Паоло Коньетти

Восемь гор

First published in Italy by Giulio Einaudi editore, Torino, 2016.

This edition published in agreement with the Author through MalaTesta Lit. Ag., Milano

В оформлении книги использованы фотографии Татьяны Бобковой. Используются по лицензии Shutterstock.com

© 2016 by Paolo Cognetti

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО “Издательство АСТ”, 2019

Издательство CORPUS ®

* * *

Прощай, прощай! Но, Брачный Гость,

Словам моим поверь!

Тот молится, кто любит всех,

Будь птица то иль зверь.

Словам моим поверь![1]

С. Кольридж.

Баллада о старом моряке.

У отца была своя манера ходить в горы. Не склонный к размышлениям, он воплощал упорство и дерзость. Отец поднимался, не рассчитывая силы, вечно с кем-то или с чем-то соревнуясь, а если тропинка казалась длинной, срезал путь, выбирая самый крутой склон. Рядом с ним было запрещено останавливаться, жаловаться на голод, холод и усталость, зато разрешалось распевать песни, особенно в грозу или в густом тумане. А еще разрешалось улюлюкать, как индейцы, спускаясь кубарем по снегу.

Мама знала отца с самого детства и говорила, что он и тогда не желал никого ждать и бросался вдогонку за всяким, кто его обгонял: чтобы ему понравиться, нужно было бодро карабкаться вверх, – мама, смеясь, давала понять, что так она и покорила отца. Потом гонкам по горам она стала предпочитать спокойные прогулки – сидела на лугу, болтала ногами в горном ручье, разглядывала цветы и травы. Даже когда они стояли на самой вершине, ей нравилось смотреть на далекие горы, вспоминать горы своей молодости, когда и с кем она на них побывала, в то время как на отца в эти минуты накатывало разочарование, и он хотел только одного – вернуться домой.

Наверное, временами их охватывала ностальгия. Родители перебрались в город, когда им было лет тридцать, из сельской части Венето, где родилась мама и где вырос отец, оставшийся после войны сиротой. Их первыми горами, их первой любовью стали Доломиты. Родители порой вспоминали их: я был слишком мал, чтобы участвовать в беседе, но чувствовал – некоторые слова звучат громче, несут особый смысл. Катиначчо, Сассолунго, Тофана, Мармолада. Стоило отцу произнести одно из этих названий, как у мамы загорались глаза.

Позднее я догадался, что там они и полюбили друг друга: в горы их водил священник – тот самый, что осенним утром обвенчал их перед церквушкой, стоящей у подножия Тре-Чиме-ди-Лаваредо. Свадьба в горах стала мифом о рождении нашей семьи. По неизвестным мне причинам мамины родители были против, так что на свадьбе присутствовали только четверо друзей. Вместо свадебного наряда на родителях были ветровки, первую ночь они провели в горном приюте в Ауронцо. На уступах Чима-Гранде уже блестел снег. Они поженились в субботу, в октябре 1972-го, что означало завершение альпинистского сезона в том году и в последующие годы: назавтра отец и мама, которая уже носила меня, погрузили в машину кожаные горные ботинки, штаны-пумпы, папин контракт о приеме на работу и отправились в Милан.

Отец не считал спокойствие хорошей чертой характера, но в городе оно было ему полезнее, чем тренированное дыхание. В Милане у нас был другой пейзаж: в семидесятые мы жили в доме, выходившем на широкий проспект, под которым, как говорили, спрятали речку Олону. В дождливые дни нашу улицу затопляло (я представлял себе, как внизу, в темноте, рычит река, становится все полноводнее и выбирается на свет через водостоки); но на самом деле всегда разливалась другая река, состоящая из автомобилей, фургонов, мопедов, грузовиков, автобусов, машин “скорой помощи”. Мы жили высоко, на восьмом этаже: два ряда похожих, как близнецы, домов, стоявших на берегах этого потока, только усиливали грохот. Иногда ночью у отца кончалось терпение: он вставал и распахивал окно, словно желая крикнуть городу что-то обидное, заставить его умолкнуть, облить горящей смолой. Так он стоял с минуту, глядел вниз, надевал пиджак и выходил пройтись.

Из окон нашей квартиры мы видели бескрайнее небо. Ровное, белесое, не менявшееся круглый год, расчерчивали его только птицы. Мама упорно разводила цветы на балкончике, почерневшем от гари и покрытом плесенью из-за затяжных дождей. Возясь с растениями, она рассказывала мне о том, как в августе выглядят виноградники в ее родных краях, как подвешивают табачные листья сушиться на жерди, о том, что спаржу, чтобы она оставалась нежной и белой, надо собрать прежде, чем ростки выглянут из земли, – и нужен особый талант, чтобы понять, где они прячутся.

Теперь особый талант пригодился маме совсем в другом отношении. В Венето она работала медсестрой, а в Милане получила место фельдшера в районе Ольми, на восточной окраине города, где жили бедняки. Тогда фельдшеры только появились, как и семейная консультация, где работала мама и где ей предстояло наблюдать беременных женщин и младенцев первого года жизни. Такая работа ей нравилась. Однако в Ольми она превращалась в трудную миссию. Вязов в этом районе почти не росло, и вся топонимика – виа дельи Онтани, виа дельи Абети, виа деи Ларичи, виа делле Бетулле[2] – звучала как насмешка там, где все было застроено уродливыми двенадцатиэтажками и где жизнь была отнюдь не благополучной. Мамины обязанности включали посещение малышей на дому, чтобы проверить, в каких условиях они растут, – всякий раз после подобных визитов она несколько дней приходила в себя. В самых тяжелых случаях она вынуждена была обращаться в комитет по правам ребенка. Маме это давалось нелегко, к тому же приходилось терпеть угрозы и оскорбления, но она не сомневалась, что поступает правильно. Так думала не только она: с социальными работниками, нянечками и воспитательницами маму связывала глубокая солидарность, чувство коллективной ответственности за детей.

Зато отец всегда был одиночкой. Он работал химиком на фабрике, где трудились десять тысяч рабочих и где постоянно проходили забастовки и увольнения: как бы ни шли дела, отец каждый вечер возвращался домой на взводе. За ужином он молча смотрел новости, зажав в руках вилку и нож, словно, того и гляди, разразится новая мировая война, и молча закипал от гнева при известии об очередном убийстве, правительственном кризисе, росте цен на нефть и заложенной неизвестно кем бомбе. Сослуживцев он приглашал домой редко, беседовал с ними почти исключительно о политике и в итоге всегда ссорился. С коммунистами он вел себя как антикоммунист, с католиками как радикал, с тем, кто пытался привести его в церковь или в ряды какой-нибудь партии, как вольнодумец. Однако в те времена быть против всех считалось зазорным, и вскоре сослуживцы перестали к нему приходить. А отец по-прежнему отправлялся на фабрику с таким видом, будто каждое утро должен был занять место в траншее на фронте. Ночами он не спал, слишком крепко сжимал в руках предметы, в уши вставлял затычки, глотал таблетки от головной боли, но периодически не выдерживал и взрывался – тогда в дело вмешивалась мама, считавшая, что обязанности жены подразумевают и то, что ей следует укрощать гнев мужа, смягчать удары в его драке со всем миром.

Дома родители по-прежнему говорили на диалекте. Мне казалось, что это их секретный язык, отзвук таинственной прошлой жизни. След прошлого, как и три фотографии, которые мама выставила на консоли в прихожей. Я частенько разглядывал снимки: на первом были мамины родители, сфотографированные в Венеции во время их единственного в жизни путешествия – дедушкиного подарка бабушке на серебряную свадьбу. На втором – вся семья была запечатлена во дворе их сельского дома в сезон сбора винограда: в центре бабушка с дедушкой, рядом паренек и три девушки, на земле корзины с виноградом. На третьем снимке был их единственный сын, мой дядя: вместе с моим отцом он улыбался, стоя у креста на вершине горы – с мотком веревки на плече, в альпинистском костюме. Дядя умер молодым, и меня назвали в его честь, хотя у нас дома его звали Пьеро, а меня Пьетро. Всех этих родственников я никогда не видел: меня не возили к ним в гости, они не приезжали в Милан. Несколько раз в год субботним утром мама садилась в поезд, а возвращалась в воскресенье вечером, погрустневшая. Но потом грусть развеивалась, жизнь шла своим чередом. У мамы было столько дел, ей нужно было заботиться о стольких людях, что времени грустить не оставалось.

Однако прошлое то и дело всплывало, когда я этого меньше всего ожидал. Прежде чем отправиться на фабрику, папа отвозил меня в школу, а маму в консультацию. В машине мама иногда напевала старые песни. Пока мы стояли в пробке, она начинала, а папа подхватывал. В песнях говорилось о том, что происходило в горах во время Первой мировой: “Эшелон”, “Вальсугана”, “Завещание капитана”. Я выучил все истории наизусть: на фронт их ушло двадцать семь, домой вернулось пятеро. На берегу Пьяве стоит крест – однажды его найдет солдатская мать[3]. Далекая любимая будет ждать солдата, вздыхать, а потом устанет и выйдет за другого; умирающий посылал ей поцелуй и просил в обмен цветок. Пели на диалекте, и я понимал, что родители принесли эти песни с собой из прошлой жизни, а еще я чувствовал что-то другое, необычное: песни, непонятно как, рассказывали о маме и об отце. Лично о них, иначе как объяснить, что в их голосах звучало искреннее переживание.

Порой, редкими ветреными днями, осенью или весной, за широкими миланскими проспектами возникали горы. Это случалось внезапно – на эстакаде, за поворотом: родители сразу выхватывали их глазами, безо всяких подсказок. Белоснежные вершины, удивительно голубое небо, ощущение чуда. Здесь внизу были фабрики, где кипела работа, перенаселенные дома бедняков, столкновения на площадях, несчастные дети, матери-одиночки, а там, наверху, белел снег. Мама всякий раз спрашивала, что это за горы, и отец начинал оглядываться, словно пытался сориентироваться в географии города по стрелке компаса. Это что у нас – виале Монца или виале Дзара? Тогда это Гринья, – отвечал он, немного подумав. Да, точно Гринья. Я хорошо помнил ее историю: Гринья была красивой и жестокой воительницей, она стреляла из лука в рыцарей, которые приходили к ней признаться в любви, и убивала. Тогда Бог решил ее наказать и превратил в гору. Теперь Гринья красовалась перед нами за ветровым стеклом, и каждый, глядя на нее, думал о своем. Потом загорался желтый, какой-нибудь пешеход перебегал дорогу, сзади уже сигналили, отец посылал их куда подальше, яростно дергал рычаг, и автомобиль, набирая скорость, мчался вперед, лишая нас благодатного зрелища.

Настал конец семидесятых, и, пока в Милане не затихали сражения, родители вновь достали горные ботинки. Направились они не на восток, откуда приехали, а на запад, словно продолжая бегство по направлению к Оссоле, Вальсезии, Валле д’Аоста – высоким и суровым горам. Позднее мама рассказывала, что тогда ей впервые стало не по себе. По сравнению с нежным пейзажем Венето и Трентино горные долины на западе казались ей мрачными и темными, словно ущелья; скалы были влажными, черными, с множеством ручьев и водопадов. “Сколько воды, – подумала мама. – Наверное, здесь часто идут дожди”. Мама не знала, что вся вода вытекала из удивительного источника, к которому двигались они с папой. Они поднимались долиной, пока опять не выглянуло солнце: перед ними раскрылся пейзаж, и внезапно они увидели Монте-Роза. Арктический мир, вечная зима, наступающая на летние пастбища. Мама испугалась. Отец рассказывал, что он будто открыл для себя новое измерение: из человеческих гор он попал в горы, где живут гиганты. Разумеется, он влюбился в эти горы с первого взгляда.

Не знаю, где это произошло. Возможно, в Макуньяге, Аланье, Грессоне, Айясе. В то время мы, следуя за не знавшим покоя бродягой-отцом, каждый год приезжали на новое место у подножия покорившей его горы. Мне запомнились не столько долины, сколько наши дома, если их так можно назвать: мы снимали домик в кемпинге или комнату в пансионе и проводили там две недели. Нам всегда было слишком тесно и поэтому неуютно, мы не успевали привязаться к временному жилью, но отца это совсем не беспокоило – просто он этого не замечал. Приехав, он сразу переодевался: доставал из сумки клетчатую рубашку, вельветовые брюки, шерстяной свитер. В этой, старой, одежде он становился другим. Отец проводил короткий отпуск, бродя по горным тропам: уходил рано утром, а возвращался вечером или на следующий день – грязный, обгоревший на солнце, усталый и счастливый. За ужином он рассказывал о сернах и горных козлах, о ночевке под открытым небом, о звездах, о снеге, который там, наверху, идет даже в августе. Если отец был по-настоящему доволен, в конце он вздыхал: жаль, что вас не было рядом.

Дело в том, что мама отказывалась подниматься на ледники. Она испытывала к ним непонятный и непреодолимый страх: по словам мамы, горы заканчивались для нее на высоте три тысячи метров, как в родных Доломитах. Трем тысячам она предпочитала две тысячи – пастбища, горные речки, леса, ей нравилась и высота тысяча метров – там текла жизнь деревушек, построенных из камня и дерева. Когда отца не было, мама любила гулять со мной, пить кофе на площади, сидеть вместе на лугу и читать мне книжки, вести разговоры с прохожими. Наши постоянные переезды доставляли ей беспокойство. Ей хотелось иметь собственный дом, хотелось возвращаться в одну и ту же деревню; мама часто просила об этом отца, но он отвечал, что деньги есть только на съем миланской квартиры. Тогда мама назвала сумму, которой должно было хватить, и отец разрешил ей заняться поисками.

Вечером, когда со стола все убирали, отец раскладывал карту и изучал завтрашний маршрут. Рядом с картой лежал серый “Справочник альпийского клуба” и стояла неполная рюмка граппы, к которой отец то и дело прикладывался. Мама наслаждалась свободой: сидя в кресле или на кровати и погрузившись в роман – на час или два, – она уходила в чтение так, что ее словно не было рядом. Тогда я забирался на колени к отцу – посмотреть, чем он занят. Отец был веселым и разговорчивым, совсем не таким, как в городе. Он с удовольствием показывал мне карту и объяснял, как ее читают. Это ручей – показывал он, это – озеро, а здесь стоят хижины. По цвету понятно, где лес, где альпийский луг, где камни, а где ледник. Изогнутые линии обозначают высоту: чем они гуще, тем отвеснее скала, по самой отвесной не пройти; где линии реже – подъем не такой крутой, здесь проложены тропы, видишь? Точки с цифрами обозначают вершины. На них мы и забираемся. Спуск начинается там, где подняться выше уже нельзя. Понял?

Нет, я не понимал. Мне нужно было увидеть своими глазами мир, даривший отцу столько счастья. Спустя годы, когда мы стали ходить в горы вместе, отец рассказывал, что хорошо запомнил день, когда проявилось мое призвание. Однажды утром он собирался в горы, мама спала. Зашнуровывая ботинки, отец увидел, что я стою рядом – одетый, готовый отправиться вместе с ним. Наверное, я оделся под одеялом. В темноте я его напугал: отцу показалось, что перед ним стоит взрослый, а не ребенок шести-семи лет. Отец рассказывал, что в ту минуту я был таким, каким стал позднее, – взрослым сыном, призраком из будущего.

“Может, еще поспишь?” – спросил он тихо, чтобы не разбудить маму.

“Я хочу с тобой”, – ответил я. По крайней мере, так утверждал отец, хотя, наверное, ему просто нравилось вспоминать эти слова.

Часть первая

Гора детства

Глава 1

Деревушка Грана стояла в ответвлении одной из долин, и путники не обращали на нее внимания. Над долиной возвышался хребет стального серого цвета, внизу доступ в нее затрудняла отвесная скала. На скале виднелись развалины башни, сторожившей заброшенные поля. От шоссе отходила грунтовая дорога, петляя, она круто карабкалась вверх, к подножию башни. После башни подъем становился более пологим, дорога тянулась по склону и тут, на его середине, вливалась в глубокую долину – казалось, дорога идет на одном уровне, но это было не так. Когда мы впервые ехали по ней, стоял июль 1984 года. На лугах косили траву. Долина была шире, чем казалась снизу, на теневой стороне все заросло лесом, на солнечной – все было покрыто террасами: внизу, среди зеленых пятен кустов, протекала речка – она то и дело вспыхивала на солнце, и это было первое, что понравилось мне в Гране. В то время я зачитывался приключенческими романами. Любовь к рекам привил мне Марк Твен. Я подумал, что в речке можно удить рыбу, нырять и плавать, можно наломать ветки и тонкие деревца и построить плот… Я так размечтался, что не заметил появившейся за поворотом деревни.

– Это здесь, – сказала мама. – Пожалуйста, не гони!

Отец поехал совсем медленно. С самого отъезда он послушно выполнял мамины указания. Дорога петляла, мы спускались то правее, то левее в поднятых машиной клубах пыли, подолгу разглядывали хлева, курятники, бревенчатые сеновалы, рухнувшие или сгоревшие строения, стоящие на обочине тракторы и сеноукладчики. Две черные собаки с колокольчиками на шее выбежали из какого-то двора. Вся деревня, кроме пары новых зданий, казалась сложенной из того же серого камня, что и гора: будто дома принес сюда давным-давно оползень или они выросли из земли. Чуть повыше паслись козы.

Отец ничего не сказал. Мама, первая заметившая эту деревеньку, велела остановиться на небольшой площади и отправилась искать хозяйку, а мы взялись разгружать багаж. Одна из собак подбежала к нам с лаем, и отец сделал то, чего я никогда не видел: он протянул руку, дал собаке ее понюхать, сказал ей что-то ласковое и погладил по голове. Наверное, с собаками ему было проще, чем с людьми.

– Ну как? – спросил он меня, расстегивая ремни на багажнике. – Что скажешь?

“Здорово”, – хотелось ответить мне. Запах сена, хлева, дерева, дыма и неизвестно еще чего окутал меня, как только я вышел из машины, – всё сулило много нового. Но я сомневался, правильно ли так отвечать, поэтому сказал:

– Вроде неплохо, а ты как думаешь?

Отец пожал плечами. Он оторвался от чемоданов и взглянул на стоявшее перед нами строение. С одного боку оно покосилось и, если бы не подпиравшие его столбы, наверняка бы рухнуло. Внутри были уложенные штабелями кипы сена, на сене валялась забытая кем-то джинсовая рубашка.

– Я вырос в похожем месте, – ответил отец так, что я не понял, хорошие у него воспоминания или плохие.

Отец схватился за ручку чемодана и начал его снимать, но вдруг замер. Он взглянул на меня, и я догадался, что он придумал что-то забавное.

– По-твоему, прошлое может повториться?

– Вряд ли, – сказал я, стараясь не болтать лишнего. Отец любил загадывать мне подобные загадки. Он считал, что у меня такая же голова, как у него, есть склонность к логике и математике, и полагал, что обязан устраивать мне испытания.

– Видишь там речку? Да? – спросил он. – Давай притворимся, будто вода – это утекающее время. Если в точке, где мы стоим, настоящее, как ты считаешь, где будущее?

Я задумался. Задачка казалась легкой. Я дал самый очевидный ответ:

– Будущее там, куда течет вода, вон там, дальше.

– Неверно, – ответил отец. – К счастью. – Затем, словно подбросив тяжесть: – Опля! – Он восклицал так, когда поднимал меня в воздух. Первый из двух чемоданов с грохотом свалился на землю.

Дом, который сняла мама, стоял в верхней части деревни, рядом с двором, где находилась поилка. Дом выдавал двойственное происхождение: древними были стены, балконы из почерневшей лиственницы, поросшая мхом черепичная крыша и большой закопченный дымоход; все остальное было просто старым – с тех времен, когда полы застелили линолеумом, стены украсили плакатами с цветочками, на кухне установили мойку и повесили шкафчики – теперь они были чумазые, с плесенью. Бросался в глаза только один предмет – черная чугунная печка с латунной ручкой дверцы и четырьмя конфорками – массивная, суровая. Явно ее привезли из другого места и из другого времени. Думаю, маме нравилось, что в доме многого не хватало, – по сути, ей сдали почти голые стены. Она спросила у хозяйки, можно ли заняться благоустройством. Та не возражала:

– Делайте что хотите.

Дом уже много лет не сдавали, не надеялись сдать и этим летом. Хозяйка вела себя резко, но не грубо. Наверное, стеснялась: работала в поле и не успела переодеться. Она вручила маме большой железный ключ, объяснила все, что касалось горячей воды, и не сразу согласилась взять приготовленный мамой конверт.

Отец почти сразу исчез. Для него все дома были одинаковые, а на следующий день ему нужно на работу. Он вышел на балкон покурить и, держась за грубые деревянные перила, смотрел на вершины гор. Отец словно приглядывался к ним, пытаясь понять, откуда пойти в атаку. Вернулся он в мрачном настроении, когда хозяйки уже не было, так что любезничать с ней не пришлось. Сказал, что съездит купить что-нибудь на обед и что отправится в город до наступления вечера.

В этом доме после отъезда отца мама стала такой, какой я ее никогда не видел. Утром, встав с постели, она клала в печку деревяшки, комкала газету и чиркала спичкой по грубой чугунной поверхности. Ее не раздражало, что кухню заполнял дым, что приходилось ходить закутавшись в одеяло, пока комната не согреется, что молоко убегало и подгорало на раскаленной конфорке. На завтрак я получал поджаренный хлеб с вареньем. Мама умывала меня под краном, споласкивая мне лицо, шею и уши, потом вытирала и выставляла на улицу: пора погулять на солнце и на ветру, хватит быть городским неженкой.

В те дни я обожал исследовать речку. Мне установили две границы, за которые запретили выходить: наверху – деревянный мостик, за ним берега становились круче, а речка – ýже; внизу – лесок у подножия скалы, отсюда вода утекала в долину. Мама видела этот участок с балкона, но для меня речка была словно целая река. Сверху вода сбегала рывками, спешила и пенилась среди валунов – я свешивался с них, чтобы увидеть серебристые отблески на дне. Ниже речка становилась спокойнее, разветвлялась, словно переходила от юности к зрелости, очерчивала поросшие березками островки, прыгая по которым я перебирался на противоположный берег. Еще ниже был бурелом, но пробраться сквозь него я не мог. Туда спускалось ущелье. Зимой лавина принесла стволы и ветви, и они гнили в воде, но я об этом не догадывался. Для меня это было препятствие, с которым река сталкивалась в своей жизни, замирала, становилась мутной. Всякий раз я усаживался там и смотрел, как у самой поверхности колышутся водоросли.

На лугах, тянувшихся вдоль реки, мальчишка пас коров. Мама полагала, что это племянник нашей хозяйки. У него всегда была при себе желтая пластмассовая трость с изогнутой рукояткой, которой он тыкал коров в бок, чтобы отогнать их пониже – туда, где высокая трава. Коровы были красно-пестрые, молодые и непослушные. Когда они отбивались от стада, мальчишка их ругал, а иногда гонялся за ними, бранясь. Он поднимался по склону, подзывая коров “О, о, о!” или “Э, э, э!”, а они неохотно брели за ним в хлев. На пастбище он садился повыше и следил за коровами, вырезая что-то из деревяшки складным ножиком.

– Не ходи там, – обратился он ко мне единственный раз.

– Почему?

– Траву топчешь.

– А где можно ходить?

– Вон там.

Он показал на противоположный берег реки. Я не знал, как туда добраться, но спрашивать у него не хотелось, как не хотелось просить разрешения пройти по траве. Поэтому, не снимая ботинок, я вошел в воду. Я старался держаться прямо и не выдавать смущения, словно каждый день переходил реки вброд. Поднялся на другой берег и уселся на камень: брюки промокли, из ботинок капала вода, но, когда я обернулся, мальчишка на меня уже не смотрел.

Так мы и проводили целые дни, он на одном берегу, я – на другом, не удостаивая друг друга взгляда.

– Почему ты с ним не подружишься? – спросила как-то вечером мама, сидя перед печкой. За многие зимы дом настолько пропитался влагой, что мы разводили огонь, чтобы приготовить ужин, а гасили, только когда шли спать. Каждый был увлечен своей книгой и, время от времени оторвавшись от чтения, поддерживал огонь или беседу. Нас слушала большая черная печка.

– А как? – спросил я. – Что я ему скажу?

– Скажи: “Привет!” Спроси, как его зовут. Как зовут его коров.

– Ну да, как же, – сказал я, притворяясь, будто поглощен книгой.

В отношениях с людьми мама намного обгоняла меня. Поскольку магазинов в деревушке не было, пока я исследовал реку, она нашла хлев, где можно было купить молоко и сыр, огород, где ей продавали овощи, и лесопилку, где ей разрешили брать обрезки. Еще она договорилась с парнем из сыроварни – он приезжал утром и вечером на фургончике за бидонами с молоком и привозил нам хлеб и кое-какие продукты. Не знаю, как ей это удалось, но прошла неделя, и мама повесила на балконе ящики и посадила герань. Теперь наш дом можно было узнать издалека, я слышал, как немногочисленные жители Граны здоровались с мамой, называя ее по имени.

– Ладно, не важно, – прибавил я минуту спустя.

– Что не важно?

– Подружиться. Мне и одному хорошо.

– Правда? – спросила мама. Она подняла глаза от книги и, не улыбаясь, словно речь шла о серьезном деле, спросила: – Ты уверен?

Тогда она решила мне помочь. Не все так считают, но мама твердо верила, что в чужую жизнь нужно вмешиваться. Прошла пара дней, и я увидел, что в нашей кухне, на моем стуле сидит и завтракает паренек – тот, что пас коров. Сказать по правде, сначала я не увидел его, а услышал запах: от него пахло хлевом, сеном, скисшим молоком, влажной землей и дымом от дров, как для меня с тех пор пахнут горы, – этот запах я слышал в горах по всему свету. Звали его Бруно Гульельмина. В Гране эту фамилию носили все, объяснил он, но Бруно звали только его. Он был старше меня на несколько месяцев, родился Бруно в ноябре 1972 года. Он заглатывал печенье, которым угостила его мама, так, словно ел его впервые. Наконец обнаружилось, что не только я разглядывал его на лугу, но и он разглядывал меня, пока мы оба делали вид, будто не замечаем друг друга.

– Нравится тебе речка, да? – спросил он.

– Да.

– Плавать умеешь?

– Чуть-чуть.

– А рыбу ловить?

– Нет, наверное.

– Пошли, я кое-что тебе покажу.

Сказав это, он слез со стула. Я переглянулся с мамой и, не раздумывая, побежал за ним.

Бруно привел меня в то место, которое я знал, рядом с мостиком. Когда мы пришли на берег, он шепотом велел мне не раскрывать рта и не шевелиться. Потом свесился с камня – совсем чуть-чуть, чтобы видеть воду. Рукой он дал знак подождать. Я принялся разглядывать его: у Бруно были соломенные волосы и загорелая шея. Он носил штаны, которые были ему велики, закатанные на лодыжках и висящие на поясе, и казался карикатурой на взрослого. Он и вел себя как взрослый, говорил и двигался как-то солидно. Кивком подозвал меня – я послушался и тоже свесился с камня посмотреть, что он там разглядывает. Я не догадывался, что мне предстоит увидеть: в этом месте речка образовывала каскад и маленькую темную заводь глубиной по колено. Вода, падая сверху, бурлила и пенилась. По краям плавала густая пена, поперек течения застряла крупная ветка, собиравшая траву и влажные листья. В этом зрелище не было ничего необычного, вода просто стекала с горы, но всякий раз, сам не знаю почему, оно меня очаровывало.

Вглядываясь в заводь, я заметил, что поверхность воды дрогнула: там, в глубине, находился кто-то живой. Одна, две, три, четыре тонкие тени замерли головами против течения, лишь хвосты тихо мотались влево-вправо. Порой одна из теней резко перемещалась и замирала в другой точке, порой из воды показывалась спина и исчезала, но головы были все время повернуты к каскаду. Мы находились ниже по течению, поэтому они нас еще не увидели.

– Это форель? – прошептал я.

– Это рыба, – ответил Бруно.

– Они всегда здесь?

– Не всегда. Иногда уплывают в другую яму.

– Что они делают?

– Охотятся, – ответил он, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Я же узнал об этом только сейчас. Я всегда думал, что рыба плывет по течению: так ей проще, и не нужно тратить силы, сопротивляясь потоку. Рыбы шевелили хвостами ровно настолько, чтобы оставаться на месте. “Интересно, на кого они охотятся? Наверное, на мошек, которые кружат над поверхностью воды и попадают к ним в пасть, как в ловушку”. Я пристально вглядывался, стараясь во всем разобраться, но тут Бруно надоело: он вскочил, замахал руками, форель мгновенно ускользнула. Из середины заводи рыбы бросились врассыпную. Я посмотрел на воду, но увидел лишь бело-голубую гальку на дне. Потом пришлось оторваться от этого зрелища, чтобы догнать Бруно, – тот бегом поднимался по насыпи.

Чуть выше у реки стояло одинокое строение вроде сторожки. Оно постепенно разваливалось среди зарослей крапивы, кустов малины и сохнувших на солнце осиных ульев. В деревне было полно таких развалюх. Бруно положил руки на каменные стены поближе к углу, где было много трещин, подтянулся и в два счета залез в окно первого этажа.

– Давай! – крикнул он, выглядывая из окна. Но он забыл меня подождать – то ли дело казалось ему пустяковым, то ли ему не приходило в голову, что мне нужна помощь, или он просто привык, что в жизни каждый справляется сам. Я, как умел, попытался повторить за ним. Под руками я чувствовал шероховатый, теплый, сухой камень. Оцарапавшись о подоконник, я заглянул внутрь и увидел, что Бруно спускается с чердака по приставной лестнице. Видимо, решил, что я последую за ним повсюду.

В полутьме я увидел помещение, разделенное низенькими перегородками на четыре равные части, напоминавшие ванны. Пахло плесенью и сгнившим деревом. Постепенно, когда глаза привыкли к темноте, я заметил, что на полу валяются железные банки, бутылки, старые газеты, рваные рубашки, дырявые башмаки, ржавые инструменты. Бруно склонился над большим, гладким, белым камнем в форме колеса, лежавшем в самом углу.

– Что это? – спросил я.

– Жернов, – ответил он. – Мельничный камень.

Я тоже наклонился взглянуть. Мне было известно, что такое жернов, но я никогда не видел его своими глазами. Я протянул руку. Камень был холодный, скользкий, отверстие в центре заросло мхом, который прилипал к подушечкам пальцев, словно зеленая грязь. Царапины на руках горели.

– Надо его поставить, – сказал Бруно.

– Зачем?

– Тогда он покатится.

– Но куда?

– Как куда? Вниз. Куда же еще?

Я покачал головой, не понимая. Бруно терпеливо объяснил:

– Мы его поставим. Выкатим наружу. А потом пустим вниз, в реку. Тогда рыбины выпрыгнут из воды, и мы их съедим.

Затея Бруно показалась мне грандиозной и невыполнимой. Жернов был для нас слишком тяжел. Но было до того здорово воображать, как он покатится вниз, до того здорово думать, что мы на такое способны, что я не стал возражать. Наверное, до нас кто-то уже пытался это проделать, потому что между жерновом и полом были вбиты два клина. Как раз чтобы поднять жернов с земли. Бруно нашел крепкую палку – рукоятку мотыги или лопаты и камнем принялся забивать ее в отверстие, словно гвоздь. Когда кончик вошел, он затолкал под рукоятку камень и прижал его ногой.

– Помоги мне, – велел он.

– Что мне делать?

Я встал рядом. Надо было вдвоем тянуть вниз, используя вес наших тел, чтобы приподнять жернов. Мы оба повисли на рукоятке, и когда мои ноги оторвались от пола, я на мгновение почувствовал, что жернов пошевелился. Бруно все рассчитал правильно, лучшего рычага было и не придумать, но старая деревянная рукоятка согнулась под нашим весом, заскрипела и с треском сломалась, мы свалились на пол. Бруно поранился. Выругался и затряс рукой.

– Больно? – спросил я.

– Чертов камень, – буркнул он, посасывая ранку. – Рано или поздно я тебя отсюда достану. – Потом он вскарабкался по лестнице и исчез наверху, подгоняемый злостью. Я услышал, как он выпрыгнул из окна и убежал.

Вечером я лежал в постели, но сон не шел. Я был перевозбужден: в детстве я проводил все время один и не привык делать что-то вдвоем. Я думал, что и в этом похож на отца. Но в тот день я испытал нечто новое – неожиданную близость к другому человеку, которая одновременно притягивала и пугала, словно тропинка по неизведанной местности. Чтобы успокоиться, я попытался что-нибудь вспомнить. Я думал о речке: о заводи, о каскаде, о форели, которая слабо шевелила хвостом, чтобы не двигаться с места, о плывущих по воде листьях и ветках. О том, как форель прыгает на добычу. Я начал кое-что понимать: для речной рыбы все появляется с горы – насекомые, веточки, листья, все что угодно. Поэтому рыба смотрит вверх и ждет: вдруг что-то появится. “Если точка, где ты погружаешься в реку, это настоящее, – думал я, – значит, прошлое – это вода, которая протекла мимо тебя: она ушла вниз, в ней для тебя больше ничего нет, а будущее – вода, которая спускается сверху, принося опасности и неожиданности. Прошлое ниже, будущее выше. Так и надо было ответить отцу. Какова бы ни была наша судьба, она живет в горах у нас над головами”.

Потом и эти мысли медленно развеялись, я прислушался. Я уже привык к ночным звукам и узнавал их. “Вот это, – думал я, – журчит вода в поилке. Это колокольчик на шее у собаки, которая разгуливает по ночам. Это – электрическое жужжание единственного в Гране фонаря. Интересно, слушал ли Бруно у себя в постели те же звуки?” На кухне мама перевернула страницу, дрова потрескивали, нагоняя дрему.

Остаток июля мы виделись каждый день. Или я приходил к нему на пастбище, или Бруно натягивал вокруг своих коров провод, подсоединял его к автомобильному аккумулятору и появлялся у нас на кухне. Думаю, ему нравилось не столько печенье, сколько моя мама. Нравилось, что она за ним ухаживала. Она расспрашивала его обо всем открыто, без обиняков, как привыкла на работе, а он отвечал, раздуваясь от гордости, что его история интересна такой любезной синьоре из города. Бруно рассказал, что он самый молодой житель Граны, а еще он последний житель, других детей не ожидалось. Его отец почти целый год отсутствовал, появлялся он редко, в основном зимой, а по весне уезжал во Францию, или в Швейцарию, или в другое место, где шла стройка и требовались рабочие. Зато мама Бруно никогда не уезжала из Граны: в полях за деревней у нее были огород, курятник, две козы и ульи с пчелами; ее единственной заботой было охранять это маленькое королевство. Когда Бруно ее описал, я сразу понял, кто это. Женщина, которую я уже встречал; она то везла тачку, то несла цапку или грабли и проходила мимо, не поднимая головы и не замечая меня. Они с Бруно жили у дяди, мужа нашей хозяйки, владевшего пастбищами и дойными коровами. Сейчас дядя был в горах с двоюродными братьями, которые были старше Бруно: он показал на окно, – туда, где я видел только леса и каменистые склоны, – потом прибавил, что присоединится к братьям в августе, вместе с молодыми коровами: их оставили на него в деревне.

– Ты уйдешь в горы? – спросил я.

– На выгон. Знаешь, что такое выгон?

Я покачал головой.

– Дядя и братья тебя не обижают? – перебила его мама.

– Да нет, – ответил Бруно. – Там дел невпроворот.

– А в школу-то ходишь?

– Да, да.

– Нравится?

Бруно пожал плечами. Сказать “да” не получалось, даже чтобы сделать маме приятное.

– Твои мама и папа любят друг друга?

Теперь он отвел глаза. Скривил рот так, что это можно было понять как “нет”, или “мало”, или “зачем об этом говорить”. Маме такого ответа было достаточно, она не стала расспрашивать, но я понял, что ей что-то не понравилось в их разговоре. Она не отступится, пока не поймет.

Когда мы с Бруно гуляли, мы о наших семьях не говорили. Мы шатались по деревне, но никогда не уходили далеко от пасущихся коров. В жажде приключений мы исследовали заброшенные дома. В Гране их было больше, чем мы могли мечтать: старый хлев, старые сеновалы и амбары, старый склад с пустыми пыльными полками, старая, почерневшая от дыма пекарня. Везде тот же мусор, что и на мельнице; казалось, когда здания перестали использовать, кто-то в них жил тайком, а потом их снова забросили. На кухне мы порой находили столы и лавки, в буфете тарелки или стаканы, у очага сковородку. В 1984 году в Гране проживали четырнадцать человек, но в прежние времена могла быть и сотня.

В центре деревни стояло довольно современное, внушительное строение, выделявшееся среди окружающих домов: три этажа, беленые стены, пристроенная с улицы лестница, частично обрушившаяся каменная ограда. Через нее мы и залезли, пробравшись сквозь кустарник, которым зарос двор. Дверь на первом этаже была едва притворена. Бруно толкнул ее, и мы оказались в темном помещении, где виднелись лавки и деревянные вешалки. Я сразу понял, куда мы попали: все школы, наверно, похожи друг на друга. Теперь здесь разводили больших серых кроликов, которые с ужасом глядели на нас из клеток. В классе пахло соломой, кормом, мочой, прокисшим вином. На деревянном помосте, где раньше, скорее всего, стояла учительская кафедра, были свалены пустые бутыли, но ни у кого не хватило духа снять со стены распятие или пустить на дрова составленные у дальней стены парты.

К партам меня тянуло больше, чем к кроликам. Я подошел поближе: это были длинные узкие парты, в каждой по четыре углубления для чернильниц; после стольких рук дерево стало гладким. На краях парт кто-то нацарапал ножиком или гвоздем буквы. Инициалы. Часто попадалось “Г” – Гульельмина.

– Ты их знаешь?

– Некоторых да, – сказал Бруно. – Других нет, но я о них слышал.

– Когда это было?

– Не знаю. Школа сто лет как закрыта.

Больше я ничего спросить не успел: мы услышали, как тетя зовет Бруно. Наши приключения всегда на этом заканчивались – доносился решительный голос, от которого было не спрятаться. Голос позвал раз, другой, третий. Бруно фыркнул. Попрощался и убежал. Он бросал все – игру, разговор, и я знал, что в тот день больше его не увижу.

Я еще немного побыл в старой школе: проверил все парты, прочитал все инициалы, попытался вообразить, как звали ребят. Потом мне попалась аккуратная, свежая надпись: казалось, нож оставил след в посеревшем дереве совсем недавно. Я провел пальцем по “Г” и “Б” – не было сомнений в том, кто это написал. Тогда я вспомнил все, что видел и чего не понял в развалинах, куда водил меня Бруно, и начал догадываться о тайной жизни деревни-призрака.

Тем временем июль близился к концу. Трава выросла на целую пядь там, где ее скосили, когда мы приехали; стада уходили по лесной тропе на высокогорные пастбища. Я смотрел, как они исчезают наверху долины, углубляются в лес под цокот копыт и звон колокольчиков, а потом появляются над деревьями словно стаи птиц, опустившиеся на горный склон. Два дня в неделю, по вечерам, мы с мамой отправлялись в другую деревню – горстка домов на дне долины. Пешком мы шли туда полчаса, и, когда добирались, казалось, будто мы перенеслись в другой, современный мир. Огни бара освещали мост над рекой, по шоссе ехали автомобили, музыка на улице смешивалась с голосами отдыхающих. Здесь было теплее, веселее и беззаботнее – словно летом на море. За столиками сидели парни: они курили, смеялись; кого-нибудь то и дело подбирали проезжавшие мимо друзья и увозили в бар в соседнюю долину. Мы с мамой стояли в очереди к телефону-автомату. Сначала ждали, а потом вместе заходили в кабину, уставшую слушать разговоры. Родители говорили недолго: они и дома-то не тратили время на болтовню, казалось, беседуют старые приятели, понимающие все с полуслова. Потом мама передавала трубку мне – со мной отец разговаривал чуть дольше.

– Эй, горец, – говорил он. – Как жизнь молодая? Забрался на какую-нибудь вершину?

– Нет пока. Но я тренируюсь.

– Молодец. А как твой приятель?

– Нормально. Только он скоро уйдет на выгон, больше я его не увижу. Туда шагать целый час.

– Ладно, час – это не много. Значит, вместе его навестим. Что скажешь?

– Было бы здорово. Когда приедешь?

– В августе, – отвечал отец. И прежде чем попрощаться, просил: – Поцелуй маму. И береги ее, ладно? Чтобы ей не было одиноко.

Я обещал, что все сделаю, но в глубине души думал, что это ему одиноко. Я представлял его в пустой миланской квартире – окна распахнуты, слышен грохот грузовиков. У мамы все было прекрасно. Мы возвращались в Грану той же лесной тропинкой, на которую тем временем опустилась тьма. Тогда мама зажигала фонарик и светила нам под ноги. Ночи она не боялась. Мама была настолько спокойна, что и я не тревожился: я шел, следуя в дрожащем свете за ее ботинками, и слышал, как она тихо напевает, словно про себя. Если я знал песню, то негромко подпевал. Шум машин, радио, смех ребят исчезали у нас за спиной. По мере того как мы поднимались, становилось свежее. Я знал, что мы пришли, еще до того, как видел освещенные окна, знал по запаху печного дыма, который приносил ветер.

Глава 2

Не знаю, что, по мнению отца, переменилось во мне в тот год, но он решил: пора брать меня с собой. Как-то в субботу он приехал из Милана, ворвавшись на разбитой “альфа-ромео” в нашу размеренную жизнь, и был настроен не терять ни минуты своего короткого отпуска. Он купил карту и прикрепил ее кнопками к стене, чтобы отмечать пройденные тропы фломастером, как генералы отмечают завоеванные территории. Его снаряжением и формой были старый военный рюкзак, вельветовые штаны по колено и красный свитер, в котором он ходил в Доломиты. Мама предпочитала не вмешиваться, спрятавшись за геранью и книгами. Бруно уже ушел на выгон, а я каждый день возвращался туда, где мы с ним играли, и грустил, поэтому я очень обрадовался: ходить в горы меня учил отец, и из всего, чему он меня научил, это больше всего напоминало отцовское воспитание.

Рано утром мы отправлялись на машине в селения, стоявшие у подножия Монте-Роза. Они были популярнее у туристов, чем наша деревня, в полусне я видел ряды коттеджей, альпийские гостиницы в стиле начала века, уродливые многоквартирные дома шестидесятых годов, кемпинги с домиками-прицепами вдоль дороги. Вся долина, влажная от росы, еще была в тени. Отец выпивал кофе в первом открытом баре и водружал на спину рюкзак с таким видом, будто он альпийский стрелок: тропа начиналась за церковью или за деревянным мостиком, ныряла в лесок и сразу резко шла вверх. Прежде чем сделать первый шаг, я в последний раз поднимал глаза к небу. Над нашими головами сияли уже освещенные солнцем ледники; на утреннем холоде голые ноги покрывались гусиной кожей.

На тропе отец пропускал меня вперед. Он отставал на шаг, и время от времени я слышал его слова, а еще слышал его дыхание у себя за спиной. Правила были простые, и их было мало: первое – взять ритм и держать его, не делая остановок; второе – не разговаривать; третье – на развилке всегда выбирать тропу, которая поднимается вверх. Отец тяжело дышал и пыхтел громче меня, ведь он курил и работал в офисе, но хотя бы час он не разрешал себе останавливаться – ни чтобы перевести дыхание, ни чтобы попить, ни чтобы на что-то взглянуть. Лес его вообще не интересовал. Когда мы гуляли в окрестностях Граны, мама показывала мне деревья и растения и говорила, как они называются, словно это люди, каждый со своим характером. Для отца лес был просто преддверием гор: мы шли среди деревьев, склонив голову, сосредоточившись на ритме ходьбы, дыхания, сердца, ведя неслышную, тихую беседу с усталостью. Мы шагали по камням, ставшими гладкими из-за векового хождения людей и животных. Иногда мы проходили мимо деревянного креста, или бронзовой таблички с именем, или часовенки со статуей Мадонны и цветами, придававшими этим лесным уголкам печальное кладбищенское настроение. Тогда царившее между нами молчание обретало иной смысл: казалось, что молча пройти мимо – единственный способ проявить уважение.

Мы поднимали глаза, только когда кончались деревья. На плече троговой долины тропа была не такой крутой, мы выходили на солнце и миновали последние высокогорные деревушки. Деревни стояли заброшенные или почти заброшенные – еще хуже, чем Грана, но иногда попадались сохранившийся хлев, фонтанчик, в котором журчала вода, ухоженная капелла. Выше и ниже домов земля была выровнена, камни собраны в кучи, выкопаны канавы для полива и удобрения, рядом с ними устроены террасы, где были поля и огороды, – отец показывал мне все это и с восхищением говорил о тех, кто в старину жил в горах. Люди, пришедшие в Средневековье из Северных Альп, умели возделывать землю на такой высоте, куда никто не смел сунуться. Они знали секреты земледелия, переносили холод и лишения. Отец говорил, что в наше время никто бы не выжил здесь зимой, не смог бы обеспечить себя пищей и всем остальным, как веками делали они.

Я рассматривал полуразвалившиеся дома и пытался представить себе их жителей. И не мог взять в толк, отчего они выбирали такую нелегкую долю. Когда я спросил отца, он ответил загадочно: мне всегда казалось, что он не хочет давать мне готовое решение, а бросает подсказки, до правды я должен докопаться сам.

Отец сказал:

– Они не выбирали. Люди селятся наверху, если им не дают покоя внизу.

– А кто там, внизу?

– Господа. Войска. Священники. Начальники. У кого как.

Ответ не прозвучал слишком серьезно. Отец стоял у фонтанчика, подставив голову под струю. Сейчас он выглядел веселей, чем утром. Он тряс головой, выжимал бороду и поглядывал вверх. В долинах, которые нам предстояло пройти, обычно далеко видно, и если кто-то шагал впереди нас по тропе, рано или поздно мы его замечали. Зрение у отца было острое, как у охотника, он легко находил глазами красные и желтые пятнышки – цвет рюкзака или ветровки. Чем дальше были люди, тем задиристее говорил отец, показывая на них пальцем:

– Ну что, Пьетро, мы им покажем?

– Конечно, – отвечал я, где бы они ни находились.

Тогда подъем превращался в погоню. У нас были разогретые мускулы и большой запас сил. Мы поднимались по августовским пастбищам, проходя мимо отдаленных выгонов, мимо равнодушных коров, мимо собак, которые с рычаньем пускались за нами, и зарослей крапивы, жалившей голые ноги.

– Срезай, – приказывал отец, если подъем, на его взгляд, был слишком пологим. – Прямо. Тут и иди.

Наконец подъем опять становился крутым, и здесь, на самых сложных участках, мы и догоняли своих соперников. Обычно это были двое или трое мужчин, ровесники отца, одетые как он. Это укрепляло меня в убеждении, что ходить в горы – мода прошлых лет, что все здесь подчиняется неписаным старинным правилам. В том, как нам уступали дорогу, чувствовалась какая-то церемонность: мужчины вставали рядом с тропинкой, замирали и пропускали нас вперед. Конечно, они видели нас сверху, пытались ускорить шаг и вовсе не радовались тому, что их догнали.

– День добрый! – здоровался один из них. – Мальчишка несется, да?

– Он бежит, – отвечал отец, – а я догоняю.

– Всем бы такие ноги!

– Да уж! Но у нас были не хуже.

– Наверное. Сто лет назад. Пойдете до самой вершины?

– Если получится.

– Удачи! – завершал обмен любезностями второй.

Мы уходили молча, как молча приблизились к ним. Выражать радость не полагалось, но через какое-то время, когда мы уже были достаточно далеко, я чувствовал отцовскую руку – руку, которая ложилась мне на плечо и тихонько его сжимала, – это было все.

Наверное, мама была права и у каждого в горах есть любимая высота – пейзаж, похожий на тебя по характеру, место, где тебе хорошо. Маминой высотой были полторы тысячи метров, лес, где росли ели и лиственницы, а в их тени – черника, можжевельник и рододендрон, лес, где прячутся косули. Меня больше привлекало то, что шло сразу выше: альпийские луга, ручьи, торфяники, высокогорные травы, пасущиеся животные. Дальше растительность исчезает, снег покрывает все до первых летних дней, преобладает серый цвет скал с прожилками кварца и узорами лишайника. Отсюда начинался отцовский мир. После трех часов ходьбы луга и леса уступали место каменистым участкам, ледниковым озерам, ущельям, по которым сходили лавины, источникам, из которых била ледяная вода. Горы казались суровыми, негостеприимными, просто горами: здесь отец был счастлив. Наверное, он возвращался в молодость, вспоминал другие времена и другие горы. Даже шаг его становился невесомым и легким, как раньше.

Я же был обессилен. От усталости и недостатка кислорода меня подташнивало. Из-за этого каждый пройденный метр превращался в мучение. Отец был не в состоянии это заметить: около трех тысяч метров тропинка почти пропадала, на сыпухе мы ориентировались по сложенным из камней пирамидкам и намалеванным краской знакам, теперь впереди шел отец. Ему не приходило в голову обернуться и посмотреть, как я там. Он оборачивался, только чтобы крикнуть “Смотри!” и показать, что наверху, на гребне скалы, виднеются рога горных козлов, следивших за нами, словно стражи каменного мира. Я поднимал глаза – казалось, до вершины еще далеко. В носу стоял запах наста и кремня.

Пытка заканчивалась неожиданно. Я проходил последний участок, огибал острый выступ и внезапно оказывался перед грудой камней или железным крестом, в который не раз ударяли молнии, рядом валялся отцовский рюкзак, дальше было только небо. Я испытывал не столько восторг, сколько облегчение. Никакой награды нас не ждало: на вершине не было ничего особенного, кроме того, что дальше подниматься некуда. Я бы сильнее обрадовался, дойдя до речки или деревни.

На горных вершинах отец становился задумчивым. Он снимал рубашку и майку и вешал на крест сушиться. Я редко видел отца с голым торсом, когда его тело выглядело уязвимым: покрасневшие руки, сильные, белые плечи, золотая цепочка, которую он никогда не снимал, красная чумазая шея. Мы усаживались поесть хлеба с сыром и полюбоваться видом. Перед нами лежал весь массив Монте-Роза – так близко, что можно было различить горные приюты, канатные дороги, искусственные озера и связки альпинистов, возвращавшихся от приюта “Маргерита”[4]. Отец открывал флягу с вином и закуривал единственную за утро сигарету.

– Гора называется Монте-Роза не потому, что она розового цвета, – объяснял он. – Раньше это слово означало “лед”. “Ледяная гора”.

Потом он перечислял мне все четырехтысячники с востока на запад, всякий раз заново, потому что, прежде чем подниматься на вершины, я должен был научиться их узнавать и долго о них мечтать: скромный пик Джордани, возвышающаяся над ним Пирамида Винсента, Бальменхорн, на котором стоит большая статуя Христа Вершинного, Паррот – с такими нежными очертаниями, что их и не разглядишь, потом благородные пики Ньифетти, Цумштайн, Дюфур – три остроконечных брата, два пика Лискамм, соединенные гребнем-людоедом, потом изящная волна Кастора, строптивый Поллукс, резная Черная скала, невинные с виду пики Брайтхорн. Последняя, западнее всех, – вершина Червино, которую отец называл “Большая колючка”, словно престарелую тетушку. Южнее, на равнину, он смотреть не любил: там висело августовское марево и где-то, под серым колпаком, изнывал от жары Милан.

– Все выглядит таким крохотным, правда? – говорил отец, но я не понимал. Не понимал, что в этом величественном зрелище кажется ему крохотным. Или ему казалось крохотным что-то другое – то, о чем он вспоминал, когда был наверху. Впрочем, хмурился отец недолго. Докурив, он вытаскивал себя из болота собственных мыслей, собирал вещи и говорил: – Пошли?

Мы спускались бегом, рискуя сломать шею на крутых участках, издавая воинственные крики и улюлюкая, как индейцы, так что часа через два мы уже болтали ногами в деревенском фонтанчике.

В Гране мама продолжала расследование. Я часто видел ее на поле, где мама Бруно проводила целые дни. Подняв глаза, я непременно находил ее там – костлявую тетку в желтой шапке, согнувшуюся над луком или картошкой. Она никогда и ни с кем не разговаривала, никто к ней не приходил, пока не появилась моя мама: одна копалась в огороде, другая сидела на пеньке неподалеку, издалека могло показаться, будто они болтают битый час.

– Значит, говорить она умеет, – заключил отец, когда мы рассказали ему о ней.

– Конечно, умеет. Мне немые еще не встречались, – ответила мама.

– Жаль, – сказал отец, но мама была не склонна шутить. Она обнаружила, что в этом году Бруно не закончил первый класс средней школы, и очень рассердилась. В школу он не ходил с апреля. Было ясно, что, если не вмешаться, его образование на этом закончится. Подобные истории вызывали у мамы возмущение, где бы мы ни находились – в Милане или в горной деревушке.

– Всех не спасешь, – сказал отец.

– Но ведь тебя кто-то спас, или я ошибаюсь?

– А как же. Но потом мне самому пришлось от них спасаться.

– Зато ты учился. Тебя ведь не отправили в одиннадцать лет пасти коров. В одиннадцать лет надо ходить в школу.

– Я просто хочу сказать, что это не то же самое. У него, к счастью, есть родители.

– Да уж, к счастью, – отозвалась мама, отец не стал отвечать. Они редко говорили о его детстве, всякий раз он качал головой и быстро закруглялся.

Тогда нас с отцом послали на разведку – познакомиться с мужчинами из семейства Гульельмина. Выгон, где они жили летом, представлял собой три дома чуть более, чем в часе пути от Граны, если идти вверх по тропе. Дома мы увидели издалека: они ютились справа, на середине горного склона – там, где после крутого спуска был пологий участок, ниже опять начинался спуск. Тут брала начало речушка, протекавшая через деревню. Я уже успел к ней привязаться и был рад встретить ее здесь, наверху. В этом месте долина заканчивалась, словно огромная лавина перекрыла ей путь наверх, сырой овраг, где журчали ручейки, зарос папоротником, ревенем и крапивой. В овраге тропа шла по грязи. Потом, за болотистым оврагом, она пересекала речку и поднималась по сухому склону на солнечное место, где стояли дома. Выше речушки расстилались ухоженные пастбища.

– Ну, наконец-то! – поздоровался со мной Бруно.

– Прости. Мне надо было побыть с отцом.

– Это твой отец? Он хороший?

– Не знаю, – ответил я. – Хороший, наверное.

Я заговорил как он. Мы не виделись две недели и уже чувствовали себя старыми приятелями. Отец поздоровался с ним, как с моим другом, дядя Бруно тоже повел себя подчеркнуто любезно: он зашел в один из домов и вернулся с куском сыра “тома”, “мочеттой”[5] и бутылью вина, хотя выражение его физиономии никак не вязалось с подобным проявлением гостеприимства. Его часто посещали грустные мысли, и это читалось у него на лице. У него была реденькая, колючая и почти седая бородка, густые, с сединой усы, застывшие в недоверчивом выражении брови, небесно-голубые глаза. Когда отец протянул ему руку, он удивился и пожал ее неуверенно, как-то неестественно, но, откупорив вино и наполнив стаканы, почувствовал себя в своей тарелке.

Бруно хотел мне кое-что показать, поэтому мы оставили их пить вино и пошли прогуляться. Я внимательно разглядывал выгон, о котором он столько рассказывал. Во всем чувствовалось старинное благородство – в сухой кладке стен, в огромных, положенных в углах зданий камнях, в обструганных вручную балках крыш, – так же, как ощущалась и сегодняшняя нищета – на всем словно лежал слой пыли и грязи. В самом длинном здании находился хлев, там кружили мухи, пол от самого входа покрывала корка навоза. Во втором доме, где разбитые окна кое-как заткнули тряпьем, а крышу залатали листами металла, проживал Луиджи Гульельмина с наследниками. В третьем устроили сыроварню: Бруно привел меня сюда, а не в свою комнату. В Гране он тоже не приглашал меня домой.

Он сказал:

– Учусь варить тому.

– Это как?

– Пошли, покажу!

Сыроварня меня поразила. Здесь, в единственном по-настоящему чистом месте на всем выгоне, царили прохлада и полутьма. Толстые полки из лиственницы недавно вымыли, на них лежали круги томы с мокрой от рассола коркой. Блестящие, круглые, аккуратно разложенные – казалось, сыр привезли на выставку.

– Это все ты сделал? – спросил я.

– Да нет. Мне пока только разрешают его переворачивать. Красиво, правда?

– Зачем его переворачивать?

– Раз в неделю я переворачиваю его на другую сторону и посыпаю солью. Потом все мою и навожу порядок.

– Красиво, – согласился я.

Снаружи валялись пластиковые пакеты, подгнившие дрова, стояла печка, которую сделали из бочки из-под дизельного топлива, и ванна, приспособленная под поилку, на земле виднелись картофельные очистки и обглоданные собаками кости. Во всем чувствовалась не столько неряшливость, сколько небрежение к вещам: с вещами обращались кое-как, все постепенно разваливалось – то же самое я ощущал в Гране. Словно судьба этих мест была предрешена, поддерживать порядок казалось бессмысленной тратой сил.

Отец и дядя Бруно уже допивали второй стакан, мы застали их в разгар спора об экономике горных выгонов. Разумеется, начал его отец, которого всегда интересовало, как здесь устроена жизнь: сколько у них голов скота, сколько гектаров пастбищ, каков дневной удой, сколько производят сыра. Луиджи Гульельмина был рад поговорить с толковым человеком и вслух называл цифры, чтобы доказать, что при нынешних ценах и бессмысленных правилах, которые навязали животноводам, его работа не имеет ни малейшего смысла, он не бросает ее только потому, что любит.

Он сказал:

– Вот умру я, и лет через десять здесь опять будет лес. Тогда они обрадуются.

– Детям ваше ремесло не нравится? – поинтересовался отец.

– Да как сказать. Им не нравится спину ломать.

Меня поразило не столько то, как он говорит, сколько его пророчество. Я никогда не задумывался, что пастбище когда-то было лесом и что здесь снова может вырасти лес. Я глядел на коров, которые разбрелись по лугу, и пытался представить, как сначала появится кустарник, как он вырастет и поглотит следы всего, что здесь находится: канавы, стены, тропы, а в конце и дома.

Тем временем Бруно развел огонь в печке. Не дожидаясь указаний, он подошел к ванне, наполнил кастрюлю водой и принялся чистить картошку. Бруно много чего умел: он сварил пасту и поставил ее на стол вместе с вареной картошкой, томой, мочеттой и вином. Тут появились его двоюродные братья – два здоровых крепких парня лет двадцати пяти, которые сели с нами, поели, не поднимая голов, поразглядывали нас с минуту и отправились спать. Дядя Бруно смотрел, как они уходят, и в скривившей его рот усмешке читалось презрение.

Отец не обращал на такие вещи внимания. Поев, он потянулся, сцепил руки за головой и стал смотреть на небо, словно любуясь чем-то прекрасным. Он так и сказал: “Красота-то какая!” Отпуск подходил к концу, и отец начинал смотреть на горы с тоской. В этом году на некоторые вершины ему не суждено было подняться. У нас над головами виднелось несколько пиков – сыпуха, жандармы, отроги, заваленные обломками ущелья, неровные хребты. Они казались развалинами огромной крепости, которую разбомбили и обломки которой еще могли упасть: подобное зрелище радовало только людей вроде моего отца.

– Как называются эти горы? – спросил он. Я подумал, что странно слышать подобный вопрос от человека, который подолгу просиживает перед висящей на стене картой.

Дядя Бруно поднял глаза, словно проверяя, не собирается ли дождь, и, вяло махнув рукой, сказал:

– Гренон.

– Которая из них?

– Все. Так мы называем горы рядом с Граной.

– Все вершины?

– Да. Мы не называем их по именам. Все это Гренон. – Он наелся, напился и начинал уставать от того, что мы путались под ногами.

– Вы на них поднимались? – настаивал отец. – Туда, на вершины.

– В молодости. Ходил с отцом на охоту.

– А на ледник?

– Нет. Не представился случай. Было бы здорово, – сказал дядя Бруно.

– Я пойду на него завтра, – сказал отец. – Пусть мой парень побродит по снегу. Хотите – и вашего захвачу.

Так вот к чему он клонил. Луиджи Гульельмина не сразу понял, что он имеет в виду. Вашего? Потом он заметил рядом со мной Бруно: мы играли с собакой, почти щенком, но не пропускали ни слова из их разговора.

– Тебе хочется? – спросил он Бруно.

– Да, да.

Дядя нахмурился. Он привык отвечать “нет”, а не “да”. Но то ли отец прижал его к стенке, то ли ему стало жалко мальчишку.

– Ну иди, – сказал он. Потом закупорил бутыль и встал из-за стола, не пытаясь больше изображать того, кем он не был.

Ледник манил не столько альпиниста, сколько жившего в моем отце человека науки. Он напоминал об уроках физики и химии, о мифах, на которых он вырос. На следующий день, пока мы поднимались к приюту “Медзалама”, он рассказал нам историю, похожую на один из таких мифов: ледник, – говорил он, пока мы шли по тропе, – это память о прошлых зимах, которую хранит для нас гора. На определенной высоте гора задерживает воспоминания, и, если мы хотим узнать о далеких зимах, надо подняться наверх.

– Это область вечных снегов, – объяснил отец. – Лето здесь не может растопить весь выпавший за зиму снег. Он так и лежит до осени, потом его покрывает снег новой зимы. Так снег сохраняется. Постепенно под снегом образуется ледник. Снег каждого года образует новый слой ледника, подобно тому, как рождаются кольца дерева, по которым мы определяем его возраст. Вот только ледник не лежит неподвижно на вершине горы. Он движется. Он все время сползает вниз.

– Почему? – спросил я.

– А как ты думаешь?

– Потому что он тяжелый, – ответил Бруно.

– Вот именно, – сказал отец. – Ледник тяжелый, а скала, на которой он лежит, очень гладкая. Поэтому он сползает вниз. Медленно, но безостановочно. Он сползает вниз по горе, пока не достигнет границы, где для него становится слишком тепло. Это называется “высота таяния”. Видите там, внизу?

Мы шли по морене, которая казалась песчаной. Длинный язык изо льда и камней тянулся далеко вниз, намного ниже тропы. По нему бежали ручейки, а ниже образовывалось непрозрачное озеро, по виду казавшееся ледяным.

– Эта вода, – объяснил отец, – не снег, который выпал прошлой зимой. А тот снег, который гора хранила бог весть сколько. Может, это вода из снега, который выпал сто лет назад.

– Сто лет? Правда? – удивился Бруно.

– Или больше. Трудно рассчитать. Надо точно знать крутизну склона и силу трения. Легче провести испытание.

– Это как?

– Проще простого. Видишь вон те расщелины? Завтра мы до них доберемся, бросим монетку, сядем у речки и будем ждать, когда монетка спустится.

Отец засмеялся. Бруно разглядывал расщелины и язык ледника: видно было, что он не прочь провести эксперимент. Меня давние зимы интересовали куда меньше. Я желудком чувствовал, что мы проходим высоту, на которой раньше заканчивались наши восхождения. Да и час был необычным: после обеда мы попали под слабый дождь, вечерело и, когда уже начинало смеркаться, мы входили в туман. Я не ожидал, что в конце морены нам встретится двухэтажное деревянное строение. Сначала до нас донеслась вонь от дизельного генератора, потом мы услышали речь на неизвестном языке; деревянный помост перед входом в здание, весь в выбоинах из-за того, что по нему ходили в шипованной обуви, был завален рюкзаками и веревками. Повсюду сушились одежда и носки, сновали альпинисты в расшнурованных ботинках с бельем в руках.

Тем вечером приют был заполнен до отказа. На улицу никого не выставили, но некоторых пришлось разместить на ночевку по столам и лавкам. Среди постояльцев мы с Бруно были самими юными: поужинали одними из первых и, чтобы освободить место другим, сразу поднялись наверх, в большую комнату, где нам досталась одна кровать на двоих. Мы легли не раздеваясь, укрылись парой грубых одеял и долго ждали, пока придет сон. В окне мы видели не звезды и не огни в долине, а огоньки сигарет, если кто-то выходил покурить. Мы прислушивались к голосам, доносившимся с первого этажа: после ужина взрослые обсуждали планы на завтра, сетовали на неустойчивую погоду, вспоминали прошлые ночевки и походы. Время от времени я слышал голос отца, который заказал литр вина и подсел к другим. Поскольку он сам не собирался штурмовать вершины, он сказал, что привел на ледник двух мальчишек – отец очень гордился своей ролью. Он встретил земляков и разговаривал с ними на венетском диалекте. А я стеснялся – мне было неловко за отца.

Бруно сказал:

– Твой отец много чего знает, да?

– Ага, – согласился я.

– Хорошо, что он всему тебя учит.

– А что? Твой не учит?

– Не знаю. Похоже, я ему только мешаю.

Я подумал, что отец любит поговорить, но не всегда умеет слушать других. Как не умеет присматривать за мной, иначе бы он сообразил: со мной что-то не так. Я поел через силу, хотя мне вовсе не стоило есть, – сейчас меня мутило. Доносившийся из кухни запах супа лишь ухудшил мое скверное состояние. Я глубоко дышал, чтобы успокоить желудок, и Бруно это заметил:

– Тебе плохо?

– Так себе.

– Позвать отца?

– Нет, не надо. Сейчас пройдет.

Я согревал живот руками. Больше всего мне хотелось оказаться в своей постели и слушать, как мама возится у печки. Мы лежали в тишине, а в десять часов управляющий объявил отбой. Он выключил генератор, и приют погрузился в темноту. Вскоре мы увидели огоньки фонариков – люди поднимались наверх и искали, где бы прилечь. Отец пришел нас проведать: от него несло граппой, и я, закрыв глаза, притворился, что сплю.

Утром мы вышли, когда еще было темно. Теперь туман покрывал долины у нас под ногами, небо было прозрачное, жемчужного цвета, гасли последние звезды. Приближался рассвет: альпинисты, направлявшиеся на дальние вершины, давно уже ушли. Мы слышали, как они возились ночью, и сейчас высоко-высоко можно было разглядеть несколько связок – малюсенькие точки в белом океане.

Отец надел нам кошки, которые взял напрокат, и связал всех веревкой так, чтобы мы шли метрах в пяти друг от друга: впереди он, потом Бруно, потом я. Веревку он завязывал сложным узлом у нас на груди, поверх ветровки, но, поскольку он давно не вязал такие узлы, это отняло у него много сил и времени. В итоге мы покинули приют последними; сначала предстояло пройти по сыпухе – кошки стучали по камням и мешали идти, веревка тоже мешала; казалось, я выгляжу нелепо – на мне было слишком много всего. Но, только я ступил на снег, как все переменилось. От ледникового крещения мне запомнилось одно: ноги обрели уверенность, шипы вонзались в плотный снег, кошки не давали скользить.

Проснувшись, я чувствовал себя неплохо, но, когда тепло приюта осталось вдали, опять подступила тошнота. Отец шагал впереди и вел нас за собой. Я видел, что он спешит. Хотя он говорил, что мы просто походим по леднику, я боялся, что он втайне надеется подняться на какую-нибудь вершину и удивить других альпинистов, показавшись на ней вместе с нами. Но я еле брел. Я делал шаг, и словно чья-то рука сжимала мне желудок. Когда я останавливался подышать, веревка между мной и Бруно натягивалась, он тоже был вынужден остановиться, потом натяжение чувствовал отец и с досадой оборачивался ко мне.

– Ну что такое? – спрашивал он. Ему казалось, что я капризничаю. – Давай, пошли!

На рассвете рядом с нами на леднике появились три черные тени. Снег из голубого стал ослепительно белым и почти сразу начал проваливаться под кошками. Внизу облака надувались от утреннего тепла, и даже я понимал: вскоре они поднимутся и закроют все, как вчера. Затея подняться на вершину становилась все более утопичной, но отец был не из тех, кто признает поражение и отступает, – наоборот, он упорно шагал вперед. Когда нам попалась расщелина, он оценил ее на глаз и уверенно перешагнул. Потом воткнул в снег ледоруб и обвязал вокруг рукоятки веревку, чтобы подойти и помочь Бруно.

Меня все это совсем не интересовало. Рассвет, ледник, окружавшие нас горные цепи, облака, которые отделяли нас от всего мира: вся эта нечеловеческая красота меня ничуть не трогала. Мне только хотелось знать, сколько еще предстоит идти. Я подошел к расщелине, Бруно стоял на самом краю и смотрел вниз. Отец велел ему набрать воздуха и прыгнуть. Ожидая своей очереди, я отвернулся: внизу с одной стороны спуск становился отвеснее, ледник оканчивался крутым торосом. Там, за упавшими, расколовшимися глыбами льда, туман постепенно поглощал приют, где мы ночевали. Мне показалось, что мы никогда не вернемся назад; для надежности я поискал глазами Бруно и увидел, что он уже на другой стороне. Отец похлопывал его по плечу и хвалил за отличный прыжок. Мне расщелину было не преодолеть: желудок не выдержал, и съеденный завтрак оказался на снегу. Так моя горная болезнь перестала быть тайной.

Отец испугался. Встревоженный, он поспешил мне на помощь, перепрыгнул обратно через расщелину и запутал связывавшую нас веревку. Я не ожидал, что он испугается, я боялся, что он разозлится, но я не осознавал, какую ответственность он взял на себя, приведя нас в горы: нам было по одиннадцать лет, и мы шли по леднику, несмотря на плохую погоду и скудное снаряжение – шли, потому что он не хотел отступать. Он знал, что единственный способ победить горную болезнь – спуститься ниже, так он и поступил, без малейших раздумий. Отец велел мне идти первым и останавливаться всякий раз, когда я почувствую себя нехорошо; в желудке было пусто, но периодически меня рвало слюной.

Вскоре мы вошли в туман. Отец крикнул сзади:

– Ты как? Голова болит?

– Вроде нет.

– А как живот?

– Получше, – ответил я, хотя чувствовал сильную слабость.

– Держи, – сказал Бруно. Он слепил из снега нечто вроде сосульки и протянул мне. Я попробовал пососать. По мере того как мы спускались, желудок постепенно успокаивался.

Утро, август 1984 года. Последнее воспоминание о том лете: на следующий день Бруно вернется на выгон, а отец в Милан. Но в тот миг мы стояли на леднике, мы были вместе, связанные одной веревкой, нравилось нам это или нет. Больше такое не повторилось.

Я запинался, шагая в кошках, выпрямиться не получалось. Бруно шел сразу за мной, и вскоре к звуку наших шагов прибавилось “О, о, о!”. Так он загонял коров в хлев. “Э, э, э! О, о, о!” Он помогал мне вернуться в приют, сам я еле держался на ногах. Я доверился Бруно и пошел в темпе, который он задавал, теперь мне не нужно было ни о чем думать.

– Ты в расщелину-то заглянул? – спросил меня Бруно. – Здоровенная, дна не видать.

Я не ответил. У меня в глазах стояла другая картина: я видел их на другой стороне – радостных, понимающих друг друга, словно отец и сын. Туман и снег сливались перед глазами в ровную белую мглу, а я думал только об одном: как бы не упасть. Бруно больше ничего не сказал и опять принялся кричать “Э!”, задавая ритм.

Глава 3

В те годы зимой мне всегда было тоскливо. Отец ненавидел лыжников и не желал иметь с ними ничего общего: он считал оскорбительным спускаться с горы, забираясь на нее безо всякого труда по склонам, приглаженным ратраками и оснащенными подъемниками. Туристов он презирал: они приезжали большими группами и оставляли после себя разруху. Иногда летом он натыкался на столб канатной дороги, или на гусеничный трактор, забытый на облысевшем склоне, или на заброшенный подъемник – ржавое колесо на бетонной опоре, торчащее посреди сыпухи.

“Надо подложить бомбу”, – заявлял отец, и он не шутил.

В таком же настроении на Рождество он смотрел по телевизору репортажи о том, как проводят каникулы лыжники. Люди тысячами съезжались в альпийские долины, выстраивались в очередь у подъемников, а потом скатывались по нашим тропам. Отец не желал в этом участвовать и отсиживался в миланской квартире. Однажды мама предложила ему свозить меня в воскресенье в Грану, чтобы я увидел деревню под снегом, но отец резко возразил: “Нет. Ему не понравится”. Зимой горы были не для людей, не стоило туда лезть. Согласно философии моего отца, его представлениям о том, что на самом деле означают подъем и спуск, что люди уходят в горы, убегая от всего, что терзает внизу, легкое время неизбежно сменялось тяжелым: работой, жизнью на равнине, мрачным настроением.

Теперь и я знал, что такое тоска по горам, – та, что терзала отца много лет и которую я не понимал. Теперь я тоже приходил в восторг, завидев в конце проспекта вершину Гриньи. Я перечитывал справочник альпийского клуба, словно дневник, упиваясь старинным слогом, и мне казалось, будто я шаг за шагом прохожу описанными в справочнике тропами: “карабкаясь по травянистым кручам до заброшенного пастбища”, “а оттуда держа путь меж валунов и укрытых талым снегом равнин”, “чтобы достичь вершины гребня близ глубокой ложбины”. Тем временем с моих ног сходил загар, заживали царапины и ранки, я забывал, как кусается крапива, как обжигает ноги ледяная вода, когда переходишь ее вброд, сняв носки и ботинки, как приятно залезать в постель, проведя целый день на пекле. Зимой в городе меня ничего не трогало. Я глядел на город через фильтр, превращавший мир в блеклое, однообразное зрелище – в туманное облако людей и машин, сквозь которое приходилось пробираться дважды в день. Я смотрел из окна на проспект, и дни, проведенные в Гране, казались настолько далекими, что я начинал сомневаться, было ли это на самом деле. Вдруг я сам это выдумал, вдруг все существует только в моих мечтах? Но потом я замечал, что свет на балконе ложится иначе, среди асфальта пробивается чахлая трава, даже в Милан приходит весна, и тоска превращалась в ожидание того дня, когда мы вернемся в горы.

Бруно ждал этого дня с не меньшим волнением. Разница между нами была в том, что я уезжал и приезжал, а он оставался: видимо, у него был наблюдательный пункт, откуда он следил за дорогой, – не проходило и часа, а он уже прибегал за мной. “Бэрью! – раздавалось со двора[6]. Так он меня называл. – Эй, выходи!” – кричал Бруно, не здороваясь и не теряя времени на разговоры, словно расстались мы накануне. Так оно и было: последние месяцы мгновенно исчезали, наша дружба не прерывалась, для нас существовало одно долгое, бесконечное лето.

Впрочем, Бруно рос быстрее меня. Он являлся почти всегда чумазый, из хлева, и отказывался заходить в дом. Он ждал на крыльце, прислонившись к перилам, на которые мы не опирались – от малейшего прикосновения они шатались, и мы были уверены, что в один прекрасный день перила рухнут. Бруно оглядывался, словно проверяя, не гонится ли кто за ним: он сбегал от своих коров и уводил меня от моих книжек ради приключений, которые не хотел портить разговорами.

– Куда пойдем? – спрашивал я, зашнуровывая ботинки.

– В горы, – отвечал он просто и чуть насмешливо, как всегда теперь говорил и как, наверное, отвечал дяде. Бруно улыбался. Я должен был просто верить ему. Мама часто повторяла, что доверяет мне: она спокойна, потому что знает – я не сделаю ничего дурного. Мама так и говорила: “дурного”, а не глупого или опрометчивого, словно имела в виду совсем другие опасности, с которыми мне предстояло столкнуться. Отпуская меня, она ничего не запрещала, ничего не советовала.

Походы в горы с Бруно не означали подъем на вершины. Мы шли по тропе, заходили в лес, быстро поднимались около получаса, в том месте, которое знал он один, сходили с протоптанной тропы и шагали дальше. Иногда мы карабкались вверх по ущельям или пробирались через чащу. Как он ориентируется, для меня было загадкой. Бруно шел по карте, которую держал в голове и на которой были отмечены проходы там, где я видел только осыпавшийся берег или неприступную скалу. В последний момент между двумя кривыми сосенками в скале обнаруживалась трещина, по которой можно было пролезть, или карниз, который раньше не был виден и по которому удобно было пройти. Некоторые из этих дорог проложила рука человека. Когда я спрашивал, кто здесь проходил, Бруно отвечал: горняки или: лесорубы, приводя доказательства, которые я бы никогда не заметил. Конечный пункт канатной дороги, заброшенный и поросший кустарником. Черное костровище на месте угольной ямы, едва прикрытое тонким слоем земли. В лесу было полно ям, куч земли, всяких железяк – Бруно растолковывал мне, что они значат, словно читал надписи на мертвом языке. Одновременно он учил меня местному говору, который казался ему точнее итальянского, словно в горах мне предстояло перейти с абстрактного книжного языка на конкретный язык, в котором все можно потрогать рукой. Лиственницу он называл “бранга”. Ель – “песса”. Кедровую сосну – “арола”. Выступ скалы, под которым можно укрыться от дождя, – “барма”. Камень – “бэрью”, так же он звал и меня, Пьетро, и мне это ужасно нравилось[7]. Всякая река, что пересекала долину, называлась “валей”, у каждой долины было два разных по характеру склона – солнечный “адрет”, где лежали луга и селения, и сырой теневой склон, “анверс”, – царство леса и диких животных. Нам как раз нравился “анверс”.

Там нам никто не мешал, и мы могли охотиться за сокровищами. В лесах в окрестностях Граны действительно были рудники, обычно вход в шахты был заколочен досками, которые оторвали еще до нас. Бруно считал, что давным-давно здесь добывали золото, в горе повсюду искали золотоносные жилы, но ведь все золото они унести не могли, что-то должно было остаться. Поэтому мы забирались в темные коридоры, которые иногда заканчивались тупиком через несколько метров, а иногда превращались в извилистые темные шахты, уходившие в самую глубь. Потолок был такой низкий, что мы едва могли выпрямиться. По стенам стекала вода, и казалось, будто все, того и гляди, обрушится: я знал, что находиться здесь опасно, знал, что обманываю мамино доверие – в том, чтобы забираться в эти ловушки, не было ничего умного, меня терзало чувство вины, портившее все удовольствие. Мне хотелось быть похожим на Бруно, найти смелость открыто взбунтоваться и, не склоняя головы, принять наказание. Но я не слушался маму тайком, все сходило с рук, и мне было стыдно. Вот о чем я думал, пока ноги мокли в лужах. Золота мы так и не нашли: рано или поздно проход закрывал обвал или в шахте становилось так темно, что продолжать путь было невозможно, приходилось возвращаться назад.

Чтобы выплеснуть досаду, на обратном пути мы разграбляли какие-нибудь развалины. Пастушьи хижины, на которые мы натыкались в лесу, построенные из подручного материала, походили на норы. Бруно притворялся, что, как и я, видит их впервые. Он наверняка знал их как свои пять пальцев, но ему нравилось толкать дверь плечом так, будто он никогда в них не бывал. Мы забирали мятую сковородку или затупившийся серп, словно настоящие драгоценности, и, вернувшись в Грану, прежде чем расстаться, делили добычу.

Вечером мама спрашивала, куда мы ходили.

– Так, гуляли, – отвечал я, пожимая плечами. Сидя перед печкой, я не баловал ее подробностями.

– Видели что-нибудь интересное?

– Да, мама. Лес.

Мама глядела на меня печально, словно я постепенно от нее уходил. Она искренне считала, что все беды случаются от того, что людям нечего сказать друг другу.

– Для меня главное, что с тобой все в порядке, – сдавалась мама и оставляла меня одного со своими мыслями.

Зато в другом сражении, которое она вела в Гране, мама не сдавалась. С самого начала она переживала из-за того, что Бруно не учится, но понимала, что ничего не сможет сделать одна, нужно объединиться с родственницами мальчика. Она знала, что на мать Бруно не стоит рассчитывать, и переключилась на его тетю. Мама упрямо шла вперед: стучала в двери, заходила в дом, вновь и вновь возвращалась, проявляя настойчивость и упорство, пока тетя не пообещала отправить Бруно зимой в школу, а летом к нам делать уроки. Это была первая победа. Не знаю, что думал об этом дядя Бруно, возможно, у себя на выгоне он нас всех проклинал. А может, до мальчика просто никому не было дела.

Помню, как мы часами просиживали с Бруно у нас на кухне, повторяя историю и географию, хотя нас ждали лес, речка и небо. Его присылали к нам три дня в неделю, хорошенько вымыв и приодев. Мама просила Бруно читать вслух мои книги – Стивенсона, Жюля Верна, Марка Твена, Джека Лондона, а потом оставляла ему, чтобы он читал их на выгоне. Романы Бруно нравились, но с грамматикой он не дружил: для него это был тарабарский язык. Видя, как он путается в правилах итальянского, пишет с ошибками и неуверенно спрягает глаголы, я чувствовал обиду за него и злился на маму. Мне казалось несправедливым заставлять его заниматься. Однако Бруно не сопротивлялся и не жаловался. Он понимал, насколько это важно для мамы, – возможно, потому, что раньше никто не обращал на него внимания, и он упорно старался все выучить.

Иногда летом ему разрешали ходить с нами гулять – для него это был настоящий праздник, искупавший трудности учебы: не важно, вел ли нас отец на очередную вершину или мы просто шли с мамой на луг и устраивали пикник. В такие мгновения Бруно преображался. От природы непослушный, он подчинялся нашим семейным правилам и обычаям. Со мной он вел себя как взрослый, но с моими родителями радостно возвращался в детство: маме он разрешал кормить себя, одевать, ласкать, к отцу проявлял уважение, граничившее с восхищением. Я видел, как он следует за отцом по тропе, как, не раскрывая рта, выслушивает его объяснения. Обычные сценки из жизни обычной семьи, но Бруно никогда ничего подобного не переживал, в глубине души я гордился тем, что дарю ему такие подарки. С другой стороны, я смотрел на Бруно и отца, на то, насколько они понимали друг друга, и думал, что Бруно был бы ему хорошим сыном – не лучшим, чем я, но более подходящим. У Бруно всегда была куча вопросов, и он, не стесняясь, задавал их отцу. От Бруно исходила уверенность, позволявшая строить доверительные отношения с моим отцом, а еще у него были крепкие ноги и он мог повсюду следовать за ним. Вот о чем я думал, но потом гнал прочь подобные мысли как нечто постыдное.

Так Бруно сдал экзамены за первый, второй и третий класс средней школы, получив оценку “удовлетворительно”. Родные до того обрадовались, что его тетя немедленно позвонила нам в Милан. “Что это за слово, – подумал я, – кто его придумал, что этим хотят сказать?” Слово “удовлетворительно” никак не вязалось с Бруно. Моя мама просто сияла, и, когда мы приехали в Грану, она привезла Бруно награду: набор резцов и стамесок для работы по дереву. Потом мама стала думать, что еще она может для него сделать.

Настало лето 1987 года, нам исполнилось по четырнадцать лет. Месяц мы методично исследовали речку. Не с высоких берегов и не с троп, пересекавших ее в лесу, а прямо в воде, перепрыгивая с камня на камень или переходя ее вброд. Мы ничего не слышали о каньонинге, который в то время уже успели придумать, и в любом случае делали все наоборот: мы шли от моста в Гране вверх, поднимаясь по долине. Почти сразу над деревней речка протекала по длинной расщелине, на спокойные воды ложилась тень от покрывавшей берега густой растительности. Широкие заводи, где кишели насекомые, свалившиеся в воду деревья, недоверчивые старые рыбины, прятавшиеся при звуке наших шагов. Выше становилось трудно идти из-за крутого склона: река стремительно неслась вниз, образуя водопады и каскады. Если вскарабкаться не удавалось, мы делали перила из веревки или бревнышка, которое перемещали в воде и вставляли между валунов. Порой один-единственный каскад стоил долгих часов работы. Но ради этого все и затевалось. Мы планировали отработать все переправы одну за другой, а потом соединить их, совершив в конце лета триумфальный поход и добравшись до самого истока.

Но сперва надо было найти этот исток. К середине августа мы уже заходили далеко за принадлежавшие дяде Бруно земли. Здесь брал начало крупный приток, питавший альпийские пастбища, чуть выше разветвления реки лежал последний примитивный мостик – переброшенная через воду пара досок. Дальше речка была совсем неширокой, перейти ее не составляло труда. Лес редел, и я понял, что скоро мы достигнем высоты две тысячи метров. На берегах не стало видно ольхи и березок, лиственница вытесняла все другие деревья, а у нас над головами возникал каменный мир, который Луиджи Гульельмина называл Греноном. Русло реки перестало быть руслом, бороздкой, которую вырыла и сформировала вода, и стало просто россыпью камней. Вода буквально исчезла у нас под ногами. Речка вытекала прямо из скалы, между кривыми корнями можжевельника.

Я воображал исток своей реки совсем иначе и был разочарован. Я обернулся к Бруно, который поднимался следом. Весь день он шел отдельно, погруженный в свои мысли. Когда у него было такое настроение, я знал: надо просто молча шагать и надеяться, что скоро у него это пройдет.

Но как только Бруно увидел исток, он стал очень внимательным. С первого взгляда он понял, что я раздосадован.

– Погоди, – сказал он и, дав мне знак молчать, прислушался. Потом дотронулся пальцем до уха и принялся разглядывать камни у нас под ногами.

В тот день воздух не был неподвижным, как в середине лета. Теплые камни обдувал прохладный ветерок, который, пролетая среди отцветших растений, уносил облачка невесомых семян и волновал листву. Прислушавшись, я уловил тихий шум ветра, а еще негромкое клокотание, не похожее на то, как журчит вода на свету, – звук был более низкий и глубокий. Он словно доносился из-под камней. Я понял, что это за звук, и, следуя за ним, пошел вверх, словно лозоходец, пытаясь отыскать воду, которую я слышал, но не видел. Бруно, уже догадавшийся, чтó мы увидим, держался чуть позади.

Мы нашли озеро, спрятавшееся в котловине у подножия Гренона. Шириной двести – триста метров, круглое, самое крупное из всех, что я видел в горах. Самое прекрасное в горных озерах то, что ты не ожидаешь их встретить, ты идешь вверх и не знаешь, что озеро рядом, не видишь его, пока не сделаешь последний шаг, не поднимешься выше берега, – и тут перед тобой внезапно возникает совершенно другой пейзаж. На солнечной стороне берег был усыпан камнями, на теневой росли ивы и рододендрон, уступавшие место лесу. В центре лежало озеро. Присмотревшись, я понял, как оно возникло: сошедший много лет назад оползень, следы которого были хорошо видны с дядиного выгона, перегородил долину, словно плотина. Потом сверху образовалось озеро, в котором при таянии снега собиралась вода, а ниже та же вода опять выходила на поверхность, пробравшись между камнями и превратившись в нашу речку. Я был рад, что речка рождается из озера, мне казалось, что такое начало достойно великой реки.

– Как называется это озеро? – спросил я.

– Откуда я знаю, – ответил Бруно. – Гренон. Здесь все называют Гренон.

У Бруно опять испортилось настроение. Он уселся на траву, я стоял рядом. Было проще смотреть на озеро, чем в глаза друг другу: в нескольких метрах от берега из воды торчал валун, похожий на островок, и мы оба уставились на него.

– Твои родители разговаривали с моим дядей, – сказал Бруно, немного помолчав. – Ты знал?

– Нет, – соврал я.

– Странно. Все равно я ничего не понимаю.

– В чем?

– В ваших секретах.

– О чем они говорили с дядей?

– Обо мне, – сказал Бруно.

Тогда я присел рядом. То, что он мне рассказал, не стало для меня сюрпризом. Родители давно это обсуждали, чтобы понять, что они замышляют, не нужно было подслушивать: накануне они предложили Луиджи Гульельмине забрать Бруно с собой в сентябре. Забрать в Милан. Поселить у нас дома и отдать учиться. В техникум, в училище или куда он захочет. Они решили дать ему испытательный срок: если за год Бруно поймет, что это ему не подходит, следующим летом он вернется в Грану. Если нет – останется у нас, пока не получит диплом. Как жить дальше, он потом сам решит.

Я слушал Бруно, а в ушах звучал мамин голос: “Забрать его с собой. Сам решит. Как жить дальше”.

– Твой дядя на это никогда не пойдет, – сказал я.

– А вот и не угадал, – ответил Бруно. – Знаешь, почему?

– Почему?

– Из-за денег.

Он поскреб пальцем землю, подобрал камешек и прибавил:

– Кто за все это заплатит? Для дяди только это имеет значение. Твои сказали, что берут все расходы на себя. Еда, жилье, учеба – всё. Ему это выгодно.

– А тетя что говорит?

– Она согласна.

– А мама?

Бруно фыркнул. Швырнул камень в воду. Камень был такой маленький, что не произвел ни малейшего шума.

– Что говорит мама… Как обычно. Ничего.

Прибрежные камни покрывала засохшая грязь. Черная корка толщиной в ладонь – по ней было ясно, насколько поднималось озеро по весне. Сейчас питавший его снег лежал в ущельях серыми пятнами, затянись лето – он бы и вовсе растаял. Кто знает, что станет с озером, если не останется снега.

– А ты? – спросил я.

– Что я?

– Тебе-то самому хочется?

– Уехать в Милан? – спросил Бруно. – Да не знаю. Я со вчерашнего дня стараюсь вообразить, как все будет. И не получается, я этого просто не представляю.

Мы помолчали. Зная Бруно, я, не пытаясь ничего представить, был против подобной идеи. Бруно возненавидит Милан, а Милан погубит Бруно, как когда тетя умывала его, наряжала и отправляла к нам зубрить глаголы. Я не мог взять в толк, зачем лезть из кожи вон, чтобы превратить его в кого-то другого. Что плохого в том, что Бруно всю жизнь будет пасти коров? Я не осознавал, что рассуждаю как последний эгоист: дело было не в Бруно, не в его желаниях и не в его будущем, я просто хотел, чтобы он не менялся – он был моим другом, моим летом, моими горами. Мне хотелось, чтобы в горах все оставалось как есть, даже обгорелые развалины и навозные кучи на дороге. Чтобы Бруно, развалины и навозные кучи не менялись, а застыли и ждали меня.

– Может, сказать им? – предложил я.

– О чем?

– Что ты не хочешь ехать в Милан. Что хочешь остаться здесь.

Бруно повернулся и взглянул на меня. Нахмурился. Он не ожидал такого совета. Наверное, он и сам так думал, но ему не нравилось, что так думал я.

– Ты с ума сошел? – сказал он. – Я здесь не останусь. Всю жизнь хожу вверх и вниз по горам.

Он поднялся, сложил руки рупором и, стоя посреди луга, крикнул:

– Эй! Ты меня слышишь? Это я, Бруно. Я уезжаю!

Его голос отразился от склона Гренона и эхом вернулся к нам с противоположного берега озера. Мы услышали, как посыпались мелкие камешки. Крик напугал серн, которые принялись карабкаться вверх по скалам.

Серн показал мне Бруно. На скалах они были почти незаметны, но на заснеженном участке я их пересчитал. Маленькое стадо, пять особей. Выстроившись гуськом, они поднялись по снегу, добрались до гребня и замерли на мгновение, словно желая взглянуть на нас в последний раз, прежде чем исчезнуть. Потом ушли одна за другой на противоположный склон.

Тем летом мы должны были подняться на очередной четырехтысячник – на Кастор. Каждый год мы с отцом брали одну из вершин Монте-Роза, чтобы триумфально завершить сезон после долгих тренировок. Я по-прежнему ходил на ледник и мучился, но я привык к недомоганию, оно стало частью гор, как подъем до зари, сублимированные продукты, которыми нас кормили в горных приютах, и карканье живущих высоко в горах воронов. Наши походы больше не были приключением. Я тупо делал шаг за шагом, до самой вершины меня все время мутило. Я ненавидел все это, ненавидел белую пустыню, но гордился взятыми четырехтысячниками как доказательствами отваги. В 1985 году отцовский черный фломастер отметил пик Винсент, в 1986 году – Ньифетти. Отец считал, что на них мы тренировались. Он поговорил со знакомым врачом и узнал, что с возрастом горная болезнь проходит, года через три-четыре можно будет подумать о серьезных походах: подняться на хребет Лискамм или на пик Дюфур.

От подъема на Кастор мне запомнились не столько горы, сколько вечер накануне, который мы провели с ним в приюте. В тот раз Бруно с нами не было. Паста, графинчик с вином, альпинисты, которые сидели рядом и говорили о чем-то своем – красные от усталости и от солнца лица. Все думали о завтрашнем дне, в воздухе висело напряжение. Отец перелистывал гостевую книгу – свое излюбленное чтение в горных приютах. Он хорошо говорил по-немецки, понимал французский и периодически переводил мне фразы, написанные на этих “альпийских” языках. Кто-то написал, что вернулся на ту же вершину спустя тридцать лет, и благодарил за это Бога. Другой признавался, что ему не хватает умершего друга. Отец так растрогался, что взял ручку и тоже что-то записал в коллективном дневнике.

Когда он поднялся наполнить графинчик, я взглянул, чтó он там нацарапал. У отца был мелкий и нервный почерк – я к нему привык, иначе бы не разобрал. Я прочел: “Я здесь с сыном Пьетро, ему четырнадцать лет. Пока что я иду первым в связке, но скоро он пойдет впереди. Возвращаться в город не хочется, со мной останутся воспоминания об этих днях как о лучшем приюте”. Подпись: Джованни Гуасти.

Его слова не растрогали меня и не наполнили гордостью, а разозлили. В них была фальшь и сентиментальность, романтика гор, не имевшая отношения к действительности. Если в горах такой рай, почему бы нам здесь не остаться? Зачем увозить отсюда моего друга, который здесь родился и вырос? Раз в городе так плохо, зачем насильно забирать его с собой? Вот о чем мне хотелось спросить отца. И маму, конечно. Отчего вы так уверены, что знаете, как устроить чужую жизнь? В вас не закрадывается сомнение, вдруг он сам лучше знает?

Отец вернулся очень довольный. До конца отпуска оставалось три дня, был вечер пятницы, отцу было сорок пять, и он находился в альпийском приюте со своим единственным сыном. Он взял второй стакан и налил мне до половины. Наверное, в его фантазиях совсем скоро, когда я вырасту и избавлюсь от горной болезни, из отца и сына мы станем кем-то другими. Идущими в одной связке, как написал он в гостевой книге. Собутыльниками. Может, он и правда рисовал себе, что пройдет несколько лет, и, сидя за столом на высоте трех с половиной тысяч метров, мы будем пить красное вино и, ничего друг от друга не тая, изучать карты горных троп.

– Как живот? – спросил он.

– Нормально.

– А ноги?

– Ноги отлично.

– Ну и хорошо. Значит, завтра будет весело.

Отец поднял стакан. Я поднял свой, попробовал вино и понял, что мне нравится. Пока я пил, сидевший рядом мужчина засмеялся, сказал что-то по-немецки и похлопал меня по плечу, словно я только что стал членом большой семьи и он меня приветствует.

Следующим вечером мы вернулись в Грану, изрядно потрепанные восхождением на ледник. Отец в расстегнутой рубашке и с рюкзаком на плече прихрамывал – он сильно натер ноги. Я был голоден как волк: как только я спускался с высоты, желудок вспоминал о том, что два дня я не ел. Мама к нашему приходу нагрела воды, чтобы мы помылись, и накрыла на стол. Потом настало время рассказов: обычно отец пытался описать, какого цвета лед в расщелинах, как захватывает дух на северных склонах, как красиво лежат снежные карнизы на гребне. Я помнил все смутно, поскольку меня всю дорогу подташнивало. Обычно я молчал. Я уже понял то, с чем отец никак не мог смириться: невозможно передать оставшимся дома, чтó ты испытываешь наверху.

Но в тот вечер нам ничего не удалось рассказать. Я собирался помыться, когда услышал во дворе чью-то ругань. Я подошел к окну и отодвинул занавеску: внизу стоял какой-то мужчина и выкрикивал непонятные слова. Кроме моего отца, перед ним никого не было. Отец повесил на балконе носки и теперь сидел на бортике поилки и мыл истерзанные ноги. Он поднялся и шагнул навстречу незнакомцу.

Поначалу я решил, что это кто-то из крестьян сердится, что отец берет его воду. В Гране к приезжим цеплялись под любым предлогом. Местных легко узнать: у них были одинаковые движения, одинаковые резкие черты лица, между лбом и скулами сияли голубые глаза. Мужчина был ростом ниже отца, зато у него были мускулистые руки, а ладони для такого тела казались слишком большими. Он схватил отца за рубашку, у самого воротничка, словно пытаясь его приподнять.

Отец развел руками. Я смотрел на него сзади и представлял, что он говорит: “Спокойно, спокойно!” Человек что-то прошипел, оскалив гнилые зубы. Лицо у него тоже было больное, опухшее, – я был еще слишком юн и не понимал, что это из-за пьянства. Мужчина скривился, и в это мгновение я сообразил, на кого он похож – на Луиджи Гульельмину. Отец начал тихо жестикулировать. Я знал, что он что-то объясняет, и, зная его, понимал, что его доводам нечего противопоставить. Мужчина опустил глаза – я тоже всегда так делал. Казалось, он передумал, но руки все же не разжимал. Отец раскрыл ладони, словно говоря: ну что, мы друг друга поняли? Что будем делать дальше? В том, как он стоял босиком и разговаривал с мужчиной, было что-то потешное. След от носков четко отделял бледные щиколотки от покрасневшей кожи под самым коленом, – то, что не закрывали пумпы. Передо мной был образованный, уверенный в себе человек, привыкший указывать другим, который только что обжег на леднике голени и пытался вести беседу с пьяным жителем гор.

Мужчина решил, что хватит его слушать. Безо всякого предупреждения он опустил правую руку, сжал кулак и ударил отца в висок. Впервые я увидел, как по-настоящему бьют кулаком. Звук удара костяшками пальцев по скуле долетел до ванной – резкий, словно удар палкой. Отец отступил на два шага, покачнулся, но устоял на ногах. Руки у него сразу повисли, он немного ссутулился. Со спины он казался опечаленным. Прежде чем уйти, мужчина что-то прибавил – то ли угрожал, то ли что-то обещал. Я не удивился, увидев, что он пошагал к дому семейства Гульельмина. За время недолгой стычки я понял, кто это.

Он вернулся заявить о правах на то, что принадлежало ему. Конечно, он не понимал, что накинулся не на того человека. Но это мало что меняло: отца ударили кулаком по лицу, чтобы кое-что прояснилось в маминой голове. Реальность вторглась в придуманный мамой идеальный мир, доказала ее самонадеянность. На следующий день Бруно и его папаша исчезли. У моего отца вздулся здоровенный фингал. Ему было больно: вечером он сел в машину и поехал в Милан, но вряд ли только из-за глаза.

Следующая неделя была для нас в Гране последней в том году. Тетя Бруно пришла поговорить с моей мамой – испуганная, настороженная, обеспокоенная, – ей не хотелось терять таких надежных жильцов. Мама ее успокоила. Она уже думала о том, как минимизировать последствия, сохранить с таким трудом выстроенные отношения.

Мне эта неделя показалась бесконечной. Часто лил дождь: горы затянулись низкими облаками; когда они редели, на высоте трех тысяч метров был виден первый снег. Мне хотелось отправиться по одной из знакомых троп и побродить по снегу, не спрашивая ни у кого разрешения. Но я так и просидел всю неделю в деревне, обдумывая увиденное и испытывая угрызения совести из-за собственных чувств. А потом в воскресенье мы заперли дом и тоже уехали.

Глава 4

Увиденная сцена стояла у меня перед глазами до тех пор, пока пару лет спустя я сам не набрался смелости причинить боль отцу. Это был только первый удар, куда более сильную боль я причинил ему на равнине, позднее, но сейчас мне кажется правильным, что в возраст бунта я вступил в горах, где началось все самое главное в моей жизни. Дело не стоило и выеденного яйца: мне было шестнадцать, и однажды отец решил, что пора мне попробовать заночевать в лесу, в палатке. На развале, где торговали армейской экипировкой, он нашел старую тяжеленную палатку. Отец задумал поставить ее где-нибудь у озера, половить рыбы так, чтобы нас не застукала лесная инспекция, на закате развести костер, пожарить рыбу, ну а потом, наверное, допоздна сидеть у костра, пить вино и петь песни.

Вообще-то отец не любил походы с палатками, и я подозревал, что он готовит для меня что-то еще. В последнее время я словно забился в угол, откуда безжалостным взглядом наблюдал за жизнью нашей семьи. Неискоренимые привычки родителей, невинные вспышки отцовского гнева, которые мама ловко гасила, мелкие хитрости и уловки, к которым они прибегали, сами того не замечая. Отец был вспыльчивым, авторитарным, нетерпимым, мама – сильной, спокойной, приверженной традициям. Каждый из них играл свою роль, зная, что другой сыграет свою: они не ссорились по-настоящему, а разыгрывали спектакль с предсказуемым финалом, я же был заперт с ними в одной клетке. Теперь мне захотелось сбежать. Но сказать об этом не получалось: я не раскрывал рта, не протестовал – наверное, ради того, чтобы меня разговорить, отец и придумал историю с палаткой.

После обеда он разложил вещи на кухне и поделил груз на две части. Одни колышки и дуги весили килограммов десять. Плюс спальники, ветровки, свитера, еда: рюкзаки были набиты до отказа. Стоя на коленях, отец ослабил ремешки рюкзаков до предела, потом начал складывать, запихивать, надавливать, сражаясь с весом и объемом вещей, – я уже представлял, как тащу этот груз и обливаюсь пóтом в послеобеденную жару. Однако злил меня не тяжелый рюкзак. Злил придуманный им или ими сценарий – костер, озеро, форель, звездное небо, близость отца и сына.

– Папа, – сказал я, – брось, не надо.

– Погоди, погоди, – ответил он, запихивая что-то в рюкзак и полностью этим поглощенный.

– Нет, я серьезно, не надо.

Отец замер и посмотрел на меня. После сражения с рюкзаком у него на лице была написана ярость, и он глядел на меня так, что я тоже почувствовал себя непокорным рюкзаком, ремешком, который его не слушается.

Я пожал плечами.

Отец считал, что, раз я молчу, говорить будет он. Он перестал хмуриться и сказал:

– Давай что-нибудь вытащим! Поможешь мне, ладно?

– Нет, – ответил я. – Мне это совершенно не нужно.

– Что не нужно, палатка?

– Палатка, озеро, вообще все.

– Что значит “вообще все”?

– Мне не хочется. Я с тобой не пойду.

Для отца это был сильнейший удар. Я отказывался пойти с ним в горы: однажды это должно было произойти, полагаю, он этого ожидал. Но порой мне кажется, что, поскольку сам он вырос без отца и в юности не бунтовал, к моему бунту он был не готов. Его это очень задело. Он мог бы меня расспросить, ведь ему представился удобный случай меня выслушать, но, судя по всему, отец не был на это способен, ему это не приходило в голову, он был слишком обижен, чтобы догадаться со мной побеседовать. Он бросил на кухне рюкзаки, палатку и спальники и пошел прогуляться. Я почувствовал облегчение.

Бруно выпала иная судьба: теперь он работал каменщиком вместе со своим отцом. Я его почти не видел. Работали они высоко в горах, строили альпийские приюты и выгоны, всю неделю ночевали на стройке. Я встречал Бруно по пятницам или субботам – не в Гране, а в каком-нибудь баре внизу в долине. Теперь, когда я избавился от обязанности заниматься альпинизмом, у меня появилась куча свободного времени, и, пока отец штурмовал вершины, я спускался из Граны вниз в поисках ровесников. На третий или четвертый раз меня приняли в компанию отдыхающих: я проводил дни, сидя на лавочке у теннисного корта или за столиком бара, надеясь, никто не заметит, что у меня нет денег и я ничего не могу заказать. Я слушал чужую болтовню, разглядывал девушек и периодически посматривал на горы. Я различал пастбища и малюсенькие белые пятнышки – беленые хижины. Различал ярко-зеленый цвет лиственниц и темно-зеленый елей, солнечную и теневую стороны. Я знал, что у меня мало общего с приехавшими из города отдыхающими, но мне хотелось преодолеть тягу к одиночеству, побыть среди людей, посмотреть, чем это закончится.

Потом часов в семь в баре появлялись рабочие, каменщики, крестьяне. Они вылезали из фургонов или внедорожников – грязные, запачканные известкой или опилками. Они ходили вразвалку почти с самого детства, словно постоянно таскали тяжелые грузы. Вставали у стойки, начинали всех поносить и жаловаться на жизнь, заигрывали с официантками и по очереди угощали друг друга. Среди них был и Бруно. Он накачал мускулы и охотно их демонстрировал, закатывая рукава рубашки. У него была целая коллекция шапок, из заднего кармана джинсов торчал бумажник. Это-то и производило на меня самое сильное впечатление: когда еще я сам начну зарабатывать. Бруно денег не считал и, угощая всех, расплачивался, как делали остальные – протягивая свернутую банкноту.

Потом наступал миг, когда, не отходя от барной стойки, он поворачивался и с тем же расслабленным видом смотрел в мою сторону. Он знал, что встретит мой взгляд. Бруно здоровался со мной кивком, я в ответ приподнимал ладонь. Секунду мы глядели друг на друга. И все. Никто этого не замечал, больше за весь вечер мы не встречались глазами, и я не понимал, что означает его приветствие. “Я тебя не забыл, я скучаю”. Или: “Прошли всего два года, а кажется – целая жизнь. Точно?” Или: “Эй, Бэрью, а ты что тут делаешь?” Я не знал, что думал Бруно о стычке между нашими отцами. Жалеет ли он, что все так кончилось, или сегодня эта история кажется ему далекой, почти выдуманной, как и мне? Бруно не выглядел несчастным. Скорее, несчастным выглядел я.

Отец Бруно стоял с ним в толпе у барной стойки – среди тех, кто кричит громче других и у кого стакан вечно пуст. С Бруно он разговаривал как с приятелем. Мне не нравился отец Бруно, но в этом я им завидовал: внешне их ничего не связывало, в их голосах не было ни грубости, ни заботы, ни раздражения, ни близости, ни неловкости. Со стороны никто бы не сказал, что это отец и сын.

Не все ребята из долины торчали все лето в баре. Через несколько дней мы пошли за реку, в сосновый лес, в котором встречались огромные валуны, казавшиеся здесь чужими, словно метеориты. Наверное, в незапамятные времена их принес ледник. Потом их покрыло землей, листьями, мхом, сверху и по сторонам выросли сосны; но некоторые валуны откопали, вычистили металлическими щетками и даже дали им имена. Ребята соревновались, пытаясь на них залезть. Без веревок и крюков они вновь и вновь поднимались на метр от земли и падали в мягкую траву. На тех, что были посильнее, приятно было смотреть: ловкие, как гимнасты, с поцарапанными, белыми от магнезии руками, они пытались повторить в горах игру, в которую играли в городе. Ребята охотно всем объясняли, как залезать, и я решил попробовать. Я сразу понял, что лазать у меня получится. Ведь я уже забирался на самые разные скалы вместе с Бруно, не зная, как и что делать, хотя отец всегда просил не соваться туда, где нужно использовать руки. Наверное, еще и поэтому я решил, что добьюсь успеха.

На закате к нашей компании присоединялись ребята, приезжавшие на пикник. Одни разводили костер, другие приносили курево и выпивку. Все садились у костра, по кругу пускали бутылку с вином, и начинались новые для меня разговоры, от которых у меня голова шла крýгом не меньше, чем от сидевших с нами девчонок. Так я узнал о калифорнийских хиппи, придумавших свободное скалолазание: они проводили целое лето в Йосемитском парке и лазали почти голышом. Узнал о французах, которые тренировались на скалах Прованса и на Лазурном Берегу: они отращивали длинные волосы, по скалам лазали легко и быстро. Приезжая с моря на Монблан, они насмехались над старыми альпинистами, вроде моего отца. Они залезали на горы, чтобы поразвлечься с друзьями, попробовать нечто новое, насладиться свободой – не важно, шла ли речь о лежавшем на берегу реки двухметровом валуне или о восьмитысячнике. Им не было дела до завоевания вершин и до выматывающих подъемов. Пока я их слушал, в лесу темнело. Кривые стволы сосен, резкий запах смолы, камни, казавшиеся белыми в свете костра, – здесь было уютнее, чем во всех приютах на Монте-Роза. Потом кто-нибудь непременно пытался вскарабкаться на валун, не выпуская изо рта сигарету, еле держа равновесие после выпитого, кто-нибудь уходил в лес со своей девушкой.

В лесу я не понимал, насколько мы разные – наверное, здесь это было не так очевидно. Все это были богатенькие ребята из Милана, Генуи, Турина. Не самые богатые жили в долине повыше, на виллах, которые спешно возводили у подножия горнолыжных трасс. Самые богатые – в отдельно стоявших старинных домах: каждый камень, каждую доску сняли, пронумеровали и заново собрали под присмотром архитектора. Однажды я попал в такой дом: вместе с приятелем зашел взять вина. Снаружи дом напоминал старый бревенчатый сеновал, внутри – жилище антиквара или коллекционера: альбомы по искусству, картины, старинная мебель, скульптура. И много бутылок: приятель открыл буфет, и мы набили рюкзаки до отказа.

– Отец не рассердится, что мы стащили его вино? – спросил я.

– Отец? – ответил он так, будто само это слово его смешило. Мы ограбили винный склад и побежали в лес.

Мой отец продолжал на меня дуться. Он стал ходить в горы один: вставал на рассвете и уходил, пока мы еще спали. Иногда в его отсутствие я поглядывал на карту, изучая его новые завоевания. Он стал исследовать часть долины, которую раньше мы избегали: даже снизу было видно, что там ничего нет – ни деревень, ни воды, ни приютов, ни красивых вершин, – только голые склоны, поднимавшиеся круто вверх до двух тысяч метров, да бесконечные сыпухи. Наверное, он ходил туда, чтобы выплеснуть разочарование, или искал пейзаж, соответствующий своему настроению. Меня он с собой больше не звал. Видимо, считал, что я должен сделать первый шаг: раз у меня хватило смелости сказать “нет”, теперь нужно было найти смелость сказать “прости” и “пожалуйста”.

Потом настал час идти на ледник – два дня в середине августа, когда мы совершали ежегодные подвиги. Я увидел, что отец достал кошки, похожий на оружие ледоруб и помятую от ударов флягу. Он казался последним из штурмовых альпинистов – солдат-скалолазов, которые в тридцатые годы массово погибали на северных склонах Альп, вслепую сражаясь с горой.

– Поговори с ним, – попросила тем утром мама. – Он очень переживает.

– Может, лучше он со мной поговорит?

– У тебя получится, а у него нет.

– Что получится?

– Ты сам все знаешь. Он только и ждет, что ты подойдешь и попросишь взять тебя с собой.

Я знал об этом, но так и не поговорил с отцом. Я пошел к себе, а вскоре увидел в окно, что отец уходит в горы, шагая тяжело, с набитым железками рюкзаком. На ледник в одиночку не ходят, я знал, что вечером ему предстоят унизительные поиски. В приютах всегда попадались такие, как он: подсаживались то за один стол, то за другой, слушали разговоры, вступали в беседу, а в конце предлагали идти завтра вместе, понимая, что никого не радует перспектива принять в связку чужака. Тогда я считал, что для отца это лучшее наказание.

Тем летом я тоже был наказан. После долгих тренировок на валунах мы с двумя парнями решили доказать, что мы настоящие скалолазы. Первый был сыном того “коллекционера”, у которого мы забрали вино, генуэзец, один из самых сильных в нашей компании, второй – его приятель; он начал заниматься скалолазанием несколько месяцев назад, без особого интереса и способностей, видимо, чтобы не отставать от друга. Скала находилась так близко от дороги, что только мы пересекли луг, как оказались у подножия, под карнизом, где прятались животные от дождя и солнца. Стоя среди коров, мы переобулись, потом генуэзец вручил мне стропы и металлический карабин, привязал к нам концы веревки, себя привязал посередине, без особых церемоний велел приятелю страховать и полез.

Он двигался легко и гибко, казалось, он ничего не весит и карабкается безо всякого труда. Ему не нужно было ощупывать скалу, чтобы найти, где уцепиться, он сразу попадал в нужное место; периодически снимал оттяжку со стропы, цеплял ее за подходящие крюки, которыми обозначался маршрут, и пропускал веревку в карабин. Потом он запускал руку в мешочек с магнезией, дул на пальцы и без малейших усилий продолжал подъем. Делал все он очень изящно. Изящество, грация, легкость – этому я хотел у него научиться.

У его приятеля ничего подобного не было. Карабкаясь вверх, я наблюдал за ним вблизи: когда генуэзец остановился, он крикнул, чтобы мы поднимались вместе, соблюдая дистанцию в один метр. Так что, делая каждый шаг, я видел второго у себя над головой. Мне приходилось часто останавливаться, почти уткнувшись в его подошвы, тогда я оборачивался взглянуть на мир за спиной: пожелтевшие в конце августа поля, сверкающая на солнце речка, казавшиеся маленькими машины на шоссе. Высоты я не боялся. Здесь, в воздухе, далеко от земли, мне было хорошо, движения, которые я выполнял, были привычны, временами приходилось сосредотачиваться, но мускулы и легкие не подводили.

Зато мой товарищ слишком много работал руками и мало использовал ноги. Он прижался к скале и был вынужден на ощупь искать опору, а при первой возможности хватался за оттяжку.

– Так нельзя, – сказал я ему. Но зря. Надо было оставить его в покое, пусть поднимается как умеет.

Он с раздражением взглянул на меня и спросил:

– Чего тебе надо? Хочешь меня обогнать, надоело идти последним?

С этой минуты мы стали соперниками. Во время отдыха он сказал первому:

– Пьетро торопится, он решил, что у нас гонка.

Я не стал говорить: твой приятель жулик, он хватается за крюки. Я понимал, что окажусь один против двоих. Поэтому я просто держался от него подальше, но второй мне этого не забыл: то и дело подкалывал меня, и мой соревновательный дух стал в тот день главным предметом для шуток. Они шутили, что я гонюсь за ними, догоняю и, чтобы удержать меня внизу, нужно меня пинать, не давать мне схватить их за ноги. Сыночек коллекционера хихикал. Когда я добрался до последней остановки, он сказал:

– Ты у нас молодец. Хочешь пойти первым?

– Хорошо, – сказал я. На самом деле я хотел, чтобы все поскорее закончилось и меня оставили в покое. Страховка у меня уже была, оттяжки тоже, нам даже не надо было меняться местами, поэтому я поднял глаза, увидел вбитый в трещину крюк и полез.

Легко найти путь, когда над головой протянута веревка; совсем другое дело, если веревка у тебя под ногами. Крюк, за который я зацепил первый карабин, был старый, с кольцом, а не стальная пластинка вроде тех, что сверкали внизу. Я решил не обращать на это внимания и двинулся дальше по расщелине, потому что подъем шел легко. Но выше расщелина стала сужаться, а вскоре и вовсе закончилась. Теперь над моей головой нависал черный сырой карниз, и, как преодолеть его, я не представлял себе.

– Куда мне идти? – крикнул я.

– Отсюда не видно, – крикнул в ответ генуэзец. – Крюки есть?

Нет, крюков не было. Я крепко уцепился за верхушку расщелины и посмотрел с обеих сторон в надежде увидеть крюки. Тут я понял, что пошел по ложному следу: над моей головой, наискосок, тянулся ряд металлических пластин – в нескольких метрах от меня. Так можно было обогнуть козырек и забраться на вершину.

– Не туда полез! – крикнул я.

– Правда? – крикнул он в ответ. – Что там? Сумеешь пройти?

– Нет, не за что уцепиться.

– Тогда возвращайся! – Я не видел их, но слышал, как они веселятся.

Спускаться по скале мне никогда прежде не доводилось. Я взглянул сверху и подумал, что не смогу пройти той же расщелиной. Я еще сильнее ухватился за скалу и в это мгновение понял, что старый ржавый крюк был от меня в четырех-пяти метрах. Одна нога затряслась: неконтролируемая дрожь начиналась у колена и спускалась до самой пятки. Стопа больше не слушалась. Ладони вспотели, казалось, скала вот-вот выскользнет из моих рук.

– Падаю, – крикнул я. – Держи!

И я полетел вниз. В том, чтобы пролететь десяток метров, нет ничего страшного, но нужно уметь падать: держаться подальше от стены, внизу смягчить удар ногами. Меня этому никто не учил, я полетел прямо вниз, пытаясь ухватиться за скалу и сдирая кожу. Потом я почувствовал резкую боль в паху. Но это было хорошо: кто-то заблокировал веревку. Ребята больше не смеялись.

Вскоре мы поднялись на скалу, казалось удивительным вновь оказаться на лугу. В шаге от пропасти, на выгоне была натянута проволока, паслись коровы, стояли полуразрушенные дома, лаяла собака. Мы уселись на землю. Я был напуган, весь в крови, тело болело, наверное, приятели чувствовали себя виноватыми, потому что один из них спросил:

– С тобой точно все нормально?

– Ага.

– Курить хочешь?

– Спасибо.

Я решил, что в последний раз покурю вместе с ними. Я лежал на лугу, смотрел в небо и курил. Они говорили мне что-то еще, но я больше не слушал.

Как и каждое лето, к концу месяца погода переменилась. Полил дождь, похолодало, сами горы нагоняли на меня желание спуститься в долину и наслаждаться сентябрьским теплом. Отец уехал. Мама начала топить печку: когда прояснялось, я ходил в лес за хворостом, сухие лапы лиственниц ломались с треском. В Гране было хорошо, но на этот раз и мне не терпелось вернуться в город. Я чувствовал, что мне многое предстоит открыть, со многими встретиться, что ближайшее будущее сулит важные перемены. Я проживал эти дни, зная, что во многих отношениях они были последними – воспоминания о прошлой жизни в горах. Я был доволен: мы с мамой снова одни, в печке потрескивало пламя, утром было зябко, я часами читал или бродил по лесу. В Гране не было валунов, на которые я мог бы залезать, но я обнаружил, что можно тренироваться на стенах зданий. Я методично поднимался и спускался по углам домов, избегая легких путей и стараясь цепляться кончиками пальцев за самые тонкие щели. Потом я огибал дом туда и обратно. Думаю, я вскарабкался по всем заброшенным домам в деревне.

Однажды в воскресенье небо вновь прояснилось. Когда мы завтракали, в дверь постучали. Это был Бруно. Он стоял на крыльце и улыбался.

– Эй, Бэрью, – сказал он. – Пойдешь в горы?

Без предисловий он рассказал, что весной его дядя решил завести коз. Он давал им свободно пастись на горе, напротив выгона, так что ему просто оставалось разглядывать их в бинокль вечером, проверяя, все ли на месте и не забрели ли козы туда, где их не было видно. Но в последние ночи шел снег, и дядя потерял своих коз из виду. Скорее всего, они забились куда-то или, не дай бог, убежали вместе с пасшимися рядом горными козлами. Бруно говорил об этом как об очередной неудачной дядиной затее.

Теперь у него был мотоцикл – старая железяка без номеров, на которой мы доехали до самого выгона, увертываясь от низких веток и покрываясь летевшей из луж грязью. Мне нравилось сидеть, прижавшись к его спине, – его это тоже ничуть не смущало. Потом мы быстро пошагали прямой тропой, которая шла за принадлежавшими его дяде пастбищами: среди камней пробивалась чахлая трава, все вокруг было усыпано козьим пометом. Мы пошли берегом пересохшей речки, где скалы чередовались с зарослями рододендрона. Дальше начинался снег.

Прежде я бывал в горах в одно и то же время года. В короткое лето, которое в начале июля походило на весну, а в конце августа на осень. О зиме я ничего не знал. Мы с Бруно в детстве часто говорили о зиме, когда приближалось время возвращаться в город. Я грустил и мечтал о том, чтобы вместе с Бруно жить в горах круглый год. “Да ты не знаешь, как тут зимой, – говорил он. – Здесь один снег”. “Вот бы увидеть”, – отзывался я. Теперь это случилось. Это был не тот, покрытый настом снег, что лежит в ущельях на высоте трех тысяч метров, а свежий, мягкий снег – он залезал в ботинки, ноги мокли. Странно было поднимать ногу и видеть в оставленном следе примятые августовские цветы. Снег едва доходил до щиколоток, но этого было достаточно, чтобы совсем стереть тропу. Он покрывал кусты, ямы и камни, каждый шаг мог оказаться ловушкой. Поскольку я не умел ходить по снегу, я просто следовал за Бруно, шел за ним след в след. Как и в детстве, я не понимал, что его ведет – инстинкт или память. Я просто шагал.

Мы добрались до хребта, откуда был виден противоположный склон, и, как только ветер сменил направление, мы услышали звон колокольчиков. Козы спрятались ниже, под первыми скалами. Спуститься к ним было легко: козы стояли на свободных от снега островках по трое-четверо: матери с козлятами. Бруно пересчитал их и убедился, что все на месте. Козы были не такие послушные, как коровы, за лето в горах они одичали. Поднимаясь тем же путем, Бруно покрикивал, чтобы козы не разбежались, кидался снежками в тех, которые сворачивали с пути, ругал почем зря дядю и его гениальные идеи. Мы поднялись на хребет, а потом наш шумный и нестройный отряд стал спускаться по снегу.

Наверное, был уже полдень, когда под ногами снова появилась трава. Лето, того и гляди, должно было вернуться. Оголодавшие козы разбрелись по лугам. Мы спускались бегом – не потому, что спешили, а потому, что в горах мы иначе не умели, – на спуске нас охватывало веселье.

Когда мы добрались до мотоцикла, Бруно сказал:

– Я видел, как ты лазаешь. Молодец.

– Начал этим летом.

– Тебе нравится?

– Очень.

– Как когда мы шли по реке?

Я рассмеялся.

– Нет, тогда было лучше.

– Этим летом я сложил стену.

– Где?

– В горах, в одном хлеву. Стена падала, надо было сложить заново. Только там не было дороги, пришлось гонять туда-сюда на мотоцикле. Работали, как в старые времена: лопата, ведро да кирка.

– Тебе понравилось?

– Да, – сказал он, немного подумав. – Работа – да. Такую стену сложить трудно.

Ему не понравилось что-то другое, но что – он не сказал, а я не спросил. Я не стал спрашивать, какие у Бруно отношения с отцом, сколько он зарабатывает, завел ли подружку, что он думал о нас. Он тоже ни о чем не спрашивал. Он не спросил, как мои дела, как живут родители, поэтому я не ответил: мама – хорошо, папа по-прежнему на меня злится. За лето многое изменилось. Я думал, что нашел друзей, но ошибся. За один вечер я поцеловал двух девушек.

Вместо этого я сказал, что вернусь в Грану пешком.

– Ты уверен?

– Да, завтра уезжаю, хочу пройтись.

– Правильно. Тогда пока.

У меня был такой ритуал: расставаясь с летом, в последний раз прогуляться одному и попрощаться с горами. Я смотрел, как Бруно садится на мотоцикл и заводит его не с первой попытки: раздался грохот, из глушителя повалил черный дым. Бруно был стильным мотоциклистом. Он взмахнул рукой на прощанье и нажал на газ. Я помахал в ответ, хотя он меня уже не видел.

Тогда я не знал, что нам предстояло расстаться надолго. На следующий год мне исполнилось семнадцать, я вернулся в Грану всего на несколько дней, а потом и вовсе перестал туда ездить. Будущее отдалило меня от горы моего детства, что было грустно, но прекрасно и неизбежно – это я хорошо понимал: когда Бруно и его мотоцикл исчезли в лесу, я обернулся к склону, с которого мы спустились, и, прежде чем уйти, долго смотрел на следы, которые оставили в снегу наши ноги.

Часть вторая

Дом примирения

Глава 5

Отец умер, когда ему было шестьдесят два, а мне тридцать один. Лишь на похоронах я сообразил, что сейчас мне столько же, сколько было отцу, когда родился я. Но в тридцать один год я мало походил на него: я не был женат, не работал на фабрике, не родил сына, жил наполовину жизнью взрослого, наполовину – ребенка. Я занимал однокомнатную квартиру и с трудом мог позволить себе подобную роскошь. Я мечтал зарабатывать на жизнь как документалист, но, чтобы платить за квартиру, брался за любую работу. Впрочем, я тоже эмигрировал: я унаследовал от родителей представление о том, что в молодости приходит час попрощаться с городом, где ты родился и вырос, уехать и повзрослеть где-то в другом месте. Поэтому в двадцать три года, отслужив в армии, я уехал к одной девчонке в Турин. Наша с ней история быстро закончилась, зато моя история с Турином нет. Я сразу почувствовал себя уютно среди его старых речек и прячущихся под портиками старых кафе. В то время я читал Хемингуэя, бродил без гроша в кармане и был открыт для знакомств, предложений работы и других возможностей. Моя жизнь была постоянным праздником, который проходил на фоне гор, хотя туда я больше не возвращался: видеть горы на горизонте, выходя из дома, казалось благословением.

Теперь нас с отцом разделяли сто двадцать километров полей и рисовых плантаций. Ерунда, но преодолевать их мне не хотелось. Пару лет назад я в последний раз серьезно разочаровал его, бросив университет, хотя по математике у меня всегда был высший балл и отец надеялся, что я пойду по его стопам. Тогда он сказал мне, что я трачу жизнь впустую, а я ответил, что, по моему мнению, впустую свою жизнь потратил он. Мы не говорили друг с другом целый год: тогда я служил в армии и приезжал домой лишь на побывку. Отслужив, я сразу уехал, толком не попрощавшись. Для него и для меня было лучше, чтобы я шел своим путем и где-то в другом месте строил свою жизнь, непохожую на его жизнь. Когда мы разъехались, ни он, ни я не пытались как-то сократить разделявшее нас расстояние.

С мамой было по-другому. Я не любил говорить по телефону, и она решила, что будет мне писать. Обнаружила, что я отвечаю. Я любил вечерами садиться за стол, брать бумагу и ручку и рассказывать обо всем, что со мной произошло. В письме я сообщил ей, что решил поступить в киношколу. Там я нашел своих первых туринских друзей. Мне нравилось документальное кино, мне казалось, что я умею наблюдать и слушать, мамины ответы вселяли надежду: “Да, у тебя это всегда хорошо получалось”. Я знал, что кино еще очень нескоро станет для меня профессией, но мама с самого начала меня поддерживала. Годами она посылала мне деньги, а я в ответ – рассказы о том, чем я занимаюсь, истории разных людей, разных мест, моих вылазок в город… Это были короткие фильмы, которые никто не видел, но которыми я очень гордился. Мне нравилось, во что превращалась моя жизнь. Так я отвечал маме, когда она спрашивала, счастлив ли я. Отвечать на другие вопросы я избегал – о девушках, романы с которыми заканчивались через несколько месяцев, потому что, как только отношения становились серьезными, я исчезал.

“Как ты?” – спрашивал я маму в письме.

“У меня все хорошо, вот папа слишком много работает, совсем себя не бережет”, – отвечала мама. Она больше рассказывала об отце, чем о себе. Дела на фабрике шли скверно, но отец, вместо того чтобы махнуть на все рукой и дождаться пенсии, удвоил усилия. Он много ездил на машине, один, проделывая сотни километров от одного филиала до другого, возвращался домой обессиленный и сразу после ужина засыпал. Спал он недолго: ночью вставал и опять брался за работу, заботы не давали крепко уснуть, но мама считала, что дело не только в фабрике. “Отец всегда был тревожным, теперь это превратилось в болезнь”. Он переживал из-за работы, переживал из-за приближавшейся старости, переживал из-за мамы, стоило ей схватить простуду, переживал из-за меня. Он просыпался и вскакивал, боясь, что со мной случилась беда. И тут же просил маму позвонить мне, даже если это означало меня разбудить: мама уговаривала его подождать несколько часов, пыталась успокоить, уложить спать, угомонить. Не то чтобы он не прислушивался к своему телу, отец не умел жить иначе, без постоянного напряжения: просить его успокоиться было все равно, что просить медленно подниматься по горной тропе, дыша свежим воздухом и ни с кем не соревнуясь.

Отчасти отец был тем человеком, которого я знал, отчасти – другим, каким он представал в маминых письмах. Этот, “другой”, отец вызывал мое любопытство. Я вспомнил, что порой он казался ранимым, порой бывал растерянным, хотя и пытался это скрыть. Например, когда я свешивался со скалы, он инстинктивно хватал меня за ремень. Когда меня мутило на леднике, отец переживал сильнее меня. Я говорил себе, что, наверное, “другой” отец всегда был рядом со мной, а я его не замечал – “первый” отец полностью его заслонял. Я стал думать, что в будущем можно и даже нужно попробовать опять сблизиться с ним.

А потом это будущее исчезло в один миг, вместе со всем, что оно сулило. Однажды мартовским вечером 2004 года мама позвонила и сказала, что у отца на автостраде случился инфаркт. Его нашли на площадке для отдыха. Отец не создал аварийную ситуацию, у него хватило сил сделать все, как надо: включить аварийку, затормозить и остановиться, словно у него прокололась шина или кончился бензин. На самом деле силы кончились у его сердца. Он слишком долго мчался на полной скорости и слишком мало следил за собой: отец почувствовал страшную боль в груди и успел понять, что у него сломалось. На стоянке он заглушил мотор. Ремень безопасности отстегивать не стал. Он остался сидеть – так его и нашли, как выбывшего из соревнований гонщика. Смерть словно пошутила над отцом: все его обгоняли, а отец застыл, держа руки на руле.

Весной я на несколько недель вернулся к маме в Милан. Нужно было заняться делами, да и просто хотелось побыть с ней. После суматохи похорон, когда все закончилось, мы с мамой обнаружили, что отец все заранее предусмотрел. Да еще как предусмотрел! У него в ящике лежала инструкция: банковские данные и все прочее, чтобы мы с мамой получили его наследство. Поскольку мы были единственными наследниками, завещание составлять не пришлось. На том же листе он написал, что оставляет маме свою половину миланской квартиры, а мне – “владение в Гране”. Отец написал: “мне бы хотелось, чтобы оно было у Пьетро”. Никаких слов прощания, никаких пожеланий – отец писал деловито и холодно, как нотариус.

Мама почти ничего не знала о папином наследстве. Детям кажется, что у родителей нет друг от друга секретов, особенно в старости, но в эти дни я обнаружил, что после моего отъезда во многих отношениях они больше не жили общей жизнью. Он работал и был постоянно в разъездах. Мама вышла на пенсию, работала в амбулатории для иностранцев как волонтер, помогала вести курсы подготовки к родам и проводила больше времени с подругами, чем с отцом. Она знала только, что в прошлом году отец за гроши купил участок в горах. Он не спросил у нее разрешения потратить эту сумму и не позвал посмотреть участок (они уже давно не ходили на прогулки вместе). Мама не стала возражать, решив, что это его личное дело.

Среди отцовских бумаг я нашел договор купли-продажи и кадастровую карту, которые не сильно мне помогли. В центре участка неправильной формы стояло здание сельскохозяйственного назначения – четыре метра на семь. Карта была слишком мелкой, чтобы понять, где находится участок, и слишком не похожей на привычные мне карты: на ней были отмечены только земельные участки, а не высота и не горные тропы. Я глядел на нее и не понимал, есть ли рядом леса, луга и что-нибудь еще.

Мама сказала:

– Бруно наверняка знает, где это.

– Бруно?

– Они всегда уходили гулять вместе.

– А я и не знал, что вы с ним видитесь.

– Конечно, видимся. В Гране трудно не увидеться, ты так не думаешь?

– А чем он занимается? – спросил я, хотя на самом деле имел в виду: “Как у него дела? Он помнит меня? Думал ли он обо мне все эти годы так же часто, как я думал о нем?” Но я уже научился задавать вопросы, как взрослый, когда спрашиваешь одно, а имеешь в виду совсем другое.

– Он работает каменщиком, – ответила мама.

– Он так и не уехал?

– Бруно? Куда ему уезжать? Вот увидишь, в Гране мало что изменилось.

Я не знал, верить ли маминым словам, ведь за это время изменился я сам. Когда вырастаешь, место, которое ты любил в детстве, может показаться совсем другим: разочаровать или напомнить о прошедшем, вызвать грустные воспоминания. Мне не особенно хотелось проверять это на собственном опыте. Но я унаследовал земельный участок и сгорал от любопытства увидеть его: я поехал в Грану в конце апреля, один, на отцовской машине. Был вечер; поднимаясь долиной, я видел только то, что освещалось фонарями. Но и так были заметны значительные изменения: местами дорогу переделали и расширили, откосы закрыли защитной сеткой, вдоль дороги были сложены бревна. Кто-то строил дома в тирольском стиле, кто-то добывал из речки песок и гальку; там, где раньше река протекала среди камней и деревьев, лежали цементные блоки. Темные загородные дома, пустые гостиницы: то ли потому, что еще не начался сезон, то ли их совсем закрыли; замершие скреперы и экскаваторы с опущенными ковшами делали все похожим на заброшенную промзону или на стройку, владельцы которой разорились и бросили все на середине.

Пока я все сильнее хмурился, глядя на произошедшие перемены, что-то привлекло мое внимание: я потянулся к ветровому стеклу и взглянул вверх. В ночном небе светилось что-то белое. Я не сразу понял, что это не облака, а горы, еще покрытые снегом. В апреле этого можно было ожидать. В городе весна уже была в самом разгаре, но я успел позабыть, что, поднимаясь в горы, возвращаешься в прежнее время года. Снег на вершинах стер только что увиденное жалкое зрелище.

Я сразу понял, что повторил характерное отцовское движение. Сколько раз я видел, как он тянется к ветровому стеклу и глядит на небо? Смотрит, какая погода, изучает склон горы или просто любуется ею, проезжая мимо. Он держал руль в верхней части, прижимаясь к нему виском. Я вновь повторил отцовский жест – на этот раз нарочно, воображая себя на его месте: ему сорок лет, рядом сидит жена, на заднем сиденье – сын, отец впервые приехал в эту долину в поисках подходящего для нас троих дома. Я вообразил, что сзади спит мой собственный сын. Моя жена показывает на деревушки и на отдельные дома, я притворяюсь, что слушаю. Но, как только она отворачивается, опять тянусь вперед и смотрю вверх, повинуясь могучему зову вершин. Чем более грозными и опасными они выглядят, тем больше мне нравятся. Снег на вершинах – самое надежное обещание. Да, наверное, в этих горах для нас найдется подходящее место.

Дорогу, которая поднималась к Гране, заасфальтировали, но в остальном – мама была права – здесь ничего не изменилось. Полуразвалившиеся дома на своих местах, хлева, сеновалы и навозные кучи тоже. Я оставил машину на площади, в знакомом месте, и пошел на звук журчавшей в поилке воды, в погруженную во мрак деревню. В темноте я нащупал лестницу и дверь, в замке торчал здоровенный железный ключ. Меня встретил знакомый запах сырости и дыма. На кухне, распахнув дверцу печки, я увидел еще не остывшие угли, подбросил лежавшие рядом сухие поленья и раздул огонь.

Отцовское хозяйство тоже было на месте. Обычно он покупал бутыль чистой граппы и разливал по небольшим емкостям, добавляя ягоды, шишки и горные травы. Я выбрал бутылку наугад и, чтобы согреться, налил себе рюмку. Граппа была очень горькая, настоянная на горчанке; я уселся с рюмкой перед печкой, скрутил папиросу и стал ждать, покуривая и разглядывая старую кухню, что сейчас нахлынут воспоминания.

Мама за двадцать лет славно потрудилась: повсюду я замечал следы ее рук, а маме было прекрасно известно, как сделать дом уютным. Ей всегда нравились деревянные ложки и медные кастрюли и не нравились занавески, за которыми ничего не видно. На подоконнике ее любимого окна стояли кувшин с сухими цветами, радиоприемник, который мама слушала целый день, и фотография, на которой мы с Бруно сидим, прижавшись спинами, на пне лиственницы – наверное, на выгоне у его дяди: руки у обоих скрещены на груди, лица суровые. Я не помнил, кто и когда сделал этот снимок: одеты мы были одинаково, сидели в одинаковой смешной позе, можно было подумать, что мы с Бруно братья. Мне фотография тоже понравилась. Я докурил и бросил окурок в печку. Взял пустую рюмку, поднялся, чтобы наполнить ее, и в это мгновение увидел отцовскую карту – она по-прежнему была прикреплена к стене кнопками, но выглядела совсем иначе.

Я подошел посмотреть. И сразу почувствовал, что из карты, на которой отмечены проложенные в долине тропы, она превратилась в нечто иное, стала похожа на роман. Вернее, на биографию: за двадцать лет не осталось ни единой вершины, ни единого выгона, ни единой хижины, которые не отметил бы отцовский фломастер, сеть маршрутов была настолько плотной, что никто другой не смог бы в них ничего понять. Но теперь не все было отмечено черным. Некоторые маршруты отец обозначил красным фломастером, другие – зеленым. Иногда черный, красный и зеленый шли вместе, хотя самые большие походы все же отмечал один черный. Цвет что-то значил, и я решил разобраться.

Вскоре мне показалось, что это похоже на загадки, которые в детстве загадывал мне отец. Я подлил граппы и вернулся к карте. Будь это задачка по криптографии – вроде тех, что я решал в университете, нужно было найти самую частую и самую редкую комбинации: чаще всего встречался один черный, реже всего – все три цвета вместе. Помогли мне три цвета: я вспомнил, где мы остановились в тот раз на леднике – я, отец и Бруно. Красная и зеленая линия оканчивались в том месте, черная тянулась дальше: я понял, что позднее отец вернулся на ледник и пошел дальше. Черный обозначал маршруты отца. Красный сопровождал его на вершины наших четырехтысячников – значит, это был я. Методом исключения я пришел к выводу, что зеленый – цвет Бруно. Мама говорила, что они с отцом вместе ходили в горы. Я нашел много таких черно-зеленых маршрутов, наверное, больше, чем черно-красных, и почувствовал укол ревности. В то же время мне было приятно узнать, что все эти годы отец не ходил в горы один. Мне пришло в голову, что висящая на стене карта – зашифрованное послание мне.

Потом я пошел к себе в комнату, но из-за холода ночевать там было невозможно. Тогда я взял матрас, притащил его на кухню, сверху расстелил спальник. Я оставил рюмку и курево на полу, чтоб без труда дотянуться. Прежде чем погасить свет, подбросил еще поленьев. Потом долго лежал в темноте, слушая их треск, и не мог уснуть.

Рано утром за мной зашел Бруно. Он казался взрослым, незнакомым мужчиной, хотя где-то в глубине прятался мальчишка, которого я хорошо знал.

– Спасибо, что растопил печку, – сказал я.

– Не за что.

Он пожал мне руку на крыльце и произнес те слова соболезнования, которые принято говорить в таких случаях: за последние два месяца я к ним привык и пропускал мимо ушей. Старому приятелю такое можно было не говорить, но кем мы с Бруно были теперь друг другу? Я почувствовал больше искренности в пожатии его правой руки – сухой, грубой, мозолистой, но с ней что-то было не так. Бруно заметил мою растерянность и показал руку каменщика, на которой отсутствовали последние фаланги указательного и среднего пальцев.

– Видал? – спросил он. – Это я дурачился с дедовым ружьем. Хотел выстрелить в лису, а отстрелил себе пальцы.

– Взрыв?

– Да нет, собачка сломалась.

– Ай-ай-ай, – сказал я. – Наверно, чертовски больно.

Бруно пожал плечами, словно говоря, что в жизни еще и не такое бывает. Взглянул на мой подбородок и спросил:

– А ты вообще не бреешься?

– Уже лет десять, – ответил я, поглаживая бороду.

– Я тоже пробовал отпустить бороду. Но у меня была девушка. Ну, ты понимаешь.

– Борода ей не нравилась?

– Ну да. Тебе идет, так ты похож на отца.

Бруно сказал это с улыбкой. Поскольку мы оба старались растопить лед, я не стал гадать, что он имеет в виду, и улыбнулся в ответ. Потом затворил дверь, и мы вместе ушли.

В долине небо казалось низким и тяжелым из-за весенних облаков. Казалось, будто дождь только что кончился и вот-вот начнется снова. Даже печной дым не поднимался вверх, а стелился по влажным крышам, заползал в водостоки. Выйдя из деревни, я увидел, что все дома, все курятники, все дровяные сараи стоят на своих местах – словно после моего отъезда никто ничего не менял. Потрясло меня другое: выйдя за последние дома, внизу, в ложбине, я увидел разлившуюся речку – вдвое шире, чем я помнил, а то и больше. Словно ее русло перепахал гигантский плуг. Вода текла среди россыпи камней и даже сейчас, в оттепель, казалась неживой.

– Видал? – спросил Бруно.

– Что случилось?

– Помнишь, в двухтысячном произошло наводнение? С гор натекло столько воды, что нас вывозили вертолетом.

Внизу, у реки, работал экскаватор. Где я был в двухтысячном году? Так далеко и телом и душой, что про наводнение в Гране даже не слышал. В воде до сих пор валялись деревья, балки, цементные глыбы и всякий мусор, который принесло с горы. В излучине берега были подмыты, торчали корни деревьев, тщетно пытавшихся ухватиться за почву. Мне стало жаль нашу любимую старую речку.

Выше, у мельницы, я заметил в воде здоровый белый камень, похожий на колесо. Настроение сразу улучшилось.

– Жернов тоже смыло наводнением? – спросил я.

– Нет, – ответил Бруно, – это я его сбросил. Еще раньше.

– Когда?

– Отпраздновал восемнадцатилетие.

– Как тебе удалось?

– Взял домкрат из машины.

Я невольно улыбнулся, представив себе, как Бруно приходит на мельницу, держа в руках домкрат, а вскоре из дверей выкатывается жернов. Жаль, что я пропустил такую сцену.

– Здорово было? – спросил я.

– Ага.

Бруно тоже улыбнулся. Потом мы зашагали к моим владениям.

На этот раз мы шли медленнее: я был не в форме, да и выпил лишнего накануне. Бруно часто оборачивался, поднимаясь по пострадавшему от воды склону, луга на котором превратились в каменистые и песчаные отмели. Он удивлялся, как сильно я отстал, останавливался и ждал. Откашливаясь, я предложил:

– Иди вперед, если хочешь. Я тебя догоню.

– Нет, нет, – возразил он, словно выполнял задание и не мог подвести.

Выгон его дяди тоже пострадал: крыша одного из домов покосилась и вытолкнула подпёртую балками стену. Сильный снегопад – и все окончательно рухнет. Недалеко от хлева ржавела перевернутая ванна, двери были сорваны с петель и кое-как привалены к стенам. Как предсказывал Луиджи Гульельмина, повсюду виднелась поросль лиственниц. Сколько лет они росли, что произошло с дядей… Я хотел спросить Бруно, но он шел не останавливаясь. Мы преодолели выгон и молча двинулись дальше.

Выше наводнение оставило еще больше разрушений. На лугу, куда коровы поднимались в конце лета, оползнем снесло часть скалы. Унесло вместе с деревьями и камнями – даже сейчас, четыре года спустя, земля под ногами не была твердой. Бруно по-прежнему молчал. Он шагал вперед, утопая в грязи, перепрыгивая с камня на камень или проходя по поваленным деревьям, и не оборачивался. Чтобы не отстать, мне приходилось почти бежать. Потом следы оползня остались позади, мы вошли в лес, наконец-то Бруно заговорил.

– Сюда и раньше мало кто добирался, – сказал он. – Теперь, когда тропу размыло, хожу, наверное, я один.

– Часто?

– Да, вечерами.

– Вечерами?

– Если охота прогуляться после работы. Беру с собой налобник – вдруг задержусь и придется возвращаться в темноте.

– Некоторые предпочитают бар.

– Я тоже ходил в бар. А теперь хватит, в лесу лучше.

Я задал вопрос, который отцу задавать было запрещено:

– Еще долго?

– Нет. Но скоро начнется снег.

Я уже заметил снег в тени скал: старый снег, политый дождем и превратившийся в кашу. Подняв голову, я увидел пятна снега на сыпухе и целые снежные равнины в котловинах Гренона. На северной стороне еще стояла зима. Снег повторял форму гор, словно на негативе фотографии: там, где пригревает солнышко, – черные скалы, в тени – белый снег. За этими размышлениями я добрался до озера. Как и в первый раз, оно появилось неожиданно.

– Помнишь это место? – спросил Бруно.

– А то.

– Летом все иначе, правда?

– Да.

В апреле наше озеро еще было покрыто льдом – белым, матовым, с голубоватыми прожилками, напоминающими трещинки на фарфоре. Их рисунок не складывался в геометрический узор, разломов тоже не было видно. В нескольких местах под давлением воды льдины вздыбились, у солнечных берегов лед уже начинал темнеть – приближалось лето.

Обводя взглядом котловину, я словно наблюдал смену времен года. Здесь – камни, пятна кустов можжевельника и рододендрона, редкие невысокие лиственницы, там – лес и снег. След лавины тянулся по другому склону Гренона и уходил прямо в озеро. Бруно направился прямо туда: мы стали карабкаться вверх, наст держал крепко, мы почти не проваливались, зато уж если случалось, проваливались выше колена. Потом всякий раз приходилось долго выкарабкиваться; лишь через полчаса подобного восхождения с непредвиденными остановками Бруно разрешил мне отдохнуть. Он нашел торчащую из снега каменную стену, уселся сверху и постучал ботинками, стряхивая снег. Я сел рядом, не думая о промокших ногах. Силы кончились. Мне хотелось одного – оказаться у печки, поесть и уснуть.

– Мы пришли, – объявил Бруно.

– Куда?

– Как куда? К тебе домой.

Только теперь я оглянулся. Хотя снег искажал знакомые очертания, я сообразил, что здесь склон образует лесистую террасу. Высокая гладкая скала, непривычно белого цвета, отвесно спускалась к плато, прилегавшему к озеру. Из снега выступали сложенные из того же камня, что и белая скала, остатки трех стен, на одной из которых я сидел. Две короткие боковые стены и одна, передняя, длинная, четыре на семь, как и было указано в кадастровой карте. Четвертой стеной была сама скала, которая держала остальные, откуда брали материал для строительства. Крыша полностью обрушилась. В снегу, посреди заброшенного жилища, торчала сосенка, проложившая себе путь среди развалин и уже сровнявшаяся со стенами. Вот оно, мое наследство: скала, снег, груда обтёсанных камней и сосна.

– Мы оказались здесь в сентябре, – сказал Бруно. – Твой отец сразу сказал: вот здесь. До этого он посмотрел много домов, мы давно с ним ходили и присматривали подходящий, но этот сразу ему понравился.

– Это было в прошлом году?

– Нет, нет. Три года назад. Потом я нашел владельцев и еле уговорил их продать. Здесь никто ничего не продает. Владеть развалюхой и ничего не менять – это нормально, но отдать ее другому, чтобы он что-то построил, – нехорошо.

– И что же собирался строить отец?

– Как что? Дом.

– Дом?

– Конечно.

– Отец этого терпеть не мог.

– Ну, значит, он изменился.

Тем временем пошел дождь: на руку упала капля, я увидел, что это смешанная со снегом вода. Небо тоже не понимало, зима сейчас или весна. Облака скрыли горы, лишили всё объема, но даже таким утром я увидел красоту этого места. Мрачную, суровую красоту, дарившую не покой, а силу, а еще легкую тревогу. Красоту теневой стороны.

– У этого места есть название?

– Думаю, да. Мама говорила, что раньше его называли “барма дрола”. Маме можно верить, она хорошо запоминает названия.

– “Барма” – это вон та скала?

– Ну да.

– А “дрола”?

– Это значит “диковинная”.

– Потому что она белая?

– Наверное.

– “Барма дрола”, – произнес я, вслушиваясь в звучание слов.

Некоторое время я сидел, оглядываясь по сторонам и размышляя, какой смысл вложил отец в подобное наследство. Никогда не державшийся за свои жилища, он решил построить собственный дом именно здесь. Но не успел. И, зная, что может умереть, завещал участок мне. Чего же он от меня хотел?..

Бруно сказал:

– Летом я готов.

– Готов к чему?

– Работать здесь. Ладно?

Я по-прежнему не понимал, он объяснил:

– Твой отец оставил план дома. Такого, каким он его представлял. И взял с меня слово, что я его построю. Он сидел на твоем месте, когда сказал мне об этом.

Удивительные открытия не кончались. Карта троп, красный и зеленый фломастер, сопровождавшие черный: я подумал, что Бруно еще многое может мне рассказать. Что же касалось дома, раз отец все решил, я не видел причин противиться его воле, кроме одной.

– У меня нет денег, – признался я.

Все, что я получил в наследство от отца, помогло мне поправить собственное, незавидное финансовое положение. Немного денег осталось, но на строительство дома их не хватало, да и у меня были на них другие планы. Длинный список желаний, которые я долго копил и которые теперь хотелось исполнить.

Бруно кивнул. Он ждал, что я это скажу.

– Мы только купим материалы. Да и на них, думаю, можно сильно сэкономить.

– Хорошо, но тебе-то кто заплатит?

– Обо мне не беспокойся. Я за такую работу денег не возьму.

Я уже собирался спросить, что он имеет в виду, но Бруно меня опередил:

– А вот помощник мне нужен. Тогда я закончу за три-четыре месяца. Ну что, согласен?

На равнине я бы в ответ рассмеялся. Я бы сказал, что ничего не умею, что от меня не будет никакого толку. Но я сидел на стене, среди снега, перед замерзшим озером, на высоте две тысячи метров. Я почувствовал, что это неизбежно: по непонятным мне причинам отец хотел привести меня сюда, на это сглаженное лавинами плато, к этой диковинной скале, и сделать так, чтобы я работал здесь плечом к плечу с этим мужчиной. Я сказал себе: хорошо, папа, загадай мне еще одну загадку, посмотрим, что ты для меня приготовил. Посмотрим, чему я научусь.

– Три-четыре месяца? – спросил я.

– Ну да. Такой дом построить несложно.

– Когда ты хочешь начать?

– Как только сойдет снег, – сказал Бруно. Потом спрыгнул со стены и принялся объяснять, что и как планирует сделать.

Глава 6

В этом году снег сошел быстро. Я вернулся в Грану в конце июня, когда все таяло, река разбухла, вода стекала в долину повсюду, образуя каскады и ручейки там, где я их прежде не видел. Казалось, я чувствовал под ногами снег, который таял в горах, из-за которого земля – даже несколькими тысячами метров ниже – была мягкой, как мох. Дождь шел каждый день, но мы решили не обращать на это внимания: однажды в понедельник, на рассвете, мы взяли в доме у Бруно лопату, кайло, большой топор, бензопилу, полканистры дизеля и, взвалив все это на спину, добрались до бармы, как мы теперь называли мое владение. Хотя Бруно нес куда больший груз, каждые четверть часа останавливался перевести дыхание я, а не он. Я бросал рюкзак и садился на землю – и то и другое было ошибкой, от которой в свое время меня предостерегал отец, – так мы и сидели молча, стараясь не глядеть друг на друга, пока мое сердце постепенно не начинало биться ровнее.

Наверху снег уступил место грязи и жухлой траве, и я смог вернее оценить состояние полученных в наследство развалин. Стены на метр от земли стояли крепко благодаря угловым камням, которые мы не могли сдвинуть даже вдвоем. Выше длинная стена выпирала наружу – до того, как обрушилась крыша, на нее давили балки. Короткие стены сверху почти развалились: в последних рядах, на уровне человеческого роста, камни держались на честном слове. Бруно сказал, что все придется разрушить до основания или почти. Не стоит тратить время, пытаясь выпрямить кривые стены: лучше их снести и сложить заново.

Однако вначале надо было обустроить стройплощадку. Когда мы зашли в полуразрушенный дом и начали убирать все, что свалилось внутрь, было десять утра. Больше всего оказалось щепы, которой была покрыта крыша; а еще лежали доски обрушившегося пола между первым и вторым этажом; среди сырых деревяшек попадались шести-семиметровые балки, до сих пор торчащие из стен или упирающиеся в пол. Некоторые из них неплохо перенесли влагу. Бруно пытался понять, можно ли их использовать заново. Мы долго освобождали крепкие балки и вытаскивали их наружу, скатывая по двум наклонным доскам; испорченные балки мы ломали и складывали отдельно на дрова.

Из-за травмы правой кисти Бруно научился работать бензопилой как левша. Он зажимал бревно ногой и резал самым концом лезвия, почти у подошвы ботинка, опилки взлетали облачком у него за спиной. В воздухе разносился приятный запах жженого дерева. Когда отпиленный кусок падал, я относил его к поленнице.

Я быстро устал. Мои руки еще меньше, чем ноги, были привычны к усилиям. В полдень мы вышли из дома, осыпанные опилками и пылью. У скалы лежали четыре большие лиственницы, их срубили год назад и положили на выдержку: в свое время они станут балками новой крыши, а пока что я уселся на одну из них.

– Я уже устал, – признался я Бруно. – А мы даже не начали.

– Как это? Еще как начали, – возразил Бруно.

– Только на то, чтобы расчистить дом, потребуется неделя. А потом надо сломать стены и подготовить все для строительства.

– Наверное. Посмотрим.

Тем временем Бруно сложил из камней очаг, набрал щепок и развел огонь. Я совсем взмок и был рад обсохнуть. Порывшись в карманах, я нашел табак и скрутил папиросу. Протянул табак Бруно, но он сказал:

– Я не умею. Но могу попробовать, если ты мне скрутишь.

Я скрутил и дал ему закурить: Бруно чуть не закашлялся. Видно было, что для него это непривычно.

– Давно куришь? – спросил он.

– Я начал здесь, в Гране, однажды летом. Сколько мне было… лет шестнадцать – семнадцать.

– Правда? Никогда не видел тебя с сигаретой.

– Я курил тайком. Уходил в лес, чтобы меня не застукали. Или залезал на крышу.

– От кого ты прятался? От мамы?

– Не знаю. Прятался, и всё.

Бруно складным ножом заточил две палочки. Достал из рюкзака шпикачку, порезал на кусочки, насадил на самодельный шампур и стал поджаривать. Еще он принес с собой хлеб – ржаную булку. Отрезал два здоровых ломтя, один протянул мне.

Бруно сказал:

– Слушай, не важно, сколько на это уйдет времени. В таких делах лучше ничего не планировать, иначе сойдешь с ума.

– О чем же мне тогда думать?

– О сегодняшнем дне. Глянь, какая погодка!

Я посмотрел вокруг. Назвать это хорошей погодой можно было с большой натяжкой. Стояла поздняя весна, в такие дни в горах всегда ветрено. Груды облаков плыли по небу, закрывая солнце, воздух был еще студеным, словно зима упорно не хотела уходить. Казалось, озеро покрыто черным шелком, и ветер морщит его. Хотя, скорее, наоборот: казалось, будто ветер ледяной ладонью разглаживает складки на шелке. Мне захотелось протянуть руки еще ближе к огню, замереть и напитаться теплом.

После обеда мы опять выносили из дома мусор и наконец добрались до самого пола – дощатого настила, ясно указывавшего на предназначение этого строения. С одной стороны, вдоль длинной стены, мы нашли кормушки; по желобу, который тянулся посередине комнаты, стекал навоз. Доски толстые, в три пальца, стали совсем гладкими, словно отполированные мордами и копытами животных. Бруно сказал, что их можно очистить и снова использовать. Мы взяли кайло и начали их отдирать. Под ногами я увидел какой-то предмет и поднял его – это был деревянный конус, гладкий и полый, похожий на рог.

– Это чтобы точить косу, – объяснил Бруно, когда я показал ему находку.

– Точить косу?

– Ну да, косу точат специальным камнем. Он как-то называется, но я не помню. Надо спросить у мамы. Наверное, это речной камень.

– Речной?

Я чувствовал себя ребенком, которому приходится все объяснять. Терпение Бруно казалось неисчерпаемым: он забрал у меня рог и приложил к своему боку. Потом объяснил: это такой гладкий, круглый, почти черный камень. Перед заточкой его смачивают. В эту штуковину наливают воду и вешают на пояс: когда косят траву, камень периодически смачивают и точат лезвие – вот так.

Широко и мягко взмахнув рукой, он нарисовал над головой полумесяц. Я ясно увидел воображаемую косу и воображаемый камень. Только теперь я понял, что мы опять играем в одну из наших любимых игр: как я раньше не догадался, ведь мы столько раз исследовали вместе такие же заброшенные дома. Мы залезали через щели в покосившихся стенах. Ходили по доскам, которые качались у нас под ногами. Тащили с собой всякое старье, будто сокровище. Мы играли в это – не знаю, сколько лет прошло.

Теперь я по-другому смотрел на дело, в которое мы ввязались. До сих пор я считал, что занимаюсь этим ради отца: чтобы выполнить его волю, искупить свою вину перед ним. Но сейчас, глядя на то, как Бруно затачивает воображаемую косу, я подумал, что полученное наследство – возмещение ущерба или второй шанс возродить прерванную дружбу. Не это ли хотел подарить мне отец? Бруно в последний раз взглянул на конус и швырнул его к дровам. Я нашел его и отложил в сторону, подумав, что в будущем придумаю ему какое-нибудь применение.

Так же я поступил с выросшей в доме сосной. В пять вечера, когда я уже слишком устал, чтобы заниматься чем-то еще, я прошел кайлом вокруг деревца и выкопал его вместе с корнями. Ствол был тонкий и кривой из-за того, что сосна росла в помещении, пробиваясь к свету среди развалин. С голыми корнями деревце выглядело умирающим, я поспешил посадить его неподалеку. Я выкопал яму на краю плато – там, откуда лучше всего видно озеро, и посадил сосенку: присыпал корни землей и хорошенько притоптал. Но как только я отошел в сторону, ветер, к которому моя сосна не привыкла, принялся ее раскачивать. Мне показалось, что передо мной хрупкое создание, долго жившее под защитой камней и внезапно оказавшееся во власти стихии.

– Как ты думаешь, она выживет? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Бруно. – Это чуднóе растение. Сильное там, где оно растет, и слабое, как только его пересаживаешь.

– Ты пробовал?

– Несколько раз.

– И что?

– Ничего.

Он смотрел под ноги – как всегда, когда вспоминал прошлое.

– Дяде хотелось, чтобы перед домом росла сосна. Не знаю почему, наверное, надеялся, что сосны приносят удачу. А удача ему была нужна, что тут скажешь. Каждый год он посылал меня в горы за сосенкой. Но их всегда затаптывали коровы, так что через несколько лет мы эту затею оставили.

– Как вы ее называете?

– Кого? Сосну? “Арола”.

– Да, точно. И она приносит удачу?

– Так говорят. Если в это поверить, может, и тебе повезет.

В удаче было дело или нет, но деревце было мне дорого. Я воткнул рядом толстую палку и веревкой привязал к ней сосенку в нескольких местах. Потом сходил к озеру и набрал полную флягу воды, чтобы ее полить. Вернувшись, я увидел, что Бруно соорудил нечто вроде помоста у длинной стены. Он положил на землю две балки от старой крыши и прибил к ним найденные в доме доски. Теперь он взял шнур и брезентовую ткань, которой в Гране закрывали в полях сено. Деревянными колышками он прикрепил ткань с одной стороны к расщелине скалы, с другой – к земле. Получился навес, под который он убрал рюкзаки и провизию.

– Мы все это здесь оставим? – спросил я.

– Почему оставим? Я тоже останусь.

– В каком смысле останешься?

– В том смысле, что ночевать буду здесь.

– Ночевать?

На сей раз терпения у него не хватило. Бруно взорвался:

– Не могу же я каждый день терять четыре часа, как ты думаешь? Каменщик живет на стройке с понедельника по субботу. Помощник ходит туда-сюда, носит грузы. Так и работают.

Я оглядел лагерь, который разбил Бруно. Только теперь я понял, зачем он доверху набил рюкзак.

– И ты собираешься ночевать здесь четыре месяца?

– Три месяца или четыре – столько, сколько нужно. Сейчас лето. В субботу спущусь в долину, посплю в своей кровати.

– Наверное, мне надо с тобой остаться?

– Потом. Нужно еще принести кучу всякого материала. Мне одолжили мула.

Бруно тщательно продумал, что и как мы будем делать. Я соображал на ходу, он – нет. Он планировал каждый шаг: что буду делать я, что – он, в какие сроки, кто и куда будет ходить. Он объяснил, где лежат материалы и что я должен завтра ему принести. Его мама покажет, как запрячь мула.

Бруно сказал:

– Жду тебя завтра к девяти. В шесть вечера освободишься. Если ты согласен, разумеется.

– Конечно, согласен.

– Справишься?

– Думаю, да.

– Молодец. Ну, пока!

Я взглянул на часы: половина седьмого. Бруно взял полотенце и кусок мыла и пошел вверх – помыться в каком-то известном ему месте. Я посмотрел на дом: по сравнению с утром он не изменился, но внутри было пусто, а рядом красовалась поленница. “Неплохо для первого рабочего дня”, – подумал я. Потом взял рюкзак, попрощался с сосенкой и пошагал в Грану.

День клонился к закату, тем июлем это время суток нравилось мне больше всего. Я спускался вниз в одиночестве. Утром все было иначе: я торопился, мул не слушался, а я думал только о том, чтобы забраться на гору. Вечером можно было не спешить. Я выходил часов в шесть-семь, когда в глубине долины солнце стояло еще высоко. Часов до десяти не темнело. Меня никто не ждал. Я шагал не торопясь, от усталости мысли путались, мул шел сзади, понукать его не было нужды. От озера до места, где прошел оползень, горные склоны были покрыты цветущими рододендронами. На выгоне семейства Гульельмина рядом с заброшенными строениями, на заброшенных пастбищах мне встречались косули: они навостряли уши, испуганно глядели на меня, а потом, словно воришки, убегали в лес. Иногда я останавливался на выгоне покурить. Мул щипал траву, я усаживался на пень – тот самый, на котором сфотографировали нас с Бруно. Разглядывал выгон, удивительный контраст между всем, что было создано человеком и пребывало в заброшенности, и буйной весной: три здания постепенно разваливались, стены горбились, как стариковские спины, крыши не выдерживали тяжести зим, вокруг все зарастало травой и цветами.

Мне было любопытно, чем занимается в этот час Бруно. Может, он развел огонь, или гуляет в одиночестве по горам, или работает до самой темноты? Человек, которым он стал, многим меня удивлял. Я ожидал увидеть если не копию его отца, то копию его двоюродных братьев или одного из каменщиков, которых я встречал вместе с ним в баре. Но у Бруно не было с ними ничего общего. Он стал тем человеком, который на определенном этапе жизни отказался от компании других людей, нашел себе уголок и спрятался там, как в норе. Он напоминал свою мать: я часто видел ее в эти дни, когда утром забирал груз. Она объясняла, как привязать ношу, как закрепить инструменты и доски по бокам, как понукать мула, если он отказывался идти. При этом она не проронила ни слова о моем возвращении и о работе, которую мы выполняли с ее сыном. В детстве мне казалось, что ей нет дела до нашей жизни, ей хорошо на своем месте, а люди проходят мимо нее, как проходят времена года. Я гадал: вдруг за ее равнодушием скрываются совсем иные чувства?

Потом я спускался дальше и оказывался в Гране, когда уже было почти темно. Привязывал во дворе мула, растапливал печку, ставил на огонь кастрюлю с водой. Если имелось вино, я откупоривал бутылку. В буфете лежали только паста да консервы – то, что пригодится, чтобы не умереть с голоду. После первых двух стаканов накатывала смертельная усталость. Иногда я начинал варить пасту и засыпал, потом просыпался посреди ночи: печь погасла, бутылка была наполовину пустой, в кастрюле лежало нечто несъедобное. Тогда я открывал фасоль и ел ее ложкой прямо из банки, не выкладывая на тарелку. Потом ложился на расстеленный под столом матрас, залезал в спальник и опять проваливался в сон.

В конце июня в Грану приехала моя мама с подругой. Мамины приятельницы решили по очереди жить с ней все лето, хотя мне мама вовсе не казалась безутешной вдовой. Но она сама сказала, что ей приятно, когда рядом кто-то есть, я знал, что она и эти женщины понимают друг друга без слов: в моем присутствии они почти не разговаривали, только обменивались взглядами. Я видел, что они живут в нашем старом доме, как родные люди, и для меня это было дороже всяких разговоров. После скромных отцовских похорон я долго размышлял, почему он был одинок, почему вечно воевал со всем миром: он умер в машине, не оставив друзей, которые бы по нему скучали. Глядя на маму, я замечал результаты многолетней заботы: она старательно выстраивала отношения с людьми, берегла их, как бережно ухаживала за цветами на балконе. Я гадал: что это? Природный талант – с ним просто рождаются, или этому можно научиться? А вдруг я еще успею?

Теперь, когда я спускался с горы, за мной ухаживали две женщины: стол был накрыт, постель застелена, никаких тебе консервов и спальников. После ужина мы с мамой сидели на кухне и беседовали. Разговаривать с ней было легко, однажды я признался, что будто вернулся на много лет назад, но оказалось, что мы с мамой совсем по-разному помним наши тогдашние вечера. В ее воспоминаниях я всегда молчал. Она говорила, что я жил в своем мире, в который нельзя было проникнуть и о котором я почти не рассказывал. Мама была довольна, что теперь мы можем обо всем говорить.

В барме мы с Бруно начали класть стены. Я описывал маме нашу работу, с восторгом делясь открытиями: оказалось, что каждую стену складывают из двух параллельных рядов камней, между ними остается пространство, которое мы засыпали мелкими камешками. Периодически мы укладывали поперек большой камень, который соединял два ряда. Еще мы использовали цемент, но как можно меньше: не из-за заботы об экологии, а потому, что мне приходилось таскать снизу двадцатипятикилограммовые мешки. Мы смешивали цемент с озерным песком, а потом заливали эту смесь между камнями – снаружи ничего не было видно или почти ничего. Много дней подряд я курсировал между бармой и озером: на противоположном берегу был небольшой пляж, там я и наполнял мешки, которые таскал мул. Было приятно думать, что этот песок будет крепко держать мой дом.

Мама внимательно слушала, но строительные работы ее мало интересовали.

– Как у вас с Бруно? – спрашивала она.

– Иногда мне кажется, что мы знакомы всю жизнь, но, если задуматься, я ведь о нем почти ничего не знаю. Странно.

– Что в этом странного?

– То, как он со мной разговаривает. Очень вежливо. Даже не вежливо, нет, – ласково. Я этого раньше не замечал. Мне все время кажется, что я чего-то не понимаю.

Я подбросил поленце в печку. Хотелось курить. Но курить при маме было неловко: пора было избавиться от этой глупой тайны, но не получалось. Тогда я налил себе немного граппы. Не знаю, почему, но граппа не вызывала неловкости.

Когда я вернулся на свое место, мама сказала:

– Знаешь, Бруно был нам очень близок все эти годы. Было время, когда он проводил здесь все вечера. Папа часто ему помогал.

– Чем помогал?

– Не в прямом смысле, как бы тебе объяснить… Иногда он одалживал ему денег, но дело не в этом. Бруно разругался с отцом. Решил, что больше не будет с ним работать, полагаю, они много лет не видятся. Поэтому, когда Бруно нужно было у кого-нибудь спросить совета, он приходил сюда. Он очень прислушивался к папе.

– Я и не знал.

– Еще он всегда спрашивал о тебе, как твои дела, чем ты занимаешься. Я пересказывала то, что ты писал в письмах. Регулярно сообщала ему о тебе.

– Я и не знал, – повторил я.

Я начинал понимать, что бывает, когда человек уходит: другие продолжают жить без него. Я представлял, как они сидят вместе вечером. Бруно лет двадцать – двадцать пять, он вместо меня беседует с отцом. Останься я, этого бы наверняка не произошло или мы бы пережили эти минуты вместе: я испытывал не столько ревность, сколько сожаление, что меня не было с ними. Мне казалось, я пропустил самое важное, поглощенный всякими глупостями, которых даже не помню.

Мы закончили стены, настало время заняться крышей. Уже шел июль, когда я отправился к кузнецу в Гране забрать восемь стальных кронштейнов, которые заказал Бруно, согнутых так, как просил он, а еще несколько десятков длинных распорных дюбелей. Я погрузил все на мула вместе с маленьким генератором, дизелем для него и моим старым скалолазным снаряжением. Доставив все наверх, я поднялся на скалу, на которой раньше не бывал. Наверху росли лиственницы. Я привязал страховку к самому толстому дереву и спустился на двойной веревке до середины скалы, вооруженный электродрелью: весь день я выполнял указания, которые выкрикивал снизу Бруно, слышал жужжанье генератора и оглушительный скрежет дрели, которой я сверлил скалу.

На каждый кронштейн ушло четыре дюбеля. Восемь креплений – тридцать два отверстия. Для Бруно от количества отверстий зависела вся наша работа: зимой со скалы будет постоянно соскальзывать снег, он долго думал, как построить крышу, способную выдержать такие удары. Я много раз поднимался вверх по веревке, закреплял ее чуть поодаль и вновь принимался сверлить скалу, слушая указания Бруно. К вечеру все восемь кронштейнов были прикреплены на равном расстоянии друг от друга приблизительно в четырех метрах от земли.

Теперь наш день завершался банкой пива, которое я засовывал утром в рюкзак вместе с едой. Мы усаживались перед почерневшим от пепла и углей очагом и открывали пиво. Я был совершенно белым – с головы до ног покрытым пылью от сверления скалы, руки, сжимавшие дрель целый день, болели. Зато, подняв глаза, я увидел, как в вечернем солнце на скале сияют стальные кронштейны. Я гордился тем, что Бруно поручил мне эту работу.

– Со снегом вся загвоздка в том, что никогда не угадаешь его вес, – сказал Бруно. – Есть приблизительные расчёты, но для надежности лучше все умножать на два.

– Какие расчеты?

– Кубический метр воды весит десять центнеров, правильно? Снег может весить от трех до семи центнеров – все зависит от того, сколько в нем воздуха. Поэтому, если крыша должна выдержать два метра снега, нужно рассчитывать на вес четырнадцать центнеров. Я закладываю вдвое больше.

– Прости, а как же раньше строили?

– Раньше ставили опоры. Осенью, перед уходом. По всему дому устанавливали опоры. Помнишь толстые короткие бревна, которые мы нашли внутри? Видать, однажды зимой даже их не хватило. Или про них просто забыли.

Я взглянул на вершину скалы. Представил, как скопившийся там снег не выдерживает и падает вниз. Ничего себе!

– Твой отец любил рассуждать о таких вещах, – сказал Бруно.

– Правда?

– Какой ширины должны быть балки, на каком расстоянии друг от друга их размещать, какое дерево лучше использовать. Ель не годится: она мягкая. Лиственница тверже. Он не просто слушал то, что ему говорили, он хотел докопаться до причины всего. Дело в том, что ель растет в тени, а лиственница на солнце: солнце придает дереву твердость, тень и вода делают его мягким, для балок оно не годится.

– Да, отец любил такие разговоры.

– Он даже книгу купил. Я ему говорил: Джанни, зачем тратить время зря, давай спросим у кого-нибудь из старых каменщиков. Однажды я привел его к своему начальнику. Мы пришли со своим проектом, твой отец взял блокнот и все в нем записал. Но потом, я думаю, он еще раз все проверил по книге, людям он не очень-то доверял, правда?

– Не знаю, – ответил я. – Наверное, ты прав.

Имени отца я не слышал со дня похорон. Мне было приятно слышать, что Бруно его произносит, хотя порой мне казалось, что мы знали двух разных людей.

– Завтра закрепим балки? – спросил я.

– Сперва надо их обрезать по размеру. И подогнать под кронштейны. Чтобы поднять их, потребуется мул, посмотрим, как пойдет дело.

– Думаешь, времени уйдет много?

– Не знаю. Давай не все сразу, ладно? Сейчас выпьем пива.

– Ладно. Сейчас пиво.

Тем временем я постепенно возвращался в прежнюю форму. Проделывая в течение месяца один и тот же путь, я начал ходить быстрее. Мне казалось, что трава на лугах вдоль тропы с каждым днем становится гуще, зелень лиственниц – темнее, а вода в ручье течет спокойнее: наступление июля в лесу напоминало конец бурной молодости. В детстве я приезжал сюда как раз в это время года. Горы все больше походили на то, что я помнил с тех пор, когда был уверен, что здесь, на высоте, времена года не сменяют друг друга, что меня ждет вечное лето. В Гране мне встречались животноводы, которые готовили хлева, перевозили на тракторах разные грузы. Еще несколько дней – и они приведут стада, нижняя часть долины снова наполнится жизнью.

Наверх больше никто не поднимался. В окрестностях озера были еще два разрушенных строения, недалеко от пути, которым я ходил каждый день. Первое, захваченное крапивой, находилось в том же состоянии, что и мое наследство. Крыша обрушилась не полностью, заглянув внутрь, я увидел обычное печальное зрелище: единственная комнатушка разгромлена, словно хозяин, уходя навсегда, мстил ей за нищую жизнь или следующие посетители тщетно искали здесь что-нибудь ценное. Оставались стол, хромая табуретка, выброшенная в мусор посуда и печка, которая показалась мне годной и которую я решил забрать, пока крыша не рухнула полностью и не погребла ее под собой. Вторые развалины когда-то были большим и очень старым домом: первому дому было не больше ста лет, второму – не меньше трех веков. Это был не просто хлев, а настоящий альпийский выгон, включавший несколько строений, маленькая деревня: наружные лестницы сложены из камня, величественные и загадочные коньковые брусья – деревья таких размеров растут на высоте несколькими сотнями метров ниже, и я не представлял себе, как их затащили сюда. Внутри домов ничего не было, оставались вымытые дождями, до сих пор стоящие прямо стены. По сравнению с привычными хижинами эти развалины словно рассказывали о благородной цивилизации, которая постепенно приходила в упадок, а потом исчезла.

Поднимаясь, я любил ненадолго задержаться на берегу озера. Я наклонялся погладить воду, окунал в нее руку, проверяя температуру. Освещавшее вершины Гренона солнце еще не добралось до котловины, озеро сохраняло ночной облик – как небо, когда темнота отступает, но еще не рассвело. Я толком уже не помнил, почему перестал ходить в горы, что я любил, когда их в моей жизни не было, но всякий раз, поднимаясь в одиночестве утром, я чувствовал, что мы с горами шаг за шагом приближаемся к примирению.

В эти июльские дни барма напоминала лесопилку. Я принес снизу много материалов, сейчас плато было заполнено сложенными еловыми досками – двухметровыми, еще белыми и пахнущими смолой. Восемь балок висели между отвесной скалой и длинной стеной дома: они были прикреплены к стальным кронштейнам и шли под наклоном в тридцать градусов; посередине балки опирались на длинное лиственничное бревно. Теперь, когда вырос скелет крыши, я почти представлял себе дом: двери выходили на запад, два оконца на север – глаза дома смотрели на озеро. Бруно хотел сделать их в форме арки и целыми днями возился с камнями, не выпуская из рук молоток и зубило. Он предполагал устроить две комнаты, в каждой по окну. Из помещения с двумя невысокими этажами (внизу – хлев, наверху – жилая комната) мы собирались сделать одноэтажное, просторное, с высоким потолком. Порой я пытался представить себе, как в комнаты падает свет, но на это у меня не хватало воображения.

Приходя, я ворошил угли очага, подбрасывал сухих веток, наполнял котелок водой и ставил на огонь. Я доставал из рюкзака свежий хлеб и помидор – из тех, что мама Бруно каким-то чудом выращивала на высоте 1300 метров. В поисках кофе я заглядывал в лагерь Бруно и обнаруживал помятый спальный мешок, прилипший к доскам огрызок свечи, открытую книгу. Я бросал взгляд на обложку и улыбался, читая фамилию “Конрад”. От всего, чему мама учила Бруно, у него осталась любовь к романам о морских приключениях.

Когда запах дыма долетал до Бруно, он выходил из дома. Он трудился внутри: отмерял и отрезал доски для крыши. Он с каждым днем все больше походил на дикаря: если я путался в календаре, по его бороде можно было понять, какой сегодня день недели. В девять Бруно уже вовсю работал и был настолько поглощен своими мыслями, что ни на что не реагировал.

– О, – говорил он, – ты уже здесь.

Он поднимал раненую руку и махал мне в знак приветствия, потом приходил завтракать. Тому и хлеб он резал ножом. Помидор ел просто так, откусывая, без соли или чего-то еще, глядя на стройку и думая о ждавшей нас работе.

Глава 7

Настало время возвращения и примирения – я часто вспоминал эти слова, пока шло лето. Как-то вечером мама рассказала мне историю о себе, о папе и о горах – как они познакомились, почему решили пожениться. Странно было узнать об этом так поздно, ведь это была история рождения нашей семьи, а значит, и моего рождения. Но в детстве я был слишком мал для подобных рассказов, а потом уже не желал их слушать: в двадцать лет я бы заткнул уши, лишь бы не выслушивать семейные воспоминания, да и в тот вечер поначалу я стал возражать. В глубине души я дорожил своим незнанием. Слушая маму, я глядел в окно на противоположный склон долины, окутанный в девять вечера полумраком. На той стороне густо росли деревья – лес рос сплошняком и спускался прямо к речке. Только длинное ущелье делило его на две части, на эту светлую линию я и смотрел.

Потом, пока мама рассказывала, во мне постепенно рождалось иное чувство. Мне подумалось: на самом деле я знаю эту историю. В каком-то смысле я ее действительно знал. Годами я собирал ее обрывки, как тот, у кого есть вырванные из книги страницы и кто тысячу раз прочел их в случайном порядке. Я видел фотографии, слышал разговоры. Я наблюдал за родителями, за тем, как они себя вели. Я знал, из-за чего они могли внезапно умолкнуть, из-за чего ссорились, какие имена из прошлого могли их расстроить или растрогать. У меня были все части истории, но я так и не сложил их в правильном порядке.

Разглядывая противоположный склон долины, я вдруг заметил оленей, которых ожидал увидеть на другом склоне. Наверное, в расщелине бил источник, и пред наступлением темноты олени приходили напиться. Воду с такого расстояния видно не было, и на мысль о ней навели меня олени. Они то приходили, то уходили по своей тропе, я следил за ними, пока не стало слишком темно и я уже ничего не мог разглядеть.

История такова: в пятидесятые годы отец был лучшим другом маминого брата Пьеро, моего дяди. Оба родились в 1942 году и были на пять лет младше мамы. Познакомились они в летнем лагере, куда их возил деревенский священник. Летом они целый месяц жили в Доломитах. Спали в палатках, играли в лесу, учились ходить в горы и справляться с трудностями – тогда-то они и стали близкими друзьями. “Ты ведь знаешь, как это бывает, да?” – спросила мама. Конечно, я легко себе это представлял.

Пьеро очень хорошо учился в школе, отец был выносливее и сильнее характером. Вернее, не так: во многих отношениях отец был ранимее, зато он умел заражать других энтузиазмом, был человеком неугомонным и большим выдумщиком. Рядом с ним было весело – поэтому, а еще потому, что он жил в пансионе при школе, его сразу приняли как родного. Маме казалось, что у него избыток энергии, ему нужно больше бегать и больше, чем другим, уставать. То, что отец сирота, в то время никого не удивляло. После войны таких, как он, было много, и не было ничего удивительного в том, чтобы взять в дом чужого ребенка, особенно если его родители доводились хозяевам родней или эмигрировали неизвестно куда. В крестьянском доме места хватало всем, да и работы тоже.

Не то чтобы отцу негде было жить. Крыша над головой у него имелась, но у него не было семьи. Поэтому в свои шестнадцать – семнадцать лет он всегда проводил у Пьеро субботу и воскресенье, а летом приходил каждый день: помогал собирать урожай, работал на винограднике, косил траву, заготавливал дрова. Учиться ему нравилось. А еще нравилась жизнь под открытым небом. Мама рассказывала, как однажды они с Пьеро на спор раздавили ногами не знаю сколько центнеров винограда, как подростками попробовали вино и как однажды их обнаружили в погребе в стельку пьяными. У мамы была в запасе куча подобных историй, но ей хотелось, чтобы я хорошенько понял одно: дружба отца и Пьеро возникла и окрепла не случайно. За этим стояла ясная воля. Священник – тот самый, что водил их в горы, – дружил с моим дедом, он много лет устраивал лагерь для мальчишек и девчонок и очень радовался, что отец нашел друзей. Дед, в свою очередь, согласился забрать сироту к себе домой. Все это должно было обеспечить отцу лучшее будущее.

Мама говорила, что Пьеро походил на меня. Был молчаливым, задумчивым. Он хорошо чувствовал и понимал людей, но в то же время терялся, сталкиваясь с тем, кто сильнее характером. Когда настало время поступать в университет, сомнений не было: он всю жизнь мечтал стать врачом. Мама считала, что из него вышел бы хороший врач. У него было все самое необходимое: талант слушать других, талант сострадать. Отца, напротив, привлекали не столько люди, сколько земля, огонь, воздух и вода. Ему словно хотелось все потрогать, понять, как все устроено. “Да, – подумал я, – именно таким он и был. Таким я его и помнил – очарованным всякой песчинкой или льдинкой и совершенно равнодушным к людям”. Я представлял себе, с каким восторгом отец в девятнадцать лет погрузился в изучение химии.

Тем временем они с Пьеро начали ходить в горы вдвоем. С июня по сентябрь, каждую или почти каждую субботу, отправлялись в Тренто или Беллуно на автобусе, а оттуда автостопом вверх по долинам. Ночевали на пастбищах или на сеновалах. Денег у них совсем не было. Впрочем, как объяснила мама, в то время у всех, кто ходил в горы, не было денег. В Альпы на поиски приключений ехали бедняки, для таких ребят, как отец и Пьеро, горы заменяли собой Северный полюс и Тихий океан. Из них двоих изучал карты и планировал новые походы отец. Пьеро был осторожнее, но упорнее. Он долго все обдумывал, но почти никогда не сворачивал с пути. Он был идеальным спутником для такого человека, как мой отец, который, столкнувшись с трудностями, мгновенно падал духом.

А потом жизнь их развела. На химическом учились меньше, чем на медицинском, поэтому отец раньше получил диплом и в 1967 году ушел служить в армию. Его определили в горную артиллерию – таскать пушки и минометы по тропам, проложенным во время Первой мировой. Благодаря диплому его сделали младшим офицером или, как говорил отец, командиром мулов: он почти не служил в части, а провел год, перемещаясь со своим подразделением из долины в долину. Оказалось, отцу такая жизнь по душе. Вернувшись из армии, он выглядел старше – и самого себя до военной службы, и Пьеро, который по-прежнему корпел над книгами. Отец первым попробовал нечто грубое, настоящее, и это ему понравилось. В армии они не только напивались граппой, но и совершали долгие походы и даже ночевали в снегу. Возвращаясь на побывку, отец всегда рассказывал Пьеро о снеге. О том, какие формы принимает снег, о его изменчивой природе, о его языке. Молодым химиком, полным энтузиазма, он влюбился в снег. Он говорил, что зимой горы преображались, что им с Пьеро непременно надо это увидеть своими глазами.

Так, на Рождество 1968 года, вскоре после увольнения из армии, отец и Пьеро впервые отправились в горы зимой. Им одолжили лыжи и камус. Начали со знакомых маршрутов, но теперь они не могли ночевать под звездным небом, и приходилось платить за горный приют. Отец был в отличной форме, дядя – не очень: весь последний год он писал диплом. Но и ему нравилось открывать новый мир. Денег едва хватало на еду и ночлег, они не могли позволить себе нанять инструктора, поэтому толком не знали, как и что делать. Отец считал, что все равно для подъема главное – сильные ноги, а уж вниз как-нибудь да спустишься. Постепенно у них даже начал вырабатываться собственный стиль. А потом однажды, в марте, они решили подняться на перевал Сассолунго, и им пришлось идти по склону под дневным солнцем.

Мама так часто описывала эту сцену, что я словно видел ее своими глазами. Отец шел немного впереди, он снял одну лыжу, чтобы поправить крепление, как вдруг почувствовал, что ноги уходят вниз. Раздался шелест – словно волна набежала на песок. Казалось, весь склон, которым он только что прошел, пополз вниз. Поначалу очень медленно: отец соскользнул на метр, но сумел сдвинуться в сторону и ухватиться за скалу, наблюдая, как одинокая лыжа съезжает все ниже. Как и Пьеро, шедший по более гладкому и отвесному участку. Отец видел, что Пьеро потерял равновесие, упал и поехал на животе, глядя вверх и тщетно пытаясь за что-нибудь ухватиться. Потом снежный пласт набрал скорость и объем. Это был не сухой зимний снег, спускающийся пышными облачками, а сырой весенний снег, который катится вниз. Катится и, встречая препятствие, образовывает кучи. Снег не столкнул Пьеро и не унес его вниз, а поглотил его: засыпал и продолжил спуск. Двумястами метрами ниже крутой спуск заканчивался, там лавина остановилась.

Снег еще продолжал сползать, когда отец ринулся вниз, но он не понимал, где искать друга. Теперь снег стал твердым. А еще, после падения, тяжелым и плотным. Отец метался по снегу, звал дядю, смотрел, не шевелится ли кто-нибудь в снегу, но снег опять замер, хотя после схода лавины прошло не больше минуты. Потом отец рассказывал об этом так: словно огромного зверя потревожили во сне, а он еле слышно зарычал, сбросил тех, кто не давал ему покоя, улегся поудобней на новом месте и опять уснул. Для гор ничего не случилось.

Оставалась надежда, что, как это бывает в редчайших случаях, вокруг Пьеро образовался воздушный пузырь и он смог дышать. Лопаты у отца не было, и он принял единственное верное решение: начал спускаться к приюту, где они заночевали, но через несколько метров сам стал тонуть в мягком снегу. Тогда он вернулся обратно, надел единственную лыжу и кое-как спустился, постоянно падая, – все равно это лучше, чем проваливаться в снег на каждом шагу. К середине дня он добрался до приюта и вызвал спасателей. Они прибыли, когда уже стемнело, и нашли дядю на следующее утро, под метровым слоем снега, в котором он задохнулся.

Все сразу решили, что в случившемся виноват отец. Кто же еще? Два факта подтверждали, что они с Пьеро недооценили опасность зимы: скудное снаряжение и то, что поднимались в гору в такой час, когда делать этого нельзя. Недавно выпал снег. Было слишком тепло, чтобы двигаться по склону. Из них двоих отец был опытнее и должен был все предусмотреть, не ходить этим маршрутом, вернуться раньше. Дед считал, что отец совершил непростительные ошибки; со временем его гнев не утих, а только крепчал. Он не выставил отца на улицу, но видеть его не желал: когда тот приходил, дед просто менялся в лице. Потом он стал уходить в другую комнату. Год спустя, во время поминальной службы, он сел в церкви как можно дальше от отца. Тогда отец сдался и больше его не тревожил.

Тут-то на сцену и вышла моя мама. То есть она присутствовала и раньше, но в качестве зрителя. С отцом они были знакомы всю жизнь, хотя поначалу она просто воспринимала его как приятеля брата. Когда они выросли, он стал и ее другом. Они столько раз вместе распевали песни, пили вино, гуляли и собирали виноград, что после того происшествия начали встречаться и беседовать: отцу было очень тяжело. Мама считала несправедливым винить во всем только отца и бросать его одного. Потом дружба переросла в нечто большее, через год они поженились. Никто из семьи не пришел на свадьбу. Так и вышло, что они поженились без родственников, в горах, накануне отъезда в Милан, где им предстояло начать жизнь заново. Новый дом, новая работа, новые друзья, новые горы. В их новой жизни присутствовал я: как говорила мама, я был самой главной новостью – тем, что оправдывало все остальное. Хотя мне дали старое, семейное имя.

Вот и все. Когда мама закончила свой рассказ, мне вспомнились ледники. То, как отец говорил мне о них. Он не любил возвращаться к прошлому, вспоминать печальные события, но порой в горах, на девственно чистых склонах, где никто не погиб, он глядел на ледники, и что-то всплывало в его памяти. Он говорил: лето стирает воспоминания, словно растапливает снег, но ледник – это снег далеких зим, память о зиме, которая не хочет, чтобы ее забыли. Только теперь я понял, что он имел в виду. А еще я раз и навсегда понял, что у меня было два отца: первый – чужой человек, с которым я прожил в городе двадцать лет, а потом десять лет не хотел иметь ничего общего; второй – отец, каким он становился в горах, а я толком не успел разглядеть его, но хорошо его знал – он шел у меня за спиной по тропам и любил ледники. Этот отец оставил мне разрушенный дом, который мне предстояло восстановить. Тогда я решил забыть о первом отце и сделать все, как хотел второй, в память о нем.

Глава 8

В августе мы доделали крышу. Она состояла из двух слоев досок, между которыми мы положили металлический лист в качестве изоляции. Сверху все было покрыто лиственничной щепой: мы клали ее внахлёст, а между рядами щепы разместили желоба водостока. Внутри обшили потолок еловой вагонкой: лиственница должна была защищать дом от дождя, ель – удерживать тепло. Слуховое окно в крыше мы устраивать не стали. Поэтому даже летним полднем внутри царил полумрак. В окошки, выходившие на север, прямой свет не падал, зато, выглянув в одно из них, я увидел напротив сияющую гору – она высилась за озером. В этот час отвесные склоны и каменистые сыпухи были ослепительно белыми. Свет отражался от них, словно от зеркала, и попадал в дом: так устраивают жилища на теневой стороне.

Я вышел на плато полюбоваться освещенной солнцем горой. Потом повернулся к нашей горе, Гренону, закрывавшему небо. Захотелось взабраться на вершину и посмотреть, как выглядит барма сверху. Уже два месяца Гренон каждый день возвышался прямо у меня над головой, но я о нем даже не вспоминал: наверное, теперь, когда стояло лето, ноги сами захотели на него подняться. Мои ноги опять стали сильными и рвались вперед, а лето манило на вершины.

Бруно слез с крыши, где он занимался весьма кропотливой работой. Нужно было закрепить между скалой и крышей свинцовый лист, чтобы в дождливые дни вода не просачивалась внутрь. Приходилось шаг за шагом подбивать лист молотком, придавая ему нужную форму: лист должен был плотно прилегать к скале, повторяя все ее выступы и углубления. Свинец – мягкий металл, и, если работать аккуратно, он будто припаивается к скале. В итоге крыша и стена становились надежной защитой.

Я спросил Бруно о тропе на Гренон, он показал путь от озера и дальше по склону. Тропа терялась в зарослях ольхи, шла сырым лесом, а потом вновь появлялась на поросших травой кручах. Бруно объяснил, что дальше находится не гребень, как могло показаться, а другая котловина, и в ней другое озеро – поменьше нашего. От озера до самой вершины тянулась сыпуха. Настоящей тропы не было, я мог разве что наткнуться на пирамидку из камней или на тропинку, которой ходили серны: в любом случае, Бруно указал мне на седловину хребта, где еще лежал снег. Если все время идти на снег, сказал он, не ошибешься. Так я мог выбраться на хребет, а оттуда легко дойти до вершины.

– Хочу туда забраться, – сказал я. – В субботу или воскресенье, если будет солнечно.

– Да иди прямо сейчас, – посоветовал Бруно. – С этим я и сам справлюсь.

– Уверен?

– А то. У тебя сегодня выходной. Иди, иди!

Верхнее озеро было совсем не похоже на наше. Последние невысокие сосны и лиственницы, последние деревца ивы и ольхи постепенно уступали место скалам, за гребнем воздух уже был разреженным, как на высокогорье. Озеро походило на зеленоватую лужу, окруженную скудными пастбищами и зарослями черники. Два десятка коз, которых никто не пас, собрались у разрушенного дома. На меня они почти не обратили внимания. Тропа заканчивалась здесь, среди тропок, которыми ходили животные, последняя редкая травка сменялась крупными камнями сыпухи. Мне был хорошо виден снег на вершине, и я вспомнил одно из отцовских правил: я провел воображаемую линию от себя к снегу и двинулся в путь. В ушах звучал отцовский голос: прямо, вот тут и иди.

Я давно не поднимался выше уровня леса. Один я так высоко никогда не заходил, но, видимо, чему-то научился за все эти годы, потому что продолжал путь по камням без особого труда. Еще чуть выше я заметил пирамидку и стал ориентироваться на нее. Я перемещался с камня на камень, и, повинуясь инстинкту, предпочитал крупные, устойчивые камни неустойчивым. Камни словно пружинили: они не поглощали шаги, как земля или трава, а возвращали ногам энергию толчка, дарили телу силы продолжать путь. Я обнаружил, что, ставя ногу на камень и перенося свой вес вперед и вверх, делал второй ногой более широкий шаг: в конце концов я начал прыгать по камням, а потом и вовсе перестал следить за движениями ног, теперь они сами выбирали путь. Я знал, что могу им доверять, что они не подведут. Я вспомнил отца, как он радовался, когда поднимался выше пастбищ и оказывался в мире скал. Наверное, теперь и я испытывал такую же радость.

Когда я добрался до заснеженной седловины, после бега мне пришлось отдышаться. Я остановился пощупать августовский снег. Он был зернистый и обледеневший – такой твердый, что приходилось соскребать его ногтями; я набрал горсть снега и протер лицо и шею, чтобы освежиться. Потом пососал снег, пока губы не стали гореть, и одолел последний участок сыпухи – до самой вершины. Тут я увидел противоположный склон Гренона, его солнечную сторону: у меня под ногами после скалистого пояса тянулся пологий луг, на дальнем краю которого стояли хижины, рядом паслись коровы. Мне почудилось, будто я в одно мгновение спустился на несколько тысяч метров или перенесся в другое время года. Передо мной светило солнце, с пастбища доносился звон колокольчиков, а за спиной у меня была грустная, пасмурная осень, мокрые скалы, островки снега. Сверху – два озера, похожие, словно близнецы. Я поискал глазами дом, который мы строили с Бруно, но, видимо, я поднялся слишком высоко, а может, наш дом хорошенько спрятался – я не разглядел его с горы, из которой и было сложено наше жилище.

Каменные пирамидки стояли в нескольких метрах ниже хребта, вдоль красивого карниза. Но мне хотелось полазать: участок показался нетрудным, и я решил двинуться дальше по хребту. После многолетнего перерыва я положил ладони на скалу, отыскал опору для ног и подтянулся. Хотя с точки зрения скалолазания все было проще простого, мне пришлось полностью сосредоточиться на отдельных движениях. Нужно было снова думать, где ухватиться рукой, куда поставить ногу, а равновесие удерживать, не используя силу, добиваясь легкости. Вскоре я потерял ощущение времени. Я больше не видел горы вокруг, не видел спускающиеся вниз два мира на двух разных склонах: существовали только скала перед моими глазами да мои руки и ноги. Так продолжалось, пока я не добрался до места, откуда уже некуда было подниматься. И тут я сообразил, что стою на вершине.

“И что теперь?” – подумал я. На вершине лежала кучка камней. За этим примитивным памятником красовалась громада Монте-Роза с глядящими на небо ледниками. Наверное, надо было прихватить с собой пива – отпраздновать взятие высоты, но я не испытывал ни восторга, ни облегчения: я решил выкурить сигарету, попрощаться с отцовской горой и спуститься вниз.

Я до сих пор узнавал каждую вершину. Я курил и провожал их глазами с востока на запад, а в памяти всплывали названия. Интересно, на какой высоте я находился? Мне показалось, что я преодолел три тысячи метров, но мой живот вел себя спокойно, и я решил поискать какой-нибудь указатель. Тут я увидел в кучке камней металлический ящичек. Мне было известно, что в нем лежит. Открыв дверцу, я обнаружил тетрадку в пластиковом пакете, который полностью не уберег от влаги эти листки в полоску: бумага промокла, а потом высохла. Еще там лежали две ручки, которыми редкие путешественники записывали свои мысли, а иногда только имя и дату. Последний побывал здесь чуть больше недели назад. Я полистал тетрадь и понял, что на эту голую, неприглядную вершину, к которой не вели тропинки, в тени которой стоял мой дом и которую я ощущал своей, за год поднималось человек десять, а первые записи в тетради были сделаны очень давно. Я прочел несколько имен и бесцветных фраз. Создавалось впечатление, будто, проделав такой трудный путь, никто не находил слов, чтобы описать свои чувства, поэтому почти все оставляли банальные поэтичные или напыщенные фразы. Я принялся листать тетрадь с конца, испытывая к человечеству все большее раздражение. Я сам не знал, что ищу, пока не нашел две строки, датированные августом 1997 года. Знакомый почерк. Знакомое настроение. Там было написано: “Поднялся из Граны за 3 часа 58 минут. По-прежнему в отличной форме! Джованни Гуасти”.

Я долго смотрел на слова, оставленные моим отцом. Чернила немного размыло водой, подпись читалась лучше, чем сам текст. Подпись человека, который привык часто расписываться – не имя и фамилия, а ставший автоматическим жест. Восклицательный знак говорил о том, что у отца было прекрасное настроение. Он был один – по крайней мере, это следовало из записи; я представил себе, что он карабкается по камням и поднимается на гребень, как сделал я. Разумеется, отец поглядывал на часы, на гребне он пустился бегом. Ему хотелось непременно подняться меньше, чем за четыре часа. Он стоял на вершине и радовался, гордый своими ногами, довольный тем, что опять видит свою сияющую гору. Мне захотелось вырвать эту страницу и сохранить, но потом показалось, что это кощунство. Как можно уносить с вершины камень? Я убрал тетрадку в пакет, хорошенько его завернул и положил обратно в ящик.

В следующие недели я находил и другие отцовские послания. Я изучал карту его маршрутов и отправлялся на самые непопулярные вершины, о которых в долине никто не вспоминал. В середине августа на ледниках Монте-Роза можно было увидеть немало альпинистских связок: люди со всего мира заполнили приюты, но я отправлялся в такие места, куда, кроме меня, никто не захаживал – разве что какой-нибудь одинокий альпинист – ровесник отца или постарше. Когда я его обгонял, мне казалось, будто я встречаюсь с отцом. А им, наверное, казалось, что они встречаются с сыном: видя, что я приближаюсь, они делали шаг в сторону и восклицали: “Дорогу молодым!” Я заметил, что им приятно со мной поболтать, и стал останавливаться при встрече. Иногда мы перекусывали вместе. Все они возвращались в одни и те же горы тридцать, сорок, пятьдесят лет, они, как и я, отдавали предпочтение горам, которые не привлекали альпинистов, – безлюдным склонам, где с годами ничего не менялось.

Седоусый мужчина признался, что здесь он осмысливает свою жизнь. Словно, проходя раз в год по старой тропе, он погружался в воспоминания, и память возвращала его в далекое прошлое. Как и мой отец, он родился в деревне, но в другой области – между Новарой и Верчелли, где выращивают рис. Из его родного дома за полями было видно Монте-Роза; еще в детстве ему объяснили, что там, в горах, рождается вода: питьевая, речная, вода для полива рисовых полей – вся вода, которой они пользовались, брала начало в горах, пока на горизонте сияют ледники, засуха не грозит. Этот мужчина мне нравился. Несколько лет назад он овдовел и очень скучал по жене. Его лысая голова была покрыта пятнами, как от загара; пока мы разговаривали, он набивал табаком трубку. Потом он достал из рюкзака флягу, капнул пару капель граппы на сахарок и протянул мне. “Проглотишь и помчишься вперед, как паровоз, – сказал он. Немного спустя прибавил: – М-да, горы – лучшее место для воспоминаний”.

Теперь я тоже начинал это понимать.

На вершине меня ждал покосившийся крест, а иногда даже креста не было. Я нарушал покой горных козлов: они отходили в сторонку, но не убегали. Самцы открыто выражали недовольство моим присутствием, державшиеся позади самки с детенышами удалялись на безопасное расстояние. Если везло, у основания креста или среди камней я находил железный ящик.

Отцовская подпись стояла во всех тетрадках. Отец был всегда немногословен и всегда горд собой. Порой мне приходилось долго листать тетрадь, чтобы найти среди записей, оставленных лет десять назад, четыре слова: “И эта высота взята”. Подпись – “Джованни Гуасти”. Однажды отец, видимо, был в особенно хорошей форме и так обрадовался, что даже написал: “Горные козлы, орлы, свежий снег. Словно переживаю вторую молодость”. В другой раз он оставил запись: “Густой туман до самой вершины. Старые песни. Душа поет”. Я знал все его песни наизусть, до чего было бы здорово распевать их вместе среди тумана. Ту же меланхоличную нотку я расслышал в другой записи, сделанной всего год назад: “Вернулся в горы после долгого перерыва. Как жаль, что мы все не можем остаться здесь, не спускаться больше в долину, чтобы никого больше не видеть”.

“Все мы” – это кто? – подумал я. Где я был в тот день? Неужели отец уже чувствовал, что с сердцем неладно, что еще могло с ним приключиться, чтобы он написал такое? “Не спускаться больше в долину”. То же чувство зародило в его сердце мечту поселиться почти на самой вершине, в неприступном, отрезанном от всего мира месте, и жить вдали от всего и всех. Прежде чем убрать тетрадку обратно в ящик, я всякий раз переписывал отцовские слова и дату записи к себе в блокнот. Сам я в тетрадках никогда не писал.

Наверное, мы с Бруно действительно жили теперь с отцовской мечтой. Мы встретились вновь в то время, когда жизнь словно взяла паузу: один возраст закончился, начинался другой… Сами мы поняли это куда позднее. Находясь у бармы, мы видели парящих над нашими головами соколов и замерших на страже у своих норок сурков. Глядя вниз, на озеро, порой мы видели рыбаков – одного или двух, иногда кто-то проходил мимо, но путники не смотрели вверх и не пытались нас разглядеть, а мы, в свою очередь, не спускались их поприветствовать. Августовскими вечерами мы ждали, пока все уйдут, чтобы поплавать. Озеро было ледяным, мы соревновались, кто дольше просидит в воде, а потом выскакивали и носились по лугу, пока кровь не начинала опять бегать по венам. У нас тоже имелась самодельная удочка – палка с леской, на которую я, тем не менее, что-то ловил, используя в качестве наживки кузнечиков. Тогда на ужин у нас была жаренная на огне форель и красное вино. Мы сидели у огня и пили, пока не становилось совсем темно.

Теперь я тоже ночевал в горах. Я спал в строящемся доме, под самым окном. В первый раз я долго лежал в спальнике, любуясь звездами и слушая ветер. Даже повернувшись на другой бок, я ощущал присутствие скалы, словно она была наделена магнетизмом или силой притяжения: так бывает, когда лежишь с закрытыми глазами, а кто-то подносит тебе руку ко лбу, и ты ее чувствуешь. Мне казалось, будто я сплю в пещере, выдолбленной в скале.

Как и Бруно, я быстро отвык от цивилизации: в деревню я спускался раз в неделю, неохотно, только чтобы запастись провизией. Странно было, прошагав каких-то пару часов, опять оказаться среди машин. Торговцы обращались со мной как с обычным туристом, разве что немного чудаковатым, и мне это нравилось. Когда я ступал на тропу, чтобы вернуться обратно в горы, сразу становилось легче. Я грузил на мула хлеб, овощи, колбасу, сыр, вино, хлопал его по попе, и дальше мул шагал сам, дорогу он уже выучил. Наверное, мы и правда могли остаться жить в горах, – никто бы этого не заметил.

В конце августа полили дожди. Их я тоже помнил. Такие дни приносят в горы осень: когда появляется солнце, оно уже не такое теплое, лучи света падают косо, тени удлиняются. Когда я был маленьким, окутывавшие вершины стайки неспешных, бесформенных облаков подсказывали, что пора трогаться в путь: я сердился на небо, ведь лето продлилось совсем недолго, разве оно началось не вчера? Разве могло лето так стремительно пролететь?

У бармы дождь уже клонил луговые травы, разрисовывал в горошек озерную гладь. Дождь стучал по нашей крыше, его шум сливался с потрескиванием огня. В те дни мы обшивали еловой вагонкой одну из комнат и, чтобы не замерзнуть, затопили найденную мной печку. Печку мы поставили у каменной стены. Скала за печкой нагревалась и отдавала тепло комнате, еловые доски должны были его сохранить. Но это было дело будущего: пока дом стоял без двери и окон, ветер дул нам в шею, косой дождь заливал внутрь. Было приятно сидеть в доме, закончив работу: глядеть на печку и подбрасывать в нее дрова – найденные в старых развалинах деревяшки.

Однажды вечером Бруно поделился своими планами. Он решил купить дядин выгон. Давно откладывал деньги. Двоюродные братья, радуясь возможности избавиться от плохих воспоминаний, назначили цену. Все, что Бруно накопил, пошло на выплату задатка, на остальное он надеялся взять ссуду в банке. Работа в барме стала генеральной репетицией, теперь Бруно знал, что справится. Если все пойдет хорошо, следующее лето он проведет, как и нынешнее: он хотел отремонтировать строения, купить скот, а через пару лет возродить альпийское пастбище.

– Отличный план, – сказал я.

– Коровы теперь стоят гроши, – ответил Бруно.

– А держать их выгодно?

– Не очень. Но это не важно. Будь дело в деньгах, я бы так и работал каменщиком.

– Тебе надоело?

– Нет, не надоело. Но я знал, что это не на всю жизнь. Я могу этим заниматься, но это не мое призвание.

– А в чем твое призвание?

– Жить в горах.

Сказав это, он посерьезнел. Он редко так говорил, только когда рассказывал о своих предках, древних жителях гор, о которых он узнал, бродя по лесам и одичавшим полям, с детства исследуя заброшенные дома. Раньше ему казалось, что людям суждено уйти отсюда, что ему предначертана та же судьба, что и всем жителям долины. Что лучше смотреть вниз – туда, где работа и деньги, а не вверх – туда, где развалины да дикие заросли. Бруно рассказал, что дядя в последнее время совсем не ухаживал за выгоном. Стул ломался – он сжигал его в печке. Находил сорняк и даже не вырывал. Отец Бруно разражался бранью, если речь заходила о выгоне, коров бы он охотно застрелил. От того, что все постепенно разваливалось, его охватывало злое веселье.

Но Бруно знал, что сам он не такой. Он был далек от отца, от дяди и двоюродных братьев – и в один прекрасный день понял, на кого он похож, от кого у него любовь к горам.

– От твоей мамы, – сказал я. Раньше я об этом не думал и только сейчас догадался.

– Да, – сказал Бруно. – Мы с ней два сапога пара.

Он долго молчал, давая мне возможность взвесить эти слова, потом прибавил:

– Только она – женщина. Если я уйду жить в лес, мне никто ничего не скажет. Если это сделает женщина, скажут, что она ведьма. Если я молчу, кого это волнует? Я просто неразговорчивый. Если молчит женщина – значит, она тронулась умом.

Это было правдой, мы все так думали. Я и сам очень редко разговаривал с его матерью. Даже сейчас, когда я спускался в Грану за продуктами и она давала мне картошку, помидоры и тому. Со времен моего детства она не изменилась – чуднáя женщина, работающая в огороде, на склоне долины, разве что совсем исхудавшая и сгорбившаяся.

Бруно сказал:

– Будь мама мужчиной, она бы жила как ей заблагорассудится. Вряд ли она рвалась замуж. Уж точно не за отца. Ей повезло, что она сумела от него избавиться.

– Как ей это удалось?

– Она перестала разговаривать. И проводила все время с курами. Чего от такой добьешься? Рано или поздно придется оставить ее в покое.

– Это она тебе рассказала?

– Нет. А может, да, но не такими словами. Не важно, кто. Я сам все понял.

Я знал, что Бруно прав. Я сам понял важные вещи о своих родителях. В голове звучали слова: “Ей повезло, что она смогла от него избавиться”. Я подумал, можно ли сказать то же самое о моей маме. Зная ее, я этого не исключал. Может, в ее случае правильнее говорить не о везении, а об облегчении. С отцом было нелегко. Он любил командовать, быть в центре внимания. В его присутствии никого, кроме него, на свете не существовало: он хотел быть тем, вокруг которого строилась наша жизнь.

– А ты? – спросил меня Бруно чуть погодя.

– Что я?

– Чем займешься?

– Наверное, уеду. Если получится.

– Куда?

– Наверное, в Азию. Точно еще не знаю.

Я рассказывал ему, что мечтаю о путешествиях. Я устал от того, что денег на них не хватало: в последние годы я выбивался из сил, но еле сводил концы с концами. Мне ничего особенно не было нужно, кроме свободы колесить по свету. Сейчас, получив отцовское наследство, я покрыл долги и мечтал уехать куда-нибудь. Сесть на самолет и провести несколько месяцев вдали от дома. Как это будет, я представлял себе смутно, хотелось найти интересную историю и попробовать ее изложить. Раньше я никогда не писал.

– Наверное, здорово взять и уехать, – сказал Бруно.

– Поедешь со мной? – предложил я. В шутку, но и не совсем в шутку. Было грустно, что мы уже закончили работу. Раньше мне ни с кем не было так легко.

– Не-е, это не для меня, – ответил Бруно. – Это ты уезжаешь и возвращаешься, а я торчу здесь. Так было всегда, нет?

Когда к сентябрю дом был готов, он выглядел так: одна комната из дерева, другая – из камня. Деревянная комната была большой и теплой, здесь стояли печка, стол, две табуретки, ларь и буфет. Кое-что из мебели мы нашли в разрушенных домах неподалеку, я все починил, почистил и ошкурил, кое-что сколотил для меня Бруно из досок старого пола. Под крышей, у стены-скалы, были антресоли, на которые можно было залезть по приставной лестнице, – самый теплый и уединенный уголок. Стол мы поставили у окна, чтобы, сидя за ним, смотреть наружу. Каменная комната была маленькой и прохладной, мы собирались использовать ее как погреб, мастерскую и склад. Там мы оставили многие инструменты и ненужные доски. Туалета, водопровода и электричества не было, зато окна закрывали толстые стекла и у нас была массивная дверь с засовом, но без замка. На замок запиралась только каменная комната. Это было необходимо, чтобы у нас не своровали инструменты, деревянная комната не запиралась – так делают в горных приютах на случай, если кто-нибудь будет проходить мимо и ему понадобится помощь. Теперь расстилавшийся вокруг дома луг был чистенький, словно сад, дрова лежали в сухом месте под навесом, моя маленькая кривая сосенка смотрела на озеро, хотя с тех пор, как я ее посадил, она не стала ни крепче, ни здоровее.

В последний день я отправился в Грану за мамой. Она надела тяжелые кожаные ботинки, которые я помнил с детства: других горных ботинок у нее никогда не было. Я боялся, что ей будет трудно подниматься, но мы шли вверх неспешно, в ее темпе и ни разу не остановились. Я шагал сзади и смотрел на нее. Больше двух часов мама держала ровный, медленный ритм. Казалось, она просто не способна потерять равновесие или поскользнуться.

Маме очень понравился дом, который построили мы с Бруно. Стоял прозрачный сентябрьский день, воды в реках было мало, на пастбищах увядала и сохла трава, воздух уже был не такой теплый, как в августе. Бруно затопил печку, в доме было уютно, мы сидели у окна и пили чай. Мама всегда любила окна, она долго так сидела и смотрела наружу, пока мы с Бруно собирали вещи, которые предстояло отнести вниз. Потом я увидел, что мама вышла на плато и стала все внимательно разглядывать, словно стараясь запомнить: озеро, камни сыпухи, вершины Гренона, наш дом. Она долго глядела на надпись, которую мы сделали накануне на отвесной скале молотком и зубилом. Я обвел буквы черной краской. Надпись гласила:

ДЖОВАННИ ГУАСТИ

1942–2004

В ПАМЯТЬ О НЕМ ЛУЧШИЙ ГОРНЫЙ ПРИЮТ

Потом мама позвала нас спеть песню. Ее поют, когда умирает кто-то, кто очень любил горы. В песне просят Господа позволить умершему и на том свете гулять по горам. Мы с Бруно знали ее. Мне казалось, что мы все сделали правильно, как надо. Оставалось сказать только одно: я долго думал и решил объявить об этом сейчас, чтобы мама тоже слышала, чтобы у меня был свидетель, который будет об этом помнить. Я сказал Бруно, что хочу, чтобы дом был не моим, а нашим. Моим и его. Чтобы он принадлежал нам обоим. Я не сомневался, что именно этого и хотел отец, что на самом деле отец оставил дом нам обоим, но главное – я сам этого хотел, ведь мы построили его вместе.

– С этой минуты, – сказал я Бруно, – можешь считать этот дом своим, как я считаю своим.

– Ты уверен? – спросил он.

– Да.

– Ну, ладно, – ответил он. – Спасибо.

Потом достал из печки угли и выбросил. Я закрыл входную дверь, взял мула под уздцы, велел маме идти вперед, а потом все четверо пошли, подстраиваясь под мамин шаг, в сторону Граны.

Часть третья

Зима моего друга

Глава 9

О восьми горах мне рассказал много лет спустя старый непалец. Он нес кур вверх по склону Эвереста, направляясь в какой-то горный приют, где им предстояло превратиться в курятину под соусом карри для туристов; на спине у него была клетка, разделенная на десяток отсеков, в клетке кудахтали живые куры. Такой штуковины я никогда не видел. Я видел, как плетеные корзины с шоколадом, печеньем, порошковым молоком, бутылками пива, виски и кока-колы таскали по тропам Непала, чтобы потрафить западным туристам, но ходячий курятник мне еще не встречался. Когда я спросил у мужчины разрешения его сфотографировать, он прислонил клетку к каменной ограде, снял со лба ремень, на котором тащил свой груз, и, улыбаясь, встал в позу рядом с курами.

Пока он отдыхал, мы немного поболтали. Он был родом из области, где я уже бывал, – это его удивило. Он понял, что я не случайный турист, что даже могу выдать пару фраз на непальском, а потом спросил: что привлекает меня в Гималаях? У меня был ответ: я сказал, что там, где я вырос, есть одна гора, которую я очень люблю, и поэтому мне захотелось увидеть самые красивые в мире и самые далекие горы.

– А, – сказал он. – Понятно. Ты обходишь восемь гор.

– Восемь гор?

Мужчина взял прутик и нарисовал на земле круг. Круг получился идеально ровным, видно, что мой собеседник умел рисовать круги. Потом он провел диаметр, потом второй – перпендикулярно первому, потом третий и четвертый по биссектрисам: получилось колесо с восемью спицами. Я подумал, что, рисуя такую фигуру, я начал бы с креста, но азиаты обычно начинают с круга.

– Ты видел такие рисунки? – спросил он.

– Да, – ответил я. – В мандалах.

– Точно, – сказал он. – У нас говорят, что в центре мира стоит высокая-превысокая гора Сумеру. Ее окружают восемь гор и восемь морей. Так устроен наш мир.

Объясняя, он поставил рядом с колесом по маленькой точке у каждого луча, потом нарисовал между точками волнистые линии. Восемь гор и восемь морей. В конце он нарисовал второй круг, вокруг центра колеса, – я подумал, что это заснеженная вершина Сумеру. Он посмотрел на свой рисунок и покачал головой, словно рисовал это бесчисленное множество раз, но в последнее время потерял сноровку. Потом ткнул прутиком в центр и спросил:

– Скажи: кто больше узнал – тот, кто обошел восемь гор, или тот, кто поднялся на вершину Сумеру?

Носильщик кур взглянул на меня и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ: его рассказ мне понравился, я считал, что понял его смысл. Мужчина стер рисунок рукой, но я был уверен, что хорошо запомнил его. “Вот что, – подумал я, – надо обязательно рассказать об этом Бруно”.

В те годы для меня центром мира стал дом, который мы построили вместе. Я жил там подолгу, с июня по октябрь, периодически приводил туда друзей, и они сразу влюблялись в это место, так что наверху у меня всегда была компания, которой мне так не хватало в городе. На неделе я жил там один – читал, писал, рубил дрова, бродил старыми тропами. Я привык к одиночеству. Мне было хорошо, но не вполне. Зато в субботу летом ко мне кто-нибудь непременно приходил – дом переставал напоминать хижину отшельника и превращался в горный приют, вроде тех, в которых я в детстве бывал с отцом. На столе вино, топится печка, разговоры тянутся допоздна, мы все оторваны от мира, все на одну ночь стали братьями. Дома ощущалось тепло доверительных, близких отношений, мне казалось, что он сохранит угли костра нашей дружбы до следующего прихода гостей.

Бруно тоже привлекало тепло нашей бармы. Ближе к вечеру он появлялся на тропе, приносил ломоть томы и бутыль вина, в дверь он стучался, когда уже было темно, словно не было ничего удивительного в том, что ночью, на высоте двух тысяч метров, к вам является сосед. Если я был не один, Бруно с удовольствием подсаживался к столу. Он болтал без умолку, как тот, кто слишком долго молчал и кому не терпится о многом рассказать. В Гране он не мог вырваться за границы своего мира – домов, книг, лесных прогулок, мыслей, с которым не с кем было поделиться. Я понимал, что после тяжелого рабочего дня ему не терпится умыться, переодеться, забыть про усталость и сон и пойти тропой к озеру.

С друзьями мы часто говорили о том, как вместе уйдем жить в горы. Мы читали Букчина[8] и мечтали (или делали вид, что мечтали) превратить одну из заброшенных деревень в экологический поселок, где мы построим собственное общество. Это могло получиться только в горах. Только здесь нас оставили бы в покое. Мы знали, что в Альпах люди уже пытались устроить такие поселения – всякий раз это продолжалось недолго и заканчивалось скверно, но это не мешало нам предаваться фантазиям и только подливало масла в огонь. Как добывать пищу? А электричество? Как строить дома? Нам все равно будут нужны деньги, как их заработать? В какую школу мы отдадим наших детей, если вообще отдадим? А как быть с институтом семьи – более страшным противником общинной жизни, чем институт собственности и органы власти?

Каждый вечер мы играли в утопию. Бруно, на самом деле строивший свою идеальную деревню, забавлялся, разрушая наши планы. Он говорил: без цемента дом не стоит, без удобрений не растет даже трава на пастбищах, а без бензина… посмотрим, как вы будете запасать дрова. А чем вы собираетесь питаться зимой? Полентой и картошкой, как старики? Еще он говорил: вы, городские жители, называете это “природой”. В вашей голове это нечто абстрактное, поэтому и слово абстрактное. У нас говорят “лес, пастбище, ручей, скала” – на все можно показать пальцем. Все можно использовать. То, что использовать нельзя, мы никак не называем, потому что это бесполезная вещь.

Мне нравилось, когда он так рассуждал. Нравилось, что он загорался, услышав наши рассказы о разных проектах, которые кто-то где-то придумал, ведь он единственный среди нас был способен воплотить их в жизнь. Как-то летом он проложил трубу длиной пятьдесят метров от одного из источников, питавших озеро, потом сделал бензопилой углубление в стволе лиственницы и устроил перед домом фонтанчик. Теперь у нас была вода, мы могли пить и умываться, но замысел Бруно заключался в другом: он установил под струю турбину, которую я специально заказал в Германии. Турбина была пластмассовая, шириной в ладонь, похожая на вертушку.

– Эй, Бэрью, ты помнишь? – спросил он, когда наша мельница заработала.

– Конечно, помню.

Турбина заряжала аккумулятор, благодаря которому в доме весь вечер пело радио и горела электрическая лампочка. Работала турбина днем и ночью, она не зависела от погоды, как солнечные батареи или ветряк, ничего не стоила и не потребляла энергии. Вода спускалась с Гренона в сторону озера, а по дороге проходила через наш дом, обеспечивая наши вечерние посиделки светом и музыкальным сопровождением.

Летом 2007 года со мной в горы пришла девушка. Звали ее Лара. Мы были вместе всего пару месяцев. Обычно в это время отношения только начинаются, но для нас они уже заканчивались: я прятался, избегал ее, неожиданно пропадал. Я надеялся, что она просто махнет на все рукой, прежде чем ей станет слишком больно. Метод был проверенный, но в те дни мне все-таки пришлось ей честно во всем признаться. Она страшно обиделась, но к утру успокоилась.

Дни были чудесные, еще и потому, что мы с Ларой понимали: для нас они станут последними. Дом, озеро, камни, хребты Гренона очень нравились Ларе, которая в одиночку совершала длительные прогулки по ближайшим тропам. Я удивился, увидев, как она шагает. У Лары были сильные ноги, спартанская жизнь в горах была для нее. В барме я узнал ее лучше, чем за два месяца, когда мы спали вместе. Лара рассказала, что с детства привыкла умываться холодной водой и сушиться у огня: она выросла в других горах, откуда уехала много лет назад, чтобы пойти учиться, и очень по ним тосковала. Не то чтобы она жалела, что переехала в город. Она знала, что у нее с Турином любовь – с его улицами, людьми, ночами, с работами, которые она выполняла, с домами, в которых она жила, – долгая и прекрасная история любви, но она подошла к концу.

Я ответил, что прекрасно ее понимаю. Со мной тоже произошло нечто подобное. Я поймал грустный взгляд Лары, в котором читались и сожаление, и упрек. После обеда я увидел, как она спустилась к озеру, разделась догола, вошла в воду и доплыла до камня, похожего на скалу. На мгновение я подумал, что, наверное, слишком рано решил ее оттолкнуть. Но потом вспомнил, каково мне было, когда я состоял в отношениях, и прогнал эти мысли.

Тем вечером я пригласил Бруно на ужин. Он опаздывал на год с воплощением своих планов из-за ссуд и разрешений, получение которых все очень замедлило, но теперь ремонт строений был почти завершен. Ни о чем другом он не думал: три года он сражался с банковскими служащими и с местными чиновниками, зимой работал на двух работах, чтобы отложить деньги, которые тратил летом. Бруно был полностью поглощен, почти одержим своим делом, как когда мы начинали ремонтировать отцовский дом. Весь вечер он рассказывал, как устроить хлев с соблюдением всех норм, как оборудовать помещения для изготовления сыра и его выдержки, какое оборудование должно быть медным, а какое стальным, как кладут в старых домах керамическую плитку. Я уже выучил все наизусть, но Лара – нет, во многом Бруно выступал перед ней и ради нее. Мне было смешно глядеть на старого приятеля Бруно, я никогда не видел, как он пытается произвести впечатление на женщину: он выбирал ученые слова, бурно жестикулировал и часто поглядывал на Лару, чтобы проследить ее реакцию.

– Ты ему нравишься, – сказал я Ларе, когда он ушел.

– С чего ты взял?

– Мы с ним двадцать лет знакомы. Бруно – мой лучший друг.

– Не знала, что у тебя есть друзья, – ответила Лара. – Я думала, что, как только друзья появляются у тебя на горизонте, ты сразу же убегаешь.

Я не ответил. Сарказм был самым невинным, чего я мог сейчас от нее ожидать. Чтобы пережить то, что тебя бросают, нужно уметь вести себя с достоинством. Лара умела.

Осенью я собирался в рабочую поездку, когда Бруно отыскал меня в Турине. Я впервые ехал в Гималаи и был вне себя от волнения. Услышав в трубке его голос, я удивился: отчасти потому, что мы оба редко пользовались телефоном, отчасти потому, что мыслями я уже был далеко.

Он сразу перешел к делу: к нему только что приехала в гости Лара. “Лара?” – удивился я. После дней, которые мы провели в горах, мы с Ларой больше не виделись. Теперь она приехала одна, ей захотелось увидеть альпийское пастбище, узнать больше о планах Бруно. Он рассказал ей, что весной собирается открыть сельскохозяйственное предприятие, хочет купить три десятка коров и не продавать молоко на сыроварни, а самому делать сыр, так что придется кого-то нанять. Лара только этого и ждала: место ей нравилось, она выросла среди коров, поэтому она сразу же предложила взяться за эту работу.

Бруно был отчасти польщен, отчасти напуган. О женском присутствии он не думал. Когда он спросил моего мнения, я ответил:

– Думаю, она справится. Она упертая.

– Это я уже понял, – сказал Бруно.

– Так в чем проблема?

– Я только не понял, какие у вас отношения.

– А, – сказал я, – я и сам не знаю. Мы уже месяца два не видимся.

– Вы поссорились?

– Нет. Между нами ничего нет, если она к тебе переберется, я буду только рад.

– Ты уверен?

– Конечно. Все нормально.

– Ну, ладно.

Он попрощался и пожелал мне доброго пути. “Вот человек из прошлого века, – подумал я, – кто бы стал просить разрешения сделать то, что он собирался сделать?” Вешая трубку, я уже знал все, что случится потом. Я был рад за Бруно. И за Лару тоже. Затем я перестал думать о Бруно, о Ларе и вообще обо всех и начал складывать рюкзак, чтобы отправиться в Гималаи.

Первое путешествие в Непал стало для меня путешествием во времени. В дне езды от Катманду, меньше чем в двухстах километрах от городской толпы, начиналась узкая долина – отвесные, заросшие лесами горы, речка, которую не было видно, но которая гремела внизу, деревни, построенные на тысячу метров выше – там, где освещенные солнцем скалы были не такими неприступными. Деревушки связывали между собой тропы – одни крутые подъемы и спуски да легкие веревочные мостики, протянутые над потоками, которые лезвиями разрезали склоны долины. Рядом с деревнями повсюду были устроены террасы с рисовыми полями. Если смотреть сбоку, гора походила на громадную лестницу со скругленными ступенями, которые окаймляли сложенные из камня невысокие ограды, все было поделено на мелкие участки. Октябрь был месяцем сбора урожая – поднимаясь вверх, я видел занятых работой крестьян: женщины, стоя на коленях, срезали растения серпами, мужчины на гумне отбивали колосья, чтобы отделить зерна от соломы. Рис сушили на широких холстах, другие женщины, постарше, тщательно его разбирали. Дети были повсюду. Я увидел, как двое детей вспахивают поле, словно это игра: подгоняют пару худющих быков криками и ударами палки. Я сразу вспомнил желтую трость Бруно, с которой увидел его в первый раз. Ему бы Непал тоже понравился. Здесь до сих пор использовали деревянный плуг, серпы точили речным камнем, грузы таскали на спине в плетеных корзинах. Хотя крестьяне ходили в кроссовках, а из их хижин звучали радио и телевизор, мне казалось, что здесь я нашел живую горную цивилизацию, которая у нас давно вымерла. По дороге мне не встретилось ни одного заброшенного дома.

Я поднимался вместе с четырьмя итальянскими альпинистами, направлявшимися на Аннапурну. Вместе с видеокамерой мне предстояло прожить с ними несколько недель в одной палатке. За работу хорошо платили, и я сразу решил, что такую удачу грех упускать. Мне было интересно снять документальный фильм об альпинистах, увидеть, что будет происходить с группой людей, попавших в экстремальные условия. Но то, что я наблюдал, пока мы шли к лагерю, интересовало меня еще больше. Я решил, что, когда экспедиция завершится, я останусь и один поброжу на небольшой высоте.

На второй день пути в глубине долины показались вершины Гималаев. Тут я увидел, какими были горы на заре жизни. Острые, словно ножи, вершины, которые только что высекли, а время не успело притупить. На высоте шесть-семь тысяч метров лежал снег, наполнявший долину светом. С отвесных скал стекала каскадами вода, подтачивавшая горы и приводившая к оползням – рыжая земля сползала в бурные потоки. С вышины, не замечая суеты внизу, равнодушно взирали ледники. “Вода рождается в горах”, – сказал мне седоусый мужчина. В Непале это хорошо знали, иначе бы они не назвали гору именем богини урожая и плодородия[9]. Я шел по тропе и повсюду встречал воду: воду рек, ручьев, каналов, воду, в которой женщины стирали белье, воду, которую мне хотелось увидеть весной, когда она затапливает рисовые поля и долина словно покрывается тысячами зеркал.

Не знаю, замечали ли все это мои альпинисты. Им не терпелось пройти деревни и воткнуть ледорубы и кошки в сиявший наверху лед. Мне – нет. Я шел вместе с носильщиками и пользовался случаем, чтобы расспросить их обо всем: какие овощи выращивают на здешних огородах, какими дровами топят печки, кому посвящены храмы, встречающиеся нам по пути. В лесах росли не лиственницы и сосны, а причудливые кривые деревья, которые я никак не мог узнать, пока кто-то не сказал, что это рододендроны. Рододендроны! Любимое растение мамы, которое у нас цвело всего несколько дней, в начале лета, окрашивая горы розовым, лиловым и фиолетовым, в Непале превратилось в деревья высотой в пять-шесть метров с черной чешуйчатой корой и масленистыми, как у лавра, листьями. Выше, когда кончился лес, появились не ивы с можжевельником, а заросли бамбука. “Бамбук!” – удивился я. Бамбук на высоте трех тысяч метров. Нам попадались ребята, несшие на спине пучки покачивающихся стволов. В деревнях из бамбука делали крыши: разрезали стволы вдоль и размещали, чередуя половинки то выпуклостью вверх, то выпуклостью вниз, чтобы в сезон дождей с крыши стекала вода. Стены складывали из камня и обмазывали глиной. Я уже все разузнал о здешних жилищах.

В каждом храме носильщики оставляли камешек или росток, найденные в лесу, мне они посоветовали делать так же. Мы вступали в священную землю, здесь и выше в горах запрещалось убивать и есть животных. Поэтому у домов больше не было видно куриц, а на пастбищах коз. Попадались дикие животные, щипавшие траву на крутых склонах, с длинной, почти до земли, шерстью, – мне объяснили, что это гималайские голубые бараны. Гора с голубыми баранами, с напоминающими бабуинов обезьянами, которых я видел в бамбуковых зарослях, и зловещие фигуры грифов на фоне неба. И все же мне было легко. Даже здесь, говорил я себе, где кончается лес и остаются только луга да камни, я у себя дома. Это моя высота, мне здесь хорошо. Вот о чем я думал, ступив впервые на снег.

В следующем году я вернулся в Грану с гирляндой молитвенных флажков, которые я повесил между двух лиственниц и на которые смотрел из окна. Флажки были синие, белые, красные, зеленые и желтые: синий – цвет неба, белый – воздуха, красный – огня, зеленый – воды, желтый – земли. В лесной тени их было прекрасно видно. Я часто разглядывал их после обеда: флажки знакомились с альпийским ветром и танцевали среди ветвей. Мои воспоминания о Непале походили на эти флажки: яркие, теплые. Рядом с ними мои старые горы казались еще печальнее. Я ходил гулять и натыкался повсюду на заброшенные и развалившиеся дома.

Тем не менее даже в Грану проникло нечто новое. Бруно и Лара уже довольно долго жили вместе: рассказывать мне, как все произошло, не было нужды. Мне показалось, что Бруно стал серьезнее: так бывает с мужчинами, когда в их жизни появляется женщина. Лара, напротив, полностью преобразилась, стала счастливее, стряхнула с себя городскую пыль вместе с разочарованием, которое сопровождало ее прежде и от которого не осталось и следа. У нее был звонкий смех, проводя все дни на воздухе, она загорела. Бруно ее обожал. Я вновь не узнавал своего друга: когда в первый вечер мы сидели за столом и я рассказывал о своем путешествии, он постоянно дотрагивался до Лары, поглаживал ее, не упускал случая положить ей руку на колено или на плечо – разговаривая со мной, он постоянно поддерживал физический контакт с ней. В присутствии Бруно Лара выглядела не такой тревожной и неуверенной. Чтобы ответить Бруно, ей было достаточно одного жеста или взгляда: “Ты рядом?” – “Рядом”. – “Правда?” – “Ну конечно”. Мне подумалось: как и все влюбленные, они делают наш мир лучше, но, находясь с ними в одной комнате, чувствуешь себя лишним.

За зиму выпало мало снега, поэтому Бруно решил, что поднимется на пастбище или, как он говорил, в горы, в первую субботу июня. В тот день я тоже ему помог. Он купил двадцать восемь молочных коров, все они были стельными. Коров выпустили из фургона для перевозки животных на площади в Гране. После дороги они нервничали и сразу ринулись вниз по настилу, мыча и бодая друг друга. Они бы убежали неизвестно куда, если бы Бруно, его мать и мы с Ларой не выстроились в круг, чтобы их поймать и успокоить. Фургон уехал. Вместе с двумя черными пастушьими собаками из Граны мы погнали коров вверх по тропе. Бруно шел впереди и кричал “О, о, о!” и “Э, э, э!”, его мать и Лара шли рядом с животными, я замыкал шествие – просто шагал и наслаждался зрелищем. Собаки знали свое ремесло и подгоняли отбившихся коров – лаяли и кусали их за бока, пока те не возвращались в стадо. Собачий лай, обиженное мычание, звон колокольчиков заглушали все прочие звуки: мне казалось, будто я попал на карнавальное шествие или на праздник воскрешения. Стадо поднималось в гору, проходя мимо развалившихся зданий, мимо стен, вокруг которых росла ежевика, мимо серых лиственничных пней, – словно кровь, вновь бежавшая по сосудам и возвращающая телу жизнь. Я гадал, передалось ли охватившее меня праздничное настроение лисам и косулям, которые, разумеется, следили за нами из леса.

Во время подъема Лара подошла ко мне. До этого нам не удавалось поговорить с глазу на глаз, но, видимо, обоим это казалось необходимым. Не знаю, почему она решила поговорить сейчас, когда нас окружало облако пыли и приходилось почти кричать. Лара улыбнулась мне и сказала:

– Год назад никто такого не ожидал, правда?

“Где же мы были год назад? – подумал я. – Наверное, в каком-нибудь туринском баре. Или у нее дома, в постели”.

– Ты рада? – спросил я.

– Очень, – ответила Лара. И опять улыбнулась.

– Тогда и я рад, – сказал я, понимая, что на этом тема закрыта.

В те дни на лугах цвели одуванчики. Рано утром цветы распускались как по команде: казалось, что кто-то провел ярко-желтой ладонью по горам, будто горы залило солнцем. Коровы обожали сладкие цветы одуванчиков: когда мы пришли, они разбрелись по пастбищу, словно гости на пиру. Осенью Бруно выкорчевал весь кустарник, которым заросло пастбище, и оно вновь походило на чудесный сад.

– Проволоку не будешь протягивать? – спросила мать у Бруно.

– Проволоку завтра, – ответил он. – Сегодня пусть веселятся.

– Они вытопчут траву, – возразила она.

– Да нет, – сказал Бруно. – Ничего они не вытопчут, не беспокойся.

Мать покачала головой. За этот день я услышал от нее больше слов, чем за долгие годы знакомства. Она шла вверх довольно быстро, хотя прихрамывала и чуть подволакивала ногу. Я не мог понять, худая она или не очень: она тонула в широкой одежде. Мать Бруно все проверяла, везде заглядывала, советовала, критиковала, ей хотелось, чтобы все было сделано правильно.

К выгону, похоже, вернулась молодость. Дом, хлев и сыроварня, стены и крыша из камня – все было тщательно отреставрировано, хотя внутри находилось современное оборудование. Бруно отправился в сыроварню и вернулся с бутылкой белого – я вспомнил, как много лет назад его дядя поступил так же. Теперь Бруно был здесь хозяином. Сесть было не на что. Лара сказала, что нужно сколотить большой стол и обедать под открытым небом, а пока мы выпили стоя, у входа в хлев, глядя на коров, которые постепенно привыкали к горам.

Глава 10

Бруно упорно доил коров вручную. Он считал, что с нежными животными, которые из-за малейшего пустяка нервничают и пугаются, по-другому нельзя. Минут за пять он получал от одной коровы пять литров молока – неплохой темп, но это означало двенадцать коров в час, два с половиной часа на дойку. На утреннюю он вставал, когда было еще темно. Субботы и воскресенья на пастбище не существовало, Бруно быстро забыл, что такое спать допоздна или валяться с любимой в постели. Но ему нравился ритуал дойки, и он не поручил бы его никому на свете: он проводил часы между ночью и днем в теплом хлеву, стряхивая сон во время работы; доить коров для него было все равно, что будить их, поглаживая одну за другой. Потом коровы слышали запахи луга, пение птиц и начинали нетерпеливо топтаться.

Лара приходила к Бруно в семь, приносила кофе и печенье. Два раза в день она отводила стадо на пастбище. Бруно выливал в чан сто пятьдесят литров молока, к которым прибавлялись сто пятьдесят литров, которые были надоены накануне вечером и с которых он снимал образовавшиеся за ночь сливки. Потом он разводил огонь, добавлял закваску, часам к девяти все было готово: можно отделять сыр от сыворотки и спрессовывать его в деревянных формах. Он брал пять или шесть форм: из трехсот литров молока получалось не больше тридцати килограммов томы.

Для Бруно этот этап был самым таинственным: он никогда не был заранее уверен в удачном исходе. Получится тома или нет, вкусная она окажется или не очень – это была алхимия, над ней он был не властен: он умел только хорошо обращаться с коровами и делать все, как его учили. Из сливок он получал масло, потом мыл чан, бидоны, мешки, убирался в помещении и, наконец, в хлеву – распахивал окна и смывал навоз в стоки.

Тем временем наступал полдень. Бруно перекусывал и ложился поспать часок. Ему снилось, что трава больше не растет, коровы не дают молока, а молоко не сворачивается. Просыпался он с мыслью, что нужно срочно построить загородку для телят или выкопать канаву в том месте, где дожди подтапливали пастбище. В четыре часа коровы возвращались в хлев на вторую дойку. В семь Лара опять уводила их и дальше занималась ими сама, на этом дневная работа заканчивалась, жизнь на пастбище замедлялась, наступал вечерний покой.

В эти часы Бруно и рассказывал мне обо всем. Мы сидели у дома и ждали заката, прихватив с собой пол-литра красного. Мы смотрели на скудные пастбища на теневой стороне, где когда-то искали убежавших коз. Когда начинало темнеть, со дна долины поднимался ветерок: он приносил воздух на несколько градусов холоднее, а еще запах мха, влажной земли и, наверное, косули, которая паслась у края леса. Одна из собак обычно чуяла косулю и пускалась за ней, бросив стадо, – только одна из двух: то одна, то другая, словно собаки договорились, чья очередь охотиться, а чья нести службу. Коровы вели себя спокойно. Колокольчики звенели нечасто, их звук был ниже.

Бруно не любил обсуждать со мной свои проблемы. Он не говорил о долгах, о счетах, о налогах, о выплате ссуд. Он любил пересказывать свои сны, описывать, что он чувствует, когда доит коров, рассуждать о тайне рождения сыра.

– Закваска – кусочек желудка теленка, – объяснял он. – Ты только подумай: желудок нужен теленку, чтобы переварить материнское молоко, а мы берем его и делаем с его помощью сыр. Правильно, нет? Это, конечно, ужасно. А иначе сыр не получится.

– Интересно, кто это придумал? – спросил я.

– Дикий человек.

– Дикий человек?

– У нас рассказывают о диком человеке, который жил в лесу. Косматый, бородатый, одежда из веток. Иногда он обходил деревни, люди его боялись, но все равно оставляли на улице еду – благодарили за то, что он научил нас использовать закваску.

– Человек, похожий на дерево?

– То ли человек, то ли зверь, то ли дерево.

– Как вы его называете на диалекте?

– “Омо сервадзо”.

Было уже почти девять. На пастбище виднелись смутные тени коров. Лара тоже превратилась в тень, закутанную в шерстяную накидку. Она стояла, замерев, и следила за стадом. Когда какая-нибудь корова отходила слишком далеко, Лара окликала ее по имени, а собака сама бежала вслед за ней без всяких приказов.

– А дикая женщина существует? – спросил я.

Бруно прочел мои мысли.

– Она молодец, – сказал он. – Сильная, никогда не устает. Знаешь, о чем я жалею? Мы очень мало времени проводим вместе. Слишком много дел. Встаю в четыре утра, а вечером засыпаю над тарелкой.

– Отложи любовь до зимы, – сказал я.

Бруно рассмеялся.

– Вот именно. Весной в горах рождается мало людей. У нас все рождаются осенью, как телята.

Единственный раз на моей памяти он заговорил о сексе.

– Когда ты на ней женишься? – спросил я.

– Да я готов хоть завтра. Она вот не желает и слышать о свадьбе. Ни в церкви, ни в муниципалитете, нигде. Всё ваши городские моды, поди их пойми.

Мы допили вино. Потом поднялись и пошли в хлев, пока совсем не стемнело. Лара с собакой собирала стадо, тут же появилась вторая – выскочила, откуда ни возьмись: наверное, звон колокольчиков напомнил о долге службы. Коровы не спеша выстроились одна за другой: они поднимались по пастбищу и останавливались у поилки напиться. В хлеву каждая занимала свое место. Бруно прикреплял цепь к ошейнику, а я привязывал хвост к закрепленной наверху веревке, чтобы, лежа, коровы не слишком запачкались. Я научился быстро завязывать особый узел. Потом мы затворяли дверь и шли ужинать, пока коровы в темноте начинали жевать сено.

Потом я возвращался к барме, освещая себе путь налобником. Я мог бы остаться на выгоне, Бруно и Лара всякий раз уговаривали меня не уходить, но что-то заставляло меня всякий раз прощаться с ними и идти в сторону озера. Я словно пытался держаться на должном расстоянии от их семейства, уходя, я проявлял уважение к ним и защищал самого себя.

Защищать приходилось умение быть одному. Я долго привыкал к одиночеству, учился не тяготиться им, воспринимать как нечто нормальное, но отношения с одиночеством все равно не были простыми. Я возвращался к дому и всякий раз привыкал быть один. Если было не облачно, я выключал фонарик. Чтобы разглядеть шедшую среди лиственниц тропинку, хватало света месяца и звезд. В этот час все было неподвижно, слышны были только мои шаги да шум речки, которая бурлила и журчала в спящем лесу. В тишине голос речки был звонким, я мог различить тональность всякой излучины, всякой стремнины, всякого каскада, приглушенные густой листвой и раздававшиеся яснее среди камней.

Наверху даже речка умолкала. В этом месте она исчезала среди скал и уходила под землю. Теперь я слышал низкий звук: ветер гулял по котловине. Озеро казалось пришедшим в движение ночным небом: ветер гонял от берега к берегу стайки невысоких волн, на черной воде вспыхивали звезды – то зажигались, то гасли, то словно выстраивались в ряд, то рассыпались. Я долго стоял и рассматривал их подвижный рисунок. Мне казалось, будто я вижу жизнь – ту жизнь, которая существовала в горах еще до человека. Я ей не мешал, я был желанным гостем: в такие мгновения я всякий раз понимал, что рядом с этой жизнью я никогда не буду одинок.

Однажды утром в конце июля мы с Ларой вместе спустились в деревню. Мне предстояло ненадолго вернуться в Турин, она везла первые круги сыра шестинедельной выдержки. Бруно специально нанял мула – не серого самца, на котором я несколько лет назад возил цемент, а самку с густой темной шерстью – размером поменьше, более приспособленную к жизни на пастбище. Он соорудил для нее деревянное вьючное седло и сложил на него двенадцать кругов сыра – всего килограммов шестьдесят, первый драгоценный груз, который он отправлял в долину.

Для него и для нас это был исторический момент. Хорошенько закрепив груз, он поцеловал Лару, похлопал мулицу по боку и кивнул мне:

– Бэрью, дорогу ты знаешь. – Потом попрощался и пошел чистить хлев. Как во времена стройки, он решил для себя, что перевозкой заниматься не будет: горец остается в горах, а его женщина ходит вверх и вниз и возит грузы. Бруно собирался спуститься, только когда с наступлением зимы предстояло оставить пастбище.

Мы шли гуськом: впереди – я, за мной – Лара и мулица, в хвосте – одна из собак, которая постоянно ходила за Ларой. Мулица не сразу привыкла к грузу и поначалу шагала медленно. Спускаться с ней было труднее, чем подниматься: из-за тяжести она ступала неуверенно, давление на передние ноги возросло, на крутых участках приходилось крепко держать ее под уздцы. Зато ближе к краю пастбища тропа пересекала речку и становилась более пологой. Именно здесь когда-то я смотрел, как Бруно умчался на мотоцикле, прежде чем мы потеряли друг друга из виду на много лет. Отсюда мы с Ларой могли идти рядом, собака то убегала в лес, то возвращалась, выслеживая дичь, мулица шла в шаге от нас. Ее дыхание, доносившееся сзади, и цокот копыт успокаивали.

– Что он имеет в виду, когда называет тебя так? – спросила Лара.

– Как так?

– Бэрью.

– Думаю, он хочет кое о чем напомнить. Он прозвал меня так, когда мы были мальчишками.

– О чем напомнить?

– Об этой дороге. Черт возьми, сколько раз я проделал этот путь вверх и вниз. В августе я каждый день поднимался из Граны и Бруно уходил с пастбища гулять со мной. Потом дядя его лупил, но Бруно было наплевать. Двадцать лет прошло. А теперь мы везем вниз его тому. Все изменилось, и ничего не изменилось.

– А что сильнее всего изменилось?

– Конечно, выгон. А еще речка. Раньше она была совсем другой. Знаешь, мы играли вон там, внизу.

– Да, – сказала Лара. – Игры на речке.

Я помолчал. Думая о тропе, я вспомнил, как в первый раз поднимался по ней с отцом – мы ходили знакомиться с дядей Бруно. Мы с Ларой спускались, а навстречу мне из прошлого поднимался мальчишка, за ним шел его отец. На отце был красный свитер и штаны-пумпы, он пыхтел, как паровоз, и подгонял сына. “День добрый! – сказал я ему неслышно. – Парень-то как несется!” Кто знает, остановился бы отец поздороваться с человеком, который спускался из будущего вместе с девушкой, мулом, собакой и грузом томы.

– Бруно за тебя беспокоится, – сказала Лара.

– За меня?

– Говорит, ты все время один. Ему кажется, тебе плохо.

Я рассмеялся.

– Вы и это обсуждаете?

– Иногда.

– А ты как считаешь?

– Не знаю.

Она помолчала и ответила иначе:

– Я считаю, ты сам так решил. Рано или поздно ты устанешь от одиночества и найдешь себе кого-нибудь. Но ты сам так решил, значит, тебе это подходит.

– Правильно, – сказал я.

Потом, чтобы ее рассмешить, прибавил:

– А знаешь, что он мне рассказал? Что он звал тебя замуж, а ты и слышать не хочешь.

– За этого сумасшедшего? – ответила она со смехом. – Ни за что!

– Почему?

– Кто же пойдет замуж за человека, который не желает спускаться с гор? Который потратил все деньги, чтобы сидеть себе наверху и варить сыр?

– Это плохо? – спросил я.

– Ты сам подумай. Мы проработали полтора месяца, и это – все, что мы получили, – сказала она, кивая в сторону мула.

Лара посерьезнела. Некоторое время она молчала, вспомнив о своих тревогах. Мы уже почти пришли, когда она сказала:

– Мне очень нравится то, что мы делаем. Даже когда целый день льет дождь, а я пасу коров и мокну. На душе спокойно, можно обо всем подумать. Здесь понимаешь, что многое вовсе не важно. С точки зрения денег, это безумие. Но сейчас мне такая жизнь нравится. Ничего другого я не хочу.

На площади в Гране между трактором, бетономешалкой и моей машиной, прождавшей меня целый месяц, стоял белый фургончик. У дороги двое рабочих копали канаву. Нас ждал человек, которого я никогда не встречал: ему было лет пятьдесят, внешне ничего необычного, но было странно видеть машины, асфальт, чистую одежду, слышать шум моторов, проведя много дней в горах с животными.

Я помог Ларе выгрузить сыр, мужчина проверил каждый круг: пощупал корку, понюхал, постучал костяшками пальцев, проверяя, нет ли в сыре полостей. Сыр ему вроде понравился. В фургоне у него были весы: он взвесил круги сыра, сделал пометки в книге учета, выписал Ларе квитанцию. В квитанции был указан их первый заработок. Сидя в машине, я смотрел на Лару, пока она разглядывала цифры, но не понял ее реакции. Лара помахала мне рукой и пошла обратно по тропе с мулицей и собакой. Они исчезли в лесу – вернее, лес принял их обратно как своих жителей.

В Турине я освободил квартиру, в которой прожил последние десять лет. Теперь я редко здесь бывал, квартира была не нужна, однако, съезжая, я почувствовал грусть. Я хорошо помнил, как воспринял переезд сюда, когда, казалось, город сулил мне удивительное будущее. То ли я обольщался, то ли он не сдержал слова, но освободить за один день дом, который я наполнял много лет, вынести, не разбирая, вещи, которые я приносил сюда: то одну, то другую – это было словно забрать обручальное кольцо, смириться с отступлением.

Приятель согласился сдавать мне недорого комнату, когда я буду приезжать в Турин. Все ненужное я убрал в коробки и отвез к маме в Милан. С автострады мне был виден массив Монте-Роза, вырисовывающийся над дымкой тумана как мираж; в городе от жары плавился асфальт, мне казалось бессмысленным перевозить вещи с места на место, бегать вверх и вниз по лестницам, искупая неизвестно какую прошлую вину.

В это время мама находилась в Гране, я прожил больше месяца один в нашей старой квартире. Днем я ходил по офисам продюсеров, с которыми работал, вечером глядел из окна на машины, воображая, что под асфальтом заточена обессилевшая река. Ничего здесь не было моим, и сам я не принадлежал здесь никому и ничему. Я старался получить заказ на съемки серии документальных фильмов о Гималаях, чтобы надолго уехать. Прежде чем найти того, кто решился доверить мне эту работу, я провел массу встреч впустую. В конце концов я получил сумму, которая покрывала проезд и больше почти ничего, но мне этого было достаточно.

Когда в сентябре я вернулся в Грану, воздух уже был холодный, в деревне начали топить. Выйдя из машины, я почувствовал, что от меня противно пахнет: я пошел по тропе и, как только смог, вымыл лицо и шею, а в лесу потер ладонями веточку лиственницы. Это был мой ритуал, который я выполнял всякий раз, но я уже знал, что по-настоящему смою с себя город только через несколько дней.

Пастбища в долине начинали желтеть. На землях Бруно, за деревянным мостом, весь берег речки покрывали следы копыт: отсюда и выше травы больше не было, ее скосили, почву удобрили, местами земля была разрыта коровами, которые слышали запах грозы и пугались. Сейчас и я слышал запах грозы, а еще навоза и дыма, шедшего из трубы Бруно. В это время он обычно варил сыр, поэтому я решил не останавливаться и навестить его позднее.

Пройдя мимо хлева, я услышал колокольчики и увидел, что Лара пасет коров высоко, далеко от тропы, на склоне, где еще оставалось немного травы: я помахал ей, Лара, давно заметившая меня, помахала в ответ закрытым зонтиком. Закапал дождь, после ночей, когда я почти не спал из-за жары или видел тревожные сны, навалилась усталость. Хотелось одного: дойти до бармы, растопить печку и лечь спать. Ничто так не возвращало мне силы, как долгий сон в моей горной норе.

Три дня стоял туман, я не отходил далеко от дома. Я сидел у окна и смотрел, как облака поднимаются из долины и уплывают в лес: они пробирались между лап лиственницы и приглушали краски моих молитвенных флажков, а потом и вовсе их стирали. Из-за низкого давления гас огонь в печке, дым шел в комнату: я читал или писал и постепенно коптился. Тогда я выходил в туман и, чтобы размяться, спускался к озеру. Я бросал камешек, бесследно исчезавший задолго до того, как плюхнуться в воду, и воображал, как к нему спешат стайки любопытных рыб. Вечерами я слушал швейцарское радио и думал: что принесет мне следующий год? Я словно готовился к великим свершениям, а пока переживал инкубационный период.

На третий день в дверь постучали. Это был Бруно. Он сказал:

– Значит, ты правда вернулся? Пошли в горы?

– Сейчас? – удивился я, ведь вокруг было белым-бело. Наверное, стоял полдень, но могло быть и утро, и вечер.

– Пошли, я кое-что тебе покажу.

– А коровы?

– Да ладно, коровы. Не умрут.

Мы стали подниматься по склону – по тропе, которая вела к верхнему озеру. Бруно был в резиновых сапогах до колена, выпачканных в навозе. На ходу он рассказал, что ему пришлось залезть в навозную яму – вытащить корову, которая свалилась туда в тумане. Бруно рассмеялся. Он почти бежал, я еле за ним поспевал. Он рассказал, что одну из собак укусила гадюка: Бруно догадался об этом, когда увидел, что собака все время крутится у воды, никак не может напиться. Осмотрев ее, он нашел на раздувшемся брюхе след укуса. Собака еле держалась на ногах, Лара уже собиралась положить ее на мулицу и отвезти к ветеринару, но потом мать Бруно велела отпаивать ее молоком, одним молоком, не давать воды и не кормить, теперь собака поправилась и постепенно приходила в себя.

– Про животину всегда узнаешь что-то новое, – сказал Бруно. Он покачал головой и вновь зашагал так быстро, что я за ним еле поспевал. До самого озера он все рассказывал о коровах, молоке, навозе, траве: в мое отсутствие произошло много такого, о чем я должен был знать. В будущем он собирался привезти на выгон кроликов и куриц, но нужно было сначала построить крепкие ограды – вокруг было много лис. И орлов. – Кто бы мог подумать, – сказал Бруно, – что для домашних животных орел страшнее лисы.

Он не спросил про мои дела в Турине и Милане. Его не волновало, чем я занимался целый месяц. Он говорил о лисах, орлах, кроликах и курицах и, как всегда, делал вид, что города не существует, что у меня нет никакой другой жизни вдали отсюда: наша дружба жила в этих горах и происходившее внизу ее не касалось.

– Как твое хозяйство? – спросил я, пока мы отдыхали на берегу меньшего озера.

Бруно пожал плечами.

– Хорошо, – ответил он.

– Расходы покрываешь?

Бруно поморщился. Он взглянул на меня так, словно я затронул неприятную тему, желая испортить ему хороший день. Потом сказал:

– Счетами занимается Лара. Я пробовал вести учет, но, похоже, я к этому не пригоден.

Мы поднимались по сыпухе в густом тумане. Не по тропе, каждый шел где хотел. Пирамидки было не разглядеть, мы почти сразу перестали на них ориентироваться и выбирали путь инстинктивно, следуя наклону горы и линиям, которые подсказывали рассыпанные камни. Мы поднимались вслепую, выше или ниже я то и дело слышал шум камней, на которые наступал Бруно, видел его фигуру и следовал за ней. Если мы слишком отдалялись друг от друга, один окликал “О?”, другой отвечал “О”. Мы сверяли курс, как лодки в тумане.

Потом я заметил, что свет изменился. Теперь на скалы передо мной ложились тени. Я поднял глаза и увидел, как за редеющими сырыми клубами просвечивает голубизна. Еще несколько шагов – и я вынырнул из тумана, внезапно оказавшись под ярким солнцем; над головой – сентябрьское небо, под ногами – плотные белые облака. Мы поднялись намного выше 2500 метров. Немногочисленные вершины выступали из тумана, словно гряда островов, как торчащая из воды часть хребта.

Еще я увидел, что мы не вышли к вершине Гренона, мы сбились с дороги – по крайней мере, с обычной дороги. Вместо того чтобы пройти по сыпухе к перевалу, я решил сразу подняться на гребень и дальше следовать по нему. Я знал, что это вовсе не трудно. Карабкаясь вверх, я мечтал о том, что стану первым, кто поднялся в этом месте, обо мне напишут в летописи Альпийского клуба: “Северо-западный хребет Гренона, первый одиночный подъем, Пьетро Гуасти, 2008 год”. Однако чуть выше, на уступе, я нашел ржавые банки из-под мясных или рыбных консервов: много лет назад их бросали прямо в горах, а не уносили обратно в долину, как теперь. Так я в очередной раз убедился, что у меня были предшественники.

Мой хребет от обычного пути отделяло ущелье, причем с подъемом склон становился все круче. Бруно шел ущельем: я увидел, что на крутых участках он применяет собственную технику: он опирался на руки и поднимался, словно на четырех лапах, стремительно, инстинктивно выбирая опору и правильно распределяя вес. Иногда почва осыпалась у него под ногами или под руками, но он успевал пройти вперед: камни летели вниз, оползни отмечали его следы. “Омо сервадзо”, – подумал я. Я забрался на вершину раньше Бруно и успел полюбоваться его новым стилем.

– У кого ты научился так подниматься? – спросил я.

– У серн. Я смотрел на них, а потом подумал: надо и мне так попробовать.

– Получилось?

– Не знаю. Надо еще потренироваться.

– Ты знал, что мы поднимемся над облаками?

– Я надеялся.

Мы присели у кучки камней, где я однажды нашел тетрадку с отцовской записью. Солнце освещало камни, подчеркивая все выступы и углубления. С той же беспощадностью оно осветило лицо Бруно: новые морщинки вокруг глаз, тени под скулами, складки, которые я не помнил. Первый год на выгоне дался ему нелегко.

Я подумал, что сейчас самое время рассказать о своем путешествии. Я объяснил, что в Милане нашел финансирование, чтобы уехать, по крайней мере, на год. Мне хотелось обойти разные районы Непала и рассказать о жителях тамошних гор: в долинах Гималаев проживало много народностей, совсем непохожих друг на друга. Я собирался отправиться в октябре, как только закончится сезон дождей. Денег у меня было мало, зато в Гималаях было много знакомых, которые могли мне помочь и приютить. Я рассказал, что съехал с туринской квартиры, что у меня больше нет дома, да он и не нужен, что, если в Непале все сложится, я там задержусь.

Бруно слушал меня молча. Когда я закончил, он немного подумал над тем, что следовало из моего рассказа. Глядя на Монте-Роза, он сказал:

– Помнишь, как мы тогда поднимались с твоим отцом?

– Конечно, помню.

– Знаешь, я иногда об этом вспоминаю. Как ты думаешь, лед, который мы видели в тот день, добрался до самой долины?

– Не думаю. Наверное, он еще на полпути.

– Мне тоже так кажется.

Потом он спросил:

– Гималаи похожи на нас?

– Нет, – ответил я. – Совсем непохожи.

Было непросто объяснить, почему, но я решил попробовать:

– Представляешь огромные рухнувшие памятники – как в Риме или Афинах? Древние храмы, от которых осталось несколько колонн, на земле валяются камни, из которых некогда были сложены стены? Так вот, Гималаи похожи на древний храм. Ты словно всю жизнь видел руины и вдруг видишь храм, каким он был.

Я сразу пожалел, что завел этот разговор. Бруно смотрел на тянувшиеся над облаками ледники, и я подумал, что все следующие месяцы буду помнить его таким – хранителем этих камней.

Он поднялся:

– Пора на дойку. Ты тоже спустишься?

– Наверное, еще немного посижу.

– Правильно. Кому охота возвращаться вниз?

Он пошел тем же ущельем, которым пришел, и исчез среди скал. Спустя несколько минут я увидел его метров на сто ниже. Внизу, чуть севернее, тянулась белая полоска: Бруно пересек сыпуху, чтобы дойти до снега. Добравшись, попробовал его ногой – насколько он рыхлый. Потом взглянул вверх, на меня, и помахал рукой, я в ответ тоже сделал широкий взмах, чтобы было видно издалека. Видимо, снег был покрыт настом, потому что Бруно прыгнул на него и сразу набрал скорость: он ехал вниз, широко расставив ноги, скользя в резиновых сапогах, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие; мгновение – и его поглотил туман.

Глава 11

Анита родилась осенью, как и все горцы.

Меня в тот год не было, в Непале я столкнулся с неправительственными организациями и начал с некоторыми из них сотрудничать. Я снимал документальные фильмы в деревнях, где строили школы и больницы, осуществляли проекты, поддерживавшие сельское хозяйство и дававшие работу женщинам, иногда организовывали лагеря для беженцев из Тибета. Не всё, что я видел, мне нравилось. В Катманду всем заправляли политики, занятые собственной карьерой. Зато в горах мне встречались самые разные люди – от старых хиппи до студентов, работавших на международные организации, от врачей-волонтеров до альпинистов, которые в перерыве между экспедициями трудились каменщиками. Здесь тоже присутствовали амбиции и борьба за власть, но вместе с тем было много идеализма. А мне среди идеалистов было легко и покойно.

В июне я находился в Мустанге – граничащем с Тибетом засушливом плоскогорье, где в рыжих скалах прятались белые домики, когда мама написала, что только что приехала в Грану и обнаружила, что Лара на пятом месяце. Мама сразу вспомнила о профессиональном долге. Все лето она посылала мне отчеты, больше похожие на медицинские бюллетени: в июне Лара на пастбище подвернула ногу и потом долго хромала, в июле Лара, у которой была очень светлая кожа, убирала на солнце сено и у нее подскочила температура, в августе, когда у Лары уже отекали ноги и болела спина, она продолжала дважды в неделю возить на мулице сыр в деревню. Мама велела ей больше отдыхать. Лара ее не слушала. Когда Бруно предложил нанять работника, она возмутилась и заявила, что все коровы тоже ходят брюхатые, и ничего, более того, видя, насколько невозмутимы коровы, Лара тоже успокаивалась.

Я находился в Катманду, был самый разгар сезона дождей. Каждый день на город обрушивалась гроза. Тогда сумасшедшее движение мотоциклов и велосипедов останавливалось, стаи бродячих собак забивались под навесы, улицы превращались в потоки грязи и мусора, а я прятался где-нибудь, где был телефон, и, сидя перед доисторическим компьютером, читал новости. Мама меня удивляла. Я не знал, кто меня больше восхищал: Лара, вынашивавшая первенца на альпийском выгоне, или семидесятилетняя женщина, которая пешком забиралась в гору, чтобы ее навестить, и раз в месяц ездила с ней в больницу. В августе сделали очередное УЗИ и точно установили, что у них будет девочка. Лара по-прежнему ходила на пастбище, хотя с таким животом она могла только шагать перед стадом или следить за ним, сидя под деревом.

В последнее воскресенье сентября, вычищенные, с блестящей шерстью, в узорчатых ошейниках с парадными колокольчиками коровы спустились в долину, пройдя торжественным парадом в честь закрытия сезона. Бруно отвел их в хлев, который он снял на зиму, теперь оставалось только ждать. Видимо, он как горец в свое время что-то прикидывал, потому что Лара вскоре родила, словно и это было сезонной работой.

Я помню, где находился, когда получил известие от мамы: в нижней Долпе, на берегу озера, удивительно похожего на альпийское, окруженного еловыми лесами и буддийскими храмами. Со мной была девушка, с которой я познакомился в Катманду. Она работала в сиротском доме, но в эти дни мы решили взять короткий отпуск и поехать в горы вдвоем. В приюте, на высоте 3500 метров, где не было печки и стены сделаны из выкрашенных в голубое реек, мы соединили два спальника, залезли в них и тесно прижались друг к другу: она спала, а я смотрел в окно на звездное небо и верхушки деревьев. Потом взошла луна. Я долго не мог уснуть и все думал о своем друге Бруно, который стал отцом.

Вернувшись в 2010 году в Италию, я обнаружил, что страна охвачена непонятным экономическим кризисом. В Милане это было сразу заметно по опустевшему аэропорту: четыре самолета на несколько километров посадочных полос, блестящие витрины дорогих бутиков, куда никто не заходил. Из поезда, который вез меня в город и в котором из-за кондиционера июльским вечером воздух был ледяным, я видел повсюду стройплощадки, заборы, замершие строительные краны, вдалеке – небоскребы причудливой формы. Я не мог взять в толк, почему во всех газетах твердят, что денег больше нет, а в Милане (как и в Турине) идет бурное строительство, как в золотое время. Визиты к старым друзьям напоминали посещение родственников в больнице: продюсерские компании, рекламные фирмы и телеканалы, с которыми я сотрудничал, разорялись и закрывались, многие мои приятели сидели на диване и ничего не делали. Им было около сорока, а приходилось хвататься за любую работу или брать деньги у родителей-пенсионеров. “Оглянись, – сказал мне один из них, – видишь, везде растут дома? Кто нас обкрадывает?” Повсюду я сталкивался с разочарованием и злостью, с болью обманутого поколения. Душу грела мысль, что в кармане у меня лежит обратный билет.

Через несколько дней я на автобусе поехал в горы, потом на въезде в долину пересел в другой автобус и вышел у бара, куда мы с мамой ходили звонить. Наша красная телефонная кабина давно исчезла. Как и в те дни, дальше я отправился пешком. Старая тропа пересекала повороты асфальтированной дороги и сразу же терялась среди листвы и зарослей ежевики, так что я не столько держался тропы, сколько шел по памяти через лес. Выйдя из него, я обнаружил, что рядом с развалинами башни торчит ретранслятор сотовой связи, а внизу реку перекрывает цементная дамба. Образовавшийся водоем после оттепели заполнен грязью: экскаватор вычерпывал ее и выгружал на берегу, его гусеницы и илистый песок уничтожали поля, на которых Бруно играл в детстве.

Потом, как обычно, я прошел Грану и почувствовал, что вся городская отрава осталась у меня за спиной. С похожим чувством в Аннапурне я входил в священную долину: только здесь не было религиозных запретов, все оставалось неизменным, потому что об этом месте забыли. Я нашел полянку, которую мы с Бруно в детстве называли “лесопилкой”: здесь до сих пор были рельсы и вагонетка – их много лет назад использовали, когда пилили доски. Неподалеку начиналась канатная дорога, по ней доски доставляли на альпийские выгоны: привязанный к стволу лиственницы стальной трос сросся с корой. О горах моего детства забыли, потому что они ничего не стоили, вот им и повезло. Я замедлил шаг, как шептали мне непальские носильщики на большой высоте: “Бистаре, бистаре”[10]. Мне не хотелось, чтобы все произошло слишком быстро. Всякий раз, возвращаясь в горы, я словно возвращался к самому себе, в места, где я был собой, где мне было хорошо.

На выгоне меня ждали к обеду. Бруно, Лара, маленькая Анита, которой еще не исполнилось и года, играла на одеяльце на лугу, моя мама не спускала с нее глаз. Мама сказала: “Это дядя Пьетро, гляди, Анита!” И сразу поднесла мне ее, чтобы мы подружились. Девочка недоверчиво поглядела, потом заинтересовалась моей бородой: схватилась за нее и потянула, издала непонятный звук и засмеялась своему открытию. Мама была совсем не похожа на пожилую женщину, с которой я попрощался перед отъездом. Не только она, но и все вокруг выглядело живее: здесь были курицы и кролики, мулица, коровы, собаки, на огне готовилась полента, тушилось мясо, стол накрыли под открытым небом.

Бруно так мне обрадовался, даже обнял. Обычно мы так не делали. Пока он сжимал меня в объятьях, я удивился: что-то переменилось? Когда мы оторвались друг от друга, я вгляделся в его лицо, морщины, седину, потяжелевшие с годами черты. Мне показалось, что и он ищет во мне приметы возраста. Это по-прежнему были мы? Потом он усадил меня во главе стола и налил до краев четыре стакана – выпить за мое возвращение.

Я уже отвык от вина и мяса, у меня голова пошла кругом. Я болтал без умолку. Лара и мама по очереди вставали взглянуть на Аниту, пока она не задремала – по знаку или молчаливому соглашению мама встала, взяла ее на руки и отошла в сторону, убаюкивая. Я привез в подарок чайник, чашки и пачку черного чая. После обеда я приготовил его на тибетский манер – со сливочным маслом и солью, хотя у здешнего масла был не такой яркий и горький вкус, как у масла из молока яка. Готовя чай, я рассказал, что в Тибете масло используют повсюду: сжигают в светильниках, женщины смазывают им волосы, его перемешивают с костями при небесном погребении.

– При чем? – удивился Бруно.

Я объяснил, что на высокогорье недостаточно дерева, чтобы сжигать трупы: с них сдирают кожу и кладут на вершине холма на съедение грифам. Через несколько дней остаются одни кости. Тогда череп и скелет дробят, смешивают с маслом и мукой, и птицы съедают эту смесь без остатка.

– Какой ужас, – сказала Лара.

– Почему? – возразил Бруно.

– Ты представляешь? Труп бросают на землю, и птицы раздирают его на куски.

– Лежать в яме не намного веселее, – сказал я. – Все равно тебя кто-нибудь съест.

– Да, но, по крайней мере, никто этого не увидит, – возразила Лара.

– А по-моему, это здорово, – сказал Бруно. – Корм для птиц.

Зато чай Бруно не понравился, он выплеснул содержимое своей и наших чашек и налил в них граппы из бутыли. Теперь мы трое были немного пьяны. Бруно обнял Лару за плечи и спросил:

– А девушки в Гималаях какие? Такие же красивые, как в Альпах?

Сам того не желая, я нахмурился. И буркнул что-то в ответ.

– Ты ведь там не стал буддийским монахом, правда? – спросил Бруно. Но Лара поняла, что мне не хочется об этом говорить, и ответила за меня:

– Нет, нет. Подруга у него есть.

Бруно взглянул мне в лицо и рассмеялся, поняв, что это правда, а я невольно поискал глазами маму, которая стояла слишком далеко и не могла нас слышать.

Потом я прилег под старой лиственницей – одиноким деревом, возвышавшимся среди лугов. Я лежал, прикрыв глаза, положив руки за голову, смотрел сквозь ветви на вершины и хребты Гренона и дремал. Этот вид всегда напоминал об отце. Я подумал, что, сам того не желая, отец создал причудливую семью, членом которой я и был. Что бы он сказал, увидев, как мы все вместе обедаем. Его жена, сын, его второй, “горный”, сын, молодая женщина и маленькая девочка. “Будь мы братьями, – подумал я, – Бруно оказался бы старшим. Из нас двоих он был тем, кто строил. Строил дома, семьи, хозяйства: старший брат со своими землями, со своим скотом, со своим потомством. Я был младшим братом, который все проматывал. Не женился, не заводил детей и бродил по свету, месяцами не давая о себе знать, а потом являлся домой в праздничный день, да еще к самому обеду. Кто бы мог подумать, правда, папа?” За этими пьяными фантазиями я уснул на солнышке.

Тем летом я провел с ними пару недель. Не так много, чтобы перестать чувствовать себя гостем, но и не так мало, чтобы сидеть сложа руки. Два года моего отсутствия оставили в барме немало следов, когда я увидел свой дом, мне захотелось попросить у него прощения: вокруг уже выросли сорняки, обшивка крыши местами поехала и развалилась, уезжая, я забыл убрать трубу дымохода, торчавшую из стены, – снег сломал ее и попал в комнату, пришлось все чинить. Еще пара-тройка лет, и гора заберет дом обратно, вновь превратит в груду камней. Я решил все дни заниматься домом и подготовить его к моему очередному отъезду.

Находясь у Бруно и Лары, я обнаружил, что в мое отсутствие еще кое-что пошло не так. Когда мамы не было, а Анита спала, счастливая ферма превращалась в убыточное предприятие, а мои друзья – в двух постоянно ссорящихся хозяев. Лара только об этом и твердила. Она рассказала, что выручки за сыр не хватает, чтобы выплачивать ссуду. Все, что они с Бруно зарабатывали, они тратили, откладывать не получалось, а долг перед банком не уменьшался. Летом еще было ничего: живя в горах, они, по крайней мере, обеспечивали себя всем или почти всем. Зимой, когда приходилось арендовать хлев и покрывать другие расходы, становилось совсем туго. Чтобы выплатить старые долги, приходилось влезать в новые.

Тем летом Лара решила упростить процесс и работать напрямую с магазинами, а не через перекупщика, которого я видел в тот день, хотя ей это прибавляло немало работы. Дважды в неделю она оставляла дочку у моей мамы в Гране и объезжала на машине магазины. В это время Бруно на выгоне приходилось справляться со всем самому. Найми они кого-нибудь, затея потеряла бы смысл.

Пока Лара рассказывала мне все это, Бруно недовольно хмыкал. Однажды вечером он сказал:

– Может, сменим тему? Мы с Пьетро так редко видимся, неужели нам не о чем поговорить, кроме как о деньгах?

Лара обиделась.

– И о чем же мы будем говорить? – спросила она. – Не знаю, может, о яках? Что скажешь, Пьетро, не заняться ли нам разведением яков?

– Отличная мысль, – отозвался Бруно.

– Слыхал? – спросила меня Лара. – Он живет на вершине горы, а мы – простые смертные, куда нам до него. – Потом она сказал Бруно: – Ты сам загнал себя в угол.

– Вот именно, – ответил Бруно. – Это мои долги, не переживай.

Услышав это, Лара обиженно взглянула на него, поднялась и ушла. Он сразу пожалел, что ответил ей резко.

– Она права, – сказал Бруно, когда мы остались одни. – Но что поделать, работать больше я не могу. Если все время думать о деньгах, это все равно не поможет, лучше уж думать о чем-то хорошем, правда?

– Сколько вам нужно? – спросил я.

– Какая разница. Если я скажу, ты испугаешься.

– Я могу тебе помочь. Останусь здесь и проработаю до завершения сезона.

– Да нет, спасибо.

– Платить не надо. Мне в охотку.

– Нет, – сухо ответил Бруно.

До моего отъезда мы к этой теме больше не возвращались. Лара держалась в стороне – обиженная, встревоженная, занятая хлопотами с дочкой. Бруно делал вид, будто ничего не произошло. Я часто ходил в Грану за материалами, чтобы починить свой дом: я подновил цемент, заделал трубу дымохода, выдрал сорняки. Для крыши заказал такие же лиственничные доски, какие мы использовали при строительстве. Как раз, когда забравшись наверх, я менял старые доски на новые, появился Бруно – наверное, он хотел сходить в горы, но, увидев меня на крыше, взялся помочь.

Эту работу мы проделывали шесть лет назад. Мы быстро все вспомнили. Бруно выдирал гвозди из старой доски, я сбрасывал ее на луг, потом клал новую и придерживал ее, пока Бруно прибивал. Мы понимали друг друга без слов. На час мы словно вернулись в то лето, когда наши жизненные пути еще не определились и у нас не было других задач, кроме как сложить стену или затащить наверх балку. Мы все закончили очень быстро. Крыша стала как новенькая, и я пошел к источнику за двумя банками пива, которые лежали в ледяной воде.

Тем утром я снял молитвенные флажки, выцветшие и потрепанные ветром, и сжег их в печке. Потом повесил новые – не между двумя деревьями, а между скалой и углом дома, вспоминая ступы, которые я видел в Непале. Флажки развевались на ветру над словами, посвященными отцу, и словно благословляли его. Когда я вернулся, Бруно разглядывал флажки.

– Что на них написано? – поинтересовался он.

– Это молитвы, в которых просят послать удачу, – сказал я. – Процветание. Мир. Гармонию.

– И ты в это веришь?

– Во что, в удачу?

– Да нет, в молитвы.

– Не знаю. Но у меня от флажков поднимается настроение. Это уже немало, правда?

– Да, ты прав.

Я вспомнил о нашем талисмане и поискал его глазами. Маленькая сосенка была на своем месте – такая же кривая и тоненькая, какой я ее посадил, но все-таки живая. Ей предстояло встретить седьмую зиму. Деревце тоже покачивалось на ветру, но не вызывало мыслей о мире и гармонии. Скорее, оно символизировало упорство. Желание жить во что бы то ни стало. Мне подумалось, что в Непале это не считается добродетелью. В Альпах, возможно, да.

Я открыл пиво. Протянул Бруно и спросил:

– Каково это, быть отцом?

– Каково это? – отозвался он. – Мне бы самому понять.

Он взглянул на небо и прибавил:

– Пока что легко, я беру ее на руки и глажу, как крольчонка или котенка. Это я умею, тут ничего нового. Трудно станет, когда придется что-нибудь ей рассказывать.

– Почему?

– Что я могу рассказать? Я в жизни ничего, кроме этого, не видел.

Сказав “этого”, он взмахнул рукой, показав на озеро, лес, луга и лежащие перед нами сыпухи. Я не знал, уезжал ли он когда-нибудь отсюда и если да, то надолго ли. Я никогда его об этом не спрашивал: отчасти, чтобы не обидеть, отчасти потому, что его ответ ничего бы не изменил.

Бруно сказал:

– Я умею доить коров, умею делать сыр, могу срубить дерево, построить дом. Если бы я умирал с голоду, я бы мог выстрелить в зверя и съесть его. Меня этому учили с детства. А кто учил меня быть отцом? Уж точно не мой отец. В конце концов, чтобы он оставил меня в покое, пришлось прогнать его пинками. Я тебе никогда не рассказывал?

– Нет, – ответил я.

– Так вышло. Я целыми днями работал на стройке, я был сильнее него. Наверное, я здорово его отлупил, потому что с тех пор он больше не показывался. Бедняга.

Он опять взглянул на небо. Ветер, колыхавший мои флажки, гнал облака за хребет. Бруно сказал:

– Слава богу, Анита – девочка. Ее можно просто любить.

Я никогда не видел его настолько подавленным. Все шло совсем не так, как он мечтал. Такое же бессилие я чувствовал, когда мы были детьми и Бруно мог молчать целый день, пребывая в унынии, которое казалось мне глубоким и безнадежным. Если бы я, старый друг, знал, как поднять его настроение!

Прежде чем Бруно ушел, я вспомнил историю о восьми горах и подумал, что она ему понравится. Я рассказал ее, стараясь повторить каждое слово, каждый жест носильщика куриц. Мандалу я нарисовал гвоздем на доске.

– Значит, ты обходишь восемь гор, а я поднимаюсь на гору Сумеру? – спросил Бруно в конце.

– Похоже, что так.

– И кто из нас двоих чего-то добьется?

– Ты, – ответил я. Не только, чтобы подбодрить его, я действительно так считал. Думаю, и он тоже.

Бруно ничего не ответил. Он только еще раз взглянул на рисунок, чтобы получше запомнить. Потом похлопал меня по плечу и спрыгнул с крыши.

Хотя я совсем этого не планировал, но в Непале я тоже начал заниматься детьми. Не в горах, а на окраине Катманду, которая растянулась на всю долину и выглядела как трущобы в любой другой стране. Это были дети тех, кто спустился с гор в поисках счастья. Некоторые потеряли одного из родителей, другие были круглыми сиротами, но чаще всего их папа и мама жили в лачуге и занимались рабским трудом в какой-нибудь дыре в огромном муравейнике города, а ребенок рос на улице. Этим детишкам выпала судьба, которой в горах быть не могло: в Катманду дети-нищие, ребячьи шайки, проворачивавшие какие-то делишки, ошалевшие, грязные пацаны, роющиеся в мусоре, были такой же частью городского пейзажа, как бродячие собаки и обезьяны в буддийских храмах.

Детьми пытались заниматься разные организации, моя девушка работала в одной из них. Видя, что творится на улицах, и слыша ее рассказы, я не мог не начать ей помогать. В поисках своего места в мире мы куда более предсказуемы, чем полагаем: после долгих скитаний я оказался в большом городе у подножия гор, с женщиной, выполнявшей ту же работу, что и моя мама. При первой возможности мы сбегали в горы – запастить силами, которые высасывал город.

Бродя здешними тропами, я часто думал о Бруно. Я вспоминал о нем, глядя не на леса и реки, а на местных детишек. Я помнил его в их возрасте, как он рос в умирающей деревне, как в одиночестве играл на развалинах, как его школу превратили в ферму. Человек с его способностями был бы в Непале нарасхват: мы учили детей мигрантов по книжкам английскому и арифметике; куда полезнее было бы показать им, как работают в саду, как строят хлев, как ухаживают за козами. Временами я мечтал забрать сюда Бруно, увезти его из умирающих гор, чтобы он учил новых горцев. В этой части света мы могли сделать много хорошего.

При этом мы с Бруно не общались годами, нашу дружбу никак не надо было поддерживать. Известия передавала нам мама, привыкшая жить среди мужчин, которые между собой не разговаривали: она писала мне об Аните, о том, что у нее стал проявляться характер, что она росла дикаркой и ничего не боялась. Мама привязалась к девочке и волновалась из-за того, что положение ее родителей все усугублялось. Они слишком много работали и постоянно придумывали, как работать еще больше: летом мама часто забирала Аниту к себе в Грану, чтобы освободить их от этой заботы. Лара очень переживала из-за долгов. Бруно почти не разговаривал и вкалывал с утра до ночи. Мама открыто не рассказывала о своих опасениях, но все легко читалось между строк: и она, и я уже знали, чем все закончится.

Так они продержались еще немного. Осенью 2013 года Бруно объявил о банкротстве, закрыл хозяйство и отдал ключи судебному приставу. Лара с дочкой уехала к родителям. Мама считала, что все было наоборот: Лара решила от него уйти, и Бруно сдался, смирился с поражением. Впрочем, это было не важно. Тон письма, в котором мама сообщила мне о случившемся, был не только грустным, но и тревожным: я понял, что мама боится за Бруно. “Он все потерял, – писала она, – и остался один. Ты можешь чем-то помочь?”

Я дважды перечитал письмо, прежде чем сделать то, чего никогда не делал в Непале: встал из-за компьютера, попросил разрешения позвонить, вошел в одну из кабин, набрал код Италии и номер Бруно. Я находился в одном из тех заведений в Катманду, где люди целыми днями ничем не заняты. Хозяин ел рис с чечевицей, сидящий рядом старик смотрел на него, двое детишек заглядывали в кабину – посмотреть, что я делаю. После пятого или шестого звонка я подумал, что Бруно вряд ли ответит: я знал, что он способен выбросить телефон в лесу, если решит, что никого не желает слышать. Но потом раздался щелчок, какая-то возня, недовольный голос:

– Слушаю.

– Бруно, – крикнул я. – Это Пьетро!

Детишки захихикали, услышав, что я говорю по-итальянски. Я прижал трубку к уху. Звук, как всегда при международных разговорах, долетал не сразу, к этому прибавилась неуверенная пауза, потом Бруно ответил:

– Я так и думал, что это ты.

Ему не хотелось говорить о том, что произошло у них с Ларой. Да и я все прекрасно себе представлял. Я спросил, как его дела, чем он собирается заняться.

Бруно ответил:

– Все хорошо. Я только очень устал. Знаешь, у меня отобрали выгон.

– Знаю. А как же коровы?

– Я их отдал.

– А как Анита?

– Анита с Ларой у ее родителей. Там места хватает. Я с ними разговаривал, у них все хорошо.

Потом прибавил:

– Слушай, можно тебя кое о чем попросить?

– Давай.

– Можно мне пожить в барме? А то я не знаю, куда идти.

– Будешь жить наверху?

– Я никого не хочу видеть, понимаешь? Поторчу немного в горах.

Он так и сказал: “в горах”. Было странно слышать его голос в телефонной трубке здесь, в Катманду, – хриплый, искаженный – я с трудом его узнавал, но в то мгновение я твердо знал, что это он, Бруно, мой старинный друг.

Я сказал:

– Конечно. Живи, сколько хочешь. Это твой дом.

– Спасибо.

Хотелось добавить еще кое-что, но это было не просто. Мы никогда не просили друг у друга помощи и не предлагали ее. Поэтому без лишних слов я спросил:

– Слушай, давай я к тебе приеду?

В другое время Бруно сразу бы велел мне не дергаться. На этот раз промолчал. Когда он ответил, у него был такой голос, какого я никогда не слышал. Чуть ироничный. Чуть беззащитный.

Он сказал:

– Ну, это было бы здорово.

– Тогда я кое-что улажу и приеду, ладно?

– Ладно.

Стоял октябрь, вечерело. Когда я вышел из переговорного пункта, город окутывали сумерки. В этой части света дороги не освещают, на закате люди спешат домой, все словно с тревогой ждут наступления ночи. На улице я увидел собак, пыль, мопеды, разлёгшуюся посреди дороги корову, которая почти перегородила движение, спешащих в рестораны и гостиницы туристов. В воздухе пахло так, как пахнет вечерами в конце лета. В Гране уже начиналась зима, и я подумал, что никогда не видел тамошних зим.

Глава 12

В середине ноября всю обширную долину Граны выжгло засухой и морозом. Земля была цвета охры, песка, терракоты, словно по пастбищам прошел огонь и погас. В лесах он еще бушевал: на склонах гор золотое и бронзовое пламя лиственниц освещало темную зелень елей, я смотрел вверх, и душа согревалась. В деревне уже царила тень. Солнце не дотягивалось до дна долины, земля под ногами была твердая, местами покрытая коркой инея. Когда я наклонился с деревянного мостика, чтобы попить, то увидел, что осень заколдовывает мою речку: лед образует желобки и туннели, заковывает, словно в стекло, влажные валуны, ловит в свою западню кустики сухой травы, превращая их в скульптуры.

Поднимаясь к альпийскому выгону Бруно, я наткнулся на охотников. Они были в камуфляжных куртках, с биноклями на шее, но без ружей. Мне показалось, что они не местные, но, возможно, осенью сюда просто пришли другие люди, а я стал чужаком. Они разговаривали на диалекте, увидев меня, умолкли, смерили взглядом и, словно меня и вовсе не было, прошли мимо. Вскоре я понял, где они останавливались: на выгоне, недалеко от скамейки, на которой мы вечерами сидели с Бруно, я нашел окурки и смятую пачку сигарет. Видимо, они приходили рано утром, чтобы с этой удобной точки рассмотреть соседние леса. Уходя, Бруно оставил все в идеальном порядке: закрыл на засов дверь хлева, затворил ставни, сложил рядом с домом дрова, перевернул и прислонил к стенам поилки. Он даже разбросал навоз, который лежал на пожелтевших полях и который уже высох и не пах. Я видел только подготовленный к зиме выгон и ненадолго задержался, вспоминая свой последний приход, сколько здесь было звуков и жизни. В тишине с другого склона долины донесся звук, похожий на рычанье. Я слышал его редко, но такой звук, услышав однажды, уже не забудешь. Мощный, горловой, грозный рев, которым самец оленя пугает соперников в сезон любви, хотя сезон любви уже закончился. Возможно, олень просто гневался. Так я понял, зачем приходили охотники.

Нечто похожее произошло со мной позднее, у озера. Солнце едва поднялось над хребтами Гренона и начало согревать смотрящие на юг сыпухи. Небольшой залив у подножия склона даже в этот час оставался в тени: воду здесь покрывал лед, напоминавший по форме блестящий, темный полумесяц. Я потыкал его палкой: лед был тонкий и сразу треснул. Я достал из воды кусочек льда, чтобы посмотреть через него, и в это мгновение взревела бензопила. Поработала вхолостую, потом лезвие стало с треском вгрызаться в дерево. Я взглянул вверх, пытаясь понять, откуда доносится звук. На середине склона, чуть выше бармы, на неширокой террасе росли лиственницы: среди желтых крон выделялся голый серый ствол мертвого дерева. Я услышал, как бензопила дважды вошла в дерево. Повисла пауза – время, чтобы обогнуть ствол и встать с другой стороны, – затем снова раздался громкий треск. Верхушка мертвой лиственницы покачнулась. Я видел, как дерево стало медленно клониться и рухнуло – с шумом ломались ветви.

– Видишь, Пьетро, не получилось у меня, – сказал Бруно тем вечером. Он пожал плечами, показывая, что ему нечего добавить. Бруно пил кофе, который он разогрел на печке, и смотрел в окно – к пяти вечера почти стемнело. Мы зажгли свечи: наша маленькая мельница из-за засухи встала; в дальней комнате я нашел две нетронутые упаковки белых свечей, мешки с кукурузной мукой, несколько кругов томы, оставшихся от последней закладки, запас консервов, картошку, картонные пакеты с вином. Бруно явно не собирался в ближайшее время спускаться в долину. За месяц, прошедший после нашего телефонного разговора, он запас еды и по-своему справился с горем: затея с альпийским выгоном кончилась плохо, история с Ларой тоже, и он говорил об этом – вернее, избегал об этом говорить, как о чем-то, что на самом деле и у него в голове принадлежало далекому прошлому. Он не столько вспоминал, сколько старался забыть.

Мы провели эти ноябрьские дни, запасая дрова на зиму. Утром мы разглядывали склон, высматривали какое-нибудь мертвое дерево, потом отправлялись его спиливать, очищали от веток, Бруно срезал верхушку бензопилой, а потом мы часами волокли бревно к дому. Мы обвязывали его крепкой веревкой и тащили вниз. Чтобы облегчить себе работу, подкладывали под бревно старые доски, а там, где наклон был большой и мы боялись его упустить, клали на доски срубленные ветви. Но все равно рано или поздно бревно натыкалось на препятствие, мы мучились, пытаясь его освободить. Бруно крыл его почем зря. Он орудовал кайлом, как лесорубы багром, пытался сдвинуть бревно, подходил то с одной, то с другой стороны, бранился и в конце концов отшвыривал кайло и шел за бензопилой. Мне всегда нравилось, как он работает, насколько ловко обращается с любым инструментом, но сейчас все это пропало: он со злостью заводил пилу, та глохла, он поддавал газу, иногда в эту минуту бензин кончался, и Бруно едва сдерживался, чтобы не отшвырнуть и пилу. Наконец он распиливал дерево и таким образом решал проблему, хотя теперь нам предстояло ходить туда и обратно и относить все домой. Потом до самого вечера мы кололи дрова с помощью кувалды и клиньев. Звук ударов металла по металлу был слышен далеко в горах – резкий, визжащий, злой, когда рубил Бруно; неуверенный и фальшивый, когда его сменял я, пока наконец не раздавался громкий треск и ствол раскалывался – дальше мы орудовали топором.

Снега на Греноне пока было мало. Я легко различал сыпухи и кусты, уступы и обрывы, словно их покрывал не снег, а иней. Однако к концу месяца похолодало, температура резко понизилась, и однажды ночью озеро замерзло. На следующее утро я пошел посмотреть: у берега лед был непрозрачным и сероватым из-за тысячи замерзших пузырьков воздуха; чем ближе к центру, тем более черным и блестящим становился лед. Палкой не удавалось его даже поцарапать, тогда я решился ступить на лед и убедился, что он меня держит. Я сделал всего несколько шагов, как вдруг услышал гул, доносившийся из глубины озера, и сразу выскочил на берег. Оказавшись в безопасном месте, я снова услышал этот звук: глухой, дрожащий гул, словно грохот огромного барабана. Он повторялся в очень медленном ритме, не чаще удара в минуту. Это могла быть только вода, бившаяся снизу о лед. С наступлением дня мороз ослабел, казалось, вода пытается вырваться из могилы, в которую ее заточили.

С закатом начинались наши бесконечные вечерние посиделки. На считанные минуты горизонт в глубине долины краснел, потом опускалась тьма. До того, как наступало время ложиться спать, свет уже не менялся: шесть, семь, восемь вечера… мы молча сидели у печки и читали – каждый при свете своей свечи. Отблески пламени да вино, которое мы неспешно потягивали, – других лекарств от скуки не было. За эти дни я приготовил картошку всеми возможными способами. Отварная, запечённая, на углях, жаренная на сливочном масле, запеченная в духовке с сыром: я подносил свечку к сковороде, чтобы увидеть, готова картошка или нет. Мы съедали все за десять минут, а потом еще два-три часа сидели в тишине. Я все ждал чего-то, точно не зная, чего, а оно никак не начиналось: я приехал из Непала, чтобы помочь другу, а друг, судя по всему, во мне не нуждался. Когда я о чем-то спрашивал, он отделывался расплывчатым ответом, убивавшем в зародыше всякую беседу. Он мог сидеть и целый час смотреть на огонь. И очень редко, когда я уже терял надежду, заговаривал, словно подхватывая прерванный на середине рассказ или размышляя вслух.

Как-то вечером он сказал:

– Знаешь, я ведь ездил в Милан.

– Правда? – удивился я.

– Очень давно, мне было лет двадцать. Я разругался с начальником и уволился со стройки. День был свободен, вот я и решил: сгоняю-ка я в Милан. Сел в машину, поехал по автостраде, к вечеру добрался. Хотелось выпить пива в Милане. Я остановился у первого же бара, выпил пива и вернулся обратно.

– Ну и как тебе Милан?

– Да как сказать… Слишком много народу.

Потом прибавил:

– И на море был. Я про него столько книг прочитал, что однажды поехал в Геную посмотреть. У меня с собой было одеяло, я заночевал прямо в машине. Все равно дома меня никто не ждал.

– И как тебе море?

– Большое озеро.

Такие мы вели разговоры – может, правдивые, а может, и нет, но этим все и исчерпывалось. Знакомых мы никогда не обсуждали. Лишь однажды Бруно внезапно сказал:

– А здорово было сидеть вечерами перед хлевом, да?

Я отложил книгу:

– Да, здорово.

– Помнишь, как в июле спускалась ночь, как вокруг было тихо? Ты помнишь? Я больше всего любил вечер, а еще утро, когда я вставал подоить коров и было совсем темно. Лара с дочкой спали, мне казалось, будто я их оберегаю, они могут спать спокойно, потому что я рядом.

Он прибавил:

– Глупо, правда? Но мне так казалось.

– Что в этом глупого?

– Глупо, потому что никто не способен позаботиться о других. Заботиться о себе уже непросто. Мужчина всегда справится, если он настоящий мужчина, но, если он себя переоценивает, дело кончится плохо.

– Переоценивает означает “заводит семью”?

– Для кого-то, наверное, да.

– Тогда кому-то не надо заводить детей.

– Ты прав, не надо, – отозвался Бруно.

Я взглянул на него в полутьме, пытаясь понять, о чем он думает. Одна половина его лица была освещена желтым светом печки, другая оставалась в тени.

– Что ты несешь? – не выдержал я. Он не ответил. Он глядел на огонь, словно меня рядом не было.

Я почувствовал раздражение и решил выйти из дома, жалея, что не могу покурить. Стоял, искал глазами звезды, которых не было видно, раздумывал, зачем я приехал, пока не застучал зубами от холода. Тогда я вернулся в теплую и темную комнату, где пахло дымом. Бруно сидел на прежнем месте. Я согрелся у печки, а потом залез наверх и нырнул в спальник.

На следующее утро я проснулся первым. Мне не хотелось тесниться в комнатушке при свете дня, поэтому я не стал пить кофе и пошел прогуляться. Я отправился взглянуть на озеро: за ночь его припорошило снегом, который ветер гонял туда-сюда. Он то сдувал снег, то поднимал облачками, то кружил – вихри рождались и исчезали, словно беспокойные духи. Под снегом лед был черным и казался каменным. Пока я стоял и смотрел, в долине раздался выстрел: звук отражался от склонов, и было трудно понять, где он прозвучал – ниже, в лесу, или выше, на хребте. Я инстинктивно поискал глазами внизу, среди сыпухи и обрывов, – нет ли какого-нибудь движения.

Вернувшись к барме, я увидел, что с Бруно разговаривают два охотника. У них было современное оружие с оптическим прицелом. Потом один из них развязал рюкзак и бросил к ногам Бруно черный мешок. Второй заметил меня и кивнул в знак приветствия: жест показался мне знакомым, я понял, что охотники – двоюродные братья Бруно, у которых он купил выгон. Я не видел их четверть века. И не знал, что они общаются с Бруно, не знал, как они отыскали его наверху, но мало ли чего я еще не знал и даже представить себе не мог того, что происходило в Гране.

Когда они ушли, из черного мешка появилась мертвая и уже выпотрошенная серна. Бруно подвесил ее за задние ноги к ветке лиственницы, и я увидел, что это самка. У нее была темная, зимняя окраска, вдоль спины тянулась черно-бурая полоса, тонкая шея, безжизненная мордочка, маленькие, крючковидные рожки. Из разрезанного брюха на утреннем холоде до сих пор шел пар.

Бруно пошел в дом за ножом и, прежде чем взяться за работу, как следует наточил его. Потом стал действовать точно и четко, словно ничем другим в жизни не занимался: сделал круговой разрез на голенях задних ног, потом стал двигаться вдоль внутренней поверхности бедер до паха, в котором два разреза соединились. Затем вернулся к началу, отделил шкуру от голени, положил нож, ухватился за приподнятую шкуру обеими руками и рывками снял ее сначала с одной ноги, потом с другой. Под шкурой оказался слой белого липкого жира, который серна запасла на зиму и под которым проглядывало красное мясо. Бруно опять взял нож, сделал разрез на груди и два разреза на передних ногах, вновь схватился за шкуру, которая уже висела с середины спины, и решительно потянул вниз. Чтобы отделить шкуру от мяса, требовалось немало сил, но у Бруно сил было с лихвой, он вложил в это движение всю злость, которую копил в себе, с тех пор как я приехал. Шкура снялась целиком, словно платье. Потом он схватил серну за рог правой рукой, покрутил ножом между шейных позвонков, послышался треск. Голова отделилась от тела вместе со шкурой, которую Бруно расстелил на траве шерстью вниз.

Теперь серна выглядела не такой крупной. Без шкуры и головы это была не серна, а мясо, кости и хрящи – вроде тушек, которые вешают в холодильных камерах в супермаркете. Бруно засунул ей руки внутрь, достал сердце и легкие, потом повернул тушку спиной к себе. Нащупал мускулы, идущие вдоль позвоночника, отделил их, сделав неглубокие разрезы, затем в тех же местах резанул глубже. Показалось мясо темно-красного цвета. Бруно отрезал два длинных куска – темных, наполненных кровью. Его руки тоже были по локоть в крови, мне это зрелище надоело, и я не стал следить за разделкой. Только в конце я увидел свисающий с ветви дерева скелет серны, казавшийся совсем маленьким. Бруно снял его, бросил на расстеленную на земле шкуру, свернул ее и понес в лес закопать или спрятать где-нибудь в яме.

Через несколько часов я объявил ему, что ухожу. За столом мы попытались продолжить вчерашнюю беседу, на сей раз без обиняков. Я спросил, как он намерен поступить с Анитой, что они решили с Ларой по поводу дочки, приедет ли он к ним на Рождество.

– На Рождество вряд ли, – ответил он.

– А когда?

– Не знаю, наверное, весной.

– Наверное, весной или, наверное, летом?

– Слушай, какая разница? Ей ведь лучше с матерью, нет? Или ты считаешь, что я должен забрать ее сюда? Пусть живет здесь со мной?

Он сказал “здесь”, с той же интонацией, как всегда: словно у подножия горы проходила невидимая граница, стена, которую построили для него и которая не давала ему выйти в мир.

– Может, лучше тебе спуститься, – сказал я. – Может, тебе пора изменить свою жизнь.

– Мне? – удивился Бруно. – Бэрью, ты что, забыл, чей я сын?

Я помнил. Он был пастухом, каменщиком, горцем, но главное – сыном своего отца: как и отец, он просто исчезнет из жизни своей дочери. Я взглянул на свою тарелку. Бруно приготовил настоящий охотничий деликатес – сердце и легкие серны, тушенные с луком в вине, но я к ним едва притронулся.

– Что ты не ешь? – спросил он грустно.

– Для меня островато. – Я отодвинул тарелку и сказал: – Я пошел. Надо еще кое-что сделать по работе. Постараюсь заглянуть к тебе до отъезда.

– Да, конечно, – ответил Бруно, не глядя на меня. Он тоже знал, что я не вернусь. Потом он взял мою тарелку, распахнул дверь и выбросил объедки воронам и лисам, у которых желудок покрепче моего.

В декабре я решил навестить Лару. Я поехал к ней в долину, когда шел легкий снежок, в самом начале горнолыжного сезона. Здешние места не очень отличались от Граны, по дороге я думал, что все горы похожи друг на друга. Однако здесь не было ничего, что напоминало мне о прошлом или о тех, кого я любил, – в этом и состояла вся разница. В том, что места хранят твою историю, что всякий раз, возвращаясь, ты ее перечитываешь. В жизни у человека есть только одна такая гора, по сравнению с ней все прочие кажутся меньше, даже вершины Гималаев.

В верхней части долины был небольшой горнолыжный курорт. Пара-тройка заведений, которым становилось все тяжелее выживать из-за экономического кризиса и изменений климата. Лара работала там, в ресторанчике у основания подъемника – в ненастоящей “альпийской хижине”, как ненастоящими были трассы с искусственным снегом. Лара обняла меня, она была в форме официантки, улыбка не могла скрыть усталости. Лара еще была молодой, ей недавно исполнилось тридцать, но она давно жила как взрослая женщина, и это было заметно. Лыжников было немного, поэтому Лара попросила другую официантку ее подменить и села со мной за столик.

Рассказывая, она показала фотографию Аниты: белокурая, худенькая, улыбающаяся девочка обнимала черного пса, который был больше нее. Лара сказала, что Анита пошла в детский сад. Уговорить ее соблюдать правила оказалось непросто, поначалу она вела себя как дикарка: то ссорилась с кем-нибудь, то кричала, то забивалась в угол и целый день ни с кем не разговаривала. Теперь она постепенно привыкала к цивилизации. Лара рассмеялась и сказала:

– Больше всего она любит ходить на ферму. Знаешь, там она чувствует себя как дома. Телята лижут ей руки, у них такие шершавые языки, а она совсем их не боится. И коз не боится, и лошадей. Ей все животные нравятся. Надеюсь, это в ней останется, она этого не забудет.

Лара выпила со мной чаю. Я заметил, что пальцы у нее покраснели, ногти обкусаны. Она оглядела ресторан и сказала:

– Знаешь, я работала здесь, когда мне было шестнадцать. Всю зиму, по субботам и воскресеньям, пока мои друзья катались на лыжах. Ненавижу это место.

– Здесь вроде неплохо, – сказал я.

– Нет, плохо. Я не собиралась сюда возвращаться. Но, как говорится, иногда, чтобы двинуться вперед, нужно сделать шаг назад. Если хватит смирения это признать.

Она имела в виду Бруно. Когда речь зашла о нем, ее тон стал резким. Два или три года назад, объяснила она, когда стало ясно, что хозяйство не выживет, можно было найти выход. Продать коров, сдать в аренду пастбище, поискать обоим работу в деревне. Бруно сразу бы взяли на стройку, в сыроварню да хоть на горнолыжный курорт. Лара могла бы работать продавщицей или официанткой. Она была согласна, согласна пожить нормальной жизнью, пока все не наладится. Но Бруно об этом и слышать не хотел. Для него другой жизни быть не могло. И тогда Лара поняла: и она, и Анита, и то, что они создавали вместе, было для Бруно куда менее важно, чем его горы, что бы они для него ни значили. Когда Лара это осознала, для нее все закончилось. На следующий день она стала думать, как уедет, как будет жить с дочкой, без него.

Она сказала:

– Иногда любовь умирает медленно, а иногда мгновенно, правда?

– Ну, я в любви ничего не понимаю.

– Точно, как же я забыла.

– Я ездил к нему. Он сейчас наверху, в барме. Засел там и не желает спускаться.

– Знаю, – ответила Лара. – Последний горец.

– Ума не приложу, чем ему помочь.

– Оставь его в покое. Тому, кто не просит о помощи, не поможешь. Пусть живет, где ему нравится.

Сказав это, она посмотрела на часы, переглянулась со стоявшей за стойкой девушкой и поднялась. Официантка Лара. Я вспомнил, как она стерегла коров под дождем – гордая, неподвижная, под черным зонтиком.

– Передай Аните привет, – попросил я.

– Приезжай ее навестить, пока ей не стукнуло двадцать, – ответила Лара и обняла меня чуть крепче, чем в первый раз. Она словно хотела сказать мне что-то, что не сумела выразить словами. Может, она была растрогана, может, грустила о прошлом. Я ушел, пока в ресторан заходили на обед первые лыжники, похожие на пришельцев, – в шлемах, костюмах и горнолыжных ботинках.

В конце декабря неожиданно повалил снег. На Рождество снег шел даже в Милане. После обеда я глядел в окно, на проспект моего детства, по которому неуверенно пробирались немногочисленные машины, иногда на светофоре их заносило и они выезжали на самый перекресток. Ребята играли в снежки. Дети эмигрантов из Египта: наверное, никогда не видели снега. Через четыре дня самолет доставит меня в Катманду, но сейчас я думал не о Непале, а о Бруно. Мне казалось, никто, кроме меня, не знает, что он наверху.

Мама подошла и встала рядом со мной у окна. Она позвала на обед подруг: сейчас немного захмелевшие подруги болтали в ожидании десерта. В доме царило веселье. Рождественский вертеп, который мама делала каждый год из мха, собранного летом в Гране, красная скатерть, шампанское, приятная компания… Я в очередной раз позавидовал маминому таланту дружить. Она не собиралась стареть в одиночестве и печали.

Мама сказала:

– Я бы на твоем месте попробовала.

– Знаю, – ответил я. – Только поможет это или нет?

Я открыл окно и высунул руку. Подождал, пока на ладонь сядут снежинки: снег был тяжелым, мокрым, коснувшись кожи, он мгновенно таял, но кто знает, что там, двумя тысячами метров выше.

На следующий день я купил на автостраде цепи, в долине, в первом попавшемся магазинчике приобрел снегоступы и пристроился за машинами, которые ехали из Милана и Турина. Почти все везли на багажнике лыжи: после бесснежных зим лыжники мчались в горы, как на открытие Луна-парка. На Грану никто не свернул. Поворот-другой – и вокруг не осталось никого, потом скала, еще один поворот, и я оказался в своем прежнем мире.

У хлевов и бревенчатых сеновалов возвышались сугробы. Снег покрывал тракторы, металлические крыши, тачки и навозные кучи, снег заполнял и почти скрывал развалившиеся строения. Кто-то расчистил дорожку между домами – возможно, двое мужчин, которые сейчас стояли на крыше и сбрасывали лопатой снег. Они приподняли головы, но не удостоили меня приветствия. Я оставил машину чуть дальше – там, где снегоуборочная машина решила остановиться или просто смирилась с поражением, расчистила место, чтобы развернуться, и укатила обратно. Я натянул перчатки: в последнее время пальцы быстро замерзали. Потом надел на ботинки снегоступы, перебрался через затвердевший сугроб, который перекрывал дорогу, и пошагал дальше по свежему снегу.

Потребовалось больше четырех часов, чтобы пройти по тропе, которую летом я одолевал меньше, чем за два. Даже в снегоступах я утопал по колено в снегу. Я шел по памяти, угадывая дорогу по очертаниям уступов и склонов, проходил между покрытыми снегом деревьями там, где казалось удобнее, ориентируясь не на чьи-то следы, а на то, что видел вокруг. Снег поглотил развалины канатной дороги, каменные ограды, принесенные с пастбищ груды камней, пни столетних лиственниц. От речки осталась лишь ложбина между мягкими горбами берегов: не выбирая места, я перебрался через нее, прыгнул в мягкий снег и упал на руки, больно не было. На этом берегу подъем шел круче, каждые три-четыре шага я соскальзывал вниз, создавая маленькую лавину. Тогда приходилось опираться на руки, шагать тверже, словно на ногах не снегоступы, а кошки, решительнее двигаться вперед. Только на выгоне у Бруно я понял, сколько же выпало снега: окна хлева были завалены до середины. Зато ветер смел снег между строениями и горой – получился туннель шириной в человеческий шаг, где я остановился передохнуть. Трава была сухая и мертвая, серая, как каменная стена. Солнца не было видно, вокруг все было белое, серое и черное, а снег все валил и валил.

Добравшись до места, я обнаружил, что озеро пропало вместе со всем остальным. Оно превратилось в засыпанную снегом котловину, в плавную равнину у подножия горы. Впервые за много лет я не пошел в обход, а пересек озеро по направлению к барме. Непривычно было идти, думая, что подо мной вода. Я почти дошел до середины, когда меня окликнули:

– Ой! Бэрью!

Я поднял глаза и увидел Бруно намного выше на склоне – маленькая фигурка над деревьями. Он взмахнул рукой и, как только я помахал в ответ, ринулся вниз – тут я понял, что он на лыжах. Он спускался наискосок, широко расставив ноги, как самоучка – так же, как спускался по снегу летом. Руки он развел в стороны и наклонился вперед, чтобы сохранить равновесие. Но перед ближайшими лиственницами резко свернул, обогнул лесок сверху, промчался до главного ущелья Гренона и там остановился. Летом по ущелью протекал ручеек, сейчас здесь был широкий, покрытый снегом спуск, который тянулся прямо до озера, без всяких препятствий. Бруно оценил на глаз крутизну склона, направил лыжи на меня и рванул. В ущелье он сразу набрал большую скорость. Не знаю, что бы могло с ним случиться, поскользнись он и упади, но он устоял, стремительно выкатил на озеро, потом на ровной поверхности стал ехать все медленнее и уже по инерции докатил до меня.

Бруно, мокрый от пота, улыбался.

– Видал? – спросил он, тяжело дыша. Он взял в руки лыжу, которой было лет тридцать-сорок, казалось, она осталась с войны. – Я спустился в деревню за лопатой и нашел их у дяди в кладовке. Они всегда там стояли, даже не знаю, чьи они.

– Кататься ты сейчас научился?

– Неделю назад. Знаешь, что самое трудное? Когда едешь на дерево, нельзя на него смотреть, не то обязательно врежешься.

– Ты с ума сошел, – сказал я.

Бруно рассмеялся и похлопал меня по плечу. У него была длинная седая борода, глаза горели восторгом. Видимо, он похудел: черты лица обострились.

– Ой, с Рождеством! – сказал он и прибавил: – Пошли, пошли, – словно мы случайно встретились, когда я проходил мимо, и надо было отметить встречу. Он снял лыжи, положил на плечо и пошел впереди по склону – тропой, которую, наверное, проложил, пока учился кататься.

Мне стало жалко наш домик в скале, когда я увидел, что вокруг возвышаются стены снега высотой не ниже его. Бруно расчистил крышу, выкопал вокруг дома ход, а перед входом – небольшую площадку. Войдя внутрь, я словно оказался в норе. Здесь было тепло и уютно, вещей и беспорядка больше, чем обычно. Окошко стало слепым: через стекло можно было разглядывать только слои снега. Не успел я раздеться и сесть за стол, как на крышу что-то упало с глухим шумом. Я невольно посмотрел наверх, боясь, что крыша обрушится.

Бруно засмеялся:

– Ты балки крепко приделал или как? Посмотрим, выдержат ли.

Глухие удары раздавались постоянно, Бруно не обращал на них внимания. Потом и я к ним привык и начал замечать перемены в комнате. Бруно вбил в стены гвозди, повесил новые полки, наполнил дом своими книгами, одеждой, инструментами. Теперь дом выглядел жилым – при мне так никогда не было.

Бруно налил два стакана вина. Потом сказал:

– Я должен попросить у тебя прощения. Жаль, что в прошлый раз все так закончилось. Я рад, что ты вернулся, а то я уж и не надеялся. Мы ведь по-прежнему друзья, верно?

– Конечно, – ответил я.

Пока я приходил в себя, Бруно подбросил поленьев в печку. Он взял котелок, вышел, вернулся с котелком, полным снега, и начал его растапливать, чтобы сварить поленту. Спросил, буду ли я на ужин мясо, и я ответил, что после такого похода съем что угодно. Тогда Бруно достал мясо серны, которое он засолил, тщательно вымыл его, положил в кастрюлю, добавив сливочного масла и вина. Когда вода в котелке закипела, он бросил туда несколько горстей желтой муки. Потом достал еще литр красного, чтобы мы не скучали, пока готовится ужин. После первых двух стаканов, вдыхая разносящийся по дому резкий запах дичи, я тоже почувствовал себя уютно.

Бруно сказал:

– Я злился. Злился еще сильнее оттого, что никто не был виноват. Это моя ошибка, никто меня не обманывал. С какого перепугу я решил стать предпринимателем? Я ничего не смыслю в деньгах. Надо было обустроить себе такой же домишко, завести четырех коров и жить так с самого начала.

Я сидел и слушал. Я понимал, что он долго все обдумывал и нашел ответы на мучившие его вопросы. Бруно сказал:

– Надо заниматься тем, чему тебя научила жизнь. Может, в юности и получится что-то изменить. Но потом надо остановиться и сказать: ладно, это я умею, а это – нет. Вот я и спросил себя: что я умею? Я умею жить в горах. Брось меня одного – я справлюсь. Не так-то мало, как ты считаешь? Но, видно, мне нужно было дожить до пятого десятка, чтобы понять: это тоже кое-что значит.

Я очень устал и совсем расслабился, согревшись вином. Мне нравилось, как он рассуждал, хотя я бы в этом вряд ли признался. В Бруно было что-то подлинное, что всегда притягивало меня. Что-то цельное и незамутненное, что восхищало меня с самого детства. Сейчас, сидя в домишке, который мы построили сами, я был готов признать, что он прав: он и должен так жить, один, посреди зимы, рассчитывая на скромный запас еды, на свои руки и свою голову, хотя по отношению ко всякому другому это было бы бесчеловечно.

От фантазий меня отвлекла гора. Позднее, когда мы ужинали, я услышал шум, непохожий на ставшие привычными удары по крыше. Вначале он походил на гул самолета или на шум далекой грозы, но быстро приблизился, стал оглушающим, перерос в рев, от которого на столе задрожали стаканы. Мы с Бруно переглянулись, и я понял, что он тоже к такому не готов, тоже напуган. К реву прибавился другой звук – что-то падало, сталкивалось с чем-то и с треском взрывалось, затем гул быстро затих. Тут мы поняли, что лавиной нас не унесет. Она прошла рядом, чуть в стороне. Что-то еще падало и трещало, но слабее, потом опять воцарилась тишина. Когда все закончилось и мы вышли посмотреть, что случилось, уже стояла ночь. Луна не светила, кругом была мгла. Мы вернулись в дом. Бруно больше не хотелось говорить, мне тоже. Мы легли спать, но спустя час я услышал, что он встал, подбросил дровишек, налил себе выпить.

Утром, выбравшись из нашей норы, мы увидели яркий свет, как всегда бывает после затяжного снегопада. У нас за спиной светило солнце, гора, что была напротив, отражала его лучи в котловину. Мы сразу поняли, что произошло: по главному ущелью Гренона – тому самому, по которому несколько часов назад съехал Бруно, сошла лавина, начавшаяся в трёхстах – четырёхстах метрах выше, на самом крутом склоне. Сползая вниз, снег обнажил скалу, унес с собой землю и камни. Теперь ущелье напоминало темную рану. Когда снег упал на озеро, пролетев пятьсот метров, удар был такой силы, что пробило лед. Тогда-то во второй раз и раздался шум. Теперь у подножия ущелья лежала не плавная равнина, а кучи грязного снега и груды льда, похожие на торосы. Высокогорные вороны кружились над нами и садились неподалеку. Я не мог понять, что же их привлекает. Зрелище было жуткое и притягательное, без лишних слов мы решили подойти поближе и посмотреть.

Добычей, которую делили вороны, оказалась рыба. Мелкая серебристая форель, застигнутая посреди зимней спячки, выброшенная из темной, густой воды, в которой она спала, на снежную постель. Кто знает, успели ли рыбины что-то почувствовать. Наверное, так взрывается бомба: по перевернутым разбитым льдинам было видно, что толщина льда свыше полуметра. Внизу вода уже начинала застывать. На ней лежал тонкий, прозрачный, темный ледок, как тот, что я видел осенью. Неподалеку вороны дрались за форель, их ненасытность меня возмутила: я бросился к ним и пинком прогнал. На снегу осталась только рыжая кашица.

– Небесное погребенье, – сказал Бруно.

– Ты что-нибудь подобное видел? – спросил я.

– Я нет, – ответил Бруно. Он выглядел изумленным.

Послышался шум вертолета. Тем утром на небе не было ни облачка. Как только солнце начинало припекать, со всех выступов Гренона падали снежные карнизы, по всем ложбинам сходили маленькие лавины. Словно гора начала потихоньку освобождаться после долгого снегопада. Вертолет пролетел у нас над головами, не заметив нас, и тут я сообразил, что мы всего в нескольких километрах от горнолыжных склонов Монте-Роза, что сейчас 27 декабря, солнечное утро, свежий снег. Идеальный день для катания на лыжах. Возможно, вертолет следил за движением машин. Я представил себе, как выглядят сверху потоки автомобилей, забитые парковки, работающие без остановки подъемники. А почти у самого хребта, на теневой стороне, там, где остановилась лавина, – двое мужчин и мертвые рыбины.

– Я ухожу, – сказал я во второй раз за последние недели. Я дважды пытался и дважды потерпел поражение.

– Да, правильно, – сказал Бруно.

– И ты спускайся со мной.

– Опять ты за свое?

Я взглянул на него. Он вспомнил о чем-то и улыбнулся. Потом спросил:

– Сколько лет мы с тобой дружим?

– Вроде бы в следующем году будет тридцать.

– Ты не думал, что все тридцать лет уговариваешь меня спуститься?

Потом прибавил:

– Обо мне не беспокойся. Гора никогда меня не обижала.

Больше от того утра мне почти ничего не запомнилось. Я был взволнован и слишком расстроен, чтобы сохранить ясность мысли. Помню, что мне не терпелось уйти подальше от озера и от лавины, однако потом, в долине, я уже шел с удовольствием. Я отыскал свои следы, оставленные накануне, и обнаружил, что в снегоступах могу спускаться широкими прыжками даже на самых крутых участках – на свежем снегу я не проваливался. Наоборот: чем круче был склон, тем проще было прыгать вниз и ни о чем не думать. Остановился я только однажды, когда переходил речку: мне пришло кое-что в голову, и я решил это проверить. Я сошел вниз между покрытых снегом берегов и начал разрывать снег перчатками. Я почти сразу добрался до льда – тонкого и прозрачного, который я разбил без усилий. Обнаружил, что корка защищала родник. С тропы его не было видно, но это по-прежнему была моя речка, которая теперь текла под снегом.

Потом оказалось, что зима 2014 года стала в Западных Альпах одной из самых снежных за последние полвека. На высотных лыжных базах в конце декабря лежало три метра снега, в конце января – шесть, в конце февраля – восемь. Читая об этом в Непале, я не мог представить, что значат восемь метров снега высоко в горах. Снега хватило бы, чтобы полностью засыпать лес. А уж засыпать дом и подавно.

Как-то в марте я получил от Лары письмо с просьбой позвонить ей как можно скорее. Она сообщила, что Бруно пропал. Двоюродные братья ходили наверх – проверить, как он, но вокруг бармы никто давно не расчищал снег, дом исчез в снегу, даже каменную стену было еле видно. Они вызвали помощь, на вертолете прибыли спасатели, которые раскопали снег и добрались до крыши. Спасатели проделали в ней отверстие и ожидали, как бывало в старые времена с жителями гор, обнаружить Бруно в постели: он мог заболеть и умереть от холода. Но в доме никого не было. В окрестностях после последних снегопадов тоже не было никаких следов. Лара спросила, есть ли у меня какие-нибудь догадки, ведь я видел Бруно последним, и я посоветовал ей проверить, стоят ли в кладовке старые лыжи. Нет, лыж не было.

Спасатели начали прочесывать окрестности с собаками. Целую неделю я каждый день звонил Ларе, надеясь узнать новости, но на Греноне было слишком много снега, а с приходом весны опасность схода лавин возрастала. В марте лавины буквально не давали Альпам покоя: после всех случившихся за зиму происшествий, в которых на итальянской территории погибло двадцать два человека, никто не стал тщательно разыскивать горца, исчезнувшего в долине неподалеку от дома. Ни я, ни Лара особенно не настаивали на продолжении поисков. Когда придет оттепель, Бруно найдут. В разгар лета его тело появится из-под снега в каком-нибудь ущелье, и первыми его обнаружат вороны.

– Ты считаешь, он сам этого хотел? – спросила меня Лара по телефону.

– Нет, не думаю, – соврал я.

– Ты ведь его понимал, правда? Вы с ним друг друга понимали.

– Хочется верить.

– А мне иногда кажется, что я его совсем не знала.

“А кто вообще знал его, кроме меня? – подумал я. – И кто по-настоящему знал меня, кроме Бруно? Если то, что нас объединяло, было тайной для всех остальных, что оставалось от нее теперь, когда одного из нас больше не было?”

Когда все закончилось, я понял, что больше не могу находиться в городе, и решил пойти в одиночку в горы. Весна в Гималаях потрясающая: на склонах холмов зеленеют рисовые поля, чуть выше цветут рощи рододендронов. Но мне не хотелось возвращаться в знакомое место и углубляться в воспоминания, поэтому я выбрал район, где никогда не бывал, купил карту и отправился. Я давно забыл вкус свободы и радость открытия новых мест. Порой я сходил с тропы и поднимался по склону до самого хребта только из любопытства увидеть, что на той стороне, порой я делал незапланированную остановку в понравившейся деревушке и проводил целый день у заводи какой-нибудь речки. У нас с Бруно была такая манера ходить в горы. Я подумал, что, если я буду продолжать все делать, как прежде, я сохраню нашу тайну. Еще я подумал, что наверху, в барме, стоит дом с пробитой крышей, а значит, ему осталось немного, но я знал, что этот дом мне больше не нужен, все это теперь казалось далеким.

Много лет спустя, после того, как я перестал ходить с отцом по горным тропам, я усвоил его урок. Я понял, что в жизни встречаются горы, на которые невозможно вернуться. Что в такой жизни, как моя и его, нельзя вернуться на гору, стоящую в центре, в окружении остальных, нельзя вернуться туда, где началась твоя история. И что тем, кто, как мы, на первой и самой высокой горе потерял друга, остается лишь бродить по восьми горам.

Фонтане

2014–2016

Эта история посвящается другу,

который вдохновил меня ее написать, пройти там, где не проложено троп.

А также Вере и Удаче,

которые хранили ее с самого начала.

Со всей моей любовью.

Сноски

1

Перевод Н. Гумилева.

2

Ольми (Olmo, ит.) – вяз; улицы Ольховая, Еловая, Лиственничная, Березовая. (Примеч. перев.)

3

В 1918 году состоялась битва при Пьяве, закончившаяся поражением австро-венгерской армии.

4

“Маргерита” – самый высокий горный приют в Европе, расположенный на высоте 4554 метров.

5

Вяленое мясо.

6

Переводчик благодарит за помощь диалектолога А. Звонареву.

7

Имя Пьетро означает “камень, скала”.

8

Мюррей Букчин – американский социолог и философ, один из родоначальников экологического движения.

9

Джомолунгма названа в честь богини Чераб Джаммы, олицетворяющей материнскую энергию.

10

“Медленно, медленно” (непальск.).

Content

Паоло Коньетти
Восемь гор

Часть первая Гора детства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая Дом примирения

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья Зима моего друга

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Сноски