Ольга Шумяцкая

Комедия дель арте

Безумное путешествие в 13 сценах

Место действия

Москва — Венеция — Маленький, никому не нужный городок на севере Италии — Флоренция — Венеция — Москва

Время действия

Наши дни и ночи

Действующие лица

Три закадычные подружки:

Мышка

Мурка

Мопси

Их мужья:

Лесной Брат

Настоящий Джигит

Большой Интеллектуал

Мужчины, которые встречаются на их пути:

Чиполлино — портье в гостинице

Челентано — певец в кафе на площади Сан-Марко

Черрути — завсегдатай ночных клубов, практически ночная бабочка

Чегевара — неизвестный политический деятель

Чинзано — попутчик на трассе Венеция — Флоренция

Чучелло — попутчик на трассе Флоренция — Венеция

Чичероне — экскурсовод-надомник

Пролог

В ночь на пятницу, 13-е, мне приснился страшный сон.

Мне снилось, что малого пуделя Найджела Максимилиана Септимуса лорда Виллероя забрали в армию. В день присяги мы с мужем, Большим Интеллектуалом, приехали его навестить. Офицер провел нас в казарму. В казарме в два яруса стояли койки. На них сладким послеобеденным сном спали солдаты. В углу, отдельно, стояла маленькая железная кроватка. На полу рядом — две мисочки. Одна с водой, другая — с «Педигрипалом». На кроватке, укрывшись серым солдатским одеялом и подложив лапочки под мохнатую щечку, спал пудель.

«Почему такая дискриминация? — сурово спросила я офицера. — Все вместе, а наш отдельно. Что вы себе позволяете?»

«Этот ваш пудель…» — Офицер демонстративно вздохнул, выразительно закатил глаза и замолчал.

«Что вы имеете в виду?»

«Я имею в виду, что этот ваш пудель обладает повышенной степенью наглости. Вчера вечером во время ужина осуществлял хождение по столовой на задних лапах с целью выклянчивания у солдат каши и тушенки, между тем как сам получает полный рацион собачьего корма, как в банках, так и сухим пайком. — Офицер немного помолчал. — Шерсть на лапах отрастил, — наконец сказал он задумчиво. — Портянки игнорирует. По совокупности вышеназванных причин будем через две недели отпускать домой».

И вышел из казармы.

Утром, проснувшись, я первым делом проверила пуделя на наличие. Он валялся под кроватью с клочьями пыли на ушах и оранжевым резиновым мячиком во рту. Я выползла на кухню, где завтракал Большой Интеллектуал, и рассказала ему про свой сон. Интеллектуал слушал невнимательно, ковырялся в остывшей яичнице и косил глазом в газету.

— Совсем с ума сошли! — буркнул он, когда я закончила свою печальную повесть. — Уже пуделей забирают!

После чего посоветовал дверь никому не открывать, а если придут из военкомата и будут стучать ногами, разговаривать через цепочку, — сказать, что пуделя, мол, нет дома, уехал в загранкомандировку и когда будет — неизвестно.

— Но он же… он же… — закричала я, хватая Интеллектуала за рукав. — Он же лает непрерывно! Услышат!

Интеллектуал задумался. Потом решительно шагнул в ванную, открыл шкафчик с лекарствами, вынул бинт и оглянулся. Пудель доверчивыми черными глазенками глядел на него снизу вверх. Интеллектуал наклонился, одной рукой схватил пуделя за морду, а другой обмотал ее бинтом. Пудель потряс головой, но бинт сидел крепко. Тогда он попытался стащить его лапами, но только затянул узел. Пудель застонал и повалился на пол. Интеллектуал удовлетворенно хмыкнул и удалился в спальню — отдыхать после завтрака. Он всегда отдыхает после завтрака, равно как и после других приемов пищи. Итак, он удалился, а я осталась в ожидании худшего. Предчувствия меня не обманули.

Однако, прежде чем рассказывать о бурных событиях, которые ожидали меня в недалеком будущем, разрешите представиться. Меня зовут Мопси. То есть зовут меня, разумеется, по-другому, но все с детства называют меня именно Мопси, так что я и сама уже забыла свое настоящее имя. Мне… впрочем, никому не интересно, сколько мне лет. Самое главное, не интересно мне самой. Я — женщина в самом расцвете красоты. Бывает такой возраст, когда любая женщина, даже последняя дурнушка, вдруг расцветает, как свадебный букет. Скажу без ложной скромности: у меня всегда такой возраст. Я — красавица. Мои лучшие подруги Мурка и Мышка почему-то считают иначе, но ведь в жизни надо доверять только внутреннему голосу, правда? С Муркой и Мышкой мы дружим с детства, и они просто устали мне завидовать. Отсюда их гнусное злопыхательство. Кроме Мурки и Мышки, у меня есть муж — Большой Интеллектуал. Большой Интеллектуал работает кинокритиком. Он смотрит фильмы и пишет на них рецензии в одну газетку. Я тоже работаю кинокритиком и пишу рецензии в другую газетку. Поэтому мы с Интеллектуалом все время безобразно скандалим за место у компьютера. Иногда на рабочем кресле мы застаем окончательно обнаглевшего пуделя Найджела Максимилиана Септимуса лорда Виллероя, который спит там, свернувшись калачиком. Согнать его с належенного места не представляется никакой возможности. Мое амплуа в жизни — хозяйка интеллектуальной собственности.

Моя подруга Мурка живет в Питере. Мурка — обладательница нахального вздернутого носа, толстенького хомячьего животика, двухсотметровой квартиры в центре города, двух детей — ребенка Машки и ребенка Кузи, — боксера Лео и мужа по имени Лесной Брат. Мурка преподает в Питерском университете культуры. Лесной Брат обеспечивает ее потребности по части купить чего-нибудь подороже, растущие с каждым днем в геометрической прогрессии. У Лесного Брата лесозаготовительный бизнес. Он ездит по делянкам и понукает рабочих побольше заготовить дров, чтобы Мурка могла зимой выехать на средиземноморский курорт. Амплуа Мурки — хозяйка жизни.

Моя подруга Мышка живет в Москве. У Мышки — одуванчиковая поросль на голове, здоровенный носяра, который она позиционирует как аристократический, омерзительного вида кот Коточка, муж Настоящий Джигит и ни копейки денег. Мышка — домохозяйка. К плите ее поставил Настоящий Джигит, для которого национальные традиции оказались важнее женского самоопределения Мышки. Джигит спустился к нам с гор. Подразумевалось, что, как любой восточный мужчина, он будет нести в дом деньги. Но никаких денег он не несет, а несет чудовищную околесицу на листе бумаги. Джигит пишет рассказики. Он — писатель. Правда, не родился еще тот читатель… Но об этом не будем. Мы с Муркой Джигита не жалуем, считая, что он погубил Мышку как незаурядную личность. Мышка обожает лечиться. Вернее, так: она обожает чувствовать себя больной. Когда Мышка на десять минут выходит в соседний магазинчик за батоном хлеба, в запасе у нее всегда полная аптечка. Мышкино амплуа — домашняя хозяйка.

В тот день, в пятницу, тринадцатого, стояла жуткая жара. Градусов под тридцать. Я решила вымыть голову, чтобы немножко освежиться. И зря. Потому что, предаваясь усладам личной гигиены, я пропустила самое главное — я пропустила звонок от Мурки.

Большой Интеллектуал постучал ко мне в дверь аккурат в тот момент, когда я в первый раз намылила голову и сунула ее под душ.

— Тебя! — сказал он и протянул трубку прямо в душевую кабинку.

В голосе его было столько яда, что я сразу поняла, кто фигурирует на том конце провода. Интеллектуал, как любой муж-деспот, скептически относится к моим подругам.

— М-м-м-м-м-м-м-м-м-м… — четко объяснила я Интеллектуалу.

— В каком смысле? — поинтересовался он.

— В том шмышле, што у меня во рту, волошах и глажах полно мыла! — сказала я.

— Она в мыле! — объявил Интеллектуал в трубку и отключился.

Следующий звонок раздался аккурат в тот момент, когда я намылила голову второй раз и сунула ее под душ.

— Тебя! — сказал Интеллектуал.

В голосе его было столько раздражения, что я сразу поняла: трубку лучше взять. И взяла. И лучше бы этого не делала, потому что на том конце провода фигурировала вовсе не Мурка. Там фигурировала Мышка.

— Она уезжает! — услышала я истошный Мышкин крик, переходящий в утробный рев.

Мышка всегда рыдает басом. Даже удивительно, как такой толстый голос помещается в таком тощем тельце.

— Она уезжает! — рыдала Мышка. Всхлипывала, икала, хрюкала и, кажется, пускала пузыри.

Вдалеке раздавались стук и пение. Это Настоящий Джигит, аккомпанируя себе на тамтаме, пел грузинские песни на разные голоса. Многоголосье всегда хорошо ему удавалось. Настоящий Джигит предается национальным забавам каждый раз, когда Мышка начинает рыдать, болеть, клянчить деньги и вообще вести себя не так, как бы ему хотелось. Иногда он поет. Иногда танцует, встав на цыпочки и широко разведя руки в стороны. Иногда даже исполняет танец с саблями, используя для этой цели Мышкин хлебный нож с зубчатыми краями. Он этот нож засовывает себе в рот и скачет с ним по квартире под музыку Хачатуряна. Тогда Мышка сильно пугается и просит его немедленно выпустить нож изо рта и танцевать танец с саблей в руке, а лучше всего — в кухонном шкафу, где эта сабля и хранится в мирное время как предмет домашней утвари. Но Джигит ее не слушает и, что самое удивительное, за двадцать лет, что мы его знаем, ни разу не порезался и даже не оцарапался по причине редкой затяжной живучести. Сейчас он ограничился пением, и это был знак, что все не так уж страшно, что Мышкин рев не сильно его взбудоражил.

— Кто уезжает? Мыша! Кто уезжает? — орала я, выплевывая изо рта мыло. — Да прекрати ты реветь!

— Му-у-урка! — прорыдала Мышка. — Он-на ск-к-каза-а-ала, что з-з-десь н-н-ев-в-возмо-о-ожно жи-и-ить!

— Куда она уезжает, Мыша?

— Н-н-не зна-а-аю! Я ч-ч-у-у-вству-у-ю, ч-ч-у-у-вству-у-ю, он-на пок-к-кин-н-н-ет н-н-нас н-н-авсег-да-а-а!

— С чего ты взяла?

— Он-н-а з-з-вони-и-ла!

И я поверила. Я поверила Мышкиной истерике, потому что с Муркой однажды уже произошла подобная история. Вот она.

Муркины скитания

Часть первая

Несколько лет назад Мурка уже проделала подобный эксперимент. Она взяла семью: Лесного Брата, который по национальности белорус и поэтому ни к какой эмиграции, кроме как на свою историческую родину в город Гомель, не пригоден, ребенка Машку, которой в то время было лет пятнадцать и у нее как раз намечался первый роман, ребенка Кузю, которому в то время было года три и поэтому он не возражал, маму, которая никуда ехать не хотела, потому что в городе на Неве у нее муж и хозяйство на ста пятидесяти метрах полезной площади, маминого мужа, который никуда ехать не хотел, потому что в городе на Неве у него Муркина мама и куча работы, — короче, взяв в охапку всю эту ораву, Мурка выехала в Германию на постоянное место жительства. В Питере осталась Муркина бабка, к тому моменту уже нетранспортабельная. Бабке наняли сиделку, чтобы ей не так скучно было проводить освободившееся от Муркиного семейства время, и планировали вывезти за рубеж на специальном самолете с каталкой, капельницей, рентгеном, аппаратом для снятия кардиограммы и полным составом медперсонала на борту.

В Германии Мурка с компанией поселилась в общежитии — в одной комнате на шестерых. И стала сушить Кузины колготки на батарее, что вообще-то ей несвойственно, потому что дома, в Питере, у нее была специальная комната для сушки и глажки белья. Вещи, которые пришли через месяц медленной скоростью, а именно: спальный гарнитур палисандрового дерева, папина библиотека в три тысячи томов с Большой химической энциклопедией, двадцать два чемодана со шмотьем и одна маленькая сумочка, игрушечная железная дорога стоимостью полторы тысячи баксов, портрет Мурки в натуральную величину кисти одного известного питерского художника-анималиста, дубовое кресло Лесного Брата, в котором когда-то сидел граф Юсупов, — так вот, все это барахло по причине отсутствия места в их пятнадцатиметровой комнатенке пришлось свалить во дворе и накрыть брезентом. Во дворе оно пролежало ровно 5 месяцев 18 дней 3 часа и 49 минут. Немцы были очень недовольны тем, что Мурка в их чистеньком дворике устроила помойку, и, сколько она ни доказывала, что это не помойка, а антиквариат, подали на нее жалобу муниципальным властям. Муниципальные власти регулярно, раз в неделю, вызывали Мурку на собеседование и делали ей внушение. Но внушить хоть что-нибудь нашей Мурке — несбыточная мечта. Вещи мокли под дождем, а тем временем у ребенка Машки началась депрессия на почве скоропалительно прерванного романа, Лесной Брат потерял свой лесозаготовительный бизнес, а на пособие по безработице Мурка жить отказывалась, Муркина мама каждый день устраивала скандалы из-за отсутствия в общежитии горячей воды, а мамин муж грозился немедленно уехать в Питер, где у него был недочитан курс лекций на тему: «Транссексуальность в тайском кино». Доволен был только ребенок Кузя, который ничего не понимал. Да, и еще сама Мурка. Мурка тоже была очень довольна тем, что не удается никак нанять специальный самолет и свидание с бабкой откладывается на неопределенное время.

Через 5 месяцев 18 дней 3 часа и 49 минут этой упоительной жизни Мурка сняла роскошную квартиру в центре города, организовала группу бедных эмигрантов и поручила им транспортировать в эту квартиру палисандровый гарнитур и дубовое кресло. Эмигранты взялись за дело с огоньком, надеясь, что Мурка им за это заплатит. Но не на такую напали. Мурка ничего им не заплатила, считая, что на чужбине соотечественники должны помогать друг другу совершенно бескорыстно. И эмигранты, обидевшись, нарочно уронили палисандровый гарнитур и откололи ножку от кровати и кусок зеркала от шкафа. А одному особо отощавшему на эмигрантских харчах экземпляру придавило ногу Муркиным портретом, и он долго лежал в луже возле крыльца, хотя, в принципе, луж в Германии нет. Эта была единственная. Через два дня жизни в новой квартире Мурка объявила, что делать в Германии решительно нечего и пора убираться домой, в Питер. Она расторгла договор с квартирной хозяйкой. Хозяйка договор расторгать не хотела и требовала заплатить неустойку. Но Мурка к тому времени не успела хорошенько выучить немецкий язык и понимала далеко не все, что ей говорят. Она решила, что хозяйка сама хочет ей, Мурке, приплатить пару сотен пфеннигов за то, чтобы она, Мурка, со всем своим семейством осталась в квартире еще хотя бы на пару дней. В том смысле, что жалко расставаться с такими чудными людьми. Но Мурка не пощадила квартирную хозяйку. Она вернулась в Питер. Она вернулась в Питер с Лесным Братом, ребенком Машкой, ребенком Кузей, мамой, маминым мужем, портретом кисти известного художника-анималиста, игрушечной железной дорогой, папиной библиотекой в три тысячи томов с Большой химической энциклопедией и двадцатью двумя чемоданами. Вот только маленькая сумочка, в которой были все документы, потерялась по дороге. И гарнитур с креслом пришлось оставить. Они в поезд не вписались.

А бабку застали живой. Чему очень обрадовались все, кроме бабки, которая после Муркиного отъезда впервые в жизни почувствовала себя человеком. Потом еще года два Лесной Брат налаживал свой бизнес, Муркина мама — хозяйство, мамин муж — лекционный процесс, а ребенок Машка — бесперебойное течение романов. Одна Мурка чувствовала себя прекрасно. И ребенок Кузя, который так ничего и не понял. И бабка, которая через полчаса после появления Мурки в квартире потребовала выделить ей отдельную жилплощадь. Мурка немедленно расселила огромную коммуналку на улице Рубинштейна, перебралась туда и оставила бабку в покое. Так что какая-то польза от этой эмиграции все же была. И вот опять!

— Она сама сказала, что уезжает? — продолжала я пытать Мышку.

— Д-да! — рыдала та.

— И когда?

— Н-н-ичего-о-о н-н-е з-з-на-а-ю!

Я дала отбой и набрала Питер.

— Мура! — сказала я строго, когда Мурка взяла трубку. — Ты чего Мышку пугаешь? Ты куда собралась?

— Никого я не пугаю! Тут невозможно жить! Ты что, не видишь, тридцать градусов жары!

— Так ты на дачу собралась? — осторожно спросила я.

— Ни на какую не на дачу! Я в Италию собралась! В отпуск!

— Ты думаешь, в Италии не тридцать градусов жары?

— Это все равно. В отпуске жара не имеет значения. Поедем как люди, в музей сходим, культурно время проведем.

— Так ты не одна?

— Ну, разумеется, не одна! — Мурка уже начала раздражаться. Она вообще легко выходит из себя.

— А с кем, Мура?

— Господи, ну с кем я могу ехать! С тобой и Мышкой!

— А мы в курсе?

— А зачем я, по-твоему, вам названиваю?

— Я не знаю, зачем ты нам названиваешь, но Мышка лежит в истерике.

— Мышка всегда в истерике. В общем, тебе поручение. Сначала позвонишь Мышке, успокоишь, потом в какое-нибудь турбюро, узнаешь цены на индивидуальные туры — и завтра в семь тридцать чтобы встречали меня на вокзале! Все!

— Мурка! — закричала я. — А может, в Москве в музей сходим?

Но Мурка уже повесила трубку.

СЦЕНА ПЕРВАЯ,

из которой ясно, что у Мурки тоже есть возраст

Ровно в 7.30 утра следующего дня мы с Мышкой стояли на вокзале, как всегда у столбика с табло, где высвечивается номер поезда. Мы всегда встречаем друг друга у столбика, как собачонки. Это Мурка придумала, которая не в состоянии запомнить номер вагона и подойти к дверям.

Мурка появилась, когда толпа уже схлынула и мы начали питать робкую надежду, что в последний момент она забыла о поездке в Москву, или на поезд опоздала, или живот у нее прихватило, или Лесной Брат взбунтовался, или… Да мало ли что может случиться с Муркой! И тут мы ее увидели. Мурка шла по перрону, высоко поднимая ноги в здоровенных бутсах. Было видно, что эти бутсы она с трудом отдирает от земли. Широкий солдатский ремень удерживал на ее толстеньком животике камуфляжные штаны, на голове красовался пробковый шлем, на глазах — мотоциклетные очки. На груди висел бинокль, за плечами болтался рюкзак, в руках она вертела какую-то палку. Мурка бодро прошагала мимо нас и направилась к выходу из вокзала.

— Мура! — закричали мы.

Мурка остановилась и начала вертеть головой, как подбитая цапля.

— Мура! Сними очки! — крикнули мы.

Мурка подняла очки и наконец увидела нас.

— Уф! — сказала она. — Я в них как в туннеле.

— А это что? — Я ткнула в палку, которую она вертела в руках.

— Это альпеншток, — важно ответила Мурка.

— Альпен — што? — пискнула Мышь.

— Альпеншток! — терпеливо повторила Мурка. — Опорно-двигательный препарат.

— Аппарат, — поправила я, но Мурка не обратила на мое замечание никакого внимания. Она вообще не обращает внимания ни на какие замечания, а так как жизни не знает совершенно и отличить препарат от аппарата не в состоянии, то с великолепным апломбом несет чудовищную околесицу.

— Мы ведь в Италию едем, — продолжала она, — а там Альпы, если кто не в курсе. Альпеншток нам очень пригодится.

— А мы что, в горы полезем? — Судя по ее дрожащему голоску, Мышка уже готова была хлопнуться в обморок.

— В горы мы по своей воле не полезем. Но мало ли, вдруг судьба забросит нас в труднопроходимые места.

— Так мы в экспедицию собираемся, — уточнила я.

Мурка помотала головой.

— Значит, в поход. Знаешь, Мур, если ты хочешь в поход, поехали в воскресенье в Малаховку, костерок разложим, шашлычки пожарим. Интеллектуала возьмем и… — тут я запнулась, но, чтобы не обижать Мышку, мужественно продолжила: — И Джигита тоже. А то можно в Сокольники съездить, погулять после обеда. На «чертовом колесе» покатаемся, мороженое купим. А?

— Мороженое мы не купим, я на диете. И вообще попрошу прекратить упаднические разговоры! Вот тут, — Мурка похлопала по упитанному боку рюкзака, — тут все, что может нам понадобиться в момент наибольшей опасности. — Мурка выставила вперед толстенькую лапочку и стала загибать пальцы: — Термос, спички, соль, спиртовка, шерстяные носки, компас, веревка, диктофон.

Мышка слабо хрюкнула и стала заваливаться мне на руки. Я поддержала ее увядающее тельце и решила немножко укрепить дух дальнейшими расспросами. Я свято верю в то, что ясность может все расставить по местам.

— Диктофон… — задумчиво повторила я. — Это еще зачем?

— Потом узнаете, — грубо ответила Мурка и больше в дебаты не вступала. — Так вы идете?

И мы двинулись к стоянке такси. Мурка принципиально не ездит на метро. Говорит, что там можно подцепить какую-нибудь гадость вроде младшего научного сотрудника, 732 рэ в месяц, не считая подоходного налога, 26 (15+11, кухня 4,5), 5-й этаж 5-этажного без лифта, с/у совм. плюс старушка-мама на персональной пенсии библиотекаря районного значения в нагрузку.

— Что с турбюро? — спросила Мурка, когда мы уселись в такси. — Надежное?

Я доступно ей объяснила, что бюро надежное, потому что не наше, а итальянское, головной офис в Милане, если что не так, тут же звоним в Милан, и нам присылают неотложную «Скорую помощь».

При упоминании о «Скорой помощи» Мышка оживляется и впервые проявляет признаки заинтересованности в нашем путешествии.

— В Италии есть «Скорая помощь»? — интересуется она.

— «Скорая помощь» есть везде, — отвечаю я. — Сериал смотрела?

— А реанимация? — продолжает интересоваться Мышка, но ее перебивает Мурка:

— Где сидят? — Это она опять имеет в виду турбюро.

Для Мурки огромное значение имеет, где кто сидит. Это бушует ее буржуазный менталитет. Ей кажется, что если люди сидят на Красной площади, желательно в Мавзолее, а не, предположим, в Северном Гальюново, то людям можно доверять. Вот такая у нас Мурка — пухленький, очаровательный сноб. Поэтому я еще раз доступно ей объясняю, что сидят в Хаммеровском центре, то бишь круче не бывает.

— И охрана есть? — спрашивает Мурка.

— И охрана, — вздыхаю я.

— Ну, хорошо. Уговорила. Почем берут?

Я доступно объясняю, почем берут. Мурка важно кивает. Мышка пищит что-то невразумительное и забивается в угол. У Мышки нет ни копейки денег. Я вообще не очень представляю, на что рассчитывала Мурка, затевая эту поездку. Я вообще не очень представляю, что она думает о людях, глядя на них из окна своего джипа. Мне кажется, она думает, как бы заставить их крутиться вокруг своей драгоценной персоны. У меня вообще нет никаких идей по поводу того, где мы достанем Мышке деньги. Я выполнила Муркино поручение исключительно из чувства долга, крепко сдобренного чувством страха.

Признаюсь: я боюсь Мурку. Я боюсь Мурку в гневе. Однажды я была свидетелем того, как Мурка побила ногами Лесного Брата за какую-то мелкую провинность. Ну, там молоко разлил или свет в туалете не погасил, уже не помню. Мурка пинала Лесного Брата ногами, а Лесной Брат, между прочим, два метра ноль два сантиметра сверху вниз. Мурка безобразно визжала, что выгонит его спать на лестничную клетку, а у Лесного Брата, между прочим, семьсот двадцать два рабочих, двадцать прорабов, пять водителей, не считая мелкого менеджмента на посылках, и каждому он находит что сказать на великом и могучем русском языке. И Лесной Брат стоял, пинаемый ногами, и закрывал лицо руками, и в конце концов случайно этими самыми руками заехал Мурке в глаз. Мурка остановилась и прислушалась к организму. Организм молчал. Глаз не болел. Мурка потерла глаз, но глаз не отвечал на ее призывы. Мурка помчалась в ванную и бросилась к зеркалу. Глаз имел нормальные очертания и приемлемый цвет. Мурка на секунду оцепенела. Она готова была самой себе дать в глаз, лишь бы Лесной Брат всю оставшуюся жизнь чувствовал себя виноватым. Но тут ее взгляд упал на флакон с жидким мылом. Мурка выдавила мыло, разболтала на ладони и засунула в глаз. Глаз немножко поморгал и отдал мыло обратно. Мурка зарыдала и выбежала из ванной. По дороге она наткнулась на Лесного Брата, который ждал ее в коридоре с прожектором на голове. С этим прожектором он долгими зимними ночами бродит по лесу.

— Дай глаз посмотрю, — жалобно проскулил Лесной Брат и сунулся к ней со своим прожектором.

Мурка оттолкнула Брата и помчалась в спальню. В спальне она повалилась на кровать и тут же уснула беспробудным сном. Все-таки сильный нервный стресс. Наутро она первым делом бросилась к зеркалу, но ничего утешительного в нем не увидела. Глаз как глаз. Тогда она взяла черные тени и темно-коричневую помаду и намазала вокруг глаза синяк. И в таком виде с выражением тихой скорби на лице, подволакивая ноги, выползла на кухню. Увидев синяк, Лесной Брат понял, что ему пришел конец. Он повесил покаянную головушку на богатырскую грудь и встал перед Муркой на колени. Но тут, как назло, мимо проходил ребенок Машка.

— Ты что? — спросила она Лесного Брата, с интересом глядя на эту душераздирающую композицию. — Ты что это ползаешь? Она же помадой глаз намазала.

Лесной Брат молча встал с колен, молча повернулся и молча ушел.

— А я все равно самая больная! — склочно вякнула Мурка ему в спину и тут же успокоилась.

Мурка придерживается того мнения, что лучше ссор могут быть только ссоры, на которых еще не орал, и, не успев выйти из одного скандала, тут же начинает морально готовиться к другому. Потом она хлебала чай в кухне и шумно отдувалась.

— Уф! — говорила она, и глаза ее были страшны. — Достал! Хоть бы в игрушку превратился, что ли!

— В какую игрушку, Мура? — с содроганием спрашивали мы с Мышкой.

— Ну, в такую, которую надевают на руку, как варежку. Петрушка называется. Тогда с ним можно было бы управляться одной левой!

В принципе, это здравая мысль. Мне тоже иногда хочется превратить Большого Интеллектуала в марионетку. Что уж говорить о Мышке! Она спит и видит, как бы сделать из Джигита игрушечного зайца. Я закрываю глаза и представлю себе картинку: Настоящий Джигит весь в мехах, с помпоном, торчащим из попы, заводным ключиком, торчащим между лопаток, скачет по Мышкиной квартире и бьет в барабан шерстяными лапами. На голове у него — кепка-аэродром, в кепке — прорези, из прорезей торчат заячьи уши. Мышка наклоняется, сажает его на ладонь и ласково кормит морковкой. Настоящий Джигит хрупает морковку и смотрит на Мышку печальными красными глазками. Глазки у Джигита действительно красные — от алкоголического рвения, в этом смысле он типичный Братец Кролик. Мышка чешет Джигита за ушами. Джигит щурится от удовольствия и мурлычет. «За-а-инька, се-е-еренький!» — лепечет Мышка и, умиляясь, целует Джигита в розовый нос. Джигит бьет в барабан и исполняет грузинскую песню «Сулико» на языке оригинала. Красота!

Но я отвлеклась.

Итак, мы сидим в турагентстве, и в воздухе носятся волшебные слова «трансфер», «ваучер», «сингл», «дабл» и «визовый режим для граждан слаборазвитых стран». Это Мурка ведет переговоры с девушкой из офиса. Девушка из офиса обещает нам разработать маршрут следования по Италии и даже забронировать билеты на электричку. Мурка благосклонно кивает и важно отвечает, что билеты на электричку нам насущно необходимы, не пешком же, в самом деле, бродить по этой Италии, и нельзя ли еще забронировать билеты на такси. Девушка отвечает в том смысле, что машину с гидом она организует сей же момент.

Но гид Мурке не нужен. Она сама себе гид. Она сама когда-то водила экскурсии по пригородам Питера и своими лекциями испортила отпуск не одной сотне американских старушек. Она не хочет, чтобы ей тоже портили отпуск.

Девушка протягивает руку, берет наши загранпаспорта, листает их и вежливо улыбается.

— Вот вы… м-м-м-м-м… Мура… м-м-м-м-м… — Она пытается выговорить Муркино отчество, которое, в принципе, выговорить невозможно.

Невозможно даже представить, что у кого-то в жизненном активе имеется такое отчество. Отчество у Мурки «Иноновна». Ее папу ее бабка в порыве материнской любви назвала Иноном. Но это, так сказать, полуфабрикат. Когда Мурка получала паспорт, паспортистка немножко перестаралась и вместо Иноновна написала Ипоповна. Ну подумаешь, какая разница, где палочку у буковки ставить. Мурка долго орала, топала ногами и трясла кулаками, но паспорт так и не поменяла. Лень-матушка. Поэтому она быстро перебивает девушку:

— Просто Мура.

— У вас, Мура, паспорт просрочен. Менять надо, — говорит девушка и делает печальное лицо. Дескать, мы так вам сочувствуем.

Мурка забирает паспорт и долго крутит перед носом, явно не понимая, о чем идет речь.

— Мурыль, а визу-то ты не получишь! — говорю я ядовитым голосом. — Мы с Мышкой без тебя улетим!

— Не улетите, — уверенно отвечает Мурка. — Куда вы без меня! Два слабосильных мыша!

Действительно, куда мы без нее!

И мы снова едем на вокзал. И бежим по перрону. И влетаем в последний вагон. И Мурка сует проводнику сумму денег в купюрах. И тот сажает ее на лучшее место. И поезд трогается. И мы с Мышей выскакиваем на ходу. И семеним вслед уходящему поезду. И машем Мурке. И Мурка появляется в дверях тамбура. В руках у нее рюкзак с термосом, спичками, солью, спиртовкой, шерстяными носками, компасом, веревкой, диктофоном, а также альпеншток.

— Оставляю вам самое дорогое, что у меня есть! — кричит Мурка и кидает нам рюкзак с альпенштоком. — Через неделю буду!

Но через неделю Мурка не появляется. Я вам больше скажу: через две недели она не появляется тоже. Поездка в Италию начинает тухнуть, и это мне очень не нравится, потому что под эту поездку я выпросила на работе отпуск. И Мышке это тоже очень не нравится, потому что под эту поездку она выпросила у Джигита увольнительную. Через две недели мы звоним Мурке.

— Не дождутся! — кричит она и бросает трубку.

Кто не дождется? Кого не дождутся? Где не дождутся? Может быть, надо кого-то поторопить? Через пару дней мы звоним снова и готовимся задать ей интересующие нас вопросы. Мурка берет трубку.

— По вопросу отбывания за рубежи нашей родины с ознакомительной поездкой прошу ко мне больше не обращаться! — четко выговаривая слова, произносит она и отключается.

И мы остаемся на другом конце провода в полном недоумении.

— Что делать? — растерянно спрашиваю, я Мышку.

Мышка пожимает плечами.

— Может быть, позвоним Лесному Брату? Вдруг он в курсе?

Мышка кивает. Мышка на все согласна — лишь бы не проявлять инициативу и не прилагать усилий. Я набираю мобильный Лесного Брата.

— Братик, — говорю я с плаксивой интонацией, чтобы он не очень злился, что мы отвлекаем его по таким пустяковым делам, — что с Мурой? Она в себе?

— В себе, в себе, — отвечает Лесной Брат.

На том конце слышны жуткие удары топора по нежному телу ни в чем не повинных елочек. Иногда мне кажется, что Лесной Брат выбрал свою лесоповальную деятельность как компенсацию тех невыносимых душевных и телесных страданий, которые приносит ему жизнь в одной квартире и в одной постели с нашей Муркой. Попросту говоря — Лесной Брат отыгрывается на природе.

— А что у нее с загранпаспортом? — осторожно спрашиваю я.

— А ничего у нее с загранпаспортом, — язвительно отвечает Лесной Брат и даже мерзко хихикает, вкладывая в это хихиканье весь яд, который накопился в его организме за годы проживания с Муркой. — Просрочен.

— А новый она что, не взяла?

— А новый она не взяла, — злорадно говорит Лесной Брат. — Не дают. У нее внутренний тоже просрочен.

— А внутренний что, тоже не дают?

Тут Лесной Брат разражается поистине демоническим хохотом.

— А внутренний она сама не берет.

— Почему? — спрашиваю я, чувствуя, как от этого разговора у меня начинается легкое головокружение.

— А она не знает, что в стране была смена паспортов. Она решила, что у нее паспорт по возрасту просрочен, и не хочет в этом признаваться.

— По возрасту? — удивляюсь я. — Но ведь по возрасту в сорок пять меняли…

И тут страшная догадка пронзает мой без того некрепкий организм. Мурка скрывала от нас свой истинный возраст!

— Погоди! — кричу я Брату. — Погоди! Не клади трубку! — и поворачиваюсь к Мышке. — Мыша! Ты слышала? Ей уже сорок пять! — и разражаюсь таким же демоническим хохотом, как давеча Лесной Брат.

По лицу Мышки бестолково блуждают чувства. Чувства такие: удивление, непонимание, осознание и, наконец, чистая детская радость.

— Сорок пять! — бормочет она. — Вот это здорово! А мы-то думали, она наша ровесница! Это на сколько же она нас старше…

Но тут в трубке снова раздается голос Лесного Брата.

— Да никакие ей не сорок пять! — говорит он, и я чувствую, как на меня вылили ушат холодной воды. — Она вообще не знает, что в сорок пять паспорта меняли. Просто решила, что по возрасту, а по какому — ей без разницы. Все, девочки, отбой, у меня лесоповал из-за вас стоит.

Мы с Мышкой грустно глядим друг на друга. Праздник не удался. Я снова беру трубку и вяло набираю Мурку.

— Мура! — строго говорю я. — Нам тут Лесной Брат сказал, что ты паспорт не хочешь менять…

В трубке раздается волчий вой, переходящий в поросячий визг.

— Вы! — орет Мурка. — Вы! Лучшие подруги! Вы рассказали ему про мой возраст! Ему, мужчине моей жизни! Да я лучше возраст поменяю, чем паспорт!

— Мура! — еще строже говорю я. — Не визжи! Ничего мы ему не рассказывали. Он сам нам все рассказал. Он, Мура, с тобой пятнадцать лет живет, он про твой возраст лучше тебя знает.

— Дудки! — орет Мурка. — Нет у меня никакого возраста!

— Есть, — говорю я, сменяя гнев на милость. — И возраст твой, Мура, прекрасен. Каждая хотела бы иметь такой возраст, но не у каждой получается. Особенно гражданки пенсионного возраста могли бы тебе позавидовать.

— Правда? — спрашивает Мурка, и в голосе ее слышится робкая надежда на то, что еще не все потеряно.

— Правда. Гебе надо гордиться своим возрастом, Мура. А что касается паспорта, то его сейчас всем меняют независимо от возраста, пола, национальности и гражданского состояния. Не отрывайся от народа, Мура. Нехорошо это. Иди в милицию и сдайся властям вместе со старым паспортом! Заодно отчество поменяешь, — подумав, добавляю я.

Последний аргумент сломил ее окончательно. Мура пошла. Под давлением нашей с Мышкой общественности Мура пошла прямиком в паспортный стол и выяснила часы его работы, которые никоим образом не совпадали с часами ее жизнедеятельности. В том смысле, что, когда она еще спала, они работали, а когда она просыпалась, они уже рулили домой. И Мура еще раз напряглась и поставила будильник на одиннадцать часов утра, чтобы не опоздать к закрытию паспортного стола. И стала ходить к ним каждый день. Но не потому, что они так сильно ей понравились. Просто вырисовывалась странная тенденция: когда бы Мурка ни пришла в паспортный стол, паспортистка обедала. Вместе с ней обедали все сотрудники этой богоугодной организации. Иногда это был ранний обед типа второй завтрак, иногда поздний типа полдник, иногда праздничный типа в честь дня железнодорожника. В любом случае им было не до Мурки. И вот они не спеша себе обедали и во время обеда рассказывали друг другу про свою горькую женскую долюшку, а Мурка сидела в коридоре и глотала слюнки.

Так она сидела несколько дней, а потом встала, подошла к столу и как следует подкрепилась селедкой. Паспортистка посмотрела на Мурку строго, тем самым давая понять, что право на селедку имеют только граждане с персональным женским горем в активе. Мурка призадумалась, поднапряглась, даже глаза выпучила, но не обнаружила у себя никакого, даже самого завалященького, женского горя. Тогда она решила пойти на хитрость. Она показала теткам свой старый паспорт и сказала, что муж-самодур выгнал ее с этим паспортом из дома как объект, не имеющий надлежащей прописки, а у нее, между прочим, дети — ребенок Машка и ребенок Кузя (что правда), — и теперь дети останутся без матери и пойдут по миру с протянутой рукой (что тоже правда — руки у этих детей загребущие), и в эту протянутую руку кто-нибудь непременно положит бычка, только не в томате, а в какой-нибудь дряни из ближайшей лужи, и дети возьмут в свой нежный детский ротик эту дрянь (что неправда, потому что ребенок Машка — здоровенная девица двадцати лет и курит, как лошадь), — так вот, взяв в ротик дрянь, они тут же отравятся и закашляются туберкулезным кашлем, и в этот миг страна потеряет двух полноценных граждан.

Так вдохновенно врала Мурка, пока не подавилась селедочной костью и сама не закашлялась. В этом месте тетки прекратили обедать и огласили окрестности бурными аплодисментами. Из Мурки вытащили кость и на следующий день в присутствии начальника отделения милиции подполковника Ненегро ей был торжественно вручен новый паспорт. Пионеры спели в ее честь «Взвейтесь кострами, синие ночи!». Церковный хор исполнил псалом № 5. А ансамбль песни и пляски восьмой колонии строгого режима, участники которого как раз в тот момент давали концерт в отделении милиции, сбацали знаменитую песню «Мурка», щелкая себя пальцами по надутым щекам. Мурка была счастлива.

СЦЕНА ВТОРАЯ,

в которой Мопси демонстрирует чудесное знание иностранных языков, а Настоящий Джигит — чудеса творческой самоотдачи

И вот Мурка опять в Москве. Через полтора месяца после предыдущего визита. Она выходит из поезда, помахивая двумя новенькими паспортами, как будто их получение — ее личная заслуга.

— А вы волновались! — говорит она с восхитительным самодовольством. — Что бы вы делали, если бы я вовремя не спохватилась! Впредь вам наука: документы надо менять вовремя!

И мы снова едем в турагентство. Девушка в турагентстве наши с Мышкой паспорта берет не глядя, а Муркины тщательно изучает — видно, что доверия к нашей Муре у нее нет. Но и претензий не оказывается. Девушка собирает наши документы в конвертик и объявляет, что мы совершенно свободны… м-м-м-м-м… на две… м-м-м-м-м… нет, на три недели.

— Как? — кричим мы хором. — Как на три недели?

— А что вы хотели? — удивляется девушка. — Визу раньше не дадут.

— Дадут! — уверенно заявляет Мурка.

Девушка жалостливо улыбается.

— Вы понимаете… м-м-м-м-м… уважаемая, — вступаю я в разговор. — Дело в том, что лето заканчивается. Нам бы до конца лета успеть.

Но девушка только пожимает плечами. Наши проблемы ей не интересны.

— В Италии тепло до октября, — равнодушно бросает она. — Так будете оформляться?

Мы киваем. Ничего другого нам не остается.

Мы выходим на крыльцо. Мурка закуривает свою вонючую коричневую сигаретку.

— Придется возвращаться домой, — говорит она, и в голосе ее ясно чувствуется тоска.

— Можешь не возвращаться, — отвечаю я. — Поживешь у меня.

— Как ты себе это представляешь? У меня, между прочим, дети.

О детях Мурка вспоминает редко, но против такого аргумента, как говорится, нет приема.

Мы молчим. Мурка курит.

— Все, что ни делается, все к лучшему, — наконец изрекаю я. — По крайней мере, успею доучить итальянский.

— А ты что, учишь итальянский? — удивляются девицы.

— Ну, да… — мямлю я. — Надо же там как-то изъясняться на родине Данте и Петрарки. Между прочим, очень легкий язык. Главное — ударять на согласные, как будто все время спотыкаешься.

— Такой же легкий, как немецкий? — язвительно спрашивает Мурка.

Тут надо рассказать маленькую историю под названием

«Немецкие страдания»

В детстве я была очень талантливым ребенком. Таким талантливым, что мама с папой, несмотря на мое сильное сопротивление, отдали меня в школу с углубленным изучением ряда предметов на немецком языке. Дело в том, что немецкий язык вызывал у меня даже не отторжение, а судороги всего организма. Когда я слышала немецкую речь, мне казалось, что на меня лает немецкая овчарка. А может быть, это была детская интуиция — известно же, что у детей интуиция развита почти так же, как у зверей. Может быть, я уже тогда понимала, что ничего хорошего от этого языка мне ждать не приходится. Но родители настаивали. Сейчас я думаю, что им было просто лень водить меня в другую школу. Им вообще было не до меня. Все свободное время они по молодости лет проводили в кино и на вечеринках у приятелей. Школа в соседнем дворе, куда я могла бегать самостоятельно, в этом смысле очень развязывала им руки.

Так вот, школа. Предметы, которые там преподавали на немецком языке, были такие: собственно немецкий язык, а также пение и физкультура. Под бравурные бряцания «музички» на разбитом пианино мы разучивали песни немецкого пролетариата 30-х годов, а затем переходили в спортзал, где физрук орал нам «Шнеллер!» и «Хенде хох!». Вот в такой невыносимой атмосфере протекало мое босоногое детство. Иногда нас вывозили в школу при посольстве ГДР, где мы должны были дружить с немецкими пионерами-тельмановцами. И мы томились в их спортзале на лавках и глядели, как они между собой дуются в волейбол. Иногда их привозили к нам. Тогда в столовой накрывались столы, и буфетчица тетя Зина, которая в обычной жизни орала нам: «Примите руки от раздачи!», ходила по залу, с трудом удерживая улыбку на живописном по случаю праздника лице, и разносила пирожки с капустой. Высшим пилотажем считалось обменять наш, красный, галстук на их, синий, и на следующий день явиться в нем в школу.

Потом мы подросли, и наши девичьи формы перестали вписываться в форму школьную. Обаяние синих галстуков несколько потускнело. Народ взялся за ум. К десятому классу я с удивлением обнаружила, что одна моя одноклассница читает в подлиннике Шиллера, а другая переводит роман пролетарской писательницы Анны Зегерс «Седьмой крест» в вольном поэтическом стиле, невзирая на то что роман написан прозой. Тут мне взгрустнулось. И я решила тоже взяться за немецкий язык. Я пошла к нашей училке и заявила, что хочу переписываться с каким-нибудь немецким пионером. От этого заявления она вздрогнула, потому что нормальные люди закончили пионерскую переписку в шестом классе. Но адрес дала. Пионера звали Штефан, и было ему в ту пору одиннадцать лет. Обложившись словарями, я написала ему письмо из трех фраз. В первой фразе я приветствовала его коротким, но мощным приветствием, которое должно было произвести на него неизгладимое впечатление. «Дорогой Штефан!» — писала я. Во второй фразе я сообщала, что меня зовут Мопси и я советская школьница. Возраст я оставила за кадром. В третьей я прощалась с ним таким же коротким, но мощным прощанием. «Ауфвидерзеен!» — обещала я бедному Штефану, что, как известно, означает: «До скорого свидания!»

Вся семья с нетерпением ожидала ответа от Штефана. Через месяц письмо пришло. Я вскрыла конверт и к ужасу своему увидела пять страниц, написанных убористым почерком. Тут открылась дверь, и в дом вошел папа.

— О! — сказал он. — Письмо! Из ГДР! Ну, читай, дочурка!

И дочурка начала читать. Я читала как бы про себя, время от времени прерываясь на невнятное бормотание и возгласы. Папа заинтересованно смотрел на меня. Наконец не выдержал.

— Что пишет? — спросил он.

— Все в порядке, — ответила я, пресекая дальнейшие расспросы, и забормотала дальше.

«Ага, понятно, — бубнила я, переворачивая страницы. — Хм, интересно! О, надо же!»

— Неужели ты все понимаешь? — ласково спросил папа.

— Конечно! — ответила я и подумала, что это как-то неестественно — все понимать. Надо же хоть что-нибудь и не понять. А то не поверит. — Ой, — сказала я, как бы споткнувшись на самом трудном месте. — Вот тут непонятно. Сейчас посмотрю в словаре, — и полезла в шкаф.

— Где? — спросил папа, выхватывая у меня письмо. — Где непонятно?

Я наугад ткнула в какое-то слово. Папа посмотрел. Лицо его налилось малиновым цветом и стало похоже на плюшевый занавес во дворце культуры.

— Что! — заорал он. — Что! Девять лет! Девять лет коту под хвост! — И он выскочил на кухню к маме. — Иди, полюбуйся на свою дочь! — орал он, размахивая письмом. — Я всегда говорил, что твое либеральное воспитание до добра не доведет! Радуйся, у нас в доме великовозрастная идиотка! — И он швырнул письмо прямо на тесто для пирога.

Мама взяла письмо в руки, смахнула с него муку и попросила внятно объяснить, что случилось.

— Она не поняла! — снова заорал папа и разразился жутким лающим смехом. — Лучше спроси, что она не поняла!

— Что? — невозмутимо спросила мама.

— Она не поняла слова «марка»!

С тех пор я всячески старалась ограничить свое общение с немецким языком. Он отвечал мне взаимностью. В университете на факультете журналистики мне, правда, удалось получить пятерку на госэкзаменах по иностранным языкам. Но это не считается. Там все получали пятерки. Даже дура Филимонова, которая заявила, что возьмет себе как иностранный каракалпакский, а так как преподавателей этого языка в Москве нет и никогда не было, на экзамене ей поверили на слово.

Однако судьба меня не хранила. Через много лет после описываемых событий меня занесло на границу Чехии и Германии, в маленький горнолыжный городок. Самое ужасное, что занесло меня туда вместе с Муркой. В этом городке местное чешское население изъяснялось исключительно на немецком языке. Ну и на чешском, конечно, который, в принципе, при большом желании можно понять. Но вот разговаривать… У них там даже обмен валюты шел не с долларов, а с марок. Мурка, натурально, заявила, что я, как носитель немецкого языка, буду ответственной за связи с общественностью, а у меня в голове одна фраза: «I’m Schulerin». Что в вольном переводе с жуткой англо-немецкой помеси означает: «Я — школьница». Причем без артикля, потому что, какого рода слово «школьница», я за десять лет обучения так и не усвоила.

И вот с этой загадочной фразой в голове я плетусь за Муркой в кафе. В кафе сидят жирные немцы и жрут что-то умопомрачительное. Такое все из взбитых сливок, фруктов и шоколадок, все из себя воздушное. Мурка тычет в воздушное и велит заказать ей то же самое. Я бормочу что-то невнятное, официантка кивает и приносит Мурке черствый коржик. Мурка смотрит на коржик, потом на меня, тычет в коржик пальцем и спрашивает очень тихо и очень грозно:

— Это что?

— Это коржик, — честно отвечаю я и не мигая гляжу ей в глаза, чтобы выглядеть как можно искренней.

— Коржик… — задумчиво повторяет Мура, как бы решая важную государственную задачу, а именно: убить меня сразу или чуточку повременить. — Значит, говоришь, коржик. — И глаза ее стекленеют.

Она протягивает лапочку, берет коржик и взвешивает на руке, примеривая, можно ли одним небольшим, но очень черствым коржиком с первого раза проломить мне башку. Потом она широко размахивается, но я хватаю ее за запястье и прижимаю руку к столу.

— Тихо, Мура, — быстро говорю я. — Веди себя прилично, не забывай, что ты в Европе. Держи марку страны. Коржик, конечно, дрянь, но зачем же стулья ломать. Если хочешь, я сама его съем, — выхватываю коржик у нее из рук и запихиваю в рот.

— Заказывай, что велено! — приказывает она, с трудом отдышавшись.

Я снова подзываю официантку. И снова бормочу что-то невнятное. Официантка внимательно слушает и, четко разделяя слова на слоги, вроде как общается с умалишенной, говорит, что у них этого нет и надо бежать на улицу в соседний киоск.

— Бегите! — разрешаю я.

— Един? Два? — спрашивает официантка по-чешски.

— Един! — отвечаю я.

Официантка бежит. Через полчаса она прибегает обратно. В руках у нее блюдечко. На блюдечке валяется одинокий шарик мороженого «Пингвин» полуобморочного цвета. Официантка ставит блюдечко перед Муркой. Мурка цепенеет.

О дальнейшем рассказывать не буду. Можете сами вообразить. Скажу только, что, собираясь с Муркой в Италию, я действительно засела за самоучитель итальянского, и это нам очень помогло в дальнейшем — продираться сквозь Апеннинский полуостров навстречу своему женскому счастью.

Итак, мы стоим на крыльце турагентства, Мурка курит, а мы с Мышкой грустим. И тут Мышь говорит то, о чем нам следовало бы подумать раньше.

— А денег-то у меня нет! — говорит Мышка, и видно, что она сейчас заплачет. — Как я поеду?

— Надо что-нибудь продать, — говорит Мурка. — Что-нибудь ценное.

— Ничего ценного у меня тоже нет! — кручинится Мышка.

— У меня есть! — вступаю я. Когда надо помочь подруге, я готова пожертвовать самым дорогим. — У меня есть два ценных меха — пудель и Интеллектуал. Вы же знаете, у них прекрасные шевелюры.

Но Мурка качает головой.

— Не пойдет, — вздыхает она. — Их мех не будет иметь широкого общественного резонанса, выраженного в твердой валюте.

Это по меньшей мере обидно!

— Почему же не будет? — интересуюсь я, и голос мой срывается.

— Потому что это мех местного домашнего значения. К тому же у Интеллектуала нет подшерстка!

С этим трудно не согласиться.

— А тандыр? — спрашиваю я. — Можно же тандыр продать. Это же антиквариат!

Тем, кто не читал повесть «…И другие глупости», поясню: свекровь Мышки, мать Настоящего Джигита, живущая — к большой Мышкиной радости — в далеком горном ауле, как-то подарила Мыши тандыр, чтобы та врыла его в землю и пекла Джигиту лепешки. Никаких лепешек Мышка не печет, но тандыр вот уже двадцать лет пылится у нее в квартире. Мышка разводит в нем кактусы. Этот самый тандыр я и предлагаю продать как предмет средневековой утвари и большую этническую ценность. Девицы соглашаются, и мы едем к Мышке собирать тандыр в дальний путь.

Мы входим в Мышкину квартиру, стараясь ступать как можно тише. Джигит, как всегда, торчит дома, а нам не хотелось бы его беспокоить. Джигит все-таки очень привязан к своему национальному прошлому. Мы тихонько крадемся на кухню, вытаскиваем из тандыра кактусы и ссыпаем землю в мусорное ведро. Потом мы драим тандыр горячей водой с «Пемолюксом», чтобы он приобрел товарный вид. В этот миг на пороге кухни появляется Джигит. На голове у него папаха, на мощной волосатой груди — полосатый махровый халат, продранный в некоторых особо заметных местах, на ногах — валенки.

— Вах! — восклицает он и интересуется, что это мы тут делаем.

— Инвестируем Мышь! — отвечает Мурка.

Но Джигит не понимает таких сложносочиненных слов. Он задумывается и хмурит соболью бровь.

— Господи, ну что тут непонятного! — раздражается Мурка. — Продадим тандыр, получим деньги, Мышь в Италию поедет.

И тут Джигит делает невероятное. Он подскакивает как мячик, запрыгивает в тандыр, растопыривает руки и упирается ими в стенки. Тандыр ему как раз по размеру. Выковырять его оттуда не представляется никакой возможности.

— Нэ дам! — говорит он. — Мама падарыл!

Это сильный аргумент. Против мамы не попрешь. Мы растерянно смотрим на Джигита, который сидит в тандыре и, кажется, вообще не планирует выбираться наружу. И тут Мышь тоже делает невероятное. Она подскакивает к Джигиту, срывает с него папаху и кидает в сторону — как собачонке. Такой смелости мы от нее не ожидали. С диким воем Джигит бросается за своей папахой. Мы беремся за тандыр и кантуем его к выходу. Но тут на пороге снова появляется Джигит. В папахе.

— Парашу! Нэ нада! — говорит он плачущим голосом и умоляюще складывает руки. — Я сам! Дэнги сам дастаю!

— Что «сам»! Какие деньги! Да ты за последние десять лет копейки не заработал! — в три голоса кричим мы, наступая на Джигита.

— Я сам! — шепчет затравленный Джигит, и по его небритой щеке ползет скупая мужская слеза, похожая на прозрачную муху.

Мышка бросается к нему и кулачками отирает слезы.

— Он сам, он сам, — бормочет она. — Не плачь, маленький!

— Как надоели, — говорит Мурка и даже сплевывает от отвращения. — Как надоели эти телячьи нежности! Короче, так. Уезжаю домой. Через три недели вернусь. Чтобы деньги были!

И они были.

Главный продукт жизнедеятельности нашего Джигита — детские рассказики пионерской тематики. На этих рассказиках в период прощального цветения советской власти он вполз в Союз писателей и даже получил квартиру. Он печатал их в «Пионерской правде», «Костре», «Пионере», «Юном натуралисте», «Юном следопыте», «Юном технике» и «Юном киномеханике». Только в «Юный зоотехник» их не брали, что очень огорчало автора.

Потом советская власть неожиданно кончилась, и вместе с ней кончился спрос на рассказики Джигита. Он бороздил моря и океаны российской словесности, но никуда не мог приткнуться. Видимо, ему требовался необитаемый остров, куда доселе не ступала нога ни писателя, ни читателя. С тех пор он выступает в жэках с лекциями о вреде курения и обдумывает крупную форму. И даже придумал пару-тройку сюжетов для будущего романа. Первый — о том, как один русский офицер украл девушку из горного аула, потом она ему надоела, он решил ее бросить, а девушка взяла и умерла. Этот сюжет он рассказал Мышке и с большим удивлением узнал, что Михаил Юрьевич Лермонтов уже использовал его в повести «Бэла». Второй сюжет был о том, как один русский офицер попал в плен в горный аул и его спасла прекрасная черкешенка. Этот сюжет он рассказал Мурке и с неослабным интересом выслушал информацию о том, что Александр Сергеевич Пушкин уже использовал его в поэме «Кавказский пленник». Третий сюжет был о том, как один полевой командир предал другого полевого командира и переметнулся к русским, однако русские ему быстро надоели, и он ушел обратно в горы, где и погиб геройской смертью. Этот сюжет Джигит рассказал мне. «Пагыб как гордый нэсгыбаэмый рэпэйник!» — рыдал Джигит. После чего с нескрываемым изумлением обнаружил, что и этот его замысел был использован — Львом Николаевичем Толстым в повести «Хаджи-Мурат». И репейник там тоже фигурировал.

В общем, с романом не складывалось, а деньги между тем требовались незамедлительно. И тогда Джигит пошел на хитрость. Он написал рецензию на несуществующий роман под псевдонимом Береттов. То есть он-то хотел взять псевдоним «Беретов», от слова «берет», но по-русски изъяснялся не очень, а писал и того хуже, вот и получился Береттов. И в редакции решили, что псевдоним произошел от слова «беретта», и расценили его как угрозу со стороны неизвестных криминальных структур. И рецензию напечатали. Тогда Джигит послал свою рецензию в другую редакцию под псевдонимом Папахов, что ему было близко. И там решили, что имеется в виду какой-то криминальный пахан в папахе, и тоже сильно испугались. И рецензию тоже напечатали. Таким образом он напечатал свою рецензию 221 раз в 221 издании. И за все получил гонорар. Эти деньги он перевел в твердую валюту и торжественно вручил Мышке в обмен на письменное обязательство, заверенное нотариусом, не трогать тандыр.

А рецензия была изумительная. Мы зачитывались. Вот ее первые строки: «Этот малэнкий кампактный раман напысан с настаяшчим балшим ширакофарматным чуйством и трагыческим выдэниэм кровной дружбы двух братских вооюшчих народов. Тыраж нэ имээт значэния! Настаяшчий лытэратур в тыраж нэ выходыт!» Прекрасно, правда? Только циничная Мурка выступила.

— Ну, ладно «малэнкий», — сказала она. — Это я понимаю, это национальный колорит. Но почему «настаяшчий»? Что он имел в виду?

Но тут Мышка встала на защиту Джигита и ответила, что Джигит пишет, как говорит, и поэтому гораздо ближе к природе, чем Мурка с ее дедушкой-академиком и врожденной грамотностью.

— Естественней надо быть, естественней! — напутствовала Мышка Мурку.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ,

в которой полет проходит нормально

Мы едем в Италию! Мы едем в Италию! Ура! Ура! Ура!

Уже собраны вещи. Накануне отъезда я быстренько покидала в чемодан несколько маечек, два свитера, джинсы, фен и зубную щетку. Мурка протерла окуляры бинокля, прогнала туда-сюда кассету на диктофоне и попыталась разжечь спиртовку, после чего пришлось отказаться от ужина и весь вечер полотенцами выгонять на улицу клубы дыма.

Мышка собиралась более основательно. Она взяла с собой:

— четыре полотенца (одно банное, одно для лица, одно для рук, одно для ног, и сколько мы ее ни убеждали, что в гостинице полотенца меняют каждый день, она не поверила),

— пять упаковок лейкопластырей,

— запасную зубную щетку на случай, если предыдущая скоропостижно облысеет,

— резиновые сапоги на случай наводнения в Венеции,

— кипятильник,

— 21 пакетик с сухим супом — по три на каждый день,

— ночную рубашку без рукавов,

— ночную рубашку с рукавами,

— ночную рубашку из хлопка,

— ночную рубашку из байки,

— пижаму из фланели,

— упаковку «берушей»,

— баночку вазелина на всякий случай,

— восемь упаковок ваты и десять шприцов,

— палку копченой колбасы,

— ночную косынку в мелкий цветочек, доставшуюся ей от бабушки, которую она надевает на ночь вместо сеточки для волос, чтобы утром не очень кудрявиться,

— три чашки,

— три ложки,

— три блюдца,

— три тарелки,

— корзиночку для хлеба,

— мыло «Детское»,

— мыло «Дегтярное»,

— мыло «Земляничное»,

— мыло «Хозяйственное»,

— коробку стирального порошка,

— отбеливатель,

— кондиционер для белья,

— пачку восковых свечей на случай отключения электроэнергии по всей Италии,

— три мотка деревенской шерсти без спиц (потому что спицы Мышка забыла дома).

А также:

— утюг,

— пульт дистанционного управления от телевизора,

— паяльную лампу, потому что у нее в дороге обязательно сломается ручка на чемодане и надо будет непременно ее запаять,

— запасные пакеты для пылесоса на случай, если у горничной закончатся.

На дно чемодана Мышка уложила складной железный штырь. На наш с Муркой вопрос, не второй ли это, случайно, альпеншток, долго мялась и наконец ответила, что это так… мало ли что… ну, словом… в общем… короче… как бы вам сказать… складная капельница. Вдруг кому понадобится. И посмотрела на Мурку. Надо сказать, что одних лекарственных препаратов у Мышки набралось на 6 килограммов 367 граммов. Мы специально взвешивали. Зато первую медицинскую помощь она нам гарантировала.

После того как чемодан был собран, Мышка начала обеспечивать нормальное функционирование ненасытного организма Джигита в свое отсутствие. В рекордные сроки, а именно за один вечер и одну ночь, она приготовила, разлила и разложила по баночкам:

— бульон куриный,

— борщ московский,

— солянку рыбную,

— щи щавелевые,

— суп грибной,

— котлеты киевские,

— котлеты пожарские,

— котлеты отдельные,

— судак «Орли»,

— треску по-польски,

— шашлык по-карски,

— лобио из красной фасоли,

— лобио из зеленой фасоли,

— вермишель отварную,

— рис припущенный,

— картошку жареную в мундире, потому что Мышка забыла ее почистить, а вареную Джигит не любил,

— кабачки тушеные,

— баклажаны печеные,

— пельмени сибирские,

— пельмени домашние,

— пельмени китайские,

— компот из сухофруктов,

— морс из свежих ягод,

— кисель из крахмала

— плюс ведро пирогов с тремя разными начинками.

Потом она села за стол, взяла бумагу и карандаш, составила полный перечень блюд в алфавитном порядке и оставила Джигиту подробную инструкцию, в какой день и в котором часу какое блюдо надо съесть.

Тут нужно на секунду прерваться и сказать о том, что Мышка помешана на домашнем хозяйстве. Однажды с ней приключилась история, которую я называю

«Мышкины зубки»

История эта произошла в городе Москве, на излете перестройки, когда приходилось грызть одну вермишель, и это очень оттачивало зубы. Каждый из нас может назвать себя живым свидетелем того, как в стране закончилась еда. Ну, и Мышка, разумеется. Иногда еда в виде вареной колбасы навещала соседние магазины, но почему-то так выходило, что никого из нас в те краткие мгновения в магазинах не оказывалось. Колбаса появлялась как бы пунктиром: вот она была — и нету.

За своей пунктирной колбасой Мышка ходила в один магазин, сотрудники которого зарекомендовали себя тем, что в отделе хозтоваров цепляли на кастрюли таблички с пояснительными надписями. А директор у них был таджик, и эти надписи писал собственноручно. На большую кастрюлю — «адын гаструл», на маленькую — «адын гаструлчик». Вот в этот рассадник культуры Мышка и наведывалась с целью чего-нибудь понадкусить. Приходит однажды и — о, радость! — как раз к ее приходу продавщица вывозит целую коляску вареной колбасы. Народ ломится к коляске, и Мышка, натурально, ломится вместе с народом. Подбегает, ухватывает колбасный бок и тянет к себе. А с другой стороны чья-та рука хватает тот же бок и тоже тянет к себе. Мышка — к себе, и рука — к себе. И тут наша Мыша, девушка, между прочим, с незаконченным филологическим образованием, наклоняется и кусает эту загребущую руку. Вцепляется мертвой хваткой. Рука немеет и отваливается от колбасы.

Мышка хватает свой трофей, гордо несет домой, делает бутерброд, а остаток кладет в холодильник. Наутро делает еще один бутерброд, вечером тоже. А еще через день колбаса начинает ей надоедать, потому что, если честно, гаже этой колбасы Мышка давно ничего не ела. И колбаса тихо тухнет в холодильнике и даже покрывается зеленым мехом. Потому что выбросить — жалко. Не так Мышка воспитана, чтобы выбрасывать колбасу, даже если она отливает всеми цветами радуги.

Время от времени Мышка подходила к холодильнику, открывала дверцу и любовалась на свою колбасу. А больше там ничего не хранилось, потому что колбасный дух был несовместим с другими продуктами питания. Он вообще был с жизнью несовместим. И вот пришел тот час, когда Мышка подумала, что от колбасы лучше избавиться. И в голову ей пришла светлая мысль. «Дай-ка я подарю ее той укушенной женщине, — подумала она. — Все-таки какое-то утешение бедняжке». И пошла искать женщину.

Сначала она обошла местные поликлиники и посетила травмпункт и везде задавала вопрос: не обращался ли кто за первой медицинской помощью с укусом. Но никто не обращался. Тогда Мышка пошла по подъездам. Она звонила в квартиры и прикидывалась представителем социальной службы, которая оказывает помощь всем несправедливо укушенным. И что вы думаете? Она нашла эту женщину!

Мышка вернулась домой, вынула колбасу из холодильника и упаковала ее в красивую бумажку. А сверху повязала бант. Потом она пошла к этой женщине, позвонила в дверь, а когда та открыла, быстро сунула ей сверток, очаровательно покраснела и прошептала: «Это вам!» И исчезла, как добрый ангел. Больше я ничего не знаю. Рассказывают, правда, что вечером жители района видели бедную женщину. В одном халате, в тапках на босу ногу, растрепанная, она металась по улицам и кричала, что убьет «эту тощую, в кудряшках!».

Но интересно в этой истории совсем другое. Интересно то, что Мышкина соседка тетя Маня, которая присутствовала при процедуре укуса, но которую Мышка в порыве вдохновения не заметила, очень ее зауважала, перешла на «вы», стала называть по имени-отчеству, поздравлять с праздниками и даже приносить кое-чего покушать в красные календарные дни. Позвольте, мол, этим маленьким кусочком песочного торта отметить пятую годовщину вашего проживания в нашей скромной обители. Ну и все в том же духе.

Наш самолет улетает в воскресенье в 14.00. Ровно в полдень мы стоим под табло в зале отлетов «Шереметьева-2». На улице 28 градусов жары. На Мурке ее знаменитые бутсы и защитный шлем. На Мышке — сапоги на меху и теплая куртка с капюшоном. В руках — зонт. На всякий случай. Мало ли что. Вдруг буран. Или ураган. Или всемирное похолодание. Или тропический ливень. Или землетрясение. Или нас выселят из гостиницы и придется ночевать под открытым небом. Мышка очень нервничает. Мышка всю жизнь завидовала тому, что Мурка скачет по странам и континентам, как пудель за мячом. Кстати, за границу Мышка однажды ездила. Мы вывозили ее в Турцию на отдых, и я не помню, чтобы она, так психовала перед таможней. Объяснение этому парадоксу одно: она рассматривала Турцию как бывшую союзную республику. Визу ставить не надо, и улетали мы скромненько — из «Шереметьева-1». А тут такое дело — Италия, капстрана.

Интеллектуал чмокает меня в нос и обещает к моему приезду выковырять из трубы крышечку от зубной пасты. Утром, в спешке, я уронила крышечку в раковину, и ее смыло в колено, что очень затруднило мои дальнейшие сборы, потому что вода перестала сходить и я так и не смогла умыться.

Мы подходим к таможне. Мышка нервничает все сильней. Она ведет себя так, будто везет чемодан, набитый наркотиками, и очень боится, что кто-нибудь об этом догадается. Мышка ежится, озирается, облизывает губы, дергается, втягивает голову в плечи и на подходе к таможеннику полностью теряет голос.

Сфокусироваться на его вопросах ей тоже удается с трудом. Кто-то когда-то сказал ей, что на таможне надо предъявлять все самое ценное. Мышка стоит напротив таможенника и трясет перед его лицом пальцем с обручальным кольцом. Дескать, вот мое золотишко. Таможенник высказывается в том смысле, что лучше бы она убрала руку от его лица и не затрудняла проход граждан за рубежи нашей родины. Тогда Мышка достает из кармана пачку долларов и хрипло спрашивает, не хочет ли таможенник их пересчитать. Таможенник не хочет их пересчитать. Тогда Мышка интересуется, не просветилось ли в ее чемодане чего-нибудь запрещенного к вывозу, потому что, если просветилось, она, Мышка, готова немедленно понести заслуженное наказание. Запрещенное не просветилось. Тогда Мышка опускает руку в карман и извлекает на свет связку английских булавок, купленных вчера в переходе метро. И кладет перед таможенником.

— Что это? — грозно спрашивает таможенник.

— Английские булавки! — охотно поясняет Мышка.

Таможенник совершенно теряется от ее искренности.

— Зачем? — говорит он, и голос его дрожит.

— Пришпиливать! — объясняет Мышка.

— Что? — продолжает не понимать таможенник.

— Все! — продолжает объяснять Мышка.

Она берет в одну руку булавку, а другую протягивает таможеннику и ловко зашпиливает ему карман. И любуется своей работой. Таможенник бледнеет. Он решает, что таким образом ему деликатно намекнули на то, что нехорошо брать взятки при исполнении служебных обязанностей. Хотя никаких взяток ни при исполнении, ни без он никогда не брал, потому что ему никто никогда их не предлагал. Он просто так испугался. По долгу службы.

— Это как понимать? — испуганно спрашивает таможенник. — Это мне… что… такой… гм… — он подыскивает подходящее слово. — Подарок?

— Нет! — радостно отвечает Мышь. — Это колюще-режущий предмет. Вот, хотела пронести в самолет. Может, нельзя?

Тут Мурка делает мощный рывок и выталкивает Мышку в зону паспортного контроля. Мышка тут же начинает бояться паспортного контроля. Ей кажется, что она пытается нелегально перейти границу с чужим паспортом. К окошку она подползает в полуобморочном состоянии. Мурка, видя, что дело пахнет керосином и что Мышка сейчас сдастся властям, твердо чеканя шаг, подходит к ней и берет под руку.

— Вдвоем нельзя! По одному! — говорит девушка в окошке.

— Это — со мной! — чеканит Мурка, и в голосе ее слышится металл.

Девушка сникает. Она берет оба паспорта и начинает их разглядывать.

— Куда летите? — спрашивает она.

Мышка обвисает на руках у Мурки. Она думает, что это допрос.

— В Италию, — честно отвечает Мурка.

— С какой целью? — спрашивает девушка.

Мышка издает предсмертные хрипы.

— Ни с какой! — честно отвечает Мурка.

Девушка шлепает им два штампа и отпускает на свободу.

За кордоном Мышка окончательно ослабевает от пережитого стресса и начинает сползать по стене. Мы подволакиваем ее к креслу, сажаем и покупаем чашку кофе с коньяком.

— Запомни, Мыша, — назидательно говорит ей Мурка, — если тебя все-таки заметут на итальянской границе, ни в чем не признавайся!

— В чем не признаваться, Мура? — блеет Мышка.

— Ни в чем! Поняла?

Мышка кивает, глядя на нас пьяными коньячными глазами.

В самолете мы усаживаем Мышку посередине — чтобы не сбежала. Я сижу с краю, Мурка — у окна, чтобы наблюдать за полетом. Мало ли куда завезут. На Мышке лица нет. Вернее, есть, но почему-то бледно-зеленого цвета. Мышку сильно мутит после коньячных инъекций. Она отказывается от обеда, и Мурка решает, что может ради подруги сделать все, даже съесть ее обед. Она так и говорит: «Ну, чего не сделаешь ради подруги!» Как будто Мышка ее о чем-нибудь просила.

— Мура! — говорю я и предостерегающе поднимаю руку. — Фигура!

— А, ерунда! — беспечно отмахивается Мурка. — В Италии похудею. На макаронах.

Это заявление заставляет встрепенуться даже Мышку, которая позиционирует себя как без пяти минут покойник. Мы с тревогой смотрим на Мурку.

— Вы что, не знали? — удивляется она. — Макароны очень способствуют похуданию. Мартина Навратилова перед самыми ответственными матчами переходила на макаронную диету, чтобы набраться сил. В газетах писали. Главное, чтобы макароны были из жесткой пшеницы и без всего.

— Из твердой, — машинально поправляю я. — А без чего — без всего?

Мурка начинает загибать пальчики.

— Без масла. Без мяса. Без рыбы. Без супа. И главное, без хлеба.

Мышка выслушивает этот перечень и заявляет, что ее сейчас стошнит.

— Иди отведи ее в туалет! — приказывает мне Мурка с куриной ногой в пасти. — Я пока доем. Твою тоже съесть? — И она тянет лапочку к моему подносу.

— Нет, Мура, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие, — мою есть не надо. Я сама ее съем. Если вернусь.

С Мышкой на привязи я тащусь в туалет. Запихиваю ее в кабинку. Мышка издает сдавленные звуки, но я не вслушиваюсь. Я думаю о своей куриной ножке. Увижусь ли я с ней, когда вернусь на место? О ножка! Любимая!

Ножка меня не дождалась.

Мурка сидит, облизываясь. На губах ее играет плотоядная улыбка. В желудке у нее уютно устраиваются три куриные ноги. Подносы уже унесли.

— Совершенно себя не щажу, — говорит Мурка, похлопывая себя по набитому животику, и добавляет: — Ради вас.

И вытаскивает из кармана компас. Мурка собирается следить за курсом самолета. В том смысле, что не отклонились ли пилоты без ее, Муркиного, ведома от нужного курса. Пилоты отклонились. Стрелка компаса дергается и ползет вправо.

— Та-ак! — тянет Мурка. — Доигрались! За рулем чайники! Едем совершенно не туда.

— Не за рулем, а за штурвалом, — поправляю я. — И не едем, а летим. Может быть, разворачиваемся. Тебе это не приходило в голову?

— Разворачиваемся? В каком смысле разворачиваемся? — В голосе Мурки слышны первые раскаты назревающего скандала. Мурка хмурится. Мурка никому не даст спуска. Мурка страшна в гневе. А сейчас Мурка гневается. — Обратно, что ли, летим?

— Разворачиваемся — в смысле ложимся на другой курс.

— Вот именно! На другой курс! — И Мурка начинает подниматься. — На какой это другой курс мы ложимся? Не знаю никакого другого курса! У меня лично курс на Венецию! Надо немедленно идти в кабину и требовать объяснений!

И Мурка пытается переползти через Мышку. Но через Мышку фиг переползешь. Мышка лежит в кресле практически бездыханная, а у Мурки не та комплекция, чтобы протиснуться между Мышкиными коленями и спинкой переднего кресла. Собственно, именно это — слабое здоровье Мышки и внушительная комплекция Мурки — спасло наш рейс. Мурка не добралась до кабины. Мурка застряла. Она застряла так прочно, что даже настоятельная просьба стюардессы занять свое место, привести спинки кресел в вертикальное положение и пристегнуться не возымела никакого действия. Всю посадку Мурка провисела между Мышкиными коленями и спинкой переднего кресла, страшно ругаясь на все авиакомпании в мире, которые делают такие узкие проходы.

Мы благополучно приземлились. И все пассажиры так же благополучно вышли из самолета на летное поле, где их ждали автобусы. Только нас никто не ждал. Наоборот, это мы ждали. Мы ждали, когда придет механик и выколупает Мурку. Механик пришел, стамеской отжал Мурку от спинки переднего кресла, просунул в щель руку и выдернул Мурку наружу. Мурка отряхнулась, посмотрела на нас сверху вниз и сказала:

— Ну, чего сидите? Ночевать тут собираетесь? Я лично вас ждать не буду!

И пошла на выход.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой появляется первый герой романа, а Мурка многое теряет, но при этом не теряется

Итальянскую таможню мы проходим без приключений. Выходим на улицу. Пассажиры нашего рейса уже успели разъехаться по своим отелям. Площадка перед аэропортом пуста. Только вдалеке маячит одинокое такси. Мурка подбегает к такси, стучит в стекло и кричит:

— How much?

Мурка свято верит, что слова «how much» — та универсальная отмычка, с помощью которой в любом конце света можно открыть сердца и официантов, и таксистов, и портье, и продавцов. Надо только крикнуть погромче «how much?» и ткнуть пальцем в нужный предмет. Что она и проделывает сейчас. Она тычет пальцем в такси, как будто собирается его купить. Однако таксист прекрасно ее понимает. Он берет бумажку и пишет: «30». Что означает: «30 евро». Много это или мало — мы все равно не знаем, поэтому безропотно залезаем в машину. Через десять минут таксист паркуется у довольно заштатного отельчика. Отельчик расположен в одном из подъездов жилого дома. Звезды две, я думаю.

Место, куда нас привезли, называется Местре — континентальная часть города, расположенная вдали и от каналов, и от достопримечательностей, и от добропорядочных туристов. Пока шофер выгружает наши чемоданы, я делаю Мурке знаки глазами: мол, что за богадельня? От тебя такого не ожидала. Мурка в ответ тоже лупает глазами и показывает на Мышку. Мышка суетится вокруг шофера и пересчитывает вещи. Она все равно нас не слышит и не видит.

— Это я специально, — шепчет Мурка, не разжимая губ. — Чтобы не травмировать Мышь. Представляешь, что бы с ней было в пятизвездочном отеле?

Я представляю. И внутренне соглашаюсь с Муркой. Мышка в пятизвездочном отеле — это Золушка, не успевшая вовремя уйти с бала и застуканная мачехой. Мышка в пятизвездочном отеле — это обеспеченный нервный стресс с последующим обмороком. Мышка в пятизвездочном отеле — это «Ой, я боюсь позвать горничную, потому что она такая важная, а я в платье тысяча девятьсот семьдесят седьмого года фабрики «Большевичка» и башмаках «Красный скороход»!».

Все-таки Мурка молодец. Это только с виду она черствая и бесчувственная, а внутри — мягонькая, как разогретая булочка. Мурка, а не я догадалась позаботиться о Мышке и пощадить ее чувства, особенно комплекс неполноценности, который у Мыши больше ее аристократического носа. Мурка, а не я догадалась создать ей нормальные условия в непривычных обстоятельствах. Мурка, а не я догадалась облегчить ей стресс от выезда за границу. Я чувствую, как слезы умиления просятся наружу из моих глаз.

— Опозорит, потом стыда не оберешься, — бурчит Мурка где-то сзади, и слезы мои тут же высыхают.

На улице Мышка с криком: «Я сама, да что вы, не затрудняйтесь!» — выдирает чемоданы из рук шофера.

Мы входим в холл. Холл крошечный — два на два, как тюремная камера. В холле — стойка. За стойкой — портье.

О!

И еще раз: О! О! О!

С большой буквы.

Я не буду описывать портье. Просто не смогу. Просто нет таких слов в великом и могучем русском языке, которые могли бы выразить эдакую красоту. Скажу только: у него фигура — как равнобедренный треугольник, поставленный на вершину. А я очень падка на такие именно фигуры, потому что Большой Интеллектуал в этом смысле не очень меня балует. Портье смотрит на нас, и в его прекрасных глазах светится доброта, ум, честь и совесть. Все это там же, в глазах, смешивается и изливается на нас пленительным коктейлем, от которого можно потерять собственные ум, честь и совесть. Если они есть.

— Что стоишь как дура! Закрой рот! — говорит Мурка и пихает меня в бок.

Совершенно оглушенная, я протягиваю портье паспорт. Он берет паспорт и улыбается мне — мне, только мне, мне одной! — чарующей улыбкой.

— Добро пожаловать! — говорит он на чистом итальянском языке, и я издаю громкий стон.

Вы знаете, что такое бельканто? Нет? Вы не знаете, что такое бельканто? Тогда я вам сейчас скажу. Бельканто — это то, что я только что услышала. Я смакую каждый звук. Губы мои шевелятся. Глаза закатываются. Я счастлива.

— Иди, иди, поторапливайся! — И Мурка толкает меня к лестнице. — Интересно, у них в номерах душ имеется? — ворчит она.

Я иду. Поторапливаюсь. Спотыкаюсь на каждой ступеньке. Сзади портье тащит наши чемоданы. Я чувствую спиной каждое его движение.

Душ в номере имеется. Также имеются раковина, унитаз и даже биде, что очень радует моих девиц. Но я не замечаю этих чудес цивилизации. Я падаю на кровать и устремляю глаза в потолок.

— Ой, де-евочки! — мечтательно выпеваю я. — Что я вам скажу!

— Господи, ну что ты можешь сказать! — отвечает Мурка. — Втюрилась в своего Чиполлино, вот и весь разговор.

— Почему Чиполлино? — Я приподнимаюсь на локте. Логика Мурки иногда ставит меня в тупик.

— Потому что это типичное общество «Трудовые резервы». Наверняка где-нибудь имеется дядюшка Тыква и подружка Редиска. Узнаю твой вкус, дорогая.

Мурка — сплошная язвительность. Сзади Мурки скачет Мышка.

— Ага, ага, Чиполлино. Ага, ага, «Трудовые резервы». Ага, ага, вкуса у нее никогда не было, — услужливо поддакивает Мышка Мурке.

Они всегда найдут, что бы такого гадкого мне сказать.

Что касается вкуса, то я полюбила Чиполлино совсем не за его трудовое прошлое, а за прекрасное настоящее. Я полюбила Чиполлино как предмет в пространстве. Как экспонат в музее восковых фигур. Как выставочный экземпляр в палате мер и весов. Как грезу, нашедшую неожиданное воплощение в реальности. Но, кажется, я что-то увлеклась. Кстати, трудовое прошлое у моего Чиполлино имелось, и еще какое. Но об этом — позже.

Между тем Мышка начинает тихую склоку с Муркой. В номере всего одна кровать. Правда, двуспальная. Но — одна! Мурка занимает правую половину. Я уже плюхнулась на левую. Куда деваться бедной Мышке — решительно неизвестно. Мышка ноет. Мышка обвиняет Мурку в том, что она эгоистка, думает только о себе, не заботится о подругах и сняла неправильный номер, в котором ей, Мышке, нет места, что ей вообще нет места в нашей жизни…

Мурка отвечает в том смысле, что хорошо бы Мышке немедленно заткнуться, потому что иначе она, Мурка, ни за что не отвечает, а особенно за то, что Мышке достанется та складная кровать, которую Мурка для нее запланировала. Мышка продолжает ныть, что на раскладушку не ляжет, потому что у всех кровать как кровать, а у нее всегда все самое худшее по остаточному принципу. Мурка отвечает в том смысле, что если Мышка не ляжет на раскладушку, то ляжет на пол, потому что она, Мурка, снимет с себя всякую ответственность за нашу личную безопасность и не станет звонить Чиполлино и требовать дополнительную кровать для Мышки. В этом месте она делает паузу, после чего настоятельно просит Мышку не болтаться под ногами и заняться багажом.

Мышка начинает распаковывать чемоданы. Она небрежно кидает в шкаф мои маечки и джинсы, потом тщательно раскладывает на полках свою посуду, утюг, паяльную лампу, три мотка шерсти, пульт дистанционного управления для телевизора, запасные пакеты для пылесоса и 6 килограммов лекарств. Складную металлическую капельницу она пристраивает в угол. Потом отступает на шаг назад и любуется проделанной работой.

— Вот так! — говорит Мышка, и в голосе ее чувствуется удовлетворение хорошо поработавшего человека. — Теперь не пропадем! — и открывает последний чемодан.

Дикий крик ужаса оглашает итальянские окрестности. Мы бросаемся к Мышке. Мышка стоит над чемоданом. Рот ее распахнут. Глаза вытаращены. Она поднимает слабую руку и вяло показывает на чемодан.

— Это не я! Это не я! Он сам! — бормочет Мышка.

Кто «он»? Что «сам»? Чемодан «сам»?

Мы с Муркой смотрим вниз, туда, куда указывает Мышкин палец. Потом мы смотрим друг на друга. Потом снова вниз. Потом мы пожимаем плечами. Потом мы говорим: «Ого!» Потом Мурка устремляет взгляд на Мышку. Мышка бледнеет.

— Где мои вещи, Мышь? — тихо, но грозно спрашивает Мурка.

— Я не брала! Я не брала! Честное слово, не брала! Они мне велики! — истерически кричит Мышь.

Лучше бы она этого не говорила. Мурка багровеет.

Я сажусь на корточки и внимательно рассматриваю то, что лежит в чемодане. В чемодане лежит: бритвенный станок, помазок, распечатанная пачка презервативов, русский «Плейбой» с Валентиной Толкуновой на обложке, три пары мужских трусов (в цветочек, в кружочек и красные, с серпом и молотом) и бутылка водки, завернутая в газету «Советская Россия». На дне притулились три разноцветные бумажки, Я беру их в руки. Это сувенирные купюры, раскрашенные акварелью и купленные, по всей видимости, в ларьке на Старом Арбате. Десять красненьких рублей с Лениным. Пятьдесят синеньких рублей с Ельциным. Сто зелененьких долларов с Путиным. На бумажках — совершенно безграмотные стишки. «В борьбе за правое за дело валюта наша уцелела!» — значится на синенькой. «Купи родного президента заместо ЦРУ агента!» — советует нам зелененькая.

— Спокойно, Мура! — говорю я. — Мышь ни при чем. Это чужой чемодан. Видимо, мы его случайно стащили с транспортера. Кстати, чемодана у тебя вообще не было.

Мурка задумывается.

— А рюкзак? — наконец спрашивает она. — Где мой рюкзак?

Мы бросаемся искать рюкзак. Мы заглядываем во все углы, которых в этой конуре не так уж много, мы залезаем под кровать, в шкаф и за батарею. Мы бежим в ванную, перебираем баночки на полке и суем голову в биде. Рюкзака нет. Мурка в изнеможении плюхается на кровать.

— Ну все, девки! — говорит она и хлопает себя ладонями по коленям. — Я без альпенштока! — И по ее тону ясно, что это действительно все. Жизнь кончена.

— Спокойно! — Я беру Мурку за руку и тихонько поглаживаю, чтобы успокоить. — Только без паники! Давайте рассуждать. Мы выходили последними и взяли то, что осталось на транспортере. А остался там чужой чемодан. Значит, кто-то взял наш рюкзак. Скорее всего, хозяин чемодана.

— Как можно перепутать рюкзак с чемоданом? — кричит Мурка. — Он что, идиот?

Я смотрю на бутылку водки, завернутую в газету «Советская Россия».

— Можно, Мура, можно, — с печальной мудрой улыбкой говорю я. — Ты же сама не заметила, как схватила чужие вещи!

Мурка вскакивает с кровати и натягивает бутсы, которые уже успела скинуть. На голову нацепляет защитный шлем.

— Немедленно вылетаем домой! — командует она. — Ни на секунду не останусь в стране, где на таможне иностранным гражданам подсовывают чужие мужские подштанники! Я, между прочим, представитель великой державы!

Я начинаю сердиться. Вся эта Муркина ахинея кажется мне совершенно неконструктивной.

— Рюкзак надо искать! — назидательно произношу я. — А не ерунду пороть! И хозяина чемодана было бы недурно найти.

Мурка задумывается. Она шарит по карманам и выуживает на свет крошечный диктофончик.

— Какое счастье, что я не сунула его в рюкзак! — говорит она. — Идем общаться с Чиполлино. Пусть даст телефон аэропорта.

— А диктофон зачем? — пищит забившаяся в угол Мышка, которая до сих пор чувствует себя виноватой, хотя не виновата решительно ни в чем.

— А мы его запишем на диктофон, и потом Мопс нам переведет. Она же знает итальянский, — отвечает Мурка. — С голоса все равно ничего не понять.

— Ты что, всех будешь записывать на диктофон?

— Ага, — говорит Мурка. — Всех.

— Ты знаешь, — осторожно говорю я. — Мне кажется, это сильно затруднит наше продвижение в народ. Лучше общаться по-английски. Или жестами.

— Так мы вообще никуда не продвинемся! — Мурка уже начинает сердиться. — Ты в Италии? Ну, и говори по-итальянски!

И она бежит вниз по лестнице к Чиполлино.

— Мура! Ты же тоже в Италии! — кричу я ей вслед, намекая тем самым, что она вполне может сама изъясняться по-итальянски. Без моей помощи.

Но Мурка уже далеко внизу. Мы с Мышкой догоняем ее у стойки ресепшна. Она сует диктофон прямо в рот Чиполлино и что-то быстро тараторит по-русски. Я улавливаю только слово «чемодан». Чиполлино слушает благосклонно и еще более благосклонно поглядывает на диктофон. О, как он хорош! Наконец Мурка затыкается. Чиполлино откашливается, отставляет в сторону ногу, откидывает назад голову, встряхивает черными кудрями и выставляет вперед руку. Потом складывает ладошку лодочкой, как обычно делают оперные певцы, будто просят милостыню, открывает рот и… начинает петь. «О соле, о соле мио!» — надрывается Чиполлино, и ему вторят все окрестные коты. «Все ясно, — обреченно думаю я. — Типичный итальянец!»

— Но! Но «соле мио!» — орет Мурка.

Чиполлино замолкает и обиженно смотрит на нее.

— Че-мо-да-но! — раздельно произносит Мурка. Потом думает и добавляет: — Чемодуччи! — еще думает и еще добавляет: — Фьють!

И пробегается туда-сюда по стойке указательным и средним пальцами прямо перед носом Чиполлино, демонстрируя тем самым, как чемодан дал деру.

— О! — говорит Чиполлино и снова откашливается.

Я чую неладное.

— Фигаро здесь! — запевает Чиполлино и тоже пробегается по стойке указательным и средним пальцами. — Фигаро там! — и пробегается в другую сторону.

В принципе, ему это по теме, но Мурка недовольна. Тут надо сказать, что поет Чиполлино чудовищно. При всей моей любви к нему, я констатирую: ничего более чудовищного я в жизни своей не слышала.

— Баста! — кричит Мурка. — Баста «Фигаро»!

И откуда она знает слово «баста»?

— Погоди, Мура, — останавливаю я ее и обращаюсь к Чиполлино: — Аэропорто! Телефоно! Тутта! (Что в переводе означает: «Все телефоны аэропорта, и немедленно!»).

Чиполлино заканчивает распевку. Он смотрит на диктофон и разражается пространной речью, подскакивая, как на ухабах, на всех согласных. Наконец он замолкает. Мурка выключает диктофон, и мы бежим в номер, где я должна сделать дословный перевод этого выступления. В номере я внимательно слушаю запись. Потом перематываю пленку на начало и слушаю еще раз. Потом задумываюсь и слушаю третий раз. Потом…

— Ну? — говорит Мурка. — Чего молчишь? Поняла? Нет?

Поняла я одно: я пропала.

— Поняла, — нехотя отвечаю я.

— Что?

— Прекрасные синьоры! — И я замолкаю.

— Все? — спрашивает Мурка. Раскаты грома все ближе и ближе.

— Все.

— Как прекрасно быть прекрасными синьорами! — вякает Мышка из своего угла, и я ей благодарна: таким образом она пытается меня поддержать.

— Ну разумеется! — ехидно бросает Мурка. — Лучше, чем генацвали!

Это она намекает на Джигита.

Мышка надувается.

Мы снова бежим вниз, и Чиполлино снова разражается пространной речью. В номере я пытаюсь ее перевести.

— Ну? — шипит Мурка.

— Он рад приветствовать прекрасных синьор в этом скромном отеле! — чуть не плача, выдаю я.

— Уже лучше! — одобряет Мурка. — Пошли!

Чиполлино уже ждет нас за своей стойкой. Завидев нас на лестнице, он широко улыбается и, не дожидаясь, пока Мурка включит диктофон, начинает молоть языком. Наверное, такой успех он переживает впервые в жизни. В номере Мурка всей своей толстенькой тушкой нависает надо мной, пока я слушаю диктофон.

— Он готов оказать нам любые услуги! — в отчаянии кричу я.

— Сексуальные, что ли? — интересуется Мурка.

— Чай в номер! Стирка! Глажка! Уборка!

— А ручку запаять не может? — спрашивает Мышка, у которой ручка все-таки оторвалась от чемодана. — Паяльная лампа у меня своя.

Я в изнеможении валюсь на кровать.

— Все, девушки! — вздыхаю я. — Больше не могу! Спать! Завтра с утра поедем в аэропорт. Прекрасный отдых. Спасибо тебе, Мура!

Мы устраиваемся на ночлег. Мышка ворчит, но в конце концов укладывается на раскладушку. Она вздыхает, ворочается и постанывает. Мурка засыпает тут же, как будто ее отключили. Я лежу с открытыми глазами и смотрю в темноту. За окном — чудная итальянская ночь, но дурные предчувствия томят меня. Как-то не так начинается наш отдых. Как-то неправильно. Я тихонько встаю, одеваюсь и спускаюсь вниз. За стойкой в свете настольной лампы, похожем на круг голландского сыра, сидит Чиполлино. Услышав мои шаги, он поднимает голову, открывает рот и тут же начинает говорить. Я подсаживаюсь рядом, подпираю щеку рукой и с любовью гляжу на него. Чиполлино молотит языком, а я киваю. О женщины! О мужчины! Так я узнала историю жизни Чиполлино. Передаю ее в вольном переводе, так как не все поняла. А то, что поняла, плохо запомнила.

История Чиполлино,

рассказанная им самим при свете луны, когда в окно вливался упоительный аромат апельсиновых деревьев, а из Большой Медведицы, напротив, выливался серебристый звездный свет и все было так воздушно, невесомо и головокружительно

Чиполлино родился и вырос в типичной итальянской семье, где и без него детей хватало. Там много чего другого не хватало. Квадратных метров жилой площади, например, был большой недостаток. Наличных купюр порой недосчитывались. Продукты питания быстро заканчивались. А детей — хватало. Даже лишние были. Если считать с начала, то Чиполлино был двенадцатым ребенком. А если с конца — тридцать вторым. Пока он ходил в малолетках, его братья и сестры быстренько подтянулись, подросли и сами обзавелись подрастающим поколением. Так в семье опять образовалась чертова прорва лишних детей, с которыми никто не знал, что делать. Чиполлино в этом ряду считался самым лишним, так как был решительно не пригоден ни к какому полезному труду. Он вообще ни к какому труду был не пригоден, даже к бесполезному, потому что труд упорный ему был тошен. Он был по части покрутиться перед зеркалом. Не в смысле голубизны намерений, а в смысле покрасоваться перед соседними девчонками.

И был в этой семье один дедушка. Тоже довольно лишний, потому что требовал постоянного ухода, уносящего из дома в неизвестном направлении последние лиры. Эти лиры, выброшенные на дедушкин уход, в семье так и называли — унесенные ветром. В том смысле, что дедушке требовалась постоянная сиделка, которая водила его в том числе и до ветру. Сам дедушка совершенно ничего не зарабатывал. Только сидел в инвалидном кресле и пускал слюни.

Но однажды в голову папе пришла гениальная идея. Он придумал, как использовать дедушку на благо семьи. Как-то ранним воскресным утром он выкатил кресло с дедушкой на улицу и покатил к церкви, где уже собирался народ. Там он установил дедушку на самое видное место и положил ему на колени шляпу. Дедушка склонил голову на одно плечо и захрапел — предварительно папа засунул ему в глотку изрядную дозу снотворного, а то, не дай бог, начнет выступать и испортит все дело. Подразумевалось, что прихожане, увидев эту душераздирающую картину, расчувствуются и начнут подавать дедушке милостыню.

Так и случилось. Дедушка провел на площади целый день, а вечером, подсчитав доход, папа выяснил, что дедушкиных денег хватит не только на сиделку, но и на бутылочку кьянти к ужину, да и на сам ужин тоже. В тот вечер вся семья собралась за столом отпраздновать это радостное событие. Подавали скалопини с меланзано, тальятелли и джелатто. Так дедушка вышел на работу. Каждое воскресенье он занимал свое место на площади перед церковью и каждый раз прихожане, умиляясь, кидали в его шляпу монетки.

С годами дедушка несколько усох, и его стало все труднее найти в кресле. А потом случилось страшное. В одно совсем не прекрасное утро папа не нашел дедушку на его обычном месте в кресле. Дедушка сох, сох и усох безвозвратно. Тут встал вопрос: как же быть с налаженным семейным бизнесом? Дело в том, что семья уже привыкла к этим воскресным вливаниям и следующим за ними скалопини, меланзано, тальятелли, джелатто и другим деликатесам. К хорошему ведь быстро привыкаешь, а они на дедушкиных деньгах вообще разбаловались. Машину купили стиральную, миксер с электрическим приводом и собрание сочинений Тото Кутуньо, выпущенное на виниле в 1979 году.

В ближайшее воскресенье папа собрал всю семью и сказал, что надо что-то делать. И семья закивала, как один человек. Тогда папа обвел всех глазами, и взгляд его задержался на нашем Чиполлино. Чиполлино в ту пору был худеньким подростком довольно жалкого вида и по размерам как раз напоминал покойного дедушку. Папа даже прослезился, глядя на него, хотя дедушка был ему не родной, а приемный. Он ему был отец жены, и папа никогда не питал к нему теплых чувств. Разве что в последнее время, когда дедушка так хорошо выступил на ниве обеспечения семьи. Так вот, папа посмотрел на Чиполлино и громко сказал:

— Ты! Ты заменишь нам дорогого покойника! Хотя заменить его в наших сердцах невозможно!

И прослезился. И все прослезились тоже.

В воскресенье папа замотал Чиполлино в дедушкин плед, нахлобучил на глаза соломенную шляпу, усадил в кресло и повез на улицу. Так Чиполлино стал работать собственным дедушкой. Работал Чиполлино неплохо и в дом приносил не меньше чем дорогой покойник. Жители городка долго не догадывались, кому на самом деле отдают свои трудовые копейки. Вот тут-то и скрывался изъян всей этой хитроумной комбинации. Дело в том, что дедушка со временем усыхал, а Чиполлино, наоборот, рос и расцветал. Скоро он стал плохо вписываться в кресло, и люди начали это замечать. И людям это не понравилось. Люди, правда, уже начали догадываться, что в кресле сидит подставное лицо и папа просто морочит им голову. Дураков-то среди них не было. Но одно дело — морочить голову деликатно, с уважением к чувствам верующих, а другое — вот так нагло выдавать здоровенного жеребца за умирающего пенсионера. Папе стали поступать нарекания и жалобы. Потом группа активистов составила петицию, в которой настоятельно требовала избавить горожан от унижения враньем. И горожане петицию подписали. Папе пришлось подчиниться давлению общественного мнения. Правда, он попытался еще один последний раз вывезти Чиполлино на площадь, но был побит палками и сбежал с поля боя.

Так Чиполлино оказался безработным. Встал вопрос: куда его девать? Потому что кормить его бесплатно папа отказывался. Чиполлино сказал, что мог бы на той же площади выступать с ариями из популярных опер. Он, как настоящий итальянец, очень любил петь. Эта идея папу вдохновила. Он пошил Чиполлино праздничный костюмчик, купил новые башмаки и расклеил по всему городу афиши с его изображением в позе Элвиса Пресли. И вот настал долгожданный вечер. В свете разноцветных фонариков Чиполлино во всем сиянии мужественной красоты вышел на середину площади, раскланялся перед публикой и запел.

Сначала поперхнулись окрестные собаки, которые в это время обычно начинали свою перебранку. Потом коты, которые взялись было подпевать Чиполлино, но не выдержали конкуренции. Потом падре подавился куриной костью. Жена молочника Фабио уронила шестимесячного младенца в ведро с козьим молоком, после чего он отказался принимать материнскую грудь. Сапожник Антонио прибил к носам солдатских сапог задник от женских домашних туфель, после чего сам себя лишил квалификации и навсегда покинул городок. А теща городского головы от испуга заперлась в спальне и не выходила оттуда до конца дней. Но и там, в спальне, чудное бельканто нашего Чиполлино не давало ей покоя, и в могилу она сошла после приступа сильного заикания. Чиполлино был подвергнут остракизму. Что было делать бедному юноше? И он решился на побег.

В воскресенье вечером — это очень важно, что именно в воскресенье вечером, а не, предположим, в понедельник утром, потому что в понедельник утром каждый дурак начинает новую жизнь, а в воскресенье вечером — поди поищи, — так вот, в воскресенье вечером он вынул из кладовки старый рюкзак, бросил туда банку тушенки, банку сгущенки, пару носков, а бритву класть не стал. Хватит уже, набрились! И ушел Чиполлино в лучшую жизнь. Корявой стезей первооткрывателя и бунтаря он упорно двигался к персональному светлому будущему. Позади остались обиды и унижения. Белизной чистого листа сияла впереди неизвестность. «Фигаро — здесь, Фигаро — там!» — голосил Чиполлино, опьяненный воздухом свободы, и никто ему не перечил.

— Ничего, ничего! — бормотал он. — Мы еще себя покажем! Мы еще споем! Мы еще оперы петь будем, коров пасти! Мы еще кого-нибудь спасем! Или замочим! Мы еще киллерами станем! Вы у нас еще попляшете!

Он добрался до ближайшей железнодорожной станции, сел в поезд и поехал вдаль. В поезде Чиполлино долго вглядывался в темноту за окном, ловя в глазную сетчатку свет мелькающих фонарей. А потом уснул. Он спал, и голову его туманила мечта. Мечта была столь осязаема, что Чиполлино вытянул вперед руку, растопырил пальцы, пошевелил ими и попытался ее ухватить. Но ухватил лишь кусок шершавой ткани. Он открыл глаза. Перед ним стоял небритый мужик в форменном кителе.

— Вставай, дружок! — сказал мужик. — Приехали!

— Куда приехали?

— Домой, куда ж еще?

— Как домой? Я наоборот… Я из дома.

— Понятное дело, из дома. Я бы и сам из дома… От жены, от детей. Давай, давай, подымайся! Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны!

— А вы откуда знаете, что мне здесь выходить?

— Так где сел, там и выйдешь. Я тебя сразу приметил. Конечная это. Конечная станция кольцевой ветки итальянской железной дороги.

И Чиполлино вышел.

С тех пор он никуда из своего городка не отлучался, только на ночные дежурства в гостиницу. А папа успокоился и теперь готовит для работы «дедушкой» своего младшего внука, которому недавно исполнилось два года.

…Мы просидели с Чиполлино почти всю ночь. Он говорил, я слушала. Видно было, что у него нет родной души, которой он мог бы открыться. Под утро я тихо поднялась и пошла к себе в номер. Тихо открыла дверь, тихо вошла.

Мышка встрепенулась на своей раскладушке.

— Тихо, Мыша, это я! — сказала я шепотом.

Мышка рухнула обратно. Раскладушка крякнула и сложилась пополам. Мышка осталась внутри. Наружу торчала только одна нога и одна рука. Мышка барахталась в раскладушке, издавая сдавленные звуки, похожие на те, что она издавала в туалете самолета.

Мурка подняла от подушки всклокоченную голову.

— Я же просила! — недовольным голосом произнесла она.

— Вставай, Мурка, Мышку надо спасать! — сказала я и начала вытягивать Мышкино тельце из-под обломков раскладушки.

Мурка выползла из-под одеяла и встала рядом. Потягиваясь и зевая, она следила за моими манипуляциями. Потом почесала толстенький бочок и отправилась обратно в постель.

— Первый день Помпеи! — пробормотала Мурка и издала долгий храп.

Звучало это зловеще.

СЦЕНА ПЯТАЯ,

в которой Мурка начинает искать рюкзак, а Мышка начинает завидовать Мурке

Утро понедельника — не лучшее время для начала активного отдыха, но выбирать не приходится.

Мы встаем рано с намерением быстренько подкрепиться йогуртами и кофе и бежать в аэропорт спасать Муркин рюкзак. Однако непредвиденное препятствие обнаруживается на нашем пути. Мурке совершенно нечего надеть. То есть в чем-то она, разумеется, приехала, и это что-то, а именно: камуфляжные штаны, рубаха защитного цвета, пробковый шлем и бутсы — сейчас располагается в шкафу. Но дела это не меняет. Я повторяю: Мурке совершенно нечего надеть! Прошу отнестись к этому заявлению с пониманием. Два дня подряд Мурка в одном и том же не ходит. А в рюкзаке у Мурки, кроме туристического снаряжения и всякой ерунды вроде ватника и тренировочных штанов, были припасены брюки от Версаче, блузка от Кензо, сарафан от Макс и Мара, юбка от Лауры Бьяджотти, вечернее платье от… Плюс два кило косметики и парфюма, щипцы для выдирания бровей и мягкая игрушка «Медведь обыкновенный».

Все это — кроме «Медведя обыкновенного», который был предназначен для уюта, — планировалось применить для потрясения основ итальянской государственности. Мурка намеревалась нахально заигрывать с итальянскими карабинерами и морально их разлагать посредством прыжков, ужимок и махания толстыми лапами, сверкающими сквозь прорези в юбках. И вот — такой облом. Ни тебе юбок, ни тебе лап. Одни камуфляжные штаны, да и те надеванные.

Мурка вне себя. Ее здравого смысла хватает только на то, чтобы крепко выругаться. Мы с Мышкой делаем вид, что не слышим, и тихонечко собираемся себе на завтрак. Мурка стоит посреди комнаты, завернувшись в одеяло, и смотрит на нас. Мы натягиваем брюки. Вдруг Мурка делает шаг вперед, хватается за Мышкины брюки и тянет их к себе. Мышка ойкает и тоже тянет брюки к себе. Так они стоят и в полном молчании перетягивают брюки. Но Мурку фиг перетянешь. Особенно Мышке в этом смысле надеяться не на что. У нее с Муркой разные весовые категории. Мышкины пальчики слабеют, и она выпускает брюки из рук. Мурка издает победный клич и сует ноги в Мышкины брюки. Брюки застревают на уровне колен. Мурка дергает брюки вверх, но они — если в данном случае можно так выразиться — сидят как влитые.

Мурка стягивает брюки, кидает их в угол и устремляет свой взгляд на меня.

— Нет, Мура! — твердо говорю я.

— Да! — так же твердо отвечает она.

— Ты не влезешь! — твердо говорю я.

— Влезу! — так же твердо отвечает она.

Я пожимаю плечами и лезу в шкаф. В отличие от Мышки, у меня есть вторая пара брюк.

— Разорвешь — убью! — говорю я и бросаю ей брюки.

Мурка запрыгивает в брюки. Брюки застревают на уровне попы. Мурка дергает их вверх, но брюки не поддаются. Мурка падает на кровать.

— Черт-те что! — говорит она страдальческим тоном. — Черт-те что творится у вас с размерами! — В этом месте мы с Мышкой недоуменно переглядываемся. — Разве нельзя так, чтобы одни штаны надевать на одну ногу, а другие — на другую?!

— Нельзя, Мура! — отвечаем мы хором.

В этом мы с Мышкой непреклонны.

— Ну, хорошо… — вздыхает Мурка. — Тогда придется взять чужое. Хоть мне это глубоко противно!

С видом великомученицы она выволакивает на середину комнаты чужой чемодан и начинает в нем рыться. Кроме пачки неиспользованных презервативов, мужских трусов и бутылки водки, завернутой в газету «Советская Россия», в чемодане обнаруживается кой-какая одежонка. Мужские брюки (размер 52, рост IV) и две рубашки с окружностью воротничка 46 см. Мурка натягивает брюки и заправляет в них рубашку. Брюки немножко подволакиваются по полу, но Мурку это не смущает. Она бодро загибает штанины. Рукава рубашки чуть-чуть не достают до колен, но для Мурки это мелочи. Она подгибает и рукава. Пока она проделывает эти операции, брюки съезжают с того места, где у нормальных людей обычно расположена талия, и зависают под Муркиным брюшком, как альпинист под скалой. Брючины опять сползают на пол. Мурка бодро их заворачивает.

— Мура! — говорим мы. — Сверху!

— Ах! — отвечает Мурка. — Мне же все всегда велико! — и тянет брюки к подбородку.

Мышка протягивает ей пояс от своего любимого зеленого ситцевого халата. Мышка все подпоясывает этим пояском. Мурка берет поясок и завязывает брюки под мышками.

— Готова к завтраку! — объявляет она и распахивает дверь в большой мир.

Помахивая зеленым ситцевым хвостиком, мы спускаемся в комнатку, которая в этом отеле носит гордое название «ресторан» и в которой по утрам подают кофе, крекеры и 20-граммовые корытца с джемом. А ничего другого здесь не подают, потому что никакое другое питание тут не предусмотрено. Мурка выдувает три чашки кофе со сливками и чудовищным количеством сахара — для питания мозга. Мышка, озираясь по сторонам и дико вращая глазами, прячет в сумочку две упаковки крекеров. Она планирует съесть их днем и таким образом сэкономить на обеде. Вид у нее при этом такой, будто она по крайней мере ограбила ювелирный магазин.

После завтрака мы вместе с чемоданом волочемся в аэропорт. В аэропорту нас встречают неласково. Можно сказать, нас там не ждали. Ни с чемоданом, ни без. Ощущение такое, что мы со своим чемоданом сильно мешаем бесперебойному вылету и такому же бесперебойному прилету воздушных лайнеров. Нас гоняют из кабинета в кабинет, и мы покорно бродим по этим кабинетам, как три вьючных ослика. Чемодан при ближайшем знакомстве оказывается на редкость тяжелым. Вроде и вещей немного, а поди потаскай! Даже Мурка как-то сникает. Ей уже не терпится расстаться с этим опостылевшим предметом обихода, она даже согласна оставить им там в аэропорту в безвозмездное и безвременное пользование свой рюкзак, лишь бы оттуда уйти. Мы с Мышкой начинаем питать робкую надежду на скорое прощание с чемоданом.

И тут один из чиновников необдуманным словом рушит все наши чаяния. Он в грубой, неказистой форме предлагает Мурке то, к чему она сама почти готова. Он не знает, что с Муркой надо осторожно, ласково надо с Муркой, нежно и заботливо. Он не знает, что Мурке ничего нельзя приказывать, а также — указывать, предлагать, заставлять, советовать и настаивать на своем. С Муркой надо деликатно. С Муркой надо так: выслушать, чего она хочет, и радостно согласиться. Но чиновнику это невдомек, и потому он брякает, не подумав.

— Оставляйте свой чемодан, — говорит он. — Мы его оформим как пропажу и выдадим вам квитанцию.

— То есть как это оставляйте! — Мурка потихоньку начинает заводиться. — А рюкзак?

— А рюкзака у нас нет, — равнодушно бросает чиновник. — И не было. Если появится, обязательно сообщим. Оставьте свои координаты.

— Откуда же он, по-вашему, появится? — язвительно спрашивает Мурка.

— Оттуда же, откуда и все. Принесут ваш рюкзак, не волнуйтесь. Кто нашел, тот и принесет. Вы же принесли чемодан. Может, хозяин чемодана и принесет.

— То есть вы хотите, — начинает Мурка, медленно выговаривая слова, и глядит на чиновника ясными холодными глазами. В этой ясности, как и в медленном выговаривании слов, таится угроза чудовищного взрыва. Но чиновник об этом не догадывается. — То есть вы хотите, чтобы я оставила вам чемодан без всяких гарантий на получение рюкзака?

— Какие же я могу вам дать гарантии? — удивляется чиновник. — Если ваш рюкзак кто-то взял по ошибке…

Закончить он не успевает.

— То есть вы хотите, — еще медленнее говорит Мурка, берет чиновника за лацкан пиджака и притягивает к себе. — То есть вы хотите, чтобы я отдала вам единственное, что у меня осталось в жизни. Вы хотите обманным путем выманить у меня вещи. Вы хотите насильно конфисковать чемодан. — Она улыбается самой своей очаровательной улыбкой и ласково смеется. — Как мне найти ваше начальство?

— Я не хочу! — кричит чиновник и выдирает из Муркиных цепких пальчиков свой лацкан. — Я не хочу обманным путем! Я не хочу насильно! Можете забрать свой чемодан! Он мне не нужен!

Мурка не ожидает такой легкой победы и слегка теряется. Чемодан ей тоже не нужен.

— Мне он тоже не нужен, — озвучивает она эту богатую мысль. — Мне рюкзак нужен.

— Рюкзака у меня нет, — устало говорит чиновник.

— Когда будет? — осведомляется Мурка.

Чиновник хватается за голову и стонет. Потом поворачивается к нам спиной и, кажется, планирует покинуть помещение.

— Ну ладно, — неожиданно соглашается Мурка. — Черт с вами! Берите его так. Я сегодня добрая.

И она подвигает чемодан к чиновнику. Чиновник возвращается, подходит к чемодану и, не глядя, носком ботинка подвигает его обратно к Мурке. Мурка протягивает ножку и подвигает чемодан к чиновнику. Чиновник протягивает ножку… Так они двигают чемодан довольно долго.

Чиновник не выдерживает первым.

— Нет-нет! — произносит он сахарным голосом. — Ну что вы! Зачем же такие жертвы! Только после рюкзака.

— Нет-нет! — отвечает Мурка, и кажется, что в ее голос положили весь наличный запас сахара небольшого супермаркета на 2000 квадратных метров. — Ну что вы! Рюкзак можно потом.

— Нельзя! — говорит чиновник, и в голосе его слышится поступь каменного гостя. — Как же вы без рюкзака!

Мурка кручинится.

— Ну, как-нибудь, — неуверенно говорит она, и голос ее дрожит. — Я уже привыкла к разлуке. И путешествовать, знаете ли, как-то удобнее налегке.

Но чиновник неумолим.

— Не положено! — И в голосе его слышится поступь медного всадника. — Сначала вещи отдаем, потом принимаем!

Мы с Мышкой недоуменно переглядываемся. Мы никак не ожидали такой резкой смены политики. Видимо, чиновник всерьез решил не связываться с Мурой.

Мурка задумывается.

— А если… — Она наклоняется к чиновнику и фамильярно треплет его за ухом. — Я вас отблагодарю… — И выжидательно смотрит ему в глаза.

— Как? — теряется чиновник.

— Как хотите, — говорит Мурка, намекая сразу на все.

И тут с чиновником начинают происходить страшные метаморфозы. Он багровеет, бледнеет, зеленеет и покрывается легкой синеватой испариной. На лице его отражается гамма сложносочиненных чувств — от испуга до возмущения, от растерянности до злости.

— Синьора, кажется, не понимает, — ледяным тоном говорит он. — Я при исполнении служебных обязанностей. То, что вы предлагаете, оскорбляет меня как государственного служащего!

Надо сказать, что синьора действительно не понимает. Синьоре кажется, что небольшая дружеская благодарность, выраженная в умеренном количестве денежных знаков, никоим образом не может оскорбить государственного служащего, а совсем наоборот. Синьора встает со стула. Зеленый ситцевый хвостик, которым подпоясаны ее штаны, встает дыбом.

— Бери чемодан! — тихо, но внятно произносит синьора с явной угрозой в голосе.

— Не возьму! — так же тихо, но внятно отвечает чиновник.

— Возьмешь!

— Не возьму!

Чиновник тоже поднимается со стула и начинает наступать на нас, тесня к выходу. У дверей он делает резкое неожиданное движение, распахивает дверь, ударом плеча выпихивает нас в коридор и захлопывает дверь. Мы слышим скрежет задвигаемой щеколды и раскаты дьявольского хохота. Мурка стоит со своим чемоданом. На лице ее — ослиное упрямство.

— Оставлю чемодан у него под дверью! — угрюмо бубнит она. — Пусть потом расхлебывает!

— Нельзя, Мура! — уговариваем ее мы с Мышкой. — Чемодан чужой, его, наверное, ищут. Надо его оформить как полагается.

— Оформлять не дам! — бубнит Мурка. — Пусть тогда рюкзак отдают!

— Мур, — говорю я строго, — ты определись, чего ты хочешь. Если ты хочешь получить рюкзак, то зачем оставлять чемодан под дверью? А если ты хочешь избавиться от чемодана, то почему бы его не оформить?

— Мопс. — Мурка печально улыбается, в голосе ее слышна грусть. — Мы с тобой знакомы тридцать лет. Неужели ты не поняла, чего я хочу?

— Нет, — честно отвечаю я.

История с чемоданом и рюкзаком за тридцать лет случается с нами впервые.

— Я, Мопс, хочу всего сразу.

Кто бы мог ожидать от Мурки таких глубин самопознания!

— Тогда ты не получишь ничего, — говорю я, и это чистая правда.

С чемоданом под мышкой мы волочемся обратно в гостиницу. Чиполлино за своей стойкой беседует с ощипанной американкой, похожей на тощего цыпленка из советской кулинарии. Он пишет ей что-то на бумажке и, подавая эту бумажку, тихонько пожимает руку. Я вздрагиваю. Это Чиполлино! Мой Чиполлино! Тот Чиполлино, с которым я провела упоительную ночь! Мужчина, поведавший мне всю свою жизнь! Конечно, под прикрытием Большого Интеллектуала я немножко расслабилась и забыла о том, что на свете существует мужское коварство. Тем ужасней встреча с реальностью. Чиполлино меня не любит. Вернее, он любит меня только как клиента.

Мы запихиваем чемодан в номер и выезжаем в город. Мышка ноет — она уже устала. Мурка злится — она уже хочет есть. Я предвкушаю встречу с Венецией. И вот — она перед нами. Мы стоим на Понте-Риальто. Большой канал катит перед нами свои воды.

— Движение, как на Тверской, — буркает Мурка.

Венеция поражает меня. Я знаю людей, которые восхищаются этим городом. Он притягивает их, как магнит. Я знаю людей, которых этот город ужасает. Они показывают пальцем на облезлые стены дворцов и грязную воду в каналах и недоуменно пожимают плечами. Меня Венеция не восхищает и не ужасает. Меня она поражает. Поражает соединением несоединимого. Запахом тлена и жизни, распада и расцвета. Венеция — некрополь живых. Кажется, что здесь лет пятьсот никто не живет, кроме призраков и восковых фигур, однако вот — полюбуйтесь! — на площадях играют дети, гондольеры гоняют на набережной мяч, а между домами натянуты веревки с мокрыми простынями. У меня такое впечатление, что с тем же успехом можно было бы развернуть походную палатку в Лувре. Я размышляю о том, что в жизни не всегда все можно подогнать друг к другу, как в конструкторе «Лего», а Мурка с Мышкой тем временем тянут меня за рукав. Им надо срочно где-нибудь опуститься и чем-нибудь подкрепиться.

Мы спускаемся с моста и бредем к площади Сан-Марко. На площади Сан-Марко примерно поровну голубей и туристов. Первые вызывают брезгливую гримаску у Мурки. Она считает их разносчиками заразы и никогда не подкармливает. Вторые вызывают тихий ужас у Мышки. Ей кажется, что сейчас нас затолкают, а в кафе нам не хватит кофе и пирожных. Мы опускаемся в плетеные кресла перед кафе «Флориан». Это самое дорогое кафе в мире. Но мы с Мышкой этого не знаем. А Мурка знает. Только нам не говорит. Мурка сидит в позе белогвардейца на допросе красного командира — развалившись и положив одну толстенькую ножку на другую. И курит вонючие коричневые сигаретки. Официант приносит меню. Я смотрю в меню, и холодная лапа ужаса сжимает мое сердце. Мышка смотрит в меню, и по ее аристократической носяре ползет капля пота. Мурка смотрит в меню и недовольно хмурится: ей там чего-то недостает.

— Ну что, девочки, каждая за себя? — неуверенно вякает Мышка.

— Нет, каждая за меня, — быстренько реагирует Мурка.

Мышка бледнеет.

На маленькой сцене перед кафе усаживается оркестрик. Настраиваются скрипочки, налаживается контрабас, первые такты какой-то оперной арии спугивают нахальных голубей. Что это за ария, мы понятия не имеем. Но это неважно. Важно то, что мы сидим на площади Сан-Марко в самом дорогом кафе мира, ждем шампанское «Асти Мондоро» и лично для нас маленький оркестрик из четырех человек играет оперные арии.

Открывается дверь кафе, и на сцену выходит долговязый молодой человек во фраке. Он широко разевает рот, как полудохлая рыбина, разводит руками и издает звуки, отдаленно напоминающие мяуканье Мышкиного кота Коточки в минуты половой активности. Голова у молодого человека длинная и похожа на бочонок от настольной игры «Лото». Волосы прилизаны и смазаны чем-то жирным. Плечики узкие и располагаются на ширине бедер, что удивительным образом делает его похожим на веревку. Но Мурка не видит столь очевидных огрешностей его экстерьера. Мурка млеет. Она расползается на стуле, как вишневое желе, и все зазывней покачивает толстенькой ножкой. Молодой человек, видя игру страсти на ее хомячьей мордочке, делает изящный шаг к нашему столику. Потом еще один и еще… Теперь он поет, глядя Мурке прямо в глаза.

— Челентано! — в восторге шепчет она. — Чистый Челентано!

…Челентано выкаблучивается перед Муркой. Ария заканчивается. Челентано раскланивается и исчезает в кафе. На пороге оборачивается, кидает на Мурку блудливый взгляд и целует щепотку своих пальцев. Мурка горделиво глядит на нас. Тут Челентано снова появляется в дверях. В руках у него поднос, на подносе бутылка шампанского «Асти Мондоро», в бутылке — роза. Челентано подбегает к нам семенящими шажками, опускается на одно колено и протягивает бутылку с розой Мурке. Тут надо пояснить, что в кафе «Флориан» существует давняя традиция дарить розу всем посетителям, заказавшим «Асти Мондоро». Но об этом мы узнали позже, из путеводителя. Челентано со своими ужимками и прыжками всего-навсего унюхал в Мурке вожака стаи, самую платежеспособную личность, поэтому и плюхнулся на одно колено. А мы-то решили, что наша Мурка поразила его своей красотой в самое сердце!

Итак, Челентано стоит на одном колене, Мурка наливается красной краской и начинает сопеть носом, а Мышка отчаянно завидует.

— Инструктор секс-батальона «Брянские бобры»! — заявляет она, мрачно глядя на Челентано.

Мышку можно понять. С того самого времени, когда так бесславно закончилась ее история с Северным Оленем (кто читал повесть «…И другие глупости», тот поймет), ее чаянья не находили адекватного отклика ни в одном мужском организме. А Джигита она сама исключила из своей сексуальной жизни. У них теперь хозяйственный брак. То есть бюджет и квартира общие, а постели разные. Она даже втайне от нас ходила в какую-то жуликоватую фирму и искала себе партнера по компьютеру. «Цвет глаз?» — спрашивал ее компьютер. «Серый, синий, карий, зеленый», — отвечала Мышка. «Рост?» — спрашивал компьютер. «Не ниже 155 см, не выше 2 м», — отвечала Мышка. «Вес?» — спрашивал компьютер. «Не меньше 45 кг, не больше 145 кг», — отвечала Мышка. «Возраст?» — спрашивал компьютер. «Не младше 16 лет, не старше 91 года», — отвечала Мышка. «Увлечения?» — спрашивал компьютер. «А мне-то какое дело? Это же его увлечения», — отвечала Мышка. Внятно она смогла ответить только на один вопрос: «Имя?» Ей хотелось, чтобы ее избранника звали Бенционом. Компьютер подумал-подумал и заявил, что на планете Земля такой человек не проживает.

Мышка всплакнула. Она считала, что честно и откровенно ответила на все вопросы. Жаловаться она пошла к девушке из этой же фирмы. Девушка прочитала распечатки и посоветовала Мышке быть поконкретней. Мышка снова поплелась к компьютеру. На сей раз она отвечала односложно, жестко, уверенно и убедительно, как человек, точно знающий, чего хочет. Она указала цвет глаз с точностью до оттенка, рост с точностью до миллиметра, вес с точностью до грамма, возраст с точностью до дня, и увлечения она тоже указала. Компьютер подумал-подумал и выдал имя и координаты объекта. Мышка посмотрела на распечатку и заскрежетала зубами. Объектом оказался Настоящий Джигит. С тех пор Мышка стала скромнее в своих притязаниях и довольствуется тем, что имеет. Однако нашего с Муркой женского успеха не прощает.

Мурка вынимает розу из бутылки с шампанским и окунает в нее, то есть в розу, нос. Потом она нос вынимает и горделиво, я бы даже сказала самодовольно, смотрит на нас. По носу расплывается ярко-желтое пятно. Это Мурка припудрилась пыльцой. Мурка оглушительно чихает и рукавом размазывает пыльцу по лицу, с которого не сходит идиотская улыбка.

Мышка хихикает. Я укоризненно качаю головой.

— Мурыль! — говорю я. — Исключительно в форме совета — тебе бы под душ.

Мурка смотрится в зеркальце и важно сообщает:

— Мне необходимо освежить макияж!

Потряхивая толстеньким брюшком, она направляется в сторону туалета. Челентано увязывается за ней.

— Ждать! С места не сходить! — приказываю я Мышке, хотя она без нас и так никуда не тронется, и крадусь за Муркой.

Что же я вижу? В маленьком коридорчике перед туалетом стоит Мурка. Сзади пристроился Челентано. Он держит руку на ее плече и пристально рассматривает шею. Видно, как Мурка растекается под его рукой прямо в режиме онлайн.

— Белиссимо! — говорит Челентано и громко вздыхает.

Мурка напрягается. Надо что-то отвечать, а что — она не знает. Покопавшись в голове, она выуживает единственное итальянское слово, которое затесалось там после двух занятий музыкой в дошкольный период.

— Фортиссимо! — выдает Мурка.

— О! — восклицает пораженный Челентано, не ожидавший такой реакции.

— Си! — подтверждает Мурка серьезность своих намерений.

Челентано тушуется и убирает руку с ее плеча. Я возвращаюсь к столику: Через минуту появляется Мурка. Она плюхается на стул и обводит нас торжествующим взглядом.

— Мы приглашены на маскарад! — объявляет она. — То есть пригласили-то меня, но я выпросила для вас два входных. С большим, заметьте, трудом!

На лице ее по-прежнему сияет яичного цвета пятно. В эту минуту Мурка хороша, как никогда.

СЦЕНА ШЕСТАЯ,

из которой не ясно, кто скрывает, а кто открывает свое истинное лицо

Мы попиваем шампанское, а Мурка листает меню. Чело ее пасмурно.

— Ты чего, Мур? — спрашиваем мы. — Чего хочешь?

— Макарон! — бодро отвечает Мурка.

Заявление смелое. Дело в том, что в этом «Флориане» подают дикое количество изысканных десертов, жуткое количество изысканных сортов кофе и кошмарное количество изысканных напитков. Есть даже ликер «Бенвенуто Челлини», настоянный на виноградных косточках, который подают в серебряной рюмочке с чеканным профилем маэстро на покрытом благородной патиной боку. И — никаких макарон, котлет и мясных кулебяк с жареным луком! Но ведь Мурке пора худеть, поэтому мы предлагаем ей спуститься к набережной и выбрать какой-нибудь ресторанчик подешевле.

Мы бредем к набережной. В голове — туман. В ногах — заплетение. Вот интересный факт: если выпить на голодный желудок, то ударяет почему-то в диаметрально противоположные желудку части тела — ноги и голову. Считается, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Это значит, что сердце и желудок находятся у него примерно в одном месте. Можно также предположить, что мужчина внутри себя совершенно неразнообразен. Он состоит из однородного вещества, из которого вылеплены все его внутренние органы. Поэтому и пьянеет медленнее женщины. Ему что желудок, что сердце, что голова, что ноги — один черт. Совершенно другая картина наблюдается в женском организме. У женщины части тела разбросаны в хаотическом беспорядке и находятся в постоянном разброде и шатании. Поэтому в голову женщине приходят самые неожиданные мысли, а ноги заводят ее в самые неожиданные места.

На набережной светит солнышко. Гондольеры, проплывая мимо на своих черных лаковых пирогах, машут нам веслами и салютуют соломенными шляпами с красными ленточками. Туристы, жмурясь, поедают лакричное мороженое — жуткую гадость. С речного трамвайчика вапаретто сходит группа американцев, среди которых я замечаю унылую фигуру американского цыпленка из нашего отеля. Обида с новой силой вспыхивает в моем сердце. Мурка наворачивает макароны. Потом берет еще одну порцию и тоже наворачивает. Так она наворачивает довольно долго, а между тем у нас куча дел. Самое главное из них — купить маски к предстоящему маскараду.

Что вам сказать про покупку масок? Дело это может быть очень веселым и завлекательным, а может — унылым и занудливым. Угадайте, какой вариант был у нас? Масок в Венеции много. Масок в Венеции больше, чем местных жителей и туристов, вместе взятых. Кажется, что выбрать из этого изобилия что-то более или менее подходящее по цене и приемлемое по содержанию невозможно. Однако это не так. При ближайшем рассмотрении оказывается, что все венецианские маски сконструированы по двум-трем клише и раскрашены в два-три цвета. Выбирать тут практически не из чего. Можно выбрать магазинчик — от очень дорогого до просто дорогого. Мы выбираем лавочку на каком-то отдаленном, довольно запущенном грязноватом канале. У входа стоит чучело Казановы — черный плащ, черная треугольная шляпа, черная полумаска. Мурка просовывает руку в пустой рукав плаща, кладет голову на деревянное плечо и требует, чтобы ее немедленно сфотографировали. Мы покорно фотографируем. Входим в магазин.

— Ах! — говорит Мышка. — Какой ассортимент! Давайте, девочки, не спешить. Будем выбирать обстоятельно. Главное, смотрите с изнаночной стороны, чтобы не было дефектов.

— Черт! — бормочет Мурка и больно бьет меня в бок. — Зачем мы ее взяли! Лучше бы сидела в гостинице!

Тут надо сказать, что Мышкина хозяйственная жилка проявляется иной раз в редком, патологическом занудстве. Например, Мышка выбирает йогурты. Вернее, так. Мышка выбирает йогурт. Потому что больше одного йогурта зараз по причине вечного безденежья Мышка себе позволить не может. Этот бедный ни в чем не повинный йогурт должен соответствовать высоким Мышкиным требованиям. Этот йогурт должен быть идеальным. Но этих самых железных требований йогурт не всегда выдерживает и морально разлагается прямо после доставки домой. Потому что, как уже было сказано выше, финансовое положение Мышки оставляет желать лучшего, и ей частенько приходится брать просроченный йогурт. Однако требований это обстоятельство не снижает. Выбирая йогурт — как, впрочем, и сметану, и масло, и печенье, — Мышка долго вертит пачку в руках и внимательно вчитывается в надписи на этикетке. Ее пытливый ум интересует буквально все: цена, вес, сорт, количество жиров и углеводов, срок годности, вкусовые добавки, консерванты и предупреждение фирмы-изготовителя об ответственности потребителя в случае неправильного использования товара. А также: расположение тонких и толстых палочек на штрихкоде, который ни один нормальный человек прочесть не может, да и не пытается. Ни один, кроме нашей Мышки. Мышка читает штрихкоды с упоением, посвящая этому занятию лучшие часы досуга. Четкий, хорошо пропечатанный штрихкод — большая личная радость для Мышки. Читая штрихкод, Мышка смеется, печалится, недоумевает, гневается и иногда даже грозит кому-то маленьким кулачком. Чтение штрихкодов для нее — неизъяснимый источник наслаждения.

Мы с Муркой только хлопаем глазами при виде этого зрелища. Объяснить эту особенность Мышкиной натуры можно только одним способом. В ее крови уживается целый коллектив национальностей. Русская, еврейская и — что самое главное! — немецкая. У нее какая-то двоюродная бабушка вышла замуж за немца, и это сильно изменило кровеносный состав семьи. Время от времени одни гены берут верх над другими, и Мышка становится невыносима. Так вот, когда в ней бурлит немец, она начинает изводить окружающих по поводу срока годности йогуртов, качества помола кофе и кухонных тряпок. Тряпки эти после каждой протирки стола следует стирать с мылом, складывать вчетверо и вешать на специально приспособленные крючки. И — попробуй ошибись! Бездумное шатание по магазинам в такие дни становится экспериментом на выживание. Она заглядывает под подкладки пальто и ощупывает каждый миллиметр швов. Ищет изъяны. «Немчура проклятая!» — шипим мы с Муркой. Но сделать ничего не можем. Однажды в один из своих немецких заскоков Мышка полтора часа заглаживала стрелки на сатиновых трусах Джигита. Что после этого скажешь?

В магазин масок мы заходим с трепетом душевным. Мышка бросается на груду масок и зарывается в нее с головой. Наружу рвется только слабое похрюкивание и сладострастные стоны. Наконец она выныривает с маской в руках.

— Вот, девочки! — И горделиво поднимает маску над головой. — Прекрасный вырез глаз! Края идеально заполированы!

— Мышь, — говорим мы, — это детская маска. Тебе не налезет.

— Да, действительно, — удивляется Мышка и ныряет обратно.

Минут через десять ее голова снова появляется на поверхности.

— Вот, девочки! — говорит она. — Идеальное наложение краски. Я не заметила ни одного наплыва!

— Мышь, — говорим мы, — это не маска. Это заготовка. Она вообще не покрашена.

— Да, действительно! — удивляется Мышка и ныряет обратно.

Минут через пятнадцать ее голова снова появляется на поверхности. За это время мы успеваем подружиться с хозяйкой магазина и выпить по чашечке кофе.

— Вот, девочки! — говорит Мышка. — Чудные кружева. Все узелки плетения одинаковой величины. Посмотрите, какая великолепная идея — оформить маску кружевами!

— Мышь, — говорим мы, — это кружевной воротничок. Там маски вообще нет.

— Да, действительно! — удивляется Мышка. — А я думала, она случайно отклеилась. — И ныряет обратно.

Минут через двадцать ее голова снова появляется на поверхности. Тем временем хозяйка магазина заканчивает рассказывать нам историю своей жизни. В руках у Мышки жуткая кривая маска, раскрашенная в багровые и зеленые тона.

— Какая прелесть! — вздыхает она, любуясь на свою маску. — Посмотрите на эту колористику!

— Только через мой труп! — в грубой форме отрезает Мурка.

— Тогда эта. — И Мышка извлекает на свет розовое чучело в голубых трупных пятнах.

— Я немедленно покидаю эту страну! — заявляет Мурка с отнюдь не дипломатической непреклонностью.

— Да? — удивляется Мышка и покачивает на руках обе маски, как будто собирается покупать их на вес. — А мне нравится. Может, все-таки эту… — И она поворачивается к багровой. — Или эту… — И она поворачивается к трупной. — Нет, лучше все же эту… — И она поворачивается к багровой.

Длиться это может часами.

— И масочки кровавые в глазах, — бормочет Мурка, твердым шагом подходит к Мышке, выхватывает у нее маски и выставляет ее за дверь.

— Ну что, Мопс, — поворачивается она ко мне. — Спрячем наши истинные лица?

— Может, наоборот, покажем?

Мурка кивает. Через пять минут у нас в руках: маска Пьеро и длинный белый шелковый балахон с мохнатыми помпонами вместо пуговиц для Мышки, маска Пиноккио с длиннющим острым носом, полосатый колпачок с кисточкой, полосатые гольфы и коротенькие штанишки для Мурки и маска Коломбины, декорированная платьицем с пышной клетчатой юбочкой и бубенцами — для меня.

Мы возвращаемся в гостиницу и переодеваемся в карнавальные костюмы. Пора ехать на маскарад. Чиполлино за стойкой нет, и это наводит меня на мысли о неудавшейся личной жизни. «Вот возьму и познакомлюсь с каким-нибудь итальянцем!» — мстительно думаю я, как будто Чиполлино узбек или по крайней мере представитель малых народов Севера. О, как несвоевременны были эти мысли! Как пагубны! Как тлетворны!

Мы хватаем такси и едем в бар, название которого Челентано написал Мурке на бумажке. Бар находится на окраине города, в грязноватом подвале. Ничего хорошего от такого заведения ждать не приходится. Я и не жду. Детина в драных джинсах проверяет на входе наши пригласительные билеты. На меня он смотрит с какой-то странной ласковой улыбкой и, кажется, даже хочет погладить по плечу. Я уворачиваюсь от его лапищи, и по щербатой лестнице мы спускаемся вниз.

Внизу полно народу. В воздухе стоит какой-то странный запах. У меня начинает болеть голова. Мышку тошнит, о чем она сообщает мне полузадушенным голосом из-под маски. Я не вижу ее лица, но готова поклясться, что оно отливает трупной голубизной, как полюбившаяся ей маска, оставленная в магазине. Мурка скачет рядом. Она высматривает Челентано. Вот он появляется и увлекает ее за собой в глубь подвала. Мурка млеет. «Как хорош!» — шепчет она нам, прежде чем испариться. Лично мне кажется, что Челентано сильно смахивает на манекен из магазина мужской одежды. Но свое мнение я предпочитаю держать при себе.

Чья-то рука ложится на мое плечо. Я оборачиваюсь. В черной полумаске и черном плаще передо мной стоит дивное видение. Видение тянет меня за руку в сторону барной стойки.

— Иди к Муре! — сквозь зубы шепчу я Мыши.

— Убьет! — так же сквозь зубы отвечает мне Мышь.

— Пристройся сзади и попытайся остаться незаметной! — скрежещу я.

Мышь отваливает. Видение все настойчивей тянет меня за собой. От него исходит нежный, чуть женственный аромат. Я знаю этот аромат. Так пахнут одни духи от Черрути. Они мне очень нравятся.

Черрути сажает меня на высокий стул у стойки и заказывает коктейли.

— Кара! — говорит он, что в переводе с итальянского означает «дорогая!», и берет меня за руку.

Неужели даже под маской он разглядел мою неземную красоту?

Между тем Черрути вынимает у меня из рук бокал с коктейлем, поднимает со стула и ведет танцевать. Движения его воздушны, прикосновения легки. Черрути нежно вынимает у меня из рук сумочку и оглядывается, как бы в раздумье, куда бы ее пристроить, чтобы освободить мне руки. Ничего не придумав, он отдает сумочку обратно и спрашивает:

— Здесь или дома?

Я совершенно теряюсь. Что значит: здесь или дома? Или мне послышалось? Может, я неправильно перевела? Я пожимаю плечами. Мол, как хочешь, дорогой.

— Дома, — решает Черрути и увлекает меня к выходу.

На этот раз я перевела совершенно точно. Ведь «коза» по-итальянски дом, правда? Я оборачиваюсь, чтобы подать девицам знак. В том смысле, чтобы не ждали к завтраку. Мурка танцует с Челентано, положив мордаху ему на плечо. Мышка уныло топчется сзади, волоча по полу рукава своего белого балахона. Мы с Черрути выходим в ночь. Вот он — вот он, тот счастливый случай, подвернувшийся мне, чтобы я смогла отомстить Чиполлино за порушенные надежды!

Мы идем по темной улице. Черрути сосредоточен и даже несколько хмур. Я спотыкаюсь на картонных каблучках. Черрути подхватывает меня под локоть и что-то быстро произносит. Что — я не понимаю, но по интонации догадываюсь, что он предлагает мне снять маску для беспрепятственного прохождения дистанции до этой самой «козы». Я пытаюсь снять маску, но какая-то тесемочка зацепилась за какую-то завязочку, и узелок затянулся. Я дергаю за тесемочку, но узелок затягивается еще туже. Черрути подходит ко мне, поворачивает спиной, развязывает узелок и снимает маску.

— Спасибо! — говорю я на чистом русском языке и оборачиваюсь.

Черрути смотрит на меня. Глаза его расширяются. Рот раскрывается. Он шмякает губой о губу, как обалдевшая рыбина, и вдруг издает странный жалобный звук.

— А! — вякает Черрути. И еще раз: — А-а-а!

Впечатление такое, будто он пробует голос перед оперной арией. Потом Черрути несколько осваивается с ситуацией и голос его крепнет.

— А-а-а-а-а! — орет он. И звук этот полон ужаса.

Тут я тоже пугаюсь. Неужели у меня что-то с лицом? Что-то страшное? Я судорожно ощупываю нос и щеки. Вроде все в порядке.

— А-а-а-а! — орет Черрути.

Наконец он замолкает.

— Ну что ты? Чего орешь? — ласково спрашиваю я. Мама учила меня не раздражать сумасшедших.

Черрути с трудом переводит дыхание.

— Кто ты? — тихо спрашивает он.

Ей-богу, странный вопрос. Что он ожидает услышать? Мою автобиографию? Должность? Социальное положение? Гражданское состояние?

— Я Мопси, — просто отвечаю я.

— Моп-си… — повторяет он по слогам. — Мопси — это что?

— Мопси — это я, — еще ласковей говорю я.

Дать ему подробные объяснения я не в состоянии — нет у меня такого запаса иностранных слов. После краткого раздумья я лезу в сумочку за русско-итальянским разговорником. Тут Черрути ведет себя еще более странно. Он бросается на меня с тигриной прытью и выхватывает сумочку из рук.

— Нет! — кричит он. — Я сам! — И срывает с моей сумочки замок.

Я пытаюсь протестовать. Что, честное слово, за безобразие такое! Это все-таки моя сумка! Но Черрути, видимо, считает иначе. Он опрокидывает сумочку и вытряхивает вещи прямо на землю. Моя чудная пудреница от Живанши прыскает на булыжник зеркальной россыпью. Черрути роется в сумке. Наконец останавливается, поднимает голову и медленно подходит ко мне.

— Где? — грозно спрашивает он и сует раскрытую сумку мне под нос. — Где товар?

— Какой товар? Вермишель? Рис? Шерстяные носки? Мормышки?

Я со всей доступной мне вежливостью объясняю Черрути, что никакого товара у меня нет, но если надо сбегать чего-нибудь купить, то я готова, лишь бы не оставаться с ним наедине. Черрути не внемлет. Он хватается за голову и пытается лишить ее волосяного покрова. Он вздыхает, охает, ахает, стонет и скрипит зубами. Потом задумывается.

— Ты — вместо Лауры, — не спрашивает, а констатирует он. — Где товар?

— Я не знаю Лауры, — с трудом подбирая слова, говорю я.

— Почему в этом костюме? — спрашивает Черрути.

— В магазине купила, — честно отвечаю я.

— Раз в костюме, значит, вместо Лауры, — резюмирует Черрути, но тут его взгляд падает вниз, где в грязи и пыли валяются мои вещи. Он наклоняется, подбирает мой паспорт, раскрывает и начинает разглядывать. — Так ты — русская? — В голосе его слышно такое изумление, будто в паспорте написано, что я прилетела с Марса.

— Ну, не совсем, — опять же честно отвечаю я. — Я еще немножко еврейка, по бабушке у меня чуть-чуть польской крови, а по прадедушке — литовской. Но в целом я, безусловно, русская.

— Мама миа! — шепчет он. — Что же мне с тобой делать?

— Я бы выпила чаю, съела бутерброд и легла спать, — еще честнее отвечаю я.

Черрути берет меня за руку и тащит за собой. Мы входим в темный подъезд и по обшарпанной лестнице поднимаемся на последний этаж. Черрути открывает дверь и вталкивает меня в квартиру. Впрочем, квартирой это можно назвать условно. В огромной грязной комнате стоят: деревянный стол, несколько стульев и две кровати. На кроватях навалены разноцветные одеяла. Черрути толкает меня на стул, исчезает и через пять минут появляется с чаем и бутербродами.

— Ешь! — говорит он и вытаскивает бутылку кьянти. — Хочешь?

Я мотаю головой. Черрути садится напротив, наливает в стакан кьянти и насыпает какой-то белый порошок.

— А это? Хочешь? — и показывает на порошок.

Я опять мотаю головой.

— Руссо туристо, — с чувством собственного достоинства произношу я, — но морфинисто!

— Дура! — ласково говорит Черрути. (Нет, не дура! Кара! Вот что он говорит — кара! Очень похоже на дуру, поэтому я и перепутала.) — Кара! — ласково говорит Черрути. — Это не морфий, это ЛСД! Ложись спать! — И кивает на одну из кроватей.

Я собираюсь с духом, открываю рот и собираюсь спросить: а с кем, собственно, я буду спать на этой самой кровати? Но тут одеяла в углу начинают шевелиться. Из них высовывается голая волосатая нога, потом голая волосатая рука и голая грудь, тоже очень волосатая. Меховая рука почесывает меховую грудь. Наконец из-под одеяла появляется лицо, заросшее мехом по самые глаза. Я вскакиваю со стула.

— Там… — в испуге бормочу я и тычу пальцем в угол. — Там… Там человек!

Черрути обмякает. Лицо его идет странными разноцветными волнами. Я списываю это на влияние ЛСД. Каким-то похабным вихляющим движением Черрути встает и, покачивая бедрами, подходит к меховику. Наклоняется и влепляет ему безешку прямо в середину лицевого нерва, плотно оформленного бурым подшерстком.

— А это — мой Марио! — нежно поет Черрути и поглаживает чудище по груди. — Спи, дорогой! Мы сегодня не одни.

Он возвращается к столу и наливает себе еще кьянти. Там, за грязным деревянным столом на задворках самого красивого города мира, я узнала историю Черрути.

История Черрути,

рассказанная им самим под настырный храп Марио, в комнате, где аромат вина мешался с ароматом наркотиков, где царила запретная любовь и никто не скрывал своих пороков

Порочным Черрути был не всегда. В детстве он считался просто ангелом. Хорошенький такой, смуглый, с глазками, как маслины. Но ангелы имеют обыкновение падать, причем расшибаются очень сильно. Наш Черрути не стал исключением. Тем более что родился он на Сицилии, и это обстоятельство повлияло на его дальнейшую жизнь самым пагубным образом. Дело в том, что на этой Сицилии в ходу была кровная месть, прямо как в какой-нибудь республике малого Закавказья. Если там кто кого убил, украл, изнасиловал или совершил другие противоправные действия, немедленно следовал ответный выстрел от безутешных родственников.

Наш Черрути был прекрасно осведомлен об обычаях своих соотечественников и ничего криминального в них не видел. Напротив, он был бы крайне удивлен, если бы кто-то нарушил эту славную традицию. И вот в семье Черрути случилась большая непредвиденная неприятность. В 1860 году один пылкий пастух по имени Лоренцо украл прапрабабку Черрути и обесчестил в непосредственной близости от задних конечностей овечьего вожака, в просторечии — барана. Прапрабабка расслабилась и тотчас залетела. Это обстоятельство не укрылось от сельской общественности, а так как у прапрабабки в активе имелось четыре брата громокипящего возраста, папа, два дяди и один дед, участь бедного Лоренцо была решена. Я уж не знаю, как они с ним расправились. Черрути рассказывал об этом в подробностях и даже со сладострастием, но я к тому времени уже сильно клевала носом. То ли они сбросили его со скалы, то ли привязали к тем самым конечностям того самого барана и пустили по горным тропам, то ли подстрелили, когда он, ни о чем не подозревая, гордый и прекрасный, взбирался по кряжистому утесу с кувшином вина и головкой овечьего сыра в руках…

Как бы то ни было, через месяц Лоренцо не было в живых, а бедную прапрабабку выдали замуж в отдаленную деревню за местного сапожника Джованни, который был не только глух (и потому не слышал сплетен местных кумушек относительно своей новоиспеченной невесты), не только слеп (и потому не видел ее интересного положения), но и вследствие постоянного соприкосновения с грубой сапожной кожей и дубильными веществами имел совершенно ороговевшие кончики пальцев и не мог этого интересного положения даже осязать. Вот такой счастливый случай.

Ровно через девять месяцев прапрабабка родила прабабку нашего Черрути. Но вот беда: Джованни, которого Черрути привык считать своим прапрадедом, на самом деле таковым не был. И все его многочисленные добропорядочные родственники тоже не имели никакого отношения к ребенку любвеобильной прапрабабки. А имел к ним отношение порочный Лоренцо, о котором в семье никогда не упоминали и о котором Черрути узнал чисто случайно, когда пошел в поликлинику проверять кровь и выяснил, что половина его крови неизвестно откуда взялась. Он стал трясти родственников и вытряс из них историю с Лоренцо. Тогда же он понял, что порочные гены Лоренцо взыграли через три поколения именно в нем, нашем милом Черрути. Можно сказать, что Черрути сменил ориентацию под воздействием кровной мести. Так причудливо отозвался в нем порок.

С годами он стал все сильнее ощущать, что обыкновенный секс не удовлетворяет его специальных потребностей. Была у него одна знакомая дама, с которой он частенько проводил досуг. Дама, надо сказать, неприятная во всех отношениях. К тому же, кроме невинного досуга, в местах скопления народа она требовала совместного времяпрепровождения с целью оказания друг другу интимных ласк. А Черрути был к этому не вполне готов. То есть готов, но в одноразовом порядке. Она же хотела перманентного множественного оргазма с укусами в разные части тела, а тело у нашего Черрути было хоть и мускулистое, но нежное. В детстве он перенес последовательно воспаление уха, горла и носа с глобальной лекарственной блокадой. И эта блокада вместе с воспалением по ошибке заблокировала ему все центры наслаждений. Поэтому вертикаль власти в его организме нарушилась. И начались там сплошные безобразия.

Окончательная беда случилась с Черрути в последний день июля, в 1 час 45 минут пополудни во дворе его собственного дома. Не успел он выйти из подъезда, как пчела укусила его прямо в левый глаз. Вскочил чирей, чего прежде с Черрути никогда не случалось, и сильно портил его красоту. А когда чирей опал, открылась крайне неприглядная картина: левый глаз Черрути приобрел оттенок нахального аквамарина. Вместе с голубым глазом на бедного котика обрушился весь дуализм природы и природа дуализма. Мир открылся Черрути во всей своей непредсказуемости и неблагонадежности. Бытие совершенно затмило сознание, и он никак не мог определить, что такое хорошо, а что такое плохо. Если черный глаз видел одно, то синий — в отместку — совсем другое. Иногда один глаз вообще отказывался видеть, как бы обидевшись и даже некоторым образом надувшись. Между глазами как бы разгорался скандал. Черрути эти глазные склоки совершенно выводили из себя. Он даже стал носить пиратскую повязку, но окрестные мальчишки задразнили. Повязку пришлось снять, и тогда Черрути придумал другой способ борьбы с действительностью: он стал подходить к предметам боком, вроде бы невзначай, быстренько рассматривая их каким-нибудь одним глазом, чтобы не нарушить целостность восприятия мира.

И вот однажды приснился Черрути ужасный сон. Снилось ему, что он пошел по шву. Будто ранним весенним утром он пытается встать с кровати, опускает ноги на пол и вдруг чувствует, как правая устремляется в ванную комнату, а левая — к открытому окну. Черрути испуганно поджимает ноги и укутывает их одеялом. И сидит, сжавшись в комок, на кровати, пока недремлющий брегет не дает гудок на работу. Тогда Черрути осторожно встает, смотрит вниз и видит чудовищную картину: рваный безобразный шов струится ровнехонько поперек его могучей груди, пересекает пупок, уходит в ложбину впалого живота — далее везде. Черрути бросается к зеркалу и кричит от ужаса: лицо его разграфлено точно таким же манером. Шов расползается на глазах и грозит превратиться в кровавую траншею.

Негнущимися пальцами из маминой рабочей шкатулки Черрути вытаскивает иглу с суровой нитью и штопает себя крупными неровными стежками. Потом надевает глухой костюм, заматывается шарфом, надвигает на глаза шляпу и низко опускает голову. Мелкими дробными шажками идет он по улице, чувствуя, как под костюмом лопаются суровые стежки и… тело его наконец распадается на две половинки. У каждого из двух Черрути одна рука, одна нога, одно ухо, один глаз и половинка носа. Однако скоро на гладкой стороне происходит внутреннее движение — и наружу с необычайной быстротой лезут недостающие конечности. И даже кусочек хвоста пытается выклюнуться из мягких мест, однако Черрути быстро прихлопывает мерзавца ладонью. Наскоро оправив гардероб, один из Черрути тут же бежит в ближайшее казино, а другой — в зал научной периодики библиотеки имени Данте.

Проснулся Черрути в холодном поту.

Итак, вырисовывалась престранная картина: порочные гены плюс ошибочная блокада плюс неприятная дама плюс укус пчелы плюс кошмарный сон создали предпосылки для одинакового развития левой и правой половинок мозга. А известно, что в человеческой голове одна половинка мозга руководит мужчинами, а другая — женщинами. Так вот, у нашего Черрути они руководили одновременно и равноправно. И стал Черрути замечать за собой всякие женские штучки. Ну, там, духи женские выбирает, на кухне возится, бельишко в магазине меряет с кружевцами, на мужиков заглядывается. Беда прямо. Потом женская половина стала потихоньку мужскую вытеснять. Скандалы закатывала. Зарплату требовала всю до копеечки. На помойку гоняла каждый день. «Погубил, — говорила, — мои лучшие годы, ирод проклятый!» А однажды поутру Черрути вдруг обнаружил себя в трусах и майке, прыгающим через столы и стулья. За ним по квартире гонялась со скалкой его женская половина. И, что характерно, норовила треснуть прямо по темечку. Хотел Черрути сбежать. А куда? От себя, как говорится, не убежишь. Когда же он перестал скакать и пришел в себя, в голову ему пришла здравая мысль. «Черт с ней, с женской половиной! — подумал он. — Придется смириться!» И смирился. Женская половинка со временем совсем обнаглела и заняла в его организме все лучшие места. А там и Марио появился. И обрел Черрути свое женское счастье.

Вот такую историю рассказал мне Черрути, попивая винцо. После нее я долго не могла уснуть, ворочаясь в углу на своих одеялах.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ,

в которой Мышка чувствует себя отверженной, а Мурка обманутой

Утром я проснулась от грубых толчков в бок. Надо мной стоял Марио, держа в руках фаянсовую кружку с отбитым краем. Из кружки пахло скверным кофе.

— Вставай! — неприветливо сказал он. — И иди!

— Куда? — спросила я, беспомощно моргая.

— Домой! — грубо брякнул Марио. — Нечего тут… у нас!

Я встала и пошла. Волоча за собой маску Коломбины, звеня бубенцами и подбирая клетчатую юбочку, чтобы не споткнуться на лестнице. На улице меня догнал Черрути.

— Прости, кара! — сказал он и протянул мне сумочку, в которую были аккуратно уложены мои вещички, даже разбитая пудреница.

Я встала на цыпочки и чмокнула его в небритую щеку. Сладостный аромат окутал меня. Но теперь-то я знала, почему Черрути пользуется женскими духами.

В отеле на полу возле нашей двери, прислонившись спиной к стене, сидела Мышка в своем белом балахоне с мохнатыми помпонами вместо пуговиц. Маска Пьеро сдвинута на затылок. Морда грустная. Казалось, что у Мышки два лица и оба печальны. Я села рядом на пол и вытянула ноги, перечеркнув ими коридор.

— Как дела? — тоскливо спросила Мышка.

— Нормально, — ответила я.

— У него была? — еще тоскливей спросила Мышка.

Я кивнула.

— Любовью, наверное, занимались? — Ее голос был так тосклив, что захотелось удариться пару раз головой о стену.

— Не-а, не занимались.

— Да? — оживилась Мышка, даже румянцем залилась. — А чем занимались?

— Да ничем. Кьянти пили. С ЛСД.

— ЛСД? — Мышка нахмурилась. Что такое ЛСД, она не знала. В принципе, что ЛСД, что ЛДПР, для Мышки это все равно.

— Ну да, наркотик такой.

— Наркотик?! — Мышка в ужасе. — Он что, принуждал тебя к приему наркотических средств? Надо немедленно заявить в полицию!

— Да ни к чему он меня не принуждал! Посидели, поболтали, как культурные люди, винишка выпили, ЛСД закусили, потом спать пошли. Я одна, а он с Марио.

— Марио? — Тут Мышка перестает что-либо понимать. — Это еще кто такой?

— Любовник Черрути. Ну что ты смотришь, как дохлый карась? Сожитель. Хозяйство у них одно. Это тебе понятно?

— Понятно. Так он голубой, твой Черрути?

— Я тебе больше скажу. Он еще и наркоман. И дилер. Он меня принял за Лауру.

Мышка обалдело мотает головой. Она уже не справляется с обилием информации и буквально на глазах начинает распадаться на части.

— За Лауру? — лепечет она.

— Ну что тебе опять непонятно? Лаура в костюме Коломбины должна была принести наркотики. Поэтому он принял меня за Лауру. Я ведь тоже была в костюме Коломбины.

— А откуда ты знаешь Лауру? — спрашивает Мышка.

— Я не знаю Лауру, — терпеливо объясняю я. — Я ее вычислила дедуктивным методом.

— А-а! — Мышка облегченно вздыхает. Наконец-то она услышала знакомые слова. — Странные какие люди, — задумчиво тянет она. — И место какое странное! И пахнет там странно!

— Нормальное место, Мышь. И пахнет нормально. Марихуаной. А ты чего хотела? Чтобы бабушкиной сдобой пахло?

Мышка молчит.

— Ну, а у тебя как дела? — спрашиваю я. — Выгнала? — И киваю на дверь, за которой, судя по всему, притаилась Мурка со своим Челентано.

— Не, не выгнала. Вообще не пустила. Велела здесь сидеть и никуда не уходить. Даже на завтрак не разрешила спуститься. — И Мышка начинает тихонько всхлипывать.

— Почему?

— Боялась, что потеряюсь.

— Ладно, Мышь, не кручинься, — пытаюсь я утешить голодную Мышку. — Сейчас пойдем, кофе выпьем. Я тоже без завтрака. А что вы вчера делали, когда я ушла?

Мышка начинает рассказывать. Рассказ ее печален. После моего исчезновения с Черрути Мурка продолжала танцевать с Челентано, а Мышка продолжала топтаться сзади, подметая грязный пол рукавами балахона, чем очень раздражала Мурку, которая планировала остаться наедине с возлюбленным. Пару раз Мурка сказала Мышке: «Брысь!» Пару раз: «Кыш!» Пару раз просто ее шуганула. Но Мышка делала вид, что ничего не понимает, потому что боялась одна выйти на улицу. Поняв, что от Мышки не отделаться, Мурка высказалась в том смысле, что «Мопси совершенно обнаглела, ее нельзя пускать на самотек, так и норовит с кем-нибудь улизнуть и оставить на ней, Мурке, обязанности по содержанию Мышки на своей шее». После чего парочка удалилась в бар трескать коктейли. На этом месте я прерываю Мышку.

— Мышь, — говорю я, — понятно, что ты не по этой части, но вспомни, Челентано ничего не предлагал Мурке? Такого беленького, в бумажке? Может, она в туалет бегала? Может, она вела себя как-то… ненормально?

— Не, — говорит Мышка. — Не предлагал. Я все время рядом стояла, чтобы она обо мне не забыла.

Я вздыхаю с облегчением. Мурке что ни предложи — все в рот тащит, любую гадость. Как ребенок. Челентано, видимо, испугался унылого Мышкиного вида и воздержался от совращения Мурки. А Мышка тем временем продолжает рассказ. После коктейлей парочка, пошептавшись, направилась к выходу. Мурка приказала Мышке следовать за ними на расстоянии трех метров и ближе не подходить. Выйдя на набережную с Мышью на хвосте, Мурка с Челентано направились в один из самых дорогущих ресторанов, перед которым на огромном дубовом столе стояло серебряное блюдо, и там, на этом блюде, обложенный кусочками льда, как покойник цветами, лежал громадный краб, похожий на оранжевую кляксу. Вход в ресторан охранял швейцар, смахивающий на оперного тенора.

Там, у входа в ресторан, и произошла безобразная сцена, свидетелем которой стала Мышка. Швейцар преграждал Мурке путь, растопыривал руки и кричал, что гражданам в коротеньких штанишках и полосатых вязаных гольфах в их ресторане места нет. Мурка тоже растопыривала руки, выпячивала грудь, толкала ею швейцара и орала: «Да пошел ты! Я ща тут! И не таких делали!» Потом она немного успокоилась и заявила, что сию секунду буквально только что сбежала с великосветского карнавала и в доказательство нацепила на морду маску Пиноккио с длинным острым носом, которым и уколола швейцара прямо в крахмальную манишку. Швейцар непроизвольно отскочил, и Мурка пролезла внутрь.

В ресторане они с Челентано полночи лопали оранжевого краба, танцевали и целовались, а Мышка мерзла на скамеечке неподалеку. На рассвете все тот же уколотый швейцар вынес ей пластмассовый поднос с мисочкой макарон. Мышка жевала холодные макароны, и слезы сыпались из ее глаз прямо на мохнатые помпоны.

В этом месте своего рассказа Мышка опять начала всхлипывать и скоро разразилась душераздирающими рыданиями.

— У всех приключения! — рыдала Мышка. — А я на полу в коридоре, даже в туалет не ходила!

— Не плачь, Мышь! — говорю я и прижимаю ее бедную головушку к груди. — Будет и на твоей улице туалет. Пойдем завтракать!

Мы спускаемся вниз. Чиполлино за стойкой не наблюдается. Наверное, сегодня не его смена. В полном молчании мы выпиваем кофе и зажевываем его крекером. Поднимаемся в номер. Дверь нашей комнаты распахнута настежь. В коридор рвется истошный Муркин визг. Мы боязливо засовываем головы внутрь. Челентано в чем мать родила жмется в углу. Надо сказать, что мать родила его богато. В руках у него мятый листок бумаги. Он дрожит всем своим волосатым тельцем, трясет листком и поскуливает. Мурка в мужских брюках, подпоясанных зеленым ситцевым пояском, стоит на кровати прямо в своих здоровенных бутсах. Ее указательный палец нацелен на грудь Челентано. Мурка визжит. Челентано дрожит. Видно, что между ними нет никакого взаимопонимания.

— Мура! — подаем мы свой робкий голос. — В чем дело?

Мурка оборачивается и видит в проеме двери наши ошарашенные физиономии.

— А вот и свидетели! — говорит она ядовито. — Свидетели подтвердят, что я никому ничего не обещала!

Мы с Мышей продолжаем ничего не понимать.

— Мура! — говорим мы, и голоса наши еще более робки. — Он что, требует от тебя взаимности? Почему он голый?

— Ха-ха-ха! — саркастически произносит Мурка, сильно напирая на букву «х». — Взаимности! Взаимности я сама у кого хочешь потребую! Вот чего он требует!

Она делает гигантский прыжок, соскакивает с кровати и выдирает бумажку из рук бедного Челентано. Челентано трясется, как припадочный.

— Требования он выдвигает! — орет Мурка. — Ноту протеста еще притащи!

Челентано начинает что-то быстро лопотать по-итальянски, прикрывая лицо сжатыми кулачками.

— Переводи! — приказывает мне Мурка.

Я вслушиваюсь в довольно бессвязное бормотание.

— Он говорит, что синьора производила очень благоприятное впечатление.

— Это я… я… — Мурка задыхается, лицо ее идет сиреневыми пятнами. — Это я произвожу благоприятное впечатление? Ах ты гад! Да я… Да мне… Да я на тебя управу найду! До президента дойду!

Все это, честно говоря, мне очень не нравится. Дело пахнет международным скандалом. Надо что-то делать.

— Что он тебе инкриминирует, Мур? — деликатно осведомляюсь я.

Слово «инкриминирует» окончательно добивает Мурку. В пылу ссоры она совершенно потеряла ориентацию, в том числе и в родном языке. Она смотрит на меня обалдевшими глазами и пытается вникнуть в смысл сказанного. Это ей не удается.

— И ты тоже… — наконец выговаривает она. — Ты издеваешься, да?

— Чего он хочет?

— Чего он хочет? Спроси лучше, чего он не хочет? Он всего хочет! На, посмотри! — И она сует мне под нос мятую бумажку, которую вырвала из рук Челентано.

Бумажка разделена на две части. С одной стороны — слова. С другой — цифры. Почерк мелкий, ровный, почти каллиграфический. Я читаю.

Список услуг и товаров, который Челентано предъявил Мурке

Билеты на карнавал — 4 шт. х 25 евро = 100 евро

Коктейли «Маргарита» — 2 шт. х 25 евро = 50 евро

Омар «Средиземноморский» — 2 порции х 25 евро = 50 евро

Салат «Морской» из мидий с соусом «Пармезан» — 2 порции х 25 евро = 50 евро

Вино белое «Шабли» 1953 года — 2 бутылки х 25 евро = 50 евро

Торт «Тирамису» — 4 куска х 25 евро = 100 евро

Кофе черный — 2 чашки х 25 евро = 50 евро

Букет роз — 1 шт. х 25 евро = 25 евро

Чаевые официанту — 25 евро

Чаевые швейцару — 25 евро

Спецобслуживание — 250 евро

Презервативы — 2 шт. х 25 евро = 50 евро

Итого: 825 евро

— Все ясно, — сказала я. — Он жиголо. Он девушек танцует.

— Не жиголо он, а свинья! — встряла Мурка.

— Помолчи, Мура! — перебила я ее. — Ты тоже хороша! Ты что, сразу не поняла, с кем имеешь дело? И заметь — у него такса, 25 евро на все, кроме обслуживания. Кстати, что это за обслуживание такое, специальное?

Мурка, готовая костерить бедного Челентано на чем свет стоит, поперхнулась и закашлялась. Откашлявшись, она сделала злобное лицо и заорала склочным голосом:

— А презервативы он вообще не использовал! И нечего их в счет вставлять! Я не позволю!

— А откуда у тебя презервативы, Мура? — ласково спрашиваю я.

— Никаких презервативов у меня нет и не было! — орет Мурка.

— Значит, это его презервативы. — Я люблю, чтобы во всем была точность.

— Ну, подумаешь! Ну, взяла! Подумаешь! Всего-то на минуточку! — верещит Мурка. — И нечего так смотреть! Все равно у этого чемодана нет хозяина!

— Ага, — говорю я, — значит, на минуточку. Мура, ты проворовалась.

— Давайте лучше решать, что будем с этим гадом делать, — слабым голосом умирающей Дюймовочки стонет Мышка, забившаяся в дальний угол.

И вы знаете, она права.

Мы молча поворачиваемся к Челентано и молча на него смотрим. Челентано хрипит и бьется в конвульсиях. Мы молча подходим к нему и молча берем за руки и за ноги. В глазах у Челентано — предчувствие скорой смерти. Мы молча раскачиваем его и молча вышвыриваем в коридор. Раскинув руки, Челентано на приличной скорости пролетает комнату и падает прямо на нашу американскую цыпочку, которая аккурат в эту минуту выходит из своего номера, чтобы вместе с группой американских туристов следовать на завтрак. Цыпочка визжит и падает навзничь. Челентано прибивает ее к земле всей своей немаленькой тушей.

— Мне кажется, это первые мужские объятия в ее жизни, — философски замечает Мурка, глядя на цыпочку.

Я ей за это очень благодарна.

Цыпленок барахтается под Челентано. Челентано барахтается на цыпленке. Наконец вскакивает и, прикрыв руками могучее месторождение, несется на улицу. Мы подскакиваем к окну. Челентано мечется по площади. Вид у него безумный.

— Ну что, девочки, пожалеем сильную половину человечества? — спрашиваю я, и девочки кивают.

Мы сгребаем в охапку челентановские штаны и куртку и выкидываем в окно. Челентано ползает по земле. Челентано собирает вещички. Прыгая на одной ноге, Челентано натягивает брюки. Сверкая пятками, Челентано улепетывает прочь от гостиницы. Мурка бросается к чемодану, судорожно роется в нем и, зажав что-то в кулачке, высовывается в окно.

— Эй! — кричит она. — Эй, болезный!

Челентано останавливается, будто его подстрелили, и с испугом озирается.

— Лови! — кричит Мурка. — Вот твой гонорар! — И она делает широкий жест сеятеля.

В воздухе плавно кружатся три цветных прямоугольника. Десять красненьких рублей с Лениным. Пятьдесят синеньких рублей с Ельциным. Сто зелененьких долларов с Путиным. Нелепо размахивая руками, Челентано ловит бумажки, подносит к глазам, рассматривает, стонет, рвет на мелкие кусочки и втаптывает в грязь.

— В борьбе за правое за дело валюта наша уцелела! — молодцевато гаркает Мурка в открытое окно и потрясает кулачками.

— Руссо туристо — но финансисто! — хором скандируем мы с Мышкой.

И плюхаемся на кровать. Что правда, то правда. Челентано не получил от нас ни единой трудовой копеечки.

— Эх! — вздыхает Мурка. — А казался таким приличным человеком! Про детство свое рассказывал.

История Челентано,

рассказанная им самим в момент сентиментальной слабости, когда никто из нас еще не знал о его коварстве, когда все думали только о любви, а месяц глядел в окно и вообще ни о чем не думал, наслаждаясь открывшимся зрелищем роковой страсти

Трагедия личности Челентано началась задолго до его рождения, с возникновением товарно-денежных, а впоследствии и капиталистических отношений на Апеннинском полуострове. Не будем вдаваться в историческую политэкономию, скажем просто, что нашему герою были не знакомы такие понятия, как дружеская взаимовыручка или, предположим, бескорыстная взаимопомощь. Из словосочетания «касса взаимопомощи» он, безусловно, выбрал бы первое слово. Он никогда не состоял в октябрятской организации, не носил на груди пионерский галстук и не прижимал к сердцу комсомольский билет. Это что касается социальной подоплеки. Плюс, разумеется, особенности характера. Возьмем, к примеру, вектор движения денег. Он имеет два направления: или от кого-то, или к кому-то. Так вот, в представлении нашего Челентано денежные потоки должны были двигаться от кого-то к нему. Так он был воспитан. Ну и гены, конечно. О генах надо поговорить отдельно.

Папа Челентано не любил мамы Челентано. Нет, ну, так-то мама была ничего. Даже вполне неплохая женщина. Чечевичную похлебку хорошо готовила. Белье стирала со знанием дела. Платья меняла с умеренной скоростью. С соседками болтала не чаще пяти раз в день. Книги в библиотеку сдавала вовремя. И в районном хоре домохозяек занимала крайнюю правую позицию. Не в смысле политических убеждений, а в смысле голоса, который руководитель хора классифицировал как баритональный альт. В общем, полезный член общества. Все эти качества папа в ней очень уважал и как личность очень ее ценил, а вот любить не любил. Просто не мог. И, проведя дома день, полный забот, спать уходил к одной молоденькой хорошенькой вдовушке, где и проводил ночь, полную утех. Мама, натурально, плакала, ползла за ним на коленях, цеплялась за штаны. Мол, останься, милый! Нет, ни в какую! Иногда мама хитрила. Запрет входную дверь, а ключ спрячет.

— Где ключ? — строго спрашивал папа.

— Ах, дорогой, — ласково отвечала мама и даже пыталась его приобнять, от чего он всегда успевал увернуться, — ключ-то я потеряла! Еще на той неделе!

Папа психует и начинает биться в дверь.

— Не бузи, дорогой! — говорит ему мама. — Соседей разбудишь.

А соседи уже сбегаются и начинают живо интересоваться, что за катаклизм такой происходит за закрытой дверью, все ли там еще живы, не пристукнули ли кого скалкой.

— Живы, живы! — кричит мама и дверь открывает, чтобы реабилитировать себя в глазах общественности.

Тут-то папа и дает деру. И мама остается одна. Впрочем, мамой она тогда не была, потому что детей у них не было. Просто неоткуда было взять.

И вот однажды, когда мама совсем отчаялась, решила она пойти к одной пожилой женщине, которая работала у них в городке гадалкой и заодно давала советы брошенным женам, как приворожить мужей. Женщина внимательно ее выслушала и дала очень дельный совет.

Вечером, когда папа собрался потихоньку улизнуть к своей вдовушке, мама независимой походкой подошла к нему и что-то шепнула на ухо. Папа сначала растерялся и даже закосил глазом, потом задумался, почесал в затылке и наконец кивнул в знак согласия. Потом он подошел к кровати, аккуратно разделся, аккуратно сложил одежду, аккуратно повесил ее на спинку стула — по всему было видно, что он тянет время, но мама стояла рядом, как меч Немезиды, и папа, немножко покочевряжившись, нырнул под одеяло. Мама нырнула следом, и между ними завязалась нешуточная борьба. Победила дружба.

Утром, пока папа еще спал, мама вылезла из кровати и положила ему в карман пиджака пару тысяч лир, на которые папа в тот же день безобразно напился в соседнем кабачке, бил себя в грудь, рвал рубаху, кричал: «Я ей покажу, кто в доме хозяин!» — и в конце концов разбил окно, два стакана и проглотил чайную ложечку из нержавеющей стали. С тех пор так и повелось: вечером папа укладывался с мамой в постель, а утром мама клала ему в карман сумму денег, на которую папа заливал свое горе.

В этом месте Мышка задала Мурке вопрос, который меня тоже очень интересовал.

— А зачем он на ней женился? — просто спросила она.

— Ни за чем, — ответила Мурка. — Ему его папа велел, дедушка Челентано. Ты же знаешь, в итальянских семьях не принято перечить родителям.

И продолжила свой рассказ.

Ровно через девять месяцев этих оригинальных отношений на свет появился наш Челентано, в прямом смысле слова с молоком матери впитавший товарно-денежную сущность любви и брака. Все свое детство он наблюдал эти противоестественные экзерсисы. И в слабой детской его головушке сложился такой стереотип: мама платит папе — папа любит маму. Когда Челентано подрос и вошел в возраст сексуальной активности, папа, будучи человеком передовых взглядов, повел его в публичный дом, дабы приохотить к женскому телу со всем прилагающимся комплектом развивающе-обучающих практических пособий. Первый экзамен Челентано прошел успешно, а вот когда папа на выходе стал расплачиваться за сладостные секунды, случилась неприятность. Челентано упал в обморок. Ноги его свела судорога, на губах выступила пена, сердце замерло в груди.

Это был культурный и психологический шок от того, что мужчина платит женщине. Не то чтобы он очень уважал в женщине личность и считал, что предлагать ей деньги за любовь унизительно. Нет, совсем наоборот. Он слишком уважал мужчин и полагал, что за бесплатно ни один приличный мужик свою любовь отдавать не должен. Ужас, пережитый в публичном доме, остался с ним на всю жизнь. После его посещения Челентано долго не значился в списках деятелей сексуального фронта и был списан в запас по душевной травме.

Годы и годы влачил Челентано незавидную жизнь сексуального изгоя и уже совсем поставил на себе крест, как вдруг папа нашел ему невесту. Этот папа был уверен, что у каждого приличного итальянца должна быть семья, а все остальное значения не имеет. Невеста, которую он нашел Челентано, носила фамилию Дольчевита, однако фамилию свою не оправдывала. Женщина она была в высшей степени положительной, даром что старше Челентано на 38 лет. Отношения их носили отвлеченно-условный характер, детей по вышеозначенной причине у них не заводилось, поэтому она относилась к Челентано как к неразумному дитяте. В ночной рубашке из розовой байки, галошах на босу ногу и тощих косицах, зашпиленных на затылке, Дольчевита и так-то была не красавицей, а Челентано и вовсе от нее с души воротило. Однако папе он отказать не мог (см. выше высказывание Мурки).

В их маленьком городке Дольчевита содержала кафе на главной площади с домашней выпечкой и сложным агрегатом для приготовления кофе «капуччино» с корицей, гвоздикой и тертым шоколадом. Первым делом она попыталась приспособить Челентано к бизнесу, поставила к духовке и велела выпекать плюшки с повидлом. Челентано выпек противень плюшек, после чего 27 человек были госпитализированы с диагнозом «острое кишечное расстройство». Пятеро из них настоятельно нуждались в реанимации. Дольчевита подумала-подумала и поставила Челентано к кофейному агрегату, после чего 15 человек были госпитализированы с диагнозом «острая сердечная недостаточность». У троих наблюдалась остановка сердца. Дольчевита подумала-подумала, дала ему в руки швабру и велела убирать мусор, после чего 134 человека подскользнулись на огрызках, окурках, объедках, 89 упали, семеро сломали ногу, а один — шею. Дольчевита подумала-подумала и решила, что ее муженек ни к чему не пригоден. Однако решила дать ему последний шанс. Нарядила в малиновые штаны, на шею повязала красный платок, на пояс — передник и назначила официантом. Вот тут-то и свершилось.

Девицу эту в красной кожаной юбке Челентано заприметил сразу, как только она вошла в кафе. Девица села за столик и приняла вызывающую позу: отставила в сторону одну из клетчатых ног и зазывно улыбнулась нашему герою. Челентано сначала поразило то обстоятельство, что нога была клетчатой, но потом он сообразил, что никакая это не клетка, а сетчатые чулки. Порочная девица поманила Челентано пальчиком и сделала заказ. Заказ был пустяшный — булочка и чашка чаю без лимона. Потом девица еще раз улыбнулась и подмигнула: мол, что же ты, друг сердешный, стоишь, чего пялишься, как облезлый баран на новые ворота, давай, двигай ластами.

Челентано действительно пялился на девицу с большой опаской. Сначала ему показалось, что он ошибся, что не его эта нахалка зазывает в свои клетчатые сети. Однако девица завлекала именно его, и никого другого. В голове у Челентано пронесся легкий ветерок, и стало пусто-пусто. А потом полно-полно. Голова наполнилась разноцветными воздушными шариками и мыльными пузырями, которые плавали там в хаотическом порядке и время от времени лопались, издавая мелодичный звон, похожий на смех девицы. В носу у него защекотало и запузырилось, будто кто-то поднес ему стакан лимонада «Пиноккио», в груди запело и затанцевало. Обтресканное кафе вдруг расцветилось невиданными цветами. «Прямо книжка-раскраска!» — только и успел подумать Челентано, а ноги уже сами несли его к столику, где сидела девица, с подносом, на котором болталась чашка и чай выплескивал на пошлую пластмассу всю свою горячность. Это у Челентано дрожали руки. Он чувствовал перемену участи. К тому же это была первая любовная авантюра в его жизни, и он испытывал ощущения, несовместимые с моральным обликом ответственного квартиросъемщика. Все тело его зудело и ныло. Чесотка нетерпения затрагивала самые интимные его части от корней волос до ногтевых лунок. Челентано двигался к девице в состоянии наркотического опьянения, а та помахивала длинными белыми космами, шевелила коленками, подрагивала лопатками, изгибала тонкую шейку. Наконец она выпила свой чай, слопала булку и поманила его пальчиком.

— Сколько с меня? — спросила девица грудным голосом.

Челентано назвал сумму. Девица покопалась в сумке, нашарила мелочь и высыпала на блюдечко. Это и был момент истины. Глядя на деньги, брошенные ему слабой женской рукой, Челентано ощутил прилив такой невиданной силы, что схватил девицу за руку, сдернул со стула и поволок в подсобку. Там он бросил девушку на батарею центрального отопления и повалился на нее всем своим изголодавшимся телом. На ощупь она была мягкая, но упругая. Как свежевыпеченная булочка. Челентано мял булочку и постанывал от удовольствия.

— Так бы и съел! — покусывая теплую сдобу, бурчал Челентано.

В розовой байковой рубашке и галошах на босу ногу глядела на них бедная Дольчевита, стоя в проеме двери.

На следующий день Челентано собрал вещички и уехал в Венецию, где поступил на работу в кафе на площади Сан-Марко. Там он сначала был разнорабочим, потом дослужился до официанта, а потом и до певца. И свои отношения с противоположным полом всегда выстраивал по четкому тарифу: 25 евро за все. Иногда он обслуживал зараз двух-трех клиенток, однако тарифную сетку никогда не менял.

— Вот такая, девочки, история! — печально вздохнула Мурка.

— Да-а, — протянула я. — Мне это напоминает одну мою приятельницу, которая поехала с любовником на курорт, за его, естественно, счет, а с мужа взяла деньги на проезд и путевки.

Мурка зевнула.

— Давайте поспим, что ли. У нас у всех была трудная ночь.

Мурка забралась под одеяло, Мышка свернулась калачиком на своей раскладушке, а я пошла в ванную. После ночи, проведенной в одной комнате с Марио, очень, знаете ли, хотелось помыться. Я стояла под душем и думала о таинственных незнакомцах, пересекающих траекторию нашего движения по Апеннинскому полуострову. Что ждет нас впереди? Чего опасаться? К чему готовиться? Хватит ли у нас сил противостоять мужской стихии? Я выбралась из душа, завернулась в полотенце и пошлепала в комнату. В комнате стояла кромешная темень. Мурка похрапывала, Мышка посвистывала. Я легла в постель, и тут что-то острое и холодное кольнуло меня в руку. Я ойкнула, вскочила и зажгла свет. Неужели Мурка нашла свой альпеншток и засунула его в кровать? Задрав кверху длинный деревянный нос, на соседней кровати лежала моя лучшая подруга в маске Пиноккио. Из руки моей сочилась кровь.

Я пихнула Мурку в бок.

— Мура, почему ты в маске?

Мурка пробормотала что-то невнятное.

— Мура! Ты не задохнулась?

— Я не задохнулась, — глухо пробурчала Мурка из-под маски. — Вы что, кино не смотрите? На Западе все спят в масках от дневного света.

— Так это матерчатые маски, вроде очков! И где ты видишь дневной свет? Ты же шторы задернула!

— У меня другой маски нет, — недовольно проворчала Мурка. — А шторы тут ни при чем. На Западе солнце рано встает.

— Оно рано встает на Востоке!

— Значит, на Западе поздно садится, — отрезала Мурка и повернулась на бок.

Я погасила свет, легла в постель и закрыла глаза. Черные полумаски, деревянные носы, мохнатые помпоны и клетчатые юбки кружились передо мной в безумном хороводе, и вместе с ними кружилась и плыла я. Быстрее, быстрее, быстрее, еще быстрее…

Кто-то энергично тряс меня за плечо. Я встряхнулась и открыла глаза.

— Мопс, ты спишь? — услышала я робкий шепот.

Надо мной стояла Мышка в теплой ночной рубашке с длинными рукавами, завязанной под горлом голубой ленточкой.

— Уже не сплю.

— Я вот тут интересуюсь… — Мышка застенчиво покашляла. — Я вот тут интересуюсь… ну, насчет Лауры. Она очень красивая?

СЦЕНА ВОСЬМАЯ,

в которой дорога уходит вдаль, но совсем не туда, куда надо

Есть в характере нашей Мурки одна неприятная черта. У нее происходит непрерывное шевеление конечностей. В том смысле, что она ни секунды не может усидеть на одном месте. Ей все время надо куда-то бежать. И в характере Мышки есть неприятная черта. Ее совершенно невозможно выманить на улицу. Дай ей волю, она бы вообще не выходила со своей кухни, так бы и прожила всю жизнь в обнимку с плитой и тертой морковью. Поэтому две мои лучшие подруги все время находятся в состоянии противостояния и никак не могут прийти к консенсусу: идти гулять или не двигаться с места? Вот и сейчас. После продолжительного оздоровительного дневного сна Мурка рвется вон из отеля, а Мышка, так и не сняв байковой рубашки, раскладывает на кровати свои медикаменты, чтобы сделать их полную инвентаризацию.

— Немедленно выходим в город! — командует Мурка.

— Чего мы там не видали? — резонно спрашивает Мышка.

— Ничего мы там не видали! — также резонно отвечает Мурка. — Мы не видали Венеции при лунном свете!

Но Мышку лунным светом не проймешь. У Мышки но-шпа просыпалась из баночки, а пакетик с молотым активированным углем прорвался, и этот уголь засыпал все Мышкины трусы. Мышка всегда мелет активированный уголь в кофемолке, говорит, так он лучше усваивается. Что касается меня, то я, как обычно, не согласна ни с Муркой, ни с Мышкой. Я считаю, что из отеля выйти надо, а вот забредать далеко — нет. Можно погулять по окрестным улочкам и съесть кусок пиццы в соседней пиццерии.

Мурка между тем вытряхивает Мышку из рубашки. Мышка ноет.

— Темно! Сыро! Холодно! Страшно! — стонет она.

Но Мурка непреклонна. Она строит нас попарно, то есть одной-единственной парой, и гонит вперед, как воспитательница в детском саду. Мы выезжаем в город. Голуби на Сан-Марко, облитые вечерним солнцем, кажутся золотыми. Мы идем во Дворец дожей, который вот-вот закроется. Поэтому во Дворец дожей мы не идем, а бежим. Мышка тащится сзади, спотыкается, подворачивает ногу и в конце концов падает на скамейку в огромном, как стадион, парадном зале. В зале висят крошечные портретики дожей и громадное полотно религиозного содержания. Называется «Рай» и изображает очередь граждан за райским блаженством, со зверскими лицами и криками: «Вас тут не стояло!», отпихивающими друг друга от райских ворот.

— Как ты думаешь, — спрашиваю я Мурку, задумчиво глядя на эту вольную трактовку концепции загробной жизни, — у них там с блаженством дефицит? Чего они так толкаются?

Но Мурка мне не отвечает. У Мурки другие заботы. Завтра мы уезжаем во Флоренцию. И Мурка с сомнением глядит на задыхающуюся Мышку.

— А ты как думаешь, — говорит она, — стоит нам тащить ее с собой?

— Ты что, Мура! — Я в ужасе. — У нас же гостиница не оплачена! Где мы ее оставим?

— Да, — нехотя соглашается Мурка, — ты права. Только медикаменты пусть оставит. Нечего таскать их за собой с места на место. Мы же еще сюда вернемся.

Мы действительно после Флоренции должны вернуться в Венецию, провести здесь еще один день и отсюда лететь в Москву. Из Флоренции самолеты не летают.

— Ты что, Мура! — снова пугаюсь я. — Как же Мышка без медикаментов! А вдруг приступ?!

— Какой приступ? Что ты мелешь! Она что, больна?

— Да, действительно, — с Муркой невозможно не согласиться. — Но мало ли что. Вдруг пригодится.

— Совсем она тебе голову заморочила! Ну кому может пригодиться мазь от педикулеза! В общем, так. Или пусть все эти лекарства съест до отъезда, или оставляем их тут!

— Ага, особенно мазь от педикулеза! Вку-усно! И главное, полезно!

Мурка ничего не отвечает. Она подхватывает Мышку и увлекает ее к выходу. На улице уже стемнело. Вот странность: как только заходит солнце и на землю падают первые вечерние тени, праздник заканчивается. Улицы пустеют. Венеция вымирает. Закрываются ресторанчики, встают на привязь гондолы, прячутся по отелям туристы, похожие на курлыкающих венецианских голубей. Ночной жизни на поверхности земли здесь не наблюдается. Она вся уходит в подполье.

Мы выбираемся из Дворца дожей, и Мурка ведет нас в какой-то кабачок ужинать. Без четырехразового питания Мурка своей жизни не мыслит. Она заказывает макароны, мы с Мышкой — легкий овощной ужин, зеленый салат и баклажаны. Мурка наворачивает свои макароны. К концу третьей порции ее начинает тошнить, и мы с Мышкой тащим ее на воздух.

Прохожих почти не осталось. Мы бредем к набережной. По нашим подсчетам, последний речной трамвайчик вапаретто еще не ушел, и у нас есть шанс добраться до дома. Мы стоим на пристани и смотрим на лагуну. Лагуна холодно смотрит на нас водянистыми глазами утонувших звезд. Вапаретто нет. Становится холодно и неуютно. Мурка снимает свитер и укутывает Мышку. Меня никто не укутывает. Я девушка сильная и самостоятельная. Я иду к кассе, где продаются билеты на вапаретто.

— А… — Я забываю слово «вапаретто» и задаю кассиру прямой, но невнятный вопрос. — А пароходы больше не ходят?

— Ходят, ходят, — отвечает кассир. — И паровозы ездят.

И тут к пристани подходит последний речной трамвайчик. Мы загружаемся на палубу. Трамвайчик разворачивается и плывет совсем не в ту сторону, в какую нам надо. Мы в ужасе.

— Куда мы плывем? — кричу я руководителю этого судна. От волнения я забыла и слово «капитан».

Капитан бормочет что-то невнятное. Мы выходим в открытое море, потом опять разворачиваемся и подходим к Джудекке. На Джудекке мы забираем загулявшую парочку. На Лидо — подвыпившего работягу в лихо заломленной дырявой кепке. У Арсенала, размахивая руками и издавая странные протяжные птичьи крики, к нам сбегаются запоздавшие японские туристы, обвешанные цифровыми камерами. Наш катерок — это «скорая помощь» на воде, последний шанс для заплутавших странников и очарованных душ выбраться из лабиринта переулков и добраться до дому. Каждую ночь он обплывает венецианские островки и подбирает тех, кто счастлив, а потому часов не наблюдает. Это корабль счастливых дураков, променявших фиксированные 50 грамм вечернего отельного виски на беспорядочный коктейль из соленой воды и горького ветра. Выходит, что мы с Мурой и Мышей тоже счастливы. Мы плывем по лунной дорожке, пересекающей лагуну, словно серебряный мост. Я думаю о том, что это, быть может, лучшая ночь в моей жизни.

— Тиха украинская ночь! — ни к селу ни к городу брякает не в меру начитанная Мышка.

И мы торжественно сходим на берег.

Ночь проходит без приключений. Утром мы с Мышкой пакуем чемоданы, а Мурка ничего не пакует. Она сидит на кровати в чужих мужских штанах и тупо смотрит в чужой мужской чемодан. Ей нечего паковать. Мурка нам завидует, потому что очень любит перебирать свои вещички, самая дешевая из которых стоит 200 долларов.

— Давай оставим его в отеле, вместо Мышки, — говорит она, кивая на чемодан. — Попросим Чиполлино, пусть сунет куда-нибудь.

— Нельзя, Мура, — отвечаю я. — Это же чужая вещь. Вдруг пропадет! А ты, Мышь, что думаешь?

Мышь ничего не думает. Она смазывает штатив капельницы, чтобы не скрипела при транспортировке.

После завтрака мы едем на вокзал.

— Внимание, девочки! — говорит Мурка, когда мы в нерешительности останавливаемся перед кассой, и поднимает вверх указательный палец, требуя нашей полнейшей сосредоточенности. — Глаза на меня! Флоренция по-итальянски называется совершенно по-другому! Как — не помню. Пошла выяснять.

— Куда пошла, Мур?

— К расписанию. Там все написано.

— Но ведь написано тоже по-итальянски!

— Это не важно! — Мурка отмахивается от нас, как от надоевших мух. — Латинские буквы везде одинаковые.

Нехорошее предчувствие сжимает мне сердце. Латинские буквы, конечно, везде одинаковые, но у меня подозрение, что Мурка не в состоянии прочесть ни одной из них. Несмотря на то что преподает английский в Питерском университете культуры. Ну, прочесть еще туда-сюда, а вот понять…

Мурка возвращается минут через пять, весьма довольная собой.

— Файенце! Флоренция по-итальянски Файенце! Что-то примерно в этом роде я и предполагала.

— Примерно? — подозрительно переспрашиваю я. — А если точнее?

— Мопс, не занудствуй! Иди за билетами! — с великолепным равнодушием откликается Мурка.

Я иду за билетами. Кассирша предлагает мне на выбор два типа билетов. Одни — подороже, с местами. Другие — подешевле, без мест.

— Какие брать? — кричу я девицам.

— Дорогие! — не задумываясь отвечает Мурка.

— Дешевые! — как и следовало ожидать, реагирует Мышка.

Я беру подороже. Мне тоже не улыбается провести три часа на ногах в коридоре поезда. Мы беспрепятственно находим путь, поезд, вагон и даже купе. Втаскиваем чемоданы. Пыхтя, откатываем тяжелую дверь. В нашем купе сидят: дедушка в соломенной шляпе с помидором вместо носа и гусем на коленях, бабушка в черном платке с печеным картофелем вместо щек и корзиной яиц, папаша в вязаном жилете с гусеницами вместо бровей и мешком яблок, мамаша в суконной юбке с подушками вместо груди и трехлитровой бутылью домашнего вина, мальчишка и девчонка с отврати тельными ухмылками, при нашем появлении выплевывающие в нас по жвачке. Деревенская итальянская семейка собралась к родственникам на свадьбу. Или на похороны. Или на крестины. Но нам от этого не легче. Мы стоим в дверях со своими чемоданами, и деваться нам решительно некуда. Мышка уже собирается тихонько ретироваться, но тут Мурка вступает в бой.

— Это наши места! — решительно заявляет она. — Мопс, переведи!

— Дорогие товарищи! — начинаю я. — Согласно купленным билетам…

Дедушка не мигая смотрит перед собой. Бабушка пересчитывает яйца. Мальчишка с девчонкой, ухмыляясь, дают по нам залп жвачки.

— Скажи им, что сейчас вызовем полицию! — приказывает Мурка.

— Друзья! — Я прикладываю руку к сердцу. — Нам придется прибегнуть к помощи органов правопорядка.

Папаша сморкается, зажав пальцем одну ноздрю, после чего вытаскивает из кармана огромный клетчатый носовой платок и обмахивает им штиблеты. Мамаша вытаскивает из сумки четыре бутылки пива, две кока-колы, жареную курицу и расстилает на столе газету.

— Та-ак! — тянет Мурка. — Все ясно. Ушли в глухую несознанку. Мышь, давай! — И она делает отмашку, словно рефери на соревнованиях по бегу.

На авансцену выходит Мышь. Выходит она, значит, на середину купе. Встает. И вдруг… О, ужас! Глаза ее стекленеют. Колени подгибаются. Из груди вырывается хриплый стон. Мышка пошатывается и садится прямо в корзину с яйцами. На губах ее выступает предсмертная пена.

— Умираю! — хрипит Мышка.

Боже мой! И это моя Мышь! Бедная, вечно больная Мышь! Значит, она и раньше притворялась? Значит, все ее недомогания — спектакль? Но Мурка не дает мне предаться печальным размышлениям.

— Переведи им, что наша подруга очень больна и нуждается в притоке свежей крови, — командует она.

— Господа! — Голос мой дрожит. — Сейчас здесь будет развернут военно-полевой госпиталь в связи с бедственным положением здоровья нашей подруги и соратницы Мыши, только что на ваших глазах сраженной тяжелым недугом. Просим проявить понимание! Вам будет предложено в принудительном порядке добровольно сдать свою кровь. Причем всю, — подумав, добавляю я.

И начинаю установку дорожной капельницы. Дедушка смотрит на бабушку. Бабушка смотрит на папашу. Папаша смотрит на мамашу. Мамаша хватает в одну руку курицу, в другую детишек и выскакивает за дверь. Бабушка отклеивает Мышку от остатков яиц и бежит за мамашей. Папаша с дедушкой выходят не оборачиваясь — быстро и молча. Гусь издает неприличный звук. Купе свободно. Мышка встает на ноги и смеется в кулачок тихим довольным смехом. Мурка затаскивает чемоданы. Я развинчиваю капельницу. Мы берем по бутылке пива и чокаемся.

— Будем здоровы! — провозглашает Мурка.

— Или больны! — подхватываю я.

Мышка улыбается всеми своими ямочками, слегка окрашенными смущенным румянцем. Сегодня она героиня дня.

— Главное, чтобы без летального исхода! — добавляет она, и мы снова чокаемся.

Так, мирно попивая пивко, мы едем во Флоренцию. Из-за линии горизонта выплывают горы, похожие на лиловых верблюдов с засахаренными горбами.

— Смотри, Мурка, — говорю я. — Горы. Помнишь, ты хотела в горы?

— Ни-ни! — отвечает Мурка. — Что ты! Я высоты боюсь!

— А как же альпеншток? — удивляюсь я.

— Ну, с альпенштоком совсем другое дело! — И Мурка опрокидывает в себя остатки пива.

За окном мелькают оливковые и апельсиновые рощи, стада кипарисов и крошечные городки, сплошь состоящие из обшарпанных палаццо. Мне кажется, что я попала в итальянское кино. Проходит три часа, потом четыре, потом пять. Мы начинаем тосковать по жареной курице. На исходе шестого часа поезд останавливается у маленького деревянного вокзальчика, похожего на подмосковную дачную станцию. В купе заглядывает проводник.

— Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны! — объявляет он.

— Файенце? — спрашивает Мурка.

— Файенце! — радостно подтверждает проводник.

Мы выходим на привокзальную площадь. Сказать, что мы попали в город Урюпинск 1977 года, значит не сказать ничего. На привокзальной площади этого Файенце разве что не разгуливают гуси, а так полный комплект. Пучки рыжей травы в трещинах пыльного асфальта, дежурная лужа с деревянными мостками, два прилавка с яблоками и автомат с пепси-колой.

— Центр города? — орет Мурка промелькнувшей вдали невнятной фигуре.

Фигура машет рукой куда-то в сторону. Мы подхватываем чемоданы и двигаемся в указанном направлении. Проселочная дорога петляет между холмами. Редкие дома долетают до ее середины. Мы тащимся около часа. Наконец застройка начинает густеть. Появляются трехэтажные строения, которые здесь, видимо, называются многоэтажными и многоквартирными. Мы выходим на маленькую площадь с фонтанчиком посередине. Фонтанчик давно пересох, а может, никогда и не работал. Вокруг фонтанчика сиротливо лепятся друг к другу почта, скобяная лавка, полицейский участок и захудалая пиццерия.

— Центр города? — орет Мурка показавшейся на пороге пиццерии шаткой фигуре.

— Си! — орет в ответ фигура и растворяется в сумерках.

— Мура, — тихо говорю я, — куда ты нас завезла?

— В Файенце! — радостно вякает Мурка.

— А ты уверена, что это Флоренция? — вежливо интересуюсь я.

— А что же еще? — удивляется Мурка.

— Не знаю, Мура. Флоренция, по моим понятиям, — исторический, культурный и туристический центр. Там Медичи жили. Микеланджело с Леонардо да Винчи творили. Данте. Макиавелли… — добавляю я с тоской, чувствуя, что встреча с Медичи, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Данте и Макиавелли откладывается на неопределенный срок. — Там, Мура, находятся самые знаменитые музеи мира. А на главной площади стоит статуя Давида. Ты видишь здесь Давида?

Мурка озирается.

— Может, он на реставрации? — с надеждой говорит она.

— Может быть. А все остальное?

— А все остальное тонет в темноте. Увидите завтра утром, — огрызается Мурка. Она уже поняла, что дело пахнет керосином.

Я залезаю в чемодан и достаю карту Италии. Кошмарная истина открывается моему воспаленному взору.

— Мура! — говорю я, и голос мой глух и страшен. — Фиренце! Флоренция по-итальянски Фиренце!

— Файенце — Фиренце! Черт ногу сломит! Развели названий — без пол-литра не разберешься! — склочничает Мурка и потихоньку начинает пятиться от меня в сторону скобяной лавки.

И тут Мышка задает единственно важный вопрос.

— Мопс, — вежливо говорит она. — Извини, что прерываю вашу дискуссию, но посмотри, пожалуйста, по карте, где мы находимся.

Я веду пальцем по карте. Места под названием Файенце на ней не значится. Ах, нет. Вот, кажется… На самом севере Апеннинского полуострова, часах, я думаю, в восьми езды от Флоренции обнаруживается крошечная черная точка.

— Мы на границе с Австрией, — объявляю я девицам. — Если верить карте, это поселок городского типа. Число жителей — меньше тысячи человек. Главные достопримечательности — кирпичный завод и новый торговый центр площадью пятьсот квадратных метров. Имеется одна гостиница и четыре пункта общественного питания.

— Вот и славно! — говорит Мурка. — Есть где преклонить голову усталым путникам!

Мы смотрим на нее совершенно дикими глазами.

Тут надо на секунду прерваться и рассказать О способности Мурки ориентироваться в пространстве.

Муркины скитания

Часть вторая

Как я уже говорила, Муркин муж Лесной Брат промышляет по лесозаготовительной части. Он пускает под нож бедные русские елочки, переделывает их на дрова и отсылает в Финляндию, где своих елочек пруд пруди, но они почему-то предпочитают пользоваться нашими. В Финляндии эти елочки в виде дров перерабатывают в мебель и отсылают обратно в Россию, где ее покупает наша Мурка. Это называется бизнес по-русски. И вот каждый год в конце августа этот лесозаготовительный бизнес начинает тухнуть. Я уж не знаю, в чем там дело, но каждый год в конце августа Лесной Брат начинает кхекать, перхать и издавать короткие рыки. И в один далеко не прекрасный вечер появляется на пороге дома с мрачной мордой и оскалом висельника.

— Подготовь детей! — загробным голосом говорит он Мурке. — Этой осенью мы будем голодать!

После этого смелого заявления Мурка меняет гардероб, ставит новую кухню, переклеивает обои в гостиной, покупает ребенку Кузе компьютер и выезжает в Париж за очередной шубой. Так продолжается последние семь лет. И вот в прошлом году перед очередной поездкой в Париж Мурке в голову пришла неожиданная по смелости мысль. Она вдруг подумала, что в Париже можно не только покупать шубы, но и осматривать достопримечательности. Она даже остолбенела от такого мощного выброса умственной энергии. Однако быстро пришла в себя, позвонила во французскую турфирму, наняла русскоязычного гида и выехала в Париж. В первый же вечер гид пришел к ней в отель и поинтересовался, с чего она хочет начать свою экскурсию по городу.

— А вы? — задала ему встречный вопрос Мурка.

Гид немножко удивился и предложил посетить Нотр-Дам де Пари.

— Ни в коем случае! — перебила его Мурка. — Начнем с собора Парижской Богоматери!

Гид удивился чуть-чуть сильнее.

— Ну, конечно! — согласился он со всей возможной толерантностью. — Именно с Нотр-Дам де Пари…

— Я же сказала, никакого Нотр-Дам де Пари! — начала раздражаться Мурка. — Только собор Парижской Богоматери!

Гид чуть-чуть поперхнулся и начал заход с другого конца.

— Уважаемая Мура! — сказал он. — Вы, как гость нашего прекрасного города, конечно, можете быть не в курсе, но дело в том, что Нотр-Дам де Пари…

На этом месте Мурка завизжала и забила ногами об пол. На следующее утро они поехали в собор Парижской Богоматери, где гид совершил самую большую ошибку в своей жизни. Прочитав Мурке историко-культурологическую лекцию и проведя ее по всем закоулкам собора, он случайно расслабился и напоследок брякнул:

— Вот такой он, наш знаменитый Нотр-Дам де Пари!

— Что? — сказала Мурка. — Что ты сказал, гад? Какой такой Нотр-Дам де Пари? Признавайся, куда дел мой собор Парижской Богоматери?

И начала безобразный затяжной скандал, привлекая к нему всех толкущихся поблизости туристов, голубей и аборигенов. В результате этого скандала туристическая фирма выплатила ей огромную неустойку и уволила бедного гида без выходного пособия и рекомендаций — за то, что по его вине упустили такого выгодного клиента. Гид пришел домой, лег в постель, уснул и во сне на нервной почве полностью забыл русский язык. Больше его ни в одно турбюро не брали, поэтому он переквалифицировался в клошары, ушел из дома и через полгода окончил свои дни под мостом. Говорят, что за несколько дней до кончины на него начали нападать приступы забытья. Глаза его стекленели, рот открывался, он вздрагивал всем телом и вскрикивал: «Мур-р-ра!», сильно раскатывая букву «р».

История эта попала в парижские газеты, и один Муркин знакомый привез ей «Ле монд» со статьей на интересующую нас тему. Мурка в ней тоже упоминалась, однако ее это совершенно не взволновало.

— Какое бескультурье! — сказала она, держа газету вверх тормашками. — Нанимают неучей, а ты разбирайся! Приходится самой себе экскурсии проводить!

И вот вам другая история. Однажды мы с Муркой отправились в путешествие по северу Европы, на беду взяв с собой Лесного Брата, Большого Интеллектуала и обоих Муркиных детей. На беду, потому что денег нам Брат с Интеллектуалом в руки не давали, а дети так нас утомили, что мы совершенно не соображали, где находимся. И вот в таком нервозном состоянии мы пошли себе погулять и опоздали на паром, который должен был везти нас из Швеции в Норвегию. Приходим на пристань, а парома уже нет. Вернее, есть, но довольно далеко от берега. По палубе скачут ребенок Машка и ребенок Кузя. Скачут и показывают нам большие пальцы: дескать, здорово, молодцы, так держать! И Лесной Брат с Большим Интеллектуалом тоже скачут. И показывают нам кулаки. А мы стоим и смотрим на них, практически бездыханные. Мурка открывает сумку и вынимает оттуда два корешка от билетов и довольно замызганную расческу. Больше в сумке ничего нет. Ни денег, ни документов.

Но Мурка не унывает. Мурка слюнявит указательный палец и проверяет направление ветра. Проверив направление, она вытягивает нос по ветру и начинает принюхиваться. Принюхавшись, берет меня за руку и куда-то ведет. Мы бредем какими-то Богом забытыми переулками, и нос ее все время шевелится. Наконец нос останавливается, и мы останавливаемся вместе с ним. Мурка снимает свое пальто от Версаче за полторы тысячи долларов, выворачивает наизнанку и предлагает мне сделать то же самое. Я ничего не понимаю. Ясно только одно: Мурке лучше не перечить, она всегда знает, что делает. Я покорно снимаю свою куртешку и тоже выворачиваю. Потом Мурка наклоняется, зачерпывает пригоршню грязи, плюхает на свои ботинки от Прада за тыщу двести и предлагает мне сделать то же самое. Я наклоняюсь и мажу грязью свои сапожки. Мы заворачиваем за угол. Мурка подводит меня к открытой двери, возле которой уныло толчется очередь весьма тусклых граждан. Из двери восхитительно пахнет жареным мясом с луком.

— Вуаля! — горделиво восклицает Мурка, показывая на граждан.

— Что это, Мура?

— Как что? Бесплатные обеды для неимущих и две койки на ночь. Ты против? — И она тащит меня к двери. — Расступись! — командует Мурка, и удивленные граждане расступаются. — Дай дорогу жертвам перестройки!

— О! Пе-ре-строй-ка! — повторяют граждане и уважительно цокают языками.

В тот день мы прекрасно пообедали. Нам давали: суп с клецками, бифштекс с вареной цветной капустой и жареной картошкой, компот из консервированных персиков и чашку кофе. Ночью мы прекрасно выспались на пружинных матрасах в компании восьми бомжей, один из которых страшно храпел, но Мурка быстро его растолкала и выставила за дверь. А утром, плотно позавтракав яичницей с ветчиной, плюшкой с повидлом и апельсиновым соком, а также взяв с собой сухой паек на непредвиденный случай, отправились на пристань. Предъявив два корешка от билетов и замызганную расческу, мы сели на паром, который как раз вернулся из Норвегии и готов был везти нас в Норвегию на свидание с близкими родственниками. Лесной Брат, Большой Интеллектуал, ребенок Машка и ребенок Кузя ждали нас на набережной. По их лицам было видно, что они не ожидали увидеть нас живыми. И надо сказать, что наша живучесть некоторым из них пришлась совсем не по вкусу. Угадайте кому.

Да, совсем забыла. В ночлежке мы еще приняли замечательный душ и даже прихватили с собой по куску французского мыла и по флакончику шампуня с кондиционером. Вот и говорите после этого, что с Муркой невозможно путешествовать.

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ,

в которой политическая тусовка перерастает в потасовку, а героини становятся узницами совести

Упрекать Мурку в безалаберности бессмысленно. Она никогда не признает себя неправой. Даже не пытайтесь убедить ее в том, что она совершила ошибку. Ничего у вас не выйдет. Мурка так повернет дело, что через минуту вам почему-то ужасно захочется извиниться перед ней. Впрочем, надо отдать ей должное: с Муркой не пропадешь. Она всегда найдет выход из безвыходного положения. Мы с Мышкой в полной растерянности стоим посреди этого несчастного Файенце, а Мурка уже в полной боевой готовности.

— План такой, — говорит она тоном распорядителя бала. — Сначала — плотный ужин. Мы его заслужили. Потом — поиск ночлега. Его мы тоже заслужили.

— Я больше на раскладушке спать не буду! — ворчливо заявляет Мышка. — Ты нам этот хэппенинг устроила, ты и спи!

Господи! Кто бы мог подумать, что Мышка знает такие слова, как хэппенинг!

— Хорошо, хорошо, Мышь, — Мурка на редкость покладиста, и это мне не нравится, — не волнуйся, будешь спать как человек.

И она ведет нас к пиццерии. В пиццерии она быстро втирается в доверие к хозяину, здоровенному шестидесятилетнему дедку с висячими седыми усами. Дедок начинает суетиться, исполняет перед Муркой танец маленьких лебедей и тащит наши чемоданы в кладовку.

— Синьор Тодеро, хозяин, — галантно представляется он.

— Спроси у него, есть ли комната на ночь, — велит мне Мурка, Самодовольно шевеля брюшком.

Комната есть. Папаша Тодеро совершенно сходит с ума от Муркиного брюшного шевеления, тащит нас наверх, показывает комнату, трясет перинами и убеждает прекрасных синьор, что лучшего места для отдохновения они не найдут во всей Италии, в чем я лично сильно сомневаюсь. Однако свои сомнения оставляю при себе. Мурка комнатой довольна, и мы спускаемся вниз ужинать. Папаша Тодеро прыгает вокруг нашего стола, сует нам под нос меню и как бы невзначай кладет лапищу Мурке на плечо. Мурка расплывается в довольной улыбке. Папаша Тодеро смелеет и кладет лапищу ниже. Это Мурке уже не нравится, и она отпихивает Тодеро вместе с его меню. Мы с Мышкой берем по куску пиццы, Мурка требует макарон. Честно говоря, это пристрастие к макаронам начинает меня беспокоить. Я боюсь, что мы не вывезем Мурку на историческую родину. Придется доплачивать за перевес багажа.

— Ты, Мурка, с макаронами заканчивай, — говорю я. — А то тебя в самолет не пустят. Придется транспортировать тебя на родину частями.

Но Мурка отмахивается.

И вот сидим мы на краю Европы в древней пиццерии с обшарпанными стенами и жуем пиццу с копченой колбасой. Пицца черствая и холодная, колбаса твердая и жирная. А на улице между тем раздаются странные звуки. Как будто кто-то куда-то бежит, потом падает, потом его шмякают об стену, потом он кричит, потом накатывают морские волны, потом начинается шторм, и рев этого шторма заполняет все кубические сантиметры наличной атмосферы. На улице разворачивается нешуточная потасовка. Сквозь стеклянные двери нам видно, как одна группа людей с палками в руках бежит к другой группе людей с палками в руках, выкрикивая какие-то лозунги, похожие на пионерские речевки. Другая группа людей тоже бежит и тоже кричит. Потом обе группы сталкиваются грудью и начинают колошматить друг друга палками.

Мышка втягивает голову в плечи и, кажется, готова залезть под стол. Мурка сильно возбуждается и, кажется, планирует принять участие в потасовке. Я прошу папашу Тодеро выяснить, в чем дело. Папаша высовывает нос на улицу, чтобы разнюхать обстановку.

— Тетаро! Чинема! — восклицает он, картинно разводя руками, что в переводе на русский язык значит: чистый спектакль, дорогие товарищи, а может быть, даже кино!

— Конкретнее! — требует Мурка.

Папаша Тодеро начинает быстро лопотать и еще быстрее размахивать руками. Из его лопотания я понимаю, что на улице происходит политический митинг с последующей потасовкой. Итальянцы вообще очень любят политические митинги, а уж набить друг другу морду — это хлебом не корми.

— Кто дерется? — интересуюсь я у папаши.

— Коммунисты, — со вздохом отвечает он.

— А с другой стороны? — интересуюсь я.

— Коммунисты, — со вздохом отвечает он.

Я удивленно поднимаю брови. Папаша Тодеро виновато улыбается: дескать, коммунизм — национальная итальянская забава, что вы хотите. Вот, к примеру, у них в городке две политические партии, и обе коммунистические. Эти две партии очень друг друга не любят и практически не переваривают. Мало того — обе партии претендуют на места в городской управе и на кассу городского самоуправления. По этой причине в последние две недели в городке каждый вечер происходит коллективный мордобой с идеологическим базисом.

При этих словах папаши Тодеро раздается оглушительный удар, что-то тяжелое влетает в дверь, и дверное стекло сыплется на нас, как конфетти из хлопушки. Придя в себя, мы обнаруживаем на полу помятого гражданина в пиджачной паре без пуговиц и штиблетах «прощай, молодость!». Гражданин лежит на спине, закрыв глаза и вытянув руки по швам. Впечатление такое, что его долго панировали в придорожной пыли, а потом немножко поджарили. Гражданин практически не дышит и ручкой-ножкой не колышет.

— Кто это? — в один голос шепотом спрашиваем мы.

— Борец за идею, социальную справедливость и мировое братство. Предводитель коммунистической партии номер один, — отвечает папаша Тодеро.

— Вау! — кричит Мурка. — Давненько я не видала живого коммуниста! — И она опускается на корточки. — Какой мужчина! Да это же просто… просто Че Гевара какой-то!

Чегевара открывает мутные глаза, слабо шевелится и делает попытку встать.

— Лежи, лежи, миленький! — удерживает его Мурка. — Тебе надо силы беречь! Тебе еще за наше счастье бороться!

И Мурка задумывается, что бы еще такое приятное сказать Чегеваре.

— Коммунизм — это молодость мира, — со знанием дела сообщает она ему. — Но к чему умирать молодым? Правда, котик?

Котик улыбается идиотской улыбкой и кивает. Мурка хватает со стола остатки нашей пиццы и запихивает в рот котику.

— Ему надо поддерживать угасающие силы, — заявляет она на наши с Мышкой слабые попытки спасти свою пиццу. — А я люблю сильных мужчин.

После кормления она подхватывает Чегевару под мышки и ставит на ноги.

— Мы на партсобрание! — говорит она. — Вы с нами?

И мы выходим в проем разрушенной двери, хрупая стеклом.

На улице соратники Чегевары уже поднялись с земли, отряхнулись, почистились и подобрали свои палки. При ближайшем рассмотрении палки оказались лозунгами и транспарантами с непонятными надписями. Мурка требует, чтобы я немедленно перевела ей требования этой лучшей половины итальянского народа, но я не в состоянии. Буквы пляшут, как на деревенском празднике. Кажется, что их выводили люди, находящиеся в наркотическом трансе. Поняв, что толку от меня никакого, Мурка обходит компанию и каждому подает руку.

— Здравствуйте, товарищ! — говорит она. — Привет из революционной России!

Мы бессмысленно толчемся рядом. Мурка потихоньку осваивается, выстраивает товарищей по росту, велит развернуть транспаранты, притаскивает из пиццерии деревянные ящики и сооружает из них трибуну. Взобравшись на ящик, она обводит собрание грозным взглядом.

— Но пасаран! — выкрикивает Мурка и выбрасывает вперед кулачок.

— Но пасаран! — вторят ей граждане свободного города.

Кто «но пасаран»? Куда «но пасаран»? Откуда? С какой целью?

Мурка задумывается. Больше никаких революционных призывов она не знает. Стихийный митинг грозит загнуться на корню. Но Мурка не была бы Муркой, если бы не нашла что сказать.

— Свобода, равенство, братство! — провозглашает она.

И с ней нельзя не согласиться. Граждане открывают рты, чтобы адекватно ответить на это заявление, но тут из-за угла появляется полицейская машина. Дребезжа всеми частями тела, машина подкатывает к собравшимся. Два дюжих карабинера вылезают из кабины, лениво подходят к нашей Мурке и Чегеваре, с привычной деловитостью скручивают им руки и суют в кузов, как двух полудохлых курят. Дверцы захлопываются. Машина, переваливаясь на ухабах, трогается с места. Мы бежим следом. Проехав сто метров, воронок останавливается у полицейского участка, и Мурку с Чегеварой извлекают на свет.

— Передайте на родину — пострадала за идею! — кричит нам Мурка и исчезает за дверью.

Мы остаемся одни. Мурка арестована. Будущее туманно. Местоположение неизвестно. Друзей нет. Родина за тысячи километров. Помощи ждать неоткуда. Мы опускаемся на холодные ступеньки, прислоняемся спиной к шершавой стене полицейского участка и горюнимся. Звезды обливают нас холодным равнодушным светом.

— Вот тебе и лапы! — печально говорю я.

— Какие лапы? — удивляется Мышка.

— Ну, помнишь, Мурка хотела прельщать карабинеров толстыми лапами. Вот и прельстила.

— А она мне… — Мышкин голос дрожит и срывается. — Она мне вчера ночью свой свитер отдала. Она до-обрая, если приглядеться! — И Мышка начинает подозрительно хлюпать носом.

Из открытых окон участка доносятся крики. Потом — звон разбитой посуды. Потом — глухой стук. Кто-то отчетливо скандалит и даже повизгивает от возбуждения. Я-то уверена, что это наша Мурка дает карабинерам прикурить. Но Мышь думает иначе.

— Ее пытают! — шепчет она, и губы ее белеют.

И тут Мышка совершает подвиг истинной дружбы. Она вскакивает, рывком распахивает дверь, вламывается в участок и расталкивает бедных карабинеров, которые растопыривают руки, пытаясь преградить ей свободное продвижение к камерам. Грохоча по железному полу набойками фабрики «Скороход», она несется по коридору. Я бегу за ней.

— Где? — кричит Мышка. — Куда вы ее дели? Что вы с ней сделали? (Как будто с Муркой можно что-то сделать!) Как вы посмели? Мы иностранные граждане!

И с разбегу тормозит у одной из дверей. Тут решимость оставляет ее. Мышка не на шутку пугается. Она поднимает свою игрушечную ладошку и скребется пальчиком в дверь. Дверь распахивается. На пороге камеры стоит Мурка. Видимо, ее там даже не запирали. За ее спиной маячит Чегевара. Он подмигивает Мышке и машет над головой сжатым кулаком: дескать, «Рот фронт»!

— Ну, как ты тут? Как дела? — спрашивает растерявшаяся Мышка.

Мурка пожимает плечами.

— Нормально!

— А что делаете? — не отстает Мышь, которая совершенно не представляет, как должно проходить свидание с заключенным.

Мурка опять пожимает плечами.

— Обсуждаем судьбы мировой революции. А вы?

— Сидим на крыльце. А… тебя, случайно, не пытают?

— Кажется, нет, — неуверенно говорит Мурка. И тут выражение ее лица меняется. Неуверенность уступает место задумчивости. — А может, да? — как бы сама себя спрашивает она и сама себе радостно отвечает: — Ну конечно! Да! Да! Меня пытали! Быстро соберите местную прессу и сообщите, что тут у них в сырых застенках томится узница совести из дружественной страны, не вошедшей в Евросоюз. Пусть в репортажах обязательно укажут мое имя! — И захлопывает дверь перед носом ошарашенной Мышки.

Мышка тупо глядит на дверной замок. Дверной замок тупо глядит на Мышку. Вдруг дверь опять распахивается. Мурка высовывает в щель кудлатую голову. За ее спиной гаденько улыбается Чегевара.

— Да, и скажи Мопси, пусть свяжется с нашим посольством и закажет экстрадицию с доставкой на дом! Это так романтично! Задействуем спецслужбы, вернемся на родину с триумфом!

И засовывает кудлатую башку обратно в камеру.

Два дюжих карабинера подходят к Мыши, берут ее под локотки и, подталкивая коленками под попу, выволакивают на улицу. Я быстро выбегаю на улицу, пока со мной не сделали то же самое. Карабинеры кидают мне Мышку, как мешок с картошкой. Мышь абсолютно деморализована и потому не сопротивляется. Впрочем, она и в нормальном состоянии к сопротивлению не способна. Она падает мне на колени и рыдает.

— Что, действительно пытали? — осторожно спрашиваю я. — А что хотели узнать? Имена, пароли, явки? Маршрут следования по их замечательной стране? Номер рейса «Венеция — Москва»? Местоположение секретных объектов, где Мурка покупает трусы?

Мышь мотает одуванчиковой головой. Мышь давится слезами. Мышь икает. Мышь не в себе. Я вытираю ей сопли.

— Что, неужели — она их пытала?

Мышь снова мотает одуванчиковой головой.

— Она… она сошла с ума!

— Не плачь, Мышь. — Я пытаюсь утешить свою впечатлительную подругу. — Что-что, а сумасшествие Мурке не грозит. Она прекрасно знает, что делает. Пошли к папаше Тодеро в пиццерию, а? Переночуем, как люди.

— Нет, — говорит Мышка, шмыгая носом. — Ты как хочешь, а я не пойду. С ней останусь. Мало ли что.

И она кладет голову мне на плечо. Что мне остается делать? Мышка настоящая подруга. Верная и самоотверженная. Вот за что я ее люблю. Я баюкаю ее, и через минуту она мирно засыпает у меня на плече. Я тоже начинаю дремать. Но прежде чем заснуть, я расскажу вам историю Чегевары.

История Чегевары,

рассказанная им самим за решеткой в темнице сырой нашей Мурке, когда тема судьбы мировой революции ему несколько поднадоела, а другой темы, кроме своей судьбы, не нашлось

Папа Чегевары имел очень твердые взгляды на жизнь. Он считал, что убеждения менять стыдно. И никогда не менял. Просто потому, что никаких убеждений отродясь не имел. Ведь если у вас нету тети, ее и менять не надо. Правда же? Вот, к примеру, пальто. Или ботинки. Или даже чугунная сковородка. С годами пальто ветшает, ботинки снашиваются, сковородка покрывается жуткой черной накипью, которую невозможно отшкрябать ни одной металлической щеткой. Приходится идти в магазин и покупать новые. За деньги. Папа Чегевары очень презирал людей, которые за деньги покупают новые убеждения. Ну, то есть за чужие убеждения берут еще и чужие деньги, а потом эти убеждения выдают за свои. Папа Чегевары никогда никому не продавался. Он считал, что пусть лучше у него вообще не будет убеждений, чем его обвинят в какой-нибудь гадости вроде продажности или измены. Он и Чегевару воспитал в том же духе.

— Дорогой мой сыночек, — говаривал, бывало, папа Чегеваре, — никогда не меняй своих убеждений!

— Каких? — спрашивал Чегевара, который всегда мыслил очень конкретно.

— Никаких! — также конкретно отвечал папа.

На этом месте Чегевара обыкновенно задумывался. Его так и подмывало попросить папу составить список убеждений по алфавиту с подробной инструкцией возле каждого, почему его нельзя менять. Но что-то останавливало юного борца с оппортунизмом. Ему почему-то казалось, что никакого списка он от папы не получит, даже если будет очень настаивать. А ставить папу в неудобное положение тоже не хотелось. Все-таки родной.

И решил Чегевара тоже не иметь никаких убеждений. Так спокойней.

В школе он был самым послушным мальчиком. Скажет учительница: «После уроков идем в зоопарк!» — Чегевара идет первым и даже лезет в клетку с тигром. Скажет учительница: «После уроков никто не расходится! Будем сидеть в классе и делать работу над ошибками!» — Чегевара сидит в классе, как пень, и делает работу над ошибками, даже если не посадил в контрольной ни одной ошибки. Скажет учительница: «Сегодня Джованни дернул за косичку Лючию. Давайте дружно объявим ему бойкот!» — Чегевара первым перестает разговаривать с бедным Джованни, даже если сам накануне ободрал Лючии все волосы на голове. С кажет учительница: «Давайте поаплодируем Джованни! Он сегодня перевел бабушку через дорогу!» — Чегевара первым начинает хлопать в ладоши, хотя знает прекрасно, что Джованни пригрозил дать бабке тумака, если она сей секунд не пойдет на другую сторону. Вот такой человек был наш Чегевара.

Случалось Чегеваре и самому схлопотать тумака от одноклассников. Но это нечасто, только когда учительница просила его на кого-нибудь настучать и он быстро соглашался. К тому времени, когда ученики должны были вылететь из школьного гнезда, одноклассники окончательно отвернулись от Чегевары, и он слонялся по коридорам и классам совершенно одинокий. Так прошло его детство и наступила юность. Юность у Чегевары была безрадостная. В университет он не поступил, потому что боялся нос высунуть из своего внутреннего заточения и сморозить что-нибудь убедительное. А неубедительное никому не требовалось. Папа подумал-подумал и определил Чегевару на работу. Как вы думаете, куда можно пойти работать в этой прекрасной стране? Правильно. На макаронную фабрику. Тут Мурка, которая рассказывала нам эту историю, когда мы через день уезжали из Файенце, облизнулась.

Так вот, макаронная фабрика. Макароны Чегевара с детства терпеть не мог и всегда развешивал по краям тарелки, когда мама подавала их на обед. Поэтому устраивать его дегустатором смысла не было. Он бы забраковал им весь ассортимент выпускаемой продукции. Разрабатывать новые рецепты он тоже был не в состоянии, потому что не знал ни одного ингредиента из тех, что входят в состав макарон. Можно было бы устроиться директором. Но опыт менеджмента у нашего героя отсутствовал начисто. Да и желания кем-то руководить не наблюдалось. Все-таки в этом деле требуется придерживаться строгих принципов. Пришлось идти в рекламный отдел. И обнаружился у Чегевары редкий талант. Что бы ни выпустила эта, между прочим, весьма занюханная фабричка, какую бы отраву ни выбросила на прилавки магазинов, реклама Чегевары повышала объемы продаж до невиданной высоты. Не буду вдаваться в технические подробности, скажу только, что через год они уже получали золотую медаль на выставке достижений макаронных изделий. И все благодаря нашему Чегеваре.

А тем временем сам Чегевара увядал. Он совершенно исписался и был морально удручен необходимостью воспевать эту склизкую тестяную гадость. И вот сидел он как-то за своим столом в рекламном отделе и думал, чего бы такого интересненького ему еще написать. И в голову ему пришли огненные строки.

Ешьте тальятелли,

Ешьте феттучини,

Будете вы в теле,

Будете вы в чине!

С этими стишками он пошел к начальству. И закрутилось. Через неделю известный певец и композитор Коко Кукуньо написал на стишки песенку. Через две песенку распевала вся страна. В барах и ресторанах, в музеях и магазинах, в автобусах и метро, а также в домах простых граждан звучали бессмертные строки о тальятелли и феттучини. А в воскресенье вечером на первом канале национального телевидения появился рекламный ролик. На экране возникал очкастый заморыш с огромным кадыком на тощей шейке, тарелкой феттучини в одной руке и тарелкой тальятелли в другой. «Ешьте тальятелли! — советовал заморыш ошарашенным зрителям и отправлял в пасть полную ложку тальятелли. — Ешьте феттучини! — продолжал он с набитым ртом и заглатывал ложку феттучини. — Будете вы в теле! — обещал он будущим покупателям и начинал неудержимо раздаваться в области талии. — Будете вы в чине!» — И на растолстевшего заморыша падал серый офисный костюм с белой рубахой, галстуком и почему-то ленточкой ордена Почетного легиона в петлице. Хотя при чем тут Почетный легион? Ролик крутился в эфире каждые 15 минут. Страна за два дня раскупила весь стратегический запас тальятелли и феттучини и на следующий день съела его до последней макаронины. Чегевара, натурально, не знал, куда деваться от такой радости. Он слег с нервным срывом и перестал появляться на публике, несмотря на то что под его окнами каждый вечер собиралась толпа граждан. Одни рукоплескали нашему герою и благодарили за вкусную и здоровую пищу, другие выкрикивали угрозы и обещали убить при личном контакте, потому что не могли переварить рекламируемый продукт. Вся эта возня окончательно подкосила его организм, и решил Чегевара взять отпуск.

В отпуске Чегевара отдыхал недолго. Голова, как на грех, продолжала работать и скоро выдала еще один стишок.

Купи спагетти,

Не те, а эти! —

вывела дрожащая рука Чегевары на чистом листе бумаги.

Угадайте, что было дальше. Правильно. Через месяц вся Италия была увешана рекламными щитами, на которых румяный молодой человек брезгливо отодвигал от себя пачку спагетти с невнятной надписью и радостно придвигал коробку с красочной эмблемкой нашей знакомой фабрички. «Купи спагетти, не те, а эти!» — рекомендовал молодой человек соотечественникам. И соотечественники покупали. Куда бы ни ткнулся Чегевара — на остановку автобуса или в метро, в супермаркет или на бензоколонку, — румяный молодец преследовал его своей бесстыдной улыбкой. Чегевара понял, что надо что-то решать, и подал заявление об увольнении. Он решил жениться.

Жениться Чегеваре было сложно. Внешность его располагала такими чертами, что для привлечения женского внимания он должен был бы провести мощную рекламную кампанию. Куцые волосенки, козлиная бороденка, мощная тазобедренная конструкция и плечики, которые стремились встретиться в одной точке у шеи — вот он, наш красавец. Абрис его напоминал треугольник, который хотелось перевернуть с основания на вершину, чтобы он соответствовал традиционному представлению о мужской красоте. (Тут я замечу кстати, что когда наша Мурка, глядя на Чегевару, вздыхала: «О! Какой мужчина!», то сильно преувеличивала. Совсем он не «О!» и совсем не «Какой!». Разве что мужчина.) Тем не менее Чегевара нашел себе пару, очень хозяйственную девушку с двумя детьми от очень разных мужей. Но ему уже было все равно — он жаждал домашнего отдохновения. И вот, придя домой из церкви с церемонии венчания на свадебный обед, наш Чегевара — о ужас! — обнаружил на столе и тальятелли, и феттучини, и спагетти. Разумеется, не те, а эти. Его жена оказалась слишком хорошей хозяйкой и слишком большой патриоткой. Она готовила макароны непрерывно.

Застонал наш Чегевара, схватился за голову, подергал остатки волос и ушел из дома. Он шел по Италии сирый и босый и наконец дошел до одного маленького городка. Это был Файенце, где к тому времени как раз сильно развернулась коммунистическая организация, которой, как воздух, требовались новые члены. А тут как раз мимо проходил Чегевара. Ну, они его и завербовали. Вы спросите: как? Очень просто. Они ему стали читать курс истории коммунистической партии Италии и ненароком упомянули имя Пальмиро Тольятти, известного всему миру председателя их ЦК. Всему миру, но не Чегеваре. Он, услышав эту звучную фамилию, страшно испугался, потому что перепутал Тольятти с тальятелли. Он решил, что это такая разновидность макарон. И даже на секундочку потерял сознание. А когда пришел в себя настолько, что осознал свою ошибку, то страшно обрадовался и тут же стал убежденным коммунистом. И убеждений своих никогда не менял. Как и завещал ему покойный пала.

Да, и фамилия. Фамилию ему пришлось сменить на более идейную. Я уж не знаю, как звали Чегевару до вступления в коммунистическую партию, но псевдоним Чегевара (в одно слово) ему очень пошел. А что, я, к примеру, знаю одну девушку, которая сменила свою простую русскую фамилию Пампушкина на бабкину, в девичестве Барбье. Думала, что это очень аристократично. А потом выяснилось, что эту Барбье ее бабка в 20-е годы получила в детском доме как бывший беспризорник. Там всем воспитанникам давали фамилии деятелей Великой французской революции. Были у них там Клава Дантон, Ванюша Робеспьер и Фекла Марат. Ну и Барбье, конечно. Кстати, бабку моей знакомой звали Авдотья Никитишна. Вот такие они, старые коммунисты.

…Мы сидим на крыльце полицейского участка. Голова Мышки клонится мне на плечо, и вскоре она засыпает. Я тоже клюю носом. Смутный образ грядущей экстрадиции Мурки начинает порхать передо мной, но тут я слышу сквозь дрему торопливые шаги. Кто-то бежит через площадь. Я открываю глаза. Топ-топ-топ. К крыльцу подбегает маленький человечек с докторским чемоданчиком в руке. Он взбирается по ступенькам, перепрыгивает через Мышкины ноги и скрывается за дверью. Раздаются возбужденные голоса. Потом все стихает.

Минут через пять человечек снова выбегает на крыльцо и на всех парах несется через площадь. Он добегает до вывески с зеленым крестом и начинает со всех сил молотить в дверь кулаком. Окошко на верхнем этаже распахивается. Женская голова свешивается вниз. «Чего надо?» — видимо, спрашивает голова. Человечек отвечает, чего надо. Голова скрывается. Через минуту на пороге аптеки появляется женщина в платье медсестры и белом платочке. Топ-топ-топ. Вместе с доктором она перебегает через площадь, взбирается по ступенькам, перепрыгивает через Мышкины ноги и скрывается за дверью участка. Раздаются возбужденные голоса. Потом все стихает.

Минут через десять из-за угла показывается разбитая колымага с красным крестом на боку. Подпрыгивая на булыжниках, колымага подкатывает к нам. Из нее выбираются два санитара с носилками. Топ-топ-топ. Они взбираются по ступенькам, перепрыгивают через Мышкины ноги и скрываются за дверью. Раздаются возбужденные голоса. Я толкаю Мышку.

— Просыпайся! — шепчу я. — Здесь что-то происходит. Кажется, кому-то плохо.

На этих словах Мышка открывает глаза. Взгляд ее мутен. Мышка видит карету «скорой помощи». Лицо ее проясняется. Кудряшки встают дыбом. Она вскакивает на ноги и отряхивается, как новорожденный гусенок.

— Пошла! — объявляет она.

— Куда?

Мышка удивлена.

— Как это куда? К папаше Тодеро, за лекарствами и капельницей!

И Мышка поспешно спускается с крыльца.

— Мышь! — кричу я. — Вернись! Надо же сначала все выяснить!

Но Мышка уже ничего не слышит. Она вся во власти идеи оказания первой медицинской помощи неизвестному, но страждущему другу. Я хватаю ее за рукав. Мышка отчаянно сопротивляется. Я тяну ее на крыльцо, она тянет меня с крыльца. В разгар схватки дверь участка открывается, и на порог, зевая и потягиваясь, выползает один из дюжих карабинеров. Я отпускаю Мышь и бросаюсь к нему. Мышь скатывается со ступенек и проезжает на попе прямо к гостеприимно распахнутой кабине «скорой помощи».

— Послушайте, товарищ! — говорю я карабинеру. — Что тут у вас происходит? Кто-то болен?

Карабинер почесывает в затылке.

— Да нет, — вяло откликается он. — Подруга ваша… — И он опять зевает. — В общем, голодовку объявила. По политическим мотивам.

Мышь подпрыгивает на попе и плюхается обратно на острые булыжники.

— Я! Я! — кричит она и тянет вверх ручку, как на уроке чистописания в первом классе. — Я могу!

— Что ты можешь, Мышь? — сурово спрашиваю я. — Что вообще ты можешь?

Известие о Муркиной голодовке совершенно сбило меня с толку.

— Если нужно искусственное питание, я могу сбегать в магазин! — надрывается Мышка.

Я жестом прерываю ее излияния.

— Послушайте, товарищ! — снова обращаюсь я к карабинеру. — А давно она, это… голодовку объявила.

— Только что, — отвечает он. — Сразу после ужина.

— Но, позвольте! Мы же ужинали часов пять назад, там, в пиццерии! — И я для наглядности машу рукой в сторону заведения папаши Тодеро.

— Про пиццерию я ничего не знаю, — говорит карабинер. — Ау нас ужин для заключенных был полчаса назад. Обычно-то мы кормим в семь, но тут такое дело, ваши поздно поступили. Пришлось вызывать повара.

— Повара? Вызывать? — лепечу я, ничего не соображая.

— Ну да. У нас не разрешается подавать заключенным разогретую еду. Вредно для здоровья.

— И что же они ели?

— Равиоли с творогом, тушеное мясо с подливкой, зеленый горошек, картофельное пюре, на десерт яблоко. — Карабинер старательно загибает пальцы. — Да, чуть не забыл. Еще чай с кокосовым печеньем. У нас повар сам печет. Не доверяет магазинному.

— Значит, с печеньем… С кокосовым… Сам печет… — задумчиво повторяю я. — И она что, все съела?

Карабинер кивает.

— Ну да. И добавку тоже.

— Простите, товарищ, — опять интересуюсь я. — А зачем вы «скорую помощь» вызвали?

Карабинер сильно удивлен.

— А вдруг она упадет в голодный обморок! Зачем нам международный скандал?

Все плывет у меня перед глазами. Я пытаюсь уяснить ситуацию, но ситуация не желает уясняться. Мышка сидит в пыли с открытым ртом. Мурка голодает после кокосового печенья. Карабинер разворачивается и уходит. Я остаюсь совершенно одна. Я не в состоянии переварить информацию. Я опускаюсь на ступеньки, прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и падаю в глубокий сон. После нервного стресса всегда хорошо спится.

Когда первые лучи солнца начинают оглаживать щеки и щекотать нос, я обнаруживаю себя на скамеечке во дворе полицейского участка. Кто-то перенес меня сюда с крыльца. Под боком притулилась Мышка. Она сопит, кряхтит, причмокивает и протирает кулачком глаза. Я поднимаю ее на ноги. Нам надо добрести до папаши Тодеро, чтобы помыться, почиститься, позавтракать и решать, как быть дальше. Взявшись за руки, мы ползем через площадь на подгибающихся ногах. Нам очень плохо. Нам очень грустно. Нам очень одиноко без нашей Мурки. Вдруг сзади раздается кавалерийский топот. Кто-то наскакивает на нас, и виснет на шее, и чмокает в нос, и треплет за волосы, и тормошит, и верещит, и трясет буйной головушкой, и прыгает на одной ноге.

— Отпустили! — кричит Мурка и хохочет, запрокинув к небу курносую мордаху. — Сделали внушение и отпустили! Велели не нарушать общественный порядок! Ура!

— Ура! — кричим мы и тоже хохочем.

Мурка вскидывает толстые лапы и исполняет танец дикого русского гостя. И мы тоже вскидываем лапы и прямо на площади исполняем танец дикого русского гостя, подпевая себе на разные голоса: «Вы комарики, комарики мои, комарики, ножки ма-а-ахонькие!»

— А городок-то не так уж плох, — вдруг говорит Мышка.

Мы оглядываемся. Оказывается, что при дневном свете да при хорошем настроении Файенце — чудное местечко. С булыжными мостовыми, игрушечными разноцветными палаццо и веселеньким сквериком с апельсиновыми деревьями и мраморным фонтанчиком в виде неизбежного писающего мальчика.

Мурка бросается на скамейку в скверике и увлекает нас за собой.

— Хорошо-то как, девочки! — вздыхает она. — И поголодала я всласть!

— Так ты правда ничего не ела? — спрашивает Мышка.

— После завтрака — ни-че-го!

— Какого такого завтрака?

— Да пустяшного! Тосты с джемом и кофе со сливками. Даже масла не дали. Должна вам сказать, питание у них безобразное. Придется писать жалобу смотрителю тюрем.

Тут я вспоминаю, что мы с Мышкой и не ужинали, и не завтракали. Нашу пиццу Мурка скормила Чегеваре, а второго ужина с завтраком нам в полицейском участке не предложили. Все это я намереваюсь доступно изложить Мурке, а также намекнуть, что еще неизвестно, кто из нас голодал. Но тут в конце скверика появляется Чегевара собственной персоной. Он направляется к нам, улыбаясь блудливой улыбкой и нетвердо ставя ножки на землю. В руке у него разграфленный лист бумаги. Кажется, я знаю, что в этом листе. Чегевара застенчиво приближается к нам и сует Мурке свой лист.

— Что это? — спрашивает она.

Чегевара что-то лопочет.

— Это ведомость. Он хочет, чтобы ты уплатила партвзносы на год вперед, — перевожу я. — Говорит, вы теперь товарищи по партии.

— Что? — орет Мурка. — Они что, сговорились, что ли? Мало мне Челентано, теперь еще и этот! Обобрать меня хотят! По миру пустить! Мало ему, что я пожертвовала свободой? Я — независимый избиратель! Прошу это запомнить и не приставать со своими глупостями! Вот что, любезнейший, — поворачивается она к Чегеваре. — Руссо туристо — но коммунисто! Понял?

Чегевара опадает, как уши спаниеля. Он понял. Мурка с жалостью глядит на него.

— Погоди-ка, — говорит она и рвет к пиццерии папаши Тодеро.

Через минуту она появляется на пороге, держа в руках пролетарские трусы, с паровозным пыхтением подбегает к Чегеваре и сует ему в нос серп и молот.

Чегевара радуется, как ребенок, прижимает трусы к груди и заливисто смеется.

— Идиотто! — констатирую я.

— Ну-ну, я бы попросила! — обрезает меня Мурка. — Он, между прочим, известный политический деятель.

— Я знаю очень много идиотов, особенно высокого полета, — вдруг встревает Мышка и добавляет: — Экспромт.

Иногда ее формулировки бывают удивительно точны.

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ,

в которой повествуется о вреде излишеств, а героини находят нужное направление в жизни

Тот день мы провели в Файенце. Папаша Тодеро встретил нас на пороге пиццерии и быстро ощупал Мурку, проверяя, не подвергали ли ее телесным наказанием и не повредили ли какой-нибудь орган, необходимый Мурке для дальнейшего полоскания мозгов общественности. Выяснив, что его драгоценная Мурка цела и невредима, папаша Тодеро прослезился, усадил нас за стол и принес завтрак. Мы позавтракали с большим аппетитом, причем самый большой аппетит был… угадайте у кого. После завтрака папа заявил, что наши измученные организмы нуждаются в отдыхе, и отправил на второй этаж спать. «Идите, девочки, — сказал он. — А я пока приготовлю на обед скалопини».

Эти два предобеденных часа Мышка впервые за последнюю неделю провела в нормальной постели и решила, что так теперь будет всегда. Ошиблась. После тихого часа мы выпили кофе и отправились гулять по городу. Простые итальянцы высовывались из окон, чтобы поглазеть на нас, а некоторые даже показывали пальцами. Они впервые видели русских. Мышка застенчиво улыбалась и пряталась за нашими спинами. Мурка приветствовала верноподданных граждан жестом вдовствующей королевы и важно кивала. Ей бы очень хотелось, чтобы в воздух кидали чепчики, но чепчиков у жителей города не нашлось. Пришлось довольствоваться кепками и бейсболками.

На следующее утром мы собрались уезжать. Сволокли вниз чемоданы. Папаша Тодеро распахнул перед нами дверь. Мы вышли из пиццерии и застыли от изумления. Перед подъездом стоял старинный экипаж с вихрастой каурой лошадкой. В ушах у лошадки были бумажные розочки, как у жареного поросенка. Грива заплетена в мелкие косички. Папаша Тодеро пригласил нас в коляску и украдкой смахнул слезинку. Он привязал наш багаж на крышу, взобрался на козлы и повез нас на вокзал.

Мы едем на вокзал и грустим. Нам не хочется расставаться с папашей Тодеро, так поддержавшим нас в трудную минуту. Ведь мы больше никогда его не увидим. И ему тоже грустно. Мы скрасили его одиночество. Все-таки жизнь не баловала его приключениями. У меня есть подозрение, что он полюбил меня с Мышкой как родных внучек, а к Мурке испытал настоящую страсть. Последняя любовь далась папаше Тодеро нелегко. В вихре политической борьбы мы чуть не потеряли нашу Мурку. Мне кажется, что папаша Тодеро этого бы не пережил.

Папаша Тодеро правит своей лошадкой, как завзятый извозчик. На вокзале он просит нас посидеть в экипаже, бежит к кассам и сам покупает нам билеты. Теперь-то я уверена, что мы приедем туда, куда надо. Папаша Тодеро выгружает нас из экипажа и провожает на перрон. Поезд уже подан. Мы устраиваемся в купе. Папаша Тодеро стоит на перроне, засунув руки в карманы брезентовых рабочих штанов, и плачет, Вдруг какая-то сила поднимает нас с места. Мы выскакиваем из поезда, бросаемся к папаше Тодеро, обнимаем его за морщинистую шею и целуем в пергаментные щеки.

— Руссо синьора — миа аморе! — рыдая, говорит папаша Тодеро.

В поезде мы долго не можем успокоиться. Хлюпаем носами и сморкаемся. Наконец Мурка предлагает подзакусить. Она вытаскивает из-под сиденья неизвестно откуда взявшуюся корзинку. В ответ на наши с Мышкой удивленные взгляды мотает головой в сторону убегающего в вечность Файенце и жалобно хрюкает.

— Он… собрал.

И извлекает из корзинки бутерброды с домашней ветчиной, маринованные огурчики и персиковый компот. Тяжело вздыхая и кручинясь, мы начинаем есть. Тут дверь открывается, и в щелку просовывается всклокоченная головенка с мутными глазками. Глазки смотрят на нашу ветчину и покрываются масляной пленочкой.

— Можно? — спрашивает головенка и, не дожидаясь ответа, просачивается в купе вместе с тельцем.

Человечек усаживается в кресло, протягивает к нашей ветчине ладошку с черными от грязи пальчиками, опять спрашивает:

— Можно? — и, не дожидаясь ответа, цапает бутерброд.

Потом открывает рот, вгрызается в наш бутерброд, и бутерброд исчезает в этом рту буквально на глазах. Если честно, его очень жалко. Я имею в виду бутерброд. Слопав бутерброд, человечек утирает рот грязным рукавом и приветливо улыбается.

— Редко, но метко, — говорит Мурка.

Это она о количестве зубов у человечка во рту и о меткости укуса. Зубы у него действительно удивительные. Они расположены в шахматном порядке: один нижний, один верхний, опять нижний и опять верхний. В принципе, для жизни это очень удобно. В такой позиции зубы никогда не стукаются друг о дружку, потому что просто не встречаются во рту. К тому же, если закрыть рот, они сцепляются, как зубчики на застежке-молнии. Если бы человечек был красным партизаном на допросе у фашистов, такие зубы ему бы очень пригодились. Расцепить их решительно невозможно.

И вот человечек улыбается нам этими своими эксклюзивными корешками, и до нас докатывается волна густого перегара.

— Чинзано, — принюхавшись, констатирует Мышка. — Напиток богов.

Ей, конечно, виднее. Алкогольные эксперименты Джигита натренировали ее нос на любую гадость.

— Ну, Чинзано так Чинзано, — соглашается покладистая Мурка. — Как поживаете, товарищ Чинзано?

Чинзано ничего не отвечает. Он аккуратно снимает порыжевшие залатанные башмаки, обнаруживая под ними носки второй свежести с изрядными прорехами, любовно разглядывает свои грязные большие пальцы, потом подтягивает коленки к кругленькому животику, кладет голову Мышке на колени и собирается соснуть. Мышкино лицо расплывается в умильной улыбке. Мышка млеет. В Мышке просыпается материнский инстинкт. А материнский инстинкт Мышки может добить кого угодно. Внутренне Мышка уже взяла шефство над Чинзано, взяла на себя ответственность за его дальнейшую судьбу и готова предоставить ему полный боекомплект заботы и опеки. Она начинает баюкать Чинзано и даже напевает что-то омерзительно умилительное вроде «Спи, мой бэби, спи, родной!». Это верный знак того, что живым Чинзано от Мыши не уйдет. Но Чинзано еще не подозревает о том, что его ждет. Он мирно посапывает. Видно, ему снятся приятные сны. Мышка ласково почесывает его за ушком.

Мурка мрачно смотрит на эту идиллию.

— Как ты думаешь, — спрашивает она меня, — он к нам надолго прилепился?

— Не знаю, Мур, — честно отвечаю я. — Все зависит от того, как он перенесет Мышкино вмешательство в его личную жизнь. Может, и сразу отвалит.

Но Мурка смотрит на вещи не так оптимистично, как я.

— Сразу не отвалит, — убежденно говорит она. — От бесплатных бутербродов еще никто никогда не отваливал.

— Бутерброды кончились, — напоминаю я ей.

Мурка смотрит на меня как на идиотку.

— Мопс, ты что, не поняла? Мышь уже взяла его на содержание. Теперь она будет поставлять ему не только бутерброды, но и диетический супчик, и котлетки, и черт его знает что. Он такой несча-а-стный! Он так плохо пита-а-ается! Ему так нужны витами-и-инчики! — выпевает она ноющим голосом, подражая Мышкиному писку.

Между тем мы подъезжаем к какой-то станции. Чинзано открывает мутные глазки и спускает ножки на пол. Он снова любовно разглядывает свои грязные большие пальцы, торчащие сквозь дыры в носках — видимо, у него привычка такая, не начинать новое дело, не полюбовавшись на большие пальцы, — так вот, разглядев большие пальцы, он натягивает башмаки и встает. Поезд дергается и тормозит. Чинзано тоже дергается и падает прямо на Мышку. Мышка кокетливо пищит. Смотреть на это невыносимо.

— Пардон! — с достоинством произносит Чинзано. — Я сейчас! — И выходит.

— Что? Что он сказал? — Мышка явно психует. От волнения у нее даже подергивается щека. Она боится, что Чинзано ее бросил. — Он вернется?

— Вернется, вернется, — успокаиваю я ее. — Сказал, что сейчас.

— Точно? Точно сказал «сейчас»? — вибрирует Мышка.

— Точно, точно. Иди посмотри, вон он чешет.

Мышка подбегает к окну. Чинзано неуклюже переваливается через пути. Мышка стучит кулачком по стеклу. Чинзано оборачивается.

— Кьянти! Граппа! Гор-ба-чьофф! — кричит он и почему-то поднимает вверх два пальца в виде буквы «V». Вроде как виктория. То есть победа.

— Ленин! Партия! Ком-со-мол! — кричит в ответ находчивая Мышка.

— Он немножко перепутал, — мрачно комментирует Мурка. — Граппа и Горбачев — две вещи несовместные. И потом, при чем тут виктория? Кого он собрался побеждать? Зеленого змия?

— Может, наоборот? Зеленый змий должен победить его, и он предчувствует эту неизбежную победу? — предполагаю я.

Мурка кивает. Мышка злится.

— Вам лишь бы высмеять человеческие слабости! — сварливо говорит она. — Недобрые вы! Противные! — и отворачивается к окну.

Чинзано не появляется. Он не появляется через пять минут. Он не появляется через десять минут. Через двенадцать минут он тоже не появляется. Мышка нервно барабанит пальцами по стеклу. Поезд вздыхает и трогается. Чинзано нет. Мышка мечется по купе. Если честно, мне ее ужасно жалко. Только собралась взять реванш за нашу с Муркой насыщенную личную жизнь, и такой облом. Поезд набирает ход. Вокзальные двери с грохотом распахиваются, и Чинзано вырывается на волю. В руках у него пять бутылок кьянти, три граппы, две мартини и здоровенный кувшин домашнего вина, как кукишем, заткнутый тряпицей. Чинзано машет руками и припускает за поездом. Бутылки стукаются друг о друга и жалобно звенят. Чинзано спотыкается и падает, высоко держа руки над головой, чтобы не разбить драгоценную ношу. Мышка на грани истерики.

— Где? Где? — верещит она, выскакивая в коридор.

Мы выскакиваем за ней.

— Что где, Мыша?

— Где подъемный кран?

Мурка крутит пальцем у виска.

— Немедленная госпитализация, — горячо шепчет она в мое ухо. — Только не перечь. Сумасшедшим не перечат. Может, обойдешься экскаватором, а, Мышенька? — ласково спрашивает она.

Мышка дико вращает глазами.

— Издеваешься, да? — верещит она. — Где эта штука, которой останавливают поезда?

— А, стоп-кран. Так бы сразу и сказала! — облегченно вздыхает Мурка. — Вон он.

Мышка бросается на стоп-кран, как Александр Матросов на амбразуру. Она виснет на нем всем своим тощим тельцем, имеющим вес пера, но стоп-кран не реагирует на ее усилия. Стоп-кран остается недвижим. Мышка так мала, что иногда на нее не реагируют даже лифты. Просто не хотят ехать. Тогда ей приходится ждать, когда в лифт войдет кто-нибудь еще. Вот и сейчас. Мышка всем тельцем виснет на стоп-кране, даже ножки отрывает от пола, но он не подает признаков жизни. Тогда Мурка отодвигает ее недрогнувшей рукой, хватается за стоп-кран, осуществляет короткий мощный рывок — и стоп-кран благополучно остается у нее в руке. Поезд между тем покидает гостеприимный вокзал. Наш приятель Чинзано стремится стать воспоминанием. Мышь захлебывается слезами.

Я смотрю на Мышку и понимаю, что, если мы сию секунду не предпримем героических усилий по задержке подвижного состава, она нам не простит. Я бегу в другой конец вагона, отыскиваю второй стоп-кран и тяну на себя злополучный рычаг. Поезд стонет, заходится в предсмертном хрипе и наконец замирает.

— Слава богу! — шепчет деморализованная Мышка и сглатывает последние слезинки.

…Мы несемся в тамбур и распахиваем дверь. Гремя коленями и бутылками, нелепо вскидывая ноги, Чинзано прыгает через шпалы. Добежав до нашего вагона, он останавливается в недоумении и, задрав голову, жалобно смотрит на нас. Ступеньки доходят ему ровно до мочки уха. Мы свешиваемся вниз. Мы тянем к Чинзано руки. Чинзано не может ответить нам взаимностью. Его руки заняты граппой. Мы растопыриваем пальцы и хватаем его, кто за что горазд. Мурка горазда за шиворот, Мышка — за рукав, а я — за остатки волосят. Мы втаскиваем Чинзано в тамбур, валимся на спину и отдуваемся. Мы волочем его в купе. Мы кладем его на диван. Мы вливаем в него стакан граппы. Мы ужасно волнуемся. А вдруг он так и не придет в себя и мы останемся в чужой стране с иностранным трупом на руках? Однако наши опасения беспочвенны. Через пять минут Чинзано вздыхает и открывает один глаз. Он вертит этим глазом по кругу — в угол, на нос, на предмет — и наконец останавливает его на бутылке граппы. Мы наливаем еще стакан. Чинзано выдувает и его. После чего откидывается на спинку кресла, блаженно вздыхает и с места в карьер начинает рассказывать нам печальную повесть своей жизни.

История Чинзано,

рассказанная им самим в состоянии сильного алкогольного опьянения под стук колес, мерное икание и неоднократные попытки выйти вон по малой и большой нужде, а также немедленно стошнить прямо не сходя с места

Вы не поверите, но наш Чинзано родился и вырос в очень хорошей семье, даже где-то аристократичной. Его папа был граф. Настоящий итальянский граф. Он жил в роскошном палаццо на вершине холма. В кипарисовой роще, окружавшей палаццо, разгуливали фазаны и били фонтаны. Павлины там тоже водились. И маслины. Прекрасные пейзанки, распевая во все горло арии из классических опер, карабкались по шпалерам за румяными персиками. Словом, это был настоящий рай. Папа граф воспитывал своего сына в строгости. Дал ему католическое образование, заставлял по воскресеньям ходить к мессе, вовремя причащаться и вовремя исповедоваться. Чинзано это дело не очень любил, однако папе не перечил. Он с детства ощущал на своих плечах нелегкую миссию продолжения вековых фамильных традиций и фамильного бизнеса.

А бизнес был такой. На всю округу, куда хватит глаз, простирались виноградники, издавна принадлежавшие семье Чинзано. На этих виноградниках рос самый вкусный в округе виноград, из которого делали самое вкусное вино. Вино разливали в керамические бутылки с сургучной печатью, на которой был выдавлен герб рода Чинзано, и развозили по всему миру. Лучшие магазины Парижа, Лондона и Нью-Йорка стояли в очереди на получение партии божественного вина. Цены, как вы понимаете, зашкаливали.

Тут надо сказать, что сам папа граф спиртного в рот не брал и домашним не давал. Он когда-то в юности сильно злоупотреблял этим делом и по своему опыту знал, что стоит один раз начать — и конца-краю не будет. Так и Чинзано внушал: «Не пей, мальчик, в жизни есть другие радости!» Чинзано и не пил. Но вот что ужасно: никаких других радостей в жизни не встречал, потому что никаких других радостей для апробации папа ему не предоставлял. А юная душа жаждала. И судьба пришла ей на помощь.

Папа Чинзано был немолод и давно болел сердцем. И вот однажды он приготовил огромную партию вина для одного парижского ресторана, который раньше никогда его не подводил. Вино не успели разлить по бутылкам, и оно в дубовых бочках томилось у папы в подвале. А сам папа томился в парадном зале своего палаццо в ожидании чека от директора ресторана, чтобы отправить ему вино. Но чека он не получил. Он получил письмо от доброжелателя, в котором говорилось, что директор — скотина! — уже выставил в карту вин другое вино с таким же названием, но в два раза дешевле. Папа умер в одночасье от разрыва сердца, не дождавшись ни предоплаты, ни заседания суда, на котором должны были восстановить его доброе имя. Так Чинзано стал обладателем поместья, виноградников и жуткого количества прокисшего винища.

Папу похоронили скромно, но прилично. На поминках Чинзано напился так, что упал под стол и под столом полз на выход, утробно рыча и время от времени вцепляясь зубами в икры ни в чем не повинных граждан. Соседи и пейзане качали головами и говорили, что же делать, ничего страшного, бедный мальчик, он так переживает смерть папы! На следующий день бедный мальчик спустился в папин подвал и не поднимался на белый свет до тех пор, пока не выдул вино из всех бочек, после чего его поместили в местный стационар и не выпускали ровно три недели. Чинзано лежал под капельницей и думал о своей злосчастной судьбе. А медсестра Вероника, перед тем дежурившая у его постели, лежала в соседней палате и проходила курс интенсивной терапии от отравления ядовитыми винными парами.

Через три недели Чинзано вышел из своей палаты, а медсестра Вероника вышла из своей. Они столкнулись в коридоре, и Чинзано тут же, не сходя с места, сделал ей ребенка. Вероника ребенка родила, сдала с рук на руки Чинзано и растворилась в сиреневом тумане. А Чинзано остался с крошкой на руках. Крошке настоятельно требовалась мать, поэтому Чинзано скоропостижно женился на своей экономке, у которой уже был один ребенок и она знала, как не нужно обращаться с детьми. Экономка тут же родила Чинзано еще сына и умчалась в сиреневую даль с пастухом. А наш герой остался с тремя совершенно ему ненужными детьми на руках. Через год от экономки пришло письмо, в котором говорилось, что пастух погиб как герой на рогах у племенного быка Бернадетто, и потому она посылает на воспитание Чинзано сына этого самого пастуха, названного в честь быка, когда тот еще вел себя прилично и не был замечен в убийстве. Прелестный малыш, передавший Чинзано письмо, оказался как раз этим сыном. Что делать, пришлось и его пригреть. На радостях Чинзано ушел в долгоиграющий запой, а когда вышел, не досчитался половины зубов и волос. К тому времени малышам пришла пора идти в школу, и Чинзано опять решил жениться. Так он нашел свое счастье — красавицу Изабеллу Львовну. У нее папу звали Лев, поэтому и мы будем звать ее на русский манер.

Вы спросите, за какие такие заслуги красавица Изабелла Львовна полюбила нашего невзрачного Чинзано со склонностью к излишествам? Отвечу. За детей, конечно. Красавица Изабелла Львовна была прирожденная мать и без детей жизни своей не мыслила. У нее и своих-то было семеро, а тут еще четверо подвалило. Вот радость!

Изабелла Львовна, дама прекрасная во всех отношениях, обладала двухметровым ростом, бюстом № 6, осиной талией, халой на голове и подозрительной волоокостью, навевающей мысли о коровьем происхождения этого исключительного экземпляра женской мясо-молочной породы. Наш Чинзано ей в подметки не годился. Вернее, в подметки-то он ей как раз и годился, потому что мотался рядом с Изабеллой Львовной где-то на уровне коленок, ну, если встать на цыпочки и сильно вытянуться — подмышек. Растительный покров, как мы уже говорили, Чинзано имел весьма приблизительный, при ходьбе ставил ножки носками внутрь, да и походка была у него несколько дробная, с мелкими шажками и неуверенным подрагиванием рук. Алкогольная такая походка, выработанная годами неустанного употребления. Плечи он держал на разном уровне, а голову обыкновенно втягивал в плечи — чтобы ее, не дай бог, никто не заметил. Изабелла Львовна глядела при нем царицей. Может, оттого и держала его при себе, кто знает. По жизни Изабелла Львовна вела Чинзано буквально за руку. Практически тащила, время от времени поддавая пинком по мягкому месту. Она и на работу его устроила, экспедитором в расположенное неподалеку от дома общество инвалидов труда. Палаццо свое он давно пропил. Работал Чинзано старательно, но безынициативно. Жалоб на него не поступало, но и благодарностей не было. Изабелла Львовна считала, что пристроила мужа весьма удачно, и усиленно занималась своей карьерой оперной певицы в доме народного творчества макаронной фабрики № 5.

Ко всем вышеперечисленным достоинствам Чинзано как мужа следует прибавить еще одно. Он был патологически мягкотел. Никому и никогда за всю свою сорокапятилетнюю немаленькую жизнь Чинзано не сказал слова «нет». Он и на Изабелле Львовне так женился. Пришла она как-то к нему домой и говорит:

— Чинни! (Она его Чинни звала, уменьшенное от Чинзано.) Не хочешь ли ты сделать мне предложение?

— Хочу! — пискнул Чинзано, почуяв неладное. — А какое?

— Руки и сердца, какой же ты непонятливый!

Чинзано поначалу замялся, заерзал, но перечить даме не стал, потому что не мог позволить себе такой наглости.

— Делаю тебе, Изабелла, предложение руки и сердца! — переборов себя, с достоинством произнес он, покоряясь судьбе.

Тут, кстати, надо заметить, что Чинзано звал жену исключительно полным именем, а она его — фамильярным детским прозвищем, чем очень способствовала развитию в Чинзано чувства оскорбленного собственного достоинства. С годами он, однако, привык и даже находил в таком положении ряд преимуществ. Он, например, ни при каких обстоятельствах ни за что никогда не отвечал. Спросят его бывало:

— Который час?

А он не отвечает. Или вот еще:

— Как пройти в библиотеку?

Тут Чинзано окончательно теряется и, ставя ножки внутрь, начинает немедленное удаление от очага опасности. Нет, конечно, если Изабелла Львовна рядом, тогда другое дело. Чинзано смотрит вверх — на Изабеллу Львовну, Изабелла Львовна вниз — на Чинзано. Если Изабелла поощрительно улыбалась, Чинзано делал глубокий вдох и говорил что-нибудь в том смысле, что сейчас полвторого или библиотека за углом направо. Но чаще всего Изабелла Львовна совсем не улыбалась, а смотрела на Чинзано весьма сурово и брала инициативу в свои руки, к немалому его облегчению. Он не вполне был уверен, что имеет право высказывать свое мнение про полвторого или библиотеку за углом.

Чинзано жил в дисциплинарном порядке. Какой суп к обеду сварить, или в прачечную там что снести, или мусор вынести, или на рынок за картошкой — на все поступали конкретные директивы. Доходило до смешного. Едут как-то Изабелла Львовна с Чинзано в автобусе.

— На заднее сиденье — марш! — командует Изабелла Львовна.

Чинзано в уголок забивается, коленки домиком складывает и едет себе тихонько. А тут парень какой-то входит, небольшой такой, лет двенадцати. Подходит к Чинзано.

— Ты бы, дяденька, место подрастающему поколению уступил! — говорит парень.

Чинзано, конечно, вскакивает, Изабелла Львовна в крик, а что делать? Он же парню отказать не может. И Изабеллу Львовну ослушаться — лучше сразу умереть. Так и ехал дальше — наполовину сидя, наполовину стоя. Весь в слезах.

От круглосуточного глядения вверх и подтягивания на цыпочках Чинзано совсем расхворался. Невроз, понос и остеохондроз стали его постоянными спутниками. И спиртное, конечно. Пил он по-черному, чем очень досаждал Изабелле Львовне. И она ему очень досаждала своим неусыпным надзором. И решился Чинзано на отчаянный шаг. Он пошел на рынок и у старика Лепорелло купил немножко яду. Потом он пошел в стоматологическую клинику и попросил сточить ему зубы. После сточки в зубах просверлили маленькие дырочки, и Чинзано отправился домой с чувством глубокого удовлетворения. Дома он заперся в ванной, поместил в дырочки по капле яда и прикрыл сверху кусочками вчерашней газеты — чтобы не отравиться. Ночью в широкой супружеской постели разыгрывался первый акт трагедии о вреде ядохимикатов в жизни отдельных индивидуумов. Чинзано кусал Изабеллу Львовну в ноги, оставляя в икроножных мышцах смертоносную жидкость. Если бы кто-то сказал ему, что он практически сочится ядом, то несчастный наш друг только усмехнулся бы. Настолько очерствело его сердце.

Наутро Изабелла Львовна обнаружила на ногах укусы и поинтересовалась у Чинзано, не он ли развел в квартире эту гадость — клопов и тараканов. Но Чинзано только засмеялся легким смехом и ответил, что это никакие не клопы и не тараканы, а невинные самцы комаров, оставшиеся в доме с видом на дальнейшее жительство после окончания весенне-летнего сезона, без прописки, но с временной регистрацией. Изабелла Львовна совершенно удовлетворилась ответом и отправилась выгуливать свой выводок малолетних цыплят. Вечером экспансия повторилась. И повторялась еще ровно десять ночей.

Через десять ночей Изабелла Львовна, по расчетам Чинзано, должна была покинуть сей бренный мир. Но Изабелла Львовна никак не покидала, а яда становилось все меньше и меньше. Когда яда совсем не осталось, Чинзано начал замечать, что с Изабеллой Львовной происходят странные метаморфозы. Не то чтобы она планировала отбросить задние конечности. Скорее наоборот. Становилась все живее и живее. Живописью заинтересовалась. В консерваторию стала ходить. Научно-исследовательский труд задумала. С этим научно-исследовательским трудом о пользе насекомых в замкнутом пространстве жилища городского жителя начала XXI века она потом защитила диссертацию и даже съездила в Париж на Всемирную выставку, где получила золотую медаль ОСОВИАХИМа от бывшего СССР. С внешними ее данными тоже происходили катаклизмы. Она стала гораздо меньше ростом, вся как-то скукожилась, съежилась, похудела, говорила старческим надтреснутым голосом и носила очки минус десять с затемненными стеклами, чтобы лампочка в 40 ватт, подвешенная над ее письменным столом, не слепила глаза.

В смысле женских достоинств Изабелла Львовна тоже стала совершенно другим человеком. Если раньше ее корпуленция вызывала у представителей сильного пола резкую тахикардию, переходящую в инфаркт миокарда, то теперь их пульс замедлялся настолько, что почти останавливал свое движение в нежной раковине запястья. Чинзано, увидев однажды поутру, когда Изабелла Львовна совершала свой туалет, ее иссохшую грудь, перестал дышать, окоченел и даже стал отвердевать. Словом, Чинзано убил — в переносном, конечно, смысле — сразу двух зайцев. Оставил жену в живых и остановил усилием недюжинной воли ее потуги и притязания выглядеть супервумен в глазах общественности. Он даже немного гордился собой — все-таки и он тоже рисковал жизнью в этой неравной борьбе. А если бы яд просочился сквозь газету!

Что касается их супружеской жизни, то интенсивность ее вследствие предпринятых усилий несколько изменилась. Дело в том, что Изабелле Львовне физиологические излишества были уже ни к чему. Благодаря научной деятельности она стала приносить в дом неплохой доход, и это полностью ее удовлетворяло. Хозяйство полностью перешло в руки Чинзано, и он впервые в жизни почувствовал себя человеком. Да и его страсть к возлияниям больше никого не волновала и он мог предаваться ей, невзирая на разрушенное здоровье и отсутствие зубов. Ведь граппу не кусают.

Так, попивая граппу с кьянти и слушая Чинзано, мы едем во Флоренцию. Время от времени Чинзано засыпает у Мышки на плече и начинает мирно похрапывать. Тогда нам приходится наполнять его стакан и подносить ему к носу. Чинзано вздрагивает, встряхивается, чмокает, облизывает сухие губы и приходит в себя. Придя в себя, он начинает отчаянно икать, Мышка хватает носовой платок, бежит в туалет, смачивает платок холодной водой и прикладывает Чинзано ко лбу. Полежав минут пятнадцать с платком на голове, он продолжает свое повествование. Мы не все понимаем, так как дикция у Чинзано вследствие явной недостачи зубов и переизбытка спиртного еще та. Но не перебиваем. Мы боимся, что Чинзано начнет все сначала. Мы киваем и поддакиваем. Дескать, все хорошо, дорогой. Мы с тобой. Ничего не бойся. И вливаем в него очередную порцию граппы.

Дело заканчивается печально. К концу дня мы все напиваемся до свинского состояния, хватаем Чинзано под мышки, волочем в коридор и начинаем объяснять правила пионерской игры «штандор», подкидывая в воздух Мышкины вязальные клубки.

— Штандор! — кричит Мурка. — Лови клубок, дурак! Мопс, тащи мел! Надо начертить круг!

Испуганные пассажиры поспешно запирают двери своих купе. Чинзано скачет за клубками, спотыкается об угол ковра, падает и расквашивает нос. Я беру его за руки. Мурка берет его за ноги. Мышка подпирает его посередине — чтобы не провисал. В таком положении мы несем его в купе. Это уже становится доброй традицией — заносить в купе бездыханного Чинзано. В купе Мышка быстро ориентируется, вытаскивает чемодан с лекарствами и раскладывает на сиденье медикаменты. Сначала по назначению. Желудочные — к желудочным. От головной боли — к головной боли. Сердечные — к сердечным. Ну и так далее. Потом Мышка морщит лоб, трет пальцем нос и смешивает лекарства, как жуликоватый картежник карты. И начинает раскладывать заново. По алфавиту. Ну, там, анальгин, бисептол, валидол, гутталакс… Однако вскоре она начинает хмуриться снова. И снова трет свой нос. И снова смешивает лекарства. И глядит на нас жалобными пьяными глазами.

— Девочки, — говорит она душераздирающим голосом. — Как быть? Как жить дальше? На каждую букву навыпускали по куче лекарств! Вы смотрите — анальгин, аспирин, ампициллин, аскорутин и активированный уголь! Как разобраться?

— Клади по размеру! — советует Мурка.

— Или по кнсстенции, — вступаю я.

— По чему? — хором переспрашивают Мурка с Мышкой.

— Кнсстенции. Жждкое к жждкому. Тврдое к тврдму.

По-другому у меня после граппы как-то не выговаривается. Мышка радостно кивает. Она поняла. Она снова обрела смысл жизни. Она возится со своими лекарствами, пока на самом дне кучи не находит лейкопластырь.

— А это куда? — интересуется она. — Он же резиновый.

— А это — сюда! — говорим мы и тычем пальцами в нос Чинзано.

О Чинзано-то Мышка совсем позабыла! Она смотрит на его расквашенный нос, будто видит его впервые, со зверским выражением лица отрывает кусок от лейкопластыря, со всего маху не глядя лепит его на Чинзано и прихлопывает сверху ладошкой. Однако на нос не попадает. Она попадает гораздо ниже. Куда — умолчу.

Флоренция встречает нас как родных. Мы идем по перрону, слегка пританцовывая и заливаясь бессмысленным смехом. Мышка попадает ногой в лужу, и это вызывает такой приступ веселья, что к нам подходит дежурный по вокзалу и вежливо интересуется, не показать ли синьорам, где выход, и не вызвать ли такси. Синьорам не нужен выход. Синьоры не хотят такси. Синьоры хотят стоять в луже. Дежурный отходит. Все-таки в Европе очень терпимый народ. Чинзано крутится вокруг нас, подпрыгивает, стучит ножкой о ножку и кричит: «Оп-ля!» Мышка кричит ответное «Оп-ля!» и выпрыгивает из лужи. Мы продолжаем наш путь. Чинзано провожает нас до отеля. Он затаскивает в холл наши чемоданы и галантно целует нам руки. На Мышку он смотрит совершенно ошалевшими глазами.

— Ла белле синьора! — говорит он, преданно глядя ей в глаза. — Не одолжите ли пару лир до получки?

Мышка млеет.

— Одолжим? — застенчиво спрашивает она у нас.

— А когда у него получка? — интересуется Мурка.

— Двадцать первого! — с достоинством отвечает Чинзано.

— Ну конечно! — блеет Мышка. — Мы же до двадцать первого не уезжаем?

— Двадцать первое сегодня, — мрачно говорит Мурка.

— Ну, тогда до четверга! — И Чинзано очаровательно улыбается шахматными зубами.

— Четверг тоже! — мрачно говорит Мурка и вытаскивает календарь.

Чинзано ежится и линяет. Он застенчиво приобнимает Мышку и что-то шепчет ей на ухо.

Мы поднимаемся в номер. В номере Мышка нервно ходит из угла в угол со значительным выражением носатого лица.

— Девочки, — наконец произносит она, останавливаясь посреди комнаты, — я должна сделать вам важное сообщение!

— Неужели эта потертая галоша сделал тебе предложение? — в грубой форме спрашивает Мурка, но Мышка не обращает на нее никакого внимания.

— Завтра вечером мы приглашены в гости к Чинзано! — сообщает она. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы произвели благоприятное впечатление на его жену. И пожалуйста, не налегайте на спиртные напитки! Я не перенесу, если вы напьетесь!

Мы с Муркой глубоко вздыхаем и забываем выдохнуть.

— Мы… напьемся… — лепечем мы в полнейшей прострации от такой наглости. — Мышь, а ты уверена, что с этим условием мы приглашены именно к Чинзано? Может, к папе римскому? Ты не перепутала?

Но Мышка игнорирует наш сарказм. Она готовится к большому выходу. Она сидит на краю кровати и корябает что-то на листе бумаги.

— Вот, — говорит она. — Послушайте. Праздничное приветствие.

Я люблю тебя, Чинзано,

Даже очень сильно пьяным!

Неплохо?

— Неплохо, — искренне отвечаем мы. — Только его жене может не понравиться.

— А, ну да. — Мышка задумчиво грызет карандаш. — Тогда так.

Я люблю тебя, Чинзано,

Если ты не очень пьяный!

Так лучше?

— Лучше, — искренне отвечаем мы. — Только менять надо было первую строчку, а не вторую.

— Почему? — удивляется Мышь.

Ну что мы можем ей ответить?

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой героини осваивают экстремальные виды спорта: ралли, альпинизм и обливание ледяной водой

Проснувшись на следующее утро, я вижу Мурку, которая стоит у окна в своих — то есть чужих — мужских штанах и поигрывает хвостиком зеленого пояска. Услышав мое шевеление, Мурка оглядывается.

— Иди сюда! — И Мурка машет мне рукой.

Я заворачиваюсь в одеяло и подползаю к окну. Мурка задумчиво смотрит на улицу.

— Видишь? — спрашивает она.

— Вижу, — отвечаю я.

— Что? — спрашивает Мурка.

— Улицу, — отвечаю я.

— А на улице? — спрашивает Мурка.

На улице я вижу дома. Напротив нашего отеля — остерия. По улице идет женщина в туфлях на шпильках. Она тащит огромный горшок с фикусом. Итальянки обожают ходить на высоких каблуках и таскать горшки с цветами. Они постоянно обустраивают свое жилище. Улица резко уходит наверх и, как гриб шляпкой, венчается куполом огромного собора. Все это я доступно объясняю Мурке.

— Это все? — интересуется она.

— Все, — отвечаю я.

— Смотри внимательно! — приказывает Мурка и, понизив голос до зловещего шепота, произносит по слогам: — Мо-то-цик-лы!

Я снова смотрю на улицу. Действительно, мотоциклы. Дикое количество мотоциклов с диким ревом проносятся мимо наших окон. Кажется, вся Флоренция села на мотоциклы. Вот мчится ветхая старушонка. Седые волосы торчат из-под шлема. За старушонкой мчится еще более ветхая старушонка. Седые волосы развеваются по ветру. Старушонки что-то кричат в мобильные телефоны. Их крик доносится до нашего третьего этажа. Сдается мне, они болтают друг с другом.

— Ты видишь? Видишь? — возбужденно шепчет Мурка. — Все на мотоциклах! Это у них традиция такая! И мы тоже будем! Мы возьмем мотоцикл напрокат! И шлем! Мой шлем в рюкзаке остался! Надо шлем, и очки, и мобильник! Немедленно купить мобильник! — Речь ее становится все более сбивчивой. Мурка входит в раж.

— Мура! — говорю я и предостерегающе поднимаю палец, чтобы привлечь Муркино внимание. — Нас же трое, а мотоциклы двухместные.

— Возьмем с коляской, — не задумываясь отвечает Мурка. — Все равно Мышь в седло не засунешь.

— С коляской не развернемся. Улицы узкие.

— Развернемся! — уверенно бросает Мурка и двигается к двери. — Ну ладно, Мопс. Поднимай Мышь, мой, одевай, корми завтраком. Я за транспортным средством.

И хлопнула дверью.

А я осталась в полном недоумении. За тридцать лет нашей дружбы это был первый случай, когда Мурка добровольно отказалась от завтрака. Ах, нет, было дело лет пять назад, когда ребенок Кузя первый раз пошел в первый класс. Мы с Мышкой специально приехали из Москвы, чтобы проводить нашего ангела в школу. Первого сентября все встали очень рано. Лесной Брат решил не ходить на работу. Ребенок Машка решила пропустить занятия в институте. Я испекла праздничные блинчики с клубничным джемом. Мышка еще раз прогладила Кузин костюмчик и белую рубашку. Лесной Брат почистил ботинки и проверил ранец. Ребенок Машка сгоняла к метро за гладиолусами. Ребенок Кузя самостоятельно вымыл шею и уши. Только Мурка спала глубоким мирным сном, с головой укрывшись одеялом.

Ровно в восемь часов мы все стояли в дверях. Мы втиснули Кузю в новый костюмчик, нацепили на него ранец и сунули в руку гладиолусы. Мурка спала глубоким мирным сном.

Мы вошли в спальню и осторожно прошептали:

— Мура! Пора!

Мурка не пошевелилась. Тогда Лесной Брат твердым шагом подошел к кровати и сдернул с нее одеяло. Мурка лежала в джинсах, свитере и кроссовках.

— Мура, почему ты спишь в одежде? — строго спросил Лесной Брат.

— Штбы не опздть в шклу, — пробормотала Мурка, не открывая глаз.

Мы с Мышкой отодвинули Брата от кровати, взяли Мурку под мышки и подняли. Мурка висела между нами, как тряпочка. Мы вынесли ее из спальни, спустили по лестнице и понесли к джипу. Предполагалось, что в школу мы поедем на двух машинах. Впереди — Лесной Брат с ребенком Кузей. Следом — мы на Муркином джипе. Однако в джип Мурка не залезла. Она просто не встала на ноги. Мы запихнули ее на переднее сиденье к Лесному Брату и вчетвером утрамбовались на заднем сиденье.

К школьному двору мы несли ее, делая вид, что три подружки-хохотушки прогуливаются вдоль улицы под руку. Во время торжественной линейки мы закрывали ее своими телами. Но один въедливый молодой папаша все же заметил неладное. Он подошел к нам и склочным голосом спросил, что это такое мы тут принесли, здесь все-таки школа, здесь дети, между прочим. Мы растерялись, но Мышка быстро пришла в себя и с большим достоинством ответила, что это мама одного прелестного малыша, которую для такого торжественного случая буквально на секундочку отпустили из больницы, где она находится под глубоким наркозом, вообще-то местном, но местами общим. И злобный папаша больше к нам не приставал. Когда линейка закончилась и Кузя удалился в школу, мы понесли Мурку домой и уложили обратно в постель, где она и пролежала до семи часов вечера. За это время мы приготовили обед, испекли торт, встретили Кузю, пообедали и сделали с ним уроки. В семь часов Мурка выползла из спальни, съела остатки блинчиков с клубничным джемом и на наш вопрос, не хочет ли она что-нибудь узнать о сегодняшнем дне, кивнула.

— Нет ли супа и котлет? — поинтересовалась Мурка, слизывая с тарелки джем.

Потом, спустя несколько месяцев, мы спросили у Мурки: что это было? Как вообще классифицировать ее поведение? Каким образом она планирует оправдываться перед общественностью?

— Нервная почва, — был ее краткий ответ.

Но мы ей не поверили.

Я решила, что до поры до времени не буду говорить Мышке, куда отправилась Мурка. Вдруг ей не удастся взять мотоцикл напрокат, вдруг обойдется, а Мышка разнервничается, плакать начнет… Но не обошлось. Когда мы допивали кофе, на пороге ресторана появилась Мурка. На голове — мотоциклетный шлем, на глазах — очки, на груди — мобильник, в руках — еще два шлема и две пары очков. Она сунула нам наши очки и шлемы и повела показывать мотоцикл.

Мотоцикл выглядел так, будто только что переболел ветрянкой. Видимо, его сильно били, а потом замазывали ссадины зеленкой. Он был весь пятнистый, а там, где не пятнистый, — ржавый.

— Ты чего, Мура? Что ты взяла? — Меня за просто так голыми руками не возьмешь, но тут даже я оторопела.

— С коляской новых не было! — отрезала Мура и велела нам загружаться.

Она потуже затянула ремень Мышкиного шлема, пристегнула ее ремнем безопасности и показала мне на заднее сиденье. Я уместилась у нее за спиной и схватила ее за зеленый ситцевый поясок.

— Держись крепче! — коротко сказала она и завела мотор.

Мотоцикл затрясся, как припадочный. После нескольких безуспешных попыток завестись Мурка велела мне слезть и толкать. Я слезла и начала толкать. Мотоцикл толкаться толкался, а заводиться — никак. Наконец он чихнул, плюнул в меня дымом и отчетливо сказал: «Кря!» После чего завелся и не останавливался уже никогда.

Дребезжа и прихрамывая, мы двинулись в путь. Первым делом Мурка схватила мобильник и начала что-то в него кричать.

— Мура, кому ты звонишь? — спросила наивная Мышка.

— Вам! — ответила Мурка, не выпуская мобильник из рук.

— Но мы же тут!

— Вот и хорошо. Не придется тратиться на международные звонки. — И Мурка дала газу.

На страшной скорости шестьдесят километров в час мы пролетели мимо галереи Уффици. Внушительная очередь любознательных граждан стояла на улице, чтобы попасть в галерею и полюбоваться на бессмертные творения художников Возрождения. В принципе, я бы тоже не отказалась полюбоваться. Но Мурка не смогла остановиться. На всем скаку она вылетела на площадь Синьории и дала по ней несколько кругов, распугивая доверчивых голубей и туристов.

— Посторонись! — орала Мурка. И они почему-то сторонились. — Глядите направо! — орала Мурка нам с Мышкой. — Он там!

— Кто там? — орали мы в ответ.

— Давид! — И Мурка осадила железного друга.

Железный друг выключаться не хотел и пыхал на голубей черным дымом. Мурка стащила меня с заднего сиденья, похлопала по щекам, приводя в себя, и развернула лицом к Давиду. Давид как Давид. Стоит на солнышке. Пращу держит. Культурный слой, конечно, давит. Ну, что это Микеланджело. Такая заметная фигура в мировом искусстве. И все прочее. А в общем — ничего особенного, как в Пушкинском музее. Все это я собиралась изложить Мышке и уже повернулась к ней, но… Мышка сидела в своей коляске, высоко подняв коленки и спрятав в них лицо. Плечики ее тряслись.

Я посмотрела на Мурку. Мурка недоуменно пожала плечами.

— Мышь, ты что? — ласково спросила я и положила руку ей на голову.

Мышка дернулась.

— Там… там… — всхлипнула она и затряслась, как наш мотоциклет перед стартом. — Он голый… на улице… Это так неприлично!

— Да кто голый, Мышь! — Мы с Муркой оглядели площадь, но не заметили никакой порнографии.

— Он… он… — Мышка вытянула ручонку и ткнула пальчиком в сторону Давида.

— Мышь! — строго сказала я. — Тебе сорок лет. Ты культурная девушка. В университете училась. Муж у тебя писатель. Это произведение искусства, понимаешь?

— Произведения искусства в музее! — истерически закричала Мышь, так и не высунув голову из колен. — А он на улице! Увезите меня отсюда немедленно!

Мурка закатывает глаза и садится за руль.

— Черт с вами! — говорит она и рвет с места в карьер. — Едем на тот берег, пуритане чертовы!

— А что на том берегу?

— Ну что-нибудь да есть!

И мы едем. Мы несемся по флорентийским улицам без руля и без ветрил, потому что понятия не имеем, как попасть на тот берег. Время от времени нас выносит к какой-то здоровенной каменной махине. Мне кажется, что мы объехали эту махину уже со всех сторон, но почему-то она все время встает у нас на пути.

— Санта-Мария дель Фьоре! — на полном ходу комментирует Мурка, и слова ее приносит к нам жаркий флорентийский ветер. — Всюду торчит и никуда не влезает!

— Где торчит? Куда не влезает? Что ты несешь!

— Самый большой католический собор в мире! Куда ни встань, отовсюду виден! Не влезает ни в одну фотографию! Только частями! — И Мурка делает крутой вираж.

— Куда ты едешь, Мура? — Я пытаюсь перекричать свист в ушах, и мне это удается.

— За ним! — Мурка кивает на впереди идущий мотоцикл.

— А если он не туда?

— А если туда?

— А вдруг нет, Мура? Ты же его не спрашивала!

— Ну хоть кто-нибудь туда едет! Надо же за кем-то держаться!

В принципе она права. Дороги мы все равно не знаем. И куда ехать, нам решительно все равно. Мы выскакиваем на набережную. Впереди маячит мост. Мурка назидательно смеется. Смех ее означает: вы мне не верили, а я вот какая кысонька, привезла вас прямо к переправе, даже не уронила никого.

Что правда, то правда. На этот раз Мурка не успела нас извалять. Она с триумфом въехала на мост и вдруг резко затормозила. Мышка подскочила в своей коляске. Я стукнулась шлемом о Муркину спину. Мотоцикл задохнулся и встал как вкопанный.

— Мура, почему мы встали?

— Мост пешеходный, — невозмутимо ответила Мурка, слезая на землю и стаскивая с головы шлем.

Понте-Веккьо. Мост, где разбиваются сердца. В том смысле, что здесь торгуют золотом. Самые старинные и знаменитые флорентийские золотые лавки лепятся на Понте-Веккьо, как ласточкины гнезда к скале. Некоторым по пятьсот лет. Ни одна нормальная женщина не устоит перед такой красотищей. Мы идем по Понте-Веккьо, и наши сердца разбиваются почти мгновенно.

— Нравится? — дергает меня за рукав Мышка, кивая на витрину.

Нравится. Колечко маленькое, тоненькое. Собственно, не колечко, а целых три, продетых друг в дружку. Одно из белого золота, другое из красного, третье из желтого. Вообще-то я такое разноцветье в металле не люблю. Если носишь серебро — носи серебро. Если золото — то одного цвета. Но, глядя на это колечко, я понимаю, что без него из Флоренции не уеду. Мы смотрим на Мурку. По ее лицу видно, что ей очень хочется сказать какую-нибудь гадость. Ну, там: «Вкус у вас, девки, как на узбекском базаре». Но никакая гадость ей в голову не приходит, потому что колечко ей самой ужасно нравится. Она кивает, и мы входим в лавку. В лавке нам наливают кофе и выдают по бумажке с печатью. Бумажка — чек. По этому чеку мы на обратном пути в аэропорту получим за кольца компенсацию. Это в Италии такая добрая традиция. Компенсировать бедным туристам затраты на золотишко.

Мышка расплывается в улыбке. Она действительно бедный турист. Ей эта компенсация — во как нужна! На эту компенсацию она в аэропорту купит Джигиту подарок, хотя, на мой взгляд, лучший подарок для него — пачка стрихнина из ближайшей аптеки. Мурка исподлобья глядит на продавца. Мурка насторожена. В этой компенсации она видит подвох. По ее мнению, за приличные вещи не приплачивают. В общем-то, она права. Как бы то ни было, мы покупаем три кольца и тут же надеваем на пальцы. Мышка жмурится от удовольствия. Она давно не делала себе подарков.

Мы выходим обратно на набережную и седлаем нашего пятнистого друга. Пятнистый друг стоит насмерть. Мурка пинает его ногой, и мне становится страшно. Я-то знаю, что может сделать Мурка с транспортным средством, если разозлится. Особенно с чужим. В Питере это тоже знают. Один постовой на углу Литейного и Невского, когда видит Муркин джип, тут же перекрывает движение и объявляет в громкоговоритель, что тем, кто не хочет быть подрезанным и подбитым, следует немедленно прижаться к тротуару. Народ прижимается, и Мурка невозмутимо следует своим путем. Некоторые водители выступили по этому поводу с нотой протеста, но другие, те, кто уже встречался с ней на дороге, объяснили товарищам, что лучше молчать, а то хуже будет.

Итак, Мурка пинает мотоцикл. Потом задумывается. Потом долго на него смотрит. Мотоцикл отвечает ей нахальным взглядом стеклянных круглых глаз. Он и не думает заводиться.

— А черт с ним! — вдруг заявляет Мурка, разворачивается и двигает в другую сторону.

Мы бежим за ней.

— Мура! Мура! Как же мы можем его бросить! Он же чужой!

— А черт с ним! — повторяет Мурка. — Я что, нанималась, что ли, его на себе таскать?

— Но его же надо сдать обратно! Нас же отсюда не выпустят!

— Да не надо его никуда сдавать! — Мурка начинает терять терпение. — Они в этом гараже меня умоляли, чтобы я его забрала! В ногах валялись. Он у них с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года торчал, место занимал. Его из Москвы привезли, с фестиваля молодежи и студентов.

— От-т-ткуда? — Я чувствую, что у меня начинает кружиться голова.

— Господи, ну что же вы с Мышей, русского языка не понимаете? Дедушка владельца гаража ездил в Москву на фестиваль молодежи и студентов в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. Привез мотоцикл. «Ява» называется. Подарок комсомольцев Краснопресненского района. Он уже тогда не ездил. А этот дедушка до сих пор жив. Знаете, как обрадовался, когда услышал русскую речь! Что вы! Решил, что я за мотоциклом приехала. От комсомольцев Краснопресненского района. Плакал. Просил приветы передавать.

Мы идем к центру города. Мышка отстает. Я оглядываюсь. Мышка стоит, глядя на брошенный мотоцикл.

— Ты что, Мышь?

— Так он, значит, наш… — задумчиво говорит Мышка.

— Ну да. Наш. Или комсомольцев Краснопресненского района.

— Зачем же бросаться хорошими вещами, — рассудительно продолжает хозяйственная Мышь. — Давайте разберем его на части и увезем с собой. Может, пригодится.

Мурка резко поворачивается, подходит к Мышке, берет ее за руку и, ни слова не говоря, ведет за собой. Мы топаем к Санта-Мария дель Фьоре. Стыдно быть во Флоренции и не зайти в Санта-Мария дель Фьоре.

На подходе к собору Мурка охорашивается и делает важное лицо.

— Купол Берлускони, — говорит она хорошо поставленным голосом экскурсовода на пенсии, указывая на огромный купол, возвышающийся над городом. — Построен в тысяча четыреста…

— Мура, Мура, Мура… — Я пытаюсь остановить ее хотя бы на минуту, но это бесполезно. — Мы тоже читали путеводитель. Купол не Берлускони, а Брунеллески. Берлускони — это премьер-министр Италии.

— Да? — говорит Мурка. — Не уверена. Так вот, купол Берлускони…

— Брунеллески.

— Берлускони.

— Давай поспорим?

— Давай!

Я достаю путеводитель и сую под нос Мурке.

— Вот, смотри, черным по белому: «Купол Брунеллески…»

— Да, действительно, — ничуть не смутившись, говорит Мурка. — Ты проиграла.

— Но, Мура, почему?

— Ты же не дослушала, что я хотела сказать. Купол Берлускони построен Брунеллески в тысяча четыреста…

И Мурка начинает молоть языком. А молоть языком она может долго. Спорить с Муркой бесполезно. Перебивать — тоже. Пока она несет чепуху, я лучше расскажу вам пару маленьких историй.

Кое-что о болтовне и ее последствиях

Если бы у меня был философский склад ума, способности к аналитическому мышлению и пара свободных часиков, я бы написала трактат о болтовне и ее влиянии на характер и судьбу человека. Но у меня нет ни философского склада ума, ни аналитического мышления, ни свободных часиков. Поэтому я просто поделюсь с вами своими наблюдениями, кто как болтает.

Вот Мурка. Мурка мелет языком постоянно, но и тут есть свои маленькие рекорды. Муркин рекорд — сутки. Ровно сутки она рассказывала нам однажды о подкладке пальто, которое присмотрела в Гостином Дворе и которое Лесной Брат под страхом развода не разрешал ей купить. В процессе рассказа выяснилось, что она и не планировала его покупать, просто подкладка поразила ее в самое сердце. Я уже не помню, что такого необыкновенного было в этой подкладке. Помню только, что Мурка валялась в кровати в своих атласных панталонах с вонючей коричневой сигареткой во рту и ни на секунду не закрывала рта.

Сначала мы с Мышкой слушали очень внимательно, потом начали отвлекаться, потом пошли на кухню и попили чаю, потом оделись и вышли на улицу. Мы заглянули в Эрмитаж, закусили в кафе, прошлись по магазинам и, вернувшись домой, застали Мурку в той же позиции и практически на том же месте, с которого мы отлучились. Для очистки совести мы с Мышкой поскребли по сусекам, а также заглянули в стенной шкаф и под кровати — может, там кто-то прячется, кому она все это рассказывает? Но там никого не оказалось. Мышка поднапряглась и сочинила про Мурку стишок. Вот он.

Легкость слога, легкость мысли,

Легкий взлет и легкий вздох.

На сучке клочки повисли:

Шарик лопнул, шарик сдох.

Мурку этот стишок очень обидел. Она уверена, что уж ее-то шарик никогда не лопнет.

Принципиально иная жизненная позиция у Мыши. Мышь треплет языком исключительно на одну тему: анатомическо-физиологическую. И очень не любит, когда ее прерывают. А такие казусы случаются. Иногда люди забывают, с кем имеют дело, и морозят какую-нибудь глупость, вроде того, что, мол, дорогая Мышь, не пора ли перейти к более волнующим темам, а то вопрос язвенных гнойничков и гнойничковых язв в районе, приближенном к толстой прямой кишке, немножко поднадоел гостям, пришедшим полакомиться тортиком и приятно провести время. Так вот, когда ее так бестактно прерывают, Мышь замолкает, выслушивает замечание и продолжает с того же места, даже если это место застряло на полслове. Тут тоже имеются свои рекорды. Однажды Мышь после грубого вмешательства в свой спич молчала четыре дня, а через четыре дня открыла рот и сказала слово «пация». Мы сильно удивились и даже решили, что Мышка тронулась умом. Ничуть. Оказалось, что это вторая часть слова «пальпация», на котором ее прервали. Дело, кстати, было в новогоднюю ночь, и прервали мы ее, чтобы чокнуться шампанским и крикнуть: «С Новым годом! С новым счастьем!» Нам было немножко не до пальпации.

Однажды у Мышкиной соседки Алены с пятого этажа заболел муж. Не то чтобы Мышка с ней сильно дружила. Скорее наоборот. Она вообще не была с ней знакома. Но тут известие о болезни мужа распространилось по дому, и Мышка бросилась на помощь. Она спустилась на пятый этаж, решительно позвонила в дверь, вошла в квартиру, твердым шагом прошла в спальню к мужу, подошла к постели и переставила стакан воды с одной тумбочки на другую так, чтобы муж ни в коем случае не мог до него дотянуться. И так же твердо вышла вон.

С тех пор Мышка стала приходить к Алене каждый вечер. Алена пробовала запираться и делать вид, что ее нет дома. Но Мышку не проведешь. Куда может деться женщина, у которой муж при смерти? После посещения Алены Мышка звонила мне и подробно докладывала о состоянии здоровья мужа. С физиологическими подробностями. Длилось это часами. Интеллектуал изнемогал. Я сидела на ковре с трубкой в руках, поджав под себя ноги, и с тоской смотрела в окно, где проистекала жизнь.

И вдруг Мышка не позвонила. День. Два. Три. Телефон молчал. Я сначала радовалась, потом всполошилась. «Что такое? — думаю. — Не случилось ли чего?» Не случилось. Просто муж Алены отдал концы, и Мышка принимала активное участие в похоронах.

После похорон она объявилась и сделала подробный отчет о торжествах, хотя я ни о чем ее не спрашивала. Потом помолчала и осведомилась:

— А как он умирал, я тебе рассказывала?

— Рассказывала, — соврала я.

— Точно? — подозрительно сказала Мышка.

— Точно.

— С какого места?

Я растерялась. Действительно, с какого?

— С самого начала, — храбро сказала я, надеясь, что Мышка не потребует у меня изложения этой сцены своими словами.

— А-а-а… — Мышка была явно разочарована. — А ты не помнишь, до агонии или после? — спросила она, подумав.

Черт меня дернул брякнуть «до»!

Рассказ об агонии мужа неизвестной мне Алены занял ровно 2 часа 39 минут 17 секунд, в результате которых я чуть не лишилась кормильца. У Интеллектуала на нервной почве начались судороги. Он ждал очень важного звонка по поводу работы, которая должна была решить наши финансовые проблемы. Потом выяснилось, что ему звонили пять раз, разозлились, плюнули и решили не брать на работу ни под каким видом, даже если он приползет на коленях. Интеллектуал ползти не стал, а просто сократил мои личные расходы и ближайшую зиму я проходила в старой куртке. Спасибо Мыше!

Вам, наверное, кажется, что я слишком строга к своим подругам. «А что же она сама? — думаете вы. — Неужели ей самой не свойственны маленькие женские слабости?» Ого! Еще как свойственны! Но я креплюсь. И вот почему.

Как-то ко мне в гости пришел папа. Мы сидели с ним на кухне и пили чай с сушками. Ничто не предвещало трагедии. Но тут папа неожиданно для меня, да и для себя тоже, с места в карьер в вольной поэтической форме начал излагать свою теорию мембранных технологий. И излагал сорок минут. Не то чтобы он медленно говорил. Совсем нет. Слова он выговаривал быстро. А вот паузы между ними делал ну очень большие. Видимо, ему не давала покоя научная мысль. В какой-то момент я начала отключаться и успела подумать, что хорошо бы вздремнуть, а то я плохо спала ночь. Но тут папина челюсть с глухим стуком упала в чашку с чаем. Папа выудил челюсть, отряхнул, сунул в рот и, ничуть не смутившись, сказал:

— Какие у тебя сушки плохие! Вязнут в зубах. Зачем ты их купила?

— Папа! — с достоинством ответила я. — Это не сушки вязнут у тебя в зубах, а зубы в сушках. Зачем ты купил их у своего дантиста?

С тех пор я стараюсь говорить как можно меньше. Особенно если пью чай с сушками.

Я вспоминаю эти случаи, пока Мурка пересказывает нам статью из путеводителя о куполе Брунеллески. Ей кажется, что это эксклюзивные сведения, которых, кроме нее, никто не знает. Она делится с нами этими сведениями с большим пафосом и даже как бы из одолжения. Мы слушаем, но нам это быстро надоедает.

— Мур, — говорю я. — Может, залезем? — И задираю голову вверх.

Мурка с сомнением смотрит на купол. Купол здоровенный. Величиной с десятиэтажный дом. Может, выше. Потом она с сомнением смотрит на Мышку. Мышка хорохорится.

— А что! — браво восклицает она. — И залезем!

— Типа «отряд не заметил потери бойца»? — задумчиво спрашивает Мурка. — Ну что ж, рискнем. Только, чур, не выть! Покорение Эвереста начинается!

И мы лезем. Мы лезем по узенькой лестничке внутри купола. В каменном мешке жуткая духота. Дыхание сбивается. Ноги подгибаются. Свернуть некуда. Остановиться невозможно. Света в конце туннеля не видать. Мышка начинает задыхаться. Я оглядываюсь и внимательно смотрю на нее. Вы знаете, как я отношусь к ее недомоганиям, но тут, кажется, все взаправду. На Мышкином лице выступают капли пота. Взгляд мутится. Кажется, Мышка планирует брякнуться в обморок.

— Мура! — зову я и показываю Мурке на ослабевшую Мышку.

— Так я и знала! — ворчит Мура.

Мы берем Мышку за обе руки и тянем вверх. Мышка потихонечку обвисает в наших руках.

— Оставьте меня! — шепчет она, облизывая пересохшие губы.

— Где? — грубо спрашивает Мурка.

Действительно, где? Сзади — толпа туристов. Спереди — толпа туристов. Я пихаю Мурку кулаком в бок и начинаю уговаривать Мышку.

— Мышенька! — выпеваю я. — Миленькая! Крепись! Нам спускаться никак нельзя! Нас американцы затопчут! Видишь, сколько их? Мы сейчас до верха доползем и по другой лесенке спустимся!

Но Мышка до верха не доползает. Мышка падает на колени. Американцы гогочут и делают вид, что сейчас будут прыгать прямо через нашу Мышу.

— Но-но! — грозно говорит Мурка. — Тут вам не чехарда!

И тут приходит спасение. В толстой каменной стене я вижу малюсенькую дверку. Мы толкаем дверку и оказываемся внутри купола, на узкой галерее, которая опоясывает его по периметру. Мы кладем Мышку на деревянные мостки галерейки и оглядываемся. Галерейка висит прямо под потолком, довольно живенько расписанном сценами Страшного суда.

— Полежи. Отдохни. На картинки полюбуйся, — советуем мы и продолжаем восхождение.

Чудна Флоренция при ясной погоде с высоты птичьего полета. Черепичные крыши. Балкончики, усеянные цветами. На том берегу реки привольно раскинулись на холмах кипарисы и оливы. Если вы когда-нибудь видели картину под названием «Джоконда» и если заглядывали этой Джоконде за спину, так вот, там точно такие же окрестности.

Я делюсь с Муркой своими наблюдениями. Мурка кивает.

— Я тоже замечала, что на многих картинах нарисованы пейзажи, — важно говорит она. — Вот, к примеру, «Мишки в лесу». Там, кроме мишек, еще нарисован лес.

Мурка знает, что такое пейзаж. А вы как думали! И мы начинаем спуск. Мышку мы застаем живой. Правда, не вполне. Фактически под этим куполом Брунеллески мы чуть не потеряли ее как физическую величину. Она лежала на мостках, и над ней со страшными гримасами на мордах черти варили грешников в котлах. Мышка смотрела на морды и тихо стонала.

— Ты как? — спросили мы, поднимая ее с пола.

— Они… они… — Мышка тянула пальчик к грешникам. — Они так страдают! Как вы думаете, им можно помочь?

Мы с трудом стащили ее вниз. Она упиралась и просилась обратно, чтобы оказать первую медицинскую помощь бедным грешникам. У нее в кармане буквально случайно как раз сейчас оказалась мазь от ожогов.

На улице переминались порыжевшие штиблеты. Чинзано собственной персоной встречал нас на выходе из собора.

— Это еще зачем? — строго спросила Мура. — Зачем он притащился?

— Обе-едать! — проблеяла Мышка.

— Ты, что ли, его позвала? — грозно спросила Мурка. Мышка затравленно кивнула. — И когда успела! Я думала, это мы к нему приглашены, а не он к нам, — довольно резонно заметила Мурка.

Но Мышку тоже не собьешь. У Мышки тоже своя генеральная линия в жизни. Мышка тащит Чинзано в ресторан и заказывает ему супчик, и макаронники, и помидорчики, и кусочек пиццы, и добавочки. За наш счет. Чинзано мнется и смотрит на Мышку тоскливыми глазами. Мышке к таким взглядам не привыкать. Она подзывает официанта и заказывает литровую бутыль домашнего вина.

Мурка сидит с каменным лицом. Я втихаря пересчитываю наличность. У меня в сумке — наша общая касса. Чинзано засандаливает стакан вина и веселеет. Язык его развязывается, руки распускаются. Он обнимает нашу Мышку одной рукой за плечики и, бурно жестикулируя другой, начинает что-то рассказывать. Мышь глядит на него, как кролик на удава.

— Что он говорит? — холодно осведомляется Мурка.

— Говорит, что был знаком с Брунеллески, — старательно перевожу я.

— С тем, что построил купол в тысяча четыреста каком-то году? — еще холоднее осведомляется Мурка.

Чинзано весело смеется и засандаливает еще один стакан.

— Да мы тут в Италии все друзья! — радуется он, и Мышка тоненько смеется в ответ.

— Кушай, милый, кушай! — бормочет она, подливая Чинзано чесночного соуса.

Чинзано кушает. Мурка курит. Я считаю деньги. Наконец Чинзано приканчивает бутыль вина и предлагает нам двигаться к нему в гости. Сам он двигается крайне ненадежно. Мышка поддерживает его под локоток. Мы садимся в автобус и долго едем в неизвестность, пока не доезжаем до окраины города.

Окраина крайне непрезентабельная. Улочки узкие, домишки осклизлые, ребятишки чумазые, тротуары грязные, и белье всюду висит. Мышка чешет за Чинзано, ничего не замечая, но нам с Муркой очень неуютно. Ведь из этого лабиринта еще придется выбираться. К тому же затемно. Наконец мы подходим к старому скособоченному домишке и останавливаемся под окнами.

Мышка лезет в карман и достает листочек с приветственной речовкой. Она планирует войти в дом Чинзано, с выражением декламируя свою речовку. Чинзано задирает небритую морду, открывает щербатый рот и кричит:

— Изабелла!

Одиннадцать чумазых мордах высовываются в окно. Это детки Чинзано. Над ними появляется голова женщины с лицом, похожим на Голгофу. Ой, простите, на Горгону.

— Мы пришли! — заискивающе щебечет Чинзано. — Милая!

Мышка очаровательно улыбается и делает маленький книксен. Женщина раздает мордахам подзатыльники, и они мгновенно исчезают.

Потом женщина внимательно смотрит на Мышку и бросает:

— Сейчас!

Через минуту она появляется снова. Ласково улыбается. Поднимает над головой ведро. Чинзано сторонится с привычным профессионализмом. И на Мышку выливается ушат грязной холодной воды.

— Итальянцы любят выбрасывать за окно всякую дрянь! — комментирует Мурка.

Чинзано срывается с места и бежит в дом успокаивать Изабеллу Львовну. Мышка, горько рыдая, стоит посреди улицы с картофельными очистками на ушах.

— Я думала… я думала… семейный ужин… как у людей… гости… речовку написала! А она! Перед детьми! Что я ей сделала! Я же только познакомиться!

И она размазывает по щечкам остатки чужого обеда.

— Эх ты, руссо туристо — идеалисто! — говорит Мурка, подходит к Мышке, снимает у нее с ушей картофельные очистки, обнимает и целует в макушку. — Пойдемте, что ли, домой.

Мы выбираемся с этой богом забытой окраины, ловим такси и едем в отель. Завтра нам надо ехать обратно в Венецию. Поездка в Файенце совершенно выбила нас из графика. Мы сидим в номере и перебираем вещички. Мурка копается в чужом чемодане. Мышка тихо всхлипывает в углу.

— Ну, поздравляю вас, прекрасные синьоры! — вдруг говорит Мурка. — Нас обокрали!

Мышка хватается за сердце. Я бросаюсь к своей сумочке, где лежат общие деньги. Деньги на месте.

— Что украли, Мура? — хором кричим мы с Мышкой.

— Полюбуйтесь! — И Мурка распахивает перед нами чужой чемодан. — Была бутылка «Столичной» — нет бутылки «Столичной»! Это все твой разлюбезный Чинзано, когда чемоданы тащил, больше некому. Как я отчитаюсь перед хозяином чемодана, ты об этом подумала?

Мышка чувствует себя виноватой. Тихонько поскуливая, она забирается в свою раскладушку и с головой накрывается одеялом. В гробовом молчании мы с Муркой тоже ложимся в постель. Настроение — хуже некуда. Мы лежим и думаем о несбывшихся мечтах. Думы наши горьки. Путешествие в Италию совершенно не оправдало надежд. Наша личная жизнь, и без того бестолковая, окончательно вышла из-под контроля и припустила на всех парах в неизвестном направлении. Куда она заведет нас завтра? С кем мы встретимся на нашем нелегком пути? Мне приходит в голову мысль, что, может быть, судьба не такая уж злодейка. Может, мы сами притягиваем к себе всякую дрянь? Ведь живут же люди — и мужья у них, и любовники, и романтические истории, и все их носят на руках. А мы носимся, как оглашенные, по миру, и что? И ничего. Вдруг из-под Мышкиного одеяла раздается довольное хихиканье.

— Ты что, Мыша?

— Ой, девочки, а я вчера так напилась этой граппы, никак отойти не могла.

— Куда? Куда отойти не могла?

Это Мурка. Она всегда задает удивительно конкретные вопросы.

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой в конспективной форме излагаются основы религиозных воззрений Мышки

Если говорить о религиозных воззрениях, то лучше не говорить вовсе. Потому что никаких таких воззрений у Мышки не наблюдается. У нее наблюдаются нравственные принципы и моральные устои, от которых, как от кислого винища, сводит скулы. У Мурки тоже с воззрениями беда. У нее только жуткое самомнение, неуемная жажда наслаждений и уверенность, что мир должен крутиться вокруг ее драгоценной особы. Иногда хочется эту уверенность разбить, треснув Мурку чем-нибудь тяжелым по башке. Что касается меня, то мои религиозные воззрения безупречны. Мне больше нравятся деревянные церкви, а не каменные. Ну, знаете, такие, из бревнышек. Мне кажется, что полторы тысячи лет назад в них ходили берендеи, хотя известно, что ни в какие церкви берендеи не ходили, а сидели на лужке, рвали цветочки, плели венки, пели песенки и жмурились на солнышко. Я бы тоже хотела сейчас сидеть на лужке, рвать цветочки, плести венки, петь песенки и жмуриться на солнышко, но вместо этого тащу тяжеленный чемодан на вокзал. Это уже стало доброй традицией — таскать чемоданы взад-вперед по Италии. То с вокзала в отель. То из отеля на вокзал. А то — неизвестно куда неизвестно откуда. На привокзальную площадь мы прибываем рано. До поезда минут сорок.

— Базилика-ди-Санта-Мария-Новелла! — громко говорит Мурка и делает широкий жест, приглашая полюбоваться на расположенную неподалеку церковь. — Зайдем на секунду по старой памяти. Все-таки Брунеллески.

— Только не это! — вырывается у меня. — Только не Брунеллески! Мура, держи себя в руках!

— Не бойся, — невозмутимо отвечает Мура. — Никаких альпийских горок.

— Американских, — машинально поправляю я.

Но Муре это все равно. Она не знает, что американскими бывают горки, а альпийскими — дворики. Она имеет в виду, что альпинизмом мы больше заниматься не будем и ни на какой купол не полезем.

— Великолепная фреска «Распятие» работы небезызвестного вам Брунеллески расположена в капелле Гонди слева от алтаря, — произносит она скрипучим экскурсоводским голосом. — Увидев ее впервые, Донателло так поразился, что уронил яйца.

Мышка испуганно вскрикивает и поступает точно так же, как Донателло. Она роняет чемодан.

— Как? Оба? — шепчет она, прижимая ладошки ко рту.

— Все! — отрезает Мурка.

Мышка смотрит на нее глазами, полными слез.

— Бедняжка! — бормочет она и готовится плакать.

— Не плачь, Мышь, — говорю я. — Не все так страшно. Яйца были не его. Он нес их с рынка. Видит — церковь, дай, думает, зайду. Зашел, а там Брунеллески. Вот он и уронил корзину. Яички упали и разбились. А ты, Мура, думай, прежде чем говорить. Все-таки среди нас дети.

И мы идем на поезд.

Вы знаете, я терпеть не могу поездов. Есть люди, которых хлебом не корми, дай поездить. В поезде они чувствуют себя как дома. Тут же вступают в тактильный и лексический контакт с попутчиками, досаждая ни в чем не повинным гражданам подробностями своей личной жизни. Причем от граждан требуют взаимной откровенности. И закладываются на верхнюю полку и начинают громко храпеть, распространяя по купе запах прелых носков. И вступают в оральный контакт с вареными яйцами и холодной курой. Причем от яиц и куры требуют полной самоотдачи. А ведь подавиться яйцом вообще очень просто. Особенно в поезде. Когда зубы стучат в такт колесам, резиновая яичная плоть, похожая на набалдашник от костыля, особенно плотно застревает в глотке. Это как на болоте. Чем больше скачешь, тем глубже влипаешь. Я, например, была свидетелем того, как на перегоне Тверь — Чухлома один очень тихий паренек по имени Павлуша наделал много шума, подавившись яйцом и чуть не отдав концы без всякого на то разрешения начальника состава. Пришлось со всего маху стукнуть его по спине. Павлуша икнул в последний раз, кусок яйца вылетел на волю, немножко повисел в воздухе и плавно опустился в стакан к Ивану Никодимычу, нашему соседу по купе, который в это время как раз планировал попить чайку.

— Спасибо тебе, Павлуша, за угощение! — сказал Иван Никодимыч и пошел мыть стакан.

Фу! Я в поезде никогда не сплю, крайне мало ем и стараюсь ни с кем не разговаривать. Исключения составляют мои путешествия с Муркой, которая ни на секунду не закрывает рта. Или ест, или треплется. Но даже в этих случаях мне ни разу не удавалось в поезде уснуть. И вот! Небывалый случай. Мы вошли в купе. В купе сидела приличная итальянская семья: мама, папа, ребятенок. Мы вежливо сказали «Буонджорно!», засунули чемоданы под сиденья, сели и… я отключилась. Видимо, пережитые волнения дали себя знать. Потом девицы рассказывали, что я спала так сладко, что даже причмокивала во сне. И когда итальянский ребятенок засунул мне в нос утенка Дональда из «Хэппи-мила», я только чихнула, слабо пошевелилась и продолжала чмокать.

Проснулась я часа через полтора. Итальянская семейка уже вышла. Мышка кемарила у окна. Мурка смотрела картинки в женском журнале. Поезд притормозил на какой-то промежуточной станции. Дверь открылась, и на пороге возникло чудное видение. Вы представьте себе человека, у которого лицо лепил хороший скульптор. И вылепил ничего себе, вполне подходяще. Но тут на него что-то нашло, и с криком: «Не получилось! Не получилось!» — он схватил это лицо в горсть и смял, стянув к носу. Вот такое видение вошло в наше купе. Одето видение было в старенький, но чистенький черный костюмчик и мягкую фетровую шляпу. Видение потопталось на пороге и село на краешек кресла, поджав под себя ножки. Мурка, бросив на видение быстрый взгляд, тут же укрылась за своим журналом. Мышка слегка приоткрыла рот и выпучила глазки.

— Закрой рот, Мышь! — сказала я, чуя неладное. — Давай без дорожных романов, ладно? Уже имели счастье…

Но Мышка только мотнула головой и пробурчала что-то невнятное. Мурка высунула из-за журнала беспокойный глаз.

— Что, опять? — осведомилась она и кивнула на Мышку.

Потом аккуратно закрыла журнал, отложила в сторону и уставилась на видение. «Чего уселся? — говорил ее злобный взгляд. — Давай проваливай!» Таким образом она хотела выкурить видение из купе.

Но видение не выкурилось. Оно застенчиво улыбнулось и прошелестело:

— Буонджорно!

— Лабас вакарас! — в полной несознанке ляпнула Мышка на чистом литовском языке, что означает «добрый вечер», хотя за окном был никакой не добрый вечер, а почти еще доброе утро. Хотя, может, и не доброе. Кто его знает.

Итак, Мышка сидела и пялилась на видение… А видение сидело и пялилось на нее. И между ними проистекал немой диалог. О чем — не могу вам сказать. Наконец Мышка оторвала воспаленный взгляд от этого лица всмятку и соизволила заметить, что они с новым попутчиком в купе не одни, мы тоже сидим тут и пялимся на них, не зная, что предпринять для спасения утопающей подруги.

— Какое интересное лицо! — промямлила Мышка, и ее собственное лицо покрылось испариной преступного вожделения.

— Это не лицо, — жестко сказала Мурка. — Это черепно-лицевая травма. И ухи! Ухи — лопухи! Чучелло какое-то!

А вот это уже неправда. Ухи у Чучелло, может, и лопухи, но под фетровой шляпой этого не видно. Просто таким образом Мурка решила дискредитировать Чучелло в Мышкиных глазах. Но Мышь такой мелочью не проймешь. Мышь придвигается к Чучелло поближе и начинает делать заходы в своем духе. Она приглашает его в вагон-ресторан и велит мне перевести приглашение.

Я отказываюсь.

Тогда Мышь достает из кармана разговорник, лезет в него и выуживает на свет слово «ристоранте».

— Денег не давай! — коротко бросает мне Мурка.

Я и не собираюсь, о чем недвусмысленно намекаю Мышке.

Мышка надувается и лезет в свой тощий кошелек.

— Пошли, дорогой! — говорит она с видом оскорбленной девственности. — Нас тут не понимают!

И чешет в коридор. Чучелло семенит за ней, ставя ножки в потертых ботиночках носками внутрь и склонив головку набок. Так, не оборачиваясь, они доходят до конца вагона и скрываются за тамбурной дверью.

Мы с Муркой смотрим им вслед.

— Слежка? — спрашивает Мура.

Я киваю.

— Конспиративная? — спрашивает Мура.

Я мотаю головой. Какой смысл? Даже если мы загримируемся, Мышка все равно нас узнает. А если не узнает, значит, не заметит. Мурка соглашается с моими доводами.

— Лучше войдем независимой походкой, как будто мы там по своим делам, и закажем шампанского! — говорит она, и в глазах ее появляется лихорадочный блеск прожигателя жизни.

— Нет, Мур, — обрываю я. Не хочется наступать на горло ее песне, но делать нечего. — Шампанского не закажем. Денег у нас на шампанское не осталось. Все съели.

Мурка кручинится. В своем воображении она уже нарисовала завлекательную картинку: в черных плащах и черных полумасках, мы появляемся на пороге вагона-ресторана. Заказываем шампанское и черную икру. Все мужские глаза прикованы к нам. Мурка сидит в вольготной позе, закинув одну толстую заднюю лапу на другую. Чучелло, завидев нас, стекленеет, поднимается и, как под наркозом, двигается на упоительный маяк, каким являются Муркины лапы. Мышка рыдает, протягивает к нему руки и кричит: «Вернись, я все прощу!» Чучелло не возвращается. Мышка падает в обморок. Официант вылавливает ее из тарелки супа и относит в купе. В сознание Мышка так и не приходит. Мы транспортируем ее к самолету в карете «скорой помощи». В самолете она осуществляет перелет в багажном отделении, как неодушевленный предмет. Мы включаем ее в декларацию, но таможня заворачивает нас в «красном коридоре» и велит сдать Мышку на санэпидконтроль как неопознанный летающий объект. Мы сдаем Мышь. Мышь приходит в себя на лабораторном столе во время обработки дихлофосом. Первое, что она видит, это маскхалат и хобот противогаза работника санэпидемстанции, что пагубно сказывается на ее психике. Когда через неделю мы забираем ее домой, Мышь только лупает глазами, улыбается идиотской улыбкой и твердит одну фразу: «Лабас вакарас!» В качестве действующего игрока на поле женских утех больше не котируется.

Я отчетливо вижу, как все эти чудные картинки мелькают в Муркиных глазах.

— Отвлекись, Мур, — мягко говорю я. — Пойдем посмотрим, чем они там занимаются.

Мы входим в вагон-ресторан и садимся за столик так, чтобы Мышка и Чучелло находились в поле нашего зрения. Мышка и Чучелло тоже сидят за столиком. Мышка напоминает соляной столб. На лице ее застыло умильное выражение. Тощие лапки сцеплены как бы в порыве экстаза. Она смотрит Чучелло в рот и каждые две секунды как заведенная кивает головой. Чучелло распинается. Если честно, я не ожидала от него такой словоохотливости. Мне казалось, что Чучелло вообще плохо умеет говорить. Ничуть. Чучелло ни на секунду не закрывает рта, и Мышка усиленно делает вид, что понимает, о чем идет речь. Перед ними стоят два стакана чая. На маленькой тарелочке лежат два бисквита. Это все, на что у Мыши хватило денег. Судя по внешнему виду Чучелло, у него самого денег отродясь не бывало. Мышка двигает к нему стакан. Чучелло машинально хватает стакан и делает глоток. Потом лезет в карман, достает какие-то картинки, книжечки и бусы. Книжечки раскладывает на столе, тычет в них пальчиком, а бусы протягивает Мышке.

Я толкаю Мурку под столом ногой.

— Подарки дарит! — шепчу я.

По лицу Мурки видно, что это ей крайне неприятно. Она недовольно дергает плечом.

— Пойду проверю, — бурчит она.

Независимой походкой, виляя бедрами, как и планировалось изначально, Мурка двигается по проходу между столиками. На лице ее — выражение томной усталости, отягощенное загадочным намеком на бурное прошлое. Проходя мимо Мыши и Чучелло, она как бы ненароком сталкивает на пол одну из книжечек.

— Ах, простите! — щебечет Мурка. — Я буквально нечаянно столкнула на пол этот чудный экземпляр печатной продукции в глянцевой суперобложке! Не беспокойтесь, я сама!

Отклячив толстую попу, она изящно опускается на корточки и подбирает книжонку.

— Боже мой! Какой интересный роман! — журчит она. — Пойду покажу Мопси!

И стремглав несется ко мне. Мышка смотрит на нее ненавидящим взглядом. Мурка плюхается на стул и сует мне книжонку.

— Переводи! — командует она.

Переводить тут нечего. И по обложке все ясно. О чем я и сообщаю Мурке.

— Иисус Христос — суперстар, Мура, — коротко сообщаю я.

— В каком смысле? — спрашивает отупевшая от безуспешных попыток перебороть судьбу Мурка.

— В смысле религиозной пропаганды, рассчитанной на бедных умом граждан иностранных держав, вроде нашей Мыши.

— А… бусы? — блеет растерявшаяся Мурка. Такого не ожидала даже она.

— Это не бусы, Мура. Это четки.

— Четки… — бормочет Мурка. — Так он что, охмуряет нашу Мышь?

— Вроде того. А ты догадливая.

Но Мурка не слышит моего сарказма. Она уже готова броситься на спасение Мышки. Она сжимает кулачок и трясет им над головой. Она уже протягивает лапочки к Чучелло, чтобы вытрясти всю его душонку. Но тут Мышка сама подходит к нам. Лицо ее печально и светло.

— Девочки! — строго и значительно говорит она. — Мне открылась новая жизнь. Воздержание, воздержание и еще раз воздержание! Личная гигиена и общественное послушание! — Мурка широко открывает рот. — Видимо, нам придется расстаться, — продолжает Мышка и делает печальное лицо. — Я ухожу в монастырь. Вместе с дорогим моему сердцу Чучелло. Приму постриг — не надо будет голову мыть. Пойду соберу вещи.

И она отбывает в сторону купе. Чучелло, собрав свои книжонки, семенит за ней.

— Ах ты гад! — шипит Мурка и бежит за ними.

Тут надо на секунду остановиться и рассказать вам, почему Чучелло дошел до жизни такой и как ему пришла в голову мысль заняться одурманиванием мирных граждан.

История Чучелло,

рассказанная им самим Мышке в вагоне-ресторане, когда в стакане плескался жидкий чай, а в голове у нашей подруги болтались обрывки раздрызганных мыслей и ошметки опиума для народа

Детство и юность нашего Чучелло были безрадостны. Собственно, они были безрадостны еще до его рождения. Когда родители задумали произвести его на свет, у них долго ничего не выходило, да и потом мало что вышло. Чучелло родился размазней. Не было у него ни силы воли, ни цели, ни харизмы, ни смекалки, ни честолюбия. Ничего у него не было, кроме недостатков. К тому же он ужасно боялся. «Чего?» — спросите вы. «Ха-ха! — отвечу я. — Читайте дальше!» В дальнейшем мы будем называть Чучелло его творческим псевдонимом Бешеный Джузеппе и расскажем историю падения, которое полностью переменило его судьбу.

Бешеный Джузеппе ничего так в жизни не боялся, как лифтов. Собственно, он вообще ничего в жизни не боялся. Когда в детстве Бешеный Джузеппе сел на ежа, то филейная его часть полностью потеряла чувствительность. А вместе с чувствительностью исчезло и чувство страха. А чего, скажите на милость, бояться, если тебя даже отлупить толком не могут? Приняв в более зрелом возрасте в тот же пункт назначения укус бешеной собаки, Джузеппе даже не пискнул. Не ощутив дискомфорта, он так и не явился с повинной в ближайший травмпункт для принятия внутрь сорока уколов от бешенства и продолжал жить обычной жизнью. С возрастом, однако, он начал замечать за собой беспричинные вспышки гнева, за что его и прозвали Бешеным Джузеппе. Если бы ему сказали, что во всем виноват тот давний укус, он бы очень удивился. Благодаря вспыльчивому характеру Джузеппе быстро нашел свое место в жизни. Он стал киллером. Заказы Джузеппе брал самые выгодные, деньги получал исправно, и его подружка Малышка Нинетта прожигала жизнь в самых дорогих бутиках Парижа и Милана, просаживая не моргнув глазом миллионные состояния на подштанники от Версаче. Единственное условие, которое Джузеппе ставил своим заказчикам: не давать работу выше первого этажа. Какой-нибудь тухлый ночной клуб с подвальным нелегальным дансингом — вот оно, заветное местечко, где Джузеппе чувствовал себя как рыба в воде, всаживая пули во все, что движется и не движется. Но лифт! Лифтом Джузеппе не желал пользоваться ни за какие коврижки. Неизвестность пугала его больше опасности.

В тот злополучный день Джузеппе вошел в холл гостиницы «Мама Рома» и заплетающимся шагом потащился к лифту. «Зачем? Зачем ты взялся за это дело? — спрашивал он себя и сам же себе отвечал: — Проклятая Нинетта! Угораздило же меня связаться с этой мотовкой!» Действительно, в последнее время Нинетта сорвалась со всех катушек и начала тратить деньги в счет будущих гонораров Джузеппе. Задолжав всем модным домам Европы и объявившись в городском аэропорту с пятью центами на руках, проклятая Нинетта вынудила его пойти на это гнилое дело. А гнилее дела в его жизни еще не было. Надо было убрать одного Жирного Засранца из комнаты 21855. Число 21, с которого начинался порядковый номер Засранца, ввергало Джузеппе в экстаз ужаса. Потому что число эта означало одно: придется тащиться на двадцать первый этаж. С пистолетом за пазухой, двумя гранатами в кармане, килограммом тротила в кейсе и огнеметом в рукаве, Бешеный Джузеппе подошел к лифту. Машинально посмотрев на стенные часы, отметил время: 10 часов 45 минут. Если все будет нормально, в 10.46 он выйдет из лифта, в 10.47 подойдет к двери номера, постучит, еще минуту кладем на переговоры с секретаршей, в 10.49 он внутри, в 10.50 Жирный Засранец должен быть мертв.

Бешеный Джузеппе вошел в лифт, и тот с лязгом захлопнул за ним свой жадный металлический рот.

Лифт не понравился ему сразу. Гладкие стены, наглухо задраенные стыки, сплошной потолок без люка. От такого можно ожидать любой гадости. «Да-а, выбраться не удастся», — с тоской подумал Джузеппе и нажал кнопку. Проклятый гроб без музыки дернулся и пополз вверх по смертоносной скважине. Джузеппе не отрывал взгляда от светящихся кнопок. Вот проехали второй этаж, миновали пятый, подрулили к десятому. Между одиннадцатым и двенадцатым лифт крякнул, ахнул и замер на месте. Джузеппе почувствовал, как у него ослабели колени, и плюхнулся прямо на свой малочувствительный филей. Он сидел на полу между жизнью и смертью, а в лифте тем временем мерк свет и сгущался воздух. «Кислород кончается», — понял Джузеппе, когда воздух сгустился до состояния пюре и у него перехватило дыхание. Он глотал остатки воздуха, но чем шире разевал свои лицевые отверстия, тем меньше кислорода поступало в организм. В глазах у него заплясали черные точки, к сердцу подкатила дурнота. Бешеный Джузеппе погрузился в продолжительный обморок.

Он парил над землей, помахивая задними конечностями. Внизу расстилался зеленый луг. На лугу цвели ромашки, маки, васильки и расхаживал обнаженный человек без половины черепа, в котором Бешеный Джузеппе опознал Жирного Засранца. «Странно, — подумал Джузеппе, пристально вглядываясь в кровавую рану на месте головы Засранца. — Я ведь его еще не убил». Тут он заметил, что земля со всеми своими ромашками и лютиками резко уходит вниз, а он все болтается в воздухе, шевеля лопастями. Медленно, но верно до него доходила мысль, что это не земля уходит вниз, а кабина лифта падает в шахту, а сам он болтается в воздухе исключительно благодаря силе инерции. Вот сейчас сила иссякнет, он рухнет на пол и вместе с лифтом полетит кувырком с одиннадцатого этажа. Ржавым обугленным блином лежал Бешеный Джузеппе на дне шахты. Нечеловеческим усилием воли он собрал свое распластанное тело, заставил себя очнуться, разомкнул веки, разлепил губы и со скрежетом расправил руки и ноги. Лифт стоял на месте.

Джузеппе облегченно вздохнул и заплакал светлыми легкими слезами. Он вспомнил, как в детстве сел на ежа, как потом полюбил все живое и больше не пропускал ни одной юбки. Вся его небольшая, но вместительная жизнь прошла перед мысленным взором Джузеппе резвым аллюром. Соседская девчонка, которой Джузеппе от полноты чувств отрезал одну косичку, бабушка, которую он пытался перевести через дорогу, но бросил на полпути, выпускной экзамен в школе, с которого он был выдворен за ухо, потому что не фига задирать девчонкам юбки и списывать задачки с голых коленок. Первая отцовская порка. Мамины вафли с кленовым сиропом. Вафли сменились жареной индейкой с тыквенным пирогом, брусничным соусом и картофельным пюре. За пюре следовал яблочный пирог с корицей и ванилью, а за ним подтягивалась стручковая фасоль под молочным соусом. Шеренгу замыкали скалопини с маринованными огурчиками и острым кетчупом.

В животе у Бешеного Джузеппе зафырчало, зашкворчало и забурчало. Он почувствовал неприятное сосание под ложечкой и понял, что готов съесть целую лошадь. Бешеный Джузеппе сглотнул слюну, но слюна не глоталась по причине ее отсутствия во рту. Джузеппе почудилось, как внутри его разливается огонь, превращая в Сахару всю полость от передних зубов до гортани. Череда стаканов с кока-колой, бутылок с минералкой и кружек с пивом выстроилась по периметру кабинки, но, как ни старался Бешеный Джузеппе дотянуться до живительной влаги, рука его хватала лишь воздух.

Паника ощущалась все ближе. «Сколько человек может выдержать без воды? — судорожно думал Джузеппе. — Сорок два дня? Нет, сорок два дня без пищи, а без воды? Сколько? Сколько? День? Два? Час? Нет, час маловато. До утра, наверное, продержусь. А утром? Что будет утром? Кто меня спасет?» Обливаясь потом, теряя последние капли влаги и последние остатки разума, Джузеппе потянулся к кнопке вызова диспетчера. Но кнопка отсутствовала. Лифт не был рассчитан на аварию. С диким рыком Джузеппе бросился на дверь и принялся грызть ее, чувствуя, как сейчас упадет в голодный обморок. Но тут новые ощущения отвлекли его от поедания железа. Нижняя передняя часть туловища дала о себе знать самым гадким образом. Джузеппе захотел писать. «Писать или не писать — вот в чем вопрос?» — вопрошал Джузеппе, воспитанный мамой в уважении к местам общественного пользования. Он сжал колени, надул щеки и приготовился крепиться. Однако траектория движения каловых масс по желудочно-кишечному тракту резко изменила направление его мыслей. Джузеппе с ужасом понял, что сейчас произойдет страшное. Он схватил себя обеими руками за ягодицы, сжал их и застонал. «Спокойно! Спокойно! — утешал себя Бешеный Джузеппе, мучаясь одновременно от жажды, голода и желания посетить комнату уединения сразу по двумя вопросам. — Вспомни, когда ты ел последний раз. А пил? А писал? А все остальное?» Джузеппе напрягся и вспомнил, что перед началом операции порядочно заправился в ближайшей американской забегаловке. Съел два гамбургера с порцией жареной картошки, пирожок с яблоком, мороженое и выпил поллитровую кружку пива. Там же, в забегаловке, он посетил клозет и избавил организм от излишеств. Он всегда так делал, когда шел на дело. Облегченно вздохнув, Джузеппе разжал ягодицы и колени и сел на пол. Опасность отступила.

Часы шли за часами. Он сидел на полу и ощупывал живот в районе аппендикса. Что-то не нравился ему этот отросток. Боль, начавшаяся легким покалыванием, усиливалась и постепенно становилась невыносимой. Джузеппе уже не сидел, а лежал, скрючившись и подтянув колени к подбородку. Лоб его покрылся испариной, ноги свела судорога, температура подскочила до 40 градусов по Цельсию. Джузеппе приготовился достойно принять смерть, скрестил руки на груди, но тут кабина дернулась, и лифт поехал вверх.

На двадцать первом этаже обезумевший Джузеппе вывалился из лифта прямо в руки портье. Он лежал посреди коридора, а вокруг него валялись один пистолет, две гранаты, килограмм тротила и огнемет.

— Я, к-к-кажется, в л-л-лифте з-з-застрял, — обратился он к портье.

— Да, синьор, — невозмутимо ответил портье. — Задержка десять секунд.

Но Джузеппе не слушал. Подняв глаза к небу, он возблагодарил Господа за счастливое спасение. Высоко под потолком длинная стрелка больших настенных часов перескочила через одно деление. Часы показывали ровно 10.46.

Эта история совершенно выбила Бешеного Джузеппе из колеи. И он перестал быть Бешеным Джузеппе. И снова стал типичным Чучелло. Я вам больше скажу: он отказался от профессии, сидел дома, ныл и решительно не знал, чем заняться. Наш герой потерял опору в жизни. Он совершенно не знал, куда приткнуться, и переживал полный душевный раздрызг. Можно сказать, что его душевная организация не была зарегистрирована ни в одной божественной канцелярии и в смысле финансовой отчетности не могла считаться юридическим лицом. А физическим она и так не была. Короче, шарашкина контора. Менеджмент этой самой души Чучелло осуществлял никудышный, наделал моральных долгов и полностью обанкротился. Сначала было попытался заняться легальным бизнесом и заключить с Нинеттой некоммерческое партнерство, но не вынес бюрократических проволочек. Лицензия у него была только на убийство. Аренда помещения для душевной организации была не нужна. Регистрационная палата, куда он ткнулся, носила порядковый номер шесть. А делопроизводство не шло, потому что никаких дел он не производил. Акционерное общество открытого типа, созданное им под конец, требовало незамедлительного выпуска и продажи акций. Чучелло выпустил акции и выставил себя на торги. Но что, скажите на милость, мог он предложить общественности, кроме комплексов и нервных срывов? Казалось, Чучелло потерпел полное фиаско в жизни. И решил он уйти в монастырь. В сущности, уход в монастырь был для Чучелло крайней мерой по спасению этой несуществующей души, за которую он очень волновался. Так наш Чучелло стал монахом и полностью посвятил себя богоугодным делам.

Мы влетаем в купе, где Мышка выволакивает из-под сиденья свой чемодан. Чучелло ей помогает. Мурка как коршун накидывается на Чучелло и отпихивает его от Мышки. Потом она валит Мышку в кресло и придавливает коленом. Мышка вертится под ее коленом, как угорь.

— Не имеете права! — верещит она. — У нас свобода совести!

— Свобода совести, моя милая, — ласково говорит Мурка и надавливает коленом еще сильнее, — полагается тем, у кого совесть есть. А у твоего Чучелло совести ни на грош. Да и у тебя тоже, свинья ты эдакая. Ты что, хотела бросить нас с Мопси одних на чужбине? А ты подумала, как мы без тебя выживем, сирые, босые, голодные?

Я с восхищением гляжу на Мурку. Нет, все-таки она большой психолог! Недаром преподает психологию в Питерском университете культуры! Так найти слова, которые приведут Мышку в себя!

Услыхав, что мы без нее погибнем, Мышка перестает рыдать. Взгляд ее проясняется.

Мурка стремится закрепить успех.

— И потом, тебя в монастырь не пустят, — говорит она.

— Почему это? — склочно вякает Мышка.

— Гендерно-гормональный балласт не позволит.

Мышка бешено вращает глазами. Она не поняла ни слова.

— Ну, что ты смотришь! Монастырь мужской? Мужской. А ты женщина!

— Вот и хорошо, что мужской! — продолжает склочничать Мышка. — Я как раз в мужской и хочу.

Кто бы мог ожидать от нее такой прыти!

— Тогда тебе придется сделать операцию по пересадке пола, — говорит Мурка.

Мышка задумывается.

— Зачем? — спрашивает она наконец. — Зачем менять пол, если они все равно монахи?

Это ставит нас в тупик.

— А одежда? — с сомнением произносит Мурка. — Будешь носить мужскую одежду?

— Одежда в монастырях у всех одинаковая! — кричит Мышка и вырывается из цепких Муркиных объятий.

Но Мурка не сдается.

— А лысина? — вкрадчиво спрашивает она. Мышка замирает. — Все монахи носят на макушке лысину. Ты не знала? — Мурка подскакивает к Чучелло и сдергивает с него шляпу. На Чучеллиной макушке сияет аккуратненькая кругленькая тонзурка. — Хочешь такую?

Лысину Мышка не хочет. А в монастырь хочет.

— А без нее никак? — упавшим голосом спрашивает она.

— Никак! — отрезает Мурка.

Между тем поезд тормозит и останавливается на какой-то Богом забытой станции. Чучелло нахлобучивает на голову шляпу, хватает свой чемодан и выбегает из купе. Мы с Муркой смотрим в окно. На дороге возле станции прядают ушами два маленьких хорошеньких пушистых ослика и один толстый монах. Чучелло подходит к монаху, снимает пиджак и шляпу, надевает рясу с капюшоном и садится на ослика. Толстый монах тоже взбирается на бедного ослика, который прогибается под эдакой тушей.

Чучелло оглядывается и с тоской смотрит на наше окно. Мурка дергает раму вниз.

— Руссо туристо — атеисто! — орет она и грозит Чучелло кулаком.

Горячий южный ветер разносит ее слова по католической Италии. Чучелло втягивает голову в плечи и пятками бьет ослика по бокам.

Мышка тихонько скулит в углу купе.

СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой вещи находят своих хозяев, а героини находят и теряют мужчину своей мечты

Наше возвращение в венецианский отельчик проходит без видимого триумфа. Мы тащим с вокзала чемоданы и мечтаем о том, чтобы нашего возвращения никто не заметил. Мы очень боимся, что Чиполлино и горничные, С которыми мы успели подружиться, поинтересуются, какие такие достопримечательности мы видели во Флоренции, и нам придется признаваться, что никаких достопримечательностей мы не видели, а торчали в полицейском участке, гоняли на мотоцикле и стряхивали с ушей картофельные очистки.

Осторожно просунув головы в дверь, мы видим Чиполлино, дремлющего за конторкой. Мы просачиваемся внутрь и даже начинаем конспиративный подъем по лестнице в нашу старую комнату, но тут Мышкин чемодан отрывается от ручки, которую заботливая Мышка прикрутила к нему шерстяной ниткой — паяльная лампа ей так и не пригодилась, никто не взялся чинить чемодан, и он тихо отдавал концы прямо на глазах, — так вот, чемодан оторвался от ручки, выпал из Мышкиных рук и с жутким грохотом скатился вниз по лестнице. Чиполлино вздрогнул и открыл глаза. Увидев нас, он широко улыбнулся и вышел из-за конторки. О боже! Как я могла не вспоминать о нем целую неделю! Как могла увлечься каким-то облезлым Черрути, к тому же сомнительной ориентации и уж совсем никудышной репутации! Эти глаза напротив чайного цвета! А может, кофейного, черт их разберет! Этот стройный стан! Эти уши! В мужчине для меня прежде всего важны уши. Говорят, что женщина любит ушами, а мужчина любит глазами. А я вот совсем наоборот. Я люблю глазами смотреть на уши. Уши одних сограждан меня возбуждают. Уши других оставляют глубоко равнодушной. Уши третьих мне неприятны. Случаются и проколы. Однажды я с первого взгляда влюбилась в уши, которые оказались ужасным негодяем, к тому же с женой и двумя детьми. В другой раз крайне неприятные уши стали потом моим хорошим другом. Правда, отношения у нас чисто платонические. Но уши Чиполлино! Вот где совершенство! Вот где мечта! Уши Чиполлино сулят мне райское наслаждение.

Между тем Чиполлино ни о чем нас не спрашивает, а просто подхватывает чемоданы и выдает длиннющую тираду. Мурка толкает меня в бок. Дескать, переводи. Но я так загляделась на уши, что все прослушала. Я прошу Чиполлино повторить. Чиполлино повторяет.

— У нас радость, Мура, — говорю я. — Твой рюкзак нашелся. Он тоже ходил в аэропорт, и его направили к нам в отель.

— Рюкзак? — спрашивает Мурка.

— Хозяин чемодана. У него твой рюкзак, — терпеливо объясняю я. — Он оставил свой адрес и ждет нас в любое время дня и ночи.

— Ах, девчонки! — вздыхает Мурка и в экстазе закатывает глаза. — Какое счастье! Улетим как люди с альпенштоком! Едем к нему сейчас же!

Но сейчас же мы не едем. Мы затаскиваем в номер чемоданы и принимаем душ. Нам надо смыть с себя остатки религиозной пропаганды. Выйдя из душа, Мурка задумчиво смотрит на чужой чемодан.

— А нам ведь придется отчитываться перед хозяином, — говорит она.

— В чем отчитываться, Мура?

— Денег нет? Нет. Деньги у Челентано. Трусов с серпом и молотом нет? Нет. Трусы у Чегевары. Водки нет? Нет. Водка у Чинзано.

— Что же делать, Мура? — восклицает впечатлительная Мышь.

Она готова снять собственные трусы, чтобы отдать хозяину чемодана, но ее трусы почему-то никому не нужны. А денег, даже сувенирных, у нее отродясь не было.

Мурка размышляет над Мышкиным вопросом. Наконец принимает решение.

— Делать нечего, — говорит она. — Придется возмещать водку. Пообещаем ему, что деньги и трусы вышлем из Москвы. Пошли, Мышь, посмотрим, что имеется у них в магазинах. А ты, Мопс, приберись в чемодане. Разложи там остатки покрасивее.

Раздав указания, Мурка удаляется. Мышка скачет за ней. Я кладу чемодан на кровать и выуживаю из него бритвенный станок, помазок, пачку презервативов, трусы в ромашку, трусы в горошек и журнал «Плейбой» на русском языке с Валентиной Толкуновой на обложке. Все это я пересматриваю, перетряхиваю и раскладываю на покрывале, чтобы заново сложить в чемодане. В принципе, можно было бы этого и не делать, но тогда Мурка заругается. А связываться с Муркой мне неохота. Я беру станок и пачку презервативов, но тут чья-то тень падает на пол. Я поднимаю глаза. В дверях с белой розой в руках стоит мой Чиполлино. Стоит и смотрит на меня. И я тоже стою и смотрю на него. Какое прекрасное видение!

— Это вам, — говорит Чиполлино и делает шаг вперед. — Ваши подруги ушли, и я…

На этом месте я тоже делаю шаг вперед. Чиполлино протягивает мне розу и видит в моей руке станок. Взгляд его падает на другую руку. В ней презервативы. Он смотрит на кровать. На ней сами знаете что. Чиполлино бледнеет. Он отдергивает руку с розой и отпрыгивает к двери.

— Мама миа! Трансвестито! — шепчут его обескровленные губы, и он сломя голову бросается в коридор.

— Но! — кричу я и бегу за ним, разбрасывая по дороге трусы и презервативы. — Но трансвестито! Руссо туристо — натуралисто!

Поздно. Чиполлино уже след простыл.

Я падаю на кровать. Проклятая Мурка! Вечно она все теряет, забывает, путает, а ты отдувайся! А у меня, между прочим, личная жизнь горит из-за ее рюкзаков и чемоданов! Я чувствую, как у меня перехватывает горло, и готовлюсь всплакнуть. Но тут в комнату вваливаются девицы.

— По кому траур? Видели Чиполлино, скакал, как заяц под обстрелом, — радостно сообщает Мурка, тряся над головой бутылкой водки. — Вот, полюбуйся, «Столичная»!

Я доступно объясняю, что траур по моей личной жизни.

— И черт с ней! — отрезает Мурка. — Собирайтесь, пора вызволять из плена предметы первой необходимости!

— Ага, — саркастически ухмыляюсь я. — Такой первой необходимости, что ни разу нам не понадобились!

Мне очень хочется сказать Мурке какую-нибудь гадость, но она не обращает на меня никакого внимания. Побросав вещички в чемодан и залакировав сверху «Столичной», она хватает Мышку за руку и увлекает к выходу. Я плетусь за ними. На улице Мурка плюхается в первое попавшееся такси. Я лично, как держатель общественных денег, на такую трату санкций не давала, о чем недвусмысленно заявляю Мурке. Но она делает вид, что не слышит, и мне ничего не остается, кроме как скрипнуть зубами и поместиться рядом с ней.

Через полчаса мы подъезжаем к роскошной вилле в аристократическом районе. Мурка охорашивается. Мышка испуганно жмется к моему боку. Я принимаю независимый вид. Мы вылезаем из такси, отыскиваем нужный дом, распахиваем витую чугунную калитку и по дорожке, посыпанной красным песком, двигаемся к двери. Над нашими головами виноградная лоза целуется со шпалерными персиками. Издалека раздается крик павлинов. (Мурка предполагает, что индюков, но это дудки.) Белые розы тянут к нам нежные головки. Мы стучим в дверь хорошо начищенным медным молотком. Дверь распахивается. На пороге стоит мужчина. Немая сцена.

Три челюсти с глухим стуком падают на три отнюдь не впалые груди. Потому что перед нами стоит не мужчина. Перед нами стоит Мужчина. Он улыбается тридцатью двумя зубами, не знающими унижения пломбой. Он щурит аквамариновый глаз. Смуглыми длинными пальцами с идеальным маникюром он приглаживает черные волосы и еще шире распахивает дверь.

— Добро пожаловать, дорогие синьоры! — произносит он бархатным голосом на прекрасном русском языке, слегка смягчая гласные и приседая на согласных.

Боже! Как я могла любить эту деревенщину Чиполлино! Этого деревянного человечка! Как низко я пала!

Мы пересекаем огромный холл, выложенный красными и черными тесаными каменными плитами, и входим в гостиную. Огромная стеклянная стена выходит на лужайку с мраморным фонтаном. У фонтана тусуются те самые павлины, крики которых мы слышали на дорожке. Одна стеклянная створка отодвинута, и мы слышим, как фонтан переговаривается с попугаями. Хозяин усаживает нас в низкие кожаные кресла. Мы оглядываемся. Стены гостиной увешаны африканскими масками. Маски везде — на шкафах, на каминной полке, на низких декоративных столиках. Маски смотрят на нас пустыми глазницами и скалятся провалами ртов. Озноб пробегает у меня по спине. Но тут хозяин подает голос.

— Чай? Кофе? — спрашивает он.

— Чай! — хором говорим мы.

Хозяин два раза хлопает в ладоши, и через минуту слуга вкатывает в гостиную сервировочный столик. А на нем! Чайник, похожий на диковинную птицу. Чашки, похожие на диковинные цветы. И варенье из лепестков роз в вазочке, похожей на диковинную зверушку, и печеньица величиной с ноготь моего мизинца, и пирожница со взбитыми сливками, и конфетки, начиненные настоящим ликером «Амаретто», о чем мы узнаем позже, попробовав их на зуб. Хозяин делает широкий жест, приглашая нас к столу, и начинает разливать чай.

Я с опаской берусь за ручку невесомой чашки. Вдруг разобьется? Но чашка ничего, не разбивается.

— Какой дом у ваш крашивый! — бормочет Мурка с набитым печеньем ртом.

Хозяин очаровательно смущается и краснеет.

— О! — говорит он, изящно прихлебывая чай. — Я купил его у одного виконта. Разорился, бедняга! Пришлось продавать родовое поместье.

— И какова кубатура? — интересуется Мурка, запихивая в рот конфету. Ликер вываливается наружу и капает на кожаное кресло. Мышка бросается на помощь, вытаскивает из кармана драный носовой платок в синюю клетку — новогодний подарок Джигита — и принимается оттирать ликер.

— Ну что вы! — мягко говорит хозяин, вынимает у нее из рук драный носовой платок и отстраняет ее от кресла. — Какие пустяки! А кубатура большая. Больше, чем метраж.

— О! — важно произносит Мурка с видом знатока и тянется за пирожным. — Так вы богатый человек!

Хозяин кивает.

— А почему в чемодане такая ерунда? — продолжает свой допрос Мурка.

— Так вы заглядывали в чужой чемодан? — удивляется хозяин.

— Разумеется! — еще больше удивляется Мурка. — А как же иначе! Мы же не знали, что там. Вдруг бомба. Заглянули, а там, извините, полная чепуха, даже стыдно вслух произнести.

— Это не чепуха, — терпеливо поясняет хозяин. — Это национальные сувениры. Я из каждой страны привожу национальные сувениры.

— Чего ж матрешку не привезли? — склочно спрашивает Мурка, полоща рот чаем.

— Как можно! — ужасается хозяин и даже руками машет. — Это же пошло!

— А «Столичная» не пошло? — продолжает приставать Мурка.

— «Столичная» — это вкусно! — с достоинством отвечает хозяин.

Тут я решаю, что пора вступить в разговор и оградить хозяина от посягательств бурного Муркиного интеллекта.

— Как вам Россия? — спрашиваю я со всей доступной мне светскостью, держа чашку двумя пальцами и оттопыривая мизинец.

— Прекрасная, прекрасная страна! — подхватывает хозяин, будто ждал этого вопроса. — То березка, то рябинка, то снег, то дожди! А русская водка? А черный хлеб, селедка? Что вы! Это просто цимис какой-то! А столица вашей родины? Дорогая моя столица, золотая моя Москва! Нет, вы как хотите, а я другой такой страны не знаю! А русская душа? Загадочная русская душа?

— И что же в ней такого загадочного? — опять встревает Мурка.

— О, вы не поверите! — с энтузиастом восклицает хозяин и даже с кресла привскакивает. — Не успел я выйти из здания аэропорта, как встретил девушку — полумесяцем бровь, на щечке родинка, а…

— В глазах любовь! — услужливо поддакивает Мышка.

— Ничуть не бывало! — еще больше возбуждается хозяин. — Я тоже думал, что у русских девушек в глазах любовь, а оказалось, в руках — морковь! И эту самую морковь она предлагает по три рубля за пучок! Да таких цен нет ни на одном европейском рынке! Это же практически даром. Удивительная, загадочная страна!

— Так вы у нас впервые были? — слегка удивляюсь я. — Проездом или по делам?

— Исключительно по велению сердца. Насладиться великолепными памятниками истории и культуры, так сказать, в самой колыбели славянского эпоса и революции.

— Откуда же вы так хорошо знаете русский?

— О, я полиглот! — улыбается хозяин. — Я же чичероне, по-вашему гид. Владею несколькими десятками языков. — И он начинает загибать пальцы. — Французский, немецкий, английский, испанский, сербо-хорватский, финский, болгарский, ханты-мансийский, русский, монгольский, древнееврейский, ассирийский, нгамбе-нгамбе…

— Нгамбе-нгамбе? — хором восклицаем мы, сильно недоумевая.

— Именно нгамбе-нгамбе, — подтверждает Чичероне. — Это племя такое, в Южной Африке. Благодаря вождю этого племени достопочтенному Ашанти я стал гидом и разбогател. О, это целая история!

И Чичероне принимается рассказывать.

История Чичероне,

рассказанная им самим под шелест фонтана и под воздействием ликера «Амаретто», когда Мурка давилась пирожными, Мышка сидела, открыв рот от изумления, а Мопси подвергала рассказ критическому анализу

А дело обстояло так. Никаким гидом наш Чичероне поначалу не был. А был он простым мастером по изготовлению венецианских масок и работал в простой мастерской на Большом канале, что недалеко от моста Академии. Ну, вы знаете. В этой мастерской наш Чичероне был на не очень хорошем счету, так как сплошь и рядом нарушал традиционные нормы изготовления масок. Хозяин мастерской, которого рабочие ласково звали папа Карло за то, что ему лучше всех других удавалась маска Пиноккио, так вот, хозяин мастерской денно и нощно ругал Чичероне за вольнодумство. То он Мальвине приделает желтые волосы, то Арлекина нарядит в костюм Пьеро, а то Казанове вместо черной треуголки нахлобучит шутовской колпак с бубенцами. Так и шло. Пала Карло ругается, велит работу переделывать, а Чичероне упрется и — ни в какую. У него ведь тоже принципы. Он ведь тоже считает себя художником. И при этом — новатором и первопроходцем.

А в это время, пока Чичероне мучился с папой Карло и со своей безудержной творческой фантазией, на юге Африке проживало племя нгамбе-нгамбе, которое промышляло тем, что непрерывно выходило на тропу войны и сдирало скальпы со всех встречных и поперечных. Вождем у них работал достопочтенный Ашанти. Редкий забияка. Этого Ашанти с его племенем страшно боялись все, кроме Организации Объединенных Наций. Она, эта организация, наоборот, защищала девственные цивилизации и одобряла все, что там делается, включая сдирание скальпов с населения. Они там, в этой Организации Объединенных Наций, называли это охраной национальных традиций. А чтобы простые европейцы тоже не оставались в стороне и ознакомились с национальными традициями, вывезли нгамбе-нгамбе в Европу. В том числе в Венецию. Вот с этого-то все и началось. Ходили-ходили нгамбе-нгамбе под руководством достопочтенного Ашанти по Венеции, смотрели-смотрели, что-то на своем наречии между собой лопотали и зашли, между прочим, в лавчонку, где работал Чичероне. И очень им его работы понравились. Они по простоте душевной решили, что это скальпы убитых им врагов. И Чичероне африканцы тоже очень понравились, потому что никто их наречия не понимал, а он вдруг понял. Так внезапно открылся его талант к никому не известным и, в сущности, ненужным языкам. Нгамбе-нгамбе посовещались и отдали ему все свои скальпы, которые они на всякий случай привезли с собой в Европу и носили на ремешке у пояса. Чичероне растрогался и сделал им ответный подарок — подарил все свои маски. А представитель Организации Объединенных Наций, увидев этот апофеоз дружеского самосознания, очень обрадовался и быстренько сбагрил всех нгамбе-нгамбе Чичероне, назначив его ответственным экскурсоводом малых народов. Потому что сам он ничего в этих народах не понимал и хотел только одного: банку пива и тарелку макарон подальше от места обмена скальпами.

С этого дня Чичероне стал водить своих подопечных по Венеции. Он заводил их в каждую мастерскую, и везде они меняли свои скальпы на чужие маски, ошибочно принимая их тоже за скальпы. Таким образом они выражали уважение древней европейской цивилизации и надеялись получить силу чужих убиенных врагов. Они и дома так поступали. Наубивают чертову прорву народа и ходят из хижины в хижину: «Дай мне свой скальп!» — «А ты мне свой!» И дальше по кругу, пока не получат свой скальп обратно. Так сказать, путем натурального обмена.

На третий день скальпы кончились, а масок в Венеции еще было хоть отбавляй. Ашанти полопотал что-то по-своему, нгамбе-нгамбе снялись с места и улетели обратно в Африку. Чичероне вздохнул свободно. Однако радовался он недолго. Через несколько недель нгамбе-нгамбе под предводительством Ашанти появились в аэропорту Марко Поло с новой порцией скальпов. Пришлось Чичероне снова таскать их по мастерским. Так и повелось: каждые две-три недели нгамбе-нгамбе уезжали домой и привозили все новые и новые скальпы. Вскоре скальпы вошли в моду среди венецианской аристократии, а там и среди обыкновенных туристов, особенно японских, которые плохо отличали их от обыкновенных масок и считали, что так выглядит средний европеец. Скальпы раскупались, как горячие пирожки. Хорошим тоном считалось прийти в новом скальпе на светский прием или деловые переговоры. Подростки украшали ими свои рюкзачки и покупали в качестве футляра для мобильных телефонов. Цены на скальпы росли, и Чичероне потихоньку стал наваривать на их продаже и даже купил себе красную «Феррари» с инжекторным приводом, о которой мечтал с детства.

Но тут случилась беда. Готовые скальпы кончились, а новых поступлений не намечалось, так как нгамбе-нгамбе совсем забросили свое основное занятие и перестали убивать врагов. Ашанти заволновался. Залопотал, забегал по комнате, быстренько собрался и увез своих подопечных обратно в Африку. На прощанье шепнул Чичероне, чтобы скоро не ждал. И правда, не было их около полугода. Все эти полгода они планомерно истребляли своих соседей, девственные племена, и сушили их скальпы. И истребили до конца. Правда, этого никто не заметил, потому что эти племена в глаза никто не видел ни до, ни после. Спохватились — а в Африке пусто. Остался один Ашанти. Тут сообразили, что представитель Организации Объединенных Наций, который когда-то водил нгамбе-нгамбе по Венеции, ушел в отставку, и назначили на его место достопочтенного Ашанти. Он теперь там занимает пост председателя комиссии по правам человека в малонаселенных районах саванны. Человека этого, как вы уже догадались, зовут достопочтенный Ашанти, так как других там уже не осталось.

А Чичероне начал учить русский язык. Как самый перспективный после нгамбе-нгамбе. Правда, до этого успел на скальпах заработать и на виллу, и на фонтан, и на попугаев с павлинами.

После рассказа Чичероне мы долго не можем прийти в себя. А когда приходим, снова оглядываем стены гостиной.

— Так эти маски…

— Это не маски, — быстро говорит Чичероне.

— А… вам их Ашанти подарил?

— Нет, что вы! — улыбается Чичероне. — Это мои собственные произведения. Я несколько раз был в гостях у достопочтенного Ашанти, жил в его королевской хижине и даже с его высочайшего разрешения делил ложе с его женой. Разумеется, меня несколько раз приглашали принять участие в военных действиях. Сколько скальпов я пересушил! А сколько врагов пришлось съесть! Вы не поверите, но сейчас я чувствую просто исполинскую силу!

На этих словах Мурка давится пирожным. Крошки вылетают у нее изо рта и рассыпаются по персидскому ковру. Мышка падает в обморок. Голова ее стукается об пол, ноги разъезжаются, юбчонка задирается и на белый свет во всей своей неприглядности вылезают штопаные колготки.

Я вскакиваю и начинаю метаться по комнате. Бежать! Бежать отсюда немедленно!

Чичероне тихо смеется.

— Ну, какие же вы, право, глупые! О, как легко напугать белую женщину! Не бойтесь, прекрасные русские синьоры! Одно дело — Африка, и совсем другое — Европа. Разве в Европе я могу позволить себе маленькие лакомства? А хотите, я покажу вам Венецию? Настоящую Венецию! Такую, куда не заглядывал ни один турист. Вот, глядите!

Чичероне быстро вытаскивает откуда-то рулон с картами, раскладывает их на столе и начинает чертить какие-то стрелки, ставя возле каждой крошечные цифры.

— Не обращайте внимания, — говорит он, заметив наши взгляды. — Это километраж. Гонорар я не беру. Мне достаточно наблюдать за эмоциями клиентов. — И он начинает водить пальцем по карте. — Вот здесь находятся лучшие гей-клубы, а тут — подпольный дворец местного наркобарона. Раз в месяц там устраиваются великолепные приемы. Вход — по индивидуальным приглашениям. Могу устроить. Вот в этом палаццо — казино, где играют навылет. Проиграешь — вылетаешь из окна. Между прочим, с шестого этажа. А вон в том — русская рулетка. Это вам должно быть близко. Вот тут можно посмотреть бои без правил. Тот, кто не может вовремя отдать денежный долг, помещается в каменный колодец, куда в специальной люльке спускается дикий уссурийский тигр, некормленый ровно семь дней. Если победишь тигра, долг списывается. А вот клуб брошенных женских сердец. Дамочки разыгрывают неверных мужей в карты. Того мужа, которого проиграли, раздевают догола и хлыстом… Куда же вы, куда? Прекрасные синьоры!

ЭПИЛОГ

Я не помню, как мы выскочили из дворца Чичероне и добежали до отеля. Я не помню, как мы побросали вещички в чемоданы. Я даже не помню, как орала Мурка, что мы забыли у Чичероне ее рюкзак и она осталась в чужих мужских брюках, хотя обычно бурно реагирую на ее крики. Я не помню, как мы легли спать и как наутро проснулись. И как прощались с Чиполлино, я тоже не помню.

Я очнулась в такси по дороге в аэропорт. Мы ехали в полном молчании под мерные всхлипывания Мыши.

— Прекрати! — сказала ей Мурка. — Нечего реветь! Все уже позади!

Но Мышь зарыдала еще пуще.

— Я так… — захлебывалась она. — Я так хотела повидать уссурийского тигра! И прием! Великосветский прием у наркобарона! Я на таких ни разу не была! А вы меня утащили! И еще он мне шепнул на ухо, что кожа на креслах тоже его врагов! Я никогда не сидела на коже врагов!

Мурка ткнула меня в бок и покрутила пальцем у виска. Но тут мы прибыли в аэропорт.

После нашего приезда в аэропорту на паспортном контроле образовалась жуткая очередь. Что-то у них там в компьютере сломалось, и они никак не могли найти Мышкину фамилию. Мышь очень гордилась тем, что создала ажиотаж на международных авиалиниях и все обращают на нас внимание. Мурка, напротив, ужасно нервничала, подпрыгивала на месте и заглядывала куда-то за угол. Там, по ее мнению, находилась будочка с кассой, где нам должны были выдать компенсацию за кольца. Мурка у нас такая — Мурка у нас не жадная, но своего не упустит. Если ей что-то полагается, можно свободно умереть рядом, но она это получит.

Пропихнув Мышку через паспортный контроль, мы со всех ног несемся к кассе, на ходу сдирая кольца. Мы суем кольца в окошко. Мы судорожно просовываем туда чеки. Мы кричим: «Скорей! Скорей! Самолет уже летит!» — хотя без нас он никуда не улетит, и мы это прекрасно знаем. Но кассирша не спешит. Она внимательно разглядывает наши кольца, хмыкает и сует их нам обратно.

— Что такое! — верещит Мурка. — Вот наши чеки!

— А вот ваши кольца, — невозмутимо отвечает кассирша.

— А деньги? — интересуется Мурка.

Кассирша разводит руками, дескать, no money, дорогие русские синьоры! Мурка готовится к длительному скандалу. Это видно по ее лицу.

— Спокойно, Мура! — говорю я и отодвигаю ее от кассы. — В чем дело, голубушка? — обращаюсь я к кассирше. — Где наши деньги?

— Ни в чем, милочка! — отвечает кассирша. — Денег не будет.

— Почему?

— Потому что… Посмотрите, что вы мне даете!

Я смотрю. Я смотрю на три наших кольца — ободок красный, ободок желтый, ободок белый. Я смотрю и не вижу ободков. Нет, ободки как раз на месте. Я не вижу ободка красного, ободка белого и ободка желтого. Я вижу серо-бурую грязную исцарапанную металлическую массу. Это наши замечательные золотые колечки.

— Девочки! — шепчу я в полном ужасе. — Они полиняли!

Мурка берет одно кольцо. Мышка берет другое. Мы подносим их к глазам и внимательно рассматриваем. Мурка пробует свое на зуб. Мышка остервенело трет свое пальцем. Ничего не выходит. Золото почему-то не возвращается.

— Полинять не полиняли, но облезли здорово! — говорит Мурка.

— Нас надули, да? — робко спрашивает Мышка.

— Надули, Мышь, надули, — утешаю я ее. — Плакал твой подарок Джигиту. Пошли, а то на самолет опоздаем.

На самолет мы не опоздали. Мы нашли нужный выход на поле, и нужный автобус, и нужный самолет, и даже нужные места. Мы благополучно сели и пристегнулись ремнями безопасности. Только Мурка ерзала в кресле. Она ерзала и так, и эдак, вставала, садилась, вертелась и кряхтела.

— Ты что, Мура? — спросила я.

— Они тут совсем с ума посходили! — проворчала Мурка. — Место экономят!

— Не влезаешь, что ли?

Мурка прокряхтела что-то невразумительное.

— Это не место экономят, это, Мура, макароны дают себя знать.

Но Мурка не обратила на мое справедливое замечание никакого внимания. Она подняла подлокотник между собой и Мышкой и уткнулась в Мышь толстеньким бочком. Впрочем, это ее тоже не устроило.

— Ты вот что… — сказала она. — Ты давай… это… к Мопси пересаживайся. А то мне тесно.

Мышка задохнулась от возмущения и, кажется, впервые попыталась дать Мурке надлежащий отпор.

— Ты с ума сошла, Мура? — осведомилась она. — Как мы полетим в одном кресле?

— Так и полетите. Вы же худые.

И она развалилась в двух креслах.

— Как ты думаешь, — прошептала Мышка, привалившись ко мне всеми своими косточками. — Мой обед она тоже потребует?

— Потребует, Мышь, потребует. Обед же по креслам выдается, — прошептала я в ответ и погладила ее по голове.

И вот мы в Москве. Мы выходим в зал прилета «Шереметьева-2» и видим прелестную картинку. Все три наших мужа стоят в ряд, выстроившись по росту. На правом фланге значится Лесной Брат — два метра ноль два сантиметра. Середину занимает Настоящий Джигит — метр семьдесят пять плюс папаха. Шеренгу замыкает Большой Интеллектуал — метр шестьдесят два без каблуков. У каждого в руках букет.

Лесной Брат делает шаг вперед, протягивает Мурке пятнадцать пунцовых роз, и нам кажется, что это не розы, а пятнадцать алых сердечек и все они любят нашу Мурку. Мурка прячет в розы довольный нос и бурчит: почему, мол, пятнадцать, а не двадцать одна, она, Мурка, предпочитает очко. Лесной Брат делает полную инвентаризацию ее наружности и высказывается в том смысле, что теперь она точно будет голодать, причем не только осенью, но и зимой.

Большой Интеллектуал делает шаг вперед, протягивает девять белых тюльпанов, и нам кажется, что это не тюльпаны, а девять белых лебедей и все они плывут ко мне. Я беру цветы, обнимаю Интеллектуала за шею и целую в развесистый нос. Интеллектуал плачет счастливыми слезами и рассказывает, что всю неделю пытался достать из трубы крышечку от зубной пасты, которую я туда уронила перед отъездом. Вооружившись отверткой и медной проволокой, он проткнул крышечку вниз в колено, окончательно парализовав водоотток в квартире. Теперь раковину тошнит мыльной пеной.

Настоящий Джигит делает шаг вперед, протягивает Мышке пучок кинзы, укропа и орегана, и нам кажется, что это не кинза с ореганом, а горный лужок, который Джигит спустил на землю специально для маленьких Мышкиных ножек. Мышка хватает кинзу и рыдает от счастья.

Джигит лезет в карман, достает мятый сверток, разворачивает и раздает всем по лепешке.

— Сам испек! — гордо объявляет Джигит. — В тандыр! Как мама вэлэл! Там дома нэмножка пажар был. Пайдем скарэй, нада пол мыт!

А поздно вечером, когда мы вымыли Мышкин пол, съели все лепешкки, вернулись домой и уединились с Интеллектуалом в нашей спальне, я надела костюм Коломбины и сплясала задорный танец, звеня бубенцами на юбке. Он засмеялся, схватил меня в охапку и повалил на кровать.

А за стеной, в нашей гостиной, где ночевали Мурка и Лесной Брат, Мурка надела костюм Пиноккио и попрыгала перед Братом, высоко вскидывая лапы в коротких штанишках и полосатых гетрах и размахивая кисточкой на колпачке. Брат засмеялся, схватил ее в охапку и повалил на кровать.

А на другом краю Москвы, в Коровино, Мышка надела костюм Пьеро и продемонстрировала Джигиту несколько плавных па, закатывая глаза, заламывая руки и роняя на пол мохнатые помпоны. Джигит засмеялся, схватил ее в охапку и повалил на кровать.

И всем нам было хорошо.

А в три часа ночи, когда мы уже угомонились и спали глубоким сном, у моего изголовья раздался телефонный звонок. Я ужасно боюсь ночных звонков. У меня от них холодеют конечности. Я взяла трубку и услышала жаркий Мышкин шепот:

— Мопс! Беда! Джигит спрашивает, в каких мы были музеях! Спасай!

Действительно, беда. Если Мышка не сумеет внятно ответить на интересующий его вопрос, Джигит решит, что она его надула и шлялась неизвестно где. Что, впрочем, соответствует действительности.

— Погоди, Мышь, — прошептала я в ответ. — Пойду узнаю у Мурки.

И я пошлепала в гостиную.

Мурка спала, уткнувшись в плечо Лесного Брата. Я попыталась ее растолкать. Наконец Мурка открыла мутный глаз.

— Мура! У Мыши беда. Джигит интересуется, в каких музеях мы были.

— Пусть скажет, что в музее под открытым небом, — пробормотала Мурка и снова уткнулась в Лесного Брата.

И я поняла. Я поняла, что с Мышкой и Муркой всю жизнь буду попадать в безнадежные ситуации. И тут же находить из них выход.

Megaполис

Ольга Шумяцкая

Комедия дель арте

— Ну что, Мопс, — поворачивается она ко мне, — спрячем наши истинные лица?

— Может, наоборот, покажем?

Мурка кивает. Через пять минут у нас в руках: маска Пьеро и длинный белый шелковый балахон с мохнатыми помпонами вместо пуговиц — для Мышки; маска Пиноккио с длиннющим острым носом, полосатый колпачок с кисточкой, полосатые гольфы и коротенькие штанишки — для Мурки; маска Коломбины, декорированная платьицем с пышной клетчатой юбочкой и бубенцами, — для меня.

Мы возвращаемся в гостиницу и переодеваемся в карнавальные костюмы. Пора ехать на маскарад. Чиполлино за стойкой нет, и это наводит меня на мысли о неудавшейся личной жизни. «Вот возьму и познакомлюсь с каким-нибудь итальянцем!» — мстительно думаю я…

ОНА В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ольга Шумяцкая
Комедия дель арте
Безумное путешествие в 13 сценах

Пролог

СЦЕНА ПЕРВАЯ, из которой ясно, что у Мурки тоже есть возраст

СЦЕНА ВТОРАЯ, в которой Мопси демонстрирует чудесное знание иностранных языков, а Настоящий Джигит — чудеса творческой самоотдачи

СЦЕНА ТРЕТЬЯ, в которой полет проходит нормально

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой появляется первый герой романа, а Мурка многое теряет, но при этом не теряется

СЦЕНА ПЯТАЯ, в которой Мурка начинает искать рюкзак, а Мышка начинает завидовать Мурке

СЦЕНА ШЕСТАЯ, из которой не ясно, кто скрывает, а кто открывает свое истинное лицо

СЦЕНА СЕДЬМАЯ, в которой Мышка чувствует себя отверженной, а Мурка обманутой

СЦЕНА ВОСЬМАЯ, в которой дорога уходит вдаль, но совсем не туда, куда надо

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ, в которой политическая тусовка перерастает в потасовку, а героини становятся узницами совести

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ, в которой повествуется о вреде излишеств, а героини находят нужное направление в жизни

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой героини осваивают экстремальные виды спорта: ралли, альпинизм и обливание ледяной водой

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой в конспективной форме излагаются основы религиозных воззрений Мышки

СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой вещи находят своих хозяев, а героини находят и теряют мужчину своей мечты

ЭПИЛОГ