенный в глубокую фаянсовую чашу, издавал пикантный, возбуждающий аппетит запах.

— Бисмиллахи ар-рахмани ар-рахм…[31] — произнес раис ритуальную фразу из Корана, повернув ладони рук вверх и не спуская глаз с салата.

Поскольку согласно правилам шариата пользоваться ложками, вилками и ножами мусульманам запрещалось, то Селим взял лепешку, согнул ее наподобие совка, зачерпнул изрядное количество еды и отправил в рот. Маринад и масло потекли у него по губам и попали на бороду, но он той же лепешкой подобрал их и съел. Следующая порция получилась у него поменьше.

— Вкусно? — спросил Хусам, стоя ожидавший оценки своего кулинарного произведения.

— Да, — проворчал раис.

Он был голоден как волк, потому что при шторме обычно не ел ничего, а только пил воду и жевал свежие лимоны. Никаких изменений в рецептуре Селим, естественно, не заметил и быстро поедал пищу. Хусам решил сообщить своему господину о трудностях с провизией, пока тот завтракает.

— Свежие овощи кончились, — сказал он.

Селим удивился и даже задержал руку с лепешкой, наполненной сальмагинди, у рта:

— Ведь я приказал купить в Стамбуле мешок кочанов капусты и мешок лука…

— Капуста не может храниться в нашем погребе более десяти дней.

— Почему?

— Там стало очень сыро.

— Это правда, — вздохнул бербер.

Он только что обследовал шебеку тщательнейшим образом, от интрюма, где стояли бочки с водой, солониной, сухарями, порохом, до самой оконечности носа, выступающего вперед, подобно клюву хищной птицы. Он знал все закоулочки своего корабля на память, словно тело любимой женщины. Вода теперь присутствовала всюду. Конечно, она не лилась рекой или ручьями. Она просачивалась тихо, как лазутчик, обернувший сапоги тряпьем и измазавший лицо сажей, чтобы в темноте его не опознали.

Раис ощущал влагу, выступающую на оструганной поверхности, прикасаясь ладонью к толстым изогнутым поперечным балкам в трюме — ридерсам, а ведь между ними и морем пролегал двойной слой пятисантиметровых досок, образующих обшивку судна. Он видел мельчайшие капельки, стекающие вниз по пиллерсам — длинным бревнам квадратного сечения, парами установленных внутри корабля вдоль киля и поддерживающих обе его палубы. В свете масляного фонаря серебристой казалась водяная пыль вокруг помпы, смонтированной в среднем отсеке трюма, заполненного рядами сорокаведерных бочек, до половины засыпанных камнем и щебенкой.

Селима Траблези мучил вопрос: чем объяснить эти странные явления? Ремонт в Гемлике проходил вроде бы нормально. Он сам наблюдал за турецкими мастерами и рабочими. Десять лет для деревянного корабля — не критический срок, обычно они хорошо служат лет четырнадцать — шестнадцать. Но может быть, при постройке «Орхание» использовался не качественный, плохо просушенный лес? Может быть, осенний шторм в Черном море с его неистовой бортовой, килевой и вертикальной качкой расшатал все сочленения пиратской шебеки?

Озабоченный таким состоянием «Орхание», раис собирался поговорить с нанимателем, достопочтенным Казы-Гиреем, расположившимся в лучшей каюте на корме. Рассказывать ему о воде, проникающей повсюду, не стоило, это было не в интересах капитана. Но задать вопрос о конечной цели плавания, до сих пор ему неизвестной, он имел право.

Само собой разумеется, крымчанин полностью выплатил сумму, запрошенную командой в качестве аванса. Его фирман с государственной печатью произвел должное впечатление на турецких лоцманов, таможенников и пограничников в Босфорском проливе. Но, очутившись у берегов Крыма, представитель династии Гиреев почему-то стал нервничать и менять пункты назначения. То он приказывал двигаться в Кафу, на северо-восток полуострова, то — в Балаклаву с ее извилистой и узкой, как язык ящерицы, бухтой, то — в Гёзлёве, до которого от южного берега — даже при попутном ветре! — ходу не менее трех суток. Однако в действительности не причаливал нигде.

Эскадра из четырех двадцатипятипушечных кораблей третью неделю крейсировала в видимости берегов Крыма, не приближаясь к ним более, чем на две морские мили[32]. Несколько раз за этот период к «Орхание», в основном — под покровом темноты или на рассвете, подплывали местные лодки — фелюги. Их капитаны о чем-то совещались с Казы-Гиреем в его каюте и снова уходили прочь, исчезая в жемчужной дымке, окутывавшей берега полуострова.

Затем Казы-Гирей являлся к капитану и приказывал изменить курс. Он многословно объяснял ему, что время высадки его отряда в таком-то месте еще не пришло, там не готовы причалы, дома, люди, нет провизии, воды, дров. Он ни разу не сказал об опасности, подстерегающей моряков, только — о неподходящих бытовых условиях. Но Селим ему уже не верил. Причина тому была весомая.

Время от времени на море появлялись громады парусов с вьющимися над ними разноцветными длинными вымпелами. Это русские военные парусники осуществляли блокаду полуострова в связи со сложной политической ситуацией там. Россия не признавала законным правителем ханства мятежника Бахадыр-Гирея, совершившего государственный переворот, и сейчас непреклонно отстаивала эту позицию на дипломатических переговорах с Оттоманской Портой, тайно финансировавшей заговорщиков.

Русские видели турецкую эскадру, но не шли на сближение с ней, не преследовали, не обстреливали. Они всегда двигались своим курсом вдоль берегов. С одной стороны, они демонстрировали османам, что строго соблюдают условия мирного договора, подписанного восемь лет назад в Кючук-Кайнарджи. С другой стороны, показывая постоянно узкоглазым потомкам Золотой Орды палубные батареи с 12 орудиями, они убеждали бывших кочевников в том, что великая северная империя — рядом. Она не допустит никакого произвола в отношении своего верного союзника светлейшего хана Шахин-Гирея.

Пока турецкая эскадра держалась вместе, Селим Траблези ни о чем не беспокоился. Но шторм разметал корабли. Утром сегодняшнего дня, оглядывая в подзорную трубу морские пространства, он не обнаружил поблизости ни одного судна под красным флагом с белым полумесяцем и звездой. Зато вдали все четче рисовались паруса какого-то трехмачтовика. Однако определить его национальную принадлежность не представлялось возможным. Также не были видны и берега Крыма. Судя по вычислениям штурмана, «Орхание» находилась в милях двадцати от полуострова и тихо дрейфовала на юго-запад.

Раис приказал Хусаму отнести наполовину опустошенную чашу с сальмагинди в каюту знатного пассажира. Сам он пришел туда лишь через полчаса, дабы Казы-Гирей смог попробовать пиратское блюдо и оценить его по достоинству. Молодой татарин как раз куском лепешки вычищал бока фаянсовой посуды до блеска. Экзотический салат пришелся ему по вкусу, он съел его весь, до последней крошечки.

Однако вид Казы-Гирей имел нездоровый. Он сразу пожаловался капитану на шторм и подробно описал, как скверно чувствовал себя в это время. Он боялся выходить из каюты на палубу, боялся кушать и вообще начал думать о смерти. В перерывах между приступами рвоты он молился Аллаху о прощении грехов и теперь понимает, что Всемилостивейший и Всемогущий внял его молитвам, ибо море успокоилось и Казы-Гирей жив. Его снова радует вкусная пища. Осталось выпить одну-две чашечки крепкого кофе, и силы будут восстановлены полностью.

В этом бербер сомневался.

Он слушал знатного пассажира и рассматривал его запавшие, с лихорадочным блеском глаза, заметно исхудавшее лицо и фигуру, мощным телосложением вообще не отличавшуюся. Крымчанин явно испытывал недомогание. Но, пожалуй, не столько шторм изнурил его, сколько само морское путешествие, которое никак не заканчивалось. Чего ждал восьмой сын покойного хана? Почему родина, столь любезная его сердцу, не спешила открыть ему объятия?

— Достопочтенный Казы-Гирей, — сказал капитан. — Позволю себе предложить вам более действенное средство от усталости, чем кофе.

— Какое? — вскинул на него беспокойный взгляд татарин.

— Мы, моряки, пользуемся им издавна.

— Видимо, вы говорите о роме.

— Нет. Как правоверные мусульмане, мы чураемся пьянства.

— Тогда это какая-нибудь трава. Но я не люблю травяные настои.

— Думаю, кальян-то вы курите…

Казы-Гирей утвердительно кивнул.

— Небольшое количество гашиша будет смешано с черным иранским табаком. Мне оно всегда помогает.

— Гашиш? — Крымчанин на минуту задумался, и Селиму показалось, будто рецепт ему знаком. — Ладно, давайте. Уже третью ночь я не могу заснуть…

Сначала Хусам подал им большой крутобокий фарфоровый чайник со свежезаваренным зеленым чаем. Ядреный вкус сальмагинди требовал нейтрального дополнения, и тут придумать что-либо лучшее, чем зеленый чай, было трудно. Осушая пиалу за пиалой с горячим напитком, слегка разведенным медом, капитан рассказывал знатному пассажиру о штормах, которые он пережил, когда плавал в Средиземном, Адриатическом, Ионическом, Мраморном морях. Казы-Гирей слушал его очень внимательно.

Тем временем старый слуга в каюте капитана возился с кальяном. Он взял наиболее дорогой и красивый, с хрустальной колбой, с двумя янтарными чубуками. Колбу Хусам до половины залил яблочным соком с водой. Далее он наполнил глиняную табачную чашечку на вершине кальяна мелко нарезанными черными листьями табака, добавил туда толику белого порошка из заветной коробочки. Перемешав ингредиенты, Хусам прикрыл табачную чашечку крышкой с отверстиями, положил сверху древесный уголь, смоченный селитрой, и поджег его. Потом сделал пробную затяжку.

Огонь коснулся черных листьев. Белые крошки гашиша, рассыпанные между ними, тотчас обуглились и превратились в дым, сероватый, вязкий, приторный. Проходя через яблочный сок в колбе, он немного посветлел, приобрел свежий фруктовый вкус, но не стал от этого менее ядовитым. В клубах его таился сонм чудовищ.

С низким поклоном старый слуга поставил кальян на столик «курсе», за которым сидели, скрестив ноги по-турецки, Казы-Гирей и Селим Траблези. Они одновременно взяли в руки чубуки, соединенные с колбой узкими гибкими трубками, сшитыми из верблюжьей кожи, и одновременно вдохнули сухой, как бы царапающий горло, дым.

— Где находится пристань, для нас подходящая? — спросил капитан после долгого молчания.

— Много портовых городов в Крыму, — уклончиво ответил восьмой сын покойного хана.

— Так выберите хоть один, достопочтенный Казы-Гирей.

— Теперь это нелегко сделать.

— Вы боитесь русских?

— Нет! — гордо ответил татарин. — Три века были они данниками моих предков! Они — трусливые люди, не умеющие воевать. Их удел — гнуть спину на своих могущественных соседей, поставлять рабов для нас, свободных жителей великого Крымского ханства…

Гашиш уже начал действовать.

Казы-Гирей заговорил с необычайным подъемом и воодушевлением. Он рисовал капитану картины из прошлого крымских татар. Это получалось у него ярко, убедительно, красиво. Он точно читал куски из поэмы, неизвестно кем написанной. Они различались по своим деталям, но сюжет имели одинаковый.

Вот могучее ханское войско идет по бескрайним степям северного Причерноморья. У каждого воина — две-три лошади, и он умеет пересаживаться с одной на другую на ходу. Потому стотысячная орда движется неостановимо, плотными шеренгами и напоминает черную тучу, опустившуюся на землю из Преисподней.

Вот вдали возникают белые стены русской крепости, а еще лучше — поселения, защищенные лишь земляными валами. Войско окружает ее плотно, точно вода в весеннее половодье кусочек суши. Воины ислама достают луки и пускают тысячи стрел, часто имеющих на конце горящую паклю. Осада не длится долго, так как силы неравны. Дееспособные защитники перебиты, ворота взломаны. Седовласые почтенные старцы, отцы города, в последней надежде выходят к захватчикам с иконами в руках. Или, наоборот: взяв раненых, больных, детей и женщин, они укрываются в самой большой церкви.

Вот огонь бушует вокруг русского храма. Языки пламени поднимаются до небес Стоны, плач, громкие молитвы слышат узкоглазые конники, окружающие его. Они ждут, когда неверные откроют двери своего капища изнутри. Обязательно откроют, ибо жизнь в рабстве лучше смерти в дыму и огне.

Вот пленники рассортированы, пересчитаны, распределены между беями и мурзами родов, участвовавших в набеге. Это — самая ценная добыча. Женщин много, они привлекательны, как обычно все славянки. Теперь они принадлежат крымским воинам. Конечно, попадаются упрямые и непокорные. Им надо связать руки и при всех сорвать одежду. После долгого воздержания в походе соитие с женой убитого врага сладостно, как никакое другое…

Если бы Селим Траблези знал, что наркотик отправит знатного пассажира в такое далекое прошлое, он, наверное, поостерегся бы его применять. Рассказы Казы-Гирея, наполненные жуткими подробностями, все больше смахивали на бред. Несмотря на вопросы капитана о нынешнем плавании, он не спешил покидать мир своих исторических видений. Там молодой татарин действовал смело и решительно, побеждал во всех схватках с северными лесными людьми, грабил их имущество, сжигал дома, рубил головы мужчинам и насиловал женщин. Отсветы давно погасших пожаров румянцем ложились на его щеки.

Между тем табачная заправка в кальяне кончилась. Клубы дыма, пахнущего яблоками, плавали в узкой каюте, имеющей одно квадратное окно, плотно закрытое из-за шторма. Вместе с табаком бербер и крымчанин выкурили и гашиш. Только Селим делал редкие, неглубокие затяжки, а восьмой сын покойного хана не выпускал мундштук изо рта.

Последний раз, вдохнув ядовитый дым, Казы-Гирей остекленевшими глазами посмотрел на раиса, спросил у него, который теперь час, после чего встал и, покачнувшись, сделал попытку выйти из каюты через дверь платяного шкафа. Естественно, из этого ничего не получилось. Сильно ударившись головой, татарин снова повернулся к Селиму.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам, о достопочтенный? — участливо задал вопрос раис.

— Нет! — плачущим голосом ответил представитель династии Гиреев. — Никто теперь не поможет мне.

Действительно, шишка у него на лбу вырастала немалая. Потирая ее рукой, крымчанин со стоном улегся на подушки, разложенные возле столика «курсе». Траблези достал свой платок, смочил его остывшим чаем из фарфорового чайника и положил на лоб страждущему. Тут он почувствовал, что у знатного пассажира — жар.

— Безвыходных положений не бывает, — решил утешить собеседника Селим.

— Не везет мне с этими русскими, — вдруг признался Казы-Гирей, закрывая глаза.

— Увидите, все еще наладится.

— Да, надо принимать какое-то решение, — пробормотал молодой татарин. — Надо высаживать десант. За дальнейшее промедление они накажут. Здорово накажут, я знаю…

— Кто «они»?

— Люди из мухабарата.

Селим, набиравший себе в пиалу чай из чайника, пролил его на столик. У него дрогнула рука. С тех пор, как османская разведка непонятным ему образом выяснила все о рейде «Орхание» к северным берегам Мраморного моря, захвате греческой поляки, нагруженной шкурами, и убийстве ее экипажа, раис побаивался иметь дело со слугами султана из данного учреждения. Неужели Казы-Гирей, одержимый болезненными фантазиями о прошлом, связан с мухабаратом и работает на него?

— А почему они вас накажут? — Бербер старался говорить спокойно.

— Я дал подписку. И деньги вообще-то их. И оружие, и порох, и амуниция.

— Мне вы этого не сказали.

— Говорил, — Казы-Гирей поправил влажный платок на лбу. — Помните, тогда в Бурсе, про улицу Согук-Чешме…

В сущности, воспоминания подобного рода значения уже не имели. Шебека с отрядом наемников под командованием Казы-Гирея находилась у берегов Крыма. Поручение, которое ему дали, следовало выполнить непременно. Другой вопрос — способен ли восьмой сын покойного хана, разболевшийся в море не на шутку, довести секретную операцию до конца. И, собственно говоря, на какой ее конец рассчитывают в мухабарате? Едва ли знатный пассажир, связанный страшной подпиской, даже под воздействием наркотика, откроет истину Селиму. Зато капитану известно, что в самое ближайшее время «Орхание» должна очутиться в крупном порту, где есть сухой док. И хорошие судоремонтные мастерские.

Траблези после своих нерадостных раздумий захотел продолжить разговор с молодым татарином. Но тот, по-детски положив ладони под щеку, уже заснул. Раис осторожно коснулся рукой его плеча:

— Нам надо идти в Гёзлёве, достопочтенный Казы-Гирей.

Крымчанин с трудом оторвал голову от подушки, долго смотрел на бербера и наконец сказал:

— Можно.

— Вы уверены?

— Да. По последним донесениям моих лазутчиков, город удерживают сторонники Бахадыр-Гирея…

Из каюты знатного пассажира раис поднялся на верхнюю палубу юта, будучи в мрачном расположении духа. Но погода, всегда влияющая на самочувствие моряка, стояла прекрасная. Голубой купол неба по-прежнему не затеняло ни одно облако, солнце сияло ослепительно, как летом. Вскоре задул легкий бриз, позволяющий двинуться вперед, хотя и с небольшой скоростью.

Увидев капитана, матросы заработали энергичнее. У бизань-мачты они занимались проводкой нового такелажа взамен того, что повредила буря. Через полчаса они уже подтянули к верхушке мачты наискосок подвешенный длинный рей с треугольным полосатым красно-белым парусом. Затем, подчиняясь команде Селима, с помощью канатов, называемых брасами, они повернули его на 45 градусов, и огромное полотнище наполнилось ветром. «Орхание» вздрогнула, точно живое существо, и пошла быстрее, вспенивая острым форштевнем гладкую водную поверхность.

Однако обломанный рей грот-мачты полному восстановлению не подлежал. У главного судового плотника не нашлось в запасе бревен нужной длины. Решение вопроса находилось только в компетенции капитана. Селим, поколебавшись, приказал поднять и этот рей, но ставить его иначе, чем обычно, то есть строго перпендикулярно к мачте, снабдив не треугольным «латинским» парусом, а трапециевидным, имеющим гораздо большую площадь. Таковой хранился в шкиперской кладовке. Пользовались им нечасто, лишь при ветре, дующем «фордевинд», то есть прямо в корму.

Хуже дело обстояло с фок-мачтой на шебеке, заметно наклоненной вперед. Штаги, то есть толстые канаты, удерживающие ее спереди, проходили через канифас-блоки: массивные, дубовые, с металлической планкой в центре и крюком на конце. Они располагались на дощатой палубе носа. Штормовой вал, сломав там доски и порвав канаты, унес в море и эти четыре детали. Плотники починили пробоину на носу, но канифас-блоков нужного размера оказалось на «Орхание» только два. Без двух других положение фок-мачты было не столь устойчивым, и Селим Траблези распорядился пока парусом ее не вооружать.

Ветер усиливался и поднимал мелкие волны с кудрявыми барашками. Шебека, неся по одному парусу на грот-мачте и бизань-мачте, понемногу увеличивала ход. Раис, остановившись около рулевого, следил, чтобы тот точно выдерживал заданный курс. Берберу хотелось поскорее дойти до Крыма и снова двигаться около побережья полуострова, но теперь уже на юго-запад к Гёзлёве.

— Смотрите, капитан! — крикнул матрос с грота-марсовой площадки и указал рукой вдаль.

В окуляр подзорной трубы Селима попал тот трехмачтовик, что едва различался в утренней дымке при начале этого дня. Расстояние между двумя судами заметно сократилось. Было очевидно, что неизвестный корабль следует курсом, одинаковым с «Орхание», и скорость у него — раза в два больше. Траблези поспешно отрегулировал подзорную трубу на максимальное увеличение. Он увидел длинный сине-белый вымпел флагмана российской Азовской флотилии капитана бригадирского ранга Козлянинова, поднятый на стеньге грот-мачты «Хотина», носовую фигуру, изображающую двуглавого орла, покрытого позолотой, черные борта с широкой белой полосой и пушечные порты, пока еще закрытые.

Сомнений у бывшего пирата не осталось. За его шебекой гнались русские…

Командир «Хотина» решил собрать военный совет.

В его каюту пришли капитан-лейтенант Морис Орелли, лейтенант Савва Мордвинов, лейтенант артиллерии Дмитрий Панов, мичман Михаил Карякин. Чуть позже к ним присоединились секунд-ротмистр Новотроицкого кирасирского полка князь Мещерский и Анастасия Аржанова. Сперва морские офицеры с удивлением посмотрели на прекрасную пассажирку. Но Козлянинов объяснил им, что курская дворянка обличена особым доверием императрицы, а люди, ее сопровождающие, находятся на действительной военной службе, отлично вооружены и при необходимости смогут влиться в абордажную команду флагманского корабля. Доклад командора был краток.

Во-первых, поломки, причиненные разбушевавшейся стихией, устранены. Во-вторых, «Хотин», отнесенный штормом далеко в море, идет к берегам Крыма. В-третьих, впереди четко просматривается турецкая шебека, следующая тем же курсом и, по-видимому, принадлежавшая к той небольшой эскадре, которую замечали здесь давно. Что делать?

— Драться! — громко сказал Карякин, по праву младшего в чине, выступавший первым.

— Так войны же нет, — возразил ему Мордвинов.

— В нынешней ситуации я усматриваю противоречие, — глубокомысленно изрек Панов. — С одной стороны, война туркам официально не объявлена. С другой стороны — в Крымском ханстве — мятеж, и подстроили его, конечно же, османы. Мы имеем приказ блокировать полуостров. Сие означает: никого не пропускать ни в море, ни к берегу. А что, если эта шебека станет прорываться в какой-нибудь крымский порт?

— Тогда надо стрелять, — сказал Морис Орелли по-русски и совершенно без акцента.

— А какими зарядами? — начал задавать вопросы артиллерист. — С какой дистанции? На поражение? Или так, для острастки?

Ответов на его вопросы не знал никто, и в каюте воцарилось молчание. Козлянинов обвел присутствующих строгим взглядом и тяжело вздохнул.

Затем капитан бригадирского ранга отворил дверцу шкафчика, висящего над столом. Он извлек оттуда на свет божий довольно потрепанную книгу в черном кожаном переплете. «Уставъ Морской» — сияли на обложке вытесненные золотом буквы. В книге было много закладок, потому что командор часто ее перечитывал.

Безусловно, со времени первых успешных сражений в Балтийском море при Гангуте и Гренгаме флотская жизнь претерпела немало изменений. Но Устав, созданный царем Петром, еще действовал, Его никто не отменял, ибо преемники великого преобразователя России считали, что он верно передает дух военно-морской службы. Козлянинов в полной мере разделял это мнение и всегда восхищался отточенным слогом данного произведения, его ясными формулировками, за которыми чувствовался огромный опыт автора, приобретенный во многих плаваниях.

— Как адмирал, так и прочие вышние и нижние офицеры должны охранять со всем тщанием и ревностию интерес своего Государя и Государства, где ни будут они обретаться со врученными командами и во всяких случаях…[33] — прочитал вслух капитан несколько строк из книги, затем перевернул десятка два страниц до самой большой закладки. Оказалось, что ею служит письмо адмирала Сенявина, полученное командором еще при заступлении в должность флагмана эскадры, крейсирующей у полуострова.

— Его превосходительство напоминает мне, — продолжал речь Козлянинов, — что, находясь у берегов Крыма, в море, почему-то именуемом турками их собственным и «внутренним», никогда и нигде не следует нам допускать неуважения к флагу Российского военного флота. Оное может проявляться по-разному, так как мусульмане все еще пребывают в заблуждении относительно своей якобы необоримой силы. Оттого нельзя прощать им ни единого шага, направленного к умалению престижа нашей империи на водах Черноморских…

После ссылки на письмо командующего Азовской флотилией все присутствующие отлично поняли и настроение командира «Хотина». Оно было боевым. Каждый из них в душе согласился, что действовать теперь надо решительно. Правда, Козлянинов не представил им детального плана будущей баталии. Сколько времени вести артиллерийскую перестрелку? Когда подойти к шебеке? Как высаживать на нее абордажную команду? Чего добиваться в бою: захвата вражеского судна или его уничтожения?

Командор отвечал им как-то слишком бегло. Скорее, в его словах присутствовало лишь предощущение битвы. Он словно бы уже видел ее и пересказывал им увиденное, однако довольно достоверно. Имея за плечами пятилетнее пребывание в знаменитой Архипелажской экспедиции, Козлянинов, наравне с другими русскими моряками, вырос и возмужал в ней. Своего противника он изучил прекрасно. Перипетии множества морских схваток до сих пор сохранялись в его памяти. Лейтенант, затем капитан-лейтенант, затем капитан второго ранга, он командовал там разными по размеру и огневой мощи кораблями. Ничто не пугало его: ни раскаленные ядра, с ревом пролетающие над палубой, ни дикие вопли янычар, с ятаганами наголо бросавшимися вперед, ни волны, готовые поглотить тех, кому не повезло в рукопашной…

Из каюты капитана бригадирского ранга участники военного совета расходились, озабоченные новыми заданиями. Лейтенант Панов собирался готовить к бою корабельные пушки. Капитан-лейтенант Орелли возвращался на место вахтенного офицера, временно передоверенное штурману, с намерением увеличить скорость «Хотина» для чего требовалось быстро установить апселя — дополнительные продольные косые паруса, натягиваемые между грот— и бизань-мачтами при благоприятном ветре. Лейтенант Мордвинов и мичман Карякин никаких определенных поручений пока не получили. Согласно расчетам Козлянинова, догнать турецкое судно русские могли лишь ближе к вечеру, как раз во время их вахты на шканцах. Это налагало большую ответственность. Тихо переговариваясь, оба офицера направились в кают-компанию, чтобы посмотреть новые лоции Черного моря, недавно полученные в Керчи, и обсудить свои действия. Князя Мещерского и Аржанову мужественный мореход попросил задержаться. В самых изысканных выражениях он заверил вдову подполковника, что ей абсолютно ничего не угрожает, что для охраны адмиральской каюты он даст четырех старослужащих солдат из абордажной команды, вооруженных ружьями, пистолетами и тесаками, которые займут позицию у ее дверей.

— Солдаты будут гораздо нужнее на палубе, — сдержанно ответила ему Анастасия.

— Слово офицера! — по-прежнему горячился капитан, глядя на курскую дворянку с особым выражением. — Ни один волос не упадет с вашей головы! Я лично буду защищать вас, если турки — не приведи того Господь, конечно! — прорвутся на ют.

— Почему именно на ют?

— Ну ваша же каюта расположена там.

— Буде случится сражение, то я приму участие в нем, — сообщила капитану Аржанова.

Командор прямо-таки опешил:

— Каким это образом?

— У меня есть мундир кирасира Новотроицкого полка, портупея, шпага, пистолеты. По-моему, вы их даже видели…

— Анастасия Петровна, пожалуйста, оставьте вашу сумасшедшую затею, — взмолился Козлянинов. — Уверяю вас, абордажный бой с турками — вовсе не игрушки.

— Вот и замечательно! — Она ласково ему улыбнулась. — Я обожаю приключения. Ведь риск — благородное дело, не так ли, Тимофей Гаврилович?

Ища поддержки, Козлянинов повернулся к Мещерскому. Тот прислушивался к их разговору, но вмешиваться в него не собирался. Решение Аржановой казалось секунд-ротмистру вполне оправданным. Численность противника неизвестна. Флора же может взять не только любимые «Тузик» и «Мурзик», каковые хороши лишь в ближнем бою, но и их армейский пистолет, длинный и тяжелый, однако надежно действующий на расстоянии тридцати шагов.

— Князь, — сказал командир «Хотина» в полном замешательстве, — неужели вы одобряете этот план?

— Честно говоря, не понимаю, чем он плох, ваше высокоблагородие, — вежливо отозвался молодой офицер.

— Да всем он плох! — сердито бросил Козлянинов. — Слыханное ли дело? Женщина в горне рукопашной схватки! А если они…

— Вы имеете в виду турок?

— И турок тоже!

Капитан бригадирского ранга уже догадывался, что госпожа Аржанова опять поступит по-своему, не обратив внимания на его просьбу, больше похожую на приказ. Но поездка в Кафу, которой она добивалась столь же настойчиво, и сравниться не может с предстоящей морской баталией. Там будут свистеть пули, рваться гранаты, звенеть клинки, и смерть явится людям в самом страшном из ее обличий.

Сейчас он с болью в сердце представил себе это и удивился новому чувству. Бесспорно, на борту его корабля находилась лучшая из женщин, земных существ, им глубоко презираемых. Она стояла перед капитаном с обычной для нее обольстительной улыбкой и ждала конца разговора. Действительно, за две недели совместного плавания курская красавица уже рассказала все, что следовало ему знать о ней. Она была умна, решительна, предана долгу и обладала несгибаемой волей. Еще она очень симпатизировала командору и не постеснялась чисто по-женски проявить свою симпатию, когда он, продолжая испытывать прекрасную пассажирку, завел ее на площадку грота-марса.

— Вижу, вы упорствуете в опасных заблуждениях, — мрачно сказал моряк после долгого молчания.

— Право, Тимофей Гаврилович, тревожитесь вы зря, — Аржанова посмотрела ему прямо в глаза. — Бывала я в переделках и похуже абордажного боя.

— Еще раз настоятельно советую вам остаться в каюте и на палубу не выходить.

Теперь Анастасия начала злиться по-настоящему.

— Но почему, осмелюсь спросить?

— У меня серьезные намерения.

— О чем это вы говорите?

— Я намерен предложить вам руку и сердце, милая моя и несравненная Анастасия Петровна!

С такими словами Козлянинов опустился перед русской путешественницей на одно колено и торжественно склонил голову. Но тесная, узкая каюта капитана не предназначалась для эффектных телодвижений подобного рода. Длинная его шпага, продетая в лопасть лосинной портупеи, концом своим зацепилась за ножку единственного стула, не привинченного к полу. Когда командор поднялся, то стул с шумом опрокинулся. Из-за стены, отделяющей каюту от гардеробной, мгновенно выскочили два верных охранника: черный дог Гринго и рыжий англичанин Бредшоу. Гринго зарычал, оскалив клыки, Бредшоу схватился за кортик:

— What is happened?[34]

— Ша! — по-русски гаркнул на них командор.

Дружная парочка тотчас ретировалась обратно за стену, украшенную большим гобеленом в желтовато-коричневых тонах. Аржанова и бровью не повела. Чуть приподняв подол дорожного платья, она присела перед Козляниновым в глубоком реверансе. Ответ ее прозвучал взволнованно и искренне:

— Благодарю, Тимофей Гаврилович, за честь, ныне мне оказанную. Хоть и недолго мы знакомы, но с первых дней восхищаюсь вашим характером, смелым и великодушным. Однако позвольте мне, слабой женщине, вдове, давно лишенной мужской поддержки, в течение месяца подумать о вашем предложении. Очень многое определит оно в моей жизни, слишком сильно ее изменит…

Тут Флора с признательной улыбкой протянула командору руку в кружевной перчатке. Он припал к ней в долгом поцелуе, затем растроганно пробормотал:

— О, конечно, конечно, дражайшая Анастасия Петровна!

— Скажу два слова о бое с турками, — продолжала она. — Пришел грозный час испытаний. Хотела бы я провести его рядом с вами, мой отважный рыцарь.

Козлянинов колебался самую малость:

— Ладно. Но тогда со шканцев — ни шагу!

Аржанова в знак согласия кивнула головой и заговорила снова:

— Далее, господин капитан. Есть у меня человек, стреляющий отлично. У него — унтер-офицерский штуцер ручной сборки и новейшее прицельное устройство. Пусть он будет подле нас и наготове со своим заряженным винтовальным ружьем.

— Зачем? — не понял Козлянинов.

— Неплохо было бы уже в начале схватки нейтрализовать у неприятеля всех начальствующих лиц…

— При беспрестанном движении волн и паутине корабельных снастей полагаю сие маловероятным… — моряк задумался. — Впрочем, спорить не стану. Давайте вашего стрелка!..

Весело заливались на верхней палубе «Хотина» три дудки. Боцман Белоглаз и два его помощника-боцманмата играли любимейшую из своих мелодий: сигнал «Ступай к чарке!» Они сзывали экипаж на общее построение потому, что приближался «адмиральский час», или время от одиннадцати до двенадцати часов утра, когда матросам, солдатам и канонирам раздавали винные порции. Для того ботелер выносил к грот-мачте изрядных размеров деревянное ведро, схваченное железными обручами. В него вмещалось 170 чарок, каждая объемом около ста граммов.

Церемония раздачи имела вид несколько торжественный. Нижние чины по очереди подходили к грот-мачте, снимали шапки, крестились и подставляли ботелеру собственные кружки. Корабельный виночерпий опускал мерную чарку с длинной ручкой в ведро, после чего переливал живительную влагу в моряцкую посуду, стараясь ни капли не уронить на палубу. За его действиями наблюдали десятки глаз, среди них — капитан и вахтенный офицер — и ошибиться тут было никак не возможно.

Раздачей красного подогретого вина на Российском военном флоте отмечали среду, пятницу, субботу и воскресенье. В другие дни недели нижним чинам отпускали по две кружки пива. Однако пиво считалось напитком обыденным, просто способствующим лучшему пищеварению. Получали его, налитое в жбаны, на камбузе «уполномоченные» от капральств (в капральстве — семь человек. — А. Б.) вместе с «братскими бачками», то есть большими глубокими мисками, куда повара накладывали кашу или наливали щи, предназначенные всем членам данного капральства.

Сегодня, в пятницу, на обед, как всегда, полагалась рыба — сельдь пряного посола, по штуке на человека и весом не менее 450 граммов. В «братских бачках», розданных очень быстро, находилась густая овсяная каша. Козлянинов, желая подкормить людей после шторма и перед боем, распорядился сверх нормы выдать каждому по стандартной восьмидесятиграммовой порции коровьего масла. С ним каша стала гораздо вкуснее и питательнее.

«Хотин», уже снабженный «лиселями», шел, чуть накренившись на правый борт, со скоростью одиннадцать узлов. Ветер силою в четыре балла — мечта моряка — дул как раз в нужном им направлении: на северо-запад. Паруса, осиянные солнцем, туго выгибались на реях и немного напоминали облака, но только рукотворные.

Командор не спешил уходить со шканцев.

Улыбаясь своим мыслям, он вдыхал свежий морской воздух полной грудью, иногда прикладывал к правому глазу подзорную трубу и видел, что турецкая шебека, идущая впереди, неминуемо приближается. Почему-то она несла только треугольный «латинский» парус на бизань-мачте и трапециевидный на грот-мачте. Фок-мачта, наклоненная вперед, изредка покачивалась и парусного вооружения не имела, что мешало османам двигаться быстрее, чем российский флагманский корабль.

В ушах капитана бригадирского ранга до сих пор звучал голос Анастасии Аржановой. Она подала ему надежду. Не о сражении сейчас хотелось думать мужественному мореходу, а о… свадьбе. Прежде всего следовало уведомить его любимую матушку Агриппину Ферапонтовну. Она давно просила старшего сына побеспокоиться о продолжении их древнего рода и, следовательно, — о семье, о жене, о детях.

Правда, Агриппина Ферапонтовна и сама не сидела сложа руки. Трех невест, подобранных ею, видал Козлянинов, когда последний раз приезжал в отпуск в свое поместье. Ни одна из них ему не приглянулась. Куда было тихим, пугливым девицам из соседних дворянских усадеб до великосветских прелестниц, чьим вниманием пользовался бравый моряк, служа мичманом на императорской яхте «Штандарт» в Санкт-Петербурге! Так же не могли они сравниться с итальянками из Ливорно, чья знойная внешность сулила неземные наслаждения в постели. Еще знавал капитан «Хотина» темнокожих и толстогубых невольниц из Туниса и Марокко, покорных, точно собаки, но не способных ни мыслить, ни связно говорить.

Как звезды бледнеют на небосклоне при появлении яркого дневного светила, так и тени из капитанского прошлого нынче отступали прочь. Образ русской путешественницы заслонял их. Она представлялась командору истинным воплощением нашей прародительницы Евы. Она словно бы держала в руках плод, подаренный ей Змием, и мужественный мореход страстно желал, подобно молодому Адаму, поскорее испробовать вкус волшебного яблока…

Тем временем князь Мещерский, находясь в адмиральской каюте вместе с Аржановой, ожидал сбора всей разведывательно-диверсионной группы и задавал Флоре вопросы, на его взгляд, важные для их будущего:

— Вы действительно собрались замуж?

— Отчего вы так решили, Михаил?

— Но вы же сказали ему…

— Надеюсь, вам понятно, как сильно мы сейчас зависим от этого человека.

— Значит, вы обманули его?

— Разве? — удивилась Аржанова. — Я только попросила месяц на размышление, и все. Но вообще-то командор мне нравится…

— Месяц, — задумчиво повторил молодой офицер. — Целых тридцать дней. При нынешней ситуации все тут может поменяться кардинально.

— Вот именно, — Аржанова села в кресло, стоящее около койки.

Уперев руки в его подлокотники, обитые бархатом, она сплела пальцы и, глядя на них, постаралась сосредоточиться. Секунд-ротмистр посмотрел на ее отрешенное лицо и в молчании сделал четыре шага к стене с большим окном, повернулся и отмерил те же четыре шага обратно к двери. Никакого обсуждения им более не требовалось. Они без слов понимали друг друга.

Первыми, как обычно, явились слуги курской дворянки: Досифей и его сын Николай. Низким поклоном они приветствовали барыню. Она жестом разрешила им сесть. Сидеть и слугам, и пришедшим вслед за ними кирасирам пришлось на доске, положенной на две табуретки, и на полу. Другого места в каюте не имелось. Да и здесь им пришлось тесниться, потому что были они людьми могучими, высокими, широкоплечими, чем заметно отличались от низкорослой команды «Хотина».

Аржанова не стала произносить пространных речей. Турецкий трехмачтовик, шедший впереди флагманского корабля, уже могли наблюдать все и без подзорной трубы. Может быть, до него оставалось километра два-три. Анастасия лишь сообщила, что это враги, и, вероятно, произойдет рукопашный бой, в котором они должны принять участие, приложив максимум усилий к тому, чтоб завершился он победой русского оружия.

Князь Мещерский нарисовал картину, в большей степени конкретную. Расположение разведывательно-диверсионной группы на палубе зависит от того, каким бортом, левым или правым, подойдет «Хотин» к неприятельской шебеке. Взаимодействовать придется со здешней абордажной командой, насчитывающей 38 солдат, вооруженных пехотными фузеями. Начнет бой, конечно, судовая артиллерия. Как известно, в обеих палубных батареях стоит по 12 пушек. Они будут вести огонь двенадцатифунтовыми ядрами, также — картечью и гранатами. Как вооружены турки, пока никто не знает. Сие обстоятельство выяснится лишь при начале схватки. Но кирасиры привыкли воевать не числом, а умением, тем паче — с басурманами.

— От це добре! — после некоторой паузы весело произнес сержант Чернозуб. — Набрыдло вже торчаты на цьей посудине. Ниякой справы для нас тут немае.

— Кто первым вступит в бой: мы или солдаты? — осторожно спросил капрал Ермилов.

— Солдаты — ответил секунд-ротмистр.

— Стало быть, мы — в резерве… Ну тогда разберемся… Сначала — стрелять, потом взять нехристей в палаши… Держаться дружно… Где наша не пропадала… — наперебой заговорили кирасиры, довольные такой диспозицией.

— Что с огнестрельным оружием? — прорезал этот гомон вопрос вдовы подполковника.

— Не извольте беспокоиться, матушка-барыня. Несмотря на страшную мокроту кругом, оружие — в полном порядке, — выступил вперед Николай, которому было доверено техническое обслуживание имеющихся в экспедиции карабинов, штуцеров, пистолетов. Аржанова знала, как холил и берег в плавании кремнево-ударные замки и стволы молодой слуга, но уточнила:

— А твой «Дружок»?

— Лучше прочих! — отрапортовал он.

— Пойдешь со мной. Понадобится очень точный выстрел. Один. Или два. Или три. Но насмерть.

— Как в крепости Чуфут-Кале? — спросил Николай.

— Ну это было бы великолепно!

Анастасия верила в силу традиций. В том числе — созданных ею самой. Когда в мае 1782 года она со своими людьми вошла в Крым через полуостров Чонгар, то воевать с мятежниками им довелось немало, причем рассчитывая исключительно на собственные силы, хитрость, выдумку и сноровку. Традиция общей короткой встречи перед трудной операцией возникла даже без особых ее стараний. Бойцы хотели видеть Флору, она хотела видеть их. Уверенность в успешном исходе дела передавалась, пожалуй, не смыслом слов, но скорее — интонацией, с которой их говорили, во взгляде, в выражении лица. Нужно было лишь хорошо знать друг друга, читать мысли и настроения, как строки в открытой книге. И главное никогда не лгать, не притворяться…

Стуча сапогами и переговариваясь, кирасиры покидали адмиральскую каюту. Глафира стояла у стены отделяющей каюту от гардеробной. По давно заведенному обычаю горничная являлась непременной участницей таких встреч, но держалась на них незаметно: где-нибудь за спинами мужчин или сбоку, сидя на приступочке. Бывало, после общего сбора, барыня вдруг спрашивала служанку, внучку деревенской колдуньи, что теперь здесь почудилось ей, что послышалось.

Сегодня ранним утром Глафире захотелось погадать на картах. К ее удивлению, тузы, короли, дамы и валеты, отпечатанные на атласной бумаге в городе Берлине, повели себя крайне беспокойно. Они предсказали реки крови. Короли черной масти «треф» и «пик» замышляли злодейство против дамы «бубна», под чьим ликом горничная обычно подразумевала свою хозяйку. Однако в ожесточенной схватке доблестный король «бубна», защищая ее, ударами меча сокрушал вражеские козни и предлагал руку и сердце даме «бубна». Последнее обстоятельство приводило в сильнейшее волнение валета «бубна», но противиться воле старших карт он не смел. Потом суженые отправлялись в дорогу. Она приводила их в казенный дом. Здесь они почему-то расставались. Зато дама «пик», возникшая неизвестно откуда, делала даме «бубна» невероятный подарок.

Не ведая, какое толкование можно дать сей странной картине, горничная смешала карты на столе, затем собрала, перетасовала, прочитала заклинание, в котором называла их своими родственниками и просила говорить только сущую правду. Опять легли на скатерть раскрашенные картинки, и опять Глафира в растерянности застыла над ними. Коварные враги, схватка, реки крови, победа, любовь, разлука, нежданный дар.

Гадальные карты служанка засунула в холщовый мешочек и спрятала на дно сундука. Видимо, водная стихия плохо влияла на поведение рисованных дам и королей. Пусть отдохнут, дождутся берега. Там, на суше, Глафира еще поговорит с ними, а пока нужно приготовить для барыни ее кирасирский мундир. Горничная достала из шкафа и повесила на плечики суконные камзол и кафтан соломенного цвета и с оловянными пуговицами.

К полотняной подкладке кафтана на левой стороне груди был пришит небольшой карман одного с подкладкой цвета, морковного. Конечно, там имелось место для платка, но Глафира вложила в него только овальную камею с вырезанным профилем богини-воительницы Афины. Полудрагоценный камень агат показался служанке теплым, почти живым. Она сочла это добрым знаком.

Аржанова, стоя перед зеркалом, надела рубашку, затем натянула на ноги узкие кюлоты — штаны длиною до колена — и принялась застегивать их спереди. Горничная помогала вдове подполковника. Она положила ей на плечи помочи от подтяжек, расправила стоячий воротник рубашки, на который наворачивали галстук, имевший вид полосы из белой кисеи.

— Ты уже прочитала оберег для нашего боя? — спросила Анастасия.

— Прочитала, матушка-барыня.

— А что говорят карты?

— Карты сегодня врут.

Аржанова взглянула на служанку пристально. Совсем не характерный ответ дала ей сейчас горничная. Обычно она защищала своих бумажных родственников до последнего и ошибок их не признавала.

— С чего бы им врать, Глафира?

— Не знаю, ваше высокоблагородие. Видать, при шторме укачались вусмерть. Да я и сама чуть жива осталась.

— Не договариваешь чего-то, — Аржанова просунула руки в проймы суконного камзола, который держала наготове за ее спиной верная служанка.

— Какой резон мне в том, добрая матушка вы наша Анастасия Петровна? Да разрази меня гром, если я когда вам…

— Давай кафтан, — перебила ее русская путешественница.

— Пожалте! Сей минут!

Курская дворянка привычно одернула борта довольно длинного, достающего до колен форменного одеяния и строго посмотрела на себя в зеркало. Перевоплощение совершилось, но не до конца. Теперь требовалось закрутить букли над ушами и прижать их заколками, заплести косу на затылке, надеть портупею со шпагой. Но прежде всего Аржанова автоматически сунула руку во внутренний карман кафтана. Камея, ее талисман, находилась на месте, как раз напротив сердца.

— Воле Господа Бога свою жизнь ныне вверяю, — прошептала вдова подполковника и трижды перекрестилась.

— На самом деле, — сказала ей Глафира, — все будет хорошо…

Верхушки волн чаще и чаще вскипали белой пеной. Ветер усиливался. «Хотин» кренился на правый борт больше, но и скорость его возрастала. Козлянинов приказал достать из шкиперской кладовой абсолютно все паруса, пригодные к делу. Например, на бушприте флагманский корабль нес сейчас не два паруса, как обычно, а четыре: бом-кливер, кливер, фор-стеньги-стаксель и фор-стаксель.

Азарт погони передался всему экипажу. Люди находились на верхней палубе, готовые выполнить приказ капитана бригадирского ранга. Парусная вахта, насчитывающая двадцать человек, группировалась около шканцев, абордажная команда — между грот— и фок-мачтами, канониры — у пушек, вдоль правого и левого борта.

Козлянинов пришел на бак, к посту впередсмотрящего. Аржанова, одетая в кирасирский мундир и треуголку, стояла подле него. Она первой прочитала название турецкого судна, выведенное арабской вязью на корме. Оно стало видно и невооруженным глазом — «Орхание». Командор сказал, что корабль с таким названием он здесь еще не встречал.

На шебеке засуетились.

Турецкие моряки пытались установить парус и на фок-мачте. Для этого они собрались в передней части судна и тянули канаты, поднимая длинный рей, уже снабженный полосатым, красно-белым полотнищем. Но верх мачты, лишенной нужной опоры, описывал круги в воздухе, отчего рей уходил то вправо, то влево, купая в море нижние углы «латинского» паруса.

Когда рей поднялся над палубой метра на три, то свежий ветер начал наполнять полурасправленное полотнище. Под его напором колебания мачты увеличились и стали передаваться всему корпусу корабля. Похожая теперь на хромающую утку, шебека переваливалась с борта на борт, черпая воду. Один раз волна даже дошла до высокой носовой надстройки и оставила клочья пены на ее дощатой обшивке.

— Безумец! — проговорил Козлянинов. — Его корабль может опрокинуться.

Капитан «Орхание» как будто услышал слова командора. Они прекратили работы у фок-мачты, спустили рей обратно на палубу, скатали парус и уволокли его в кладовую на юте. За это время «Хотин» успел приблизиться к шебеке на расстояние около двухсот метров. Он двигался параллельным курсом с ней для того, чтобы в случае боевого столкновения очутиться между еле-еле различимым вдали крымским берегом и неприятельским судном.

По команде вахтенного офицера лейтенанта Мордвинова матросы убрали стаксели на бушприте, лиселя, натянутые между фок— и грот-мачтами, вдвое уменьшили площадь нижних парусов и марселей. Скорость хода обоих кораблей уравнялась. Только наши, сохраняя дистанцию, шли позади «Орхание». Но орудия левого борта, расположенные на баке и развернутые чуть наискосок, уже могли бы открыть огонь.

— Почему вы не стреляете? — спросила Аржанова у капитана бригадирского ранга.

Он усмехнулся:

— Русские первыми не нападают.

Словно бы в подтверждение его фразы с кормы шебеки ударили сразу обе пушки. Ядра с ревом пронеслись над фок-мачтой и подняли фонтаны воды где-то сбоку от флагманского корабля. Вместе со столь явной демонстрацией агрессивных намерений османы быстро убрали паруса. На флаг-фале бизань-рея у них пополз вверх черный флаг, хорошо различимый на фоне голубого неба. Ветер развернул его во всю ширину. Белый череп с пустыми глазницами мрачно улыбнулся оттуда щербатой своей улыбкой.

— Что это? — удивилась Аржанова.

— Веселый Роджер.

— Веселый… Кто? — не расслышала она.

— Веселый Роджер, — повторил Козлянинов. — Флаг пиратов Средиземного моря. Уж не знаю, как его именуют на собственном языке берберы, арабы и турки, но придуман он был европейцами лет двести назад.

— Вы видели его раньше?

— Слава богу, вживую не пришлось.

— Какие-то пираты из Средиземного моря и вдруг — у берегов Крымского ханства, — продолжала недоумевать Анастасия. — Прямо детские сказки для младшего возраста… Чушь собачья… Нет, такого быть не может!

— Кажется, вы обещали мне никуда не отходить со шканцев, — Командор повернулся к вдове подполковника, схватил ее за руку и потащил за собой, перепрыгивая через ступеньки на трапе, ведущем с носовой надстройки вниз, на квартердек.

— Подождите! Подождите! — просила Анастасия, не успевая перебирать ногами и цепляясь шпорами за деревянные бортики ступенек.

— Быстро! Очень быстро! — гремел в ответ капитан.

На «Хотине» уже объявили боевую тревогу.

Боцман Белоглаз и два его помощника изо всех сил свистели в дудки. Трубач в красном кафтане играл на своем инструменте ритмичную мелодию, в которой чередовались три длинных звука и три коротких. Канониры и помогающие им солдаты из абордажной команды открывали пушечные порты и вынимали заглушки из стволов орудий. Матросы парусной вахты бросились к вантам, залезли наверх и разбежались по реям, спеша убрать нижние паруса. Они мешали полному обзору и при артиллерийской дуэли повреждались больше других.

Русский трехмачтовик практически потерял ход, но сила инерции, немалая при водоизмещении в 500 тонн, влекла его дальше. Так он придвигался ближе и ближе к шебеке. Вовремя переложив руль налево, командор подвел его к «Орхание» на расстояние 100 метров, вполне достаточное для меткого выстрела. Орудия батареи левого борта были уже заряжены. Лейтенант Панов лично навел одно из них, целя в корпус пиратского парусника у ватерлинии.

— Пальба орудиями по огню, — раздался в тишине его голос, и последовала команда: — Правый фланг, начинай. Первое, п-ли!

Пушки стреляли по очереди: первая, вторая, третья, четвертая и так далее, но с интервалом в полминуты. Флагманский корабль содрогнулся от этого перекатного залпа и окутался черным пороховым дымом. Двенадцать орудий, выплюнув чугунные ядра диаметром около 12 сантиметров, откатились на своих маленьких толстых дубовых колесиках от бортов. Но ушли они недалеко, потому что канаты, кольца, блоки и железные крюки, удерживающие их, действовали безотказно. Канониры, схватив мокрые банники, приступили к подготовке нового выстрела и начали чистить стволы от остатков сгоревшего заряда.

В этот момент раздался ответный залп шебеки. На правом борту «Орхание» имелось 10 орудий. Правда, калибром они отличались от русских: не двенадцатифунтовые, а только шестифунтовые, с ядрами диаметром чуть больше 9 сантиметров. По привычке пираты палили в мачты, реи, ванты и паруса, чтобы лишить противников возможности покинуть поле боя и в дальнейшем захватить их корабль.

Аржанова вместе с командором находилась уже на шканцах. Над их головами затрещали деревянные части рангоута, лопнул какой-то канат и конец его, извиваясь, со свистом пролетел над штурвальным колесом. Однако большого ущерба вражеские ядра не причинили. Только в трех местах подобранного полотнища марселя на грот-мачте от их попадания образовались прорехи.

Козлянинов мельком взглянул на Анастасию. Может быть, она испугалась? Может быть, гром артиллерийской канонады ей в новинку? Тогда он не прочь предложить прекрасной даме руку и отвести в адмиральскую каюту, как это и предлагалось ей ранее. Ничего она не потеряет в его глазах, ибо женщины — существа бесконечно слабые. Но ничего и не приобретет.

— Смотрите, Тимофей Гаврилович, — Аржанова спокойно указала капитану на шебеку, затянутую дымом от стрельбы. — Наш первый залп вышел весьма удачным. У них поврежден фальшборт у носовой надстройки. Думаю, туда попало не менее двух ядер…

Артиллеристы «Хотина» сейчас работали, как заводные.

Лейтенант Панов обещал командору вести огонь интенсивно и давать один выстрел в полторы минуты. Он держал свое обещание. Людей у него хватало. На пушку приходилось по пять человек, и трудились они с поразительной слаженностью. Боезапас флагманского корабля, пополненный в Керчи, составлял 55 ядер на орудие. Он позволял забрасывать неприятеля этими литыми чугунными шарами непрерывно в течение полутора часов. А еще имелась картечь — цилиндры с круглыми свинцовыми пулями, число коих доходило до 90 штук, гранаты, начиненные порохом, при разрыве дававшие пятнадцать осколков, и брандкугеля — зажигательные снаряды, состоящие из чугунной оболочки с пятью отверстиями. Их заполняла смесь из селитры, серы, пакли и смолы. При соприкосновении с целью они вызывали пожары, особенно губительные для деревянных судов.

На «Орхание» не могли отвечать русским на все их залпы. Берберы вели огонь с частотой до одного выстрела в четыре минуты. Сказывалось меньшее количество орудийной прислуги и слабая ее — конечно, в сравнении с военно-морским флотом России — боевая выучка. Пираты предпочитали действовать в рукопашном бою и не огнестрельным, а холодным оружием, где каждый старался сам за себя. При пушках требовалось подчиняться правилам команды, и тут они работали не очень-то охотно. Потому попадание в цель, к тому же — неоднократное, считалось у них изрядной удачей.

Таким образом «Хотин», более получаса громя противника, получил лишь одно серьезное повреждение. Берберы двумя ядрами вдребезги разбили рей на бизань-мачте. Но палуба парусника, прежде идеально вымытая и убранная, уже представляла собой зрелище совершенно хаотическое. Повсюду валялись обломки дерева, обрывки парусины и канатов. Десятки дельных корабельных вещей, больших и малых, сместились со штатных мест и захламляли пространство между бортами. Грохот залпов, рев вражеских ядер, крики людей, клубы дыма, среди которых метались артиллеристы с почерневшими от гари лицами, — все это усиливало впечатление ада, вдруг возникшего на воде.

Однако на шебеке дела обстояли гораздо хуже. Русские ядра попадали в ее корпус с пугающей периодичностью. Наконец, случилось то, чему лейтенант Панов обрадовался как великой своей пушкарской победе.

Хотя начало сего действа было обычным.

Орудие № 4 откатилось после выстрела. Канониры мгновенно пробанили его дуло, прочистили затравочное отверстие в казенной части длинным медным прутом, или протравником. Затем в ствол вложили картуз, то есть мешочек с порохом, и дослали его до конца деревянной колотушкой на палке — прибойником. За картузом в дуло отправился шпигель — деревянный пыж с выемкой для ядра на одной стороне, после него — ядро, опять же утрамбованное ударом прибойника. Солдат проколол картуз протравником и вставил в запальное отверстие скорострельную трубку. Пушку, готовую к выстрелу, вернули на прежнюю позицию, и фейерверкер уже склонился над ней.

Панов, наблюдавший за батареей левого борта, в тот момент проходил мимо. Потом лейтенант рассказывал в кают-компании, будто кто-то невидимый толкнул его в грудь и заставил остановиться. Панов сказал фейерверкеру:

— Дай-ка, братец, я сейчас наведу…

Тот отступил на шаг:

— Извольте, ваше благородие!

Командир корабельной артиллерии покрутил винт клинового механизма, расположенного под стволом, и ствол чуть-чуть приподнялся. Затем Панов постучал ладонью по лафету слева, и канониры немного сдвинули пушку в ту же сторону. Лейтенанту почудилось, что окрашенный коричневой краской борт шебеки стремительно к нему приближается, а, значит, промаха быть не может. Команду офицера: «Огонь!» — солдаты расслышали не совсем, но угадали ее по движению губ.

Огонь пока таился в тлеющем фитиле — веревке, свитой из волокон чистого льна и вываренной в щелоке из березовой золы. Фитиль держали щипцы пальника, который длиной превышал метр. Давно выверенным, точным движением канонир поднес пальник к тонкой скорострельной трубке. Ярко рдеющая точка с фитиля переместилась на нее и побежала вниз, к картузу с порохом. Через две секунды грянул выстрел.

Ядро действительно достигло цели. Оно угодило в фальшборт у носовой надстройки, в место, достаточно поврежденное предыдущими попаданиями. Деревянные брусья не выдержали и надломились. Толстые дубовые доски, к ним прибитые, пошли трещинами, изогнулись точно картонные, оторвались от стоек и устремились в воду, увлекая за собою одно за другим три орудия. От сильнейшего динамического удара вслед за ними в море упали несколько пиратов, ящик с боеприпасами, бочонок с водой, два пустых ведра, бухта каната, банники, прибойники, пальники, пыжевники, железные трещотки, фитильные ночники и еще около двадцати других, более мелких артиллерийских принадлежностей.

— Ур-ра! — дружно закричали русские, восхищенные этой картиной, и даже на время прекратили стрельбу.

Тем не менее Селим Траблези не считал баталию ни законченной, ни проигранной.

В носовой надстройке и высокой надстройке на «Орхание» скрывалась от обстрела сотня отпетых головорезов, вооруженных до зубов. Они были асами рукопашного боя, мечтали о нем и только ждали условного сигнала, чтоб выступить на верхнюю палубу корабля во всей красе и силе.

Солнце, освещая черноморские воды последними, слабеющими лучами, клонилось к горизонту. Ветер переменился. Теперь он дул не на северо-запад, а на юг. Бербер заметил это. В голове у раиса родился новый план. Для его исполнения требовалось вновь поставить паруса, отвести шебеку от вражеского судна подальше, после чего совершить поворот оверштаг, то есть направо по курсу на 180 градусов, перехватив, как говорили моряки того времени, у противника ветер. В результате данного маневра шебека оказывалась плывущей навстречу «Хотину». Она могла пойти на абордаж, притираясь правым бортом к правому же борту русского трехмачтовика.

Поначалу на флагманском корабле решили, что турки удирают. Не прекращая вести артиллерийский огонь, сейчас, впрочем, абсолютно неэффективный, они подняли свои полосатые паруса на бизань— и грот-мачте, развернули реи в нужном направлении. Ветер способствовал их быстрому уходу. Все-таки «Орхание» была гораздо поворотливее и легче «Хотина».

Козлянинов, много раз наблюдавший бегство воинов ислама после морских сражений, их поведению нисколько не удивился. Русские всегда бросались в погоню за ними, но, как правило, настичь неприятеля им не удавалось. Скорее, по привычке, чем по здравому размышлению, командор отдал приказ тоже поставить паруса. Матросы побежали вверх по вантам.

Дальнейшее, однако, озаботило капитана бригадирского ранга не на шутку.

Шебека, отойдя примерно на полтора кабельтова, вдруг вышла на поворот оверштаг, удачно его совершила и двинулась обратно к «Хотину». Но теперь длинный ее нос, похожий на таран, метил в бок флагманского корабля. У правого фальшборта собралась орава людей, возбужденно кричавших и размахивающих саблями. Две пушки, установленные на носовой надстройке, стреляли непрерывно. Меткость их, конечно, оставляла желать лучшего, но одно ядро расщепило дерево бушприта и оборвало там канаты.

Состояние, близкое к полному оцепенению, на миг охватило экипаж нашего парусника. Замерли канониры, держа в руках банники, прибойники, пальники. Остановились, уперев ноги в канаты-перты, протянутые под реями, марсовые матросы. Рулевой припал грудью к штурвальному колесу. Козлянинов опустил руку с медным рупором. Вахтенный офицер мичман Карякин не сводил взгляда с большого корабельного компаса, стрелка которого показывала на север.

Только люди из разведывательно-диверсионной группы Аржановой, находившиеся у нее за спиной, под козырьком, что образовывала верхняя палуба юта, вдруг сделали шаг вперед. По приказу секунд-ротмистра князя Мещерского они дружно взяли карабины наизготовку. Николай, державший в руках свой знаменитый егерский штуцер, тоже встал рядом с Анастасией.

Капитан бригадирского ранга оглянулся. Суровые лица кирасир в вечернем свете казались окаменевшими. Мужественный мореход поднял рупор к губам и громко, четко, внятно произнес:

— Слушай мою команду! Всем приготовиться к абордажному бою!..

Совсем немного времени оставалось в запасе у русских. Ветер-то был на стороне пиратов. Для них он дул бакштаг, то есть касательно по отношению к корме, и потому их паруса наполнялись больше и лучше. «Хотину» приходилось двигаться бейдевинд, то есть ветер ударял в правую скулу трехмачтовика, затрудняя его ход.

Однако, искусно управляя парусами и рулем, Козлянинов успел поставить свой корабль правым бортом к нападавшим и повести его по волнам так, чтобы не допустить тарана. Батарея правого борта в предыдущей перестрелке не участвовавшая, силы не растратила и сейчас имела много шансов для удачной пальбы.

— Друг мой, Дмитрий Никифорович, — задушевно обратился капитан бригадирского ранга к лейтенанту Панову. — Еще раз уважь своего командира…

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Влепи-ка басурманам хоть два брандкугеля в паруса да пять картечей отправь на верхнюю палубу. Больно громко кричат они, нечестивцы!

Панов приказал зарядить четыре орудия зажигательными снарядами и восемь картечными. Лейтенант навел только одну пушку с брандкугелем. С остальными справились фейерверкеры. Действовали они с некоторой поспешностью, ибо понимали, что это — последний залп, который даст «Хотин» по неприятелю перед столкновением в море.

Все же фортуна улыбнулась русским.

Две картечи, ударившись в фальшборт «Орхание», накрыли орущую толпу веером пуль. Раскаленный брандкугель угодил в верхний угол присобранного трапециевидного паруса на грот-мачте, но такого попадания оказалось достаточно. Полотнище начало тлеть. Большой огонь разгорелся там гораздо позже.

Примерно через четверть часа шебека со страшным скрежетом и скрипом навалилась на правый борт флагманского корабля. Одни пираты с абордажными крючьями в руках поспешили вонзить их в фальшборт «Хотина», стараясь погасить инерцию движения и как бы приковать одно судно к другому. Пираты из второй группы, вооруженные пистолетами и саблями, спрыгнули на палубу российского трехмачтовика и попытались произвести выстрелы в упор.

Но и тех и других опередил мощный залп из солдатских фузей и кирасирских карабинов. За то короткое время, которое выпало нашим морякам для подготовки к рукопашной, команда «Хотина» построилась на квартердеке в виде латинской буквы «L», обратив лица к правому борту. В прямой линии в первой шеренге находились солдаты абордажной партии, за ними во второй шеренге — канониры, за канонирами — матросы. В боковой линии к ним примыкали подчиненные князя Мещерского.

Так что пистолетные выстрелы ожидаемого успеха берберам не принесли. Отбросив ненужное теперь огнестрельное оружие, участники боя схватились за сабли, палаши, тесаки. Пираты рвались на шканцы, к штурвалу. Но это место надежно прикрывали рослые кирасиры во главе с сержантом Чернозубом, вооружившимся по своему обыкновению длинным обломком рея.

Аржанова держала наготове армейский пистолет, но чувствовала, что едва ли сегодня он понадобится. Во-первых, на палубе перед ней крутилась и вертелась настоящая куча-мала, оттого можно было невзначай попасть и в своих людей. Во-вторых, при всей дикой ярости и сноровке пиратов, ей явственно виделось скорое окончание боя. Русские имели численное преимущество. Постепенно они теснили нападающих к правому борту, укладывая наиболее рьяных бойцов на квартердек с разрубленными руками, разбитыми головами, проколотыми животами.

Вдруг, тонко свистнув, около плеча Анастасии пролетела пуля и впилась в деревянную стену юта. Невольно она подняла глаза выше, посмотрела дальше, на носовую надстройку шебеки. Там стоял человек такого же коричневого цвета кожи, как и все пираты, но немного тучный, одетый с претензией на роскошь: бархатная короткая куртка, широкие атласные шаровары, малиновая феска с золотой кистью. За поясом у него торчали кинжал «бебут», богато украшенный, и пистолет традиционного восточного дизайна. Второй пистолет он держал в руках, и дуло его еще дымилось от недавнего выстрела.

Конечно, это был Селим Траблези.

Давно уже он не участвовал в рукопашных схватках сам, на то имелись у него верные помощники и заместители. Обычно раис, занимая безопасную позицию где-нибудь на возвышении, наблюдал за ходом битвы и в случае необходимости высылал резерв — два десятка старых своих товарищей, прошедших огонь и воду, испытанных во многих схватках, виртуозно владеющих оружием. Ничто и никогда не останавливало их.

Только сейчас Селим отправил северо-африканских ветеранов на русский корабль. Потому он и сам переместился поближе к невообразимой свалке на его палубе. Интуиция подсказывала раису, что дело принимает плохой оборот. Теперь он следил за группой резерва в надежде на благоприятный перелом. Может быть, бывалым воинам удастся выйти неверным во фланг, ошеломить их внезапным появлением, громким боевым кличем, прицельной стрельбой из ружей с нарезным стволом, бьющим в цель куда лучше, чем гладкоствольные мушкеты.

Орлиный взор Траблези за головами дерущихся сквозь дым, не рассеявшийся после выстрелов, сумел найти двух людей в светлых кафтанах и черных треуголках. Они спокойно наблюдали за баталией. Бербер легко угадал в них командиров. С высоты носовой надстройки русские начальники показались ему совершенно беззащитными, доступными для его нового пистолета, изготовленного в городе Каире прославленным мастером Омером. Жаль, он промахнулся, хотя и совсем немного…

Думая о втором пистолете за поясом капитана «Орхание», Анастасия отступила от шканцев в тень, к двери, ведущей в помещения юта. Рукой она дотронулась до плеча Николая, стоявшего там, и указала ему на человека в малиновой феске с золотой кистью. Молодой слуга послушно кивнул.

С помощью «диоптра», в центре коего находилось перекрестье, Николай увидел Селима по-другому: крупная, лобастая голова, обритая наголо, карие глаза навыкате, слегка приплюснутый нос, толстые щеки, ухо с золотой серьгой. Сначала сын горничной навел штуцер на лоб бербера, однако небольшие колебания палубы заставили его переместить мушку на ухо — так получалось надежнее.

Теперь все звуки мира замерли для лучшего стрелка. Он, точно слившись в единое целое с изделием Тульского оружейного завода, почувствовал на плече и у щеки тепло его орехового приклада и в левой руке тяжесть граненого ствола. «Ну, Дружок, не подведи меня, — мысленно обратился он к штуцеру. — Порох — хорош, пуля — тяжела, потому давай милый!» Медленно положил Николай палец на спусковой крючок, соединенный с боевой пружиной, и столь же медленно, вместе с собственным выдохом, надавил на латунную изогнутую полоску.

Пуля попала старому пирату в висок, и смерть его была мгновенной. Но она ничего не изменила в картине боя. Берберы отступали. Не только Селиму Траблези, но и другим достаточно опытным морским разбойникам становилось ясно, что на сей раз они здорово просчитались. Отчаянно отбивая атаки русских, пираты возвращались на «Орхание», отцепляли абордажные крючья, ими вбитые, отталкивались баграми от проклятого, точно заколдованного корабля, принадлежавшего неверным.

Шебека отходила в сторону от «Хотина». Уцелевшим в рукопашной удалось поднять треугольный парус на ее фок-мачте. Полосатое красно-белое трапециевидное полотнище, тоже быстро распущенное на грот-мачте, под порывом ветра загорелось. Брандкугель сработал, но не сразу. Берберы поспешно спустили рей на палубу и принялись заливать парус водой, которую зачерпывали ведрами на веревках в море.

В этой суете они не заметили, как знатный крымский пассажир Казы-Гирей со своими хорошо вооруженными товарищами изловчился нагрузить и спустить с другого борта «Орхание» самый большой на ней баркас. Теперь он, прикрываясь корпусом судна от русских, собирался отплыть от шебеки в наиболее удобный момент. Люди из его отряда никаких теплых чувств к пиратам не испытывали и держали пистолеты заряженными на тот случай, если берберы захотят остановить их или вздумают тоже перебраться на баркас.

В наступающих сумерках «Орхание», озаренная всполохами огня, который то затихал, то поднимался вновь на верхней палубе и охватывал ванты, фордуны и штаги, казалась длинным черным туловищем неведомого животного, внезапно появившегося на поверхности из глубин Черного моря. Козлянинов разглядывал в подзорную трубу все, происходящее на ней, и гадал, сумеют ли африканские наемники турок справиться с пожаром. Не так легко унять пламя на узком пространстве, продуваемом ветром и забитом до отказа предметами из дерева, парусиной и пеньковыми канатами разной толщины. Ведь последние, насквозь пропитанные смолой, горят просто замечательно.

Кроме того, в глубине шебеки, где-то на носу или на корме имелась крюйт-камера — помещение для хранения пороха. Он мог находиться в бочках, что менее опасно. Но мог и лежать на полках, уже расфасованный в холщовые картузы и тростниковые скорострельные трубки — для пушек, в бумажные патроны с пулями для ружей, в пустотелые гранаты из металла. Когда огонь дойдет до них, взрыв станет неизбежным.

Вроде бы, аварийная ситуация, сложившаяся на судне, должна была заставить экипаж беспрекословно подчиняться капитану и действовать очень организованно. Однако в бестолковой беготне на палубе командор ни малейшей организации не замечал. Традиционное место капитана и вахтенного офицера на шканцах, у штурвала, оставалось пустым, да и матросов для тушения пожара явно не хватало.

Кучки людей, мешая друг другу, метались от борта к борту. Одни черпая воду, в спешке утопили несколько ведер. Другие, поднявшись по вантам грот-мачты, хотели сбить пламя на них кусками мокрой дерюги, но не удержались на высоте и упали в море. Третьи, толкаясь, спускали вниз восьмивесельный ялик, чрезмерно нагруженный какими-то корзинами и мешками.

Агония «Орхание» продолжалась около часа, и русские издали наблюдали за ней. После падения грот-мачты огонь полностью овладел шебекой, превратив ее в пылающий остров посреди моря, прекрасно различимый на фоне темнеющего неба. Вскоре произошел взрыв крюйт-камеры. Конечно, при этой ярчайшей вспышке наши моряки заметили и баркас, и ялик, на веслах уходившие в сторону берега. Но преследовать не стали.

Крымская осенняя ночь вступала в свои права.

Ветер усилился до пяти баллов. Волны поднимались уже на высоту метра в два и вскипали белыми барашками. Они раскачивали «Хотин» сильнее и сильнее. Козлянинов счел за благо поставить нижние, штормовые паруса и двинуться в путь. Определив местонахождения судна по звездам, мерцающим на небосклоне, и сверившись с картой, командор проложил курс на северо-запад. Первый город, который теперь предстояло посетить флагманскому кораблю, назывался Балаклава. Там представитель светлейшего хана Шагин-Гирея капиджилар-кегаяси Мехмет-ага намеревался встречаться с местным населением и доходчиво разъяснять ему особенности текущего политического момента.

Глава десятая

У стен Гёзлёве

На следующий день обед в кают-компании происходил весело. Командир «Хотина» устроил настоящий пир в честь знатной победы над османами. На стол поставили ром и сухое рейнское вино из капитанского погреба, подали паюсную икру, балык, сыр «пармезан» и вкуснейшие отбивные из свежей свинины, ради чего последний поросенок, обитавший в клетке под носовой надстройкой, лишился жизни.

Как и полагается победителям, офицеры разговаривали оживленно, делились впечатлениями о вчерашнем бое, о тех моментах схватки, в коих они участвовали, хвастались ранениями, полученными в ней. По счастию, таковых имелось немного. Например, лейтенант артиллерии Панов опалил брови. Капитан-лейтенант Орелли, командуя матросами своей вахты в рукопашной, получил неглубокую резаную рану на правом предплечье. Мичман Карякин был легко контужен в ногу при ударе вражеского ядра по трапу юта.

Сам командор явился в общество с повязкой на голове. Оказалось, уже после сражения, при установке парусов кусок фор-марса-рея, видимо, надломленный при артобстреле, свалился с фок-мачты вниз. Он задел Козлянинова и причинил ему ушиб затылка. Сотрясения мозга не случилось. Но у мужественного морехода до сих пор сильно болела голова.

Много хвалебных слов сказали офицеры также и в адрес Аржановой и князя Мещерского, высоко оценивая действия их подчиненных во время абордажного боя. Но гораздо в большей степени их занимало то обстоятельство, что вдова подполковника, надев кирасирский мундир, вооружившись шпагой и пистолетом, тоже находилась на шканцах и готовилась вступить в сражение. Они без конца спрашивали прекрасную даму, не напугало ли ее действие пушек, а за тем нападение на «Хотин» коричневокожих пиратов. В этих вопросах Анастасии чудилось безмерное удивление мужчин, совсем плохо знакомых с женщинами, и она только отшучивалась.

Среди тостов и забавных рассуждений, которые всё громче звучали в кают-компании, не слышался голос командора. Он сидел по своему обыкновению во главе стола, но ничего не ел и не пил. Аржанова не раз ловила его пристальный взгляд, обращенный к ней. Наконец, Козлянинов встал, сказал, что вынужден уйти из-за своего плохого самочувствия, однако сие не означает, будто обед закончен. Пусть господа остаются. На десерт им подадут засахаренные фрукты, печенье и ликер.

С трудом высидела Анастасия с веселыми моряками еще полчаса, необходимых для соблюдения приличий, и поспешила в адмиральскую каюту. Она вызвала Глафиру, чтобы посоветоваться, какие лекарственные средства из их походной аптечки нужны для избавления от болей в голове.

— Это у вас боли в голове? — озабоченно спросила горничная.

— Нет. Я чувствую себя отлично. Но ночью ушиб затылка получил наш капитан.

— Вот оно как, — удивилась служанка. — А вам-то его голова зачем? Чай, есть у капитана и собственные слуги, и корабельный лекарь…

— Немедленно достань аптечку!

Видя, что с барыней спорить сейчас бесполезно, Глафира принесла из гардеробной аптечный ящик, имеющий вид деревянного куба с широкой ременной ручкой. Там, на дне, оклеенном фланелью и разделенном на ячейки, стояли одинакового размера стеклянные флаконы с крепко притертыми пробками. Отвары и настойки разного цвета и запаха находились в них. Помедлив, горничная вытащила один, посмотрела его на свет, взболтала.

— Горечник крымский, — сказала она. — Сбор этого года. Отвар из корней. По столовой ложке четыре раза в день.

— Давай еще чего-нибудь.

— Пожалуйста. Возьмите настойку стеблей кирказона на водке. Оченно помогает при ломоте в висках. Также есть у меня кипрей узколистный…

Глафира действительно неплохо разбиралась в ботанике и фитотерапии. Травы она собирала сама, и сама их обрабатывала: сушила, растирала, отваривала, настаивала, готовила мази. Часто она бормотала при том какие-то молитвы, может быть, заклинания, прося Всевышнего наделить ее снадобья особенной силой. Многие бойцы разведывательно-диверсионной группы обращались к горничной за помощью, пили ее настойки и отвары да похваливали. Сознавая пользу, приносимую ею общему делу, Глафира при удобном случае любила поговорить о таинственных свойствах, сокрытых в растениях, однако нынче Анастасии было недосуг ее слушать.

— Хорошо-хорошо, — торопливо сказала она горничной. — Поставь на поднос и этот флакон. Но как-то маловато получается…

— Для чего маловато, ваше высокоблагородие?

— Для похода в гости.

— Ах, в гости… Ну добавьте еще свежих листьев капусты белокочанной. Если обложить всю пораненную голову…

В другое время Аржанова, возможно, и оценила бы это предложение как шутку, но сейчас она ужасно волновалась и к словам служанки отнеслась сурово.

— Ей-богу, за подобные глупости я тебя когда-нибудь прикажу высечь! — пригрозила Глафире курская дворянка и продолжала: — Где у нас спиртовая настойка корня валерианы? Она понадобится как болеутоляющее и успокаивающее… Так, теперь здесь три флакона… Надень чистый фартук, бери поднос. Пойдем к капитану бригадирского ранга справиться о его здоровье…

Выполняя рекомендации судового медика, Тимофей Козлянинов лежал на койке боком, с холодным компрессом на затылке. Не то, чтобы боль очень сильно донимала его. Скорее, сказывалось напряжение бурно прожитого дня и беспокойной ночи, которую командор почти полностью провел на шканцах, возле вахтенного офицера. Ближе к утру луна вышла из-за облаков и озарила бледным светом пустынные водные пространства. Ни одного корабля ни вдали, ни поблизости пока не наблюдалось. Зато подул попутный ветер, и темные вершины отвесных гор Южного берега Крыма стали медленно проступать в предрассветной дымке.

Командир «Хотина» убедился в том, что приключение с пиратами завершилось и других желающих померяться силами с русскими на воде здесь нет. Он пошел к себе в каюту отдыхать.

После стука в дверь капитану бригадирского ранга сперва представилась рослая и довольно кряжистая фигура Глафиры в розовом чепце с лентами и кружевами, в душегрейке, отороченной крашеной овчиной, в темно-лиловых кофте и юбке, с длинным белым передником и с подносом в руках. Только после этого он увидел Аржанову и, позабыв о наставлениях доктора, быстро вскочил на ноги. Анастасия бросилась к нему, умоляя лечь обратно в постель.

Глафира посмотрела на командора опытным глазом народной целительницы и сразу поставила диагноз: во-первых, мигрень, во-вторых, лихорадка, в-третьих, закупорка становой жилы. Впрочем, что именно сие обозначает, выяснить не удалось, хотя Глафира пустилась в пространные объяснения. Но Роберт Бредшоу ее не понимал из-за плохого знания русского языка. Козлянинов и Аржанова вообще ничего не слышали. Они смотрели друг на друга.

Видя такое дело, служанка протянула рыжему англичанину флакон с коричневатой жидкостью и спросила чистую столовую ложку. Командир «Хотина», усевшись на край постели, с готовностью пил одно за другим все предложенные ему лекарственные средства, ибо поила его ими из ложки сама курская дворянка.

Далее надо было выпроводить из каюты Глафиру и Бредшоу. Горничная оказалась не в пример смышленее. Она уже сообразила, о каком короле «бубна», защищавшем ее госпожу от вражеских козней, давеча говорили карты. Англичанин же долго упирался, положив руку на кортик и бормоча слова, не похожие ни на русскую речь, ни на его родную английскую. Но все-таки горничная увела его, пообещав угостить водкой собственного изготовления, настоянной на лимонных корочках. «Strong Russian Vodka» — это название он знал хорошо.

Однако черный дог Гринго остался в каюте и забрался под стол. Ножки стульев отчасти загораживали четвероного охранника капитана. Он лег и положил голову на вытянутые лапы. Глаза дога следили за русской путешественницей, шерсть на загривке слегка топорщилась, хвост подрагивал. Но он не издавал ни звука, и поведение огромного пса Анастасия истолковала как мирное.

Она шагнула к Козлянинову, который по-прежнему сидел на краю койки. Мужественный мореход прижал к губам руку прекрасной своей гостьи.

— Я очень рад, — тихо сказал он.

— Чему? — Она улыбнулась.

— Вы ведь пришли.

— Посетить страждущего и утешить его в страданиях есть долг истинно верующего христианина.

— Тогда утешайте.

Командор снял повязку с холодным компрессом, усадил Анастасию рядом с собой и обнял за плечи. Другой рукой он нежно коснулся ее щеки, потом губ, потом подбородка. Так, прижимая к себе вдову подполковника, он стал целовать ее страстно, безотрывно, и она отвечала на его поцелуи. Странное чувство овладело ими. Они желали близости и вместе с тем одинаково страшились ее.

— Когда я увидел тебя в мундире, с пистолетом в руке, рядом с твоими солдатами и посреди сражения, то думал, что сойду с ума, — проговорил капитан, заглядывая в глаза Анастасии.

— Неужели мундир мне не идет?

— Напротив, идет необычайно!

— Отчего же ты встревожился, милый?

— Много всякого вдруг пришло в голову, — Козлянинов тяжело вздохнул. — Ты была моя и — совсем, абсолютно не моя… Поверь, в ту минуту я хотел тебя так сильно, как никогда ни одну женщину на свете. Но необоримая преграда вставала между нами. Море, корабль, турки… Я мечтал сорвать с тебя мужскую одежду и увидеть восхитительное женское тело нагим, доступным, отдающимся мне… Только супостаты уже навели свои орудия на «Хотин». И твой стрелок, сжимая штуцер в руках, не спускал с меня пристального взгляда…

— Тебе просто почудилось.

— Нет, я ощущал это.

— Давай теперь забудем о бое.

— Ладно.

Командор поднялся на ноги и помог подняться Аржановой. Они стояли друг против друга на расстоянии вытянутой руки и словно бы ожидали какого-то сигнала. Время шло. Шелест волн за кормой да посвистывание ветра нарушали тишину. Козлянинов наклонился к Флоре и сказал ей на ухо:

— Пожалуйста, разденься…

Она колебалась мгновение и потом потянула за конец большую цветастую шаль с бахромой по краям. В нее Анастасия закуталась перед визитом к капитану бригадирского ранга. Под шаль она надела толстую вязаную кофту, под кофту — блузку из байки и корсаж, на тело — шерстяное белье.

А все потому, что на флагманском корабле было отнюдь не жарко.

Хотя солнце и освещало морскую гладь яркими лучами, прежнего летнего тепла они не приносили. Температура воздуха не поднималась выше плюс восемнадцати градусов. Соответственно в таких же приделах она держалась внутри корпуса судна. Бывалые моряки, привычные к ней, согревались, надевая суконные куртки. Но Анастасии и Глафире пришлось утепляться более основательно.

Шаль Аржанова сняла и хотела повесить на спинку стула, для чего отошла от койки к столу. Стоя возле него, она принялась расстегивать пуговицы на кофте, как вдруг раздалось рычание, и огромный пес покинул свое место. Гринго встал на задние лапы, а передние положил на плечи вдове подполковника. Очень близко увидела она его глаза, где плясали желтые огоньки, черный влажный нос, оскаленную пасть. Тяжелое, смрадное дыхание собаки коснулось ее лица.

— Greengo, go away![35] — в ярости крикнул Козлянинов.

Дог словно не расслышал этой команды. Однако никаких попыток укусить или напасть на Аржанову он не делал. Только стоял и смотрел на нее изучающе и, как казалось Анастасии, вполне добродушно. Но вес Гринго, размерами походившего на теленка, был немалым. Лапы пса давили на плечи русской путешественницы. Тем не менее она не двигалась с места и тоже смотрела на него, но не прямо, ибо звери не выносят прямого взгляда, а немного сбоку, косвенно.

Анастасия не боялась животных и умела находить с ними общий язык. Она разделяла мнение опытных дрессировщиков о том, что наши «братья меньшие» в какой-то степени наделены и памятью, и рассудком. Ей покорялся арабский жеребец Алмаз, будучи, в сущности, лошадью малоуправляемой. В своем имении в Льговском уезде Курской губернии она держала свору из десяти борзых, доставшихся ей в наследство от покойного мужа, и иногда ездила с ними на охоту. В доме у нее жили три левретки, почти точные копии тех, что Аржанова видела в Зимнем дворце у императрицы Екатерины Великой.

— Greengo, on your place![36] — громко повторил Козлянинов и погрозил псу офицерской тростью. Видимо, дог был хорошо знаком с этим предметом. Он встал на четыре лапы, отошел в сторону и сел, по-прежнему глядя на Аржанову.

— Какая симпатичная собачка! — сказала она, постепенно приходя в себя.

— Видите, он не кусается, — с извиняющейся улыбкой произнес командор. — Мой Гринго — не разбойник. Он больше пугает…

— Очень даже может быть, — она взяла шаль и снова накинула ее на плечи.

— Простите его, — попросил моряк.

— Конечно, прощаю, капитан. Однако так холодно здесь у вас. Пожалуй, мне пора. Вам надо отдыхать. Ушиб затылка — травма не тяжелая, но крайне неприятная.

— Мы же с вами скоро увидимся… — в его фразе звучал и вопрос, и утверждение, и надежда на то, что она не придаст значения данному инциденту.

— Обязательно! — подтвердила Аржанова и улыбнулась командиру флагманского корабля…

Более тысячи лет тому назад эти высокие коричневато-желтые и серые горы, круто обрывающиеся в воду и сверху поросшие степными травами, понравились смелым мореплавателям из Древней Эллады. Правда, не сразу заметили они среди скал вход в узкую извилистую тихую бухту, глубоко врезающуюся в сушу. Но вскоре оценили все выгоды ее месторасположения и назвали новый свой порт Сюмболон Лимен — «Гавань предзнаменований».

В тот ясный солнечный день ноября 1782 года, когда «Хотин» приближался к красивейшей бухте и поселению, выросшему на ее берегах, она уже называлась иначе — Балаклава. Как и многие крымские приморские города, Балаклава за сотни лет своего существования не раз меняла названия, владельцев и хозяев. Среди них числились и тавры, древние жители полуострова, и греки, и римляне, и византийцы, и генуэзцы.

Последние в начале XIV века превратили рыбацкий городок в отлично укрепленную крепость — Чембало. На вершине горы они возвели Верхний город — имени святого Николая, имевший замок консула, церковь и ратушу. Ближе к воде располагался Нижний город — имени святого Георгия, окруженный мощной стеной с тремя башнями, сложенной из бута.

Защищали крепости два небольших итальянских гарнизона. Местные жители, по большей части — греки, занимались сельским хозяйством, ремеслами, торговлей. Особое место принадлежало рыболовству. Множество отменной рыбы водилось в тихой глубокой бухте и водах, к ней прилегающих: осетр, белуга, судак, кефаль, короп, тарань, камбала, скумбрия. В Чембало добычу коптили, сушили, солили, мариновали. Высококачественная продукция находила сбыт по всему Причерноморью.

1475 году на полуостров явились новые завоеватели — турки. Об осаде и штурме Чембало османами ничего неизвестно. Возможно, обе крепости, как и Кафа, сдались им без боя. Турки назвали город по-своему: Балык-юве, или «Рыбье гнездо».

Старинные фортификационные сооружения они не тронули. Но с жителями расправились с присущей мусульманам жестокостью: часть их погибла при разграблении городка, часть была угнана в рабство, часть насильно обращена в ислам.

Балаклава никогда не принадлежала Крымскому ханству, а являлась владением турецкого султана. Потому, когда в 1774 году русские вытеснили османов из Тавриды, гарнизон и турецко-татарская община, погрузившись на корабли, бежали в Константинополь. Остались давние обитатели города — греки. Они весьма радушно встретили солдат нашей армии — своих единоверцев — христиан, освободивших их от владычества турок. С тех пор корабли Российского военно-морского флота часто заходили в Балаклавскую бухту и подолгу оставались в ней.

Здесь имелась не только удобная пристань, возведенная еще генуэзцами, но и небольшая верфь и судоремонтные мастерские. Пресная вода, которой на полуострове обычно не хватало, в Балаклаву поступала в достаточном количестве самотеком из источника на горе Спилия. Провизию и дрова русским морякам балаклавцы также поставляли охотно, не гоняясь за высокими ценами.

Потому Козлянинов рассчитывал пробыть в уютном древнем городке по крайней мере неделю.

Прежде всего он хотел пришвартовать «Хотин» к причалу и заняться ремонтом. После осеннего шторма и сражения с пиратами на судне оставалось немало поломок, пусть и незначительных. Они не угрожали существованию парусника, но затрудняли управление им. Капитан бригадирского ранга не сомневался в том, что у добрых, услужливых греков найдется хорошо высушенная древесина для бушприта и бизань-рея, поврежденных неприятельскими ядрами, просмоленные канаты разного диаметра, толстая хлопчатобумажная ткань, годная для починки пробитых парусов.

Утром на общем построении командор объявил свое решение экипажу. Громкое, дружное «ура!» раздалось ему в ответ. Бесспорно, команда флагманского корабля нуждалась в отдыхе. Матросы, канониры и солдаты абордажной партии не раз бывали в Балаклаве. Им нравилась ее длинная набережная, где в греческих кофейнях подавали не только кофе, но и крепкую виноградную водку под названием «ракы», или «ракия».

Офицеры вспомнили, что если подниматься по дороге в Верхний город, теперь, конечно, необитаемый и почти разрушенный, то на первом ее повороте можно найти трактир «Кефало-Вриси», или в переводе с греческого — «Голова источника». Дивный вид открывается оттуда на голубое зеркало бухты, на невысокие хребты гор, склоняющиеся к воде. Крымские травы и кустарники, не избалованные влагой, иссушенные ветром и солнцем, произрастали на коричневато-желтых их склонах: иглица понтийская, ятрышник, ремнелепестник козий, мачок желтый.

Греческий трактир обустроен добротно и славится рыбной кухней. Прелестная, черноокая Елена, дочь хозяина, угощает особо важных посетителей изумительно приготовленным национальным блюдом — «гофериа пиака». Это свежевыловленный осетр, тушеный на оливковом масле с чесноком, репчатым луком и помидорами, обильно сбрызнутый лимонным соком, приправленный черным перцем.

Известие о стоянке в Балаклаве обрадовало и Анастасию Аржанову. Не придется ей снова вступать в переговоры с Козляниновым о предоставлении баркаса, раскрывая таким образом собственные планы и действия. С корабля на пристань свободно перейдут и ее люди, утомленные двухнедельным пребыванием на шаткой палубе. Кирасиры смогут вывести лошадей и размять им ноги. Глафира, Досифей и Николай прогуляются по здешним лавкам и магазинам в поисках нужных вещей и припасов. Она сама беспрепятственно встретится со старым знакомым, ставшим осведомителем секретной канцелярии Ее Величества по рекомендации Флоры.

Впрочем, знакомы они были не так давно — с июня 1782 года. Но за четыре месяца в Крымском ханстве произошло столько событий, в которых они оба участвовали, что этого при обычном течении жизни с лихвой хватило бы года эдак на четыре. Вероятно, оттого и возникало ощущение, будто знают они друг друга очень хорошо и проверили приятельские отношения в разных испытаниях.

Эзра Мичри, по происхождению караим, работал старшим приказчиком у своего дальнего родственника, здешнего богача и тоже караима купца Аджи-аги Бобовича. Тот прибрал к рукам почти всю мучную торговлю на полуострове и владел водяными и ветряными мельницами, складами и магазинами в Гёзлёве, Бахчисарае, Карасу-Базаре, Кафе, Партените. С Аржановой Мичри впервые встретился как раз в Бахчисарае, у мучного склада и ветряной мельницы. Затем судьба свела их вновь в Чуфут-Кале, где Бобовичу принадлежала большая усадьба. Русские же приехали туда, сопровождая мурахаса, то есть члена ханского совета, или дивана, достопочтенного Али-Мехмет-мурзу из рода Яшлав.

Этот вельможа твердо и последовательно выступал за сближение Крымского ханства с Россией. Человек достаточно известный и пользующийся у соотечественников авторитетом, он возглавлял так называемую «русскую партию». Она возникла среди татарской знати после поражения турок в войне с Россией в 1774 году. Естественно, мятежники, направляемые османской разведкой, изо всех сил стремились его уничтожить.

В Санкт-Петербурге перед разведывательно-диверсионной группой Аржановой поставили сложную задачу: Али-Мехмет-мурзу, равно как и других его единомышленников, от вражеских происков защитить. Для того им пришлось сначала увезти мурахаса вместе с его многочисленным семейством в Чуфут-Кале, старинную горную крепость недалеко от Бахчисарая, затем отбить штурм цитадели, предпринятый отрядом кавказских наемников Бахадыр-Гирея.

Тут помощь русским оказали коренные жители Чуфут-Кале — караимы, и в частности, Эзра Мичри. В течение недели Анастасия чуть ли не каждый день беседовала с ним. Он с готовностью выполнял ее просьбы и давал ценные советы, ибо знал крепость, ее тайные подземные ходы и укрепления, как свои пять пальцев. В результате кавказцы были разгромлены. Сила и слава победителей всегда привлекает, и Мичри быстро организовал отряд из молодых караимов. За умеренную плату они поступили на службу к пришельцам из далекой северной страны и помогли им изгнать мятежников из столицы государства.

Флора написала о предприимчивом смелом крымчанине ее начальнику, статс-секретарю Екатерины Второй Турчанинову. Он разрешил ей привлечь Эзру Мичри на особую, секретную службу российской короне. Как ни странно, караим согласился сразу. На золотые рубли, полученные им в награду за бой в Чуфут-Кале, да в придачу к ним на аванс, выдаваемый при вербовке «конфиденту», и на собственные сбережения он купил у родственника ветряную мельницу, расположенную в окрестностях Балаклавы, и два строения, примыкающие к ней…

Весть о том, что флагманский корабль Азовской Флотилии «Хотин» пришвартовался у причальной стенки в Балаклавской бухте, мигом облетела рыбачий городок. В веселое оживление пришли все его жители. Ведь наши моряки щедро платили за услуги. Значит, заработать могли и мастеровые на верфи, и канатчики, и парусного шитья умельцы, и хозяева кофеен, и торговцы рыбой, овощами, мясом, и дровосеки, и даже девушки из одного весьма специфического заведения, находящегося на окраине Балаклавы, но отлично известного некоторым заинтересованным лицам.

Нисколько не удивился Эзра Мичри, когда увидел на дороге, ведущей от его владения в порт, группу всадников в черных треуголках и кирасирских кафтанах соломенного цвета. Среди них выделялась тонкая фигура его благодетельницы и несравненной русской красавицы Анастасии-ханым. Он приказал слуге открыть обе створки ворот и поторопился навстречу старым боевым друзьям, дабы приветствовать их с подобающей вежливостью.

Аржанова тоже была рада видеть своего знакомого в добром здравии. Внешне Эзра Мичри не изменился: та же худощавая фигура, смуглая кожа, черная короткая бородка и усы, круглая черно-каракулевая шапочка на затылке. Как и все караимы, потомки хазар и давние обитатели полуострова, он больше походил на мусульманина, чем на еврея. Тем не менее исповедовали караимы вероучение, близкое к иудаизму. Богослужения шли у них на древне-еврейском, но разговорным языком являлся тюрко-татарский. Их обычаи скорее всего брали начало в жизни кочевых племен, в древности передвигавшихся по безводным закаспийским степям.

— Мераба, Эзра! — весело сказала Анастасия.

— Ханым, мерабынъиз, — низко поклонился он.

— Сонъ, не бар, не ек, дигирменджи?

— Алланынъ бергенине шукюр этип отурамыз.

— Машалла!

— Хою кельдынъиз, сайгьылы мусафирлер![37] — широким жестом караим указал кирасирам на двор с коновязью и колодцем, на одноэтажный каменный дом, где веранду затеняли яблоневые и грушевые деревья. В окне мелькнуло женское лицо и тотчас скрылось в глубине комнаты. Аржанова и Мещерский, заметив это, обратились к мельнику:

— Видим, дом твой не пуст, как прежде, а согрет семейным теплом. Когда же ты женился?

— Недавно, — ответил Эзра. — Мою жену зовут Гулюш. Она — из семьи Иехуда Казаса, владельца камнерезной мастерской в нашем городе Чуфут-Кале.

— Отлично помню его, — сказала Анастасия. — У него два сына-близнеца, Минаш и Очан. Вот уж настоящие сорванцы!

— О, Гулюш совсем другая. Тихая, нежная.

— Да, конечно! — Аржанова рассмеялась. — Вы, караимы, набравшись мусульманских привычек, держите женщин строго и только взаперти…

Стол решили накрывать на веранде, поскольку день выдался теплым, солнечным, безветренным. Русские привезли Мичри кое-какие подарки: отрезы шелка и сукна, кавказский кинжал «кама», что имел дорогой булатный клинок. Вдова подполковника, не долго думая, сняла с пальца тонкое золотое колечко с сапфиром — для молодой жены своего «конфидента». Шестнадцатилетняя смуглянка Гулюш осталась довольна подарком. Хотя появление красивой белой женщины с открытым лицом, в мужском наряде да еще при оружии поначалу вызвало у нее сильное замешательство. Слишком необычными для людей Востока были ее внешность, поведение, та роль, какую она играла в компании мужчин.

Пока юная мельничиха, слуга мельника и кирасиры занимались приготовлением шашлыка из молодого барашка, Эзра увел Анастасию в рабочий кабинет. Им служила полутемная каморка в каменном фундаменте высокой мельницы, собранной из бревен. Там хранились амбарные книги с хозяйственными записями, всевозможные инструменты, счеты с деревянными костяшками, весы, кипы пустых мешков из рогожи. Тайник Мичри устроил в стене под окошком. Дубовая доска подоконника выдвигалась вперед и открывала нишу, вырубленную в камне. Оттуда караим извлек металлическую трубку, которая вполне могла служить рукоятью для какого-нибудь поворотного механизма.

Это был один из способов пересылки конфиденциальной корреспонденции, часто применяемый секретной канцелярией Ее Величества. Предметы подобного рода, находившиеся в суме бродячего торговца слесарными или скобяными изделиями, а то и точильщика или лудильщика посуды, не вызывали подозрений. Появление же на мельнице мастерового, предлагающего услуги по ремонту, вообще дело совершенно обыденное.

С помощью узкого ножика Аржанова достала послание, написанное на тонкой бумаге и свернутое в трубочку. Писал Флоре чрезвычайный посланник и полномочный министр Веселитский. Он сообщал важные, но — самое главное — радостные новости.

В письме, датированном 23 октября 1782 года, говорилось, во-первых, о секретной встрече Шахин-Гирея и светлейшего князя Потемкина в крепости Петровской в конце сентября; во-вторых, об успешном переходе хана, Веселитского и войск, их сопровождавших, от Петровской к Кизи-Керману и воссоединении там с армейским корпусом генерал-майора графа де Бальмена; в-третьих, о штурме Перекопа 18 октября, при коем толпы татар, руководимые Арслан-Гиреем, младшим братом хана и бунтовщиком, были легко разогнаны русскими. В настоящее время корпус де Бальмена по крымским дорогам следует к реке Карасу, от города Кафа в шестидесяти верстах протекающей. Притом отовсюду съезжаются к корпусу подданные светлейшего хана, как имамы, муллы, беи и мурзы, так и простые люди. Они припадают к стопам законного своего правителя, умоляют не казнить их за предательство и клянутся впредь служить ему верой и правдой, а подлого смутьяна и самозванца Бахадыр-Гирея больше не слушать[38].

«Вам ли не знать, что в исламском мире хитрость и вероломство возведены в ранг высшей добродетели? — нервно писал действительный статский советник вдове подполковника. — Потому все татарские клятвы и гроша ломаного не стоят. Покоя не будет в этой стране, покуда мы не переловим зачинщиков мятежа. Их имена известны. Однако Бахадыр-Гирей и деятельный его помощник Халим-Гирей-Султан ныне скрываются где-то в степях. Арслан-Гирей, бросив своих людей после боя на Перекопе, бежал в Ак-Мечеть. Старший сын Бахадыра Шагам доселе находится в Гёзлёве и грозит сдать город турецкому десанту. За первыми тремя посланы наши армейские отряды и о награде за их поимку также объявлено здешнему населению.

Поторопитесь в Гёзлёве. Корпусу графа де Бальмена сейчас туда не добраться. В первую очередь нужно восстановить закон и порядок в центральной и особенно — в восточной части Тавриды, откуда зараза сия и начала свое распространение. На Шагама даю вам “карт-бланш”: взять ли в плен, убить ли в перестрелке. Право, значения уже не имеет…»

Эзра Мичри деликатно оставил русскую путешественницу одну в каморке. Она тщательно расправила на подоконнике лист бумаги с карандашными строчками, снова перечитала письмо и задумалась. По словам капитана бригадирского ранга, до Гёзлёве при попутном ветре отсюда не более суток ходу. Войти в город будет нетрудно. Пушки «Хотина» проложат им дорогу. Доблестный лейтенант артиллерии Панов уверял Аржанову, что запас ядер израсходован лишь на две трети, картечей и гранат хранится в крюйт-камере и того больше.

Ответить Веселитскому следовало немедля. Во вторник марш-агент, доставивший его послание, явится на мельницу вновь. Мастеровой, приставив лестницу к бревенчатой стене, взберется к валу, на котором укреплены шесть крыльев, для отвода глаз постучит там молотком по струганым брусьям и спустится вниз. Мичри пригласит его в дом якобы для расчета. Металлическая трубка опять окажется в суме ремесленника, среди разнообразных его инструментов.

Если караим даст ему условный знак, то марш-агент, усевшись в свою одноосную тележку на двух колесах, ударит кнутом мула и сразу поспешит прямо к реке Карасу, к биваку русской армии. А путь неблизкий. Через предгорные долины, мимо вершин Ай-Петри, Роман-кош, Чатыр-Даг, по обширной и плоской Караби-яйла, где пасутся неисчислимые стада овец. Но тогда в субботу Веселитский прочитает долгожданное сообщение Флоры. Оно обрадует старого разведчика. Все живы, здоровы и в полной боевой готовности двигаются к пункту, им назначенному высшим начальством.

— Госпожа, — Мичри постучал в полуоткрытую дверь каморки. — Обед на столе.

— Отлично, Эзра. Я все написала.

— Ваша депеша упакована?

— Нет. Она — на подоконнике.

— Позвольте, я помогу вам.

— Пожалуйста.

Караим ловко скрутил лист бумаги в трубку нужного диаметра, обмял ее ладонями и протолкнул в металлический контейнер. Видно было, что эту операцию совершал он не впервые и приобрел изрядный навык. На всякий случай Аржанова внимательно осмотрела трубку. Никаких подозрений она не вызывала. Анастасия, прикоснувшись к ней последний раз, перекрестилась и подумала: «Храни нас всех, о Господи! Лишь на тебя в молитвах своих я уповаю…»

Вероятно, просьба курской дворянки как женщины богобоязненной и скромной дошла до Всевышнего быстрее других.

Утром следующего дня Анастасия проснулась от грома пушек и в испуге бросилась к окну адмиральской каюты. В Балаклавскую бухту входила военная двухмачтовая шхуна «Измаил» и приветствовала флагмана Азовской флотилии выстрелом из орудия. «Хотин» отвечал ей тем же. На шхуне проворно убрали паруса. Она остановилась посреди голубого залива, и греческие лодки заскользили к ней, чтобы отбуксировать к причалу и поставить рядом с флагманским кораблем.

«Измаил», построенный на верфи в устье реки Дунай по чертежам английского адмирала на русской службе Чарльза Ноулса, спустили на воду в марте 1773 года. Судно успело принять участие в русско-турецкой войне, затем плавало по Черному и Азовскому морям. В прошлом году шхуну капитально отремонтировали в Таганроге. По размерам она, конечно, уступала «Хотину»: длина — 27,5 метра, осадка — 3,4 метра, двенадцать тяжелых двенадцатифунтовых орудий, экипаж — около ста человек.

С лета нынешнего года «Измаил», как и другие корабли Азовской флотилии, осуществлял морскую блокаду полуострова и крейсировал на строго определенном участке: от Алушты до Ахтиара и обратно. Осенний шторм он переждал в удобнейшей Ахтиарской бухте, а в Балаклаву зашел, чтобы пополнить запас питьевой воды, набрав ее из знаменитого горного источника.

Встреча двух российских кораблей получилась случайной, но очень своевременной. Матросы, плотники, конопатчики и парусные мастера с «Измаила» могли оказать братскую помощь своим товарищам на «Хотине», тем самым ускорив проведение ремонта.

Через двадцать минут после швартовки к Козлянинову с рапортом явился бравый капитан-лейтенант Иван Саввич Кусаков, командир шхуны. Правда, командовал он ею всего второй год, однако общий стаж имел немалый. В 1765 году он закончил Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге и затем гардемарином плавал на Балтике до 1768 года, когда получил первый офицерский чин мичмана. Будучи откомандированным на фрегат «Надежда», Кусаков стал участником экспедиции адмирала Спиридова в Архипелаг и в южных морях провел шесть лет. Там он был офицером на разных судах: фрегат «Надежда», линейный корабль «Чесма», фрегат «Африка» — и в 1772 году удостоился производства в лейтенанты за храбрость, проявленную в десантной операции. В январе 1779-го года, получив чин капитан-лейтенанта, Кусаков перевелся на Азовскую флотилию[39].

Командор, улыбаясь, выслушал его официальное сообщение. Затем оба моряка обнялись и, похлопывая друг друга по плечам, сели за стол в каюте капитана «Хотина». Козлянинов велел слуге подать бутылку бенедектина и набить табаком две трубки — для себя и для гостя. Выпив по стаканчику, офицеры заговорили, и первыми словами в их беседе были: «Помнишь ли Архипелаг?»

Дело в том, что знакомство их произошло ровно десять лет назад, в октябре 1772 года, в Хиосском проливе, во время сражения у крепости Чесма.

Тогда в отряде контр-адмирала Грейга насчитывалось три линейных корабля и пять фрегатов: «Надежда» капитан-лейтенанта Кожухова, «Африка» капитан-лейтенанта Извекова, «Парос» капитан-лейтенанта Мистрова, «Победа» лейтенанта Козлянинова, «Констанция» лейтенанта Алексиано, а также бомбардирский корабль «Молния» лейтенанта Ильина. Еще имелось несколько транспортных судов с десантом примерно в полтысячи человек.

Произведя разведку на фрегате «Констанция», адмирал решил атаковать Чесму о моря. Фрегаты «Надежда» и «Африка», повторяя маневр русских в прошлом славном сражении при Чесме в июне 1770 года, вошли в бухту и открыли стрельбу, чтобы подавить огонь турецких батарей, расположенных на двух ее мысах, выдающихся в море. Жару поддавал и бомбардирский корабль «Молния», регулярно посылая туда из обеих мортир, находящихся на верхней палубе, по чугунному «подарку» весом в пуд. Под таким прикрытием к Чесме двинулись суда с десантом. Конечно, хорошо укрепленную крепость русские не взяли, да, собственно говоря, и цели этой перед собой не ставили. Зато они ворвались в ее форштадт и разгромили его, сожгли провиантские и военные склады, захватили несколько больших лодок, пушки, знамена и, следовательно, еще раз показали османам, кто теперь на море хозяин.

Иван Кусаков возглавлял десантную партию с «Надежды». При возвращении от крепости к фрегату в его баркас попало вражеское ядро. Мичман, матросы и солдаты очутились в холодной воде. Первым к ним подошел десятивесельный вельбот с «Победы». Управлял им Козлянинов. Он раньше других втащил в лодку Кусакова. Затем все спасенные провели на фрегате три дня…

Предаваясь приятным воспоминаниям, попивая бенедектин и покуривая короткие морские трубочки, капитаны разговаривали не менее часа. Попутно они обсудили ситуацию, складывающуюся сейчас на Черном море у берегов Тавриды, и договорились, что люди с «Измаила» уже после обеда приступят к ремонту на «Хотине». В самом благодушном настроении командиры поднялись на верхнюю палубу юта: осмотреть поломанный рей бизань-мачты, полюбоваться солнцем, небом и чудесной Балаклавской бухтой, глубже вдохнуть целительный прибрежный воздух.

— Знаешь, — сказал вдруг Козлянинов, щурясь от ярких полуденных лучей, — нынче на «Хотине» пребывает моя невеста.

— Ушам не верю! — воскликнул Кусаков с улыбкой. — Ведь ты — убежденный холостяк.

— Я влюбился, Иван. И не на шутку.

— Кто твоя избранница?

— Курская столбовая дворянка, вдова.

— Ну, хоть не старая, надеюсь?

— Гораздо моложе меня.

— Что привело ее, однако, в сей неспокойный край?

Командор выдержал паузу.

— Долго рассказывать. Лучше приходи ко мне на ужин в адмиральскую каюту. Анастасия Петровна там будет…

Нижние чины с «Измаила» и впрямь дружно взялись заменять поврежденный рангоут и такелаж на флагманском корабле. Капитан бригадирского ранга отметил их усердие, раздав каждому по десять копеек серебром. Оттого вечером на набережной в греческих кофейнях было шумно и весело. Матросы обоих парусников отдыхали, пробуя местную «ракию».

Господа офицеры уехали в греческий трактир «Кефало-Вриси», где хозяин по их предварительному заказу стушил на оливковом масле шесть свежих осетров метрового размера. В течение вечера все они были съедены. А еще в изобилии подавали на столы напиток с таинственным названием «метакса»: водка не водка, ром не ром, но нечто среднее между ними по вкусу и крепости. В трактире играл оркестр из четырех инструментов: барабан, флейта, скрипка и гобой. Под зажигательную мелодию сиртаки русские, встав в хоровод, танцевали с прекрасной Еленой, ее братьями и их молодыми подружками.

Никакой музыки не звучало в это время в адмиральской каюте «Хотина». Там сидели Аржанова, князь Мещерский, Козлянинов и Кусаков. Чинно, важно, если не сказать торжественно, они вкушали яства, изготовленные поварами флагманского корабля, и вели приличествующую случаю светскую беседу. Содержание ее оригинальностью не отличалось: погода, точнее — местный климат и море; политика, точнее — здешние последние события; мода, точнее — новости из Санкт-Петербурга.

Но все-таки это был разговор весьма сведущих людей.

Аржанова удивила моряков рассказом об особенностях крымско-татарской жизни. Кроме того, она запомнила многое из тех корабельных лекций, какие командор читал ей в начале их плавания. Капитан-лейтенант Кусаков, оказывается, сталкивался с берберами в Средиземном море, плавая на семидесятипушечной трехдечной «Чесме». Мещерский, будучи адъютантом светлейшего князя Потемкина, многое знал о новом фаворите великой царицы — Александре Ланском, небогатом дворянине из Смоленской губернии, теперь ставшим камергером двора Ее Величества и офицером Кавалергардского корпуса.

В перерыве между вторым горячим блюдом и десертом Козлянинов и Кусаков, раскурив трубки, вышли на верхнюю палубу юта и облокотились на фальшборт. Вечер стоял восхитительный, с высоким, чистым небом, яркими звездами, зеркально-темной водой в бухте. Вода изредка словно бы вздыхала у крутого черного бока парусника, и тогда тихий всплеск доносился до верхней палубы.

— Ты действительно решил жениться? — задал вопрос Кусаков.

Козлянинов кивнул, не выпуская трубки изо рта:

— Я сделал ей предложение.

— Ты просто спятил! — с прямотой старинного приятеля рубанул капитан шхуны.

— Почему это? — Командор на него не обиделся.

— Ведь она хитра, аки змий, и блистает красотой, подобно древнегреческой богине.

— Но что здесь плохого? — рассмеялся капитан бригадирского ранга, очень довольный.

— Вот ты, например, надолго уходишь в плавание, — продолжал Кусаков. — А она? Красивая и умная женщина остается в одиночестве. Ясное дело — заскучает. Где скука, там — измены. Направо и налево.

— Я с тобой совершенно не согласен, — насупился Козлянинов.

— Думаешь, она — не такая?

— Уверен! — сказал, как отрезал, командор.

— Друг мой, — капитан-лейтенант доверительно зацепился пальцем за пуговицу его белого кафтана. — Разве красавиц надо брать в жены нашему брату, моряку? Вовсе нет. Ибо продолжение рода — вопрос серьезный. Им, столичным кокеткам, сие невдомек. А госпоже Аржановой я бы предложил стать любовницей.

— Ты что?! — Козлянинов схватил Кусакова за зеленые отвороты флотского офицерского мундира. — Ты соображаешь, что говоришь?

— Ну, твоей любовницей, естественно, — быстро поправился командир шхуны. — Речь же сейчас о тебе…

Командор разжал кулаки, отступил от собеседника на шаг, вынул изо рта трубку, выдохнул клуб серого дыма и процедил:

— Знаешь, как она ответит?

— Назовет сумму, необходимую для ее содержания, — спокойно сказал Кусаков.

— Эх, Иван! — усмехнулся Козлянинов. — Совсем отстал ты от жизни, четвертый месяц болтаясь в море, хотя раньше, помню…

— Да всегда так было! — перебил его капитан-лейтенант.

— Застрелит она тебя из пистолета, понял? — медленно произнес командор и, наблюдая за растерянностью старинного приятеля, добавил. — И ничего ей за это не будет…

Через три дня на рассвете, пользуясь свежим бризом, флагманский корабль «Хотин» и шхуна «Измаил» покинули гостеприимную Балаклаву и взяли курс на запад. Греческие рыбачьи лодки, тоже подняв все паруса, провожали русских. Они шли на промысел к мысу Парфения (совр. мыс Фиолент. — А. Б.). Там, у двух приметных скал, выступающих из морской пучины и называемых почему-то «Орест» и «Пилад», греки попрощались с нашими моряками.

Обогнув Гераклейский полуостров, с «Хотиным» расстался и «Измаил», который прибыл к границе района своего крейсерства — к Ахтиарской бухте. Выстрелями из сигнальных пушек обменялись оба российских корабля, расходясь в море. Среди безлесых, поросших лишь степными травами гладких кряжей, уступами обрывающихся в волны, на мысе мелькнула горстка белых домиков — селение Ахтиар.

Аржанова разглядывала проплывающие берега в подзорную трубу. Трудно было даже предположить, чем кормятся обитатели этой деревеньки, существующей как бы на стыке двух абсолютно пустынных, диких, безжизненных равнин: водной и земляной. Правда, в древние времена в городах Херсонес и Каламита, расположенных в глубине бухты, кипела бурная жизнь. Но, видимо, какая-то катастрофа заставила горожан покинуть родные места. Города опустели и затем разрушились.

Руины Херсонеса Анастасия посетила два года назад. Они произвели на нее сильное впечатление, подарили интересные встречи и находки. Сейчас она хотела найти среди коричнево-бурых складок суши старинные романтические развалины, однако не смогла. Слишком быстро уходил флагманский корабль от этих мест.

Ближе к вечеру, на траверзе мыса Лукулл они догнали дождевое облако. Дождь сквозь солнце — примета весенняя — вдруг обрушился тысячами капель на желтоватую, идеально вымытую и убранную палубу «Хотина», на белые колонны трех его мачт, на паруса, туго выгнутые. Матросы из вахты лейтенанта Мордвинова не успели даже надеть кожаные куртки, как дождь кончился. Вернее, флагманский корабль миновал его полосу, несомый по черноморским просторам попутным ветром силою в четыре балла.

Капитан бригадирского ранга стоял на верхней палубе юта, опираясь руками на перила, проходящие над шканцами. Отсюда он видел, как на ладони, весь квартердек: от бушприта, форштевня, носовой надстройки, где дымила изогнутая труба камбуза, и фок-мачты — до грот-мачты, ящика нактоуза с компасом и рулевого, державшего руки на колесе штурвала. Здесь повсюду царил образцовый флотский порядок, и сердце мужественного морехода радовалось ему.

Перед ужином Аржанова, накинув на плечи суконную мантилью и надев самую кокетливую из своих шляпок, поднялась наверх, к Козлянинову. Он приветствовал русскую путешественницу поклоном, снял треуголку и поцеловал ей руку. Она сразу почувствовала его настроение. И ветер, и небо, и море словно бы дарили командору небывалую силу. На совершеннейшем корабле он плыл в совершеннейшем подлунном мире, и для полного счастья ему не хватало лишь внимания любимой женщины…

Посреди желтых песков западного побережья Тавриды, на переднем крае степного полуострова Тарханкут ханская крепость Гёзлёве вставала над водной гладью, словно мираж. Такой вид ей придавали желтоватые, сложенные из бута и пиленого известняка-ракушечника, высокие и толстые стены. Они огибали строения древнего города наподобие пятиугольника причудливой формы и по периметру его тянулись на три километра.

Лучше всего укреплены были северная и восточная части крепости, обращенные к степи. Здесь стены достигали высоты восьми метров и ширины пяти метров. Башни с бойницами для пушек и ружей, мощные контр-форсы по углам, глубокие рвы, заполненные водой, могли остановить любого противника. На юге стена пролегала по берегу моря, снижалась до шести метров, не имела ни башен, ни рвов, но в центре ее располагались широкие ворота — Искеле-Капусу, или в переводе с тюркского — «Ворота Пристани».

Но основали город, конечно же, греки.

Произошло это примерно две тысячи лет назад. Они назвали поселение Керкинитидой. В городе были каменные дома, мощеные улицы и площади, крепостные сооружения. На территории, прилегающей к нему, эллины проложили дороги, которые разделяли землю на равные участки по 7–9 гектаров. Там выращивалась пшеница и виноград. Жители Керкинитиды также добывали соль в близлежащих соляных озерах и выгодно торговали ею, отправляя на судах в причерноморские и греческие города: Родос, Фасос, Книд. Еще здесь чеканили собственную монету: золотую и серебряную. Их до сих пор находят при раскопках.

Потом Керкинитиду завоевали скифы, потом — готы и аланы, потом — гунны. Последние полностью разрушили город. Возродилось поселение лишь при византийцах, в VI веке. Но ничего неизвестно о крепости, некогда окружавшей его. Генуэзцы, которые более двух столетий владели побережьем Крыма, не придавали стратегического значения этой местности. Крепость в степи итальянцев не привлекала, они больше любили горные пейзажи. Однако на их картах все же отмечен небольшой населенный пункт под названием Chrichiniri, или Chrerenichi, что отдаленно напоминает первородное греческое его наименование.

Заново крепость отстроили турки.

Они-то знали, как опасны неоглядные степные пространства. Они сами явились из степей и сумели завоевать великую империю — Византию.

В 1475 году первые османские парусники и галеры вошли в бухту, а через три года на месте Керкинитиды уже стояла Гёзлёве. Именно там встречали татарские беи и мурзы светлейшего хана Менгли-Гирея, признавшего зависимость Крымского ханства от турецкого султана и прибывшего на полуостров на турецком корабле из Константинополя. В дальнейшем это стало традицией. Правители ханства, получив утверждение при дворе султана, прибывали сначала в Гёзлёве.

Османы поселили в крепости трехтысячный гарнизон. Ее мощные стены и башни могла выдержать и штурм, и длительную осаду. Однако за все время их владычества в Крыму никаких битв около Гёзлёве не случилось. Татары, даже при кровавых своих смутах и междоусобицах, боялись посягать на турецкую твердыню. Первым войском, прибывшим к ее укреплениям через северо-крымские степи в 1736 году, стали русские. Но драться с турками им не пришлось. Гарнизон, завидев противника, быстро погрузился на корабли и отплыл в Константинополь. Нашим достались трофеи — 21 медная пушка.

Теперь, при независимом и свободном крымско-татарском государстве, Гёзлёве получила пышный титул — «ханская крепость». Шахин-Гирей действительно намеревался модернизировать это отличное фортификационное сооружение. К несчастью, денег в казне постоянно не хватало, и претворение в жизнь дорогостоящего проекта из года в год откладывали.

Лишенная присмотра и должного финансового обеспечения, крепость потихоньку разрушалась. Город за ее стенами рос и процветал. Сказывалось выгодное месторасположение. Он снова очутился на оживленном перекрестке международной торговли крымской пшеницей, солью, кожей, шерстью. В гавани, хотя и не очень хорошо защищенной от ветров и штормов, но просторной и глубокой, в летнюю навигацию собиралось до двухсот купеческих кораблей из городов Причерноморья и Средиземноморья: Кафы, Судака, Константинополя, Марселя, Ливорно, Генуи.

К концу XVIII столетия в Гёзлёве насчитывалось 2500 домов, двадцать мечетей, армянская церковь и караимская кенаса. Имелось также 17 постоялых дворов, 310 лавок, 24 кофейни, 18 пекарен, 10 кожевенных фабрик, 25 плотницких мастерских, 6 кузниц и 25 питейных домов, где торговали излюбленным хмельным напитком крымских мусульман — бузой. В общем, это был крупный город, и не зря Бахадыр-Гирей изо всех сил старался удержать его за собой.

Внезапное прибытие российского военного корабля в Гёзлёвскую гавань явилось событием, весьма впечатлившим жителей города. Козлянинов применил свой обычный маневр — образец настоящего флотского шика. Правда, он требовал отменной выучки экипажа, точного морского глазомера, знания всех особенностей «Хотина» и полных сведений о месте предполагаемой остановки.

Едва на желтоватых стенах крепости стали различаться бойницы, командор приказал убрать нижние паруса на фок-рот— и бизань-мачте. Ход флагманского корабля уменьшился, но продолжал оставаться довольно быстрым. Его толкали вперед верхние трапециевидные полотнища — марсели и брамсели, — наполняемые сильным ветром.

Затем капитан бригадирского ранга произнес заветное слово «аврал». Боцман Белоглаз и его помощники боцманматы, засвистев в дудки, вызвали на квартердек всю команду. Марсовые матросы по вантам поднялись на реи. Баковые, шканечные, ютовые матросы разбежались по своим местам и схватились за канаты, ожидая последней команды. Крепость приближалась. На двух ее причалах, пустынных из-за блокады полуострова, резко снизившей грузооборот в порту, засуетились люди в чалмах и халатах. Они видели, что русский трехмачтовик, форштевнем взрезая волны, движется прямо на них. Но, разумеется, столкновения не произошло.

— Марсели и брамсели — на гитовы и гордени! — прогремел голос капитана.

Буквально за несколько минут моряки сумели подтянуть все остающиеся паруса к реям и привязать их там. Теперь «Хотин», идущий с оголенными мачтами, несла лишь сила инерции, а Козлянинов давно вычислил ее неизменный путь.

— Руль лево на борт!

Коренастый, широкоплечий матрос тотчас начал крутить колесо штурвала. Это давалось ему нелегко. Широкое деревянное перо руля, натягиваемое цепями, уклонялось вбок, преодолевая тяжкое сопротивление воды. Она уступала нажиму неохотно, медленно, вскипая за кормой бурунами. Вместе с тем водоворот воздействовал и на корпус судна, ставил его правым боком к берегу, способствовал остановке. Аборигены на причале, бросив свои дела, в растерянности наблюдали за рискованным маневром парусника, осененного белым Андреевским стягом.

— Становые якоря — в воду!

Боцман Белоглаз, находившийся на баке, давно готовился выполнить такую команду. Большие, черные, откованные в кузнице Таганрога якоря, с правой стороны — плехт, с левой стороны — дагликс, — уже не лежали вдоль бортов, а висели, освобожденные от крепких рустовых канатов, на крамболах — деревянных балках, выступающих за пределы носовой надстройки спереди. Они ушли в воду с громким всплеском и зарылись кривыми своими лапами в песчаное дно. «Хотин» остановился именно там, где планировал капитан бригадирского ранга: на глубине около двенадцати метров, на расстоянии около ста восьмидесяти метров от причала, как раз напротив крепостных ворот, называемых «Искеле-Капусу».

Это была самая удобная позиция для артиллерийского обстрела с моря ханской крепости, захваченной мятежниками. Чтобы ее жители воочию убедились в том, орудия № 5 и № 6 батареи правого борта произвели по одному боевому выстрелу. Ядра попали в стену возле ворот слева и вызвали обрушение верхней ее части. Из людей никто не пострадал. Тем не менее аборигены, очень напуганные, бросились торопливо закрывать ворота.

Древнее фортификационное сооружение, однако, не допускало подобной спешки и крайней неосторожности. При закрывании левая створка, изготовленная из дубовых досок и обитая полосами железа, сорвалась с двух проржавевших верхних петель и повисла в воздухе, едва удерживаясь на одной нижней. Порыв ветра ударил в нее, и створка с жалобным скрипом вернулась в прежнее положение у стены, угрожая упасть на землю в любой момент. Люди в чалмах и халатах, оставив ворота незакрытыми, взобрались по лестнице на надвратную башню и принялись наблюдать за «Хотиным» оттуда.

Корабль неверных, или кяфиров, смелой белокрылой чайкой влетел в гавань, мгновенно убрал паруса, лихо развернулся и занял наиболее удобное место в ней. Ядра, сломав старую стену, как будто поставили точку в эффектном его появлении. Конечно, все это было неспроста. Стража у ворот послала гонца к Шагам-Гирею. Двадцативосьмилетний сын нового светлейшего хана Бахадыр-Гирея прибыл сюда месяц назад с отрядом воинов в сорок сабель. Он запер в резиденции прежнего главу ханской администрации каймакама Абдулла-бея и стал распоряжаться в городе вроде полноправного его хозяина.

На «Хотине» тем временем шли сборы к высадке на берег. Капиджилар-кегаяси Мехмет-ага и четверо сопровождающих его лиц уже вышли на верхнюю палубу в парчовых парадных кафтанах. Они также вынесли зеленый треугольный флаг с вышитым на нем знаком династии Гиреев «темге» — Т. К ним присоединилась группа якобы мусульман — переодетые в восточные наряды кирасиры Новотроицкого полка, вооруженные кривыми саблями, кинжалами и пистолетами. Зная о высадке в Гёзлёве, русские давно не брились и потому сейчас имели на щеках и подбородках характерные крымско-татарские короткие бородки и усы. Таким образом они могли войти в мечеть Джума-Джами вместе с посланцем Шахин-Гирея и составить его прикрытие при нападении бунтовщиков, посланных Бахадыром.

Среди восточных воинов Тимофей Козлянинов к величайшему своему удивлению обнаружил курскую дворянку. Впрочем, он узнал ее с трудом. Пестрая чалма, широко и плотно навернутая на фетровый колпак, шелковая рубашка со стоячим воротником, длинный суконный кафтан, застегивающийся по косой линии на пуговицы с воздушными петлями, кушак с бахромой и кинжал «бебут», засунутый за него, превращали Аржанову в турецкого или татарского юношу лет 15–16. В толпе, окружавшей Мехмет-агу, она держалась скромно и старалась не привлекать к себе внимания.

Ничего подобного командор не ожидал и остановился возле нее как вкопанный. От растерянности моряк перешел на французский:

— Qu’est-ce qu’il y a, ma cherry?

— Ne vous derangez pas, Commandor.Voila mon affaie.

— Tout de meme vous est ne plus grand plus une jeun femme faible — в волнения произнес он.

— Non. Vous n’avez rien a craindre[40], — сказала она, отвернулась и отступила в сторону, давая понять, что разговор окончен.

Тут к капитану подбежал с каким-то вопросом начальник абордажной партии. Солдаты тоже готовились к высадке на берег. Поначалу Козлянинов хотел отправить туда пятнадцать человек, а двадцать три на всякий случай иметь в резерве на «Хотине». Русские солдаты в черных треуголках и при фузеях с примкнутыми штыками остались бы у входа в мечеть, чтобы не оскорблять чувств верующих, но напоминать им о серьезных намерениях пришельцев с далекого Севера. Теперь командор заколебался.

Мысль о том, что его возлюбленная сейчас отправится в самое логово врага, взбудоражила мужественного морехода. Как дворянин, как офицер, как будущий супруг, он, бесспорно, должен был защитить женщину. Однако задерживать Аржанову на корабле он не имел права, покинуть «Хотин» и следовать за ней в Джума-Джами — тоже. Козлянинов в тревоге смотрел на спокойное и даже отчужденное лицо русской путешественницы и думал, какой выход есть у него в столь необычной ситуации. Анастасия упорным своим молчанием словно подсказывала командору решение: предаться воле Всевышнего, исполнять долг с честью, надеяться на лучшее.

Капитан бригадирского ранга сказал начальнику абордажной партии, что увеличит его отряд еще на десять человек. Тот, конечно, обрадовался. Двадцать пять солдат будут выглядеть на улицах Гёзлёве гораздо лучше, чем пятнадцать. Двадцать пять пуль, вылетев из фузей, успокоят негодяев быстрее. Двадцать пять штыков, вонзившись в потные их тела, уж точно уложат наземь не один ряд в толпе фанатиков.

— При первом твоем залпе я открою бомбардировку крепости, — сказал Козлянинов подпоручику морской пехоты.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Но ты следи строго. Она со своими людьми должна быть в полной безопасности.

— Кто «она», ваше высокоблагородие?

— Госпожа Аржанова.

— Разве Анастасия Петровна идет с нами? — удивился молодой офицер.

— Да, идет.

— Но где же она?

— Госпожа Аржанова переоделась в восточный мужской костюм.

— Вот так новость! — в изумлении воскликнул подпоручик. — Это весьма неожиданно. Я заинтригован…

Оживившись, молодой офицер хотел еще добавить, что восхищен отвагой прекрасной дамы, ибо боевая операция может оказаться опасной, но, взглянув на каменное лицо командора, передумал. Он только приложил левую руку к кокарде на круто загнутом вверх фетровом поле треуголки, четко повернулся кругом и отправился к своим солдатам.

Чтобы доставить к причалу десант, на флагманском корабле спустили на воду все его вспомогательные плавсредства: капитанскую шлюпку, баркас и десятивесельный вельбот. В шлюпке разместился Мехмет-ага с приближенными, в баркасе и вельботе — разведывательно-диверсионная группа Флоры и часть морской пехоты. Погрузка сопровождалась военными сигналами. Боцман и оба боцманмата свистели в дудки, два пехотных барабанщика били на барабанах «поход».

Но маршировать по улицам города пришлось недолго. Знаменитая мечеть Джума-Джами находилась на площади, расположенной довольно близко от ворот «Искеле-Капусу». Ее высокие стены со стрельчатыми окнами и купола, покрытые тонкими листами свинца, были видны отовсюду. Мусульманский храм царил над паутиной узких и кривых средневековых улочек с одно— и двухэтажными домами, на чьих крышах лежала красная черепица.

Возведение мечети продолжалось несколько лет и закончилось примерно к 1570–1571 годам. Она стала играть большую роль в жизни государства. Все крымские ханы, получив фирман на правление в Константинополе, прибывали на турецких кораблях в Гёзлёве и впервые предъявляли его подданным именно в Джума-Джами, затем молились там вместе с ними. В мечети также хранился особый манускрипт, где они прилюдно расписывались, подтверждая верность своему сюзерену — турецкому султану.

Первой на этом документе появилась подпись хана Девлет-Гирея, правившего с 1551 по 1577 год. Его эпоха ознаменовалась наибольшим расцветом ханства. Регулярные разбойничьи набеги многотысячных конных орд на сопредельные страны оставались совершенно безнаказанными и приносили татарам огромную добычу. Например, в 1571 году кочевники добрались до Москвы, разграбили ее, сожгли и все население угнали в рабство.

Так что и деньги, и невольники, нужные для строительства столь значительного сооружения, у крымских правителей имелись. Проект его они, естественно, заказали лучшему турецкому архитектору. Ходжи Синан был очень знаменит в то время. Он действительно создавал выдающиеся произведения и сформировал тот несколько вычурный и помпезный архитектурный стиль, который впоследствии назвали первым классическим османским.

Центральный купол Джума-Джами выглядел величественно. Поднимаясь на высоту 22 метра, он как бы вырастал из одиннадцати других куполов, размерами поменьше и пониже, окружавших его основание. На позолоченном шпиле в небо над ними возносилась исламская эмблема «алем» — полумесяц. С запада и с востока к мечети примыкали двухэтажные галереи. Главный же ее фасад, украшенный арками и двумя тридцатипятиметровыми минаретами по бокам, смотрел на север.

Довольно обширный двор храма, обнесенный каменным забором, затеняли тисовые и буковые деревья. Вокруг мечети располагались небольшие строения: медресе, кофейня, пекарня, цирюльня. Существовал и фонтан. Тонкие светлые струи его падали в маленький бассейн, облицованный белым мрамором. До молитвы «Экинди-намазы», происходившей между полуднем и заходом солнца, оставалось около часа. Настоятелю храма достопочтенному имаму Муртаза-эфенди уже сообщили, что в бухту вошел российский военный корабль, произвел два выстрела по воротам и высадил на причал десант из мусульман с зеленым флагом и русской пехоты. Они идут к мечети. Численность этого десанта примерно равняется численности отряда Шагам-Гирея.

Теперь имам ждал, когда сын новоизбранного хана придет к нему на совет, и размышлял над тем, какой тактики следует ныне придерживаться. Согласно заветам великих предков-завоевателей, хорошо было бы немедленно перерезать горло всем кяфирам, имевшим наглость вступить на землю ханства с оружием в руках. Но едва ли это возможно. Русские только и ждут подходящего повода. Они сразу расстреляют борцов за истинную веру, сначала — из ружей, потом — из корабельных пушек.

Шагам-Гирей, воспользовавшись специальным, ханским входом в мечеть, появился в кабинете имама внезапно. Поклонившись, он поцеловал священнослужителю руку и сел на кожаную подушку на полу, покрытом толстым ковром. Кичлив, самоуверен и неопытен был молодой воин. Он предложил окружить неверных во дворе храма, отнять у них оружие, забить в колодки и тут же продать на невольничьем рынке в Гёзлёве. За солдат заплатят много, и он станет богатым человеком.

— А их корабль? — спросил имам.

— Увидев, что десант погиб, корабль уйдет из гавани.

— Своих людей в беде русские не бросят.

— Подумаешь, русские! — усмехнулся татарин. — Слишком много тут говорят о них. Но в настоящем деле я их не видел.

— Как бы они не увидели вас первыми.

— И что будет?

— В лучшем случае вы окажетесь в трюме этого корабля закованным в кандалы.

— Глупости! Мои кавказские джигиты ненавидят русских. Они победят кяфиров легко, одной левой рукой…

Сын нового хана пустился пространно рассуждать на эту тему. Муртаза-эфенди, поглаживая бороду, выкрашенную хной в рыжий цвет, слушал и старался сохранять спокойствие. Мальчишеские бредни злили его. Ясно же, что отнять у русских оружие просто так не удастся никому. Горячий бой возникнет во дворе храма. Главная мечеть может пострадать от огня. Совсем не для того все улемы ханства избирали его на эту должность и доверили блюсти здесь законы шариата…

Кабинет имама находился в южной части огромного здания, и звуки со двора не долетали сюда. Потому слуга пришел сообщить настоятелю соборной мечети важную весть: десант, высадившийся с корабля, вступил во двор Джума-Джами. Мехмет-ага, капиджилар-кегаяси при дворе светлейшего хана Шахин-Гирея, командующий в нем мусульманским отрядом, просит аудиенции.

— Хвала Аллаху! — воскликнул Шагам-Гирей, вскочил на ноги и схватился за рукоять своей сабли. — Всемилостивейший и Всемогущий посылает слугу вероотступника прямо к нам в руки. Я отрублю ему голову!

— Не спешите, высокостепенный господин, — мрачно ответил Муртаза-эфенди. — Сначала выслушаем этого человека…

Много прихожан собралось на «Экинди-намазы» в помещении мечети, разделенном мощными колоннами на три нефа. Тесными рядами стояли они на коленях, обратив лица к алтарю, или михрабу, расположенному в центре южной стены. Богато украшенный резьбой и золотыми росписями михраб представлял собою пятиугольную нишу высотою около четырех с половиной метров. Мусульмане совершали молитву в три «рак’ата». Затем имам, поднявшись на мимбер, или кафедру, произнес проповедь о послушании и покорности правоверных, завещанных им Аллахом. Только после этого он предоставил слово Мехмет-аге.

Недалеко от всегда распахнутой двери мечети находилась Аржанова и князь Мещерский. Дальше к мимберу вместе с приближенными Мехмет-аги ушли кирасиры, возглавляемые сержантом Чернозубом. Как и все, здесь присутствующие, они сели на пятки, положили руки ладонями вверх на колени и опустили головы. Воспроизводить несложные телодвижения при мусульманской молитве они научились давно. Текст ее и вовсе было нетрудно выучить наизусть. Так они успешно притворялись последователями Пророка Мухаммеда во имя исполнения секретных приказов Ее Величества.

Мехмет-ага, поднявшись на кафедру, заговорил негромким, но полным страсти голосом. Прекрасная акустика Джума-Джами славилась по всему ханству. Звуки отталкивались от ее высоких стен и купольного свода и, ничуть не меняясь, долетали до самых дальних уголков храма. Речь ханского посланца слышали абсолютно все присутствующие здесь.

Капиджилар-кегаяси начал правильно. Он возблагодарил Аллаха за милости, ниспосланные тем, кто верен клятвам и присяге. Потом он кратко, но образно поведал, как русские разогнали воинство Арслан-Гирея на Перекопе. Теперь их пешие и конные полки движутся к городу Карасу-Базар. Вместе с ними в свою страну возвращается ее правитель, избранный всем татарским народом на трон в марте 1777 года светлейший хан Шахин-Гирей. Подданные сердечно приветствуют его, съезжаясь отовсюду.

А старший его брат Бахадыр, дерзнувший преступить закон? Где он теперь обретается? Бродит по степи, как неприкаянный. Аллах, Всемилостивейший и Всемогущий, покарал его. Во-первых, Бахадыр вероломно нарушил присягу, данную на Коране. Во-вторых, он обманул крымчан, доверчиво перешедших на его сторону весной сего года. Ведь он клялся им, будто бы турецкий султан тотчас признает его ханом. Однако ничего подобного не произошло. Также много он говорил о появлении в Крыму десятитысячного османского десанта, который станет воевать с русскими вместо татар, удалившихся в свои сады для сбора нынешнего небывало щедрого урожая. Видел ли кто-нибудь этот десант? Нет, не видел. Зато у берегов полуострова свободно плавают российские военные корабли. Значит, великая северная царица по-прежнему поддерживает Шахин-Гирея, и сила ее империи растет день ото дня…

Аржанова с интересом слушала Мехмет-агу. Оказывается, он и впрямь обладал даром красноречия, или учился где-то ораторскому искусству. В кают-компании «Хотина» капиджилар-кегаяси не производил такого впечатления. Татарин больше молчал, чем говорил. Вероятно, чувствовал себя чужаком и потому стеснялся. Но стены священной для крымских мусульман мечети Джума-Джами вдохновили его.

Анастасия следила за реакцией прихожан на это бодрое, темпераментное выступление. Фактически она так и не возникла. Человек двести, собравшиеся в храме, сидели на пятках с опущенными на грудь головами и пребывали в полнейшем покое и молчании. Но Флора не сомневалась в том, что здесь уже присутствуют люди Шагам-Гирея. Судя по донесениям «конфидента», все они — кавказские наемники: черкесы, чеченцы, абхазы, шапсуги. Коренные горцы, они, конечно, сильно отличаются по внешнему виду от здешних обитателей, потомков степняков.

Медленно поворачивая голову то вправо, то влево, русская путешественница пыталась рассматривать соседей. Окружали ее исключительно татары. Их затылки покрывали одинаковые черные молитвенные шапочки. Их плоские, одинаково широкоскулые лица с глазами-щелочками слабо освещал предвечерний свет, льющийся из высоко расположенных стрельчатых окон. Одинаково непроницаемое, даже отстраненное выражение сохраняли они, слушая Мехмет-агу.

Постепенно у Аржановой окрепла уверенность, что резни в самом храме и во дворе его — как бы того ни хотели мятежники — не произойдет. Этого не допустит ни имам, дородный, благообразного вида человек с окладистой рыжей бородой, стоящий у мимбера, ни паства его, обратившая сердца к Богу и усердно молившаяся вплоть до появления на кафедре представителя Шахин-Гирея. Старинная мечеть Джума-Джами, вознесшая свои великолепные купола к сияющему небу, распространяла волшебную ауру на всех, вступающих в ее пределы.

Ответ, который сейчас получит капиджилар-кегаяси, наверняка будет неопределенным. Воевать за светлейшего хана жители Гёзлёве не желают, у них есть дела поважнее. Выступать сейчас против него, названного Бахадыр-Гиреем вероотступником и тираном, они тоже не станут: нет смысла поддерживать проигравших. Неизвестно только одно: кто тогда прогонит отсюда кавказских наемников и освободит каймакама Абдулла-бея, олицетворяющего законную власть?..

Взвод русской морской пехоты стоял во дворе мечети, образовав «каре», то есть четырехугольник, пустой посередине. На каждой его стороне, или фасе, находилось по шесть человек. Солдаты, тесно сдвинув плечи, держали заряженные ружья у ноги. Подпоручик прохаживался перед строем и поглядывал на главный вход храма. Ему казалось, что богослужение затягивается.

Наконец, народ повалил из дверей. Появился и зеленый флаг с родовым знаком династии Гиреев. Под ним важно шагал Мехмет-ага, окруженный переодетыми кирасирами Новотроицкого полка. Аржанова и князь Мещерский шли вместе с ними. Молодой офицер повернулся к солдатам.

— Слуш-шай! — громко скомандовал он. — Ружья на плеч-чо! Дирекция — прямо, на ворота… Шаг-гом марш!

При такой команде солдаты переднего фаса никуда поворачиваться не стали, солдаты заднего фаса повернулись кругом, левого фаса — направо, правого фаса — налево. Не изменив своей конфигурации, живой четырехугольник двинулся к широко распахнутым воротам, ведущим на площадь. Пехотинцы шли в ногу и четко отбивали шаг.

Едва взвод достиг середины площади, как раздался конский топот, дикий визг и крики: «Аллах акбар!» Кавказцы, проскакав по двум, прилегающим к площади улицам, бросились в атаку. Но морская пехота не дрогнула. Быстро пропустив внутрь «каре» капиджилара-кегаяси, его приближенных и кирасир, она твердо сомкнула строй, вскинула ружья и приготовилась к залпу.

— Левый фас, правый фас, п-ли!

Подпоручик хорошо рассчитал дистанцию. Она не превышала сорока метров. В этом случае в цель попадает две трети пуль, выпущенных из гладкоствольных ружей. Русские уложили на пыльную мостовую восемь всадников. Остальные доскакали до «каре» и наткнулись на неколебимую щетину штыков. Кроме того, кирасиры, встав второй шеренгой за спинами солдат, достали пистолеты и сделали по врагам еще десять выстрелов, весьма удачных. Вольные сыны Кавказа повернули лошадей и поскакали прочь.

В следующий миг в воздухе что-то громыхнуло со страшной силой и загудело. «Хотин», следуя диспозиции капитана бригадирского ранга, вступил в бой. Орудия батареи правого борта стреляли одно за другим. Чугунные литые шары полетели в Гёзлёве. Целью пушкарей, конечно, являлась не мечеть, но городские постройки, ее окружающие. Увидев это, толпа кинулась обратно к храму. Во двор его, сохраняя строй «каре», вошел и взвод морской пехоты. Ядра ревели и падали, разрушая глинобитные заборы и стены домов, проваливая черепичные крыши, вздымая вверх камни мостовой, выворачивая с корнями кусты кизила, растущего здесь повсюду, ломая стволы акаций и кипарисов.

Тимофей Козлянинов наблюдал за этим, взобравшись по вантам на площадку грота-марса и отрегулировав на максимальное увеличение подзорную трубу. Командор добровольно принял на себя роль корректировщика огня и в рупор давал указания лейтенанту артиллерии Панову, лично наводившему некоторые орудия. Купол Джума-Джами служил отличным ориентиром, и ядра, перелетая через южную крепостную стену, кучно ложились вдоль улиц.

Тем не менее капитан «Хотина» пребывал в ярости.

Тот же величественный купол храма с золоченым шпилем и полумесяцем заслонял от него обширный двор перед главным фасадом мечети. А там находилась его возлюбленная. С каждым новым выстрелом корабельной пушки он мысленно повторял себе, что защитит ее и, если поганцы мусульмане вновь предпримут атаку, то она уцелеет. Слабая женщина, взвалившая на свои плечи обязанности, совсем не женские. Красавица, ни во что не ставящая дарованную ей Господом Богом обворожительную внешность. Сотрудник секретной канцелярии Ее Величества, почти идеальный, мечтающий воплотить в жизнь все инструкции, придуманные в тиши Зимнего дворца самой императрицей…

Флагманский корабль в тот день произвел 80 выстрелов. Кроме поломанных заборов, разбитых деревьев и развороченных дорог, в Гёзлёве сгорело два жилых дома и одна кофейня, погибли три местных жителя[41]. Взвод морской пехоты, вернувшись в порт, разгромил таможню, учрежденную Бахадыр-Гиреем, и разогнал ее служителей. Кавказский отряд Шагам-Гирея даже не попытался выйти на улицы снова. Пользуясь наступающими сумерками, мятежники покинули город.

Глава одиннадцатая

Абдулла-бей из рода Ширин

Она думала, что это — ее последняя ночь на «Хотине». Действительно, морское путешествие из Керчи в Гёзлёве, слишком затянувшееся, теперь завершилось благополучно. Флагманский корабль, сверкая огнями фонарей на корме, на площадках фор— и грот-марса, мирно стоял на якоре посреди бухты. Обосновавшиеся было в ханской крепости сторонники самозванца Бахадыр-Гирея изгнаны из нее силою русского оружия. Каймакам Абдулла-бей, которым Флоре надлежит встретиться и обсудить будущее Крымского ханства, жив-здоров и ждет ее в своей резиденции за городом завтра после полудня.

Но много разных дел нужно сделать утром: попрощаться с доблестным экипажем российского военного парусника, провести выгрузку всего багажа, и в первую очередь — лошадей на причал, договориться с управляющим постоялого двора «Сулу-хан» о длительной аренде всего второго этажа в его заведении и переправить туда вещи, а также — диверсионно-разведывательную группу, расположив ее в помещениях «Сулу-хана» наиболее удобным образом.

Аржанова по своему обыкновению представляла себе все эти действия, стараясь определить, где может случиться какая-либо нестыковка, нарушение плана и что тогда потребуется сделать немедленно. Перед ее мысленным взором вставали лодки, нагруженные сундуками и корзинами, причал, давно требующий ремонта, здание постоялого двора, которое она хорошо помнила по первой поездке в Крым в 1780 году, и его управляющий толстый турок Шевкет-ага. Старший сын управляющего Энвер как раз и являлся тем «конфидентом» секретной канцелярии Ее Величества в Гёзлёве, чьим донесениям русские, безусловно, доверяли.

Глафира, расположившись на большом сундуке в гардеробной, крепко спала и во сне даже похрапывала. Анастасия, поворачиваясь с боку на бок на широкой адмиральской постели, третий час не могла сомкнуть глаз. Бессонница, спутница тревог и печалей, не оставляла ее в покое, и она решила предпринять энергичные действия, чтобы вырваться из тягостного плена.

Русская путешественница встала, надела на тонкий шелковый пеньюар свой суконный восточный кафтан и затянула на нем кушак, сверху набросила на плечи пуховую шаль. Море за большим решетчатым окном сверкало и искрилось под полной, ясной луной и притягивало к себе. Аржанова открыла вторую дверь, ведущую из каюты на «галерею» — узкий длинный балкон, что проходил от правого до левого борта «Хотина» где-то посередине высокой полукруглой кормы, украшенной резьбой и позолотой.

Сделав всего один шаг, Анастасия очутилась над темной гладью воды и оперлась руками о перила. Три кормовых фонаря скудно освещали «галерею». Три дорожки желтого света, слегка колеблемые вечно двигающейся пучиной, уходили от черной деревянной стены вниз и терялись где-то в просторной Гёзлёвской гавани.

Она прислушалась.

Теперь Аржанова лучше понимала слова командора о том, будто корабль есть живое существо. Собранных из распиленных и высушенных деревьев, некогда тянущихся к солнцу, он как будто и поныне сохранял их бесприютные души. Он постанывал, поскрипывал, вздыхал, жаловался на тяжелую жизнь. Надежно проконопаченные его борта и палубы пахли смолой, настоящим лесным запахом. Туго свитые из пеньки разнообразные канаты, натянутые повсюду, чем-то напоминали сухожилия и нервы, благодаря которым деревянное чудище, построенное людьми, оживало, двигалось, успешно боролось с ветром и волнами.

— Вам нравится крымская ночь? — раздался голос рядом, и, обернувшись, Аржанова увидела Тимофея Козлянинова.

— Да, — ответила она.

Вторая дверь капитанской каюты, остекленная до половины, тоже выходила на «галерею», но несколько дальше, примерно в двух метрах от правого борта. Командор, если он, конечно, не спал, мог сразу увидеть прекрасную пассажирку. Он не поленился надеть весь свой флотский мундир, за исключением треуголки, и выйти к Аржановой, чтобы задать вопрос совершенно необязательный.

Теперь они стояли рядом, почти соприкасаясь плечами. Как ни мал на самом деле был «Хотин», никогда прежде Аржанова и капитан бригадирского ранга не встречались на нем в такой таинственной и даже интимной обстановке. Луна зашла за тучу, и теперь глубокая тьма обнимала черноморские пространства, пологие пустынные берега полуострова, древние крепостные стены и корабль, чуть-чуть покачивавшийся. В космической тишине и темноте, едва прорезаемой неверным светом фонарей, дышалось легко и свободно, а предметы теряли привычные очертания.

— Страшно мне оставлять вас здесь, — признался мужественный мореход.

Она пожала плечами:

— На все воля Божья.

— Я написал письмо матушке о своем намерении жениться и, вернувшись на базу в Керчь, отправлю его фельдъегерской почтой.

— Но я еще не давала согласия.

— Месяц пройдет скоро, любезная Анастасия Петровна. А матушку надо подготовить. Она у меня человек строгих правил.

— Вот оно как…

Глядя в голубые глаза командора, Анастасия сейчас же забыла о сказанном. Да и моряк, сообщив ей, так сказать, официальную информацию, собирался говорить про другое. Вернее, не говорить, но действовать.

Она не стала сопротивляться его жадным, нетерпеливым ласкам. Только обняла его за шею обеими руками и отвечала на поцелуи. Сначала на деревянный пол «галереи» упала шаль, потом — суконный кафтан. Дошла очередь и до шелкового пеньюара. Быстро он освободил ей плечи от тонкой блестящей ткани и горячими ладонями дотронулся до обеих грудей, сжимая их упругую плоть. Темно-розовые соски уже твердели под его пальцами. Наклонившись, командор хотел поцеловать ложбинку между двумя прелестными холмиками, как вдруг увидел длинный шрам, выступающий на матово-белой коже наподобие грубого шва и пролегающий точно посередине.

— Что это? — спросил Козлянинов, не выпуская свою возлюбленную из объятий.

Жаркое неровное дыхание сильного мужчины, пребывающего в возбуждении, коснулось ее шеи. Ощущая, как и ее самое захлестывают какие-то первобытные эмоции, Анастасия помедлила и ответила с усмешкой:

— Это — сувенир.

— Сувенир?! — Он был ошеломлен.

— Да. От турецкой разведки мухабарат.

— Где ты его получила?

— Здесь, в Крыму.

— Они пытали тебя?

— Пытали.

— А потом? — Капитан хотел спросить еще о чем-то, но во-время остановился.

— Потом мои люди прискакали в этот караван-сарай у деревни Джамчи и перебили их. Правда, один ушел. Резидент мухабарата в Крыму, двоюродный брат светлейшего хана Казы-Гирей. Все нынешнее лето мы охотились за ним, но не поймали. Прямо не человек, а змея. Теперь он где-то здесь. Я чувствую его присутствие. И наша новая схватка — не за горами…

Командор двумя руками сжал ее щеки и приблизил ее лицо к своему, заглянул в светло-серые глаза Флоры, как в бездонный колодец. Она не отвела взора.

— Я люблю тебя, — сказал мужественный мореход. — Я буду любить тебя вечно. Наши дети унаследуют этот железный характер. Несгибаемая воля, безграничная вера в Иисуса Христа, приверженность великой государыне. Они будут служить России к вящей славе обоих древних родов — Козляниновых и Аржановых…

Анастасия все еще стояла перед ним полураздетая и наконец почувствовала, что ноябрьская ночь делается все холоднее. Она зябко повела плечами. Командор поторопился поднять с деревянного пола и надеть на нее сначала суконный кафтан, потом — шаль. Шрам еще был виден в разрезе пеньюара, и он коснулся губами этой отметины в последний раз. Аржанова вздохнула. То невероятное сексуальное возбуждение, которое она пережила вместе с ним в начале их свидания, постепенно уходило.

Похоже, командор понимал это и тоже испытывал нечто подобное. Он покрепче запахнул на своей возлюбленной теплую шаль, обхватил ее за плечи и сказал:

— У нас все впереди. Пусть сначала поработает священник, пусть отгуляет шумная свадьба. А сейчас тебе пора отдыхать, краса моя.

Курская дворянка вернулась в адмиральскую каюту, размышляя над собственным неожиданным поступком. Ни с того, ни с сего она открыла свою тайну человеку, который безумно волновал ее сердце, но был бесконечно далек от той жизни, что вела Флора, подчиняясь законам и правилам, существующим в секретной канцелярии Ее Величества. Да, он горячо, честно, благородно ответил на ее признание. Но даст ли согласие на брак с ним императрица? Ведь ее слово значило для Аржановой гораздо больше, чем семейное счастье с морским офицером, повседневное житье-бытье в поместье, в окружении родни и целого выводка детей…

Гордый, славный, могучий «Хотин», покидая гавань Гёзлёве, ухолил на юго-восток.

Еще раз все они, одетые в желтоватые кирасирские кафтаны, отсалютовали палашами его Андреевскому флагу, развевающемуся за кормой. Еще раз хором крикнули «До свидания!» морякам, собравшимся на верхней палубе юта и машущим им платками. Еще раз подумали о том, как жалко расставаться с верными друзьями, если впереди лежит трудный и тернистый путь.

Аржанова вставила ногу в стремя, легко поднялась в седло, разобрала поводья. Алмаз, наклонив голову, уперся в трензельные удила. Он был готов с места пуститься в галоп и нести свою хозяйку хоть на край света. Может быть, русская путешественница и смахнула с ресниц слезу, видя, как тают в голубом просторе паруса флагманского корабля. Добрый же ее конь, проведя взаперти, в носовой надстройке парусника две с лишним недели, ничего хорошего о «Хотине» вспомнить не мог. Сейчас жеребец, вдыхая свежий степной воздух, предвкушал вольный бег по дороге, не имеющей конца, озаренной высоко стоящим в небе дневным светилом, под веселое пение птиц.

— Слушай, — раздалась команда секунд-ротмистра князя Мещерского. — С места рысью марш!..

За четыре года управления городом Гёзлёве и прилегающим к нему округом, Абдулла-бей из рода Ширин досконально изучил обычаи и нравы подданных светлейшего хана, власти его вверенных. Насчет их достоинств и кое-каких недостатков, присущих им от природы, он нисколько не заблуждался. Потому в самой крепости каймакам имел двухэтажный дом, двор и сарай, каменным забором обнесенные и усиленно охранявшиеся.

Владение это располагалось вплотную к северо-западной крепостной стене. Через подземный ход, имевшийся в доме и, вероятно, устроенный еще греками, можно было легко выбраться за пределы старинного фортификационного сооружения и, далее, по грунтовой дороге быстро доехать до Тереклы-Конрат — сельской усадьбы ханского вельможи, укрепленной не хуже, чем какой-нибудь оборонительный пункт на русско-турецкой границе. Там имелись стены высотой до пяти метров, две башни, дубовые ворота, колодец во дворе, дом на восемь комнат, конюшня, сараи, маленький сад.

Таким образом Шагам-Гирею с отрядом кавказских наемников не удалось застать каймакама врасплох, убить его, вырезать всю семью, разграбить имущество, хотя именно на это бунтовщики очень рассчитывали. Абдулла-бей, предупрежденный своими шпионами, ушел из Гёзлёве незаметно. Если что и досталось Шагаму, то несколько старых мулов в конюшне, глиняная посуда на кухне, потертые матрасы в двух шкафах и тряпичные дорожки в коридорах. Ему говорили, будто в доме есть тайники с золотыми монетами, и он упорно искал их, но за месяц своего пребывания здесь ничего не обнаружил, а только зря разломал несколько стен.

Да и сама ситуация в Гёзлёве складывалась для сына новоизбранного хана как-то двусмысленно.

Свой фирман на правление городом он предъявил прихожанам в Джума-Джами, но они отнеслись к этому индифферентно. Ведь Абдулла-бей был жив, находился неподалеку и имел точно такой же фирман, заверенный большой государственной печатью. Из Тереклы-Конрат он посылал горожанам пламенные обращения, и они регулярно появлялись во дворе соборной мечети. Абдулла-бей писал, что ханом Бахадыр-Гирея пока не признали ни Турция, ни Россия, что столица ханства уже освобождена от мятежников, что на большей части полуострова народ сохраняет спокойствие и не желает участвовать в междуусобной схватке двух братьев за престол.

Шагам-Гирей во главе своего отряда ездил в сельскую усадьбу каймакама. С первого взгляда ему стало ясно, что сил для ее штурма у него недостаточно. Молодой воин вступил в длительные переговоры с Абдулла-беем на предмет его добровольной сдачи в плен при гарантиях личной безопасности. Переговоры велись через запертые ворота усадьбы, и договаривающиеся стороны явно не верели в то, что обещали друг другу. Между тем кавказские наемники блокировали все дороги, ведущие в Тереклы-Конрат, и там стал ощущаться недостаток продовольствия.

Не известно, чем бы кончилось это противостояние, но в Гёзлёве вдруг заявился карачи[42] Адиль-бей, нынешний глава старинного крымско-татарского рода Кыпчак. Этому роду от века принадлежали здесь земли, пастбища, колодцы, табуны лошадей и отары овец. Карачи сопровождали двести всадников, одетых по старинному обычаю в островерхие белые войлочные шапки, полосатые кафтаны и широкие шаровары.

Поневоле Шагаму пришлось принимать незваного гостя с должным почтением и выслушать его речи. Адиль-бей сказал, что на границе родовых владений Кыпчаков, сразу за Перекопом, целый месяц в полной боевой готовности стояли русские батальоны. Теперь, не встретив сопротивления, они перешли через Перекоп. Потому он бы советовал братьям из династии Гиреев, затеявшим эту заварушку с мятежом, немедленно ее прекратить и начать договариваться с русскими.

Из сказанного молодой воин уяснил себе одно: степняки выжидают и не спешат поддержать его отца в претензиях на трон. Видимо, что-то такое особенное посулила им Россия. А если степь, неоглядная, непредсказуемая и великая, поднимется против, то османам в Крыму не устоять. Слишком давно они покинули ее пределы, слишком изнежились, ведя приятную жизнь на берегах завоеванных ими южных морей, позабыв суровые законы степных предков.

После визита карачи Адиль-бея сын новоизбранного хана погрузился в сомнения. Испытывая ничем не объяснимую тревогу, он снял осаду с сельской усадьбы непокорного каймакама и сосредоточил весь отряд наемников в Гёзлёве. Вскоре туда пришел «Хотин». Конечно, аргументы военно-морского флота в споре за территории трудно назвать вежливыми, корректными. Но, как правило, действуют они на противника безотказно.

Кроме известных всем Искеле-Капусу, ханская крепость располагала еще четырьмя воротами. Ат-Капусу стояли на дороге, ведущей на запад, Ак-Мулла-Капусу — на дороге, ведущей на север, Одун-Базар-Капусу — на дороге, ведущей на восток, Топрак-Капусу — на дороге, ведущей на северо-восток. По какой из них ушел столь поспешно отступивший Шагам-Гирей, в городе не знал никто.

Зато все было заранее согласовано у Абдулла-бея с русским отрядом, и едва он приблизился к Тереклы-Конрату, как дубовые створки его ворот распахнулись и пропустили всадников в треуголках и кафтанах на мощенный камнем двор усадьбы. Слуги тотчас взяли под уздцы лошадей. Хозяин ожидал важных гостей в большой комнате, называемой «саламлык». Войдя в нее, кирасиры одновременно сняли треуголки и поклонились ханскому вельможе.

— Sovez le bienvenu a la maison de kaimakam, — произнес Абдулла-бей с довольно сильным акцентом, но грамматически правильно. — Je suis heureux de faire votre connaiccance…

— Notre salutation amicale recpecter Abdulla-bey, — ответил ему князь Мещерский, несколько удивленный. — C’ est la deuxiem fois aue nous venons dans votre ville…[43]

Сначала Абдулла-бей поступил в ханское медресе Зынджырлы, что находилось в окрестностях Бахчисарая. Но здесь учили в основном Корану, арифметике и немного — арабскому языку. Чтоб получить хорошее, всестороннее образование, надо было ехать в Константинополь и платить немалые деньги в медресе при мечети Ени-Джами, построенной в конце XV века матерью султана Мехмеда III Сафие. Там преподавали историю ислама, географию, математику, астрономию, основы военных знаний, арабский язык и французский — как международный.

Наследник старинного крымско-татарского рода Ширин, владеющего обширными землями на юго-востоке полуострова, отправился туда в возрасте тринадцати лет. Он проявлял большие способности к наукам, затем два года путешествовал в Италии, Греции, Египте, изъездил вдоль и поперек турецкие провинции Румелию и Анталию. В начале 1770 года отец взял его с собой в поход. Двадцатидвухлетний Абдулла стал свидетелем трех баталий османов с русскими — при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле, где турецкая армия потерпела сокрушительные поражения.

Крымские татары, бросив союзников, тогда быстро отступили к Ак-Кермену. Но эти события заставили многих в Крыму задуматься о том, так ли велика мощь Оттоманской имперской Порты, как о ней принято думать и как всюду и всегда разглагольствуют сами о себе турки.

При Кагуле, например, они имели значительное численное превосходство над противником, но это не остановило полки неверных. Их действия на поле битвы были точными, быстрыми, сильными, и малоорганизованные толпища воинов ислама поддались им, словно прогнившее бревно удару стального топора.

В отличие от подавляющего большинства своих соотечественников Абдулла-бей владел иностранным языком. Он прочел много премудрых европейских книг о прошлом человечества. Они в деталях рассказывали о жизни разных империй: их начале, расцвете, печальном конце. Тут все сходилось. Созданная на руинах Византийской империи молодым и энергичным кочевым народом, абсолютно безжалостным к врагам и готовым на жертвы, Османская империя достигла величия в XVI–XVII столетиях и теперь неуклонно приближалась к своему упадку.

Мир вокруг нее изменился. Однако бывшие кочевники органически не могли усвоить сущность перемен и последовать им. Они бы сами хотели никогда не меняться и жить по законам шариата, сложившимся где-то в VIII или IX веке…. Но такого счастия ни одному народу, существующему в Европе, не дано. Либо вечная модернизация, либо застой, и тогда соседи, успевшие сделать больше, расправятся с отсталой страной, преследуя свою выгоду.

В связи с данным постулатом крымско-татарскому народу, живущему воспоминаниями о молодецких набегах на Русь и грандиозных грабежах, следовало бы задуматься о своем будущем. Сказки о трусости и слабости московитов ныне являются вредоносными слухами.

Пока конные отряды крымчан из года в год крысятничали вдоль границ причерноморских степей, на севере континента, за непроходимыми лесами и плоскими возвышенностями вырос новый колосс. Потому крымскому хану пора определиться, с кем идти дальше: с турками или с русскими?..

Для Абдулла-бея ответ был очевиден. Он сразу и безоговорочно присоединился к сторонникам Шахин-Гирея, в марте 1777 года избранного ханом. Они познакомились и поначалу испытывали друг к другу большую симпатию. Объединяло их многое: молодой возраст, хорошее образование, путешествия по миру, критическое отношение к стране османов и порядкам, царящим в ней.

Первый удар по этой дружбе нанес мятеж, организованный турецкой разведкой мухабарат и ее резидентурой на полуострове в конце 1777 года. С демонстративной, характерной для Востока кровожадностью бунтовщики расправлялись с представителями «русской партии» в Крыму, а Шахин-Гирей не сумел да и не попытался защитить их. Абдулла-бей уцелел случайно. Как раз в этот период хан отправил его с важной миссией в Едисанскую орду, кочевавшую по рекам Лаба и Кубань.

Татарскую междоусобицу прекратили русские, введя на полуостров войска. Молодой хан как ни в чем не бывало вернулся во дворец в Бахчисарае, и Абдулла-бей весной 1778 года получил из его рук новое назначение — кайманаком, или главой округа, в Гёзлёве. В приватной беседе правитель обрисовал своему назначенцу ближайшие задачи. Главная состояла в том, чтобы довести административную реформу, задуманную Шахин-Гиреем. Она позволяла создать из средневековой феодальной страны, разделенной на самостоятельные княжества и уделы, монолит — абсолютистское государство, подчиняющееся единому своду законов и единому государю — самодержцу с неограниченными правами.

Ничего необычного в этой задаче Абдулла-бей не видел. Именно такие государства и окружали получившее в 1774 году независимость от Турции Крымское ханство. Другое дело, что простой народ, теперь притесняемый не только своими феодалами — мурзами и беями, но и ханскими чиновниками, крепко невзлюбил великого реформатора.

Будучи человеком прогрессивных взглядов, образованным и честным, Абдулла-бей на должности каймакама не знал покоя. Он регулярно объезжал край, его управлению вверенный, встречался с десятками людей, так или иначе затронутых преобразованиями, вникал в их жизнь, выслушивал их просьбы и пожелания. Раз в месяц он присутствовал на заседаниях придворного совета — дивана — в Бахчисарае, а вернувшись в Гёзлёве, старался исполнять повеления, исходящие от светлейшего хана, с максимальной точностью. Последнее было весьма затруднительно.

Постепенно молодой сановник стал понимать, что Шахин-Гирей при всех его благих намерениях напрочь лишен какого-то уникального дара, совершенно необходимого правителю патриархальной мусульманской страны. Он не мог определить это качество. Может быть, непреклонная, всеобъемлющая воля сильного лидера. Может быть, умение нравиться как знати, так и черни, говорить с ними на доступном им языке. Может быть, искусство словно бы кожей своей ощущать сокровенные чаяния подданных и воплощать их — конечно, не все — в государственных установлениях.

Однако вместо силы воли хан демонстрировал не оправданную жестокость. Вместо благорасположения к людям — заносчивость и высокомерие. Вместо понимания глубинной, обыденной жизни народной — привычки космополита, чей девиз сформулировали еще древние римляне: Ubi bene, ubi patria — «Где хорошо, там — родина».

Глубокие размышления на эту тему подтолкнули Абдулла-бея к поступку рискованному, но вполне закономерному для интеллектуала и патриота. Он решил обратиться к правительству Российской империи с конфиденциальным письмом. Он предупреждал в нем о взрывоопасной ситуации в крымско-татарском государстве, о том, что Шахин-Гирей справиться с ней не способен и предлагал кардинальное решение вопроса — переход ханства под скипетр Екатерины Второй.

Осенью 1780 года в Гёзлёве прибыла богатая русская путешественница Анастасия Аржанова. Говорили, будто она состоит в родстве с самим Потемкиным, губернатором Новороссийской и Азовской губерний. Абдулла-бей хотел встретиться с ней, но почему-то она уклонилась от встречи и внезапно уехала в Бахчисарай, где ее принимал у себя во дворце Шахин-Гирей. С помощью сестры Рабие, познакомившейся с Аржановой в турецкой бане, каймакам все-таки передал ей письмо, адресованное русской царице. О том, что оно дошло до адресата, его уведомили. Но дальше наступило молчание.

События, которые в письме предсказал Абдулла-бей, совершились не в 1781 году, а весной 1782 года. Старший брат хана Бахадыр-Гирей, получив от турок деньги, нанял отряд кавказцев, переправился с Тамани в Крым, захватил несколько городов и селений, изгнал Шахин-Гирея из Кафы и быстро был провозглашен своими сторонниками новым ханом. Правда, в Константинополе немного просчитались: вспышки всеобщего бунта против Шахин-Гирея и русских при этом не произошло. С каждым днем конфликт принимал все более затяжной, вялый характер. Становилось ясно, что никакого «джихада» — всеобщей священной войны с неверными — в Крыму не получается. Скорее всего, получается обычная для династии Гиреев и давно знакомая крымчанам внутрисемейная ссора двух, примерно одинаковых претендентов на престол.

Теперь русские расхлебывали эту кашу.

Госпожа Аржанова, уполномоченная императрицей встретиться с Абдулла-беем из рода Ширин, приплыла в Гёзлёве аж из Керчи и на военном корабле. Недоумок Шагам-Гирей, воистину сын мула, но не царя, вздумал сопротивляться. Разумеется, русские перестреляли половину его отряда, а затем подвергли город свирепой бомбардировке. Хотя на самом деле намерения у них были сугубо мирные. Они стояли перед каймаком, вежливо улыбались и вручили ему дары великой царицы — табакерку с бриллиантами, трость с литым, украшенным резьбой серебряным набалдашником и золотые часы на цепочке.

— Когда я увижу госпожу Аржанову? — спросил по-французски Абдулла-бей.

— Очень скоро, — ответил Мещерский. — Сейчас, после длительного морского путешествия, она чувствует себя неважно. Но, думаю, дня через три встреча состоится обязательно.

— У вас есть рекомендательные письма?

— Да, господин каймакам.

— Кто адресовал их мне?

— Прежде всего ваш повелитель светлейший хан Шахин-Гирей, — молодой офицер протянул первый пакет. — Затем — чрезвычайный посланник Двора ее Императорского Величества и полномочный министр Веселитский. Затем — светлейший князь Потемкин. Затем — известный вам мурахас Али-Мехмет-мурза из рода Яшлав…

Аржанова, одетая в костюм кирасира, находилась рядом с Мещерским. Она разыгрывала роль адъютанта начальника собственной охраны и передавала ему один за другим все названные пакеты, доставая их из плоской сумы, висящей чрез плечо. Отличить ее от других бойцов разведочно-диверсионной группы было трудно. Тот же желтоватый кафтан с оловянными пуговицами, камзол, портупея с палашом, лосины, ботфорты с накладными шпорами. Даже прически они с Мещерским сделали одинаковые: по две букли над ушами и косичка до середины спины, обильно посыпанные французской пудрой «Утренняя пыльца дикой орхидеи».

За Анастасией, как гора, возвышался сержант Чернозуб. Вместо заграничной пудры он воспользовался отечественной мукой тонкого помола, но выглядел ничуть не хуже офицеров. Облик его полностью соответствовал требованиям парадной формы, определенным Уставом конного полка 1776 года. За сержантом стояли еще пять кирасир в столь же торжественном обличии, а у дверей — Николай со штуцером, повешенным за ремень на левое плечо.

Такой спектакль в Тереклы-Конрат русские разыграли исключительно в целях безопасности. Пока они не очень-то доверяли Абдулла-баю. Попав в его укрепленную по-военному усадьбу, они держались настороже и хотели побольше узнать о новом знакомце. Ведь в мусульманской стране, охваченной волнениями, возможно абсолютно все. Толпы религиозных фанатиков, направляемые духовенством, могут безнаказанно совершить здесь любые преступления.

Перечень посланий, ныне ему доставленных, произвел впечатление на каймакама. Он сказал, что сердечно рад благополучному прибытию русских друзей в Гёзлёве. Абазинцы, черкесы и чеченцы, присланные сюда самозванцем Бахадыр-Гиреем, постоянно угрожали не только ему, но и тем жителям ханской крепости, кто сохранял верность законно избранному правителю. Теперь порядок восстановлен, и посему Абдулла-бей приглашает гостей разделить с ним трапезу. К сожалению, она будет скромной, ибо разбойник Шагам со своими головорезами устроил настоящую осаду и мешал своевременному подвозу продовольствия.

По знаку ханского вельможи в комнату вошли слуги. Они расставили низенькие шестигранные столики, разложили на полу подушки. Затем появились большие круглые медные подносы с чашками, кофейниками, грудами белых лепешек пита и плошками, наполненными медом. Подносы водрузили на столики, и Абдулла-бей, скрестив ноги по-турецки, первым сел на подушку. Князь Мещерский поместился рядом с ним, остальные — подальше.

Хотя селамлык — мужская половина дома — и отделялась от женской его части, или гарема, коридором, но способ связи и наблюдения все-таки существовал. В конце темного коридора, за долафом, или большим деревянным шкафом для матрацев, имелась лесенка. Поднявшись по ней к самому потолку, можно было увидеть, что происходит в селамлыке. В этой комнатке отверстие скрывал повешенный на стену большой персидский ковер с сине-красно-желтым рисунком.

Младшая сестра каймакама Рабие воспользовалась отверстием, чтобы посмотреть на пришельцев из далекой России. Она всегда интересовалась делами своего брата. Заглянув в селамлык, Рабие тотчас спустилась по лесенке вниз и послала слугу за Абдулла-беем. Он вышел к ней, весьма обеспокоенный.

— Анастасия Аржанова находится здесь, — сказала ему Рабие.

— Ты уверена?

Молодая татарка усмехнулась:

— Мне ли ее не знать!

— Женщина в мужской одежде… — ханский вельможа озадаченно потер рукою лоб. — Но зачем?

— Приехала на разведку, — со значением произнесла Рабие. — Просто так она ничего не делает.

— Как же теперь поступить… — Абдулла-бей смотрел на сестру вопросительно.

— Что-нибудь придумаем. Но я должна увидеться с ней.

— Прямо сейчас?

— Конечно…

Согласно законам шариата, Абдулла-бей, человек знатный и богатый, имел четырех жен. Но первый раз женился довольно поздно, в двадцать восемь лет, на девушке, выбранной его престарелым и умирающим отцом. Потом он покупал себе женщин из семей скромного достатка, но юных, не старше четырнадцати лет, и только потому, что того требовал обычай. Количество жен, как и количество лошадей, овец, верблюдов, свидетельствовало об общественном статусе мужчины.

Для него эти женщины никакой роли не играли. Тихо и незаметно они обитали в гареме, снабженные необходимой одеждой, едой и прислугой. В отличие от большинства мужчин на Востоке каймакам не страдал повышенной сексуальной возбудимостью и разнузданностью. Он всю жизнь любил одну-единственную женщину. Эта женщина была его сестра, прекрасная Рабие, последний ребенок, рожденный столь же прекрасной Фатимой, слишком рано покинувшей наш мир, погрязший в грехах и пороках.

Конечно, Рабие в семнадцать лет выдали замуж за Касай-мурзу из рода Мансур, что служил чаушем, или сержантом, в сотне бешлеев — конной ханской гвардии. Однако долго этот брак не продолжился. Через два года, будучи в походе с ханом Сахиб-Гиреем, доблестный конник утонул при переправе через реку Дунай. Поссорившись с родственниками покойного мужа и наотрез отказавшись стать третьей женой его старшего брата, Рабие вернулась в дом Абдулла-бея, чтобы быть в нем настоящей хозяйкой.

Ее власть, будто бы только семейную, эфемерную, признал и город Гёзлёве, когда молодой сановник получил сюда назначение на должность каймакама — управляющего одним из самых больших округов в Крымском ханстве, Рабие подобострастно кланялись торговцы на базаре, сеймены, или солдаты гарнизона ханской крепости, жители, встречающие ее экипаж на улице. Откуда крымчане узнали о силе ее воздействия на непреклонного и неподкупного Абдулла-бея, остается лишь догадываться. Впрочем, в исламском мире, до сих пор сохраняющем родоплеменные отношения, скрыть ничего невозможно в действительности…

Аржанова, испивая кофе из маленькой металлической чашечки, посматривала на каймакама и раздумывала над тем, почему он, вызванный слугой, вдруг поспешно покинул селамлык, а потом поспешно вернулся к гостям с крайне озабоченным видом. Она отлично помнила Рабие, его сестру, и теперь удивлялась их внешнему сходству. Оба они были очень красивые люди. Идеальное телосложение, правильные, хотя и восточного типа, черты лица, смугловатая кожа, выразительные голубые глаза, пышные волосы темно-рыжего оттенка.

Пристальный взгляд ханского вельможи остановился на русской путешественнице. Она поднялась из-за столика и, позвякивая шпорами, вышла в коридор. Слуга бросился к ней. Она заговорила с ним по-татарски:

— Где госпожа Рабие?

— Не знаю, высокостепенный господин.

— Позови ее.

— Наши женщины не могут показываться на глаза чужим людям.

— Тогда передай, что русская подруга хочет вручить сестре каймакама свой подарок.

— Слушаю и повинуюсь, господин мой.

Слуга вернулся и повел Анастасию за собой по коридору. Вдруг дверь слева отворилась, и маленькая ручка, схватив Флору за рукав мундира, втащила ее в комнату. Дверь захлопнулась. Рабие, одетая в одну прозрачную белую сорочку длиной до пят, повисла у нее на шее.

— Я знала, что ты приедешь снова, — прошептала она…

Стоило бы восстановить в памяти первый ее день пребывания в Гёзлёве в октябре 1780 года.

Сойдя на берег с купеческого корабля и устроившись на постоялом дворе «Сулу-хан», Аржанова вместе с Глафирой по совету местных жителей отправились в турецкую баню. Ничего подобного прежде Анастасия не встречала, и впечатления просто ошеломили ее. Но самое главное — там она увидела прелестную молодую татарку, которая, подкупив банщицу, попыталась соблазнить русскую путешественницу.

Только потом выяснилось, что таким необычным образом Флора познакомилась с младшей сестрой здешнего каймакама. Рабие звала ее к себе домой, обещала знакомство с братом и «ночь наслаждений». Один из высших чиновников крымско-татарского государства, безусловно, представлял интерес для секретной канцелярии Ее Величества. Но имея мало знаний о нравах и обычаях народа, на полуострове проживающего, а также при полном тогда отсутствии у нее опыта разведчика, Анастасия пойти на контакт не решилась.

Однако брат и сестра из рода Ширин не забыли о ней. Сначала через своего человека они передали письмо в Бахчисарае. Если бы Аржанова в то время лучше владела татарским языком и не стеснялась бы подоплеки знакомства с Рабие, то операция «Камни со дна моря» вполне могла бы принести еще один, полезный для русских результат. Особенно, когда молодая татарка сама явилась в гости к Анастасии — с целым отрядом слуг, двумя повозками, набитыми подарками, и строго конфиденциальным посланием Абдулла-бея к императрице Екатерине Второй.

Сперва кирасиры чуть не подрались с татарами, ибо Аржанова, не сумев правильно прочитать первое письмо, не ведала об их дружеском визите. Потом вся компания помирилась, побраталась и крепко напилась. Русской путешественнице удалось напоить водкой и свою новую подругу. Так что вопрос о «ночи наслаждений» снова отпал. А через два дня разведывательно-диверсионная группа Флоры уже покидала Бахчисарай…

В комнате, куда попала Аржанова, царил полумрак. В высоких ботфортах она стояла на мягком ковре и слушала тихий, ласковый голос сестры каймакама. Конечно, любовь существует. Более того, она может принимать разные формы. Важно не состояние тел — мужских или женских, — но состояние душ. Жизнь коротка, и лишь радости плоти скрашивают путь человека к могиле. Труды, заботы, обязанности приближают его к ней. Но истинное успокоение — за вратами рая. В саду, где никогда не заходит солнце, где голоса птиц похожи на голоса ангелов, где бьют фонтаны божественной красоты…

— О чем ты говоришь? — Анастасия остановила руки Рабие, которая уже расстегивала пряжку на ее портупее с палашом.

— Этот мир, принадлежащий мужчинам, — грязен и груб, — ответила восточная красавица. — Ненавижу его.

— А твой брат?

— Мой брат — человек идеальный.

— Он отвечает на твои чувства?

— Вместе мы — единое целое.

— Так зачем тебе я? — Русская путешественница, подняв за подбородок голову молодой татарки, испытующе посмотрела ей в глаза и увидела в них немое обожание.

— Почему ты не понимаешь? — Рабие прижалась к ней всем телом и обвила руками за шею. — Я ведь хочу научить тебя нежности. Вы, северяне, — странные люди. Как будто солнце при рождении обделило вас теплом своим и светом. Вы не подозреваете, что без них любовь — вовсе не пьянящий напиток, а лишь вода из старого колодца…

Им пришлось остаться на ночь в сельской усадьбе Тереклы-Конрат. Люди Абдулла-бея потеснились и отдали кирасирам одну комнату. На ужин они приготовили вкусную шурпу из мяса молодых барашков. Ночью русские и татары по очереди, сменяя друг друга, несли караул у крепко запертых дубовых ворот.

Причиной затянувшегося гостевания послужил разговор, что начался под вечер в апартаментах Рабие. Каймакам в знак глубокого уважения к Аржановой и Мещерскому разрешил сестре открыть лицо перед чужаками и вместе с ними отужинать, вчетвером они сидели на подушках перед маленьким камином, пили бузу, закусывали ее сладкими коржиками — «курабье» и курили кальян.

Звучно потрескивали давно высушенные дрова, весело плясали отблески огня на низком красном потолке, расписанном желтым орнаментом, дым из кальяна плавал по комнате и имел запах свежих яблок. Беседа текла неспешно, как это принято на востоке. Французские, татарские, русские слова причудливо переплетались в ней, и участники беседы прекрасно понимали друг друга.

Пожалуй, лучше всех чувствовала себя Рабие. Но она говорила мало. Одетая в атласные малиновые шальвары, белое платье-рубаху до колен и короткую бархатную курточку малинового же цвета, молодая татарка грациозно двигалась по комнате. Она то подливала из узкогорлого кувшина бузу в пиалы, то поправляла кочергой дрова в камине, то подавала брату новые подушки, чтобы он мог устроиться поудобнее. При всех перемещениях она находила способ очутиться рядом с Аржановой и коснуться ненароком ее плеча, руки, косички на спине, заплетенной черной муаровой лентой.

Тогда русская путешественница поворачивала к ней голову и произносила какую-нибудь смешную или ласковую фразу. Румянец вспыхивал на щеках сестры каймакама, прекрасные голубые глаза наполнялись влажным блеском, и взгляд их, обращенный к Флоре, делался слишком выразительным.

Абдулла-бей, не выпуская из рук янтарного мундштука кальяна, полулежал на подушках и с благодушной улыбкой наблюдал за женщинами, потому что они нравились ему обе. Князь Мещерский, как будто забыв про все свои тревоги, задумчиво смотрел в огонь и изредка отпивал татарский хмельной напиток из пиалы, которую держал в руках.

Что-то похожее на тихий вечер в обычной, дружной семье возникало сейчас в квадратной комнате, завешанной полотенцами «юзбез» и коврами. Эта атмосфера покоя, уюта и доверия вдохновляла Аржанову на убедительные, красочные речи. Ей было легко рассказывать ханскому вельможе о планах Екатерины Второй в отношении крымско-татарского государства. Хотя эти планы вовсе не являлись простыми по исполнению. Наоборот, они требовали огромной, целенаправленной подготовительной работы, точного знания политической обстановки как внутри ханства, так и за пределами его.

Императрица при присоединении Крыма к России брала на себя серьезные обязательства.

Во-первых, никаких религиозных притеснений, никакого вмешательства в жизнь мусульманских общин. Так, например, благоденствуют под скипетром Екатерины казанские татары, сохраняя свои верования. Во-вторых, никто не покусится на вековые обычаи и традиции народа. В-третьих, крымские беи и мурзы сразу получат все права и привилегии российского дворянства, останутся при собственных владениях и уделах. В-четвертых, простой люд будет вольным, царская администрация не собирается обращать татар в крепостных. В-пятых, крымчане, если того пожелают, могут сформировать свои полки для службы в Российской императорской армии и станут получать жалованье наравне с прочими ее солдатами и офицерами…

— Это — хорошие предложения, — после недолгого молчания сказал каймакам. — Уверен, они придутся по душе моим родственникам и друзьям.

— Будем очень рады, — ответила Анастасия.

— Но что думает великая царица о светлейшем хане Шахин-Гирее? У нас тут много говорят о давней ее симпатии к нему.

— К сожалению, он не оправдал надежд Ее Величества.

— Хан останется в Крыму?

— Едва ли. Нам кажется, династия Гиреев исчерпала свои возможности и не пользуется авторитетом.

Абдулла-бей тонко улыбнулся:

— Какое разумное, взвешенное решение! Честно говоря, под ним с радостью подпишутся многие крымские татары.

— Неужели так велика неприязнь к правителю? — удивилась она.

— Да, велика, — молодой сановник вздохнул. — Он не сумел найти общий язык с нашим народом. Он остался чужаком. Такого царям не прощают…

Разве могла Аржанова прервать беседу, столь задушевную и откровенную?

Нет, конечно. Она была готова не спать ночь, но слушать Абдулла-бея, запоминать его слова, вместе с ним рассматривать новые татарские идеи, внушать ему собственные мысли и представлять их так, будто он сам додумался до подобных выводов. Интуиция не обманывала Флору. Каймакам вступил на путь честного всестороннего сотрудничества, и оно сулило русским огромные выгоды.

Глава двенадцатая

Любовь, похожая на сон

Никогда еще Аржанова не видела крымскую зиму.

Вообще-то она рассчитывала, что и не увидит ее. Анастасии казалось, будто поручение, на нее возложенное, уже исполнено, потому ей пора возвращаться домой. Она с нетерпением ждала прибытия в конце ноября в ханскую крепость военной двухмачтовой шхуны «Победислав-Дунайский», которая крейсировала от Ахтиара до Гёзлёве. Командир парусника лейтенант Иван Кречетников должен был передать русской путешественнице письма от Веселитского и от статс-секретаря императрицы, непосредственного начальника Флоры Турчанинова, жалованье за три месяца, деньги на обратную дорогу и описание маршрута, по которому разведывательно-диверсионной группе следовало покидать полуостров.

«Победислав-Дунайский» добрался до города лишь в первых числах декабря. Кречетников объяснял это плохой, штормовой погодой и поздней доставкой ему всей корреспонденции и грузов, адресованных госпоже Аржановой. Сперва она не поняла, о каких грузах идет речь. Но в трюме, куда Анастасия спустилась вместе с морским офицером, стояли большие, обшитые дерюгой ящики, запечатанные красными императорскими печатями.

Лейтенант, человек молодой и общительный, был удивлен резкой переменой в поведении своей спутницы. Ни слова ему не говоря, она повернулась и, довольно ловко взобравшись по трапу, очутилась на верхней палубе корабля. Он поторопился за ней, крича вдогонку о сумке с письмами, оставшейся в его каюте. Аржанову он нашел у правого фальшборта. Опираясь руками на планширь, она угрюмо смотрела вдаль. Вид на море в чем-то сходствовал с ее собственным настроением: мрачные серо-зеленые водные пространства и низкие свинцовые тучи над ними.

В своей комнате на постоялом дворе «Сулу-хан» Анастасия разобрала почту. Догадка подтвердилась. Секретная канцелярия Ее Величества находила нужным дальнейшее присутствие Флоры и ее группы на полуострове.

Им послали новое оружие, снаряжение, обмундирование, большой боезапас, значительную сумму в турецких золотых флори и серебрянных пиастрах, множество подарков, предназначенных для крымско-татарской знати.

Желая как-то смягчить впечатление от этого приказа, Турчанинов написал ей немало хвалебных слов и даже комплиментов. Он передавал, что Ее Величество по-прежнему пребывает благосклонной к курской дворянке и высоко оценивает ее деяния, направленные к пользе Отечества. «Весьма вероятно, — писал он, — в ближайшие два-три месяца наступит главный, давно желаемый нами, перелом в крымских делах. Без вас тут никак не обойтись…»

В послании Веселитского Анастасия нашла ответ на свое донесение о встрече с Абдулла-беем и последнюю новость из города Карасу-Базара, где ныне вместе с Шахин-Гиреем пребывал чрезвычайный посланник и полномочный министр. Новость была превосходная. Мятежник Бахадыр пойман самими татарами в усадьбе его сестры Олу-хан, близ Кафы расположенной, и помещен под домашний арест в деревне Катарша-сарай. В содеянном он глубоко раскаивался и молил законного правителя крымско-татарского государства не казнить своего старшего брата, а простить его легкомыслие и помиловать.

Письмо направил русской путешественнице также и капитан бригадирского ранга Тимофей Козлянинов. Оно состояло из трех строк. С истинно флотской краткостью командор сообщал: ответ от матушки пока не получен; в середине декабря «Хотин» придет в Гёзлёве, но это — его последнее плавание в навигации 1782 года; может ли произойти их свидание, о котором он смиренно просит Анастасию Петровну?

Пакет из коричневой плотной крафт-бумаги Аржанова взяла в руки не без некоторого волнения. Печать с гербом светлейшего князя Потемкина украшала его. Очень давно она не получала посланий от вице-президента Военной коллегии, генерал-аншефа и генерал-адъютанта, губернатора двух губерний, многих российских и иностранных орденов кавалера великолепного Григория Александровича. Иногда она даже думала, что он, погруженный в решение важных государственных проблем, забыл о ее существовании. Этому бы она не удивилась.

«Милостивая моя государыня, Анастасия Петровна, — писал ей могущественный екатерининский вельможа, — Ведомо мне о долгом пребывании Вашем в Крымском ханстве. Радуюсь тому усердию, какое Вы оказали, находясь на царской службе. Следовательно, не ошибся я, рекомендуя Вас доброй и мудрой монархине нашей. Ныне же потребуется много сделать, чтоб склонить татар к решению для нас благоприятнейшему. О хане не беспокойтесь — сам буду с ним встречаться. Употребите все Ваши блестящие способности для конфиденциальной работы с окружением Шахин-Гирея, с беями и мурзами знатнейших родов. Они должны ту мысль правителю подтвердить, что для счастия народа следует ему отречься от престола и передать край свой во владение России. Знаю, трудно сие будет, но Вам ли бояться трудностей?

Примете мои уверения в совершеннейшем почтении и проч. и проч.

Князь Потемкин.

Ноября 16-го дня 1782 года».

В пакете, кроме письма, находился плоский футляр, оклеенный бархатом. Аржанова нажала на кнопку. Крышка его откинулась, и две золотые сережки с бриллиантами, оформленными в виде капель, засверкали, засияли в комнате постоялого двора «Сулу-хан». Листик бумаги, сложенный вдвое, лежал между ними. Аржанова развернула его:

«Душа моя, о первых наших встречах с волнением в сердце доселе вспоминаю. Пусть безделица сия и Вам о них напомнит. Навеки Ваш раб Григорий».

Возможно, цена сережек и впрямь была невелика, но тонкость работы и художественное ее качество сомнений не вызывали. Светлейший князь не изменял своим привычкам, ничего не забывал и верил, что другие тоже не забудут.

Русская путешественница в задумчивости подошла к окну.

Со второго этажа постоялого двора, строения капитального и высокого, открывался вид на обычный восточный город. Купола и шпиль соборной мечети Джума-Джами, купол турецкой бани, расположенной недалеко от нее, круглая базарная площадь, узкие улицы. Их образовывали сплошные дувалы, или заборы, и стены домов, не очень больших. Ни одного окна, выходящего на улицу на первом этаже. Только маленькие калитки, всегда крепко закрытые. Мусульмане отгораживались от мира, чтобы замкнуто жить в своей семье.

Унылые песни муэдзинов прорезали тишину. Ближайший к «Сулу-хану» находился на тридцатипятиметровом минарете Джума-Джами и выводил голосом, не похожим ни на мужской, ни на женский, протяжные свои причитания:

— Алла-ax акба-ар! Ла иллаа-а илла-л-лаху-у ва-а Махаммад-ду-ун расул-л-лахи-и…

На самом деле это был приказ. Десятки правоверных в чалмах, в круглых черно-каракулевых шапочках и длинных кафтанах со свернутыми в трубочку ковриками — «намазлык» под мышкой торопились теперь к мечети. Холодный декабрьский ветер дул им в лицо, гнал по улице опавшие листья акаций, крутил на дороге белые столбики крымской пыли.

Вот чем обернулась для нее встреча со светлейшим в сентябре 1780 года в Херсоне.

Чужая страна, чужие люди, чужая религия, примитивные постулаты которой вызывали у Аржановой раздражение. А уж она-то постаралась понять загадочную восточно-азиатскую душу кочевника! Она выучила их язык, прочитала их священную книгу Коран и хадисы — литературные дополнения к нему — ознакомилась с произведениями их поэтов и ученых. Развитие этой цивилизации остановилось в XV веке. Оттуда, из глубин столетий, они хотели грозить современному миру, неустанно разоблачали его жизнь, естественно, весьма порочную с точки зрения людей родоплеменного строя, и, затевая войны, мечтали вернуть человечество во мрак Средневековья.

Впрочем, Флора быстро научилась разбираться в их дикарских правилах. Например, свойственную европейцам вежливость на переговорах они воспринимали как проявление слабости. Сегодня подписав соглашения, на следующий день без малейших колебаний нарушали их. Подкуп возвели в ранг закона и бесцеремонно вымогали взятки при всяком удобном и неудобном случае.

Она легко отдавала им золото, потому что секретная канцелярия Ее Величества планировала такие расходы. Но кроме золота, для лукавых крымских аборигенов предназначались еще и пули, метко выпущенные из карабинов и штуцеров. Никогда не останавливалась она перед применением силы и видела: страх смерти — лучшее доказательство правоты собеседника в споре с последователями Пророка Мухаммада…

Но в начале все-таки была любовь.

Анастасия Аржанова без памяти влюбилась в Григория Александровича Потемкина. Произошло это на домашнем вечере у премьер-майора и богатого купца Фалеева, взявшего генеральный подряд на строительство Адмиралтейства в новом городе Херсоне.

Светлейший князь явился к давнему своему знакомцу, чтобы немного развлечься, отдохнуть от тяжких трудов по освоению Причерноморского края, возложенных на него царицей. Рекомендательное письмо к Михаилу Леонтьевичу Фалееву Аржановой дал сосед по имению в Льговском уезде Курской губернии. Он советовал ей через Фалеева обратиться к вице-президенту Военной коллегии с просьбой пересмотреть дело о назначении пенсии вдове подполковника Ширванского пехотного полка Андрея Аржанова, героически погибшего в сражении с туркам при Козлуджи. Вроде бы пенсия Анастасии полагалась, но почему-то из Санкт-Петербурга пришел отказ.

Вечер с музыкой, танцами и легким угощением для гостей шел себе чинно-благородно, по заведенному порядку. Он ничем не отличался от множества других, ему подобных дворянских домашних праздников, пока мажордом не объявил о приезде губернатора Новороссийской и Азовской губерний.

Почти сплошь расшитый золотом парадный кафтан генерал-аншефа сверкнул среди скоромных мундиров чиновников и офицеров как солнце, да и сам князь, на голову возвышаясь над толпой гостей, улыбался, словно Адонис, великолепный и прекрасный. Черная повязка на левом глазу ничуть не портила его чела с румянцем на щеках, с высоким лбом и вьющимися над ним светло-русыми волосами. От него исходило волшебное сияние, и Аржанова, как и все присутствующие, повернулась к этому невидимому потоку и легко подпала под его воздействие.

Когда объявили очередной танец, то светлейший раздвинул толпу плечом и пошел к ней, чтобы пригласить на менуэт. Она послушно подала ему руку. Потемкин слегка сжал ее пальцы в кружевной перчатке. В тот миг молодой флейтист, игравший соло на вступлении к танцу, вдруг сбился, взял фальшивую ноту. Князь сначала посмотрел на балкон, где сидели оркестранты, потом перевел внимательный взгляд на нее и сказал: «Не будем слишком строги. Наверное, юноша задумался… о любви!»

Кроме этой фальшивой ноты, все остальное было у них по-настоящему.

Она приняла его приглашение и после вечера у Фалеева поехала не к себе на квартиру, снятую на Арсенальной улице, а в губернаторский дворец, хотя прежде на комплименты обходительных кавалеров так никогда не отвечала. Ночь в объятиях светлейшего показалась ей дивной сказкой, хотя после гибели мужа она не познала ни одного мужчины и в тот час в постели изо всех сил старалась скрыть боль и смущение. Утром, противясь его настойчивости, она чуть не выпрыгнула в окно и, объясняя князю свои правила поведения, прибегла к физическому воздействию — ударила Потемкина кулаком в солнечное сплетение. Но в то же время чувствовала, что без этого человека ей теперь не жить.

Как сумел светлейший среди бурных проявлений страсти, среди жарких объятий и ласк на смятых простынях угадать ее характер? Он словно бы видел в ней способности, пока таящиеся под спудом, ей самой тогда неведомые. Лишь изредка ощущала Анастасия какую-то странную горечь в сердце, размышляя об обычном для женщины будущем: семья, дом, дети.

Потемкин же предложил ей путешествие в Крым за казенный счет, опасные приключения, суровые испытания. Она выдержала их. Ныне, с высоты двухлетнего опыта работы в секретной канцелярии Ее Величества, Флора говорила себе: да, это была любовь, но это была и вербовка.

Простое, грубое слово. Однако оно точно выражает суть действия, очень распространенного, применяемого всеми спецслужбами европейских стран. Не хочешь — не соглашайся, уходи, беги прочь.

Аржанова осталась. Она поставила свою подпись под текстом присяги, будучи приглашена в кабинет императрицы в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге. Разумеется, вопрос о пенсии за погибшего мужа тотчас разрешился положительно. Кроме того, ее собственное жалованье, царицей предложенное, достигало вполне приличной суммы.

После этого Потемкин мог бы отдалиться от курской дворянки.

Вице-президент Военной коллегии, губернатор, генерал-аншеф и генерал-адъютант — должности и звания высокие, хлопотные. Но он так не поступил. В прошлом году, при возвращении Флоры из Вены в столицу Российской империи, они повстречались опять. И любовные свидания в Аничковом дворце заканчивались деловым обсуждением новой ситуации в Крыму. Правда, Анастасия вдруг заметила, что ее возлюбленный словно бы немного устал от жизни, постарел. Однако сила его колдовства была по-прежнему велика и влияла на нее, подобно гипнозу…

Прочитав официальное письмо Потемкина всего однажды, русская путешественница запомнила его почти наизусть. Несомненно, каждое слово там значило что-то особенное, имело первый, второй, третий смыслы. Она захотела докопаться до сути и вернулась от окна к низкому столику — «кьона», где его оставила, снова взяла в руки лист плотной бумаги с размашистой подписью.

Само письмо, конечно, писал умелый канцелярист. Все буквы у него вышли ровными, одинакового размера, с красивым наклоном в правую сторону. Она торопливо пробежала глазами черные строчки. Внезапно Аржановой стало совершенно ясно, что светлейший князь таким образом извещает ее о встрече или даже скорее о нескольких встречах. Они произойдут в ближайшее время, на территории крымско-татарского государства и будут сопровождаться их совместной работой над проектом чрезвычайной важности — ПРИСОЕДИНЕНИЕ КРЫМА К РОССИИ.

Этот проект существовал давно. Еще в 1777 году тайный советник и член Государственной коллегии иностранных дел Петр Васильевич Бакунин-меньшой по просьбе Екатерины Алексеевны составил соответствующую записку, Потемкин ознакомился с ней. Много пользы принесло бы России осуществление этого плана. Однако Светлейший возражал. По его мнению, время и условия тогда не позволяли за таковой проект приняться. Аржанова знала, что даже летом этого года проект относился к далеким и, возможно, не совсем реальным планам правительства Екатерины Второй.

Но что-то резко изменилось. Теперь проект перешел в разряд текущих, неотложных дел. Над исполнением его будут трудиться сотни чиновников из соответствующих коллегий и департаментов, начиная от высших должностных лиц до низших — столоначальников, титулярных советников, коллежских ассесоров, губернских секретарей, регистраторов, письмоводителей, курьеров.

Аржанова хорошо представляла себе огромную бюрократическую пирамиду, существующую в империи. До встречи с Потемкиным она, как всякий житель страны, сталкивалась в основном с работой низовых ее звеньев, иногда — успешной, иногда — посредственной, иногда — дающей досадные сбои. Светлейший князь, словно маг движением волшебной палочки, вознес Анастасию к вершине пирамиды и позволил увидеть то, что скрыто от простых смертных — механизм принятия решений.

Значит, все уже определено.

Императрица, работая по утрам в своем кабинете с окнами, выходящими на Дворцовую площадь, и знакомом курской дворянке по предыдущим визитам, внимательно прочитала сообщения российских послов из европейских столиц, донесения «конфидентов», имеющие отношение к данной теме. По ее запросу Ревизион-коллегия, действующая при Сенате, подготовила финансовый отчет на девяти страницах.

С оглашения этого отчета государыня и начала совещание.

Оказалось, что расходы России по поддержанию независимого Крымского ханства и царствования в нем Шахин-Гирея за прошедшие пять лет приближаются к двенадцати миллионам рублей. Сюда вошли суммы, потраченные на армейские части, откомандированные на полуостров в 1777–1778 годах и в 1782 году, на корабли Азовской флотилии, снабжавшие их и проводившие морскую блокаду, регулярные выплаты светлейшему хану на административную и военную реформы, взятки султанским чиновникам в Константинополе за лояльность к крымско-татарскому правителю.

В кабинете воцарилось молчание, двенадцать миллионов — сумма немалая для бюджета даже такой страны, как Россия. Но получается, что потрачены они зря. Сегодня нет ни порядка, ни стабильности в Крымском ханстве. Куда девает русские деньги светлейший хан, непонятно. Почему он не может поладить со своими подданными — вопрос, на который никто из присутствующих здесь не смог бы ответить.

Вице-канцлер граф Остерман с осторожностью, присущей старым дипломатам, заговорил первым. Члены Государственной коллегии иностранных дел подготовили для Ее Величества краткую справку. Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф Второй не будет возражать против присоединения Крыма к России и заведения на Черном море крупного военного флота. Великобритания, занятая борьбой со своими северо-американскими колониями, не обратит внимания на новые территориальные приобретения нашей страны. Швеция, наш давний враг на севере, переживает острый финансовый кризис и денег на ведение войны не имеет. Король Пруссии Фридрих Второй может сохранить нейтралитет, ежели Ее Величество, знакомая с ним лично и состоящая в постоянной с ним переписке, того пожелает. Единственный серьезный противник «крымского проекта» на европейской арене — Франция.

Между тем чрезвычайный посланник и полномочный министр России в Константинополе Яков Булгаков сообщает, что нынешний 1782 год стал крайне неудачным для султана Абдул-Гамида. Османская столица за лето и осень горела дважды от поджогов, неизвестно кем устроенных. Чернь, недовольная ростом цен на муку, подняла бунт, каковой войска с трудом подавили. Янычары, не получив жалованья за полгода, чуть не захватили султанскую резиденцию — дворец Топ-Капы на берегу Босфора.

Тут почему-то все взгляды сошлись на Потемкине, сидевшем напротив Екатерины Алексеевны. Свой доклад, на трех страницах написанный, он свернул в трубочку и сжимал нетерпеливо в ладонях. Не было ему необходимости заглядывать туда, ибо все обстоятельства на совещании обсуждавшиеся, он знал досконально, и решение, действительно нужное и приемлемое, давно обдумал. Заговорил светлейший бодрым, решительным тоном:

— Ваше Императорское Величество! Взгляните на карту. Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или со стороны Кубани — во всех случаях и Крым на руках… Положите теперь, что Крым — Ваш и что нет уже сей бородавки на носу — вот вдруг и положение границ прекрасное… Плавание по Черному морю — свободное. А то, извольте рассудить, кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее…

Потемкин оглянулся на вице-канцлера Остермана. Тот, склонив голову в надушенном парике — всем в Петербурге известно, что граф плешив с сорока лет, — слушал его с напряженным вниманием. Не очень-то любили аристократы бывшего бедного дворянина из Смоленской губернии, сделавшего при Екатерине Алексеевне сумасшедшую карьеру, но как не слушать — умен и талантлив был Григорий Александрович необычайно.

— Всемилостивейшая государыня! — продолжал светлейший, — но посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел. Франция взяла Корсику, австрийцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтоб не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит. Удар сильный — да кому? Туркам…[44]

Четко и ясно формулировал Потемкин. Царица смотрела на него улыбаясь. Этот человек всегда понимал ее с полуслова, с полунамека. Она знала: время исполнить завет Петра Великого пришло. Россия встанет теперь на крымском побережье твердою ногою. Для сего Шахин-Гирей отречется от трона в ее пользу и покинет полуостров, а беи и мурзы присягнут на верность русской самодержице. Кое-какие крымские земли представляют особый интерес для империи. Например, бухта Ахтиара, татарского селения из девяти домов.

С первой разведкой русские здесь побывали девять лет назад, осенью 1773 года. Штурман корабля «Модон» Иван Батурин с командой матросов произвел топографическую съемку местности, изготовил карту и представил ее на высочайшее рассмотрение в Санкт-Петербург. Словно бы самим Господом Богом здешние безлюдные берега предназначались для возведения морской крепости и базы мощного военного флота: скрытые от ветров холмами удобные голубые заливы, мягкий грунт на их дне, река с отличной пресной водой, впадающая в море неподалеку…

— Быть по сему! — торжественно произнесла Екатерина Алексеевна и, обмакнув перо в чернильницу, начертала эту резолюцию на докладе светлейшего князя, который он передал ей в конце своего выступления.

Тут же государыня освободила великого администратора от других поручений и повелела заниматься сейчас только «крымским проектом». Потому что непреклонная его воля и неуемная сила преодолевают, как правило, любые препоны. Почувствовав железную руку вице-президента Военной коллегии, бюрократическая пирамида придет в движение, несуетно, медленно, постепенно все-таки повернет в нужную сторону и пойдет работать, набирая скорость.

Так случится в будущем. А пока из сырой, туманной Северной Пальмиры через две тысячи верст дошел в теплый полуденный край пакет, запечатанный печатью Григория Александровича. В нем заключался невидимый сгусток энергии. Аржанова, точно получив удар тока, по-иному взглянула на пустынные улицы с бесконечными заборами, на печальные деревья без листьев, на тусклый купол соборной мечети Джума-Джами. Из-за низких серых облаков ее позолоченный шпиль с полумесяцем почти не был виден.

Раздался стук в дверь.

Николай, сегодня исполнявший обязанности привратника, доложил, что в гости к барыне пожаловал каймакам Абдулла-бей собственной персоной. «Очень кстати!» — подумала она.

Свой визит ханский вельможа начал с комплиментов, по-восточному цветистых. По его мнению, в этот день русская путешественница выглядела, как никогда, прекрасно. Цвет ее ланит напоминал ему персики в августе, губы — коралл, зубы — жемчуг. Платье с оборками на подоле, шаль на плечах и чепец, украшенный кружевами и лентами, делали ее гораздо более привлекательной, чем кирасирский кафтан, камзол и лосины, в которых он увидел ее впервые.

Аржанова терпеливо слушала молодого сановника и улыбалась в ответ. Крымско-татарский этикет, во многом позаимствованный у турок, включал в себя такие длинные предисловия к беседе. Хорошо еще, что семьи у Флоры здесь не имелось, а то бы расспросы о здоровье всех ее родственников заняли бы, наверное, не менее получаса. К делу Абдулла-бей перешел несколько неожиданно.

— Вы знаете человека по имени Казы-Гирей, двоюродного брата светлейшего хана? — спросил он и уставился на Анастасию своими прозрачными голубыми глазами.

— Знаю, — ответила она.

— Он ваш враг?

— Да. Хотя скорее он враг России.

— Вы знакомы лично?

— Наша встреча произошла осенью 1780 года в караван-сарае при деревне Джамчи.

— Все совпадает, — удовлетворению кивнул каймакам. — Он описал вас очень подробно.

— Вот как? — Аржанова усмехнулась. — И что вам запомнилось в этих описаниях?

— О, не спрашивайте, Анастасия-ханым, — татарин в смущении отвел взгляд. — Рассказы мужчины, охваченного страстью…

— Нет, нет и еще раз нет! — резко остановила собеседника Флора. — Слова разбойника, готового совершить изнасилование. Только ничего у него не вышло. Жизнью поплатились его слуги за столь дерзкое нападение… Но постойте. Почему вы спрашиваете? Вы что, видались с Казы-Гиреем? Когда?

— Вчера вечером.

Тут дверь отворилась, и Досифей, одетый в ливрею, торжественно вступил в комнату, неся поднос. По местному обычаю, на нем находился кофейник, две чашки и блюдо с восточными сладостями. Неспешно и важно муж Глафиры разлил кофе по чашкам, низко поклонился и задом попятился к двери. Появление слуги помогло Анастасии совладать со своими чувствами и отвлекло внимание гостя.

— А ведь вам повезло, — спокойно сказала Флора, с чашкой в руках усаживаясь на диванчик «сет», придвинутый к стене.

— В чем мое везение, Анастасия-ханым? — Каймакам, приятно ей улыбаясь, опустился на такой же диванчик напротив и отхлебнул горячий густой кофе.

— Вы остались живы. Но могли погибнуть, Казы-Гирей — резидент турецкой разведки в Крыму. При начале мятежа он вышел из подполья и намеревался убить нашего дорогого и глубокоуважаемого друга Али-Мехмет-мурзу.

— Я не открыл ворота Тереклы-Конрата его людям, — задумчиво сказал каймакам.

— Правильно сделали.

— Через смотровое окошко он передал мне фирман Бахадыр-Гирея, сказал, что народное восстание против вероотступника Шахин-Гирея продолжается, и мы с ним еще увидимся, а вас назвал тайным агентом русской царицы…

— Надеюсь, в этом вы не сомневаетесь? — Аржанова, хитро прищурившись, положила в рот кусочек рахат-лукума, обсыпанный сахарной пудрой.

— Не сомневаюсь, — подтвердил он.

— Отряд у мятежника большой?

— На дороге я видел десять верховых с оружием.

— Фирман при вас?

— Вот он. — Абдулла-бей достал из-за борта своего парчового кафтана свиток желтоватой бумаги и передал его Анастасии.

Русская путешественница развернула свиток и быстро просмотрела текст, совсем недлинный, написанный по-арабски. С первых строк становилось ясно, что это — фальшивка, причем сработанная довольно грубо.

— Бахадыр-Гирей давно пойман и помещен под арест в деревне Катарша-Сарай, — сказала она.

— Это мне известно, Анастасия-ханым.

— Тогда почему вы не расстреляли всадников Казы-Гирея прямо на дороге? Или не заманили их в вашу усадьбу, отлично укрепленную, и там не взяли в плен? Честно говоря, сие было бы лучше, нежели простое уничтожение… Но вы отпустили их, не так ли?

— Да, они ускакали прочь.

— Достопочтенный Абдулла, я не понимаю вашего поступка.

Каймакам встал и в сильнейшем волнении прошелся перед Анастасией по комнате. Он чувствовал правоту русской путешественницы. Однако сразу ответить на ее вопросы не мог. Он и сам задавал их себе, но только уже в то время, когда смотрел вслед бунтовщикам, резвым галопом уходившим по дороге. Даже в тот миг он почему-то их боялся.

— Трудно объяснять, — наконец произнес ханский вельможа. — Все-таки я — не воин. Я не умею устраивать засады, погони, атаки. Я чиновник и привык вести дела сугубо мирными способами…

Аржанова слушала брата прекрасной Рабие и верила его словам. Не собирался он обманывать Флору. Потому она сожалела о своем жестком выпаде. Сражение с наемниками мухабарата ему — да и не только ему — действительно не по силам. Но он доказал преданность России уже хотя бы тем, что явился к Анастасии с фирманом Бахадыр-Гирея и откровенно рассказал о встрече с османским шпионом. Он предупредил ее, а тот, кто предупрежден, — вооружен. Спасибо за это каймакаму округа Гёзлёве!

— Достопочтенный Абдулла-бей, — ласково заговорила русская путешественница, дождавшись конца сбивчивых его пояснений. — К несчастью, мирные способы не всегда возможны, пока по Крыму свободно передвигаются люди, подобные Казы-Гирею, беззастенчивые лгуны и опытные убийцы. Но мы будем защищать вас от них. Уверяю, конец беззаконию близок! Я получила письмо от светлейшего князя Потемкина. Самодержица всероссийская уже приняла решение…

Никто не обязывал Аржанову дословно передавать содержание конфиденциальных сообщений даже своим сторонникам. Она, как сказочник Шарль Перро, интерпретировала указания из Санкт-Петербурга в форме, наиболее подходящей для достижения целей, поставленных перед ней светлейшим князем. Молодой сановник выслушал этот рассказ и спросил, представителю какого из шести знатных крымско-татарских родов русские хотят доверить управление новой своей провинцией.

— Конечно, ширинам! — ответила она. — Если захотите, это будете вы.

Абдулла-бей грустно улыбнулся:

— Во имя Аллаха, избавьте меня от такой чести, любезная Анастасия-ханым. За годы правления Шахин-Гирея я устал от тяжких оков, какие накладывает на человека власть. Не радость, но горькое испытание доставили они мне. Однако у меня есть брат, Мехмет-бей. Правда, светлейший хан недолюбливает его.

— Но вы-то рекомендуете?

— С полной моей ответственностью.

— Дело за малым, дорогой друг. Я должна познакомиться с ним. Да и не только с ним. Мне бы хотелось встретиться с Адиль-беем из рода Кыпчак, с Джанибек-мурзой из рода Барын, с Кулугшах-мурзой из рода Максур, с Бекир-агой из рода Кырк…

Повернувшись, Аржанова достала из кожаной папки бумагу, сверилась с ней и перечислила имена, ибо фамилий у крымских татар в ту эпоху не имелось. Абдулла-бей гадал, откуда взяли русские этот список. В нем значились совершенно разные люди как живые, так и погибшие от рук турок при первом мятеже, умершие от старости, покинувшие пределы ханства, сменившие убеждения с пророссийских на протурецкие.

Анастасия взглянула на каймакама и словно бы прочитала его мысли.

— Сто десять достойнейших беев и мурз подписали присяжный лист нашей императрице в конце 1774 года. Много воды утекло с тех пор. Вы, бесспорно, лучше знаете своих соотечественников. С кого предлагаете начать?

Ханский вельможа помедлил:

— Может быть, с Адиль-бея из рода Кыпчак. Он поддержал меня в трудную минуту. Кроме того, он настроен против Гиреев.

— Замечательно! — с искренним воодушевлением воскликнула она. — Выезжаем завтра! Я знаю, усадьба Адиль-бея недалеко…

Каймакам только вздохнул. Ох, уж эти русские! Они привыкли действовать быстро. Сюда, в полуденный край с тысячелетней историей наконец-то выплеснулась их энергия. И оказалось, что некому противостоять ей. На мусульманских часах стрелки застыли, показывая одно и то же время: от боевых походов пророка Мухаммеда по Аравии до завоевания Византии войском великого Османа и его сыновей.

Возможно, Адиль-бей так не думал. Ему вообще были чужды абстрактные размышления. Он, представитель ногайского крымско-татарского рода, не получил широкого образования, как сыновья отуреченного рода Ширин. Зато он хорошо разбирался в коневодстве, овцеводстве, экономике степного хозяйства, а так же обладал умом цепким, практическим.

Да, его предки два столетия подряд ходили в набеги на Русь, добывали ясырь, или невольников, требовали и получали у московских царей богатую ежегодную дань. Теперь Русь стоит у его кибитки. Сталью штыков сверкают ее солдатские батальоны, гремят меткими выстрелами ее медные пушки. Но ясырь она не требует, суровой данью крымских жителей не облагает. Живите, говорит, по-своему, лишь бы мирно, торгуйте с нами. А мы на самом краешке полуострова возведем город и учредим наш флот.

Был у вас флот? Никогда не было. Во-первых, турки к побережью татар близко не подпускали. Во-вторых, кочевники моря боялись как огня, смотрели только в степь, в ней жили и умирали. Так о чем нам с вами спорить? Всевышний создал две разные, но в чем-то сходные стихии: морскую и степную. Здесь, в Крыму, они сошлись край в край и прекрасно сосуществуют, дополнялняя одна другую…

Аржанова осталась довольно переговорами с Адиль-беем. Он обещал ей всемерную поддержку. Хотя договариваться было нелегко. Плоское, неподвижное лицо степняка абсолютно ничего не выражало: ни сомнений, ни радости, ни гнева. К тому же он хотел больше слушать, чем говорить. Лишь однажды блеснули его глазки-щелочки, и губы сложились в довольную улыбку. Русские принесли свои подарки. Особенно ему понравилась кипа шкурок горностая. Нетерпеливо и жадно погрузил татарин пальцы в дивный белый мех с черными отметинами и провел имя, как граблями, от начала до конца шкурки.

— Царское украшение, — заметила ему Аржанова. — Вам оно пойдет необычайно.

— Да. Здесь ни у кого такого нет. Два малахая ими обошью, кафтан и охотничьи рукавицы…

В селении Курулу-Кыпчак, где находилась главная усадьба карачи Адиль-бея, они задержались на три дня из-за погоды. Температура снизилась до плюс шести градусов, что у крымчан считалось сильным похолоданием. Потом на целый день зарядил дождь — явление здесь нечастое и характерное именно для зимы. Выехали они рано утром во вторник, предполагая преодолеть расстояние в тридцать четыре километра и к вечеру быть в Гёзлёве.

Карачи выделял русским почетный эскорт — двадцать отборных всадников с саблями и луками. Но следовать с отрядом Флоры они согласились только до селения Шибан, которое находилось на полпути к ханской крепости. Памятуя о безлюдных степных пространствах, кое-где прорезаемых балками и оврагами, князь Мещерский построил обоз по-партизански: впереди в колонне по два — шесть кирасир, за ними две арбы, затем — четыре кирасира, затем — последняя, третья арба. За ней пристроился Абдулла-бей со своей охраной из восьми человек. Замыкали шествие татары-степняки в островерхих войлочных белых шапках и полосатых кафтанах.

Секунд-ротмистр убеждал Аржанову занять место во второй арбе и рядом с собой посадить Николая со штуцером. Но ей хотелось посмотреть на степь, на вечное ее приволье. Она решила ехать на Алмазе, переодевшись в мужской восточный костюм. Анастасия говорила молодому офицеру, что для следующих путешествий по полуострову надо ей полностью восстановить навыки верховой езды, а арабскому жеребцу дать хорошую нагрузку, а то он слишком застоялся, плавая на флагманском корабле.

Сильно удивился Адиль-бей, увидев курскую дворянку верхом на сером красавце Алмазе, в чалме, в кафтане и суконном плаще. На официальных-то встречах она представала перед ним в одежде европейской женщины, выгодно подчеркивающей ее незаурядную внешность. Что скрывать, это в определенной степени повлияло на благоприятный исход переговоров.

Когда они выехали за околицу Курулу-Кыпчак и перевели лошадей на рысь, то сухой холодный воздух декабрьской степи проник в легкие Аржановой и заставил ее закашляться. Вскоре она привыкла к нему. Небо голубело над их головами, ясные дали открывались взору. Так тихо, так спокойно было вокруг, будто природа заснула глубоким сном. Только их обоз, двигаясь по двум серо-белым колеям, пробитым на равнине, нарушал тишину. Слишком звучно стучали копыта их лошадей по грунтовой дороге, слишком громко скрипели колеса их повозок.

Анастасия могла без помех предаться собственным мыслям. Они уносили ее далеко. Великолепный Григорий Александрович вытеснял в ее воображении все образы настоящего времени. Он царствовал в ее прошлом, и тогда зыбкие видения то города-новостройки Херсона, то по-имперски громадного Санкт-Петербурга возникали перед ней.

Между тем Анастасия хотела бы заглянуть в будущее. Она уже сделала первый шаг к нему, встретившись с Адиль-беем, и думала, что светлейший князь за эту встречу похвалил бы ее. Но много, очень много таких же татарских лиц Флоре еще предстоит увидеть, много бесед провести с ними, много подарков вручить, много посулов пообещать. Они поддадутся ее уговорам. Ведь слова победителей имеют необыкновенную силу, особенно когда за ними таится скрытая от посторонних глаз любовь, похожая на сон…

Пробуждение, как всегда, наступило внезапно.

Десяток стрел, просвистев в воздухе, вонзились в крупы и шеи коней, в кожаные навесы на арбах. Заржали раненые кони, закричали люди. Обоз остановился, являя собой превосходную цель. Особенность ситуации заключалась в том, что буквально четверть часа назад почетный эскорт степняков, почтительно попрощавшись с ними, повернул обратно. А из оврага, расположенного в стороне от дороги и малозаметного, наверх поднимались всадники в чалмах, кричали: «Аллах Акбар!» и скакали на русских с обнаженными саблями.

— Кирасиры! Не трусь! Слушай меня! — отдал приказ князь Мещерский. — Пистолеты вон! По моей команде: пли-и!.. Становись в строй «колено о колено»!..

Эту эволюцию бойцы из отряда Флоры, купив в Гёзлёве коней, отрабатывали каждый день. Но диковатые крымские скакуны пока плохо поддавались дрессировке. Не желали они ходить строем и близко друг к другу, а рвались по одиночке в степь, на свободу.

Стрельба из пистолетов в данном случае носила декоративный характер. Попасть в цель со скачущей лошади всегда весьма затруднительно. Да и выстрел, прогремевший над головой, пугал животное до невероятия, делал его малоуправляемым. Кое-как собрались бойцы разведовательно-диверсионной группы и охранники Абдулла-бея в кучу, чтоб встретить нападающих единым фронтом.

— Анастасия! — орал секунд-ротмистр и поднимал палаш, указывая ей направление. — Быстро в центр! Мы прикроем тебя…

Но не тут-то было.

Алмаз, почуяв неладное, поставил уши торчком, выкатил лиловые глаза и призывно заржал, точно участвовал в поединке жеребцов за лучшую кобылу. Он картинно поднялся на дыбы, на задних ногах сделал три шага, спустился, прыгнул вбок и, закусив удила, понес свою хозяйку прочь от рукопашной схватки, что начиналась на степной дороге.

Его, конечно, заметили.

Пять или шесть человек в чалмах, крича: «Вон она! Вон она!», увязались в погоню и попытались взять Алмаза в кольцо. Это обстоятельство подействовало на него как красная тряпка на быка. Злобно всхрапнув, жеребец перешел на полный карьер. Разве можно коротконогим, узкогрудым татарским ходокам состязаться в скачке с лошадью древнейшей, прекраснейшей породы, за многие столетия любовно выпестованной всадниками пустыни? Спина у нее гибкая и длинная, легкие — огромного объема, ноги — тонкие, с крепкими костями и сухожилиями, мощными мышцами…

Тут еще из-за поворота с визгом, свистом и улюлюканьем вырвались степняки Адиль-бея и, как стая волков, бросились в бой. Алмаз, не сбавляя аллюра, прошел через их ряды точно раскаленный нож сквозь масло, и один помчался по равнине, заросшей пожухлой травой, на север, обратно к Курулу-Кыпчак.

Аржанова знала и про бешеный нрав «араба», и про его первоклассные качества скакуна. Ей оставалось только крепко упираться ступнями в стремена, сохранять равновесие в седле и, натягивая повод с трензельным удилом, поддерживать контакт со ртом лошади. Силы животного небезграничны. Рано или поздно Алмаз остановится. Где это произойдет, пока неизвестно. Сейчас Анастасию больше волновало то, что происходило в степи, уже далеко за ее спиной.

Задумавшись, она перестала следить за дорогой. Потому остановка произошла не совсем так, как ей хотелось бы. Алмаз влетел в маленькую татарскую деревушку с единственной извилистой улочкой. Там ему навстречу медленно двигалась мажара, запряженная парой волов. На мажаре ехали, жалобно и громко блея, восемь козлят абсолютно белого цвета, связанные пеньковой веревкой. От изумления жеребец замер перед мажарой, как вкопанный, а русская путешественница, подчиняясь законам динамики, продолжила движение. Она перелетела через голову Алмаза, упала в повозку с козлятами и от удара потеряла сознание…

Князь Мещерский сказал, что в следующий раз при подобном обороте он вставит дуло пистолета мерзавцу Алмазу в ухо и пристрелит его. Все лошади у них в отряде как лошади, лишь «араб» при попустительстве хозяйки позволяет себе сумасшедшие выходки.

Сержант Чернозуб сказал, что пора взять Алмаза в ежовые рукавицы. Он позанимается с ним. После десяти-двенадцати проездок под седлом сержанта тот станет как шелковый. Тогда госпожа подполковница сможет ездить на нем куда угодно безо всякой опаски.

Капрал Ермилов сказал, что степь штука коварная. Он самолично зарубил троих бусурман в этой схватке, и пусть им всем неповадно будет впредь устраивать засады. Как бешеных псов, надо убивать тех, кто посягает на жизнь верных слуг великой царицы.

Абдулла-бей сказал, что все хорошо, что хорошо кончается. Однако женщинам не следует брать на себя поручения, связанные с риском для жизни, ездить верхом в мужском наряде, путешествовать по стране, охваченной мятежом. Место женщины — в семье. За стенами дома ничто не угрожает ее жизни. Своей красотой она будет услаждать взор своего господина, законного супруга, а это — самое главное.

Жители селения Шибан, получив от Аржановой двести серебряных пиастров на обновление сельской мечети, а перед тем поймавши Алмаза и известив гостей карачи Адиль-бея о местонахождения знатного всадника, сказали, что Аллах всегда помогает людям добродетельным, с именем Его на устах живущим.

Николай сказал, что видел Казы-Гирея в «диоптр» своего штуцера. Он прицелился и хотел нажать на спуск, но тут арба покатилась в сторону. Все выстрелы из шести имевшихся у него заряженных ружей и пистолетов он произвел позже по толпе нападавших и с близкого расстояния, после чего оставшиеся в живых разбежались.

Глафира сказала, что кость на ноге барыни цела и сотрясения мозга не наблюдается. Есть сильные ушибы, особенно — на левой стороне: колено, бок, рука, плечо. Но это излечимо. Она поставит компрессы и будет втирать мазь «Золотой ус», состоящую из воска, нутряного бараньего жира, медвежьей желчи и пчелиного яда. Но теперь Анастасии Петровне необходим полный покой.

Долго ничего не мог сказать лишь капитан бригадирского ранга Тимофей Козлянинов, когда увидел Аржанову с перевязанной головой, ссадиной на щеке и опирающуюся на трость. Он привел «Хотин» в Гёзлёве три дня назад, принял на борт свежую пресную воду, провизию и дрова. Дул попутный ветер и надо было уходить из гавани. Командор задержал отправление парусника, не обнаружив на постоялом дворе «Сулу-хан» своей возлюбленной. Она с диверсионно-разведывательной группой появилась там в ночь со вторника на среду.

Теперь мужественный мореход стоял перед Анастасией, растерянно сжимая в руках букет красивых белых, желтых и пурпурных роз. Ему казалось, будто в данной ситуации цветы совершенно неуместны. Но он не знал, как ему поступать дальше. То ли немедленно послать за корабельным лекарем, то ли спросить, какие надобны лекарства, напитки или продукты, то ли просто выразить соболезнование.

— Садитесь, Тимофей Гаврилович, — слабо улыбнулась ему русская путешественница. — Рада видеть вас в добром здравии и весьма тронута вашим вниманием.

— А что, собственно говоря, здесь произошло? — обратился к ней с вопросом Козлянинов, немного придя в себя.

— Пустяки. Неудачная верховая прогулка.

— На этом вашем диком Алмазе?

— Почему он всем не нравится, я не понимаю.

— Потому что когда-нибудь он убьет или искалечит вас.

— Неправда! Вчера Алмаз спас меня…

— Ага, значит, все-таки спас, — проворчал Козлянинов, довольный своей догадкой. — Уж не татары ли угрожали вам?

— Мятежники устроили засаду, — неохотно ответила Аржанова.

Она решила, что уже проговорилась и нет смысла скрывать случившееся от человека, ставшего ей близким.

— Но поручение-то вы выполнили? — Он посмотрел вдове подполковника прямо в глаза.

— Да, конечно…

Первоначально командор планировал пригласить Анастасию на «Хотин», чтобы пообедать вместе. Он надеялся на любовное свидание. Шрам на божественной ее груди мерещился ему. Он хотел бы вновь осязать его губами и думал, что вовсе это не увечье, а знак принадлежности к особой группе людей, подотчетных в своих действиях лишь первым лицам государства.

Для Анастасии Петровны капитан приберег несколько важных новостей. Они многое изменяли в прежнем его раскладе. Потому он рассчитывал обсудить их с будущей супругой подробно и с глазу на глаз. Однако Аржанова была нетранспортабельна. Моряк поклялся себе, что сразу после свадьбы продаст Алмаза первому попавшемуся барышнику.

Чувствуя его невеселое настроение, курская дворянка пригласила командира «Хотина» отобедать в «Сулу-хане», здесь, в ее комнате. Кухня на постоялом дворе турецкая, более изысканная и разнообразная, чем у татар. Например, Аржанова очень рекомендовала многослойный пирог «белек», начиненный свежей рыбой и овощами. Конечно, вместо любимого капитаном бенедиктина им придется пить местный хмельной напиток «бузу» и водку, которую она выдает кирасирам для поддержки здоровья два раза в неделю по восемьдесят граммов.

Козлянинов, вздохнув, согласился.

Трапеза их протекала оживленно. После стаканчика водки мужественный мореход несколько отвлекся от своих мыслей и успокоился. Аржанова старалась не выдавать плохого самочувствия. За разговором на самые разные темы они обсудили те насущные вопросы, какие волновали Козлянинова более всего.

Командор сообщил Флоре, что, по его сведениям, совсем скоро, уже в январе 1783 года, появится указ императрицы об учреждении на Черном море нового военного флота. Имя его командующего известно — вице-адмирал Федот Алексеевич Клокачев, моряк отличный и всеми уважаемый. По статусу командующему флотом положено иметь двух заместителей, или флагманов, в чине контр-адмирала.

Они еще не назначены, и Козлянинов как командир эскадры из 13 кораблей, действовавшей у побережья Крыма с июля сего года весьма успешно, вполне может претендовать на такую должность. Ежели государыня будет милостива, то пожалует ему чин контр-адмирала не в очередь, а, так сказать, за заслуги как в Архипелаге, так и здесь, на водах черноморских. Тогда он останется на полуденных берегах служить верой и правдой Отечеству.

— Где дом строить будете, ваше превосходительство? — решила пошутить Анастасия.

— Большой секрет, — он улыбнулся.

— Даже для меня?

— А вы попросите вашего командора…

Перегнувшись через столик «кьона», моряк приблизил свое лицо к ее лицу и поцеловал русской путешественнице руку. Ладонью она коснулась загорелой, обветренной его щеки и погладила, — точно хотела передать тепло, заботу, нежность. «Прошу…» — тихо сказала и загадочно улыбнулась.

— Совсем другое дело! — заявил он серьезно. — От невесты у меня секретов нет. Тем более что крымские места ей знакомы. Помните селение Ахтиар?

— На Гераклейском полуострове?

— Да. Но не на мысу, естественно, а подалее, в глубине большой бухты. Новый флот, говорят, будет базироваться там. Это почти решено.

— Боже мой! — воскликнула она. — Ведь край-то совсем необжитый! Сколько сил, времени, денег понадобится…

— Где наша не пропадала! — Козлянинов бесшабашно махнул рукой. — Построим! С ноября сего года там зимуют два фрегата Азовской флотилии — «Храбрый» под командованием капитан-лейтенанта Щербачева и «Осторожный» под командованием капитан-лейтенанта Юрасова. Они уже начали строить казармы. Думаю, к весне там все размечено будет: где береговые батареи, где пристани, где доки и мастерские, где церковь, где городской парк и площадь, где улицы и дома офицеров, где усадьба командующего.

— Какой участок выберете вы? — спросила Аржанова.

— Только с видом на море…

Но была у капитана бригадирского ранга еще одна новость, не менее важная, чем указ императрицы. Матушка Козлянинова Агриппина Ферапонтовна, получив от старшего сына письмо о его сватовстве, так разволновалась, что решилась на поступок поистине героический: поехать в Крым и познакомиться с курской дворянкой лично. Командор ей советовал путешествовать через Таганрог. Оттуда он намеревался на «Хотине» доставить родительницу в Ахтиар, где, вероятно, летом 1783 года будут базироваться корабли нового флота.

— Здесь и свадьбу сыграем! — закончил рассказ мужественный мореход и вопросительно посмотрел на собеседницу.

Аржанова в задумчивости чертила ножом геометрический узор на салфетке. Она не сомневалась в блестящем будущем Тимофея Гавриловича Козлянинова. Адмиралом он станет обязательно. Он совершит еще немало подвигов во славу Российского императорского военного флота, имя его нанесут на скрижали истории, и это само по себе замечательно[45]. Только любовь, похожая на сон, тут совершенно не при чем.

Встречи Флоры со светлейшим князем Потемкиным так и останутся тайной. Все, что она будет сейчас делать на полуострове со своей разведовательно-диверсионной группой, потом припишут или другим людям, или невероятному стечению обстоятельств, или удивительной атмосфере великой эпохи Екатерины Второй.

Глава тринадцатая

Татарские клятвы

Снега в Крыму они все-таки дождались.

Он выпал в конце февраля. То была метель, похожая на обычную непогоду. Внезапно серая туча закрыла полнеба. Первые редкие снежинки летели тихо и медленно, но вскоре повалили густо. Откуда ни возьмись сорвался шквальный ветер. Он подхватил снег, закружил его в бешеном танце и понес с севера на юго-восток. Окрестности погрузились в белую мутную пелену, и русским путешественникам пришлось остановиться.

В это время они двигались от Бахчисарая по долине реки Коссе к Главной Крымской гряде, а точнее, к Чатыр-Дагу, или Шатер-горе, одной из пяти самых больших вершин полуострова, достигающей 1527 метров над уровнем моря. Трапециевидный, характерный силуэт ее уже четко просматривался на серо-голубом небе, как вдруг метель, обрушившаяся на яйлу — ровное горное пастбище, — лишила их этого ориентира.

Еще два дня назад Аржанова была в Бахчисарае. Она гостила у давнего своего знакомца мурахаса Али-Мехмет-мурзы из рода Яшлав. В просторном особняке, построенном его предками над рекой Чурук-су, всегда тепло и сердечно встречали Анастасию. Никем не назначенный и не утвержденный, почтенный вельможа, однако, по праву считался главой «русской партии», существовавшей среди крымско-татарской знати.

Опытный дипломат, при Шахин-Гирее исполнявший обязанности министра иностранных дел, он неоднократно бывал в Санкт-Петербурге на переговорах. Екатерина Алексеевна выделяла его среди прочих ханских чиновников, считала человеком умным, отменно здравомыслящим и дальновидным. Естественно, Али-Мехмет-мурза твердо и последовательно выступал за сближение Крымского ханства с Россией.

К сожалению, в настоящий момент он мало чем мог помочь Аржановой практически в исполнении ее миссии. Преклонные года его сопровождались различными недугами. Мурахас редко покидал стены дома. Но ухитрялся поддерживать прочные связи со своими единомышленниками в разных концах государства, следил за событиями и знал многое, если не все, что происходило на степных равнинах, в предгорьях и горах Крыма.

Анастасия изложила ему план российского правительства, предусматривающий отречение Шахин-Гирея от престола в пользу Екатерины Второй уже в ближайшее время. Подумав, Али-Мехмет-мурза сказал, что с каждым днем такой план становится все более реальным. Повелитель крымско-татарского народа, вернувшись к власти на русских штыках, вновь обратился к методам правления губительным, жестоким, вызывающим возмущение в обществе.

Например, светлейший хан в январе сего года казнил одного из своих двоюродных братьев, Мехмет-Гирей-султана, сына знаменитого Кырым-Гирея. Пусть родственник, проживавший в Абазинской орде, кочующей в Прикубанье, принял участие в мятеже, но активными действиями он не отличался. Более того, Мехмет-Гирей-султан со своими воинами сдался добровольно. Приехал в Карасу-Базар, явился к Шахин-Гирею, положил перед ним саблю, встал на колени, произнес слова особой клятвы покаяния. И через день вместе со своими телохранителями был обезглавлен на площади при большом стечении народа.

— Вероятно, искренне раскаявшиеся бунтовщики достойны снисхождения, — согласилась Аржанова. — Но все ли родственники светлейшего хана, злоумышлявшие на него, признали свою вину?

— Конечно, — ответил мурахас. — Старший брат повелителя Бахадыр-Гирей, его сын Шагам, средний брат Арслан-Гирей, а также Халим-Гирей-султан… Пребывая сейчас в заключении, они усердно молятся и размышляют о допущенных ими беззакониях.

— А Казы-Гирей, другой двоюродный брат хана? Он тоже дал клятву покаяния?

— Казы-Гирей, прямой наймит турецкой разведки, давно покинул пределы нашей страны, — важно сообщил ей вельможа.

— Нет, он здесь, достопочтенный мурза.

— Откуда вы знаете?

— Он хотел со мной встретиться, — усмехнулась курская дворянка. — Устроил со своей шайкой засаду в степи, недалеко от Гёзлёве.

Али-Мехмет-мурза покачал головой:

— Вай-вай, как нехорошо! Впрочем, на его счету немало других преступлений.

— Думаете, он когда-нибудь раскается?

— Вовсе не уверен.

— Достопочтенный мурза! Помогите мне найти его. Может быть, тогда этот нечестивец и произнесет ту самую клятву… Обещаю вам, что при таком исходе мы сохраним ему жизнь…

Снег падал безостановочно, был влажным и мягким. Он облеплял фигуры путников и их лошадей, ковром ложился на дорогу, на поле вокруг нее, превращал придорожные кусты колючего вечнозеленого можжевельника в причудливые статуи. Вглядываясь в белую замять, Аржанова уже подумывала о возвращении в татарскую деревушку Коссе-кой, которую они час назад миновали.

Однако суруджи, или проводник, по имени Салих советовал подождать. Его познакомил с русской путешественницей Али-Мехмет-мурза, отрекомендовал как верного и надежного человека и сказал, что Салих доведет отряд Флоры до пастушьей заимки на верхней яйле Чатыр-Дага. Там сейчас пасет отару овец, принадлежащую роду Яшлав, чабанский атаман Нуреддин-ага.

Салих оказался прав.

Действительно, вскоре снегопад прекратился. Ветер угнал прочь серую тучу, на небе засияло яркое крымское солнце. Под его лучами белый покров засверкал, как хрустальный, и начал потихоньку таять. Русские по дороге поднимались все выше и выше и видели, что от метели остаются лишь воспоминания в виде отдельных, зацепившихся за кусты, за камни, за скалы белых лохмотьев, клочков, полос, уже ноздреватых, серых, холодной влагой уходящих в землю.

Величественная по своей красоте картина открывалась перед путниками. Чатыр-Даг, двухступенчатый горный массив, вытянутый с севера на юг примерно на десять километров уже нависал над ними. Они вступили на верхнюю яйлу и ясно видели перед собой две его вершины: Эклизи-бурун и Ангара-бурун. Там на ребристых отрогах и обрывистых склонах лежал, не тая, плотный, глубокий снег, гулял бешеный ветер.

Они полюбовались прекрасным горным видом, но подниматься к вершинам не стали. Пастушья заимка находилась на краю верхней яйлы. Дорога, проложенная среди горных лугов, летом — зеленых и роскошных, сейчас, в феврале, — печальных, покрытых высохшей желтовато-серой травой, поворачивала вправо и все больше теряла свои очертания. Серовато-белый известняк здесь — в виде скал, валунов, хаотичных скоплений камней. Они превращали дорогу в полосу препятствий. Потому Салих шел впереди, ощупывая землю почти двухметровым посохом, громко предупреждал русских не только о выступах скал, но и о глубоких ямах, провалах, колодцах и шахтах, которыми изобиловала поверхность яйлы.

Встречались им и островки леса: бук, граб, груша лохолистная, сосна. В труднодоступных местах, прямо над обрывами, рос реликтовый тис ягодный, стелились по земле кусты можжевельника. На выступах известняка, порой огромных, цеплялись корнями за камни полукустарники — дубровник яйлинский с кремоватыми одногубыми цветками и ясменник дернистый с нежно-розовыми трубочками своих венчиков.

Контраст в облике верхнего и нижнего горного плато удивил путников. Наверху почти сплошная дернина горных луговых степей. Внизу на фоне сероватых обнажений известняковых пространств, — темно-зеленые пятна древесной растительности. Всматриваясь, можно было заметить, что большая часть рощиц тяготеет к карстовым понижениям. Лишь в средней части нижнего плато лес рос вверх по склону, и в нем преобладали сосновые деревья.

Остановившись у глубокого провала, чуть ли не разрывающего дорогу пополам, они решили дать отдых лошадям. Ветер тут дул довольно сильный. Путешественники с трудом удерживали на головах треуголки, кутались в плащи, полы которых разлетались в стороны от порывов ветра. Снега они не видели, но сырой воздух верхней яйлы напоминал о его присутствии, правда, не здесь, но на двух вершинах Чатыр-Дага.

— Уже недалеко, — сказал Салих, тяжело опершись на посох.

— Спешить не будем, — Анастасия крепко сжимала в руках поводья. Но умница Алмаз и без того чувствовал опасность. Любое неосторожное движение могло привести к гибели. Широко расставив ноги, он, как статуя, стоял на камнях и изредка косил глазом на провал среди серовато-белых валунов. Конца-края ему не было видно. Лишь сбоку, на бугристой отвесной стене, удивляя своей жизнестойкостью, росло кривое хилое деревце с узловатыми ветвями и высохшими коричневыми листьями, каким-то чудом удержавшимися здесь.

Вдруг сбоку раздался лай. Лошади вздрогнули и зашевелились. Но суруджи Салих тревоги не проявил.

— Волки! — сказал он. — Собаки пастухов погнались за волком…

Проводник посоветовал сойти с лошадей и вести их в поводу, так как начинался спуск, усыпанный мелкими белыми камнями. Лай, ожесточенный и дружный, стал уноситься в сторону. Анастасия очень боялась, что он может обратиться к ним с тем же ожесточением. Ей уже рассказывали о чабанских собаках на Чатыр-Даге, которые могут легко порвать и свирепого волка. Никакого желания встретиться с ними сейчас она не испытывала.

Спуск через кусты и камни завершился на ровной и весьма обширной поляне. Из-за скал они увидели огонек костра, невысокие строения и забор, темные фигуры людей в островерхих бараньих шапках. Салих испустил дикий пронзительный вопль. Это проводник подал сигнал хозяевам заимка, что гости прибыли.

Взволнованный собачий лай мгновенно ответил ему. Хриплые, захлебывающиеся и ревущие голоса приближались. Через минуту отряд окружила свора голов на тридцать. Лохматые белые псы, высокие и худые, заливались неистовым лаем, кружились на месте и прыгали, грызли землю. Они рвались на русских через каменную насыпь, за которой те стояли, сбившись в тесную кучку. Салих, держа посох за середину, ловко отмахивался от собак и отчаянно кричал на них.

Чабаны прибежали, разогнали свору и повели путников к своему жилицу, довольно убогому. Страшные псы не отставали и шли рядом, рыча, глухо воя, вытягивая острые морды и враждебно обнюхивая пришельцев и их лошадей. Они покорились воле хозяев скрепя сердце и, казалось, все еще ждали сигнала, чтоб наброситься на чужаков и растерзать их, точно зайцев.

Чтобы войти в жилище чабанов, путникам пришлось пригнуться. Это была хижина-землянка, заглубленная в грунт примерно на метр. Еще на сантиметров восемьдесят над ней возвышались стены и крыша, сложенные из камней. В углу жилища, как раз напротив входа, в каменном же очаге горел огонь, а дым от него уходил в отверстие, проделанное в крыше. Два огромных плоских котла стояли на очаге. В них что-то тихо булькало. Широкоплечий и рослый татарин, находящийся возле котлов, периодически помешивал варево длинной деревянной ложкой.

— Мир дому твоему, Нуреддин-ага, — сказал проводник, при легком поклоне коснувшись рукой сначала лба, потом сердца.

— Будь здрав и ты, Салих, — кивнул ему чабан.

— Этих людей направляет к тебе господин наш Али-Мехмет-мурза, да продлит Аллах его дни. В большой дружбе пребывает он с ними. Оттого и ты должен принять их, как требуют того законы шариата, и помочь им в том деле, о каком они попросят.

— Русские? — Нуреддин-ага зажег от очага лучину и шагнул к путникам, желая получше рассмотреть их в полутьме хижины-землянки.

Кирасирам было в ней тесно. Они стояли плечом к плечу, подпирая головами крышу и подозрительно оглядываясь. Сперва их утомила опасная горная дорога, затем обозлили собаки, которых они сгоряча хотели перестрелять, да Аржанова не позволила. Чабанский прием показался им не очень радушным. Но он нисколько не обескуражил суровых воинов. Случись сейчас какая-нибудь заминка, они сразу пустили бы в ход оружие, и местным жителям крепко бы досталось.

Одетая, как все, в форменный кафтан желтоватого цвета, Анастасия оглянулась на свой отряд. Не воевать она приехала с чабанами, но просить их содействия в достижении важной цели. Выступив вперед, она сняла треуголку, поклонилась и голосом, исполненным глубокого почтения, произнесла по-татарски:

— Слуги великой царицы приветствуют тебя, о достойнейший из достойных…

— Женщина?! — От удивления Нуреддин-ага чуть не выронил лучину из рук.

…Его громкий возглас кирасиры, плохо знавшие татарский, восприняли как угрозу и схватились за палаши. Татарин отпрянул в глубь хижины-землянки. Но Аржанова жестом остановила подчиненных. У нее имелся подарок для чабанского атамана — золотые часы на золотой цепочке и в картонном футляре. Она достала его из кармана и, открыв, протянула Нуреддин-аге.

— Что это? — растерянно спросил он, хотя отлично видел предмет в руках курской дворянки.

— Царица посылает тебе часы, — сказала она. — Их украшает не только золото, но и надпись из Корана.

Аржанова нажала на кнопку, крышка брегета откинулась. На внутренней ее стороне чернели гравированные буквы арабской вязи, искусно сведенные в круг: «Аллах Акбар». Татарин подошел к ней совсем близко, взял часы и, поднеся к ним лучину, начал внимательно рассматривать. Грамотой он не владел, и надпись счел обыкновенным украшением.

Желтые блики огня плясали на его голове, гладко обритой, с длинной прядью волос на макушке, на его крутых скулах, как будто облепленных смуглой кожей, на ослепительно белых зубах, открытых в улыбке, на твердом подбородке, где слегка курчавилась жидкая черная борода. Аржанова изучала лицо атамана и думала, что если тут и водятся волки, то один из них, без сомнения, самый настоящий, сейчас стоит перед ней.

Золотые часы, однако, произвели на него сильное впечатление.

Он бережно спрятал их за пазуху своей куртки, приложил руку к сердцу, поклонился Анастасии и, не сводя с нее горящего взгляда, ответил:

— Спасибо за драгоценный дар. Ты, красавица, будешь желанным гостем в моем доме. Твои люди будут моими друзьями. Садитесь, вы разделите с нами наш ужин…

Сидеть пришлось на чабанских войлоках, на сырых шкурах убитых овец, на потниках и седлах, снятых с лошадей, на ковре, что расстелил Николай возле очага. Сначала русские думали, будто в котлах варится еда для ужина, но оказалось это — знаменитый крымский сыр. Долго готовят его чабаны, смешивая свежее и уже загустевшее овечье молоко.

Угощали татары традиционной своей пищей — шашлыком. Молодых барашков вытащили из отары, забили тут же, за стеной хижины-землянки, и быстро разделали. Старик с седыми бровями нанизывал кусочки сочного красного мяса на шампуры и жарил их, поворачивая над угольями очага.

Баранина в чабанском шашлыке была и не бараниной вовсе с обычным ее вкусом, а душистой и сладкой, как мед.

Кроме шашлыка подавали пшенную кашу на овечьем молоке, придымленную, жирную размазню, пахнущую овцой. Аржанова не смогла проглотить и двух ложек этого варева, но кирасиры, проголодавшиеся не на шутку, умяли целый котел. Последним блюдом, предложенным путникам, стал каймак — маслянистые пенки, снимаемые с овечьего молока, когда из него готовят сыр. Теплые, они еще похожи на еду, но в холодном виде здорово напоминают сальную свечку. Тем не менее татары считают каймак лучшим лакомством и дорогим угощением.

Вместе с русскими вокруг низкого столика сидели, скрестив ноги по-турецки, семь пастухов. Они походили на близнецов, на единоутробных братьев. Все — в одинаковых бараньих куртках, с длинными ножами у пояса, с черными сумочками через плечо, в которых хранилась «дуэ» — записка с молитвой Аллаху, — в шароварах, в туфлях из воловьей кожи. Косматые меховые шапки они оставили у входа, и теперь огонь очага освещал их обритые наголо головы, загорелые лица, плечи, точно вылитые из чугуна. Могучие дети южных гор, не знающие ни страха, ни печали, они смотрели на пришельцев с далекого Севера и дивились их внешнему виду, их речам и обычаям.

Князь Мещерский подал Аржановой условный знак, щелкнув себя пальцами по горлу. Она согласно кивнула и обратилась к атаману чабанов, который как раз смачно облизывал ложку с пшенной кашей.

— Нуреддин-ага, позволь и нам угостить тебя и твоих людей.

— Чем угощать будешь, красавица?

— Издалека мы привезли этот напиток. Он крепок, но веселит сердца необычайно.

— Пророк Мухаммад запрещает нам пить вино.

— Его название — водка.

— Что-то слышал о ней, — атаман улыбнулся гостье своей белозубой улыбкой, и опять Аржановой почудился в ней оскал волка.

Зеленоватая вейновая водка расплескалась по пиалам, наполнив их до краев, а затем переместилась в желудки участников трапезы. Восьмилитровый бочонок опустел. «Огненная вода» произвела нужное действие. Пастухи и кирасиры вдруг поняли, что у них есть много общего. Взаимная настороженность исчезла. Голоса в хижине-землянке зазвучали громче, лица оживились.

Удивил Аржанову горный одинокий волк Нуреддин-ага. Расчувствовавшись, он что-то крикнул чабану со шрамом на лбу, и тот достал из темного угла… волынку. Меха, дудки, перевязанные лентами, — то действительно был музыкальный инструмент горных племен, придуманный в незапамятные времена. Не степняки-кочевники создали его. Завоевав полуостров, они получили волынку от древних жителей Тавриды, сотни лет до них пасших на яйлах Чатыр-Дага тучные свои стада.

Чабан играл хорошо.

Дудки пели, как свирель, только полнее и резче. Меха гудели и ревели в унисон, оттеняя их. Переливаясь, ноя и плача, с каким-то особенным жалобным выражением, дрожащими трелями разносились звуки этой неожиданной песни из жилища пастухов по близлежащим рощицам, лугам и скалам, освещенным уже предзакатным солнцем.

Огромная серая армия овец вплотную окружала пастушью заимку. Они укладывались спать, тесно прижимаясь друг к другу. Их чихание, перхание, беспокойное блеяние, глухой шелест тысяч переминающихся ног наполняли окрестности тихим слитным гулом. Вдруг какая-нибудь из овец вскакивала, напуганная неизвестно чем, и целая отара следом за ней колыхалась, топталась на месте с бессмысленной давкой и, наконец, снова успокаивалась. Белые лохматые псы бегали по краю этой многотысячной массы, лаяли, заставляли ее сбиться еще теснее и тогда ложились на землю рядом, занимая своеобразную круговую оборону.

Под звуки волынки Нуреддин-ага, усевшись рядом с Аржановой на валун, рассказывал ей о жизни и работе пастуха на яйле. Главные его враги — волки и люди. Волки прячутся в камнях и часами караулят добычу. Овца, попав в пасть к зверю, и голоса не подаст. Люди подходят к отаре в основном ночью. Они воруют овец у своих же товарищей чабанов, но нанятых другим владельцем. Хозяин предоставляет пастухам питание и кров, однако денег им не платит. Он рассчитывается с ними овцами. Получается, что старательно охраняя поголовье, чабан заботится и о себе. Его овцы находятся в одной отаре с хозяйскими.

— Сколько же у тебя овец? — спросила Аржанова.

— Около четырехсот штук.

— Да ты не беден, Нуреддин-ага.

— Не беден, — согласился он и обратил на гостью тот же горящий взор, пожалуй, слишком выразительный. — А вот купить в гарем такую женщину, как ты, не могу…

Конечно, он бы хотел прикоснуться к ней, к ее прекрасному телу, столь четко видному при кафтане, камзоле и лосинах. Но — в темноте чабанского жилища, на подушках, разбросанных у очага, под мотив этой песни, рвущей сердце. Однако женщина на Востоке — табу, пока за нее не заплачено. Кому надо платить, пастух не понимал. Достопочтенному Али-Мехмет-мурзе? Но едва ли русские подчиняются мурахасу. Светлейшему хану Шахин-Гирею? Он, говорят, вообще выступает против многоженства среди крымских татар. Великой царице, обитающей в Санкт-Петербурге? Это так далеко и так сложно…

Флора усмехнулась:

— А зачем тебе белая женщина, мусульманин? Ведь потом хлопот не оберешься. Готовить каймак я не умею. Ткать ковры и полотенца — тоже. Если ты, не дай бог, по своей азиатской привычке замахнешься на меня плетью, я тотчас тебя застрелю.

С этими словами она достала из кармана любимый дорожный пистолет «Тузик», взвела курок, прицелилась в крону близлежащей сосны и нажала на спуск. Грянул выстрел. С дерева вниз упала разлапистая ветка. Собаки подняли бешеный лай. Овцы заволновались.

Из хижины-землянки выскочили князь Мещерский и сержант Чернозуб с обнаженными палашами в руках и направили клинки на Нуреддин-агу. Словно бы тень прошла по лицу крымчанина. Он спрыгнул с валуна на землю, поклонился Анастасии и сказал:

— Приказывай, госпожа.

— Слышала я, будто ты знаешь Чатыр-Даг, как свои пять пальцев.

— Да, знаю, госпожа.

— Также слышала я, будто в горах появились люди, совсем не чабаны. Они живут здесь, совершая набеги на села и города.

— Они не подходят к нашим отарам, потому что боятся собак. Их лагерь — в пещере. На горе много пещер. Очень больших и очень глубоких. Их пещера называется «Тысячеголовой».

— Завтра ты отведешь нас туда.

— Слушаю и повинуюсь, госпожа…

Вход в «Бин-Баш-Коба», или по-русски «Пещеру тысячи голов», маскировали заросли можжевельника. Метрах в трех от него горел костер, возле которого сидели два человека, одетые как местные жители. На головах у них имелись круглые черно-каракулевые шапочки «халпах», на плечах — суконные шинели с капюшонами и очень длинными рукавами — «узун-чекмен», на ногах — кожаные лапти «чарык» с вязанными из толстой шерсти белыми носками.

Немало предметов вооружения находилось рядом с ними: два ружья, четыре пистолета характерного турецкого дизайна, две кривые сабли на красных кожаных портупеях, кинжалы, ятаганы. Толченым кирпичом стражники чистили оружие. Но больше их внимание занимал закопченный котелок изрядного размера, подвешенный над костром. В нем закипала вода. Они собирались бросить туда рис из холщевого мешка, мелко нашинкованную морковь и кусочки мяса.

Русские, спрятавшись в кустах, довольно долго за ними наблюдали. Аржанова слушана их разговор. Судя по произношению, эти двое являлись выходцами из Константинополя. Они никуда не торопились, ждали появления какого-то отряда под руководством «яш-баши», или молодого начальника, и чувствовали себя на Чатыр-Даге распрекрасно, то есть в полной безопасности.

План нейтрализации османов князь Мещерский обсуждал с сержантом Чернозубом и капралом Ермиловым, удалившись от входа в пещеру шагов на тридцать. Очень осторожно шли кирасиры, боясь наступить на сухую ветку в дубовой рощице или спугнуть птиц. Но все равно две пары ворон, перелетая с дерева на дерево, увязались за ними, переговаривались на своем вороньем языке и точно подслушивали шепот русских.

Предложения сержанта Чернозуба никогда разнообразием не отличались: подойти к противнику хоть спереди, хоть сзади, завязать бой, оглушить одним ударом, повалить на землю. Обладая поистине богатырской силой, украинец мог победить любого и в рукопашной схватке, и в поединке на палашах, стрелял он не так метко, как Николай, но заряжал гладкоствольные кремнево-ударные карабины и пистолеты скоро и умело.

Однако трудность заключалась в том, что они не знали, сколько людей пребывает сейчас в горном лагере. Может быть, у входа в пещеру дежурит только охрана, а в самом подземелье прячется еще не один десяток диверсантов. Потому они решили действовать тихо и применить способ, иронически именуемый у них «брачная песнь глухаря».

Три человека заняли места в густом кустарнике. Сержант Чернозуб с громким треском переломил сухую ветку. Турки отвлеклись от костра и прислушались. Один из них, взяв пистолет, двинулся к кустарнику. Капрал Ермилов приложил сложенные в трубку ладони ко рту и весьма достоверно воспроизвел голос лесной птицы, сперва — спокойный, затем — тревожный, затем — как бы захлебывающийся, взывающий о помощи. Стражник бегом бросился в кусты и сразу попал в руки к Чернозубу. Сержант без помех осуществил давно отработанный свой прием — «захват сзади за шею», при котором обычно у противника ломались шейные позвонки.

Пистолет из рук турка они вынули и аккуратно уложили бездыханное тело на землю. Душа его отправилась на небо. Но неизвестно, открылись ли для нее врата мусульманского рая, где цветут сады, где бьют фонтаны, где гурии-девственницы день и ночь ласкают воинов Аллаха, героически павших в борьбе за распространение на земле единственно верной религии. Ибо ничего героического в смерти ротозея, прибывшего завоевывать Крым для султана, не было.

Видя, что напарник не возвращается, второй стражник перестал помешивать еду в котелке, отложил ложку и позвал:

— Эмин! Эшитныз… Недир эткенинъ мында? Кель бурая!

Капрал Ермилов, не разжимая ладоней, ответил ему протяжно и печально: «Кырлы-ык, кырлы-ык, кырлы-ык!» Турок рассердился:

— Шайтан! Шимди мен сенин акъкында келирим ярэмаэ!

Кирасиры и его уложили на землю. Теперь они стали ждать, не появится ли кто-нибудь из пещеры. Между тем ситуация требовала того незамедлительно, дрова пылали ярко и сильно, отдавая тепло котелку. Варево в нем следовало помешивать все чаще. Но ложка, больше никому не нужная, валялась подле костра. Рис начал пригорать, и горьковатый запах распространялся вокруг. Сержант Чернозуб, глядя на секунд-ротмистра преданными глазами, попросил:

— Уж дозвольте, ваш-бродь, я пиду. Дуже жалко мени цю ижу. Сготуваты ее треба, шо ни кажи…

Князь Мещерский согласился. Могучий кирасир, с треском ломая кустарник, вышел на поляну, оглянулся, схватил ложку и торжественно помешал ею в котелке. Затем он разворошил дрова, чтоб уменьшить жар. Поколебавшись, Чернозуб повернулся ко входу в пещеру, смело шагнул вниз и через несколько минут появился вновь, провозгласив:

— Никого нэмае!..

Они увидели настоящий подземный дворец, созданный великой Матерью-Природой. В нем были залы с высокими сводами, теряющимися в темноте, с колоннами, витыми и узорчатыми, будто сплетенными из кораллов. Целыми букетами они поднимались ввысь по стенам и углам и удивляли иероглифами, словно начертанными рукой неведомого художника. Нагромождения камней, как бы оплавленных в огромной топке, встречались тут и там. Они походили на безобразных идолов: длинных, коротких, узких, широких. При свете факелов пещерные сталактиты сверкали, точно хрустальные. Капли воды, падавшей сверху, напоминали алмазные россыпи.

Бин-Баш-Коба, по ощущению Аржановой, имела никак не менее ста пятидесяти метров в длину, глубину метров двадцать с лишним, общую площадь примерно пятьсот квадратных метров. В одном из ее залов русские путешественники, заглянув в провал, обнаружили груды черепов и невольно отшатнулись. Желтые, как репа, с черными дырами вместо глаз, с оскаленными рядами зубов, они производили жуткое впечатление. Видимо, потому аборигены и назвали пещеру «Тысячеголовой», но объяснить, откуда взялись черепа, они не могли. Может быть, когда-то пещера служила приютом племени первобытных людей. Но случился природный катаклизм, и она стала их общей могилой. Может быть, древние горцы, следуя обычаю, хоронили здесь своих умерших родственников. Может быть, жестокие завоеватели, орды которых не раз перекатывались через Крым за многовековую его историю, таким способом расправлялись с непокорными жителями полуострова.

Казы-Гирей устроил свой лагерь далеко от могильника, поближе к выходу, в небольшом зале, где известняк улегся ровными похожими на скамьи, камнями, выступающими один над другим. Стояла там белая палатка, около нее — сплетенные из ивовых прутьев квадратные и круглые корзины, сундук, обитый по углам латунью и закрывающийся на висячий замок. Чуть дальше, на деревянном настиле, лежало ружье, похоже, неисправное, рядом — бочоночек с порохом и свинцовые пули, как ягоды, уложенные в лукошко из бересты.

Рис с мясом и морковью они, конечно, спасли. Готовая горячая пища явилась лучшей наградой для разведовательно-диверсионной группы Флоры, совершившей трехчасовой пеший переход по яйле от пастушьей заимки к пещере «Тысячеголовая». Правда, порции вышли маловаты, Аржанова даже отказалась от еды в пользу кирасир и попросила себе лишь чаю с медом и пшеничную лепешку — питу.

Курская дворянка, расположившись в стороне от костра, торопливо просматривала документы, найденные в сундуке. Сомнений не было. Они действительно находились в лагере боевиков турецкой разведки, доставленных сюда из Мраморного моря на шебеке «Орхание» в октябре прошлого года. Анастасии вспоминался бой флагманского корабля «Хотин» с пиратским парусником, абордажная схватка, пожар, охвативший вражеское судно.

Тогда, указав на две большие весельные лодки, оттолкнувшиеся от борта горящей шебеки, Козлянинов сказал ей, что у него нет возможности преследовать их. Вскоре на «Орхание» взорвался пороховой погреб. Яркая вспышка на мгновение осветила море и лодки, уходящие к берегу. Затем наступила полная темнота. Ветер и волны заставили наших моряков поднять паруса и двинуться прочь от места сражения…

Аржанова взяла в руки последний свиток бумаги и развернула его. Под текстом стояли три именных печати: чернильные квадратики с белыми буквами-инициалами. В турецком делопроизводстве личные подписи применялись редко. Чаще всего чиновники прикладывали к документам свои перстни-печатки. В строчках арабской вязи содержался строгий приказ. Казы-Гирею следовало оставаться на полуострове, хотя восстание вроде бы и подавлено, его руководители арестованы, а полки неверных заняли крупные города ханства. Несмотря на это, положение Шахин-Гирея остается шатким. Русские недовольны слишком жестокими действиями хана по отношению к своим родственникам и другим подданным, участвовавшим в мятеже. Против него по-прежнему интригуют беи и мурзы из родов Мансур, Барын и Кыпчак. Потому в середине марта морем к Казы-Гирею будет переправлен мубашир, или эмиссар, из Константинополя, наделенный султаном особыми полномочиями. Нужно организовать его конфиденциальные встречи с представителями крымско-татарской знати, поименованными ниже…

Ради такой находки стоило взбираться на склоны Чатыр-Дага, есть каймак, рассуждать о жизни с чабанским атаманом, спать на овечьих шкурах в хижине-землянке.

Анастасия, не скрывая радости, продемонстрировала свиток князю Мещерскому и пересказала текст. Они оба, не без азарта и волнения, принялись обсуждать ситуацию. Во-первых, документ требовалось немедленно переправить светлейшему князю Потемкину. Он неопровержимо свидетельствовал о том, что Османская империя продолжает вмешиваться в дела свободного и независимого Крымского ханства.

Во-вторых, новая встреча с Казы-Гиреем теперь состоится обязательно, и завершиться она должна победой сотрудников секретной канцелярии Ее Величества над сотрудниками мухабарата. Для сего они устроят засаду у Бин-Баш-Коба в кратчайший срок и так, чтобы резидент турецкой разведки в Крыму попался как птица в силки.

Вероятно, они поторопились отправить в мир иной сразу двух стражников. Ведь те могли бы рассказать русским о времени возвращения Казы-Гирея в лагерь, о численности и вооружении его отряда.

Впрочем, и по косвенным признакам можно иногда догадаться о многом, стоит лишь проявить внимание к деталям.

Ведя поиск, Флора снова и снова пересматривала вещи, найденные у костра и в пещерном лагере. Не было среди них ничего ценного, добротного, новенького. Почему-то ей казалось, что людей у Казы-Гирея не более двух десятков, живут они здесь бедно, испытывая недостаток во всем, и от подпольного существования уже устали. Нет у них настоящей поддержки. Местное население боится и османов, твердящих о «джихаде», и российских солдат, ныне свободно передвигающихся по их стране.

Молодой офицер тем временем шаг за шагом исследовал территорию, прилегающую к пещере. В картине классического горно-крымского пейзажа — скалы, лес, луга — старался он найти хоть какую-нибудь зацепку для построения схемы засады, которая сработала бы безупречно, то есть сохранила жизни его солдат, а противника привела к плену или уничтожению. Мещерский верил, что земля древних цивилизаций, за десять месяцев изъезженная им вдоль и поперек, изученная, освоенная и даже полюбившаяся, эту подсказку русским все-таки даст.

Шуршали под кирасирскими ботфортами многолетние кустарники яйлы: живокость расщепленная, сон-трава с розетками высохших прикорневых листьев, горицвет, чьи желтоватые плоды-шишечки тут собирают для изготовления лекарственных настоек, помогающих от болей в сердце. Но за кустарниками высотой в тридцать сантиметров не спрячешься.

Справа и слева от пещеры стоял сосновый и дубовый лес с густым подлеском из вечнозеленого земляничника мелкоплодного, диковинного крымского деревца. Этот реликт третичной эпохи меняет цвет коры. Летом она у него светло-зеленая, зимой — красно-коричневая. Листья — толстые, кожистые, миндалевидной формы. Плоды же, оранажево-красные округлые ягоды, появляются в октябре — декабре.

Похожие на капли загустевшей крови, они сохранились еще на крепких, узловатых, перепутанных ветвях земляничника. Именно в этих зарослях сегодня в середине дня расстались с жизнью два турка с берегов Босфора. Пожалуй, здесь снова встанет один фланг его заставы и нацелит ружья на тот поворот узкой, еле заметной колеи, что ведет от края луга к самой пещере.

Серовато-белые скалы и известняковые валуны, поднимающие свои покатые спины между дубов и сосен, тоже отвечали требованиям хорошего прикрытия. Они почти идеально совпадали по цвету с дымчато-серыми форменными плащами кирасир. На рассвете, при наступлении сумерек, в тумане, часто ложившемся на склоны Чатыр-Дага зимой, никто не разглядит людей в таких плащах, что спрячутся в скалах.

Удобное место для стрелка можно оборудовать на том огромном камне, по очертаниям напоминающим медведя, встающего на задние лапы. «Медведь» нависал прямо над входом в Бин-Баш-Коба.

Перед пещерой секунд-ротмистр остановился и, оглянувшись, обвел окрестности уверенным взглядом. Он все придумал, все расставил по своим местам. Нужен был какой-то последний штрих, завершающий картину. Мещерский решил «оживить» стражников и поместить их возле костра так, как они сидели, когда русские их увидели, приблизившись к вражескому лагерю.

Солдаты начали работу с того, что вырубили два коротких столба, вбили их в землю и, усадив мертвецов, привязали к этим опорам: первого — спиной к дороге, второго — боком к ней. Николай в порыве энтузиазма предложил снять закоптелый котелок, почистить его, повесить над костром вновь и заполнить рисом. Но молодой офицер отверг это предложение. Ничего здесь улучшать не надо, а в котелке пусть кипит только вода.

Правда, кучу хвороста и сухих поленьев возле костра они изменили: сделали повыше и пошире. Оттого появилась возможность спрятать в ней самого низкорослого кирасира. Ствол карабина, просунутый между древесных обломков, от них не отличался и с трех шагов…

Очень не любила Аржанова два занятия — ждать и догонять. Она горячо молила Господа Бога, чтобы их засада на горе не продлилась более двух дней. И Всевышний пожалел курскую дворянку. Вечером в четверг, когда солнце клонилось к горизонту, они увидели отряд Казы-Гирея на дороге. В нем действительно насчитывалось только семнадцать всадников, и вид они имели крайне усталый и измученный. Двоюродный брат светлейшего хана ехал впереди на гнедой лошади. Косматую меховую шапку он сдвинул на затылок и платком вытирал лоб. Судя по всему, лагерь не встревожил его, а наоборот, вызвал успокоение и радость.

Анастасия, завернувшись в кирасирский плащ, стояла за скалой и в короткую подзорную трубу наблюдала за приближением отряда. Час мести наступал, но она не могла сказать, что испытывает бурную радость по этому поводу. Слишком много всего пережила Аржанова за последнее время на полуострове. К тому же служба в секретной канцелярии Ее Величества научила ее хладнокровию и расчетливости. Не личной заслугой почитала бы Флора победу в предстоящей схватке, но — торжеством своей страны, в коем сплавились усилия разных людей.

Медленным шагом, нога за ногу, двигался отряд резидента мухабарата к пункту их особой разметки для стрельбы — молодому дубу с подпиленной, свисающей над колеей вершиной. Первый выстрел прогремел оглушительно, как гром. Произвел его Николай из егерского штуцера с «диоптром». Может быть, Казы-Гирей, седьмой сын знаменитого хана Кырым-Гирея, последнего легендарного героя крымско-татарского народа, смелого воина и отпетого разбойника, никогда не думал, что жизнь так коротка. Однако судьба к нему благоволила. Он погиб на родине, под хрустально-голубым ее небом, на красивейшей горной гряде, в окружении людей, какие слепо ему доверяли.

Пули первого залпа скосили половину турецкого отряда. Остальные, повернув лошадей, кинулись прочь. Кирасиры стреляли им вслед, ранили еще троих, но пятеро удрали, о чем князь Мещерский весьма и весьма сожалел. Он мечтал написать в рапорте про полную ликвидацию шпиона и всех его сообщников.

Эхо от выстрелов больше не перекатывалось среди утесистых скал, ветер унес клочья порохового дыма, две пары ворон, потревоженные боем, вернулись на гнездовья в дубовой роще, а затем полетели к лагерю. Чутье не обмануло птиц. Здесь находилась пожива для них: две убитые лошади лежали на траве. Тела турок кирасиры стаскивали к Бин-Баш-Коба, чтобы на веревках опустить их потом в темный зев, в соседство к страшным черепам прошедших времен.

Аржанова повесила подзорную трубу на плечо за крученый шелковый шнур с кистью и подошла к телу своего заклятого врага.

Подобно взмаху вороньего крыла, коснулась смерть Казы-Гирея. Он не успел даже испугаться. На спокойном, безмятежном лице его теперь проступала восковая желтизна. Лишь круглое отверстие на лбу чернело неумолимо, и Анастасия подумала, что Божье правосудие свершилось. Молодой ее слуга не допускал промахов в стрельбе. В конце концов это становилось главной приметой действий разведовательно-диверсионной группы Флоры в Крыму. Только одна пуля и только в одну, раз и навсегда определенную цель. Так случилось летом прошлого года в крепости Чуфут-Кале, так повторилось здесь, на Чатыр-Даге.

Николай, держа штуцер на плече, подошел к барыне и остановился в нерешительности. Строго говоря, распоряжения сразу поразить насмерть человека, едущего впереди отряда, он от нее не получал. Давеча их высокоблагородие изъяснялись как-то туманно: нейтрализовать.

Но когда в перекрестье «диоптра» возникала нужная цель, Николай ничего не мог с собой поделать. Он наводил ружье именно на голову противника. Нос, брови, лоб виделись ему пространством магического треугольника, который обязательно притянет пулю в собственный центр. Кое-какие изменения ему пришлось внести при наводке штуцера лишь на шаткой палубе «Хотина», и он попал турецкому капитану в висок.

Морская баталия, однако, разочаровала девятнадцатилетнего стрелка. Она не дала убедительных доказательств точного выстрела. В ужасной суете на пиратском паруснике затерялся тот человек коричневого цвета кожи, в бархатной короткой куртке, широких атласных шароварах, малиновой феске и с дымящимся пистолетом в руке. Нечего было Николаю обсуждать с Анастасией Петровной, не довелось услышать ее похвал, а также по ее разрешению выбрать себе награду.

— Кончено дело… — в задумчивости произнесла Аржанова, глядя на бездыханное тело резидента мухабарата.

— Очень трудно прицеливаться было, — словно бы оправдываясь, ответил ей Николай.

— Почему?

— Дак каменья острые на скале…

— Ну и ладно, — она решила его утешить. — Зато результат есть.

— Стало быть, вы, матушка-барыня, довольны?

— Конечно. Лучшего и желать нельзя.

Николай с облегчением улыбнулся, поставил штуцер прикладом на землю и пустился в объяснения:

— Пульку-то я не в тряпочку нынче завернул, а в кусочек кожи. Тонкая кожа, от старых лайковых перчаток, что вы отдали… Случай особливый. Промаха дать нельзя. Потому забивал заряд дольше. Кожа тормозила. Но прилегание к стволу лучше и вращение пули — тако ж…

— Ты — молодец! — похвалила она. — Какую награду желаешь?

— Не знаю, ваше высокоблагородие, — скромно потупился он.

— Может быть, кинжал?

Аржанова наклонилась и достала из-за пояса Казы-Гирея короткий и кривой кинжал-«бебут», взвесила его на руке. Памятная для нее то была вещица. Своим «бебутом» татарин когда-то грозил русской путешественнице в караван-cape при деревне Джамчи и разрезал на ней рубашку, нанеся ранение груди, шрам от которого остался на всю жизнь.

Она вынула клинок из ножен и провела по острию его пальцем. Характерный для булата рисунок проступал на металле. Рукоять, довольно массивную, украшали две плашки из красного дерева с инкрустацией. Совсем недешево стоил кинжал двоюродного брата светлейшего хана.

Николай равнодушно рассматривал «бебут». Холодное оружие его не прельщало. Всем сердцем он любил механизмы с боевой пружиной, курком, огнивом, медной затравочной полкой, граненым стволом, соединенным с прикладом хвостовиком и стальным винтом. Но такое изделие — егерский унтер-офицерский штуцер ручной сборки Тульского оружейного завода — Анастасия Петровна ему уже подарила. Чего еще желать доброму молодцу?

Впрочем, кое-какие неясные и отдаленные желания у него имелись. Николаю наступал двадцатый год, и Глафира, посматривая на сына, все чаще заговаривала о женитьбе. Только их беспрестанные передвижения по полуострову делали это намерение горничной малоосуществимым. Не татарскую же или караимскую девушку брать в жены требуется, а настоящую русскую, дабы породы не портить. На подобные рассуждения матери Николай ничего не отвечал. Гвоздем у него в памяти сидела та поездка из Бахчисарая в Керчь, когда вдвоем с Анастасией Петровной очутились они в крытой арбе и отстреливались от разбойников. Почти касаясь его плеча своим плечом, сидела рядом с ним барыня, сжимала в руках карабин и шептала: «Нет, Коля, нет, еще рано. Еще подождем… Надо ведь бить наверняка, иначе мы пропали… Вот они, поганцы… Все! Теперь, голубчик, смотри не промахнись!»

Выстрелили они одновременно. Но прежде, чем блеснули искры от огнива и вспыхнул затравочный порох, заполняя арбу едким дымом, в одну секунду с невероятной остротой почувствовал он запах ее духов, пряный и волнующий. Впервые подумал о ней, что красива она и недоступна…

— Может быть, лошадь с седлом и прочей сбруей тебе подарить? — Аржанова смотрела на молодого слугу внимательно.

— Дак лошадей я не люблю, ваше высокоблагородие.

— А что любишь?

— Ну это… — Николай махнул рукой на горные вершины, припорошенные снегом. — Наши приключения. Век бы ездил с вами по свету и басурман гонял, покуда верх не возьмет наша християнская сила!

— Хорошо, — она улыбнулась. — Я сама придумаю, чем тебя наградить. Уж тогда не отказывайся…

Тяжелые дождевые облака обложили Чатыр-Даг с четырех сторон и, сея мелкий противный дождичек, медленно сползали в предгорную долину. Спасаясь от дождя, они подняли лошадей в галоп и понеслись во весь опор по ровной, широкой дороге. Под гору кони шли легко, бойко. Возможно, они понимали настроение своих всадников, а оно было превосходное. Особенно — у Анастасии Аржановой!

Доверясь Алмазу, лихо скакавшему впереди кирасир, она иногда отпускала поводья и рукой касалась кожаного мешочка, надетого на шею под камзол и кафтан. Там, тщательно свернутые, находились наиболее важные из бумаг Казы-Гирея. Все остальное: палатку, сундук, корзины, одежду, амуницию и другие вещи — они сожгли. Оружие собрали и унесли с собой и три сабли, три кинжала и три ружья с запасом пороха и пуль подарили атаману чабанов Нуреддин-аге. Высоко ценя доверие русских и их дар, татарин в избытке снабдил путешественников знаменитым овечьим сыром и мясом.

Каждый новый удар копыт по каменистой дороге отдалял курскую дворянку от мрачной пещеры «Тысячеголовая». Ей действительно хотелось поскорее забыть о могильнике, где наконец-то обрел вечный покой Казы-Гирей, человек злой, жестокий, коварный. Она полагала, что вода и сырой воздух глубокого подземелья за короткое время обратят его тело в прах, и к россыпи древних черепов прибавится еще один, от них отличающийся лишь пулевым отверстием на лбу.

Других, позднейших путешественников и исследователей, вероятно, озадачит такая находка. Без сомнения, они отнесут ее к новой истории Крыма. Но камни, черепа, куски дерева или железа ни о чем им рассказать не смогут. Пусть потомков заинтригует эта удивительная тайна.

Для самой Аржановой никаких тайн уже не существовало. В сундуке Казы-Гирея нашлось много бумаг, содержавших сведения, крайне интересные для секретной канцелярии Ее Величества. В частности, в письме из Константинополя, адресованном двоюродному брату светлейшего хана, она обнаружила имя Джанибек-мурзы из рода Барын. А ведь он значился среди тех, кто в 1774 голу подписал присяжный лист Екатерине Второй и кого русские считали верным своим сторонником. Более того, каймакам округа Гёзлёве Абдулла-бей отзывался об этом человеке сугубо положительно и рекомендовал Флоре встретиться с ним.

Земельные владения рода Барын не были столь обширными, как у рода Ширин или у рода Кыпчак. Однако они располагались почти в центре полуострова. Южная их граница пролегала по яйлам Главной горной гряды, северная — по реке Салгир, протекающей в степной части Крыма и впадающей в Азовское море. На этой территории находился и город Карасу-Базар[46], куда сейчас направлялись русские. Анастасия решила немного отклониться от маршрута и заехать в гости к Джанибек-мурзе, в его поместье в селении Джафар-Берды.

Она хотела показать достопочтенному мурзе письмо из Константинополя и задать кое-какие вопросы. Например: когда он стал осведомителем мухабарата? Сколько денег за это заплатили ему турки? Что просили делать в Крымском ханстве, сначала охваченном мятежом, а теперь успокоенном российскими войсками? Будет ли он добровольно сотрудничать с русскими или для его убеждения нужны особые аргументы?

Джафар-Берды, деревня дворов на сто, привольно раскинулась в живописной долине, у истока небольшой, но бурной речки. Как водится, усадьба Джанибек-мурзы отличалась от крестьянских подворий крепким каменным забором и двухэтажным особняком. К ней вела грунтовая дорога. Разведывательно-диверсионную группу там заметили издалека. Да и трудно было ее не заметить. Двенадцать всадников в треуголках, плащах и кафтанах, с ружьями и палашами, шесть вьючных лошадей и четыре — заводных.

Аржанова остановила Алмаза около ворот усадьбы, спрыгнула на землю и постучала в их дубовые доски эфесом палаша.

— Кто там? — раздался испуганный голос.

— Посланцы великой царицы.

— Что вам угодно?

— Видеть достопочтенного Джанибек-мурзу.

— Господин сейчас в отсутствии.

— У меня есть письмо, которое надо непременно отдать ему в руки.

— Ваше имя?

— Анастасия Аржанова…

Татарский вельможа слушал этот разговор, стоя во дворе за воротами. Он колебался, не зная, какое решение принять. Такие времена наступили в Крымском ханстве, что проявлять неуважение к русским, дерзить им или обманывать, стало очень опасно. Пехотные и кавалерийские полки из корпуса генерала графа де Бальмена разбили бивуак в тридцати пяти километрах от Джафар-Берды. Один дневой переход — и они будут здесь.

Красивую русскую женщину, отлично владеющую их языком, он видел в сентябре 1782 года на приеме, устроенном светлейшим ханом по случаю его отплытия из Керчи в крепость Петровскую. Тогда беи, мурзы и имамы между собой говорили о том, будто она, словно ведьма, меняет обличья, совершенно неуязвима и ездит по Крыму с вооруженными слугами, выполняя секретные поручения губернатора Новороссийской и Азовской губерний князя Потемкина.

Подумав о сатане, побиваемом, как сказано в Коране, камнями, Джанибек-мурза приказал слуге открывать ворота, а сам поспешно удалился в покои, чтобы надеть парадный парчовый кафтан для встречи важной гостьи. Кирасиры заехали на просторный, мощеный камнем двор, спешились, взяли лошадей под уздцы и составили тесный ряд. Аржанова вместе с Мещерским и Чернозубом поднялись по ступеням в дом и прошли в «селамлык», где ожидал их хозяин, старающийся сохранять спокойствие и быть приветливым с пришельцами с далекого севера.

Под конец зимы в поместье Джанибек-мурзы экономили дрова и топили камины далеко не во всех комнатах. Однако в беседе с Флорой татарин не раз покрывался потом, вытирал его со щек и лба ситцевым квадратным платком. Слова застревали у него в горле. Русская же путешественница мягко и настойчиво добивалась точных ответов. Эти ответы давались крымчанину с огромным трудом.

Не очень-то верила Аржанова в искренность ханского вельможи, хотя он выставлял себя невинным, как агнец небесный. По большому счету, его дружба с турками в настоящий момент значения уже не имела, ибо османы покинули этот регион навсегда. Анастасия желала внушить ему другое. Русским известно решительно все, отпираться бесполезно. Но следуя человеколюбию, свойственному императрице, они могут забыть про измену и предлагают ныне продолжить сотрудничество, для того должен Джанибек-мурза в начале апреля сего года приехать в Карасу-Базар и принять участие в собрании беев и мурз. Цель собрания — отречение от престола Шахин-Гирея.

От неожиданности высокостепенный обитатель Джафар-Берды выронил из рук мокрый платок и взглянул на русскую дворянку подозрительно. Уж не ослышался ли он? Русские всегда поддерживали Шахин-Гирея и вдруг вознамерились его сместить. Сие звучало совершенно неправдоподобно.

— Хотите, достопочтенный мурза, я поклянусь в этом? — предложила Аржанова, видя его смятение.

— На Коране? — неуверенно спросил он.

— Можно и на Коране. Если вы, конечно, сделаете это вместе со мной и сейчас…

В «селамлык» привнесли фамильную реликвию рода Барын — священную книгу мусульман, великолепно оформленную, в кожаном переплете, с цветными рисунками на полях, с каллиграфически написанным от руки текстом. Джанибек-мурза в бесконечном удивлении наблюдал, как молодая женщина почтительно взяла Коран в руки, привычно перелистала его страницы, быстро нашла суру шестнадцатую «Пчелы», в ней аят девяносто шестой, и громко прочитала:

— Не обращайте же своих клятв в обман между собой, чтобы не поскользнулась ваша нога после того, как стояла твердо, а то вы используете зло от того, что уклонились от пути Аллаха, и вам — великое наказание.

— Я согласен, — сказал татарин…

Очень долго добирался до Крымского ханства надворный советник Сергей Лазаревич Лашкарев, назначенный вместо Веселитского постоянным представителем России при дворе Шахин-Гирея. С места прежней службы — генеральный консул в Бухаресте — он выехал в конце 1782 года и в Санкт-Петербург прибыл в январе 1783-го. Здесь обязали его регулярно являться в Государственную коллегию иностранных дел, на совещания к вице-канцлеру графу Остерману. В столице решали, какой должна быть политика империи в отношении крымско-татарского государства в ближайшие год-два.

Контуры этой политики проступали медленно, как берега в тумане. Поскольку русские, переловив зачинщиков мятежа, немедленно восстановили в Крыму систему почтовых станций, то донесения оттуда военных, чиновников и «конфидентов» начали поступать регулярно и в два раза быстрее, чем прежде. Их изучали и сравнивали. Также анализировали отчеты дипломатических миссий из европейских столиц и рапорты чрезвычайного посланника и полномочного министра в Константинополе действительного статского советника Булгакова. При этом светлейший князь Потемкин твердо стоял на своем: срок пришел, и Крым вскоре станет российским.

Лишь во второй половине марта Лашкарев получил подробные инструкции. Они предусматривали два варианта развития событий: Шахин-Гирей остается правителем государства и Шахин-Гирей отрекается от престола. Потемкин вызвал дипломата к себе на аудиенцию, чтобы дать ему необходимые разъяснения.

Сорокатрехлетний чиновник Иностранной коллегии произвел на светлейшего хорошее впечатление. От отца, выходца из Грузии, ему достался характер живой и предприимчивый, от матушки, московской дворянки, — основательность и серьезность. С детства он изучал иностранные языки и большие способности проявил к восточным — турецкому и персидскому. Затем была служба в посольстве России в Константинополе: студент, актуариус, переводчик. При начале Первой русско-турецкой войны, когда посла России Обрескова османы, по своей традиции, посадили в тюрьму, Лашкарев остался в посольстве за старшего и наилучшим образом в тот период управлял его делами, доказав способность быть не только подчиненным, но и руководителем.

Потемкин знал об этом. Он сказал Лашкареву, каким будет его особое задание в Крыму — добиваться осуществления именно второго варианта. Надо уговаривать хана и, в частности, передать ему предложение императрицы: двести тысяч рублей пенсии в год и должность правителя северной провинции Ирана, которую русские собиралась завоевать, в том случае, если он покинет Крым. Подданные же Шахин-Гирея готовы принять его отречение. О том сообщает светлейшему один из самых доверенных секретных агентов, пребывающий на полуострове уже год…

Наконец, в Иностранной коллегии Лашкареву вручили важный документ — верительную грамоту. Она имела вид большого листа бумаги, с цветными рисунками на полях, с государственной печатью внизу, с подписью царицы, а сложена была ввиде гармошки и упакована в специальный мешок из золотой парчи с серебряным шнуровым оплетением. Адресуясь к светлейшему хану, Екатерина Вторая в ней указывала:

«Мы заблагорассудили отозвать находившегося при Вашей Светлости нашего полномочного министра Веселитского для употребления при других делах, а на место его определить в качестве резидента нашего надворного советника Сергея Лашкарева, которого сим аккредитуя, желаем и требуем, чтоб Вы дозволяли ему всегда по востребованию дел и обстоятельств свободный к себе доступ и подав веру всему, что он Вашей Светлости именем нашим и двора нашего предлагать будет, а особливо уверениям продолжительного нашего попечения об истинном благе Вашей Светлости и всей области татарской…»[47]

Но роскошная эта грамота не понадобилась.

Лашкарев приехал в Карасу-Базар 7 апреля 1783 года. Он нанес неофициальный визит Шахин-Гирею через день, 9 апреля. Их беседа продолжалась около полутора часов. С присущей ему энергией, напористостью и убедительностью, образно, на прекрасном тюрко-татарском языке, русский дипломат обрисовал светлейшему хану нынешнюю ситуацию и передал предложения своей государыни, весьма заманчивые для озлобленного непониманием окружающих любителя персидской и итальянской поэзии. Повелитель крымско-татарского народа впал в глубокую задумчивость. Но, прощаясь, обещал Лашкареву рассмотреть этот вопрос.

Надворный советник начал готовиться к официальному визиту. Вручение верительной грамоты в те времена обставляли довольно торжественно. В церемониях участвовали все сотрудники дипломатической миссии и военный отряд ее охраны. С татарской стороны — хан, мурахасы, или члены ханского совета Дивана, придворные, воины первой сотни ханской гвардии — бешлеи. Шествие с каретами, пешими и конными людьми проходило по улицам, потому выясняли, как ехать, куда поворачивать, где стоять, кому и что говорить в зале приемов.

В разгар рутинной работы Лашкарева посетила курская дворянка, вдова подполковника Ширванского пехотного полка Аржанова Анастасия Петровна, путешествующая по Крыму для поправки здоровья, до предписанию врачей. Конечно, дипломат знал, кто она на самом деле, и принял посетительницу очень любезно. Флора сообщила ему о новых действиях Шахин-Гирея. Он объявил сбор беев, мурз и имамов в Карасу-Базаре, но для какой цели — неизвестно.

Едва ли все вольные сыны степей и гор откликнутся на призыв своего сюзерена, считала Аржанова. Однако многие представители так называемой «русской партии» и без его приказа с конца марта проживают здесь. Иногда они встречаются с Шахин-Гиреем и с большой вероятностью предсказывают только одно событие — его отречение от престола.

Это произошло 17 апреля 1783 года.

Светлейший хан вышел к собравшимся, держа лист бумаги в руках, положил его на столик «кьона», стоявший посреди зала, воздел руки к небу и обратился к Всевышнему:

— Аль-хамду-л-илляхи! Раббаня аатина фид — дунья хасанатан ва филь — аахирати хасанатан ва кына азабаннар![48]

Далеко не все присутствующие хорошо знали арабский язык. Но смысл сказанного уловили. Он соотносился с каноническим текстом Корана. Далее правитель перешел на тюрко-татарский и заговорил мелодраматически, то резко повышая, то понижая голос, произнося некоторые слова нараспев, делая слишком сильные ударения. Так звучала в его устах клятва отречения. Суть же ее состояла в следующем: будучи несколько лет владетелем крымских татар, хан радел об их благе и пользе, но воочию убедился в неблагодарности и переменчивости этого народа, склонного к чужим внушениям, посему от бремени власти над ним он теперь отказывается.

Шахин-Гирей полагал, будто впечатленные его клятвой, подданные тотчас падут на колени, закричат, заплачут и станут дружно умолять его не бросать их, несчастных, на произвол судьбы. Тогда он у них на глазах порвет бумагу в клочья и тем укрепит свою власть хотя бы морально. Но ничего подобного не случилось. К изумлению хана, даже знатные, близкие к трону вельможи братья Абдулла-бей и Мехмет-бей из рода Ширин, престарелый Али-Мехмет-мурза из рода Яшлав, надменный Адиль-бей из рода Кыпчак, хитрый и осторожный Джанибек-мурза из рода Барын хранили молчание. Остальные, глядя на них, тоже не произносили ни слова и с места не двигались.

В зале наступила гнетущая, напряженная тишина. Не в силах более держать паузу, Шахин-Гирей чуть поклонился бывшим подданным и вышел вон. Те по-прежнему стояли, как в столбняке, и на поклон правителя не ответили.

Потом выяснилось, что татары не поверили ни одному слову из клятвы светлейшего хана.

Большая часть из них сочла его выступление обыкновенной провокацией, направленной на то, чтобы хитрым способом выявить противников и затем предать их казни. Русские, ожидавшие конца собрания за закрытыми дверями, все объяснили мусульманам. Эпоха династии Гиреев действительно подошла к концу. Благословенную в веках греческую Тавриду, которую завоеватели из Золотой Орды почему-то назвали «Крым», ждала абсолютно другая, новая жизнь под скипетром российских самодержцев.

Глава четырнадцатая

Город семи глубоких бухт

Майским погожим утром Аржанова вышла к морю. Здесь белая, сизо-серая, желтая, коричневая галька разноцветным ковром устилала берег. В это время гладь залива у селения Инкерман казалась волшебным зеркалом. В нем отряжались скользящие лучи солнца, голубое высокое небо, горы с пологими склонами, рыбачьи домики, карабкающиеся по ним вверх. Вода как будто ластилась к суше, вздыхала и набежавшей волной с легким всплеском перебирала камешки.

Анастасия подняла один из таких плоских кругляшков, наклонилась и запустила его в море по касательной. Он сначала подпрыгнул раз и два, рикошетом оттолкнувшись от водной толщи, но потом все-таки исчез в ней. Вечно голодные чайки, приняв его за живое существо, нырнули следом, но ничего не нашли, поднялись наверх и принялись возмущенно вскрякивать и хлопать крыльями.

Позавчера разведывательно-диверсионая группа Флоры прибыла сюда из Карасу-Базара. Пищу и кров, как обычно, предоставил русским монастырь Святого Климента. Отец Гермоген, его настоятель, сердечно приветствовал давнюю свою знакомую госпожу Аржанову, которая всегда делала щедрые взносы на обновление храмов и имела обыкновение долго молиться в древней церкви, вырубленной в скале.

За монастырской вечерней трапезой, состоявшей из каши, киселя и хлеба, священник так расчувствовался, что говорил почти не умолкая. Анастасия его не перебивала, хотя историю монастыря знала уже наизусть. По преданию, первую церковь здесь вырубил в скале римский епископ Климент, сосланный в Тавриду императором Трояном за проповедь христианства. Сама по себе обитель возникла гораздо позже, где-то в VIII — XI веках, и поначалу благоденствовала под покровительством князей государства Феодоро.

В 1434 году ее разграбили генуэзцы. В 1475 году турки, явившись на полуостров, обложили монастырь большим налогом, но разрушать не стали. В 1774 году османы, выполняя условия мирного договора с Россией, убрались прочь. Монахи обрадовались их уходу, но ненадолго. В 1778 году множество крымских христиан переселилось в Россию. Монастырские церкви лишились пряхожан, казна — регулярных поступлений, община — ее главы игумена Феофилакта и более половины иноков и послушников, вместе с игуменом отправившихся на берега Азовского моря. Монастырь начал приходить в упадок.

Но Господь Бог не оставил его своим попечением. В ноябре прошлого года сюда пришли два русских фрегата и остались на зимовку. Офицеры и матросы прилежно посещали церкви в Инкермане. Они говорили отцу Гермогену о том, что бухты — очень удобные, и потому вскоре сюда придут другие корабли военно-морского флота великой царицы. Для их постоянного базирования недалеко от Инкермана ближе к руинам древнего Херсонеса будет заложен новый город под названием Севастополь, или в переводе с греческого — «достойный поклонения»

О названии города Аржановой пока ничего не было известно. Новость насчет прибытия кораблей она подтвердила, правда, не особенно вдаваясь в подробности. Еще она сообщила священнику об отречении от престола светлейшего хана Шахин-Гирея и сказала, что в Санкт-Петербурге появился Манифест Ее Величества о присоединении полуострова Крым, острова Тамань и реки Кубань к России.

— Следовательно, власть переменилась? — спросил отец Гермоген.

— Именно так.

— Ну, с Русью мы поладим.

— Не сомневаюсь в этом, — она улыбнулась священнослужителю. — Только не забудьте внести исправление в документы. Теперь монастырь находится не в Крымском ханстве, а в Таврической губернии Российской империи…

Собственно говоря, в последних словах и заключался итог ее работы здесь в течение двенадцати месяцев. Это была победа. Ради нее Аржанова рисковала жизнью, переносила лишения, воевала с турками и дружила с татарами, бороздила морские просторы на корабле «Хотин» вместе с капитаном бригадирского ранга Козляниновым.

Она могла радоваться.

Новый повод для ликования доставило ей письмо из Санкт-Петербурга, врученное Сергеем Лашкаревым. Государыня не забывала о своих верных слугах и в воздаяние подвигов и трудов Флоры пожаловала ей тысячу десятин на территории новой губернии. Этот земельный надел Анастасии разрешали выбрать по своему усмотрению в приморских районах полуострова, ранее принадлежавших османам, затем заявить о своем выборе и получить на него царскую дарственную грамоту, оформленную надлежащим образом в канцелярии таврического губернатора, каковую предполагалось разместить в Ак-Мечети. Такой же награды, но меньшего размера — семьсот десятин — удостаивался и князь Мещерский. Унтер-офицеров и рядовых Новотроицкого кирасирского полка императрица поощрила денежными премиями в триста и двести рублей соответственно.

Кроме письма из Северной Пальмиры, ей привезли и послание из Кременчуга — от светлейшего князи Потемкина. Он писал о скорой встрече. В июне сего года светлейший намеревался приехать в Карасу-Базар и лично привести татарских беев, мурз и имамов к присяге на верность Екатерине Второй. Дабы событие навсегда запечатлелось в памяти мусульман, Григорий Александрович выбрал для высокоторжественной церемонии место совершенно уникальное — отвесную, похожую на огромную башню, Белую скалу, или по-татарски «Ак-кая».

Она грозно и величественно возвышалась посреди степи, достигала 334 метров над уровнем моря, находилась в долине реки Биюк-карасу, в пяти километрах к северо-востоку от города Карасу-Базара. Крутые ее известняковые выступы, причудливо изъеденные эрозией, имели много ниш, гротов, ложбин, осыпей. Потому контроль над местностью Потемкин хотел доверить разведывательно-диверсионной группе Флоры.

После красот природы, пышно описанных светлейшим, сообщение командора показалось Аржановой слишком лаконичным: «Милостивая государыня Анастасия Петровна! Сим извещаю, что эскадра в конце апреля отплывет из Керчи, а прибудет в Ахтиар, вероятно, в первых числах мая. Я — на «Хотине», матушка Агриппина Ферапонтовна — тоже. Не чаю, когда увидимся, краса моя. Покорный Ваш слуга Тимофей Козлянинов».

Примерно полдня курская дворянка размышляла над тем, что ей теперь делать.

Жили они тогда в небольшой усадьбе на самой окраине Карасу-Базара. Весна выдалась ранняя. Крымская степь уже дышала горячим, пыльным, терпким от запаха полыни воздухом на глинобитные стены дома. Аржанова, улегшись на диванчик «сет», закрывала глаза и видела совсем другую картину. Флагманский корабль, неся все паруса, вспенивал форштевнем воду. Доблестный его капитан сжимал в руке подзорную трубу и указывал на линию горизонта, где понемногу собирались штормовые облака. В снастях завывал ветер, соленые брызги летели на палубу. Сверкающий мир великой морской стихии, свежий и прозрачный, напоминал сказку, которая может уйти и больше не повториться.

Флора, вызвав к себе Мещерского, рассказала ему про новое задание светлейшего князя, а закончила тем, что завтра вместе со слугами уезжает из Карасу-Базара.

— Куда? — ошеломленно спросил секунд-ротмистр.

— В Инкерман.

— Зачем же, любезная Анастасия Петровна?

— Хочу помолиться в храме Святого Климента.

— Прямо сейчас?

— Да.

Молодой офицер, отлично зная Аржанову, понимал, что за ее странным, поспешным решением стоит нечто важное. Опытный сотрудник секретной канцелярии Ее Величества не будет безоглядно предаваться сиюминутным настроениям. Обученный некоторым приемам, он знает, как преодолеть душевную слабость. Тревожило начальника охраны другое: курская дворянка не желала раскрывать ему истинную причину отъезда. Он не мог приказывать Анастасии, поскольку группой командовала она, но право совещательного голоса имел. Мещерский воспользовался им умело и втянул вдову подполковника в долгий разговор о том, каким образом организовать поездку — достаточно длинную и совсем небезопасную в Крыму, еще не остывшему от перипетий мятежа.

— К чему вы клоните, Михаил? — наконец не выдержала Аржанова.

— Я с кирасирами поеду вместе с вами.

— Еще чего!

При мысли о том, что добрая Агриппина Ферапонтовна увидит ее в сопровождении замечательной команды, где один сержант Чернозуб устрашит своим видом кого угодно, Анастасии стало не по себе. Вовсе она не хотела, чтобы будущая свекровь — на минуту предположим и такое — задумалась, кем, в сущности, является госпожа Аржанова, возлюбленная ее старшего сына-капитана.

Пользуясь растерянностью Флоры, секунд-ротмистр продожил наступление:

— Пустынное место этот Инкерман, конечно. Море, горы, пещеры. Но где гарантия, что в них не прячутся сторонники разгромленного смутьяна Бахадыр-Гирея, которым терять больше нечего?.. А потом, Анастасия Петровна, я бы вместе с вами выбрал земельный надел, пожалованный нам государыней. Или вам претит быть моей соседкой?

— Нет, не претит.

— Тогда о чем мы спорим, ваше высокоблагородие?..

Ох, как гнали они лошадей по узким грунтовым дорогам! Белая крымская пыль облаком вставала у них за спиной и медленно оседала на листья кизила и шиповника, на раскидистые ветви грабов и буков, на зеленый еще покров яйлы. Татарские деревни с приземистыми домиками мелькали по сторонам, подобно картонным декорациям. Бесконечная водная гладь открылась за горным перевалом внезапно. Аржанова остановила Алмаза, спешилась, шагнула к краю обрыва и сняла треуголку:

— Здравствуй, море!

Длинный, семикилометровый залив лежал перед ней как на ладони. Извилистые его берега врезались в сушу, образуя много уютных бухт и бухточек. В одной из них на якоре стояли два фрегата. В балке, заросшей мелким дубняком и можжевельником, раскинулись лагерем белые походные палатки пехотных полков Копорского и Днепровского, а также — гренадерского батальона. Анастасия вздохнула с облегчением. Она не опоздала. Эскадра в Ахтиар еще не пришла…

Ветер дул попутный, с востока на запад, силою до четырех баллов. Погода благоприятствовала русским, и вице-адмирал Федот Алексеевич Клокачев считал, что переход завершится удачно. Правда, сам он в этой части Крыма не бывал. Но подчиненные ему капитаны некоторых кораблей тут бывали. Да и карты для плавания, тщательно подготовленные, указывали все глубины, узкости, мели.

Выпускник Морского кадетского корпуса в Санкт-Петербурге, Клокачев начал службу на Балтийском флоте еще в царствование Елизаветы Петровны. «Звездный час» пережил в сражении с турками при Чесме. Капитан первого ранга командовал линейным кораблем «Европа», имевшим на вооружении 66 пушек. Мастерски управляя парусами под огнем противника, Клокачев трижды и в кратчайшее время совершал поворот оверштаг и занимал место в строю, указываемое главнокомандующим. Ночью, подойдя к бухте вплотную, «Европа» полчаса одна перестреливалась с османским флотом и сожгла большое вражеское судно. За экспедицию в Архипелаге Федот Алексеевич получил сразу два ордена Св. Георгия — четвертой и третьей степени, что было редкостью.

В 1776 году, став контр-адмиралом, Клокачев отправился с родного ему Балтийского флота на юг империи, где занял должность командующего Азовской, или Донской, флотилией и всех портов, расположенных на побережье. Однако болезни стали преследовать бывалого морехода, и он попросился в длительный отпуск. На службу Федот Алексеевич вернулся в 1782 году. В январе 1782-го, пожалованный в контр-адмиралы, стал командующим нового Черноморского флота, который ему и предстояло создавать.

Перед дальним путешествием из столицы в Таганрог Клокачев побывал на аудиенции у Екатерины Второй. Она знала и глубоко уважала героя Чесмы. Он не жаловался на болезни, но попросил царицу для помощи и поддержки отпустить с ним сына, поручика лейб-гвардии Преображенского полка. Императрица согласилась. Она назначила Клокачева-младшего адъютантом к отцу с наказом всемерно беречь здоровье вице-адмирала. Но, увы, служба на кораблях военно-морского флота мало тому способствовала. Федот Алексеевич, приведя эскадру в Ахтиар и заложив на крымских берегах в июне 1783 года новый город, спустя четыре месяца после того скончался в Херсоне…[49]

Фрегат «Тринадцатый», где командующий держал свой флаг, уже подходил к мысу Фиолент. Стали видны его обрывистые отвесные скалы, высоко поднимающиеся над пенной кромкой прибоя. Штурман подал командиру фрегата капитану второго ранга Пустошкину свои вычисления: если ветер не переменится, то при данной скорости корабль будет у мыса Ахтиар примерно через четыре с половиной часа. Пустошкин пошел с рапортом к вице-адмиралу, который отдыхал в своей каюте. Клокачев приказал ни в коем случае не спешить и ждать остальные суда, не столь быстроходные, как недавно построенный «Тринадцатый», и войти в гавань всем вместе, торжественно, в кильватерной колонне, на минимальных дистанциях, согласно ордеру, со светлейшим князем Потемкиным согласованному заранее.

Действительно, среди одиннадцати кораблей, своим прибытием в Ахтиар ознаменовавших начало славного Черноморского флота, в то время состояли разные плавсредства.

Были и трехмачтовые — фрегат «Девятый» (командир — капитан-лейтенант Кусаков) и «Десятый» (командир — капитан второго ранга Тверитинов), спущенные на воду в 1779 году, с вооружением в 44 пушки, длиной до сорока метров и глубиной интрюма около трех с половиной метров. Но с ними не мог состязаться в скорости морской ветеран — двухмачтовый бомбардирский корабль «Азов» (командир — капитан-лейтенант Прокофьев). Он с 1771 года участвовал в походах по Черному морю, сражался с османами в Керченском проливе и при Суджук-Кале в годы Первой русско-турецкой войны.

Не лучше выглядели и три двухмачтовые шхуны: «Измаил» (командир — лейтенант Борисов), «Победислав Дунайский» (командир — лейтенант Селиверстов), «Вячеслав» (командир — лейтенант Филатов). Построенные в 1772–1773 годах по чертежам англичанина Чарльза Ноулса, особыми мореходными качествами они не отличались. Разные приключения выпали на их долю. «Победислав Дунайский» у крепости Петровская вмерз в лед и всю зиму 1776 года дрейфовал вместе со льдиной по Азовскому морю. «Вячеслав» в 1774 году, направляясь из Измаила в Керчь, небывалым штормом был занесен… в Таганрог, чудом проскочив при этом узкие места Керченского пролива.

Из старых парусников Азовской флотилии за «Тринадцатым» шел, не отставая, лишь «Хотин», любимец прежнего ее командира вице-адмирала Сенявина. За двенадцать лет эксплуатации его дважды ремонтировали и переделывали. Основа корпуса — шпангоуты из дубов, выросших в Коротояцком уезде Воронежской губернии, — оказались на диво прочными. Первый в серии «новоизобретенных кораблей», участник и свидетель упорной борьбы нашего государства за выход к Черному морю, он достойно дожил до дня, поистине исторического. Вместе с эскадрой Клокачева «Хотин» 2 мая 1783 года вошел в Ахтиарскую бухту.

Вице-адмирал, надев парадный белый кафтан, богато расшитый золотом, давно стоял на шканцах флагманского фрегата рядом с его командиром Павлом Васильевичем Пустошкиным. Оба моряка пристально рассматривали берега залива. Клокачев ранее слышал отзывы о нем российских капитанов, но реальность оказалось гораздо лучше его ожиданий. Впоследствии, в рапорте, отправленном в Адмиралтейств-коллегию в Санкт-Петербург, он написал: «…при самом входе в Ахтьярскую гавань дивился я хорошему ее с моря положению; вошедши и осмотревши, могу сказать, что во всей Европе нет подобной сей гавани — положением, величиной, глубиной. Можно в ней иметь флот до 100 линейных судов; ко всему же тому природа такие устроила лиманы, что сами по себе отделены на разные гавани, то есть — военную и купеческую. Без собственного обозрения нельзя поверить, чтоб так сия гавань была хороша».

Большие корабельные кормовые Андреевские флаги теперь белели над голубой гладью. Гром артиллерийского салюта разорвал вековую тишину и эхом прокатился по прибрежным холмам, полям и балкам. Это приветствовали вошедшую эскадру фрегаты «Храбрый» и «Осторожный», которые стояли на якоре. Флагманский «Тринадцатый» ответил им пятью выстрелами.

Немного погодя послышался отдаленный звон. В монастыре Святого Климента, на самой высокой колокольне, ударили в колокола в честь новых, могущественных хозяев Ахтиара. Курская дворянка с подзорной трубой в руке приблизилась к окну гостевой кельи, выходящему на залив. Она навела окуляр на тихие воды и увидела, что эскадра, разом убрав паруса, еле-еле движется вглубь рейда. Трехмачтовиков там было несколько, потому издалека распознать «Хотин» Анастасия не сумела.

— Прикажете одевать вас, матушка-барыня? — спросила Глафира, кивнув на давно приготовленное и разложенное на стульях дорожное платье, корсаж к нему и две нижние юбки, отлично накрахмаленные.

— Пожалуй, надо и поторопиться, — Анастасия сбросила с плеч атласный халат.

Так они договорились с князем Мещерским, что он, наняв у греков лодку, будет сопровождать ее в морской прогулке от Инкермана к Южной бухте, где встали на якорь корабли эскадры Клокачева. Поколебавшись, Аржанова сообщила ему о приезде матери Козлянинова, которая желает с ней познакомиться. Секунд-ротмистр сразу догадался, зачем. Анастасия просила его держаться скромно, тихо, дружелюбно и не рассказывать об их приключениях в Крыму, дабы не пугать почтенную пожилую даму.

До «Хотина» они добрались за полтора часа. Отдав оба якоря, парусник стоял ближе к западному берегу Южной бухты. Его баркас и две шестивесельные шлюпки, спущенные на воду, сновали между кораблём и сушей, перевозя грузы, необходимые при обустройстве лагеря, а затем и строительстве казармы для экипажа. Первым Аржанову увидел вахтенный офицер лейтенант Мордвинов. Он помог путешественникам подняться на палубу «Хотина» с лодки и послал матроса за капитаном бригадирского ранга.

Командор, весьма обрадованный появлением курской дворянки, не смог, однако, уделить ей сразу много внимания. Он пригласил ее в адмиральскую каюту. Там в данный момент пребывала его родительница. Тимофей Гаврилович представил женщин друг другу, объяснил, что будет занят неотложными делами на корабле еще минут тридцать-сорок, извинился и ушел. Дамам подали чай и сладости.

Это была трудная для Флоры ситуация.

Ей предстояло вести приятный светский разговор с человеком абсолютно незнакомым, чужим, но не врагом государства, а просто относящимся к ней предвзято. Таковое отношение она почувствовала с первых слов, с первой улыбки своей собеседницы.

Ничто не могло расстроить, удивить или напугать Агриппину Ферапонтовну. Рано похоронив мужа, она одна вырастила троих детей, дала им приличное образование и ныне успешно управляла поместьем в Орловской губернии, где проживали сто тридцать пять ее крепостных душ. Старшим сыном она особенно гордилась. Он отлично учился в Морском кадетском корпусе и безо всякой протекции достиг чинов и должностей значительных.

А вот избранница его, Анастасия Петровна Аржанова, ей совершенно не понравилась. Она была красива, — но для семейной жизни сие достоинство является крайне сомнительным, — и вовсе немолода: лет 26–27, а надо бы — 17–18, ибо юную невестку проще взять в руки и затем самой направлять в нужное русло быт и совместное существование молодоженов. В Аржановой орловской помещице не без основания чудился характер сильный, резкий, предпреимчивый. Нет, не позволит она командовать собою, да и мужа при желании сумеет настроить против матери.

Каким образом вдове подполковника удалось охмурить ее замечательного Тимошу, человека зрелого и опытного, Агриппина Ферапонтовна никак не понимала. Невыясненным в ходе беседы осталось и то, чем, собственно говоря, Аржанова занималась и занимается в Крыму, кем ей приходится секунд-ротмистр Новотроицкого кирасирского полка князь Мещерский и где можно навести справки о размере ее движимого и недвижимого имущества.

Все эти насущные, животрепещущие вопросы задать сыну Козлянинова не успела. Гостей пригласили на ужин в кают-компанию «Хотина». По случаю удачного завершения перехода из Керчи в Ахтиар он проходил в торжественной обстановке, при парадных скатертях и салфетках, на серебряной посуде, с отличными винами и закусками из капитанского погреба.

Офицеры «Хотина», вдохновленные новым приездом Аржановой, держались в высшей степени галантно, шутили напропалую и скучать обеим милым дамам не давали. Из общего застольного разговора Агриппина Ферапонтовна узнала много интересного о бое с турецкими пиратами, обстреле и захвате крепости Гёзлёве. Почему-то вдова подполковника играла там некую роль. Хотя, казалось бы, что может сделать в подобной ситуации слабая женщина?..

Ужин затянулся, и Анастасия собралась уезжать на той же греческой лодке в Инкерман. Командор решительно тому воспротивился. Во-первых, плыть в темноте на утлой рыбачьей фелюге по заливу опасно. Во-вторых, на корабле достаточно помещений, чтобы приютить на ночь русских путешественников.

Этот поворот в беседе между сыном и его невестой орловская помещица пропустила мимо ушей, поскольку капитан-лейтенант Морис Орелли полностью завладел ее вниманием, описывая вкус и несравненные качества напитка с его далекой родины под названием «White Horse». Шотландская самогонка произвела свое обычное действие. Агриппину Ферапонтовну бережно довели до адмиральской каюты и передали горничной, которая быстро уложила барыню, что-то бормотавшую себе под нос, почивать на широкой постели.

В опустевшей кают-компании остались Аржанова и Козлянинов. Он молча подал ей руку и отворил дверь, выходившую на «галерию» юта. Они очутились на узком балконе, висящем метрах в трех над темной неподвижной водой Южной бухты. В том и заключалась ее важная особенность. Достаточно глубокая, вытянувшаяся к югу почти на два километра, укрытая от ветров холмами и отделенная от моря главым заливом, она была избавлена от малейшего волнения в любое время года.

Как изваяния, застыли на ее глади ближайшие к «Хотину» фрегаты «Тринадцатый» и «Девятый», бомбардирское судно «Азов» с двумя большими мортирами, установленными на верхней палубе и смотрящими своими широкими жерлами прямо в звездное небо. На всех кораблях уже сыграли вечернюю «зорю», отправив команды на отдых, и зажгли сигнальные фонари на корме и площадке грота-марса.

— Дивный романтический вечер на рейде, — мечтательно произнес командор и повернулся к Анастасии. — Ну, разве плохо стать женой моряка?

— Сдается мне, Тимофей Гаврилович, что ваша матушка придерживается иного мнения, — ответила Аржанова.

— В каком смысле?

— В прямом. Женой моряка меня Агриппина Ферапоновна себе не представляет. Возможно, у нее есть другие кандидатуры.

— Она вам сама сказала? — удивился капитан бригадирского ранга.

— Нет, конечно.

Моряк беспечно махнул рукой;

— Тогда это ваши фантазии! Они всегда сбивают меня с толку.

— Уверяю, что нет. Готовьтесь к серьезному разговору завтра, — посоветовала Аржанова. — Зато теперь я знаю, в кого вы удались своим крутым нравом.

— И в кого же?

— В мать-родительницу.

— Трудно сказать, — Козлянинов вздохнул. — Впрочем, отца я плохо помню, он умер, когда мне было шесть лет. В Морской корпус я попал подростком, и там с нами обходились сурово…

Внезапно вода прямо под «галереей» взбурлила, и какое-то большое существо, изогнутое дугой, снабженное плавниками и длинной мордой, прыгнуло вверх. Оно блеснуло серым мокрым боком под светом корабельного фонаря и снова с громким всплеском ушло на глубину. Так черноморский дельфин, или афалина, представился людям во всей красе.

Аржанова в испуге отшатнулась от перил балкона. Воспользовавшись этим, Козлянинов обнял ее за плечи и привлек к себе. Жадными губами он коснулся сначала ее губ, потом — шеи, плеч, груди. Она оттолкнула его почти грубо:

— Нет… Подожди… Не сейчас.

— Я думал, ты вспоминала меня.

— Само собой разумеется…

Командор, немного отстранившись, по-прежнему держал в объятиях Флору и пристально всматривался в лицо своей возлюбленной. Фонарь на корме желтым светом четко обрисовывал ее высокий лоб, тонкий прямой нос, несколько припухлые губы. Обычно светло-серые глаза Анастасии сейчас показались ему более темными, строгими. Неужели добрая его матушка смогла сильно огорчить курскую дворянку…

— Что ты делала в Крыму полгода? — спросил он после долгого молчания.

— Уговаривала татар стать подданными российской императрицы.

— Они согласились?

— Как видишь.

— Теперь забудь про них навсегда! — Он сжал ее руку.

— Не получится.

— Почему?

— К середине июня я должна вернуться в Карасу-Базар. Светлейший князь Потемкин намерен провести татарскую присягу на Белой скале. Там будут все мои нынешние знакомцы. А их нельзя оставлять без присмотра.

— До июня у нас еще много времени, — заметил Козлянинов.

Дельфины, во множестве обитавшие в те времена в дикой, тихой и глубокой Южной бухте, начали ночную охоту за рыбой и устроили настоящий спектакль. Они совсем не боялись людей, приплывших в их дом, и отважно лавировали между кораблями. Они выпрыгивали из воды то по одиночке, то парами, то по очереди, друг за другом, образуя веселую карусель. Иногда они поднимались над водой почти вертикально и с любопытством разглядывали пришельцев. Иногда непуганые эти морские животные подплывали к самой поверхности, но выставляли из воды только спины и плавники на них и били мощными хвостами, вздымая тучи брызг. Обнявшись, Аржанова и Козлянинов наблюдали за необычным зрелищем до тех пор, пока полная луна, озарявшая бухту, не скрылась за облаками. Но какой подход найти к непреклонной Агриппипе Ферапонтовне, они все же не придумали…

На следующее утро Клокачев собрал на фрегате «Тринадцатый» совещание. Обсуждался вопрос о подготовке к особо торжественной церемонии, каковой виделась вице-адмиралу закладка нового российского города на Черном море. Господа штаб-офицеры и командиры кораблей предложили при производстве оной начать сразу четыре строения из камня. Первое — часовня во имя Святого Николая-угодника как знак ныне утвердившегося здесь православного воинства. Второе — дом командующего флотом недалеко от нее. Третье — кузница как начало будущего большого Адмиралтейства с доками, эллингами, мастерскими, складами. Четвертое — пристань в Южной бухте, чтобы баркасам и лодкам с судов подходить к берегу и швартоваться удобнее.

В экипажах одиннадцати парусников, пришедших в Ахтиар, состояло 1086 человек. На эту рабочую силу Клокачев и рассчитывал. Камень для зданий постановили брать на руинах древнего Херсонеса, кирпичи и черепицу делать из местной глины, коей на раскопах попадалось много, за деревом ездить в дубовые и сосновые леса, что стеной стояли километрах в двадати от гавани, по дороге на Бахчисарай. Пресная вода имелась в реке, которую русские назвали Черной и которая впадала в море возле Инкермана. Кроме того, матросам предстояло расчистить от мелкого дубняка холм, поднимающийся справа от Южной бухты, и проложить на нем первую городскую улицу — Екатерининскую.

Совещание у вице-адмирала длилось около двух часов. Аржанова вместе с матерью капитана бригадирского ранга терпеливо ожидала возвращения командора. Специально для них на верхнюю палубу юта вынесли плетеные кресла. Рассматривая окрестности, освещенные приветливым майским солнцем, обе дамы мирно беседовали. Тему для беседы Анастасия выбрала нейтральную: Крым и его география. Агриппина Ферапонтовна благосклонно внимала рассказу.

Наконец, Козлянинов возвратился на парусник.

С его прибытием все тут пришло в движение. Офицеры, свободные от вахты, поспешили в кают-компанию на командирский совет. Матросы принялись усерднее драить палубу, канониры чистить пушки, солдаты морской пехоты помогать тем и другим. Но солнце поднималось к зениту, и мысли об «адмиральском часе», или раздаче спиртного, мешали нижним чинам сосредоточиться на четком исполнении служебных обязанностей. Дым из трубы камбуза, возвышавшейся на баке, явственно доносил запах щей, сваренных из свежей говядины, и это тоже не способствовало рабочему настроению.

После обеда Тимофей Гаврилович предложил дамам составить ему компанию в плавании на баркасе под парусом для более внимательного осмотра некоторых бухт, прилегающих к главному заливу. Таковое поручение нынче дал ему вице-адмирал. Превосходная погода обещала превратить это путешествие во времяпровождение не только полезное, но и приятное.

Капитан взял с собой на баркас карту, карандаши и штурманский журнал. Его камердинер Роберт Бредшоу — большую плетеную корзину, до отказа набитую съестными припасами, бутылками вина, жбанами с пивом и квасом. Секунд-ротмистр князь Мещерский — два заряженных пистолета и палаш. Анастасия Аржанова — кружевной зонтик на длинной ручке. Госпожа Козлянинова — красивую турецкую шаль, подаренную ей сыном. Шесть матросов ничего не взяли, а просто сели за весла и дружными гребками вывели баркас в главный залив, где дул ветер и можно было поднять на мачте рей с прямоугольным парусом.

— Ахтиарская гавань, — заговорил командор, перекладывая руль влево и направляя баркас вдоль берега, — лежит в 60 верстах от крепости Гёзлёве, в 350 верстах от устья реки Дунай, в 560 верстах от города Константинополь…

— Между прочим, очень близко, — князь Мещерский навел карманную подзорную трубу на юго-запад, но, конечно, столицы Османской империи не увидел.

— Потому турки и дрались за Крым отчаянно, — продолжал капитан бригадирского ранга.

— Еще бы! Тот, кто владеет полуостровом, владеет всем Черным морем.

— Тем ярче наша победа, — улыбнулась Аржанова.

— Мы отдали ей много сил, — моряк задумчиво смотрел на проплывающие мимо желто-коричневые кряжи, что нависали над белой лентой морского прибоя.

— Потомки оценят сие деяние.

— Вы уверены в потомках?

Секунд-ротмистр пожал плечами:

— Ну разве только какой-нибудь идиот предаст интересы своего государства…

— Из-за денег?

— Нет, скорее — по собственной глупости и необразованности.

— Не допускаю такого. В царствующем доме Романовых все — вполне нормальные люди.

— Предположим, не из Романовых.

— Значит, временщик? Да повесить его мало… Господи Иисусе, спаси Россию от бесовского наваждения!..

Агриппина Ферапонтовна не до конца понимала смысл беседы, но тон ее улавливала верно. Говорили между собой единомышленники, люди, связанные исполнением важного и ответственного дела. Голос Аржановой звучал на равных с офицерами, и это орловскую помещицу удивляло. Совсем неженское дело — политика, война, приобретение новых земель. Могут ли подобные отвлеченные предметы объединять женщину и мужчину в брачном союзе, или он распадется при столкновении с прозой обыденной жизни?..

Вскоре показались руины Херсонеса.

Оставив их по правую руку, Козлянинов повел баркас дальше, к концу открывающегося залива, судя по цвету воды, довольно глубокого, длинного, врезающегося в сушу с изгибами. Здесь, с одной стороны, возвышались серые скалы, с другой — лежала ровная ковыльная степь. Командор записал в журнале, что место подходит для устройства карантина для купеческих судов, которые будут приходить сюда из Мраморного моря, где летом нередко вспыхивают эпидемии. Бухту он назвал Карантинной.

На обратном пути Анастасия предложила остановиться и выйти на берег в Херсонесе. Небольшая, полукруглая, уютная гавань его глубиной не отличалась, но имела каменную пристань, возведенную стародавними жителями Тавриды. Воспоминания о хороших событиях связывали Аржанову с Херсонесом. Она посетила его впервые осенью 1780 года, по совету Потемкина. Удача улыбнулась ей. Анастасия сумела найти древнегреческие камеи. Резаные камни потом очень понравились царице и заняли место в ее коллекции в Эрмитаже.

Капитан бригадирского ранга ходил по разрушенному городу и с любопытством слушал пояснения Мещерского. Молодой офицер показал ему не только отлично сохранившиеся крепостные ворота и «перибол» — особое пространство между стенами, — но и привел к развалинам здания, похожего на дворец. Среди его комнат находилась одна — с чудесной цветной мозаикой на полу, изображающей богиню Афину-воительницу, воинов в доспехах и женщин, раздевающихся возле овальной чаши с голубем.

Агриппина Ферапонтовна нашла эту картину совершенно непристойной. Она почти ничего не знала о Древней Элладе и красоту города ее, хотя и многих строений уже лишившегося, не оценила. Масличные и фисташковые деревья, росшие посреди руин, заинтересовали ее гораздо больше. В поместье мать капитана с любовью занималась своим декоративным садом и цветниками. Она и здесь взяла бы корешки и отростки, но неизвестно, приживутся ли экзотические южные растения в Орловской губернии, столь отдаленной от крымского Ахтиара…

Пока господа прогуливались, Роберт Бредшоу сервировал походный завтрак. На земле под невысокими кронами деревьев с первой ярко-зеленой листвой он при помощи матросов расстелил парусину, расставил кружки, тарелки, бутылки с вином, разложил вилки, ножи, льняные салфетки. Затем он выдал служивым жбан пива, по полбуханки хлеба на брата и изрядный кус ветчины. Офицерам и их спутницам предназначались продукты подороже: балык, паштет, сыр.

Крымское вино развеселило путешественников, несколько угнетенных видом давно покинутого людьми Херсонеса. Храм с поваленными колоннами, дома без крыш, улицы, некогда мощеные, но теперь разбитые, — все говорило о печальном течении времен. Были греки, первыми построившие на полуострове города, дороги, сельскохозяйственные фактории. Были итальянцы, создавшие здесь свое капитанство Готия. Были турки, изгнавшие их и основавшие крепость Гёзлёве с крупнейшим в Причерноморье рынком невольников. Однако пришел черед великого северного народа прикоснуться рукой созидания к благодатной земле. Самим Господом Богом завещано русским выйти к южному морю. Они построят на его берегах новый, собственный город — невероятно красивый, легендарный, неприступный для врагов.

Так рассуждали путешественники, когда на баркасе возвращались к «Хотину» в Южную бухту. Анастасия Аржанова, пребывая в размышлениях, смотрела на абсолютно пустынную, безлюдную сушу, подступаюшую к морю то песчаной отмелью, то серыми скалами, то желто-коричневым глинистым обрывом. Флора отчетливо представляла себе тот город, о каком они сейчас мечтали: кварталы домов из белого инкерманского камня, тенистые улицы, широкие проспекты, лестницы, обсаженные тополями и акациями, парки с густой зеленью, площади, украшенные памятниками героям. А над городом и над его голубыми бухтами — великолепный Владимирский собор, золотой крест которого словно горит под черноморским солнцем.

Возможно, в этом городе она была бы счастлива со своим командором…

15 мая 2008 года

Москва — Севастополь — Москва

Примечания

1

— Говорите… Говорите правду.

— Не хочу!

— Неблагодарный.

— Нет-нет, и еще раз нет!

— Да поможет мне Бог достичь цели… (тюрк. — татар.)

2

Современная Феодосия.

3

По-турецки: «Новая крепость».

4

Здесь и далее все факты изложены по послужному списку П. П. Веселитского, хранящемуся в Архиве внешней политики Российской империи, фонд 123, опись 123/П, дело 37, с. 523–526, с. 571–575.

5

Современный город Бердянск.

6

Цитата дана по сборнику под ред. Н. Дубровина «Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы». СПб., 1889, т. IV, с. 859, № 255.

7

Современный город Евпатория.

8

Современный город Старый Крым.

9

Караби-яйла — горный массив в составе главной гряды Крымских гор.

10

Кяфир — человек другой веры, обычно — христианин.

11

Архив внешней политики Российской империи, фонд 123, опись 123/II, дело 37, с. 149–152.

12

Двусторонние мягкие ковры из шелка или шерсти.

13

Архив внешней политики Российской империи. Фонд 123, опись 123/III, дело 82, с. 1. Секретный ордер Потемкина генерал-поручику графу де Бальмену.

14

— Дорогие русские гости, надо спешить. Мы опоздаем…

— Подожди, друг! (тюрк. — татар.)

15

— Добро пожаловать в татарский сад…

— Я рада видеть вас снова, сир.

— Как вы поживаете?

— Хорошо, спасибо. А вы?

— Так себе.

— Почему?

— Это хороший вопрос. Мне бы хотелось ответить на него сейчас же. Прошу вас! (фр.)

16

Омар Хайям. Рубаи. Л.: изд-во «Невский курьер», 1993, с. 117, №№ 428, 429.

17

Российский государственный архив Военно-морского флота, фонд 212, опись 4, дело 5, листы 106–107.

18

Устав Морской. СПб., 1724, с. 105.

19

Современный город Симферополь.

20

Судовой роли «Хотина» за 1782 год не найдено. Все названные здесь офицеры служили на корабле в разное время в период с 1774 по 1783 год. — Примеч. автора.

21

— Боб, эти люди — мои гости.

— Да, командор.

— Думаю, две рюмки нашего бенедиктина будут лучшим угощением для них.

— Без сомнения, командор.

— Сделайте это, пожалуйста.

— Одну минуту, командор (англ.).

22

— Спокойно, Гринго! (англ.).

23

Тиммерман — главный корабельный плотник.

24

Расторгуев В. Судостроение на верфях Воронежского края. 1768–1800 гг. Воронеж, 2003, с. 89, 144.

25

— Кто вы? Я никогда не видел вас на своем корабле… (англ.).

26

Дубровин Н. Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы. СПб., 1889, т. 4, с. 672–673, № 219/11.

27

— Вы очень добры, командор. Спасибо за помощь.

— Не стоит благодарности.

— Проводите меня, пожалуйста.

— С удовольствием, мадам (фр.).

28

Общий морской список. СПб., 1890. Часть IV, с. 397.

29

Жан Рогожинский. Энциклопедия пиратов. М.: Вече, 1998, с. 509–510, 517, 657.

30

Так в обиходной речи называли султана жители Турции в Х веке. — Примеч. автора.

31

Во имя Бога Милостивого и Милосердного… (араб.).

32

Около четырех километров.

33

Устав Морской. СПб., 1724. Книга первая, глава первая, п. I.

34

Что случилось? (англ.).

35

— Гринго, пошел вон! (англ.).

36

— Гринго, на место! (англ.).

37

— Привет, Эзра!

— Госпожа, приветствую вас.

— Ну, как поживаешь, мельник?

— Довольствуемся тем, что Бог дает.

— Ай да молодец!

— Добро пожаловать, дорогие гости! (тюрк. — татар.).

38

Дубровин Н. Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы. СПб., 1889, ч. 4, с. 833, 862, 877, №№ 247, 258, 270. Донесения П. Веселитского за сентябрь — октябрь 1782 года.

39

Общеморской список. СПб., 1892, ч. V, с. 436.

40

— В чем дело, моя дорогая?

— Не беспокойтесь, командор. Это то, что мне нужно.

— Все же вы не более, чем молодая слабая женщина…

— Нет. Вам нечего бояться. (фр.).

41

Все эти данные приведены по сборнику под ред. Н. Дубровина «Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы» СПб., 1889, ч. IV, с. 739.

42

Карачи — князь, знатный вельможа, крупный землевладелец.

43

— Добро пожаловать в дом каймакама. Я рад поздороваться с вами.

— Дружески приветствуем уважаемого Абдулла-бея… Мы второй раз в вашем городе… (фр.).

44

Из письма Г. А. Потемкина, датируемого декабрем 1782 г. Лопатин В. С. Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка 1769–1791. М., 1997, с. 155, № 635.

45

«Военная энциклопедия» изд-ва И. Д. Сытина. М., 1913, т. 13, с. 22. Козлянинов Т. Г. — в 1784 году — контр-адмирал, в 1789 году — вице-адмирал. Участвовал в сражении со шведами при Гогланде в 1788 году, за особые отличия награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

46

Современный город Белогорск.

47

Архив внешней политики Российской империи, ф. 123, оп. 123/2, д. 75, п. 75.

48

Хвала Аллаху! О Господь наш, даруй нам добро в этой жизни, и добро в последующей жизни и обереги нас от мучений адского огня! (араб.).

49

«Военная энциклопедия» изд-ва И. Д. Сытина. М., 1913, т. 12, с. 597, статья «Клокачев Федот Алексеевич».

Content

Алла Бегунова
Когда падают звезды

Глава первая Чрезвычайный посланник и полномочный министр

Глава вторая Тот, кто верит

Глава третья Сбор винограда

Глава четвертая Флагманский корабль «Хотин»

Глава пятая Капитан-командор и его команда

Глава шестая Ветер, волны, паруса

Глава седьмая Осенний шторм

Глава восьмая Пираты мраморного моря

Глава девятая Кровь и вода

Глава десятая У стен Гёзлёве

Глава одиннадцатая Абдулла-бей из рода Ширин

Глава двенадцатая Любовь, похожая на сон

Глава тринадцатая Татарские клятвы

Глава четырнадцатая Город семи глубоких бухт

Примечания