Ханжин Андрей Владимирович

Подборка стихов А. Ханжина с предисловием А. Сомова

Ханжин Андрей (Литтл)

Подборка стихов с предисловием А. Сомова

Алексей Сомов

Как умер я и как зачем-то выжил…

(О стихах Андрея Ханжина)

…написанное в тюрьме показывает вам, что ад — дело рук человеческих, ими сотворённый и укомплектованный. И в этом — ваша перспектива вынести его… Вообще же, в тюрьме выжить можно. Хотя надежда — это как раз то, в чём вы меньше всего нуждаетесь, входя сюда; кусок сахара был бы полезней.

Бродский

Думается, тема "Поэт и тюрьма" еще найдет своего вдумчивого исследователя. Он, этот исследователь, начнет не иначе как с "Баллады повешенных", бегло посочувствует Камоэнсу, далее, допустим, заглянет во глубину сибирских руд, помянет узника Рэдингской тюрьмы. Ах да, Назым Хикмет, Муса Джалиль там, то-се. Конечно, Жан Жене, куда без него. Еще кто-то.

Вторая половина двадцатого и двадцать первый в России дают гипотетическому исследователю новую пищу для размышлений. Ссыльный еврейский юноша, впрочем, в этой вашей Норенской отнюдь не бедствовавший. Переросток Савенко, вылепивший из своих отсидок отдельный предмет для самолюбования. Витухновская, которую мутная история с веществами, как это часто бывает, в глазах многих сделала страдалицей режима и затем подняла до уровня властительницы некрепких умов — беспесды хороший старт, жаль, тексты от этого лучше не стали. Константин Парамонов, после опыта "Крестов" неожиданно соскочивший с отличных стихов на отличную прозу. И кто-то еще.

(Двадцатый и двадцать первый породили в России другой феномен — поэт-вертухай. Генеалогия восходит к Слуцкому, но этот по крайней мере всю оставшуюся жизнь мучительно боролся с внутренним "мусором" — и победил. Сегодняшние поэты-вертухаи — бывшие и действующие судьи, прокуроры, начальники колоний, менты, санитары психушек, весь, короче, обслуживающий персонал — чувствуют себя как никогда комфортно, душевных терзаний не испытывают, пишут стишки о Боге и царе, родной природе и бабе под водочку. Предел мечтаний — стать модератором какого-нибудь некрупного поэтического сайта или куратором локального литературного мероприятия. Здесь их натура разворачивается в полный рост.)

***

Андрей Ханжин отбывает срок за убийство. Андрей Ханжин — колоритнейшая фигура в истории сибирского рока, сподвижник Ника Рок-н-ролла, второй вокалист группы "Коба", собеседник и собутыльник многих других не менее легендарных деятелей. Только вот уже довольно давно по причинам, которые не нам и не здесь обсуждать, длинные волосы, собранные в хвост, сменил короткий зековский ежик.

А помимо всего этого Андрей Ханжин умудряется вести живой журнал — понятия не имею как, может быть, через друзей на воле, а может, это и вовсе фейк — и писать стихи, а вот это уже не фейк ни разу.

В таких случаях всегда есть опасность впасть в совсем дурной тон, поддаться отрицательному обаянию времени и места, где пребывает автор. Сказать какую-нибудь ерунду про окровавленные куски исковерканной жизни. Эти бесконечные перечисления через запятую, эти исступленные медитации на ускользающие детали бытия, это задыхающееся "жить, жить" чуть ли не в каждом тексте.

Наш предполагаемый исследователь так делать не будет. Наш исследователь бесстрастно задокументирует простой факт: сегодня поэт Ханжин сидит на зоне (вариант: внутренней зоне духа) и пишет оттуда стихи о Родине и любви. Метафора слишком хороша и страшна, чтобы не подыграть. Точка и абзац.

Само существование стихов Ханжина оспаривает и подтверждает постулат уже упомянутого Бродского, что в заключении лучше всего пишется проза, потому что "монотонный язык тюремной определённости поэзия находит враждебным порывистой природе стиха", ведь "сутью любого хорошего стиха является конденсация, скорость". Время в этих тюремных стихах остановлено и сжато до пугающей, избыточной осязаемости, и это как раз тот избыток времени, компенсирующий недостаток пространства, о котором говорит нобелевский лауреат в первых строках своего эссе.

Другое дело, что поэт и тюрьма — две в принципе несходные противоположности: абсолютная свобода и абсолютное подавление. Будучи насильственно соединенными, они дают ту обжигающую, черную и ядовитую, как чифир, смесь из зековской сентиментальности, рокенрольной безбашенности и безжалостной трезвости умудренного своими ошибками человека, каковой являются стихи Андрея Ханжина.

Поэт сидит в тюрьме. Тюрьма сидит в поэте

Поэт сидит в тюрьме. Тюрьма сидит в поэте.

Он по уши в дерьме, он хуже всех на свете.

Он вроде бы убил, а может быть, ограбил.

Ах, до чего любил играть он против правил.

И лето, и зима проходят мимо кассы.

А в нем самом тюрьма и неизбывный карцер.

И не помрешь во сне, и заднего не врубишь.

Над шконкой на стене — портрет Татьяны Друбич.

За эту чепуху,

за девочку за эту

прости как на духу все косяки поэту.

А.С. 06.08.10

Гнев и любовь

Это мой океан. Я, рожденный в холодных теченьях,

ледниковою рыбой стою у парадного входа

в саркофаг бытия, где из всех вариантов прочтений

Книги Жизни — мне врежутся в память лишь детские годы.

Отслоятся листами стихи, словно мертвая кожа

древних ящеров, бивших хвостами в станок Гуттенберга.

И когда я взлечу, то пойму, что полет не возможен

из-за крайней полярности рвущихся в сердце энергий.

И когда я качнусь, уцепившись ногтями за вечер,

утянув за собой небосвода измятую простынь,

мне откроется пропасть бессмысленных дел человечьих,

словно вклеенный в книгу Иова аляпистый постер.

Будет гнев — затаившийся блеск восклицательных знаков,

превращенных в штыки для ведения ближнего боя.

И на выставке язв в галереях тифозных бараков

победит расписавший вселенную собственной кровью.

Это мой океан, я оставлю ему завещанье

в золотой чешуе новорожденной дочери-рыбы.

Но пока я стою у парадного входа с вещами

и смотрю, как ушедшие первыми встретили гибель.

Это древнегерманское племя сикамбров на Рейне,

истребленное метлами дворников Римского папы,

вдохновило безумием гений разумного Гейне

на зачатие мира в лицейской тетради арапа.

Это он, синеглазый цветок абиссинских эмиров,

выткал русскую библию вязью посмертных видений.

И апостол его — тот, которого выбил Мартынов,

и его откровение — вспоротый в морге Есенин.

Там ли мой океан? Мне хотелось бы жить в Кишиневе,

под зеленою лампой, шутя, сочинять эпиграммы

на вульгарных богов, чьи богини торгуют любовью

возле пьяцца Сан-Марко, где в обморок падают фавны.

Там ли тина моя, там ли гнезда бирманских рубинов,

что — как все неживое — явились от кончиков пальцев

обреченных поэтов, замысливших явку с повинной

приучить к адюльтеру с отчаянным воплем скитальца.

Но опять победит расписавший вселенную матом.

Станут гнев и любовь просто кадрами камеры «Кодак».

И по вечности слов сиротливо протащится атом,

превращающий пьяную кровь в минеральную воду.

Если в этой воде суждено мне открыть океаны

беспредельной любви и вулканы кипящего гнева,

я готов умереть у парадного входа в нирвану,

чтобы с первым похмельным стаканом вернуться на землю.

И взлететь, и опять осознать, что полет не искусство,

а прыжок из окна — драматурга почетное хобби,

выстрел в собственный глаз, обостряющий прочие чувства,

о которых мы ведали, плавая в женской утробе.

И качнуть элерон плавника, уповая на ветер,

на мгновение гневом замедлить период паденья,

и увидеть — за миг до того — наступление смерти

от любви — в череде незамеченных жизнью рождений.

Бархатное подполье

Благослови нас, вечное Ничто,

на переулках нашей русской майи,

где лотоса бетонного бутон,

забитый в папиросу, полыхает.

Мы ангелы, сошедшие с ума

в панк-роке бирюлевского надрыва,

с которым наш трясущийся браман

совокуплял разбавленное пиво.

Мы улыбались, делая надрез

на горле дурно кончившихся суток.

и превращали в диких поэтесс

неряшливых домашних проституток.

Точи, точи, скрипач, свою струну,

как финский нож на комендантский шлягер.

Мы бабочки, начавшие войну

из выдавленной гусеничной Праги.

И марцефалью быта не сломить

нуворишей свинцового кастета,

в наследство получивших право жить

не дольше, чем истлеет сигарета.

Расстроенный гитарами рассвет,

дрожа, суется в солнечную петлю.

И наша радость — лагерный сонет

в периметре шести тетрадных клеток.

Точи, точи, басист, свою струну,

похожую на жгут кровавой марли.

Мы краски, расписавшие страну,

известную как православный Гарлем.

И в том, к чему приложен протокол

ингредиентов нравственного супа –

ни слова о бойцах подпольных школ.

И на бульварах мокнут наши трупы.

Мы ангелы, уставшие волочь

по тротуарам сломанные крылья,

подвязанные липкой лентой «скотч»

к надгробию сгоревшей эскадрильи.

Мы ангелы… Игла, благослови

запиленную до смерти пластинку.

Пусть отобьют по уличной любви

тяжелые гитарные поминки.

Согревая настольною лампой

Согревая настольною лампой

тишину однокомнатной ночи,

что сквозь шторы и дым сигаретный

просочилась и в пальцах легла,

ты как тень на невидимых лапах,

ты как время в сосуде песочном,

обитаешь на кончиках лета,

на последних улыбках тепла.

В этом прямоугольном проекте,

где дыхание хрипло и черно,

где корабль разбитый веками

репродукцией в стенах повис,

ты как радость немедленной смерти,

ты как ангелом посланный ворон,

мою душу своими руками

отправляешь дышать на карниз.

И тогда в однокомнатной келье,

где листвою усыпаны камни,

безымянные камни, как будто

в них надгробия прожитых дней,

ты садишься за стол и веселье,

по столу карнавалом бесславным,

громыхает стеклянной посудой

на пиру обреченных теней!

***

Мы увядаем. Осень на губах.

Чернеет небосвод. Темнеет зелень.

Как пастыри садятся облака

на ледяную ткань твоей постели.

Ты шепчешь этим ангелам зимы

о недожитом дне, о тех тропинках,

где осенью такой же ждали мы

хотя б одной единственной снежинки.

Согреют облака твою кровать,

сотрут в окне навьюженные фрески,

останутся с тобою зимовать,

чтоб напевать полуночную песню.

***

Я иду, со мною осень

тянет горький шлейф стихов.

На деревьях снова проседь

отсыревших облаков.

Над ступенями причала

бьется ветер в крыльях птиц,

танцовщицей одичалой,

в тусклом отблеске зарниц.

Так случается в дождливой

бесконечной пелене,

что склонившаяся ива

плачет только обо мне.

И прозрачные потеки

на стекле пустой строки,

оставляют одиноким

одинокие стихи.

***

Когда море, сверкая планктоном, обходит заливы

и сливается с небом — в той дымке рождаются души.

Море плачет ветвями октябрьской плачущей ивы

и вот так, уходя из-под ног, превращается в сушу.

И вот так протекает печаль уходящего лета -

море мыслей и чувств остывает, и хочется верить,

что растают снега, прежде чем догорит сигарета,

и привидятся вновь океаны за кухонной дверью.

***

Я видел тех, кто видел бога.

Я видел их в монастырях,

в пивных, в лечебницах, в острогах,

везде — где жизнь проходит зря.

Везде, где мир лишён метанья,

где одиночество и страх,

я видел искры мироздания

в живых затравленных глазах.

Я видел и не смог ослепнуть.

Как все, простые, я бродил

из дома в дом — от склепа к склепу,

в своем гробу среди могил.

И находил одно и то же:

игру ничтожества с огнём.

И сам бессмысленно ничтожный,

не веря в бога, пел о нём.

***

Роди меня, роди меня еще

хотя бы раз, чтоб я успел вцепиться

в набухшие соски твоих трущоб,

где пыль и кровь. — Роди меня, столица!

Я верю в бога, верю из любви

к той мрачной поэтической идее,

которая о смерти говорит,

как будто о последнем пробужденьи.

Роди меня, роди меня опять

меж Трубной и Рождественским бульваром,

где я на лавку лягу умирать,

природу оскверняя перегаром.

Не хватит зла, слова сорвутся в хрип,

наперсток неба выльется на лацкан,

исписанный надрывным матом лифт

обрушится в Аид могилы братской.

Я не успею вылечить невроз,

привитый бытом в местном халифате.

роди меня, роди меня из слез,

запекшихся на Бронзовом солдате.

роди меня от рухнувших церквей,

от идолов, от красных комиссаров,

чьи призраки, шатаясь по Москве,

царапали плащами тротуары.

Я верю в бога, верю вопреки

той пьеске в подражание Мольеру,

где впавшие в безбожье старики

религией насиловали веру.

Роди меня, мне мало прошлых лет,

мне не хватило разума в безумье,

мой некозырный выбитый валет

и суток счастья не набрал бы в сумме.

Забудем, как я падал на газон,

сломав цветы, пробившиеся к солнцу.

Роди меня, роди меня в сезон

осыпавшихся с явора червонцев.

За листья эти буду бить хрусталь

подсвечников на Шаболовской башне!

Роди меня, столичная печаль,

роди меня не завтрашним, — вчерашним.

***

На Никитской аллее темно,

ни луны, на кошачьего глаза.

Лишь в подошве Арбата окно,

далеко, в черноте, далеко

дребезжит электрическим газом,

густо-жёлтое льёт молоко.

Чёрных омутов жидкий квадрат,

я гляжу на него, как на бога,

что сейчас заберёт меня в ад

тёплой кухни — в жилую берлогу,

и уже не отпустит назад

на Никитский, во тьму, в полусад.

Наслаждаюсь последним глотком,

опускаю окурок в бутылку,

горько-жёлтое пью молоко,

в темноту упираясь затылком.

Темнота в пустоте, темнота —

город сжался до кухонной точки.

И Никитский — как мира черта,

за которой распустятся почки.

А с другой стороны — ни черта,

ни земли, ни деревьев, ни строчки.

В одиночке ночных миражей

тема времени выглядит пошло.

Мы безвременны здесь. И уже

жизнь вселенной уткнулась в подошву

на Арбате. Окно. Желтизна.

Воплощение страшного сна.

Никогда не наступит весна.

Я допью свои ржавые ночи,

обожгусь, разболится десна…

Да, я жил на Десне! Приходила весна,

точно так же на кухне горели глаза —

это я из окна видел мир, но сказать

ничего не умел. А теперь мне нельзя

говорить. Только пялиться в точку.

***

Они не верят… Я — христианин.

Мой грустный рай — метро после полудня,

в жару.

В толпе размазанный,

один

под поезда свои бросаю будни.

Смотрю, как их колёса волокут

от Сходненской до Иерусалима

туннелем тьмы, за несколько минут,

и пассажиры в сути — пилигримы.

Они не верят…

Я не верю им.

Колени, локти, мякоть прихожанок,

нательный крест.

Я — Иерусалим,

низвергнутый в подошвы горожанам.

Я пилигрим, мой грустный рай — метро

в преддверии обряда экзорцизма.

Уставший мир и всё вокруг старо,

беспомощно и скучно в жажде жизни.

***

Лишь будь собой и не о чём не думай,

всё будет так, как сбыться суждено.

Люби себя, изнашивай костюмы,

кури и пей креплёное вино.

Врачей уйми, не слушай убеждённых

в какой-нибудь теории одной.

Смотри, как за окном сгорают клёны,

как зверь грусти, пока ещё живой.

Накапливай, суши взрывчатку сердца,

взрывайся, не жалей своих потерь.

Собою будь, и даже после смерти

на бога не надейся, просто верь.

***

Ночь улицы летит над головой,

сорвались дни — мятущаяся стая.

Фонарь горит и я под ним, живой,

летаю.

Темно, темно и где-то у плеча

воркует голубь — адовая птица.

Я прижимаюсь к свету по ночам,

чтоб выжить, чтоб в себе не заблудиться.

Ночь улицы ветрами давит в плащ,

куда бы не шагнул — всё без исхода.

Многоэтажки позвоночный хрящ

гудроном крыши сросся с небосводом.

И я иду, забрав себя из дня,

бреду в ничто ночным ручьём излучин

на лампу людоеда-фонаря,

что для меня горит на всякий случай.

Родная речь

Так тихо в России…во сне ли, в раю

неслышно колышутся травы, вода

извилисто плавную ленту свою

в полях выстилает. Проходят года,

столетья, безвременье, тысячи лет

текут эти реки, чернеет камыш.

Оттуда, где нас ещё не было, нет

дороги туда, где не будет нас. Тишь.

Неслышье, дыханье, шуршание трав,

вся радуга сходится к белому, так

весь шум на Руси — тишина переправ

из рек в небеса. Набухающий мак

в рассветы прозрачные льёт молоко,

с росою смешавшись, пьянеет родник,

хохочет и вновь обретает покой,

разлившись рекой среди книг.

***

В этой мёртвой стране мою жизнь не признают искусством,

в этих розах поэт — хризантемы и гроба гибрид.

Над альтистом Даниловым страшно качается люстра,

но не люстрой, а глупостью будет Данилов убит.

Вера — это житейский раствор для бетономешалки.

Я не верую в график сквозного движения в рай.

Как живому, мне больше понятен юродивый сталкер,

чем свезённый на бойню в Свердловск сюзерен Николай.

В этом Доме культуры, где воздух окислен речами

дуайенов эстрады, где петь можно только в строю,

я проверил повторность явлений, и снова, ночами,

сочиняю и уличным псам сочиненья пою.

В этой глянцево-рыночной церкви крещёных марксистов

будет ересью всякое слово вне праздничных догм.

Праздник мёртвых. Я тихо скорблю. На лице моём чисто.

Только жаль, что лицо рассмотреть моё можно с трудом.

***

Одиночество — точка в пустыне себя самого,

ледяное бездушье на полюсе комнатной стужи.

Я брожу по квартире между деревянных снегов,

и зелёные зимы московских бульваров снаружи.

Одиночество — сумма одержанных в жизни побед,

чашка чёрного чая равняется уровню моря.

Сигаретой согревшись, я таю и льюсь на паркет,

чтоб прижился в паркете торшера горящего корень.

Одиночество — геометрический рай потолка,

монотонное небо в двенадцать расчетных квадратов.

Я смотрю на часы, на часах ходят кругом века,

бесконечность пробьют, пропадут и вернутся обратно.

***

И осень не устойчива, и я

смотрю на небо: блюз последних листьев —

не музыка, рисунок бытия,

дилогия, роман в опавших письмах.

Случайная, короткая игра,

где расстоянье служит лейтмотивом

разлуке с жизнью. Тёплые ветра

сметают листья, письма…мимо, мимо…

И небо — как инстанция, куда

отчаявшийся шлёт свои молитвы

спокойствию, не зная, что года

спокойствия из холода отлиты.

Что вечная зима — простой прогноз,

а вечные сомнения — диагноз.

Пропишет врач железный стук колёс,

три раза в год, и море, лучше — в август.

Но время неустойчиво, его

отрезки на Руси неравномерны:

они девятимесячной зимой

темны, к тому же действуют на нервы.

Отсюда неустойчивость черты

слиянья неба с крышами бараков.

И даже в одиночестве мечты

осенний мир для нас не одинаков.

***

Замерзали, я знаю, в сквозных подворотнях ветра.

Это было начало зимы, завершенья начало.

Лисий нос в небесах — вечерами луна так хитра —

нюхал окна квартир и лучом ворошил одеяла.

Спали все. Даже свет в коридоре, умаявшись, спал,

вспыхнув коротко нитью вольфрамовой. Спали младенцы

в роддомах. Спал поэт ленинградский, спал волчий оскал

на плече уголовника. Смявшись, спало полотенце.

Это было начало зимы. Так хотелось украсть

портмоне с толстой пачкой весенних берёзовых листьев.

Так хотелось порвать небосводу студёную пасть,

чтобы выпустить жар! Накалить им блестящие мысли.

Но уснула Багира и когти её расслоил

спёртый воздух квартиры, зашторенной снежною скукой.

И сосед-алкоголик во сне с бодуна колотил

свою рыжую, словно апрельское солнышко, суку.

Спали все. Этот нудный ноктюрн можно не продолжать,

просто вызубрить столбики слов ленинградского Кая.

Но итог безутешен: проснувшись, здесь нечем дышать,

как и там, где не спят никогда — в вечном лете. Я знаю.

***

Рядом с осенью целыми днями

бродит ветер по платью реки.

Вечер лунными дышит огнями,

будто курят луну казаки.

Стонет птица по-русски напевно,

здесь земли нашей древняя грань.

И как будто степная царевна,

льёт притихшие воды Кубань.

Птица стонет и солнце садится

на коней покрывалом ночей.

Смотрят в небо казачьи станицы

огоньками оконных свечей.

Бродят тучи как сонные звери,

мокрой шерстью дождей шевеля.

Разве можно здесь в бога не верить,

если бог — это наша земля.

***

В кольце Садовом — призраки Парижа,

в Чертанове — сплошное Катманду.

Кто знает, как в России можно выжить,

сидит с вещами в аэропорту.

Этапы, пересылки и бараки —

колье, в котором фианит Кремля

торчит как фикса лагерной собаки,

загрызшей своего поводыря.

Страна, где всё нечёт и всё не в рифму,

где полный ход намереньям благим,

бычками и помадой пишет в лифтах

трёхбуквенный народный русский гимн.

Наручники, намордники, бушлаты —

модельный бизнес скотного двора,

прет-а-порте Доцентов и Горбатых,

чумная, неживая мишура.

На Камергерском — выродки Парижа

в чертановской Уганде тупиков.

Кто помнит, как в России можно выжить,

не пишет ни признаний, ни стихов.

***

Ледяное. Серое. Бетон.

Волчий сон. Сибирская столица.

Жёлтый в небесах — я знаю, он

ночью обязательно приснится.

Подо льдом утопленница Обь

бьётся об метровую коросту.

День в сугробах заживо угробь —

рассмеются северные звёзды.

Небо…Небо уксус мудрецов,

химия раскрашенных снежинок

светофором. Женское лицо

белым, белым, белым обложило.

Белое на сером — рокенрол

бешеный, простуженный, сибирский.

Словно вспышка спички, день прошёл,

вечером испачкался, смирился.

Я живу и ты живёшь, и все

будут жить, от счастья леденея.

В щели окон — полосы газет,

душу — в свитер, ноги — к батарее.

Так, в квадрате комнаты распят,

жду весны, как мёртвый воскресенья.

Брошен в ад. Ни в чём не виноват,

кроме географии рождения.

***

Бог — в тишине. Бог — в тысячах парсек,

в галактиках, в созвездиях, в системах.

В троллейбусе, где едет человек,

в нервозной толчее богов, на смену.

Бог — в кинескопе, в пачке сигарет,

в дождливой пелене осенней грусти,

бог в камфоре. Бог — свет и полусвет,

и мгла, и мрак. Исток реки и устье.

Бог — Селигерской пустыни монах,

бог — пьяница у винного лабаза.

Он (иль Оно) — могила, кости, прах,

и нефть, и алюминий, и алмазы.

Бог — избранный однажды президент,

и в то же время — урна избиркома.

Фантазия, эфирный клей «Момент»,

базедова болезнь и глаукома.

Бог — детский смех и форточка в окне,

откуда смех в квартиру долетает.

Он тот, кто позвонил сегодня мне…

Он (иль Она) — к кому спешу с цветами.

Бог — этот лист тетрадный, почерк мой,

бог — те, кто эту запись обнаружат.

Бог в том, что я дышу ещё, живой,

пью с богом и жую его на ужин.

Память

Ты знаешь, брат, наш бог — земля,

где незабудок цвет, сквозь кости,

зашит в пшеничные поля,

разросшиеся на погосте.

Ты знаешь, брат, из наших рек,

в кисельном вареве рассвета,

рождался самый первый снег

и делал белою планету.

Вода и снег земля и хлеб…

И солнце падает в колодцы.

Ты знаешь, брат, что наша степь

над камнепадами смеётся.

И воет в колокол душа

молитвой длящегося лета,

и слова огненного шар

пылает жаждою рассвета!

И невский кряж, и волжский плёс…

И реки русские бездонны!

И даже наш притихший пёс

не то святой, не то влюблённый.

Ты знаешь, брат, нам не найти

себя на Западе и Юге.

Там незабудкам не цвести

под сиплый свист сибирской вьюги.

Там не прощаются навек,

расставшись лишь на полминуты…

Ты знаешь, брат, наш оберег

с чужим ковчегом перепутан.

И только память где-то там…

в уснувшей древности…не знаю…

как будто видит вечный храм

в костях разбитого сарая.

***

В молчаньи мегаполисы лежали,

как в полусне. Пощёчиной рассвет

краснел и обводил лучом скрижали

на пыльных стендах утренних газет.

Не знали…Распыление потока

наполненных сиянием частиц,

как миллион эпох, идёт с востока

на север лиц, на крайний север лиц.

Не знали, что за холодом и страхом

нет ничего. Фантастика добра

на нити рвёт последнюю рубаху…

И больше ничего. И вновь с утра,

как в полусне, ворочаются глыбы

осенних туч, в молчании лежат

дома, в которых ночь встречает гибель

от белых ран рассветного ножа.

***

Ты можешь жить, скажи мне от души,

вот в этой маске, с этими стихами,

один, среди сверкающих вершин,

куда не долетит твой лучший камень.

Ты можешь жить, скажи, с самим собой,

в пустой квартире, где гуляют тени

рассказчиков, а ты средь них — немой.

Скажи мне, как ты можешь жить в метели,

зарывшись в одеяло с головой.

Скажи, скажи, вдруг выживу и я,

и нас обоих вынесет земля,

не сбросив на асфальт с многоэтажки.

И будет ужин, хлопоты, семья,

прищепки на балконе для белья.

Скажи мне, почему тебе не страшно…

Не страшно каждый день переживать

вот в этой маске, с этим равнодушьем

чертить в тетради рифмы кружева,

изображая жизнь. Тебе не скушно?

Скажи, тебе не тошно без потерь,

без боли, без отчаяния, без мира,

где есть ключи и есть входная дверь,

но нет квартиры,

нет места, где ты мог бы умереть,

нет табуреток, чтоб на них поставить

сосновый гроб. Прошу тебя ответь,

чем залечить истерзанную память,

чтоб помнить самого себя не сметь.

***

Этапом из Ростова-на-Дону,

в бушлате от мордовских модельеров,

я пересёк кандальную страну

на решеченных рельсовых галерах.

С тех пор мне ненавистны поезда

ни класса «люкс», ни общего формата.

В их окнах мне мерещится звезда

Галактики Штыка и Автомата.

С тех пор мне ни о чём не говорят

две стороны одной узкоколейки.

И вся архитектура — лагеря,

вся мода — кирзачи и телогрейки.

И воют сосны, небо разодрав

своей исповедальностью колючей.

И нацарапан времени устав,

бессмысленный, безжалостный и сучий.

С тех пор мне ненавистен уговор

меж теми, кто сидит и кто сажает,

о том, что мера истине — забор —

под стражей содержащейся державе.

И льётся через ноздри, за края,

немая горечь страшной русской водки.

И мечется в отчаянной чечётке

неслышимая музыка моя.

***

Прошу тебя, прошу, не умирай.

Ты мёртвая любить меня не сможешь.

Там — темнота. А здесь бывает рай,

когда рукой твоей касаюсь кожи.

Прошу, не умирай хотя бы так

бездарно — убеди свою актрису

безумно отплясать последний акт

и, хохоча, закутаться в кулисы

тяжёлые. Тяжёлое тебе

всегда казалось чем-то настоящим,

оправданным судьбой. И по судьбе

тебе не умереть. Остаться спящей.

***

Снова не в ноту, сбиваюсь, не в масть, не со всеми,

знаю, зарежут смычком в оркестровом строю.

Знаю, просверлят башке соловьиною трелью,

каркну — глухая ворона я — значит, пою.

Плохо пою, заикаюсь, хриплю, цепенею,

радуюсь и матерюсь, отчужденье кляня.

Песня моя ничего на земле не изменит,

но я пою, чтобы не изменили меня.

***

Я не помню, каким было прошлое лето,

проливались дожди или маялся свет.

Только тихо скрипела в орбите планета,

словно старая бричка в степной колее.

Я не знаю, зачем мы брели через годы

то ли в призрачный рай, то ли в яблочный сад.

От причалов пустых, уходя, пароходы

нам кричали вослед, словно звали назад.

И не вспомнить уже, чем закончилось детство,

были счастливы в нём, или по вечерам

напеваем теперь материнские песни,

что не пелись для нас, просто слышались нам.

Возвращаясь, пройти по разбитым ступеням

то ли вверх, то ли вниз — нет путей в пустоте.

И бескрайних вершин, тех, в которые верил,

не постичь, не дожить…Ни упасть, ни взлететь.

И владычества слов не принять по гражданству,

и в изгнании жить — как и должен поэт —

и смотреть, как сгорают в багряном убранстве

перелески от сорванных с неба комет.

Я не знаю, зачем нам грядущая осень…

Снова хлынут дожди, облетят тополя,

и как тысячи лет снова ржавою осью

будет бричка скрипеть и вращаться земля.

***

Ты, кареглазая, чёрная, рыжая, злая,

ладно — раскосая, белая, нежная, ты

будешь вот здесь.

Не моей, но со мной будешь, знаю

плач по любви — моментальной удавке.

Мечты.

Ты, бесконечная в формуле жидкого яда,

жизнь — это жижа, блуждание в талой воде.

Если отравишь, но ляжешь с отравленным рядом

просто лежать и курить…Усмехаясь, глядеть,

как вытекают из глаз ядовитые капли,

как зажигалки кремень высекает искру,

как на экране кривляется мученик Чаплин,

очень надеюсь,

что рядом с тобой не умру.

Выживу здесь. Ты затеешь ещё один покер

с джокером — нежными вздохами.

Искренность — ложь.

Ты, незнакомая…Всем чудакам одиноким

кажется, что ради них ты на свете живёшь.

***

Теперь люблю смотреть со стороны.

Теперь могу рассматривать детали:

коричневые родинки луны,

деревья в преждевременной опале,

уложенный в конверт тетрадный лист,

тень у окна двухкомнатной квартиры,

дорогу, лужи, пепельницу, жизнь

в глазах от рук отученной Багиры.

Теперь не нужно ждать когда придут

на точку встречи долгие минуты.

Часы теперь вне времени живут —

за гранью цифр, за видимостью суток.

И улицей вечерней проходя,

забившись в кокон вымокшей одежды,

я прячу от себя и от дождя

в разлуке нерастраченную нежность.

И вновь, и вновь смотрю со стороны

на важные житейские фрагменты —

на тополя, на родинки луны,

на окна, лужи, пепельницу, ленту

канала, на обман тревожных снов,

где промелькнула тень моей печали…

И прочный мир из холода и стали

в моей любви разрушиться готов.

***

Напролёт у стойки бара

стонет пьяная гитара.

Завитой на пальце локон

в папиросной пелене.

Ночь осела между стёкол

разливным вишнёвым соком.

Отбивая ритм жестоко,

молдаванка пляшет мне.

Напролёт у стойки бара

ноет пьяная гитара.

Каблуками — брызги стёкол,

словно искорки в вине.

Поцелуй пронзает током,

через палец завит локон,

отбивая ритм жестоко,

молдаванка пляшет мне.

Отбивая ритм жестоко

каблуками — брызги стёкол.

На бедре хмельной гитары

откололась скорлупа.

Врезав коготь в стойку бара,

кабальеро — бармен старый —

с молдаванкою на пару

вытанцовывает па.

Хнычет пьяная гитара,

меркнет свет у стойки бара,

ускользнул из пальцев локон,

серебрится день в окне…

Молдаванка одиноко

курит. Дым ползёт за окна.

Как же…Как она жестоко

отплясала душу мне.

***

Хорошо, я скажу тебе, что ещё есть в этом мире,

для чего стоит жить, для чего мы находимся здесь.

Для начала запомни: мы не до конца отомстили,

если только догадлив ты, в чём заключается месть.

Я скажу, что игра, где за проигрыш платишь судьбою,

тем азартней, чем более сделано ставок на жизнь.

И от мира крупье носит финку для подлого боя,

значит, ты должен знать, как держать за подкладкой ножи.

Это всё, что здесь нужно для знаний. Дальнейшее — вера.

Просто верить…на Волге есть остров, где плачет камыш.

Не сдавайся, не бойся и бей, без сомнения, первым,

чтобы видеть, как солнце ложится на ржавчину крыш.

А ещё есть Гавана и жаркая Пристань скелетов,

есть сундук мертвеца и горячий коричневый ром.

Для серьёзных мужчин скорострельные есть пистолеты

и ещё чемоданы с двойным маскированным дном.

Есть священные духи костра у вигвама шамана

и молитвы друзей, что чуть раньше ушли в небеса…

Есть возможность не сгнить в поролоновой неге дивана.

А ещё есть закат и рассвет! Вот и все чудеса.

***

Это просто весна.

Показалось, что жизнь изменилась.

И наверное тысячи тысяч подумали то же,

и взмолились:

«Оттаявший боже, февраль уничтожен!» —

и в немытые окна смеялись, и спать не ложились.

Это просто весна. Потешать её рифмой нелепо.

Из подземных рубцов молоко ледяное течёт,

воскресают, как сказано в церкви, деревьев скелеты,

и бухгалтеры строчат квартальный отчёт.

Остальное (как веру в бессмертие) приняли люди

во спасение валенок, шуб и холщёвых штанов.

Но по крышам несётся растаявший студень,

расшибаясь о твердь не успевших растаять голов.

И целует весёлое солнце своих потерпевших,

поражённых из штуцеров ног нецелованных дев.

И весна в будуары маньяков ведёт свои СМЕРШи,

чтоб хотя бы один длинноногий спасти раритет.

И всё кажется, кажется, кажется чистым и свежим!

В этот час не случилось…Ну, что же — вся жизнь впереди.

Но проходит весна…и года…и всё реже и реже

появляются люди, с которыми мне по пути.

Мания безличия

Глаза людей — пустые лисьи норы,

мазок Мане, Савёловский вокзал.

А я не знаю, есть ли этот город,

в котором отражаются глаза.

Я просыпаюсь в Тире Финикийском,

как хариус, очнувшийся в порту

Москва-реки, и солнце с края миски

льёт лето в рот, и золото во рту.

И дерево ситтим — отец акаций,

добрался до восьмого этажа

хрущёвского надгробия, где снятся

прабабушки московских парижан.

Я просыпаюсь, как преторианец,

под дверью председателя суда

С ножом в руке, и нож похож на палец,

направленный как будто в никуда.

В том «никуда» Юпитер и Юнона

с кошёлками бредут в универсам —

в храм Спаса — где пригоршней щебень трона

Минервы рассыпают по весам.

В том «никуда» нигде — конец дороги.

Четвёртый сын Иакова — банкир,

генпрокурор, родоначальник йоги

и муж Лакшми, с женой скуривший мир.

Я просыпаюсь, как глухой Агриппа,

изъеденный червями поздних дам

за то, что перерезал струны скрипке

и выпил звук, как прежде пил «Агдам».

Октябрь — цирюльник…выбритые парки,

обветренных бульваров полубокс…

Два месяца ещё прольётся жаркий

сок лета, раскалённый жёлтый смог.

Я буду просыпаться в лисьих норах

соседских глаз, по лестнице сходить

за смертью в безымянный этот город,

наколотый у жизни на груди.

***

Да сдохни ты, тебя увещевать!

Забей строфу маразмом пресс-релизов.

Любовь моя, божественная блядь,

поставь вот здесь губной помадой визу.

Вакцина от сегодняшнего дня —

ноктюрн на грязных клавишах ступеней.

Ты будешь задыхаться нотой «бля»,

бемолем соблазнённая к измене.

В изломе тени. Неба розмарин.

Лак для ногтей разлит по горизонту.

Тахикардией бьётся тамбурин

под рёбрами подъездной амазонки.

Ты бабочка под фраком фонаря.

Напейся из гранёного фиала

шартреза от сторчавшихся наяд.

Как, mother fuck, безбожны ритуалы.

До сдохни ты…Развёрнут эпилог

в презрении — что времени эпитет.

Я тоже подыхаю как бульдог,

разорванный агрессией событий.

И причащенье — пирсинг над губой,

мораль с порнографической развязкой,

мадонна — девка месяца Playboy,

молитвы — прозаические дрязги.

И сдохнешь ты у кухонной плиты.

И брошь твоя к яичнице прилипнет.

И я тебе в живот воткну цветы

с чужих могил. И высосу поллитру.

***

Я люблю тебя. Дай только мне дотянуться…

Сделать шаг — равнодушие, боль, наслажденье.

Я люблю. Помоги мне уснуть и проснуться

в том нигде, в той квартире, где лампа и тени

забегают за шторы. Проснуться бессильным,

бесконечным, заботливым, но неимущим.

Отдавать. Говорить тебе только «спасибо»

и «прости». И бежать. Это страшное «лучше»,

эта сказка про счастье, которое в воду

насмотрелось и плёнкою льда затянулось.

Я люблю. Мне не надо, чтоб лучшие годы

называлось бессмысленным именем «юность».

Сделать шаг — разомкнуться, ослабить, разжаться,

обрести кровоточащих листьев безмолвье.

И любить, и за эту любовь не сражаться —

просто пить, упиваться. За окнами полдень,

непривычное время для радости. Лето

утомляет. Возьми мой спасительный иней.

Я люблю, чтоб тебе зажигать сигарету

и заваривать чай, любоваться богиней,

не лицом, не твоим отражением или

отраженьем души в чутком непониманье.

Я безумно люблю в тебе только пустыню,

где стихии других до меня не бывали.

***

От стрёмных веществ, перемешанных с кровью,

рас-ка-лы-ва-ет-ся с утра голова.

Валяется рядом раскрашенной молью

как будто бы девка. Как будто жива.

Жива. Поплелась полуголая в кухню

за дозой морфы. Надоело смотреть,

как выберет куб и без памяти рухнет,

и снова не сможет во сне умереть.

Задержится жизнь на какой-то основе,

в каком-то одном провисит волоске,

змеёй проберётся в молекулы крови,

и девка очнётся в смертельной тоске.

Жива. Видно есть в этом диком верченье

невидимый людям действительный смысл,

единственное, чёрт возьми, облегченье,

которого так добиваемся мы.

Бешусь я, со злости её обзывая

то «девкой», то «тварью»…И сам не пойму.

Мне кажется, девочка эта — святая.

Закурит, и слёзы как звёзды в дыму

мерцают и гаснут. И неторопливо

вливается в вену убийственный сок.

Она умирает как будто счастливой,

как будто её поманил к себе бог.

***

Закончился бы срок в один надрез,

истёк как молоко в бутоне мака,

сгорел травой…И я бы с ним исчез

на тропике прокуренного Рака.

Канают пьяно девки Живанши

по улице Бакинских комиссаров.

Утечь бы вслед за дымом анаши

на черномазый пляж Мадагаскара.

Московский непрерывный декаданс

во двориках Бутырского централа.

Я падаю как сбитый жизнью ас

на дно пустого винного бокала.

А мог бы мацать целочек Готье

или священных местных прошмандовок,

кукушкино гнездо искать во тьме

своих шизофренических наколок.

Роман бы сочинил, как Керуак,

о жизни на этапных перегонах,

где персонажи злых фольклорных саг

журнальным умиляются иконам.

Закончился бы срок в один глоток

от барбитуры кактусовой водки.

Я подавал бы Йовович манто

и целовал бы тень её походки.

О, дамы преподобного Карден,

я ваш осевший в камерах попутчик,

я остров всех покинутых Елен.

Хотя, конечно, остров невезучий.

***

Потому что один, потому что зима,

потому что деревья опали —

с сигаретой в зубах не сойти бы с ума

от хохочущей в зубы печали.

В этой вечности плыть, как в тяжёлой реке —

только веруя в силу теченья.

Потому что себя пережил налегке,

для тоски не имеет значенья.

Только видеть бы как расползается лёд

от пылающей солнечной спицы.

Потому что когда-нибудь время уснёт,

в эту полночь секундам не спится.

Потому что один, потому что снега,

потому что проносятся мимо

непригодные к жизни моей берега,

я не сплю. Я курю. Не сойти бы…

***

Уехать туда, где лето,

кровать напротив окна.

Лежать, курить сигареты,

рассвет и бледна луна.

Лежать и смотреть как небо

цветёт в безымянный день.

Курить непременно, это

примета живых людей.

Уехать и не вернуться.

Уехать, уйти в тепло…

Котёнка поить из блюдца,

курить и смотреть в окно.

***

Над чем смеяться может обезьяна,

во что влюбиться может обезьяна,

чего бояться может обезьяна,

чему учиться может обезьяна,

как развлекаться станет обезьяна,

чего желать изволит обезьяна…

Куда стремиться может обезьяна?

Из джунглей Нижневартовска в Москву.

Кому молиться может обезьяна?

Такому же примату-божеству.

***

Только ты. Из тяжелых тюремных тетрадей,

из московских подвалов, с железных дорог,

из ничтожества дней… умоляю не ради

милосердного нечто. Какой теперь бог,

после тысяч и тысяч прощаний, прощений,

после крови на желтом паркетном полу…

Или холод. Я кашляю. Ветра ошейник

острым снегом царапает. Солнце в иглу

превращается, колет глаза, отражаясь

от зеркального глянца коры ледяной.

Ничего не осталось. Плачевная жалость,

и мне жаль, что тебя не убили со мной.

Только ты. Оставляя счастливое в прошлом.

в пьяной юности, после рожденья детей,

обучая тому их, что в жизни хорошим

называется, все, что хорошим везде

было принято — разум, здоровье, достаток —

только этой назойливой радуги свет

слишком радостен, чтобы украсить остаток

равномерно раскрашенных скукою лет.

Только ты не посмеешь простить мою нежность,

что осталась на коже, и пальцев ожог.

и разбитую напрочь кровать, и одежды

на полу в беспорядке. Какой теперь бог,

надрываясь, пытается выволочь тело

из ухоженной проруби… Я не пойму,

почему ты жива, почему ты сумела,

не меняясь в себе, изменить и ему.

Только ты. Только ты, моя первая строчка,

Бесконечная песня, больное вино,

только ты понимаешь, как холодно ночью

с кирпичами стихов погружаться на дно

и стоять неподвижно, завидуя рыбам,

что способны собою тебя накормить.

Только ты. Только смесь твоих слез и улыбок —

Все живая вода. Все возможность любить.

***

Бунтуй, борись, сопротивляйся,

врывайся в прошлое, круши,

рви указательные пальцы,

в пивных молись, в церквях греши.

Не смей смиренно улыбаться,

где нужно глотку перегрызть.

Вот все, что нужно помнить вкратце

для начинающего жизнь.

Но если перечень расширить

До радикальных мелочей:

не верь, что дважды два четыре,

забудь себя, ты здесь ничей,

набитый пошлостью кухарки,

что в материнстве без ума

под елку спрятала подарки.

Так стала радостью зима.

Не верь, мы созданы для лета,

но вбиты в эту мерзлоту.

Бей первым и не жди совета,

ходи с ножом, лелей мечту.

Запомни, есть любовь, которой

на наши чувства наплевать.

Среди скупых быть лучше вором,

среди тупых надежней врать

о царстве истины, о правде,

что недоступна их мозгам.

Быть лучше псом в овечьем стаде,

Но не прислуживать волкам.

Бунтуй, сложи свои молитвы,

В гробу успеешь отдохнуть.

И обо всем, что натворил ты,

И все, что здесь прочел, забудь.

***

И просыпаясь, знать, что буду жить,

что станет март и солнце растолстеет,

и золотые жаркие ежи

растопчут белоснежные аллеи.

Буду жить, смеяться и страдать,

пить молоко с хрустящей коркой хлеба,

и Бунина читать и никогда

не вспоминать какого цвета небо.

Буду жить — в патроннике патрон,

крупица человеческого взрыва.

Я круглый ноль и я же миллион,

попавший в цель и пролетевший мимо.

Родная речь, язык, где слово «да»

не означает полное согласье.

Я буду жить в огромных городах,

к чьим жителям я буду безучастен,

но, надрывая сердце, хоронить

мятежных, безымянных, соц. опасных,

безнравственных, что так хотели жить

пусть коротко, но только не напрасно…

Мне больно, просыпаясь, быть собой,

пить воду и глотать весенний воздух.

Как после бритвы я глотаю слёзы.

Мне больно, потому что я живой.

***

А друг мой, задушевный, мой читатель,

наверное кочкарский курит план,

иль строит план захвата Цинциннати,

иль в кухонной духовке жжет Коран.

И небо в пулеметных перекрестьях,

и «Герника» — пробоина в стене.

Виват, террор! Ваш новый козырь — крести,

С крестами все в порядке на войне.

Поклонник истребления учтиво

раскланялся и смыл с манжетов кровь.

Мое неиздаваемое чтиво

смирением прогнило между слов.

Больниц психиатрических завязки,

тюремные проверки на плацу,

саратовский омон в бесячьих масках…

Танцуй, мое смирение, танцуй!

Моя литература из-под кожи

больного вич, она из-под земли,

где каждый день на две эпохи прожит

под группу Дорз, под фильмы с Брюсом Ли,

в нее шмаляли, ей ночами страшно,

в ней десять лет проигрывал «Спартак».

там девочку одну назвали Дашей,

там зло зовут никем, добро — никак.

И мой читатель, мой подпольный гений,

тротил кофейный в чашке размешав,

напьется из моих стихотворений

микстуры, да отравится душа

бессмыслием ракетного удара,

безумием воинственных гримас.

Я выжатое выжитое даром,

читатель мой, бросаю среди вас.

***

Пейзаж унылый, русский, мутный,

две крыши, изгородь, поля,

без проводов столбы, как будто

крестами мечена земля,

Сто лет пиши — одно и то же,

переведешь бумаги воз.

родные спившиеся рожи

и на цепи все тот же пес.

Три дня скачи — тысячелетье

проскачешь, даже не поймешь.

В грязи в войну играют дети,

звенит обветренная рожь,

две крыши, изгородь, дорога,

ухабы, хохот, к ночи тень…

И все бессмысленно и долго,

как у людей, как у людей.

***

Поэты попадают в ад,

где самогон и русский мат…

Где все едины, всем обновки -

кранбалки, мыло и верёвки.

И снова память мечется в стихах,

чтоб вспомнить, как безумье протекает.

Но сыпется в тетради чепуха:

подъезд, соседи, улица, трамваи…

Язык проглочен. Нервные, дрожат

глухонемые, сбивчивые строчки.

Поэты попадают точно в ад

в том случае, когда не ставят точку.

Последний штрих

Шорох трав — будто строчка из Песни Песней,

небо — рвань айвазовской холстины.

Словно чёрный подсолнух висит на шесте

обезумевший сын Палестины.

Небо — рвань. Вертухаи порвали хитон

на салфетки рисунков Лотрека.

Книгу жизни земной завершил Соломон

диктовать. И забыл человека.

Небо скорчилось, басом колонки гудят,

выбивая сомненья из шкуры.

Посетители кладбища шумно галдят,

тыча пальцем в немые скульптуры.

Небо мечется бешеной кистью Мане.

Опалённый подсолнух висит на стене,

миллионы подсолнухов видел Ван Гог

там, где должен присутствовать розовый бог.

Нынче вечером небо как ведьма сгорит.

И из нескольких тысяч шальных Маргарит

Мастер выберет ту, до которой ему

не дожить никогда, но её — никому…

Шорох трав — будто спящего Бродского вздох,

самолёт с Колымы в Палестину,

перелистывать тысячи тысяч эпох

и читать их курсистке в гостинной.

Небо снова сорвалось, вернулись грачи,

похмелился молитвой Саврасов.

Капитанскую дочку сжигают в печи,

небо плачет гогеновым маслом.

И ещё где-то там, на безбожной Руси,

где гробы превращаются в клевер,

мажет кровью Рублёв "Сохрани и Спаси"

и глядит, не мигая, на север.

***

Маде ин — Ульяновск, Ленин, Волга,

кислые окурки "Стюардессы",

жирные чернильные наколки,

драки, марки, тир, район УЛЬГЭСа.

Слава упрощению! Не надо

путать героин с амфетамином…

Ясностью уделанного взгляда

видеть убегающие спины.

Это маде ин — Москва, подвалы,

тёлки, барбитура, восхищенье

в Пушкинском картинами Шагала,

"Розовый", "Агдам" (моё почтенье),

суки, джинсы, очереди, крики

на ещё бескинчевской "Алисе",

спи, моя хорошая, привыкни

к ужасу бессмысленности мысли.

Маде ин — Бутырка и Матросска…

Карты, чётки, искренняя жалость

к личности, которую в полоску

вырядили, места не осталось

для аллегоричности рисунка,

всё предельно ясно и тревожно,

что ещё осталась часть рассудка,

та, что синим выбита на коже.

***

И самое нежное слово — "Проклятье!",

я мёртв, как под крышей застрявшая птица,

и крылья тревожного серого платья

рассеянной тенью… И дышит убийца

июньской прохладой, неспелою вишней…

Обрывки рассказов — зубчатые бритвы,

последние стоны всё тише и тише,

и вот уж убийца любовью убитый

глядит на пошедшее в серую известь

безмерное, рыхлое, трупное небо…

Любовь — это может быть светлая низость,

любовь — это больно, бесстыдно, нелепо.

Срывается, мчится, в осколки — там губы,

ложится на сцену-диван балерина,

и грубым, предельно жестоким и грубым

быть должен сейчас… Её имя — … И в спину

точёной клюкой постучалась, моргнула,

смеялась старуха над радостью этой!

Немного, недолго — на кладбище Тула

поставлена, знаешь, я верю в приметы.

И жду, если даже минута, чуть меньше,

я жду, где-то "да" зажигается в лёгких…

Я счастлив, проклятье, последние вдохи,

пусть даже в мой гроб своё "да" ты прошепчешь.

***

Вот здесь удушье, дым, дышать,

и снова Цой, и кто-то громче,

и гнётся жёсткая кровать

под тушей волчьей.

Вот здесь иконы, спины, бог

кривит тушёванную рожу.

И каждый здесь — Евгений Фокс,

я тоже.

Мучитель — лёгкий никотин,

я видел мрак, в нём было небо,

на небе праведник. Один.

Убийца Авеля и Глеба.

Вот здесь расстёгнут шар земной

как у поддатого ширинка,

закончил петь водитель Цой,

мои животные инстинкты

когтями рвут на музах лиф,

чтоб разглядеть любовь без кожи.

Я буду жив, я буду жив.

И жить никто мне не поможет.

***

От ветра, от ветра, пакеты, газеты,

тревожные мысли, спокойные сны,

на сливе болтается юное лето,

несчастно влюблённое в свежесть весны.

Всё та же пластинка — навеки заело,

звонки, сигареты, последний этаж,

и это пугливое, хрупкое тело,

и тысячи мыслей, подарков и краж.

Напиться, напиться болотного фрэша,

сыграйте со мной, я держу в рукаве

шута для чудовищно глупых насмешек

и жадную память о жадной Москве.

От ветра, ответы, вопросы о пенье,

мне нравится нота — округлое "до",

и всё было до (исключение — деньги,

которые после)… Постойте, не то,

не тем, не о том! Окажите любезность,

сожгите счастливый трамвайный билет,

несчастными легче заглядывать в бездну,

где ветер, пластинки и дым сигарет.

***

Травинка, говорящая с горой,

оглохший от наушников послушник,

в интригу не вписавшийся герой,

пострижен, переписан и разрушен

на атомы, на воду и глаза

замёрзших рыб — как пуговицы, глупых.

Случайное движение назад -

там трупы

священных звёзд, что так и не взошли

бенгальскими огнями небосвода,

и пятаком валяется в пыли

в сто тысяч оценённая свобода.

Листок зимы, коричневый хрусталь,

вот чёрные кирзовые ботинки,

в которых по себе ходить устал

проявленный любовью невидимка.

"Нож-человек", Рамирес говорил.

Отстиранная радость наваждений,

чуть свесившись, чуть свесившись с перил,

представить своё лёгкое паденье,

разбиться на эмоции, в строку

протечь змеёй холодной серой жижи,

и знаю, что увидеть не смогу,

как умер я и как зачем-то выжил.

***

Не знать, не видеть, падать в синеву

июньского безоблачного неба,

пародия на ленты Джона Ву,

вокруг — мясник, бушующая небыль,

сражение за пайку и кусок

(России) боже мой, свиного сала…

Я Пью Слепой, я пью свой кислый сок

и прячу синеву под одеяло,

закрыв глаза, чернею от небес,

и рвусь, и рвусь, и вырвана с корнями

надежда, за которой шёл Кортес -

грабитель и пророк. Мертвеет пламя,

сухой экран, слеза, до рези — пыль,

и если здесь объявится Тарковский,

ему переломают костыли

и вышвырнут, и нет его, и бог с ним.

И бог с ним. Не увидеть бы себя

в одном котле с поборниками веры

в смирение. Играю короля,

отправленного свитой на галеры,

и сам смеюсь, и фильмы о войне

меж бандами смешны, летают пули,

стрекозы на жаре, и я вполне,

как церковь, разрисован и прокурен.

***

Ты будешь гадать мне на снах и приметах,

отыскивать нить, обрывать, заплетать,

дыхание, душное, знойное лето,

мелодия эта из мёртвых букетов,

плевать…

Границы возможного — стенокардия,

чернильное небо — по точке в зрачки,

коричнево-серою Волгой бродили

и бредили, видели, знали почти,

почти расстегнулось смущённое утро,

ты будешь гадать на симфонии чувств

и станешь носить мою старую куртку,

когда я однажды к тебе не вернусь.

***

Жёсткими, но лёгкими подошвами

бабочек давить на красном гравии,

дым цедить, желать всего хорошего,

белые, начитанные, арии,

злые, обречённые, судимые,

крылья под ногами, смерть считается

первой из всего необходимого,

чем живые люди утешаются.

Жёсткие, но лёгкие, проклятые,

в шрамах кожа куртки, несмирение,

пятнами бульвар, цветными пятнами,

бабочек убитых поколение.

***

И Маргарита говорила

"…с ума от горя и невзгод",

во сне ему шептала "милый",

а утром ела бутерброд,

духи для мужа подбирала,

в такси шутила, не ждала

ни вдохновенья, ни финала,

пила реланиум, жила.

Ему во сне шептала "знаю,

ты ждёшь, и равен году час",

ложилась спать как прежде с краю,

тушила свет, включала газ,

не для того, чтоб задохнуться,

чтоб где-нибудь огонь горел,

и проливала кофе в блюдце,

и вместе с мужем мир старел,

и проходила боль, и правда -

с ума от горя и невзгод,

день жизни чем-то был оправдан,

жила и ела бутерброд.

***

Вырывалось и билось, держало

в напряжении, сердце насквозь,

то ли счастья безумного жало,

то ли грусти бессильная злость.

И не верю, не жду, не ревную,

просто бесятся змеи в глазах,

ночь лежит и рассеяно курит

пережжёные травы. Роса

погасила её сигарету,

всё спокойно, лишь мечется свет

от окна до полоски рассвета,

ни позора, ни подвига нет,

вырывается только и бъётся,

но не в силах сорваться, кричит,

а ответом лишь плесень колодца

и убитая мышь. Научи,

научи меня быть осторожным,

научи меня жить на игле,

на ноже, на развилке дорожной,

научи веселиться в петле.

***

Всё мимо, мимо — на вокзале

все ждут, никто здесь не живёт,

и запредельная нормальность

как белый снег, как скользкий лёд,

как банка пива после смены,

как телевизор перед сном…

Транзит поехавшей вселенной,

казённый, мёртвый, русский дом,

где искры разума как гниды

без крови щёлкают в ногтях,

и безбилетных водят гиды

под автоматом по путям.

И я, плацкарт, посмел влюбиться

в плевок рябины под окном,

средь харь посмел увидеть лица

не изувеченные сном,

живые лица ненормальных,

по шпалам что, в мазуте фраз

ползли и страшно целовали

отставших от народных масс.

***

Раздетая. Любовь моя — скелет

покрытый бижутерией и кожей,

раздетая, к лицу свинцовый цвет

и неба нет, и солнца нож сапожный

мелькнул убийцей в прорези домов,

раздетая, стеснительность подростка,

врубившего драм-басс колоколов

на Покровах у винного киоска.

Раздетая! Прайм-тайм, закат, проспект,

Останкинская (стоя на коленях)

капиталисту делает минет,

и ласково поёт ему по-фене

о благородстве смирного житья,

о родине, народе-богоносце,

и в переводе с местного ''нештяк'' -

на зоне Ходорковскому. И сосны

давно уже не лес — лесоповал,

раздетая, любовь моя — столица,

святых татуировок синева

и страшная зависимость молиться

на бампер мерседеса. Взлёт пошёл,

в окно квартиры пялится Гагарин,

раздетая, тебе с ним хорошо

как всякой кровожадно желчной твари.

Судьба моя ''лист дела 27'',

стихи мои в руках психиатрии…

Раздетая, не сплю с тобой, не ем,

футбол смотрю, привязан, обезжирен.

Раздетая, с тобой — на край земли

(что в двух шагах, у ямы за бараком)

кирять с блядями тушинских ''малин''

и Спасскую по пьяни ставить раком,

раздетая, любовь моя — вдова,

до запятых порезавшая мужа,

лежать с тобой в гробу и целовать

до слёз любимый тихий русский ужас.

***

Сумасшедший с невинным лицом,

бескорыстная страшная ясность,

друг мой, бразэ, амиго, кацо,

непорочное чистое мясо -

отражение… Я не смотрю

на тебя, когда счастлив и весел.

Ты свободен, беспомощный друг,

ты правдив и меня это бесит.

Я плевал в тебя, бил кулаком,

мазал кровью, кричал, корчил рожи,

это ложь, я с тобой не знаком,

это кто-то ужасно похожий,

у меня были руки, а ты

навязал мне дактилоскопию,

уголовного дела листы…

Я клянусь, у меня было имя!

Новогодняя хвоя, билет

на ''индейцев'' за десять копеек…

Погляди на меня! Твоё ''нет''

это просто исправленный ценник,

я бесплатен, просрочен, облит,

отражение, сколько тебе там?

Лет одиннадцать где-то на вид,

это бред, провокация, это

раздвоение, ересь, змея,

я не мог быть таким невозможно

искажённым… Нет, это не я,

это ложь, это кто-то похожий.

***

Положите меня за оградой,

под скамейку поставьте стакан,

чтобы яблоня дикая рядом,

чтобы ветер свистел… и тоска

на душе завывала по-русски,

чтоб желтели вдали фонари,

отхохочут пускай трясогузки,

отревут, чёрт возьми, глухари,

пусть старухи, пьянчуги, собаки

и от семечек пусть шелуха,

подмосковные чахлые маки,

обмелевшая чтобы река,

водомерки и зелень осоки…

на Руси есть такие места -

у просёлочной пыльной дороги

положите меня без креста.

***

Такие дни — проходят небеса

сквозь неподвижность каменных строений,

туманы, завтра осень, два часа…

Нам — липких паутин и сновидений,

предчувствия восторженной зимы,

овчина и горячая мадера

и будем живы, будем живы мы

хотя бы верой!

***

Идти своим путём… один на свете,

в архитектуре выкормленных тел,

смеяться — как над всем смеются дети,

не верить, что движенью есть предел,

идти своим… забив на осторожность,

рассыпав стих, разлив немую грусть…

и ночевать в трактирах придорожных,

знать номера красавиц наизусть,

быть в курсе, что "ТТ" порою клинит,

глядеть как грозовые облака

в жестянку подливают каплю ливня,

чтоб не оставить душу без глотка.

***

Я верю в то, что свет сейчас сойдёт,

что за ночь — пачка… ночью будет сниться

накрашенный холодный бабий рот -

— за то что не посмел в неё влюбиться.

Я верю, что однажды задохнусь,

не выдержу и крикну "слава Богу!"

я верю, что страна по кличке "Русь"

в Россию повзрослеет понемногу.

Я верю, что уже не доживу

до тихого квартирного покоя…

и если посмотреть, то там, в гробу

(когда откроют гроб) нас будет двое.

Я верю, верю, верю в листопад,

в нечаянные встречи и убийства

губами. Верю, что не виноват

в потере смысла.

Я верю. Эта вера так легка,

что в пустоте окажется незримой.

Я верю. Вот тебе моя рука.

Коснись её едва и следуй мимо.

***

Для смерти — только лучшие цвета,

сентябрь, глаза спокойны, бабье лето,

насыщенная светом пустота,

наполненная смыслом сигарета,

так жить, чтоб загораться от любви

к неважно чьей, но искренней надежде

и песню начинать с печальной "ми",

и в чистой и неряшливой одежде

вписаться в придорожный пыльный куст,

вселенной стать, ничем не привлекая

вниманье одержимых… Просто грусть,

раскрашенная осенью, такая

мгновенная, как будто Левитан

придумал этот мир — прекрасно мёртвый…

дышу костром листвы, немного пьян,

движения ясны, сомненья стёрты.

***

Догорает сырой сигареты малиновый уголь

и дожди в сентябре, и овчиной затянут рассвет,

трёхэтажный барак, где поэзия стиснута в угол

меж блатными и кухней — на мёртвых одиннадцать лет.

Распишись, разорвись… всё — баланда, всё жидко сырое,

в телефон (после карцера) робко стучатся друзья.

Что друзьям отвечать (ну, живой)… Я конечно открою

на подъёме глаза, я открою, открою глаза.

Я открою… увижу, забуду, простите за этот

монотонный расклад, всем хуёво, известно, увы.

И малиновый уголь нерусской сырой сигареты,

и сырая листва без просвета внутри головы,

и безглазый трепач в телевизоре (руки по локоть

в симпатичных чернилах) в орбиту растянутый ноль,

и как будто не ночь над землёй, а пожарная копоть,

и как будто судьба — не по шкуре пришитая роль.

Трёхэтажный барак, краснощёкая фея на вышке,

полутруп на этап, тишина, развлечение — шмон,

сериалы, шансон, "бляндер буду" и чифир на книжках,

пара местных различий, а в общем — страна в унисон

подпевает вприсядку, вприпляс деловым гомосекам,

вроде всё как всегда, наплевать, эх, дубинушка, ух…

Меж блатными и кухней — Россия. И смерть человека

не утрата, не горе, а корм для малиновых мух.

Что друзьям отвечать… ведь не страшно, не голодно. Нежить.

Передайте привет ну каким-нибудь новым друзьям.

Трёхэтажными крою. И в этом мне кажется свежесть

монотонности этой ебучей. Простите меня.

Мандельштам

Он умирал на пересылке,

там было холодно. И в щели,

я знаю, сыпались снежинки,

они страшней всего, их ели

беззубо — с рукавов бушлата,

там было холодно, и ветер

не выл — стоял штыком солдата,

скота какого-нибудь, Пети,

в румянце… черт с ним. Умирая,

в любом лице искал спасенья,

на вшивых нарах, корчась с краю,

не до стихов. Какой там гений,

какой там век вгрызался в плечи,

он умирал. Один. В безлюдье.

И сукой лагерною вечер

шипел над ним: «Он жить не будет,

не будет жрать, дербаньте пайку,

да мордой в пол от вертухая».

А он глядел как попрошайка,

прося сочувствия, я знаю,

там было холодно, и урки

его раздели, смерть поэта…

Одним жидом, одним придурком

в бараке меньше — больше света.

Он умирал. И кашель с кровью,

и слезы высшего бессилья,

и пидарас у изголовья,

и все вокруг — его Россия.

***

Вот Лермонтов, смеясь, шагнул под пулю,

вот Маяковский жало вштырил в грудь,

послушай как шуршит домашний улей,

как освещен витринами наш путь,

Нелепы как галантные герои,

как гении погибшие смешны,

послушай как народ шагает строем,

своей не нарушая тишины.

Вот Мандельштам из мертвого сугроба

презрительно смеется, смерти нет,

существованья скотскую оглоблю

не смеет на себе волочь поэт.

Грохочет пьяным хохотом Высоцкий

(кагором райским все похмелены)

гляди в себя — увидишь дно колодца,

детали здесь особенно важны,

когда влюбился в собственное тело,

в подвижный труп с чернильницей в башке…

Несчастный, ну кому какое дело

о чем ты говорил накоротке,

стихами недоверчивому богу,

не все ль равно количество томов,

где Пушкин смог, там тысячи не смогут

не то что петь, открыть не смогут ртов,

лауреаты, члены, медалисты…

Вот Гумилеву страшно у стены.

И кажется никто из нас не мыслит

такой судьбы, ведь все одарены

примерно равно, в общем все нелепы,

в истории останется лишь тот,

кто в бесконечность жизни веря слепо,

стреляет вдруг в пророческий свой рот.

***

Метель, метель, застывшая собака,

крупа сечет дрожащие кусты,

остывший чай в бокале с черным маком

и на стекле стеклянные цветы,

метель, метель, за тысячи столетий

седая вьюга так же молода,

естественна и равнодушна к детям,

метель, метель и сердце изо льда,

не прикурить, не встать, не осмотреться,

метет в подол бульварных магдалин,

и ледяное охнувшее сердце

летит, стуча в навьюженной пыли,

метель, метель зовет и завывает

и дверью бьет, и мечется в глазах,

и черный снег в бокале с черным чаем,

и жизнь уже похожа на вокзал,

откуда все разъехались и рельсы

метелью под перрон занесены,

не радуйся, не помни, не надейся

на оттепель, засни, но даже сны

бесцветные свистят под одеялом,

метель, метель прокисший мутный свет,

забилась кровь летающим крахмалом

и больше ничего в крови той нет.

***

Такие дни… Так тысячи историй

искали оправданье в паре слов.

Ночами я люблю смотреть на море.

мечтая, что еще не повезло,

что волны разобьются, станет тихо,

такие дни… в прозрачной тишине

рассказчик моей жизни, тайный диктор,

расскажет монотонно обо мне.

Такие дни, водой текут, проходят

как будто никуда, покоя нет,

случайное стечение мелодий,

такие дни — обычность долгих лет,

у всех ли так, любой ли знает цену

прошедшим дням… Свобода и покой,

и душераздирающие сцены

ленивою написаны рукой.

Ночами я люблю смотреть на звезды,

в гигантское ничто, такие дни,

смотреть на них и верить, что не поздно,

что на удачу вспыхнули они

***

Или ты, постоянная радость, течение сна,

пламя вспыхнувших кружев на платье возлюбленной Фета,

или вечер в театре, эстрадная рифма "весна",

или морфий, который поэт называл "марафетом",

список бреда, набор инструментов для первой любви,

пальцы юноши, нервно играя, крадутся под платье,

и бессмертная просит о том, чтоб ее отравил

на последней странице романа бездарный писатель.

Песни скуки, в них губы кусает отчаянный смех,

говори непонятно — в отечестве станешь пророком,

только крупные кражи имеют тиражный успех,

пальцы юноши, нервно играя, воруют у Блока

проездной на метро, лабиринты, мозаичный ад,

где- то здесь, на "Марксистской", томится в час пик Эвридика,

посмотри на ряды душегубов — военный парад!

русский марш, доводящий дрессурой до нервного тика,

разлюбить ни за что, возлюбить за бутылку вина,

будет сказано кем-то за ужином лет через двести,

подгорели котлеты и осточертела жена,

и по-пьяни (во рту оливье) — пугачевские песни,

до скончания дней, до последних китайских трико,

поминая княжну Чавчавадзе, мечтать до инфаркта

о раздвинутых ляжках и шарить в ширинке рукой,

и Олимпию видеть в минетчице Вике с Монмартра.

Или ты, королева тетрадей в двенадцать листов,

черных гелевых стержней моих сумашедшая муза,

покажи мне язык, чтобы этот собачий вальсок

стал гвоздем дискотек подмосковного города Руза,

где сисястая блядь целоваться учила взасос,

и с тех пор я стихами ищу ее губ лихорадку,

Айседора Медведева, Анна Сергеевна Мосс,

заразившая триппером Шарля Бодлера мулатка.

Ненависть

Говори о любви и резцы наводи для укуса,

старых стен желтизна, гималаи заснеженных крыш,

зимних сумерек дождь, фонарей перебитые бусы,

тебе некому спеть, ты со злости в глаза им молчишь.

Тебе некому жить, крикни: «Зиг!», оторвутся соседи,

за бутылкой чашмы мир окажется кухонно прост…

и за кухонный нож тебя может быть вытащит медик,

если не возмутишся когда он проколет наркоз.

А потом полыхнет и вагоны ошметками мяса

перемажут платформу Аллаху Акбар, будний день,

мордобой и напильники, девушки бьют черномазых,

и Христос упаси вас увидеть убитых детей.

Говори о любви и свинцовые делай кастеты,

бляхи флотских ремней заливай, так соскучились все

по кровищи на площади, слишком уж черное лето

разморило душонки и тушки свалило в бассейн.

Гавкни «Слава России!», пивная пробулькает хором,

наблюет на арийцев, лишь ненависть в горле першит,

и не пьяный, а мертвый, но точно под тем же забором

не успеет вздохнуть… и чечен он, башкир или жид,

безразлично-кромешная ненависть, словно истома,

сухожилия тянет и тело изломами гнет,

рявкни «Хайль!», удивишся, какой-нибудь поц оголтелый,

выбегая из дома истошно тебе подорет.

Это ненависть, мама анархия, ногти в тротиле,

в чебуреках, в пельменях, в чернилах, зиг хайль, в пастиле,

ни сомнений, ни принципов, все, во что мы превратились,

ненавидя, нахваливать церковь и русский балет.

Но когда накипит, когда страсти дойдут до стаместки,

и терпеньем по ребрам шарахнет травматик «Оса»,

хайль Аллах во Христе, мы заткнем свои детские песни,

чтобы опер не вычислил нашей любви голоса.

Слишком много живых, самосвалы прочитанных книжек,

кареглазая Русь прет на голубоглазый Кавказ…

убивай о любви, этой радостью ненависть движет,

это счастье которое бесится здесь и сейчас.

И пускай либералы сбривают свои бороденки,

никому не поможет премьер и отборный ОМОН,

бунтари будут брюхо вскрывать за тюремные шконки

и колени ломами-за шлёнку пустых макарон,

кто-то станет вождем кислых щей на котле пищеблока,

кто-то атомный ящик прищемит цепочкой к руке…

Ничего не имеет значения, нас слишком много,

материнских козлят, прокипевших в ее молоке.

И уже наплевать в чьих традициях режет приезжий

озверевших фанатов, фашистов эФКа «Спартака»

просто ненависть времени горлом пошла на Манежной,

как любовь, у которой взошли два кинжальных клыка.

Последний новый год

Вдвоем сидели за столом,

бутылка красного, пластинки,

свеча, на елке старый гном

еще из бабкиной корзинки.

Вдвоем. И темень из окна,

как будто в мире только двое,

давно все сказано, вина

тебе в бокал, вдвоем с тобою

не бить зеркал, не прятать шприц,

в канале утопить "беретту"

и никого, и наших лиц

давно раскрытые секреты,

не говори, я так прочту,

не плачь, love street не повторится,

мы просто будем на свечу

смотреть, смеяться и молиться

вдвоем… как больно помнить все,

как счастье жжет, не хватит духа

в ту ночь понять, что разнесет

нас навсегда, навечно, Ксюха.

*****

Головой сумасшедшего Гоголя,

развалившимся монастырем,

как еще мог почувствовать бога я,

как еще мог я помнить о нем…

То, что тетками названо «случаем»,

то, что паства зовет «чудеса»,

я, подонок, даю неимущему,

чтоб он прожил еще полчаса

и, конечно, загнулся с похмелия,

проклиная меня… Не пойму,

ничего не пойму, лишь сомнения

в том что, я, в самом деле, живу.

Пил всю ночь с черным камнем Есенина,

утром в белой горячке убил,

и кончается вечность спасения

долголетием древних могил.

Но гляжу, на дороге Осташкова –

камень выщерблен, гвозди, цветы,

и до самого неба ромашками

никакой, никакой суеты.

Ни шалав с запотевшими ляжками,

ни уродов с китайским ТТ,

просто небо оделось ромашками

и рвануло свое декольте…

И ворвались глаза в обнаженное,

там и Гоголь, и пустыни прах,

там поэты, убитые женами,

там и я в материнских руках.

****

Я боюсь, что уже не увижу тебя,

воет ветер, метель обещает мороз,

коркой черного хлеба кормлю воробья,

чтобы в клюве он крошку печали унес.

Я боюсь, что уже не увижу тебя,

слышу песни, которые слушала ты,

и сижу у окна, и смеются, грубя,

над тоскою моей жизнелюбы-менты.

Я боюсь, что уже не увижу тебя,

ни осенней Москвы, ни багряных аллей,

ни оркестра машин, что безумно трубят,

так бы слушал весь век… Знал бы ты, воробей,

будто это и есть настоящая жизнь,

где давно уже некому слова сказать,

снова воет метель, и еловая кисть

надломилась, и снежная мчится гроза,

и окурок дымит в банке масляных шпрот,

и завхоз на баяне играет не в лад,

и носилки забрали, и кто-то умрет…

Или умер — тому лет пятнадцать назад.

Я боюсь, что уже не увижу тебя

в этом тихом кошмаре обыденных дней,

всю курю и зачем-то кормлю воробья…

Видно, нет никого здесь родней.

****

Убийцей был создатель Ватикана…

Я вспомнил — нужно ватой заложить

окно, откуда льются непрестанно

ледовые январские дожди,

и неудобно в вязаных перчатках

страницы перелистывать. Темно.

И кажется, что чеховская Чайка

ко мне стучится в черное окно.

Я думаю, а мог ли быть убийцей

(вот так, чтобы в портвейн подсыпать яд)

Есенин? Мне в окно опять стучится

конвой… или созвездие Плеяд

не отличить, как зло в иудейской драме,

от режущего голову добра,

и почему краеугольный камень

был назван в честь предателя Петра,

отрекшегося… Нет! Смеяться может

и тот, кто в окровавленных руках

держал, как ятаган, столовый ножик,

и не стонал о том в своих стихах.

Мгновение, затмение и вспышка –

вот, собственно, история конца…

При Брежневе, наверное, дали б «вышку»,

и без того не тают у лица

дождливые снежинки… Я не против,

я сам давно ответил на вопрос,

убийцей мог быть и Буонаротти,

и может быть, убийцей был Христос.

*****

Что она? Черная, жгучая, алая,

бешено пьяная, битый хрусталь,

что она? — кровь. Одного меня мало ей,

ей одного меня, малого, жаль.

Стынет и киснет, как вставшая брага,

пьяные снам отдавая пары,

и уж не кровью, а брагой бумага

стерта, как туз после долгой игры,

кровь моя — вбитое льдами болото,

вмерзшая жаба в камыш ледяной,

небо без звезд, без молитвы суббота,

бог, отказавшийся верить со мной.

Что там теперь, в этих скрывшихся венах,

лица и песни, складные ножи.

Что эта жизнь оборвется мгновенно,

не сомневаюсь. Ты только скажи,

ты, без которой дыханье остыло,

кровь будто женщина может уйти

к черту, к маньяку, от жизни постылой,

только скажи, что прощаешь. Прости.

Я на коленях — смотри — истекаю

маковым, жирным, чумным молоком.

Черная, жгучая, алая, злая,

только скажи мне, что будет потом,

нет, не за смертью, мне это не важно…

Будет ли все пересказано вновь,

будет ли лед этот взорван бумажный

кровью, в которой зажжется любовь.

*****

Уеду в Самару, за «Крылья Советов» болеть,

хотя в той провинции нету Балтийского моря,

оттуда верлибром кричать в электронную сеть,

что жизнь — это смерть, а спасение — та же неволя.

Уеду в Самару, уеду в морозную глушь,

на Волгу, откуда в империю нету возврата,

где люди спокойно несут первобытную чушь,

а батюшке после обедни икается матом.

Уеду, как только закончится месяц январь,

в котором пузатые женщины прыгают в прорубь,

хотелось бы в Лондон, но я поднадзорная тварь,

молюсь в черно-белый газетный портрет прокурора.

В Самару, оттуда, как водится, в Ессентуки –

где лечат гастрит минеральной водой ваххабиты,

наколки сведу электродами с левой руки,

«Тойоту» куплю, буду ездить с бейсбольною битой,

в Самаре, я знаю, где можно татарином быть

и с матерным батюшкой вместе ходить в синагогу,

за «Крылья Советов» болеть и Россию любить,

ну так, элегантно, как любят английского дога.

Уеду, уеду, чтоб не вспоминать никогда

о той, что чуть слышно ревет СМС из Торонто,

уеду, чтоб сгинуть в Поволжье уже навсегда,

от клубных поэтов и глупых рублевских виконтов.

Уеду в Хабаровск, в Арсеньев и в Ханты-Мансийск,

уеду туда, где сгорели все библиотеки,

уеду туда, где Киркоров — народный артист,

где хуй доедают без соли и присно вовеки

за «Крылья Советов», за Путина, за «Булаву»,

которая падает точно в чукотские чумы,

в Самару, чтоб пальцами тыкать, увидев Москву

по Первой программе, в дерьме Государственной думы.

Уеду, уеду, практически сгину уже,

осталось немного — забыть, что когда-то у моря

с друзьями погибшими пил самогон в гараже

и верил, что гений не может творить без запоя.

Теперь в никуда, безразлично, за что б ни болеть,

что после Толстого писатели суть идиоты,

в Самару, конечно, чтоб там от тоски умереть,

ведь только в тоске еще можно поверить во что-то.

Шрам йикссур

Шагами не мерить,

в свободу не верить,

под Диму Ревякина и «Моторхэд»

шагают по воздуху юные звери,

которым всего-то полтысячи лет,

под Кинчева и под нацистские марши,

по шкурам в тротиле,

по мясу в болтах,

с ножами в таджиках,

с кишкой в манной каше,

шагает по воздуху доблестный страх.

А воздух так плотен,

ни слова, ни вздоха,

чуть-чуть задержался — накрыла волна

бессмысленных дум гауляйтера Коха

о том, как должна задыхаться страна.

А воздух отравлен, в нем черви да мухи,

и крик, как напильник, хрустит на зубах,

из кладбищ костлявые смотрят старухи

на тучу, висящую будто губа

творца-людоеда, в котором нет веры,

от неба спасение — экстази жрать,

и жарить в парадном суровую стерву

и томную бестию, Родину-мать.

Под Жанну Бичевскую, под «Оборону»,

в доспехах из труб страшной фирмы «Транснефть»

идти подыхать за икру и корону,

за форум в Давосе, счастливая смерть

наивного инка из Нечерноземья.

А воздух накрыт голубой пеленой,

в нем мертво стоят васильковые зебры,

нажравшись ромашек. Покой неземной.

Покой будто в морге, в приемной «ЛУКОЙЛа»,

резиновой битой по буйным мозгам,

шагают безмозглые в светлое стойло,

маяк проблесковый — сползает гроза

с Охотного ряда к Охотскому морю,

убейтесь, гигантские, вас не спасут

ни Вова, ни Дима, ни сгинувший Боря,

ни Европарламент, ни Страсбургский суд.

А воздух, как висельник, пасмурно-синий,

шагайте, шагайте не глядя, вперед,

ведь висельник этот застыл над Россией,

которая с ним никогда не умрет.

*****

И тихо-тихо оттепель, и ночью

от боли головной дурные сны,

февраль, и распустившиеся почки,

как выкидыш отчаянной весны,

которой жить до вторника, не дольше,

ее зарежет утренний мороз,

и на стекле набьет холодный кольщик

нечаянный узор из белых слез.

И до апреля будет волноваться

живое сердце — быть или не быть

той сорок пятой смене декораций,

и улыбаться этому, и плыть

без ветра, без течения, без цели,

не видя дна, не зная высоты,

на узеньком плоту своей постели

туда, где разбиваются мечты.

*****

Добрый вечер, полковник Каддафи,

сок берёзовый, родина, мать,

руки, лезвие, зеркало, кафель,

умирал, умереть, умирать,

телерадости, улица, ужас,

аллилуйя, намасте, акбар,

гигиена, служение, ужин,

ясновидящий Пауль — кальмар,

добрый вечер, полковник Каддафи,

видеть солнце в проломе окна,

бита, чурки, динамовский шарфик,

облизать, чем гордится страна,

обывателем есмь, мародёром,

дети в школе, мертвец под столом,

славословить бессмыслие хором,

гутен морген, хай живе, шолом,

добрый вечер, полковник Каддафи,

руки, лезвие, пуля, укол,

баррель, биржа, критический график,

кровь на обуви, вымытый пол,

Чехов, Ленин, Толстой, Чикатило,

всем сидеть, рассосётся само,

вес души в килограммах тротила,

небыль, нежить, ничто, nevermore.

****

Падкие на оттепель, на зелень

утренней травы, на нежный сон,

всё пройдёт, вам кажется, в апреле,

ждём его, смотрите,

вот и он,

в красном… Это вымазаны шпоры

всадника, загнавшего коня.

Милые мои, оставьте споры,

просто посмотрите на меня.

Я — апрель, губитель вашей лени,

дайте сигарету, я устал

видеть опостылевшую зелень,

слышать этот кухонный вокал:

"Не было б войны", какая мука

паутины смахивать с небес,

господи, прости, но ты же сука,

раз сегодня утром не воскрес…

Радио, омой волною ноги,

музыка, пронзи меня смычком,

посмотри, как хочется убогим

пасть пред телевизором ничком.

Вот — апрель, дышите этим чадом,

снегом чёрным, мёртвою водой,

мать-весна не ведает пощады,

вечно пробуждаясь молодой

в банке пива, нежить-одуванчик,

падкие на сладкие корма,

вас не станет, как ещё иначе

объяснить бессилие ума.

Чтобы любить тебя издалека…

Чтобы любить тебя издалека,

наверное, достаточно родиться

под Тверью, где кричат на облака

тверские обезумевшие птицы,

чтобы любить тебя издалека,

в железном обезлюбевшем Нью-Йорке,

оставьте мне рязанскую коморку,

чтобы любить тебя издалека,

смотреть, как льются звезды с потолка

и яблоня качается, и красным

усыпан мокрый пол моей террасы,

и книгами пролистаны века,

как больно — предпоследняя строка

из дома с опустевшим мезонином,

чтобы любить тебя издалека

достаточно быть просто славянином,

тяжелым, как Евпатий Коловрат,

оставившим недвижимость в Париже,

не важно — жил ли, важно — что не выжил

в раю, мечтая вновь увидеть ад

под Липецком, зеленая река,

поросшая сопливой паутиной,

чтобы любить тебя издалека,

из духоты чумного карантина,

смотреть, как уплывают облака

под Тверь, где вновь кричат на облака,

как девки на детей, кричат по-русски

безумные тверские трясогузки,

мучение — смотреть издалека…

******

Приблизительно. Шаг приближения — вечность.

Нависшее, звёздное — щель в заборе,

тихого Чехова тихие смерчи,

мысль человечья в замедленном повторе,

проснулся, высунул пятку в космос,

ангел зелёный звенит гранёным,

вечность — в провинции, правда, Постум,

истина в пьяной ухмылке Моны

осточертевшей… Альфа ведь, боже,

недосягаемый в сто-де формате,

Натальей Ветлицкой явиться можешь,

можешь пучеглазой Редниковой Катей,

Аллой Довлатовой, жизнь — вторженье,

вечеринка, вот хлеб мой — вкушайте ужас,

шаг приближения — Долохов с матерью,

история, облёванной скатертью,

только для избранных. Вечность — ужин.

Несовместимое с табельным разумом,

чёрное, справа, в картине "Олимпия",

суть человечества наспех замазана

мироточащими ликами.

Приблизительно.

Кость — мера веса в истории,

спящий, слюна протекла на подушку,

бессмертия матерный шифр на заборе,

где твоя, няня, пивная кружка,

хрюк только… Пауза. Бог приблизительный,

в темечко молнией, точен в прибытии,

я — это крики моих родителей,

всё остальное — знаете ли, видите ли…

Неубедительно.

Лихославль. Вокзал

Свет фонаря — звезда над лобным местом,

свист поездов в безвременье воскресном.

Харон, вращающий на пальцах

ключи от жёлтых "жигулей",

в наколках синих Водолей

скрипит шкалой радиостанций,

нет света, некуда податься

от череды напрасных дней.

Пройдёт дождями Водолей,

окрасит лужи белым-белым

с кровавым венчиком рябин,

и снова грязь, ручьи, вороны,

и вновь вокзальные хароны

свезут куда-то в глубь Руси,

свезут… и господи спаси

от фонаря текущего по лужам…

Никто здесь никому давно не нужен.

Свист поездов в безвременье воскресном,

да ларь пивной как храм над лобным местом.

******

Солнце в конфетнице, летнее облако,

сонные осы стучатся в стекло…

Жизнь, почему, почему же ты долго так

жить не даёшь, чтобы в жизни везло

*****

Девушки фото на фоне Генштаба,

девушка в чёрном, русые волосы,

яркий браслет мексиканский на левом запястье,

в солнцезащитных,

девушка из девяностых,

дансинги, дурь, джинсы, деньги, движение, дао,

девушка в чёрном на фоне Генштаба.

*****

…закинув ногу на ногу, листать,

курить (подряд четвёртая, до кашля),

любить её, запомнить все места,

где ждал её, у зеркала — вчерашний,

щетина, лэвис, мятый воротник,

прокисшим пивом — радио на кухне,

для всех (ни для кого) марать дневник,

ласкать её, жалеть, прихлопнуть муху,

участвовать, смеяться, делать вид,

что понимаю больше, чем умею,

дурачиться над словом "суицид",

прочесть, что нет в Армении евреев,

что за Уралом всё давно — Китай,

а до Урала — бабушки с укропом,

что призрак охуевшего мента

в бриони снова бродит по европам,

любить её, платить за телефон

анютиными глазками, резвиться

с тротилом, провоцировать омон

войти дубино-масочным в столицу,

надеяться, что выдержит башка

апостолов родной литературы,

прочитанное молча прятать в шкаф

от переночевавшей рядом дуры,

задуматься над лексикой урлы

(позвОнит в калидоре тубаретка)

июнь, темнеет поздно, комары,

отчаянье, карету мне, карету,

в палате, ногу на ногу, листать,

смотреть как добивают санитары

чужой (как моя родина) вискарь

в бутылке, что не примет стеклотара

*****

Моя чужая родина, моя

бессмертная, забитая гробами,

бескрайняя, спалившая края

как свадебное платье на свече,

за что я полюбил тебя… зачем

целую землю пьяными губами,

моя чужая родина, покой

убийцы с васильковыми глазами,

о чём бы мне по-русски ни сказали,

молитва всё… и небо над рекой

как скатерть в придорожном общепите,

всё в пятнах, и дождями не отмыть их,

да только я смотрю в него, немой,

оглохший, понимая, что ни слова,

ни мысли не принять, не передать,

моя чужая родина, я снова

родню в себе надеюсь отыскать

*****

…уснуть на веранде, чтоб шторы шуршали,

листы шелестели, унылая муха

ползла по арбузу, собака ушами

лениво водила, чтоб летняя кухня,

как ладаном храм, карамелью пропахла,

чтоб девочка где-то смеялась и пела,

чтоб день, как ночная рубашка Аллаха,

немного застиран, но всё-таки белым

до звёзд оставался, уснуть полудрёмой,

когда сновиденья легки и тревожны,

крапива в пыли, бузина возле дома,

уснуть, чтоб во сне это стало возможно…

*****

…руки в карманах, стоять, обо всём забывая,

сколько бы ни было зла, будет жарким июль,

вечная жизнь, чашка крепкого чёрного чая,

ищешь улыбку, возьми на прощанье мою,

знаешь, сегодня тридцатое, кончился месяц,

надо ли верить, что вечность проходит за час,

если услышишь давно позабытую песню,

глупую, в общем, что прежде тревожила нас,

руки в карманах, дарю, забирай неподвижность

этой минуты, устанешь, попробуй забыть

тысячи слов, что дарили друг другу из книжек,

переплетённых как будто бечёвкой судьбы,

тоже смеёшься, забудь, нам достаточно взгляда,

чтобы понять — никогда не вернётся вчера,

руки в карманах, стоять и смотреть на ограду

детского сада и бить на щеке комара

Ночью в январе (рэп)

…чистая лирика, пьяная зимняя ночь,

он, расстегнувшись, пил "кауфман" красный на кухне,

рябой подполковник, из мутных таких мусоров,

подельники, в общем. Он нас прикрывал на таможне,

ну, сам понимаешь, хорошему оперу гроб

из красного дуба… по-пятой плеснули в стаканы,

"короче, писатель, тебя завтра вечером ждут

на Войковской…" Войковская — это подстава,

там сутки назад ушатали Серёгу Ежа,

он с этим легавым из Польши тянул ноутбуки,

Серёга, мудак, захотел его кинуть, итог:

два в голову и детонатор с тротиловой шашкой

при обыске — с понтом Серёга мостырил теракт,

за труп подполковнику дали четыре отгула,

он был убеждён, что я в доле с покойным Ежом

(пол-фуры самсунгов) клянусь, что за фуру не в теме,

сидели, бухали, смеялись, он с табельным был,

"ну, завтра на Войковской, как?" — "нет базара, поеду"

и понял, валить из Москвы надо прямо сейчас,

не зря же он в полночь… ну как соскочить? хрен соскочишь,

"схожу за водярой" — "сиди, вся водяра с собой"

напрягся, бухой, но пасёт, поднимаюсь и — к двери,

"дружок…" слово за слово, нож на столе, он — за ствол,

вульгарная, блять, бытовуха на кухне, по-пьяни,

чуть ниже локтя прострелил, пуля — в кафель, я — в шею ножом,

сцепились, кровища, как псы, кувырком в коридоре,

рублю ему горло, а он не подохнет никак,

блять, Феликс Железный (подумал) служитель закона…

…затих. Я сидел с телефоном в руке и курил,

звонить-не звонить? Это лирика. Опустошенье.

Смотрел на убитого и ни о чём не жалел,

смотрел за окно, снегопад, всё смотрел и курил,

сигарету измазав в крови, она жирно шипела…

***

…ты теперь — биллион ночей моих,

ты теперь — пунктирная линия,

эстеты, небрежно, о ровности ритма, хуй на них,

положи голову мне на колени, остынем мы,

наиграемся до инсульта в любовь и уют,

сойдём с электрички, нажрёмся с урлой на станции

"Узловая" (в каждой губернии такая есть)

немного безумия — и узловские омоновцы нас забьют,

инструментом, как водится, шанцевым,

как забили сапёрными лопатками в Череповце

Витька Разуваева, помнишь, Алёнку Рыжую

со шрамом от окурка на конопатом лице,

от Витьки тогда родила… Ненавижу

пишущих от чесоточной скуки, с дивана так,

без того даже, чтобы "Я" расстегнуть как ширинку,

глотая ударные, вместо "хуя" (кокетничают) "fuсk'

но уж если подложил за голенище финку,

хотя бы в чернила её обмакни,

и даже за это подвернёт тебе девка красивая…

…а мы, ненаглядная, наконец-то остались одни,

погромче кричи, я ж тебя как бы насилую

Поэзофрения

Недоносок истории, чести обманутый муж,

через десять минут наша жизнь станет средневековой,

сочиняй про дуняш, как Тургенев, обкушавшись груш

липко-горько-медовых,

полуподпол, плевок философией маме в глаза,

акапелла (крушение печени) марш лесбиянок,

бормочи же, святой генерал, отчего же нельзя

окропить (обоссать) васильковые ваши поляны,

освятить кашлем с кровью оплаченный глянец страниц

из журнала, куда надрочили (смущаясь) поэты,

и поэзия — с хуем, но, чёрт побери, без яиц,

через десять минут грянет бабье безвкусие, лето,

рифмоплёт сгинет евнухом в блядском гареме жэжэ,

мера времени — секс, ускоренье оральных соитий,

в синих чайничках русь — неживая арбатская гжель,

неужели, сопрано, ты в жэке звалась "дядей Витей",

абортарий мечты, колумбарий героев вины,

через десять минут "Капитал" перепишут арабы,

сочиняй про богинь, перержут тебя говоруны,

либреттистов для них нарожают маститные бабы,

недоносок, вагант, президент говорящих дроздов,

никаких обелисков, история — это могила,

возведи себе холмик из кучки заученных слов,

счастье — это форзац, где блестит твоё гнусное рыло

****

Зачем это мне, зачем,

и так уж разорвана в клочья,

двенадцать слепых врачей

меня зашивали ночью,

молись, умоляли, молись,

свеча будет жечь желудок,

получишь в награду мисс

Житомир… Моя посуда,

напёрсток для тех утех,

под песню танцора диско,

поджарить слоёный смех,

подкинуть болонке в миску,

пусть вместе с людьми сожрёт,

не станет большой утратой,

примите (ликует жмот)

удар по башке лопатой,

зачем это мне теперь,

за час до прыжка в ноги,

я сыт как домашний зверь,

кормящийся на пороге,

хозяйка пришла вчера,

я пью никотин с портвейном,

смотрите, на мне икра!

Растут из икры перья!

Один, всё отдам, глоток

из рук ваших бледно-синих,

ах если бы я мог

красивую… Нихт красивых,

трагичных, увы, нет,

бессмысленных, откровенных,

зачем мне с утра свет,

зачем без окна стены,

зачем я опять здесь

курю и слова глотаю,

живу (в этом я весь)

в чужих облаках витая

Content

Ханжин Андрей Владимирович Подборка стихов А. Ханжина с предисловием А. Сомова

Ханжин Андрей (Литтл) Подборка стихов с предисловием А. Сомова

Алексей Сомов Как умер я и как зачем-то выжил… (О стихах Андрея Ханжина)

Поэт сидит в тюрьме. Тюрьма сидит в поэте

Гнев и любовь

Бархатное подполье

Согревая настольною лампой

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Родная речь

***

***

***

***

***

***

***

***

Память

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Мания безличия

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Последний штрих

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Мандельштам

***

***

***

***

Ненависть

*****

****

****

*****

*****

*****

*****

****

******

******

*****

*****

*****

*****

*****

Ночью в январе (рэп)

***

Поэзофрения

****