Иван Иванович Охлобыстин

Улисс

© Текст. Иван Охлобыстин, 2019

© Оформление ООО «Издательство

© Фото, Андрей Федченко

Улисс

(задумчивый роман)

В расположенном на тихой швейцарской улочке часовом салоне, насквозь пропахшем мебельным лаком и оружейным маслом, пожилой респектабельный господин вынес из недр помещения и аккуратно поставил на стол крупный деревянный ящик. Его клиент из России по имени Павел Калугин вздрогнул. Руки его слегка задрожали, а глаза загорелись азартом профессионала.

– Здесь все комплектующие механизма. Три основных элемента, – сообщил продавец. – Часть механизма разрушена взрывом. Дело в том, что создатель часов Лоренцо Бьёли, любимый ученик Леонардо да Винчи, также создавал подрывные механизмы для армии. Его имя окутано легендами, его изобретения активно использовали борцы с силами зла.

– Ван Хельсинги? – не удержался от вопроса Калугин.

– Что-то подобное, – уклончиво пробормотал швейцарец и уточнил: – Вы позволите продолжать?

– Давайте, – не обращая внимания на чопорный тон собеседника, кивнул Павел.

Он с восхищением разглядывал через миниувеличитель мерцающие холодной сталью детали часов.

– Учитывая особую историческую ценность этого предмета, ему полагается быть как минимум в Лувре, – заливался соловьем знаток нюансов купли-продажи. – Однако предмет более двух столетий и до недавнего времени принадлежал одному старинному швейцарскому роду, последний представитель которого, умирая, завещал продать бесценную собственность за сто сорок четыре тысячи семьдесят семь швейцарских франков и пожертвовать эти деньги на развитие малоизвестной, но не менее старинной, чем его род, часовой мастерской.

– Почти сто пятьдесят тысяч франков? – ужаснулся его собеседник, отвлекаясь от механизма.

– Именно столько, – удовлетворенно подтвердил продавец и осторожно поинтересовался: – Это дороговато, вы полагаете?

– Очень даже полагаю. Придется продавать дом отца, – с трудом выдохнул Павел.

– Ваш досточтимый батюшка благополучно здравствует? – дипломатично осведомился лукавый часовой менеджер.

– Папа погиб месяц назад, – вздохнул клиент. – Он тоже был часовым мастером. Папа бы меня понял. Об этом механизме я узнал именно от него.

– Как жаль! Как жаль! Какой был человек!

– Вы его знали? – изумился Калугин.

– Имел честь, – скромно и уклончиво пробормотал швейцарец. – Ваш батюшка, несомненно, оценил бы эту вещь. Да он ее и оценил! Это же воплощенное чудо! Четыре тысячи деталей, выточенных вручную! Музыкальный механизм – первый в своем роде. Прародитель всех остальных, включая музыкальные шкатулки. Четыреста лет никто не слышал мелодию, заключенную в нем. Известно, что Лоренцо начал его создавать после трагической гибели его любимой жены от чумы. Тогда чума была частым явлением в Европе. В один год она могла унести десятки тысяч жизней. Бьёли дал часам имя «Улисс», видимо, в честь знаменитого грека… Но что это я зарапортовался… Так вы берете?

– Да, я определился, – кивнул Павел, пытаясь понять, когда его отец мог познакомиться с продавцом часов, носящих имя хитроумного греческого героя.

– Достойное решение! Поздравляю вас! Если вы оставите задаток в пятьдесят процентов, то я готов предоставить вам механизм хоть сегодня, – вкрадчиво предложил продавец.

– Откуда такое доверие? – усмехнулся Калугин.

– Это личное, – в ответ улыбнулся швейцарец. – Ваша персона, ваша фамилия хорошо известны в нашем бизнесе. Вы – приличная кандидатура для исполнения последней воли их хозяина. И, кроме всего прочего, не скрою, однажды у нас уже был опыт сотрудничества с вашей семьей. Правда, ваш батюшка эти часы вернул. Видимо, решил, что их невозможно восстановить. Надеюсь, что он ошибался, и у вас будет возможность это установить. Так сказать, пойдете по стопам отца… Да, разумеется, мне будет жаль, если часы отойдут музею. Такие вещи должны жить свободно. Они не только отсчитывают время, но и вправду хранят его. Человеку, далекому от нашего дела, никогда такого не понять. Но не вам, дорогой мой, не вам. Итак?

– Я попробую, – растерянно пожал ему руку Павел и закрыл ящик с механизмом.

«Папа… Вот в чем дело! Я иду за ним, след в след. Видимо, решил… – размышлял Калугин в такси по дороге в отель. – Нет, они совсем не поняли отца! Ведь он жил отнюдь не по логике так называемого здравого смысла, а интуитивно и вдохновенно. Именно за этот удивительный дар внутреннего полета его и полюбила мама и двенадцать лет сдувала с него мнимые пылинки, чтобы ничто не могло отвлечь папу от самого себя. Я считал это банальным эгоизмом, мама считала это любовью…»

Да, старший Калугин не мог «решить», что восстановить механизм невозможно. Для него как раз невозможным в принципе было такое «решение». И это не было лишено, кстати говоря, и здравого смысла – в конце концов, все детали, при современном уровне технологий, можно было создать заново с точностью до атома. Восстановить часы было сложно, но теоретически возможно.

Однако отец Павла вернул часы. И это было удивительно. Как и его таинственная гибель. Он отправил часы обратно в мастерскую, забрал залог и буквально через несколько дней, по словам свидетеля, вышел купаться холодной октябрьской ночью в микроскопическом озере неподалеку от дачного дома. К сожалению, он был пьян. Внезапно случилась судорога – и вот так, нелепо и ужасно, он утонул. Но самое странное заключалось в двух фактах: во-первых, единственному свидетелю отец сказал, что пошел топиться (и это могло быть правдой – с потерей жены он очень изменился); а во-вторых, тело так и не нашли. Есть, правда, в тех местах загадочные особенности почвы, а где-то глубоко под землей, под корнями деревьев, фундаментами домов и пыльными, разбитыми дорогами, струится невидимая река, впадающая в озерцо. И гипотетически тело могло отнести на множество километров прочь от илистого озерного дна.

…Павел не мог забыть одного эпизода, связанного с отцом. Это было, когда он уже вырос и стал дипломированным специалистом. Отец включил его в делегацию от завода на часовую выставку в маленький городок на границе Франции и Швейцарии, они вместе отправились туда. Почти неделю они восторженно рассматривали часовые новинки от лучших мастеров отрасли, а в последний день отец подвел его к стенду, указал на экземпляр идеальных форм с двумя репетирами и печально сказал:

– Я бы сделал такие за месяц, но мне некому было бы их показать. Хвалиться я любил только перед твоей мамой.

– Папа, ты можешь сделать лучше! – попытался как-то поддержать его сын.

– Я не хочу лучше. Это технологическое решение полностью соответствует моим нынешним представлениям об идеале! Я не художник. Я ремесленник, – искренне признался отец. – Художником я хотел быть только перед одним человеком.

– Опять ты о маме! – огорчился Павел.

– Знаешь, мой мальчик, чего мне сейчас хочется больше всего на свете? – заглянул в глаза сыну отец. – Разбить кулаком эту витрину, взять большой кусок стекла и перерезать себе яремную вену. Спроси меня: почему, папа, ты так еще не сделал?

– Почему, папа, ты так еще не сделал? – встревоженный развитием разговора, машинально повторил тот.

– Потому что тем самым я нанесу тебе глубокую психологическую и репутационную травму, – спокойным голосом объяснил отец.

Да, был такой разговор у них. Старика иногда будто прорывало.

И потом… он мог элементарно выпить, капитально и безнадежно. Делал он это тоже очень по-своему, не принимая во внимание ни время, ни обстоятельства. Мог проснуться в три часа ночи и выпить литр водки без закуски, только слушая композиции Андре Кардинала, осточертевшего Павлу за годы жизни под родительской крышей. Одни и те же треки, от разных исполнителей и в разной аранжировке, но с тем же тоскливым сюжетом и по кругу. С периодичностью как минимум раз в два месяца Паша то и дело поневоле слышал эту музыку, отчего возненавидел композитора всей душой. И если когда-либо потом ему случалось слышать мелодии отцовского любимца, Павел начинал немедленно задыхаться и краснеть лицом, отчего все это напоминало аллергию на какой-нибудь аромат или шерсть каких-нибудь животных и не вызывало у окружающих никакого удивления.

Андре Кардинал возник в жизни Паши где-то в конце восьмого класса. Видимо, тогда папа решил, что его сын уже стал достаточно осознанным, чтобы простить слабости своего старика. Тем более что в своем стремлении заменить сыну и мать тоже отец все свободное время уделял ребенку. Они объездили с ним полмира, забирались на горные вершины, днями и ночами могли кататься на великах по городу и округе… Много еще чего было. Но в конце восьмого учебного года Пашин отец в первый раз включил эту музыку. Была теплая весна. Нежная свежесть утреннего солнца залила пространство кухни, бархатное сопрано гибнущей матери Диониса заставляло редкие пылинки кружить в потоках света в такт арии. Папа достал из портфеля бутылку водки, налил себе стакан до краев, подошел с ним к раскрытому окну, махом выпил, сделал глубокий вдох, потом повернулся к ошалевшему от увиденного подростку и сказал: «А дальше сам, сынок!»

Нельзя сказать, что их жизнь после этого особенно изменилась, просто они пошли своими дорогами. Павел стал взрослым.

До самого окончания института отец искренне интересовался жизнью сына, иногда помогал ему, благо и тот и другой работали в одной отрасли, даже походатайствовал перед профсоюзом, чтобы сына приняли в качестве инженера на родной завод. И как только это произошло, отец ушел на пенсию и навсегда уехал жить на дачу.

Одному пожить в просторной квартире Павлу не удалось: путешествуя по Каталонии во время отпуска, он встретил Ольгу. Та работала переводчиком. Они сблизились, и вскоре у них родился первый сын. И началась настоящая жизнь, в которой отец практически не принимал участия, скрываясь то ли от этой жизни, то ли от самого себя.

Когда родился второй сын, Ольга попыталась было подружиться с отцом-отшельником, но толком ничего не получилось. Калугин-старший старательно играл с внуками, водил их по местным достопримечательностям, но чуткое сердце женщины подсказало ей, что старик на самом деле тяготится любым обществом. Ограничились в итоге совместным празднованием Нового года. Ну и он всегда звонил и поздравлял с Международным днем женской солидарности 8 Марта.

Несмотря ни на что, Ольга искренне любила нелюдимого свекра, понимая его тоску и жизненную бесполезность.

А Ольга много о чем знала уже к своим двадцати четырем годам, когда на раскаленной полуденным солнцем аллее встретила молодого человека в шерстяном костюме, пьющего воду прямо из городского фонтана – к изумлению отдыхающих зевак. Чуть позже они опять столкнулись, но уже в аэропорту. Места оказались в одном ряду, через проход.

Когда самолет взлетел, Павел повернулся к Ольге и, представившись, сразу попытался все объяснить:

– Простите, что напугал вас сегодня. Шел с конференции, заплутал, солнце жарит. Думал, умру. Чуть сознание не потерял.

– Вы запомнили меня?! Там же много людей было! – удивилась девушка.

– Просто вы были самая красивая! Мне особенно перед вами стыдно было, – признался Павел.

– Ольга, – протянула ему руку по-комсомольски девушка. – Переводчик, но если бы вы потеряли сознание, то я бы вас спасла. Нас учат делать искусственное дыхание.

– Рот в рот? – лукаво улыбнулся Павел.

– Кому как. Некоторым эффективнее сильно бить кулаком в область грудной клетки, – не менее иронично парировала Ольга.

– Согласен попробовать любой вариант, – крепко пожал ей руку сосед.

Девушка улыбнулась и отвернулась к окну.

В это мгновение Павел понял, что это его женщина.

Она же вспоминала бегущего за посольским автобусом Сантьяго, с которым у нее не могло ничего быть, если она и дальше хотела продолжать работать в организации с дипломатическим статусом. Во всяком случае, так ей объяснил расклад начальник отдела переводов, а ему – начальник службы безопасности, а тому – посол, а послу – Родина. Сантьяго был сыном богатых родителей и не хотел и не мог жить в Дубне, на закрытой территории военного городка, куда Ольгу направили для повышения квалификации.

А Павел согласился с удовольствием. Ему как раз очень пригодилось оборудование, которое в изобилии могли выдать военспецы за пол-литра. Все свои лучшие часовые механизмы он создал на тех станках. Это был его личный Ренессанс.

…Машина припарковалась у входа в отель ровно в семь, а самолет был в полночь. Получалось, что на душ и ресторан оставалось около четырех часов.

Древний отель для туристов с тягой к этническому колориту находился неподалеку от водопада; отличительной особенностью его был цокольный этаж, оплетенный довольно внушительными корнями каких-то декоративных деревьев. В остальном это был обычный отель среднего уровня дружелюбности, однако при соблюдении всех правил приличия.

Павел сдал коробку с механизмом на ресепшен, а сам направился к лобби-бару. Крепкий кофе и три рюмки «Егермейстера» сделали вечер комфортным.

Конечно, можно было пойти в номер, но спать он не хотел, а огромный телевизор на противоположной стене бара вполне удовлетворял эстетические потребности нашего героя в этот вечер. Тем более что транслировался хоккейный матч, а четыре года университетской юности Калугина прошли под флагом этого славного вида спорта. О чем он вспоминал с противоречивым удовольствием. Нельзя сказать, чтобы Павел аккуратно вел счет своим победам, но переломов чужих ребер и носов было не сосчитать. Их психически неуравновешенный тренер сразу поставил его на пятый номер вышибалой. Ситуация сложилась безвыходная, и он был вынужден на время превратиться в животное. Это, кстати, гарантировало отличную успеваемость в университете. Накануне диплома их команда выиграла кубок чемпиона на районном соревновании, а он попал в реанимацию с черепно-мозговой травмой и три дня пролежал в коме. Все три дня отец сидел на стуле рядом с его кроватью и, едва их оставляли наедине, читал ему вслух «Жизнь двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла.

Позже Павел мог поклясться, что иногда слышал голос отца.

Учебное заведение он закончил, разумеется, с отличием.

Трансляция матча уже подходила к концу, а Калугин только обнаружил, что в программе телевещания есть возможность выбрать русский язык. Комментатор картавил и хихикал по одному ему известной причине.

– Даже агрессивная политика бело-зеленых… хи-хи… на последней минуте не привела команду к победе… – хи-хи!

Со стороны лифтовых шахт раздался мерный гул, и вскоре к стойке бара вышла эффектная брюнетка в спортивном костюме с небольшим оранжевым рюкзачком в руках.

– Такси до «Перевала» приехало? – на безукоризненном английском языке поинтересовалась она у портье и на столь же безукоризненном русском обратилась к Павлу: – Если вы собираетесь в ресторан, машина уже ждет.

– Ресторан? – не понял мужчина.

– В гостинице нет ресторана, до ресторана везет такси в другой поселок, все, кто собирались ужинать, садятся в это такси, а после ужина такси их возвращает обратно, – терпеливо объяснила незнакомка.

– Спасибо за такой подробный рассказ, но мне скоро улетать, так что, наверное, смысла нет, – поблагодарил Павел.

– Не благодарите, это моя работа, а пока вы здесь единственный русский постоялец, – вежливо пояснила брюнетка.

– Вы менеджер? – уточнил Калугин.

– Да. И к тому же владелец отеля, – усмехнулась она. – Если вам будет удобно, то зовите меня Марьям.

– Павел, – в свою очередь представился гость.

– На конференции часовщиков были? – спросила Марьям. – Журналист?

– Инженер, – ответил он и также не сдержал любопытства: – Вы родились в России?

– У меня муж из Одессы был, а я норвежка. Просто талант к языкам.

– Почему был? Развелись?

– Я вдова.

– Извините, – смутился Павел, – дурацкая манера заполнять тишину звуками. Болтун.

– Вам пятьдесят три? – неожиданно предположила Марьям, разглядывая его с ног до головы.

– Пятьдесят четыре, – поправил он.

– А мне сорок три, – просто, не кокетничая, сказала женщина.

– Что вы хотите этим сказать? – осторожно поинтересовался Павел, предчувствуя самые неожиданные сюжеты.

– Забавно, – заметила Марьям. – Еще работает!

– Что работает? – еще больше запутался собеседник.

– Не важно, мнимые желания, – лениво отмахнулась женщина и поднялась со стула. – Счастливо вам добраться до Родины. Без происшествий.

И она неторопливо удалилась в сторону лифта, оставив Павла в полном смятении чувств.

«Может быть, – подумалось ему, – стоит спросить у портье, в каком номере она живет, купить бутылку вина и подняться к ней? К чему эти вопросы были? Мнимые желания! Вот как! Как мнимые числа в математике – пустые значения, без которых не работает магия дифференциала. Нет полноты».

Но ничего спрашивать он не стал, а такси заказал на два часа раньше.

Только в аэропорту смятение, порожденное словами соприкоснувшейся с ним красотки, стихло в душе, уступив место обычной усталости.

Калугин прилетел в Москву, ненадолго заехал в свою квартиру, привел себя в порядок после поездки и, не дожидаясь возвращения с работы жены Ольги, поехал на отцовскую дачу.

Осень в эти дни окончательно расплескалась ржавым золотом по всей округе, даже резиновые сапоги, утопающие по щиколотку в жирную дорожную, уже с морозным хрустом грязь, – и те казались драгоценностью. Процесс умирания природы завораживал своей неизбежной печалью, выраженной во всем вокруг без исключения, даже написанной на мордах дворовых собак. В воздухе звенело предчувствие чего-то такого, что неизбежно вот-вот случится. Но пока здесь точно был событийный вакуум – объяснимая физикой пустота.

Завтра в нее придет зима. Ослепительно белая стужа. Матушка Зима.

Дорогу на дачу Павел вспомнил не сразу. Пришлось с полчаса покружиться по полям в округе, пока наконец он не уткнулся в выкрашенные зеленой краской ворота дачного поселка. Ворота были закрыты, но маленькая калитка оказалась открытой. Сквозь нее Павел прошел внутрь, предварительно припарковав свой автомобиль.

Едва он оказался по ту сторону ворот, они со скрежетом раздвинулись, и мимо удивленного Калугина проехал белый «Фольксваген» с дамой за рулем. Павел было попытался обратиться к ней за помощью, но не успел. «Фольксваген» скрылся за поворотом.

Павел огорченно вздохнул и зашагал по дорожке, засыпанной влажным гравием, вглубь поселка.

Однако бродил он недолго и вскоре в сопровождении сторожихи Лилии Ивановны возвратился к своей машине.

– Лилия Ивановна, я из Швейцарии приехал не для того, чтобы у вас липу обрывать. Зачем мне липа? Я Паша Калугин, сын Сергея Анатольевича с восемнадцатого участка. Вы же паспорт видели! – убеждал хмурую старуху мужчина.

– И чего?! – недоверчиво капризничала та. – Сейчас любые документы на компьютере за минуту можно сделать, а на мне вся ответственность. А липа – она, знаешь, всегда липа!

– Что же тогда мне делать?! – всплеснул руками в отчаянии Павел.

– Ты не в Швейцарии, ты в России, дружок. Не подмажешь, не поедешь, – со значением сообщила сторожиха.

– О Господи! – раздраженно крякнул тот и полез в портмоне.

Но Лилия Ивановна решительно отвергла деньги:

– Ты меня не понял. Нужно насос водокачки на пожарный пруд отнести. Залило. Скоро вонять начнет. Я женщина старая, а из членов кооператива только ты есть и Лизка Бородина. Но у нее маникюр и руки, как веточки.

– А на машине этот насос можно отвезти? – уточнил Павел.

Лилия Ивановна с нескрываемым любопытством рассмотрела новый «Лендровер» Павла и постановила:

– Ну, если заднее сиденье открутить… Хотя я советую на тележке.

Через полчаса раздосадованный Калугин, в глине с ног до головы, хлюпая промокшими ботинками и стараясь не слишком шевелить ободранным пальцем, вернул тележку во двор Лилии Ивановны со словами:

– Надо было не полениться и заднее сиденье все-таки открутить!

– Помню твоего отца! – прислоняя тележку к стене сарая, пустилась в сентиментальные воспоминания Лилия Ивановна. – Настоящий человек был. Когда у моего Николая сердце в семьдесят третьем прихватило, он его на своей спине семь километров до поселка тащил. Зимой. Ночью. В одном пиджаке. Я ему: оденься, Анатолич! А он мне: некогда, Иванна, наряжаться. И чоп-чоп через поле. Да резво так!

– Да, папа диковатым был, – согласился Павел.

– Диковатый, не диковатый… Разве это важно?! Был он человек с большой буквы! И утоп! – И добрая женщина перекрестилась и добавила: – Заведиморе три дня багром дно ковырял. Не нашел.

– Это кто такой – Заведиморе? Или что такое? – удивился Павел.

– Просто сука! – коротко пояснила Лилия Ивановна и скрылась в доме.

На подъезде к своему участку Павел обнаружил припаркованный автомобиль. Владельца автомобиля он застал безмятежно пьющим чай в гостиной отца. Упитанный мужчина средних лет в вязаном свитере с изображением оленя на груди встал ему навстречу и протянул для приветствия большую розовую ладонь.

– Добрый день! – заговорил непрошеный гость. – Юрий Павлович Белянский. Мы с вами неделю назад созванивались. На третий день… после… понимаете.

– Да, да, да. Скупщик. Добрый день. Но откуда у вас ключи от дома? – поинтересовался Калугин.

Белянский развел руками:

– Как откуда?! Папа ваш дал. Просил, если вы дом продавать решите, помочь вам. И не «скупщик», а местный староста, мы с вашим папой в один год дачные участки получили.

– Оперативно вы, однако! Только дайте время с вещами разобраться. Мало ли… Семейные фотографии и другая памятная ерунда. Я только прилетел, – немного растерянно пробормотал Калугин-младший.

– Так я не тороплю. Исключительно познакомиться. Мой дом впритык с другим участком вашего папы, который он у Ефремовых выкупил. Десять минут по прямой. Может быть, чаю нам с вами выпить? Ведь вы с дороги. А может, от вашего папы осталось чего покрепче. Он из яблок самогон в сарае гнал. Бак на триста литров там же в сарае стоит, – сообщил староста.

– А что, у отца еще один участок был?! – удивился Павел.

– Еще как был! – подтвердил гость. – Четыре гектара. В советские времена все, сами знаете, как делали?! Спустя рукава. Даже на карту не посмотрели и всему дачному кооперативу «нарезали» с лесом и озером. Как там строиться? Шесть участков оптом и сдали на реализацию, а ваш папа выкупил.

– Значит, у меня есть еще и озеро?! – заинтересовался наследник.

– Было! – с нелепым энтузиазмом закивал Белянский и добавил: – За несколько месяцев до своей трагической гибели он его продал. В деньгах нуждался. Хотел какой-то редкий часовой механизм купить.

– И что же? Купил? – еще больше заинтересовался Калугин-младший.

– Увы, того я не ведаю, – признался риелтор и поспешил сменить тему разговора: – Когда бумагами займемся?

– Не будем пороть горячку. Нужно дух перевести, – хозяин дома уже совсем овладел собой и извинился: – Простите. Вымотался в дороге.

– Конечно, я понимаю, – кивнул Белянский. – Пойду. Телефончик у вашего папы в записной книжке, она в секретере, ключ от него за часами на полке, где книги вашего папы стоят.

– А что, он еще и книги писал?! – опешил Павел.

– Вы уверены вообще, что он ваш папа? – язвительно пошутил староста.

– Мы очень долго не виделись. Больше десяти лет, – эта калугинская фраза казалась оправданием перед самим собой.

– Я вам удивляюсь. Вы находились рядом с таким сокровищем, с такой мудростью, с такой любовью ко всему сущему – и вы не знаете, что ваш родной отец писал книги! – огорченно воскликнул Белянский.

– Даже не подозревал. А впрочем, это неудивительно – кажется, он сам не знал, когда у меня день рождения. Большие мысли и потенциально «благодарное человечество» украли папу у меня, – начал раздражаться Павел. – Триста литров самогона мне его вернут?

Белянский поднялся со стула и протянул ладонь для прощания:

– Простите великодушно! Вечно не в свое дело лезу. Звоните, как соберетесь. Если книги выкинуть надумаете, я с удовольствием их заберу.

– Не стоит беспокоиться, не буду. Книги выкидывать не умею, – распахнул перед ним дверь Калугин.

Белянский накинул на плечи плащ и покинул дом.

Павел прикрыл дверь, огляделся по сторонам и принюхался: это был шафран, сосна, бельгийский табак и старые тряпки. Много старых тряпок!

Чтобы как-то оживить дом, он попробовал включить радио, но вскоре отказался от этой идеи. Последнее время все средства массовой информации охватила эпидемия случайных фактов, причем в поразительном изобилии и без всякой системы. Политических аналитиков сменяли светские хроникеры, их сменяли зоозащитники или сторонники новых систем изменения сознания и подсознания, а заодно и всей текущей реальности. И те и другие декларировали в эфир знания малозначительные, новости трудноуловимые, информацию, к обычной жизни отношения не имеющую.

И сейчас звонкоголосая ведущая новостной рубрики с неестественным воодушевлением сообщала о подробностях гибели восьмидесятилетнего пенсионера-рецидивиста Пяточкина, расстрелянного киллером в момент получения стариком бесплатного валидола в аптеке районной поликлиники. Старик оказался тоже не промах и в долгу не остался – метким выстрелом из своего пистолета проделал сквозную дырку от одного уха убийцы до другого. Убийца был рыжим.

Калугин не стал дослушивать деталей произошедшего кровавого конфликта между дедом-снайпером и неудачником-альбиносом. Радио выключил. Скорее всего, эта история была выдумана выпускающим редактором радиостанции за пять минут до эфира.

В дверь кто-то робко постучался. Павел вышел в прихожую, открыл дверь и обнаружил стоящую там брюнетку из белой машины.

– Простите. Я ваша соседка. Из «Фольксвагена». Бородина. Елизавета. У меня на ключе батарейка села, а Лилия Ивановна куда-то делась. Не поможете ворота открыть? У вас же есть ключ?

– Нет. Сторожиха мне своим ключом открывала, – ответил он и также поспешил представиться: – Павел Калугин.

– Очень приятно! А вот что неприятно, так это то, что мне срочно ехать надо! – огорчилась Бородина.

– Электричество попробовали отключить? А ворота – вручную? – Павел Сергеевич как-то забыл учесть хрупкий облик дамы.

– Что вы! Мне не отодвинуть, – усомнилась Елизавета.

Павел обреченно вздохнул:

– Могу помочь. Все равно я уже извозился. Пойдемте, покажете.

В сопровождении женщины Павел пошел через весь поселок к воротам.

– Много сейчас здесь людей живет?

– Осенью мало. Особенно поздней. Я периодически квартальный отчет должна сдавать. Дома дети не дают, вот я сюда и езжу. А остальные… Большинство только летом. На Новый год. На другие праздники, – проинформировала Бородина.

– Я помню, когда здесь было поле и два строительных вагончика у ручьев, – зачем-то поделился воспоминаниями Калугин.

– Так вы местный? – удивилась спутница.

Павел пожал плечами:

– С большой натяжкой. Просто в детстве меня сюда родители возили. Ну и пятый класс в местной школе провел. Тогда родители дома ремонт затеяли. Генеральный. На десять месяцев эта волынка растянулась.

Соседка перешагнула через яму на дороге.

– Я тоже в первый класс здесь ходила. У меня папа рядом в совхозе работал. Бухгалтером. С мужем тоже здесь познакомилась. На танцах. Здесь дом его родителей. Можно сказать: жизнь привела обратно.

– Так бывает! – нейтрально поддержал Калугин.

– Чаще, чем хотелось бы! – согласилась Бородина.

Они подошли к воротам, перед которыми стояла иномарка. Павел обошел ее и заглянул в салон:

– Вы машину не глушили?

– Дизель. Лучше пусть работает. Ему полезно, – сообщила Елизавета.

Калугин прислушался к звукам, слабо доносящимся из салона:

– Шаде! Музыка юности… У меня тоже в бардачке лежит ее диск.

– Это радио, – поспешила разочаровать его женщина.

Калугин подошел к воротам и принялся разглядывать забранный в кожух двигатель. После нескольких тщетных попыток сдвинуть ворота вручную ему пришлось признать, что это невозможно:

– Не откроем. Намертво. Либо ломать, но тут молот кузнечный нужен.

Бородина еще раз бесполезно потыкала своим электронным ключом:

– Где же эта Лилия Ивановна?

– Может быть, сходить к ней на участок еще раз? Вдруг она просто, когда вы к ней заходили, спала или ванну принимала? – предположил Павел.

– Вряд ли Лилия Ивановна средь бела дня ванну принимала. Да и ванны у нее нет. У нее душ в бане. Точно ушла. Замок висит, – усомнилась Елизавета.

– Как поступите? – вопросительно взглянул на нее спутник.

Она развела руками:

– Выбора нет. Буду ждать в машине.

– Хотите, с вами подожду? – по-джентльменски предложил Калугин.

– Что вы! – заскромничала она. – Не надо. Все хорошо, я сама дальше…

– Как изволите! Если что… смело обращайтесь, – смирился незадачливый кавалер.

Елизавета села в машину, а Павел зашагал обратно к дому отца. Изумлению его не было предела, когда по дороге он встретился с Лилией Ивановной, мирно курящей на лавочке у водонапорной колонки.

– Лилия Ивановна, там у женщины брелок разрядился и ворота не открывает, а ей ехать надо, – обратился к сторожихе Калугин.

– Это не брелок. Штормовое предупреждение разве не слышали? Дерево повалило где-то за «Альтаиром». Вот вам и авария на линии. Все теперь выключены: и «Альтаир», и «Шамбала», и мы. Пока света не будет, к нам не попасть и от нас не уйти, – устало проинформировала гостя старушка.

– Что же ей делать?

– Через забор пусть лезет и пешком на электричку идет, – резонно посоветовала Лилия Ивановна.

– Долго света не будет? – растерянно спросил Павел.

– В прошлый раз шесть часов ремонтировали, – с горечью сообщила она.

– И часто такой ужас у вас?! – возмутился Калугин.

– У нас внучок, у нас! – напомнила сторожиха.

– У нас, – спешно оговорился тот, соглашаясь с ее логикой.

Лилия Ивановна глубоко затянулась сигаретой, выдохнула два клуба табачного дыма и довольно сакраментально изрекла:

– У нас такая вот ситуация всегда! И будет до тех пор, пока Заведиморе не сместят. Что практически невозможно.

– Куда сместят? – не понял Павел.

– Из председателей правления коопсоюза, – сообщила Лилия Ивановна и ловким щелчком отправила дымящийся окурок в мокрые заросли борщевика. – Проклятый борщевик вырос везде, где только мог. Говорят, что это военные разработали плантации зонтичных для быстрого откорма скотины. Но от борщевика у коров молоко было горькое. Теперь организацию штрафуют, если на подведомственных ей территориях много борщевика. Кто будет эту пакость выдирать в конце осени?! И от нее ж ожоги остаются!

Лилия Ивановна поднялась со скамейки. Помяла поясницу кулачком и молча двинулась вглубь поселка.

– Понятно! Пойду Бородиной всё передам, – смирился с реальностью Калугин, вернулся и постучал в окно ее автомобиля.

– Да?! – опуская стекло, отозвалась Елизавета.

Калугин набрал в грудь прохладного осеннего воздуха и выложил всю информацию одним блоком, чтобы не растягивать рассказ надолго, как это обычно любят делать женщины:

– По пути встретил Лилию Ивановну. Она сказала, что с брелоком все в порядке. Это дерево упало на линию электропередачи, и, скорее всего, света до глубокой ночи не будет. Застряли мы здесь.

Бородина огорченно хлопнула ладонями по рулю:

– Да елки-палки! Это на электричку идти, а у меня десять полных папок!

– С вашего разрешения? – Павел понял, что ему пора откланиваться.

– Конечно, конечно! Мне сейчас придется машину у себя на участке оставить – и своим ходом, – покидая автомобиль, озвучила вслух свой план Елизавета.

– Неужели через забор лезть будете с папками? – не поверил Калугин.

– Буду, но не здесь, а с той стороны, где лес. Ближе до электрички. Почти по прямой, – ответила женщина.

– А подождать до завтра не можете? Смеркается уже, – предпринял попытку ее отговорить Павел.

– Могу, но не буду. Спасибо за заботу! – улыбнулась дама.

– Счастлив быть полезным! К слову, на вашей радиостанции все время Шаде передают, – улыбнулся Калугин.

– Не знаю, почему соврала вам. Это диск, – наконец призналась Елизавета.

Павел махнул ей на прощание и вернулся в дом, где нашел сухую одежду, переоделся и сел было пить чай, но его начало обуревать необъяснимое беспокойство. Он накинул поверх старого отцовского свитера телогрейку, надел резиновые сапоги и пошел к Бородиной. Ее он застал закрывающей замок на калитке. У калитки стоял увесистый рюкзак.

– Я вам все-таки помогу. Возражения не принимаются. Скоро стемнеет, лес, электричка. Слишком рискованно, – сказал Павел, поднимая с земли рюкзак.

– Поставьте вашим родителям золотой памятник за свое воспитание, но я привыкла полагаться только на себя, – благодарно отказалась Елизавета.

– Придется сделать исключение. В любом случае я буду идти рядом. С рюкзаком или без, – не сдавался Калугин.

– Ладно. Раз уж вы такой героический. Что все-таки несколько подозрительно, – усмехнувшись, махнула рукой Елизавета.

– Ничего подозрительного: чистой воды эгоизм. – И, дождавшись произведенного эффекта, Павел добавил: – Просто мнительность – как бы чего не вышло. Не хочу себе карму портить.

Они прошли тропой, известной лишь Елизавете, между двумя соседними участками, миновали ржавую водонапорную башню и уперлись в забор.

– Я первая перелезу, а вы мне рюкзак бросите, – перебираясь через решетку забора, распорядилась Лиза.

– Калитки здесь нет? – не понял Павел.

– Откуда калитка? – хихикнула Елизавета.

– Так путь сюда протоптан и с этой, и с той стороны! Отчетливая тропа и там, и там, – никак не мог взять в толк местные порядки Калугин.

– Все верно: тропа есть, а калитки нет, – подтвердила женщина, спускаясь на землю уже по ту сторону забора. – Бросайте рюкзак!

Павел перебросил ее нехитрое имущество и начал карабкаться сам.

– Давно, наверное, по заборам не лазили?! – весело поинтересовалась Елизавета.

– Трезвым – лет двадцать пять, – спрыгнув на землю, признался Калугин. – Хотя я люблю горы. Песчаник. Мы с женой каждое лето ездим в Испанию, город Кальпе, Коста-Бланка. Там есть гора…

– Ифач, – за него продолжила Елизавета и, поймав удивленный взгляд спутника, пояснила: – Мы тоже с семьей в Кальпе два раза ездили. Но, правда, я одна на Ифач поднималась. Николай, мой муж, любит море, это его стихия. Он даже спать на воде умеет.

– Кошек на вершине видели? – помолчав, спросил Павел.

– Мало того – одна из них сейчас здесь дачу стережет, – деловито сообщила Лиза и спросила с плохо скрываемым любопытством: – А вы с женой поднимались?

– С женой. Но она всегда очень боялась, – ответил он.

– Волевая женщина, – похвалила Елизавета. – Точнее, верная.

– Ольга у меня боевая машина номер три, – улыбнулся Павел. – По большому счету, благодаря ей я всегда имел возможность заниматься тем, чем мне нравится. Все остальное она взяла на себя.

– Почему – три? – уточнила спутница.

– Что – три? – потерялся Калугин.

– Ну вы сказали: боевая машина.

– Понял. Потому что боевой машиной номер два всегда был я сам. Предстоит еще, правда, понять, каких боев.

– Жизнь как долгая битва, с непредсказуемым исходом… – задумчиво протянула Лиза.

– Вроде того, – улыбнулся ей Павел.

– Ну а кто номер один-то?

– А номер один, уважаемая Елизавета, – это для меня недостижимый идеал.

– Смешно, – улыбнулась и женщина. – Получается у нас, номер два вы мой. Успеваю. Это тропинка через лес к платформе ведет.

Спутники зашагали по тропинке в гущу леса.

– Не опасно здесь женщинам в одиночестве бродить? – на ходу спросил Калугин. – Вдруг маньяк какой?!

– Маньяки сюда боятся лезть. Зачем такой риск! – пожала плечами Елизавета. – Здесь дикие дачники живут. Сами кого хочешь, если понадобится, сманьячат.

– Будете смеяться, но я впереди уже чье-то мертвое тело вижу, – показал рукой Павел.

Елизавета обогнала спутника, первой подошла к лежащему человеку и потрогала ему лоб.

– Оно не мертвое, оно пьяное! – будто бы разочарованно констатировала она. – Но и оставлять его тоже нельзя. Конец осени. Сто процентов замерзнет.

– Что же нам делать? – нахмурился Калугин. – Обратно к дачам тащить?

– Ближе к колхозному коровнику, – догадалась Елизавета. – Сдадим сторожу, если, конечно, это не сам сторож, чему тоже не удивлюсь.

– Часто у вас так? – спросил Павел.

– Я же уже говорила, – горько усмехнулась Елизавета. – Здесь нет времени, здесь всё всегда!

– Очень философски звучит! – похвалил Павел.

Неожиданно пьяное тело пошевелилось и пролепетало:

– Я, Андрей Васильевич Мокрецов, акт приемки не подписывал! – После чего вновь обмякло.

– Теперь мы знаем, как его зовут и что он ответственное лицо, – вздохнул Калугин.

С трудом поддерживая мягкое тело Андрея Васильевича, спутники добрались до ворот коровника. Там они уложили «ответственное лицо» на скамейку в «курилке» и постучали в ворота. На стук к ним вышел дедушка в тулупе.

– Вот и Андрей Васильевич нашелся, – увидев Мокрецова, удовлетворенно сообщил тот. – Зря я Надю в поселок послал. В лесу лежал?

– В лесу, – подтвердил Калугин.

– Как вас зовут? – поинтересовалась Елизавета.

– Как Сталина – Иосиф Виссарионович, – представился дедушка. – Родители так назвали. Это имя – Иосиф Виссарионович, а отчество – Петрович. В полном виде – Иосиф Виссарионович Петрович Плотников. Был такой актер – Плотников – красавец, умница! Но не родственник. Однофамилец.

– Извините нас, – прервала его разглагольствования женщина. – Нам на электричку надо идти. Опоздаем.

– Не опоздаете, – разочаровал ее Иосиф Виссарионович, – по вторникам только до четырех, а сейчас уже семь.

– Как до четырех?! Почему?! – очень огорчилась Елизавета.

– Ремонтируют что-то к Новому году, – объяснил дедушка и попросил: – Помогите Мокрецова в каптерку отнести. Сам я никак.

– Эх, дед! – крякнул Павел и начал поднимать тело Андрея Васильевича с лавки.

Внутри коровника было тепло, влажно и пахло топленым молоком. Под желтыми лампами в жестяных воротниках, разделенные деревянными перегородками смиренно переминались с ноги на ногу два десятка сонных коров. Каптерка Иосифа Виссарионовича находилась в самом дальнем конце строения.

– Сюда его ложите! – дедуля показал на раскладушку у стены, покрытую старым лоскутным одеялом.

– Где у вас тут туалет? – полюбопытствовала Елизавета, когда они наконец отделались от пьяного тела.

– Обратно иди, не доходя два стойла до ворот возьмешь вправо и пойдешь вокруг такой катушки с кабелем, это электрики до весны оставили, там и зеленая дверь с фотографией Гайдара, толстого, не героя, – сообщил престарелый обладатель двух отчеств.

– Как-то страшновато мне, – призналась женщина и попросила Павла: – Не постоите на стреме?

– Конечно, – благородно согласился Калугин, попутно наблюдая, как дедушка усаживается за невесть откуда взявшуюся здесь школьную парту с компьютером. На мониторе висела красочная заставка популярного шутера.

– Вторая часть – «Чистое небо», – похвалился Иосиф Виссарионович. – Я уже «винторез» достал.

Павел и Елизавета выбрались из каптерки и двинулись по коровнику в указанном дедушкой направлении. Однако не успели они дойти и до середины ангара, как откуда-то из влажного мрака на них выскочило нечто огромное и волосатое. Движимые естественными импульсами, спутники прыгнули в первый попавшийся загон, и неведомое существо с топотом пронеслось мимо.

– Что это было?! – испуганно вскрикнула Елизавета.

– Что бы это ни было, но я, кажется, напоролся на какую-то хрень, – зло крякнул Павел, отрывая от подошвы доску с гвоздем.

– Ребята, вы как? – раздался голос Иосифа Виссарионовича.

Вскоре появился и он сам, ведущий на поводу верблюда.

– Вырвался, гад! – сообщил дедушка. – Цирковые нам его оставляют, пока в отпусках. Он обычно тихий, но вчера его бык прессанул, и животное все на нервах.

– А цирковые тигров случайно не оставляют? – ехидно поинтересовалась Елизавета, также выбираясь из навоза.

– Льва оставляли, но помер лев. Старый был. Мы его у трансформаторной будки закопали, – как ни в чем не бывало признался Иосиф Виссарионович. – Сейчас только верблюд и ослик. Ослика, правда, на холода зоотехник домой берет.

– Прекрасно, – вздохнул Павел и понюхал свои ладони. – Так или иначе, надо на дачу возвращаться и отмываться. Тем более что электрички не будет.

– Я могу попробовать попутку поймать, – неуверенно предположила Бородина.

– Вас не возьмут с таким запахом, – предупредил собеседник. – С таким запахом только мыться.

– Мне негде мыться, – смущенно призналась Елизавета. – Мы дачу на зиму уже законсервировали. Горячей воды нет.

– У меня помоетесь, – вздохнул Калугин.

– Это удобно? – засомневалась женщина.

– Неизвестно, но и выбора нет, – развел руками Павел и поморщился: – Кажется, насквозь.

Иосиф Виссарионович Петрович усадил Павла и Елизавету на табуреты у печки в каптерке.

– Все складывается, как леший водит, – ворота, электричка, гвоздь! – вздохнул Калугин, снимая сапог и носок. – Точно насквозь проколол.

– Не выдумывайте! Леший здесь ни при чем. Надо бы обработать. Достаньте из рюкзака мою сумку, в ней духи есть, – решительно распорядилась Лиза, озабоченно разглядывая уже запекшуюся ранку на ступне Калугина.

– Не слишком ли? Духи переводить?! – обеспокоился Павел.

– Не экономьте на здоровье. Не разорюсь, – успокоила его Елизавета.

Продезинфицировав поврежденную стопу, тот натянул ботинок и благодарно взглянул на Елизавету.

– Ну, возвращаемся, что ли?! – предложила она.

– Пойдемте, – согласился Калугин.

И, попрощавшись со стариком сторожем, спутники отправились обратно в свой поселок.

– Вот взять модель «Хамильтон» с черно-белым дисплеем, – это же чудо концепта! Роскошный швейцарский механизм с автоподзаводом и более чем аскетический циферблат, даже без подцветки! – увлеченно рассказывал Павел, прихрамывая на левую ногу. – Бытийный минимум! Или я вот из Швейцарии позавчера привез сломанные часы со странным названием «Улисс». Они каминные с репетиром. Их сделал ученик Леонардо да Винчи, это не шутка!

– Да вы что?! – воскликнула Лиза.

– Два тома удостоверений к ним. Бешеные деньги потратил. Всё, что за последние пять лет накопил, плюс деньги с дачи.

– Вы что, продавать ее будете? – не поверила Елизавета.

– Само собой, – подтвердил Павел. – Мне за ней следить некогда, тем более что у меня нормальная дача есть, в десяти, а не ста километрах от города.

– Жалко. Сосед вы душевный, – вздохнула Бородина и напомнила: – А что же… этот ваш… ученик Леонардо да Винчи…

– Да, да, да! – вернулся к рассказу Калугин. – Он их сделал в память любимой жены. Она от чумы погибла. Но и он ненадолго ее пережил. Взорвался. Делал бомбы для папы римского. Этим же взрывом часы разбило. Собрать их – венец моей профессиональной карьеры! Полторы тысячи деталей, выточенных вручную! Первая мелодия всех музыкальных шкатулок мира!

– Что за мелодия? – заинтересовалась женщина.

– Неизвестно. Пятьсот лет никто не слышал. Соберу – послушаем, – пообещал Павел.

– И когда соберете, что дальше делать будете? – спросила Елизавета.

– Ничего больше делать не буду, – признался ее спутник. – Читать книги, слушать музыку и пить вино.

– Пьяницей будете? – хихикнула Лиза.

– Почему же пьяницей?! – не согласился Павел. – Можно пить вино умеренно.

– А смысл?! – пожала плечами Елизавета. – Оно же противное!

– Согласен, русскому человеку это чуждо, – неожиданно поддержал ее Калугин и добавил: – Мой папа говорил, что хочет закончить жизнь сельским пьяницей.

– Видите! – щелкнула пальцами Бородина. – Ваш папа себе не врал! Мой тоже такой был. Вышел в отставку и сгорел от водки за пять лет. Не умел жить вхолостую.

…Елизавета запомнила отца стоящим в проеме двери с полупустой бутылкой водки в одной руке и наградным пистолетом в другой.

– А не прострелить ли мне, доченька, себе башку, у тебя на глазах, чтобы ты навсегда запомнила, как Родину любить умеют? – спрашивал он у десятилетней дочки.

– Ты бы хоть на какую войну нанялся! Погиб как человек! – восклицала мама, перегораживая собой дочь.

– Не берут меня Люба, никуда не берут! Старый я для них! – падал в слезах пьяный отец на руки матери.

Она помогала ему сесть в кресло на веранде, разоружала, укрывала старым ватным одеялом с изображением Чебурашки и Крокодила Гены и отпаивала горячим чаем с облепихой.

Мама фанатично любила и уважала папу. Было за что – папа являлся ярким примером настоящего русского офицера, со всеми громадными плюсами и минусами этого понятия. С годами минусов стало больше, но это не мешало ей любить его, даже еще больше. Мама до последнего таскала мужа по пансионатам, но спасти не смогла. Некоторые вещи уже были предопределены. На похоронах мама дала у гроба папы обещание не затягивать разлуку и через полгода умерла от онкологии. Перед смертью она очень просила дочь не забыть и тайком подложить ей в гроб папин наградной пистолет. Она очень переживала, что забыла похоронить его вместе с мужем. Когда Елизавета спросила, зачем ей папин пистолет после смерти, та ответила, что по возможности вернет пистолет папе.

Мама преподавала сорок лет математику в школе и не была замечена ни в чем мистическом. Психическими заболеваниями тоже не страдала. Однако сейчас Елизавета впервые усомнилась в здравомыслии мамы. Та же, интуитивно уловив это сомнение, посмотрела ей в глаза и сказала:

– Обязательно положи. Это единственная цацка, которую он не пропил. Вдруг ему там совсем тяжко?!

– Думаешь, на том свете можно обменять оружие на спиртное? – попыталась возразить Елизавета.

– Мы не знаем, что нельзя – презумпция отрицания, – парировала мама. – В одном старом кинофильме есть прекрасная песня в исполнении божественной Алисы Фрейндлих «Я не сказала „да“, синьор! Вы не сказали „нет“!» Понимаешь, дочка?

– Не понимаю, – созналась та.

– Не любила ты толком, – печально сказала мама. – Где любовь, там все возможно.

– …Живут же пенсионеры за рубежом! – помогая спутнице перебираться через забор, сказал Павел.

– Культурные люди, – согласилась с ним Елизавета. – Но скучные!

– В смысле скучные?! – не понял Калугин.

– В прямом, – пояснила дачная соседка. – Я пятнадцать лет в торгпредстве работала, во Франции, в Португалии, в Германии. Удавка – какие скучные! Лучше бы пили! Разве что сербы. Они сами так говорят: на небе Бог, на земле Россия! Понимают нас, короче говоря.

Дачники напрямую двинулись к дому Калугина.

Сбросив с себя промокшую и дурно пахнущую верхнюю одежду, Павел и Елизавета прошли в гостиную. Калугин усадил гостью на диван, а сам отправился в спальню, откуда вскоре вынес черный махровый халат и свежее полотенце.

– Ванная там, – показал он на одну из дверей.

– Спасибо, – поблагодарила Бородина и спешно скрылась за указанной дверью.

Пока женщина принимала душ, Калугин на кухне вскипятил в электрическом чайнике с веселенькой голубой подсветкой воду и заварил чай.

У него за спиной хлопнула дверь ванной, и в отражении оконного стекла Павел увидел Елизавету. Женщина укуталась в любезно предоставленный им банный халат, который очевидно был ей велик. Он скатывался с плеч, и, запахиваясь поплотней, гостья невольно на мгновенье приоткрыла полы, отчего в стекле отразилась ее обнаженная грудь.

Калугин спешно отвел глаза, но успел заметить, что Елизавета поймала его взгляд. Пытаясь скрыть охватившее его смущение, мужчина притворно закашлялся.

– Я тут чай заварил, – сообщил он, расставляя чашки на подносе. – Вы пока согревайтесь, а я на машине к воротам слетаю. Посмотрю – вдруг электричество уже дали?!

– Хорошо, – с готовностью поддержала эту идею Бородина. – У вас тут фен есть. Вы не будете против, если я им свою одежду попробую подсушить?

– Конечно! О чем разговор! – выставляя на стол поднос и старательно отводя глаза, согласился Калугин.

Когда он покинул дом, а звук автомобильного двигателя растаял в сумеречной глуши двора, Елизавета подошла к большому зеркалу у стены и, выпрямившись в струнку, внимательно разглядела свое отражение.

По ту сторону зеркального стекла стояла другая Елизавета. Так и не смирившаяся перед жизнью, не принявшая ее как само собой разумеющееся бытовое происшествие, а наоборот: точно знавшая, что жизнь – это поток чудес, никогда не повторяющихся открытий, поток, не имеющий конечной цели, а вечно случающийся с самого начала ее существования. Всегда все было. И была она, стоящая по ту сторону зеркального стекла.

– Вы будете смеяться! – хмуро заявил Павел, через двадцать минут пешком вернувшись в дом.

– Что случилось? – встревожилась Елизавета, успевшая к тому времени переодеться в свою высушенную феном одежду.

– У вас трос есть? – вопросом на вопрос ответил Калугин, но все-таки добавил: – Тем более что ворота мы сможем открыть только в полночь.

– Необычный вы человек, Паша, – усаживаясь за руль, сказала Елизавета после успешного спасения калугинского автомобиля из канавы. Это оказалось почти героическим и довольно-таки утомительным делом.

– Что вы! – пытался ее разубедить тот. – Стечение дурацких обстоятельств. А так – скукотища, а не человек.

– Не знаю, не знаю, – с улыбкой усомнилась женщина. – За все время нашего знакомства я минуты не скучала. До завтрашнего вечера! Если, конечно, не уедете. Заходите! Я детей своих с мужем на день привезу. Познакомлю.

– С удовольствием! – согласился Калугин и уже своим электронным ключом открыл ворота.

Уснуть Павел так и не смог. Проворочался с боку на бок до самого рассвета, наконец поднялся с кровати, принял душ и поехал в город.

Пока мимо проносились унылые осенние пригородные пейзажи, его одолевали столь же унылые осенние мысли.

Большую часть жизни Калугин-младший уже прожил. Смерть его страшила, хотя он понимал, что в самый важный момент испугаться вряд ли успеет. Многое из того, чем нравилось ему заниматься раньше, сегодня было уже в тягость, для «галочки», по инерции, как некий вид фитнеса. Наверное, честным было бы сказать себе, что в последние три года ему больше всего нравилось спать. Только появление Лизы в определенном смысле разбудило его. Жить опять стало интересно.

Пройдя по бульвару, Калугин завернул в магазин элитных вин на перекрестке у станции метро. Долго бродил мимо рядов винных бутылок, вдумчиво разглядывая их, пока не подошел сомелье.

– Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?! – обратился к гостю импозантный профессионал в сфере горячительных напитков.

Калугин на мгновение задумался о том, так ли уж необходимо глубоко погружаться в это марево, но все-таки, поразмыслив, согласился:

– Можете. Мне нужен душный, старый букет.

– Красное? – мгновенно понял его сомелье.

– Только красное! Как кровь. Может быть, порто? – предложил свой вариант Павел.

– Есть два вида. Больше мудрости или больше страсти? – хитро спросил продавец.

– В равных пропорциях. И то и то, как я чувствую, потребуется, – ответил клиент.

– Я бы предложил вот это, – сомелье снял с полки пыльную пузатую бутылку. – Говорят, от него был без ума Бетховен. «К Луизе» под него писал. Потом оглох и перешел на херес.

…Елизавета вошла к себе именно в тот момент, когда вся ее семья во главе со свекровью собралась покидать квартиру.

– Вы куда? – растерялась Бородина.

– Мама пригласила нас к своей подруге Марии Ивановне погостить, – радостно сообщил ей супруг. – На целых два дня!

– А с чего бы вдруг все в гости собрались? – не поняла Лиза. – У детей школа, у тебя институт.

– Ты забыла! – напомнил ей муж. – Мы же эту поездку с мая планировали.

– Без меня? – удивленно спросила Елизавета.

– Так у тебя же годовой отчет! – спалился Николай. – Ты же все равно до четверга должна была на даче сидеть! Мы же, вроде, всё обговорили?

– У Маши, – вмешалась свекровь, – верней, у Машиного мужа катер есть. Пусть детки завтра покатаются. Машенька ждет, уже утку запекла.

– Ну ладно, – вздохнула Лиза и принялась стаскивать пальто. – Надо было напомнить. Теперь, получается, и ехать на дачу незачем, если вы все уезжаете. Как же я могла забыть?

…Павел припарковал автомобиль неподалеку от аптеки и вошел внутрь. Не торопясь прошелся вдоль длинных стеллажей, заставленных разноцветными коробками с кремами и БАДами. Наконец остановился у витрины рядом с кассой и задумчиво принялся разглядывать выложенные на витрину упаковки с лекарствами.

– Берите немецкие, – деликатно, вполголоса, посоветовала ему почтенная аптекарша.

– Что немецкие? – озадачился Калугин.

– Презервативы, – мягко уточнила дама.

– Почему я у вас ассоциировался с презервативами? – недовольно осведомился Павел.

– Обычно когда долго стоят, стесняются презервативы попросить, – невозмутимо объяснила аптекарша.

– Нет, я не стесняюсь и вообще не про это, я ногу гвоздем проколол и думаю, что взять, – спокойно объяснил свои намерения Калугин.

– Тогда возьмите мазь Вишневского, – подсказала дама.

Елизавета тем временем вытерла по всей квартире пыль, пропылесосила ковры и накормила рыбок в аквариуме. Одна рыбка плавала вверх брюхом.

– Задохнулась, – вслух констатировала женщина, выловила рыбку сачком и выбросила в унитаз.

Потом вернулась к аквариуму, села перед ним на стул и принялась наблюдать за оставшимися рыбками.

Подводные обитатели просто жили. Проживали положенный им Богом срок и, так или иначе, дохли. Чаще всего живые ели их трупики. У живых было преимущество – жизнь. Они ее берегли, не отвлекаясь на цивилизацию. Все их внимание было отдано жизни. Жизнь требовала всего – и падали в том числе. «С такой вот порочной ноткой эта музыка», – усмехнулась про себя Бородина, решительно встала и взяла со стола ключи от машины.

…Павел вошел в квартиру, сбросил плащ на скамью у двери и направился на кухню. Там он застал жену. Ольга шинковала свежие овощи и попутно смотрела телевизор, на экране которого демонстрировалась очередная серия бесконечного сериала с запутанным авантюрным сюжетом.

Павел поцеловал жену в шею и сел за стол.

– Есть будешь? – поинтересовалась Ольга. – Могу куриные сердечки подогреть.

– Хочу бараньи яйца, – несерьезно отреагировал Павел.

– Фу! – поморщилась жена.

– Что «фу»?! – сказал Калугин. – Бараньи яйца – это деликатес. Когда в Ташкенте на практике после универа был, я постоянно ел печень на шампурах, обвитую курдючным жиром (кстати, их традиционное блюдо), язык ягненка и бараньи яйца. Дико вкусно и полезно.

– Китайцы дождевых червей едят, например, – парировала Ольга. – Хочешь, в зоомагазин завтра зайду? Тоже полезно. Чистый белок.

– Злая ты женщина! – добродушно покачал головой Павел и неожиданно предложил: – Будешь портвейн, который Бетховен любил, пока не оглох?

– Все оно так и начинается, – язвительно заметила Ольга и смягчилась: – Но раз Бетховен! А ты будешь?!

– Нет-нет, – вдруг энергично замотал головой Павел, – я же за рулем. Мне еще на дачу возвращаться.

– Зачем? – спросила жена.

– Вещи нужно разгрести. Я «Улисс» туда возьму. Там тихо. Поковыряюсь, – твердо ответил он.

– Надолго вся эта история? – как будто слегка рассеянно поинтересовалась Ольга.

– Дней на пять, наверное. Пока вещи, пока бумаги. С риелтором я уже познакомился, – сообщил Павел.

Она больше ничего не спросила, но, как и большинство влюбленных женщин, чувствовала любое изменение в муже. И сейчас ее что-то неуловимо беспокоило.

Ольга как была в подростковой юности панком, так и осталась им – где-то в глубине себя. Она, конечно уже не всегда могла себе позволить вызывающие поступки, но всегда была подсознательно готова к ним. Это чувствовала она, и это чувствовали другие.

Как это поучительно и забавно: девчонка-панк из провинциального городка становится образцовой матерью!

Гордая беглянка из трех исправительно-трудовых интернатов.

Двоих сыновей она воспитала в лучших традициях своего отца – полковника-артиллериста. Они хорошо учились и в школе, и институте, потому что боялись, что она может в любой момент отлупить их, хотя она это и не практиковала. Но в раннем детстве они стали невольными свидетелями потасовки мамы с двумя дальнобойщиками, после чего всех их еще четыре часа продержали в милиции. Такое не забывается. Ольгу тогда чуть не посадили за шесть, в общей сложности, сломанных конечностей дальнобойщиков-хамов. Тогда ее спас батюшка из храма, приходу которого она помогала по доброте своей. Отец Сергий быстро приехал к начальнику отделения милиции, и дело чудесным образом исчезло. Но исчезнуть-то оно исчезло, а братьям запомнилось. Своей маме они никогда не возражали, искренне страшась проявления такой божественной ярости. Что не мешало им чувствовать к ней нежную, щенячью привязанность на всю жизнь.

Ольга лично устроила братьев на плаванье и вольную борьбу, а потом на бокс и в секцию карате.

Ольга лично с каждым из них ходила на вступительные экзамены в институты – физико-математический и медицинский. Институты они выбирали сами, но отнеслись к выбору более чем ответственно.

Ольга каждого проводила и встретила из армии. Ребята выросли за это время на «две головы», раздались в плечах и стали законченными оптимистами, как настоящие военные.

Теперь у нее по графику шел пункт их личной жизни, и братьев это страшно пугало. Хотя пугались они зря, Ольга отказалась дальше рулить вопросом, потому что знала: единственное, что может научить любить, – это отсутствие любви.

Она сама долго ждала любви от мужа, а не дождавшись, смирилась. Тем более что Павел никогда не подавал повода к ревности. Он был стерильно совершенен, как механизмы его часов. Признаться честно: Ольге даже невольно хотелось, чтобы он неожиданно влюбился в другую женщину. Хоть посмотреть, как это у него бывает. Как любовь случается с близким человеком?

В это самое время Елизавета долго не могла открыть ключом ржавый замок на дачных воротах. Наконец замок жалобно хрустнул и развалился на две части. Женщина хотела было его поднять, но передумала.

Дом встретил ее прохладой. Елизавета включила масляный обогреватель и принялась раскладывать на столе бухгалтерские отчетности.

…На въезде в поселок к машине Павла подошел Андрей Васильевич Мокрецов.

– Дорогой вы мой человек! – сердечно поприветствовал он Павла. – Мне про все Лилька рассказала! Вы же мне жизнь спасли! Я в долгу никогда! Жалко, что сейчас денег нету! Но никогда!!!

– Не стоит благодарности, – скромно отозвался из машины Калугин, осторожно объехал трезвое «ответственное лицо», улыбнулся ему на прощание и покатил к дому Бородиной.

Несмотря на мощный обогреватель, здесь по-прежнему было прохладно. Елизавета сидела за столом в куртке и проверяла длинные колонки однообразных цифр в ведомости. За окном быстро темнело. Женщина включила настольную лампу.

У нее за спиной внезапно раздалось покашливание. Елизавета испуганно встрепенулась. Из полусумрака прихожей возникла знакомая мужская фигура.

– У вас ворота нараспашку, – сообщил он.

– Ветер, – предположила она.

– Хочу вас в гости пригласить, – решительно начал Калугин. – У меня теплее и полно папиной самогонки. Но если серьезно, то просто в гости. Кофе, чай есть. Хотел торт купить, но чего-то застеснялся.

– Зря, – улыбнулась женщина, – я люблю сладкое. Нельзя, но люблю.

– Садитесь, где хотите, – гостеприимно предложил Павел, когда они вошли в гостиную отцовского дома. – Я вам сейчас плед принесу и чай.

– Спасибо, – поблагодарила Елизавета, осматриваясь вокруг. – Уютно.

– Отцом за двадцать лет обжито, – согласился хозяин, заваривая в большом фарфоровом чайнике чай.

– Кем был ваш отец? – чутко спросила гостья, помолчав.

– Тоже часовой мастер, – отозвался Калугин. – Когда-то возглавлял целую фабрику.

– Вот откуда у вас такая страсть к часам! – заметила Елизавета.

– Скорее всего, – не стал возражать он, выставляя перед ней на столе кобальтовые чашки. – Еще есть три бидона меда. Я в меде не очень разбираюсь. С детства ненавижу. С простудой и горчичниками у меня ассоциируется. Кажется, липовый. Белый. Принести?

– Не надо, – отказалась Лиза и кокетливо добавила: – Может быть, самогон попробуем?!

– Давайте попробуем, – тут же согласился Павел, – Самогон все хвалят.

– Все – это кто? – хитро сощурилась Елизавета.

– Все – Белянский, которому я дом хочу продавать, а больше я никого и не знаю, – признался Калугин и предупредительно вернулся к вопросу: – Так я несу самогон?

– Несите, – махнула рукой женщина и неожиданно сообщила: – Знаете, что Белянский – академик?

– Не может быть! – не поверил Павел.

– Может, – заверила его Елизавета. – Причем – действующий! Он с Сахаровым вместе водородную бомбу придумывал.

– Удивительно! – развел руками хозяин, поднимаясь со своего места. – А я, как выпью, сразу вспоминаю, что люблю стихи.

– А вот это уже экзотика… – задумчиво протянула Лиза.

В это время суток, когда безутешная реальность природы тонула в прохладном мраке поздней осени, и в крупном-то населенном пункте человека редко можно было встретить, а уж о поселке-то и говорить было нечего. С высоты птичьего полета открывался вид на десятки отвоеванных у лесов проплешин, застроенных в случайном порядке и порой не имеющих между собой сообщения. В один из трех поселков, стоящих рядом с этим, вела дорога только со стороны Сергиева Посада. Остальные заезжали с противоположной стороны. Виной тому был крупный ручей, в прошлом река Спас-Суходрев, вьющийся между двумя земельными наделами. Хотя, если подумать, это было чисто административное разгильдяйство – не глядя садовые участки нарезать. Хотя мы можем не знать случайной логики такого расположения жилищ, ибо нет ничего более постоянного, чем случайности. Так создан мир.

Вот на такие или подобные им мысли были способны навести холодные, липкие сумерки, навалившиеся из-за леса, окружавшего поселок со всех сторон.

Павел и Елизавета грелись на деревянной скамье у печки и смотрели на огонь.

– Мамы не стало, когда мне было двенадцать, а папы – когда стукнуло пятьдесят. Последние двадцать лет он безвылазно прожил здесь, – меланхолично рассказывал Павел и, помолчав, внезапно предложил: – Хотите, кое-что покажу?

– Даже и не знаю, как ответить. От твоего вина голова кружится, – смущенно призналась Елизавета, незаметно для себя перескочив на «ты».

Павел, думая об отце, этого не заметил. Раскрыл дверцу книжного шкафа.

– От самогона. И не моего, а отцовского, – сказал вскользь. И совсем с другой интонацией: – Здесь десять книг, которые он написал.

– Можно взглянуть? – деликатно попросила Бородина.

– Глядите что хотите.

Калугин достал одну из книг и передал гостье.

– Но, боюсь, прочесть не получится. Там одни схемы. Это механика. Представьте себе: жить двадцать лет на краю приема мобильной связи, через лес и два поля ходить за продуктами, ничего не слышать, кроме голосов соседей по выходным, стирать белье руками в тазу на кухне, собирать и солить на зиму грибы, гнать из яблок самогон и писать книги по механике, которые никто не прочтет.

– Почему? – удивилась гостья.

– Потому что весь тираж в подвале лежит. Я случайно обнаружил, – горько сказал Калугин. – Штук по двадцать в каждой куче не хватает, раздарил, наверное, или сжег. На него это очень похоже. Топить печку своими книгами – какой дикий кураж.

– Каким он был? – осторожно спросила Елизавета.

– Вы можете не понять меня, но довольно долго я считал, что мой папа – Бог! В прямом смысле Бог, без аллегорий. Однажды я задумался и понял, что я хотел бы верить в Бога, который похож на моего отца. Это при том, что мы вечно ссорились. Но более подходящей человеческой натуры, если бы Бог решил погостить среди людей, более колоритной и спорной натуры не найти. Жаль, что папа оказался не Богом.

– Как это ты понял? – наивно спросила Лиза.

– Он умер, – ответил Павел.

– Бог может все, – заговорщицки улыбнулась она.

– О как завернула! – весело переключился Калугин и потер ладонями виски: – Глубоко, даже слишком…

– Так самогон ведь! Так что со стихами? – усмехнулась Елизавета.

– Со стихами все отлично! – уверил ее Павел. – Стихи люблю. Не все, но лучшие. Например, Осип Мандельштам. В седьмом классе выучил:

«Сусальным золотом горят

В лесах рождественские елки…»

– «В кустах игрушечные волки глазами страшными глядят», – закончила за него Елизавета и призналась: – Это первое стихотворение, которое я выучила в пять лет. Мне папа посоветовал. Мы тогда жили в военном городке под Томском. Там волшебные зимы! Через лес ночью сверкали огоньки проходящего мимо поезда. И мама с бабушкой варили сахар в молоке. К праздникам.

– У меня прабабушка тоже варила, – признался Павел.

– Прабабушка?! – не поверила женщина.

– Прабабушка. Мама бабушки. Ей семьдесят пять было. Софья Филипповна. Из купеческих. Спина прямая, платочек шелковый на шее. Очень моего отца не любила, – рассказал Калугин. – Считала, что он ее любимую внучку погубит.

– Получается, ошибалась прабабушка! – заметила Елизавета.

– Нет, не ошибалась, – покачал головой Павел. – В день, когда мама погибла, папа должен был быть за рулем, но он выпил по случаю своего нового назначения. Честно говоря, семьянин он был никакой.

– Так и ты такой же, – напомнила Лиза. – Судя по твоим рассказам про свою семейную жизнь.

– Я преувеличивал, – улыбнулся Павел.

– Мужчинам это свойственно.

– Преувеличение или эгоизм?

– И то и другое, – мягко сказала Елизавета.

Калугин взял ее за руку и хотел было что-то сказать, как в дверь кто-то оглушительно застучал кулаком.

– Кто же это так ломится на ночь глядя? – сердито поднялся с места хозяин дома.

На пороге стоял Андрей Васильевич Мокрецов с головой льва в руках. Морду покойного хищника обезобразил неестественный оскал, отчего хищник выглядел несчастным.

– Вот! – торжественно вручило голову льва трезвое «ответственное лицо» остолбеневшему от неожиданности Павлу. – Лев – настоящий! Из благодарности за спасение! Обмоем?!

– Вы что, издеваетесь?! – возмутился Калугин и сунул голову льва обратно Мокрецову.

– Почему издеваюсь?! – оскорбилось «ответственное лицо». – Преисполнен благодарности! За спасение. Раньше лев в бухгалтерии висел, потом мне отдали. Выцвел немного. Напротив окна висел. Этот лев наш. Здесь умер. Своей смертью, от старости.

– Не сердите меня, – угрожающее попросил Павел. – Несите льва, откуда взяли, и больше чтобы я вас близко не видел. Я человек вспыльчивый. Потом сам переживать буду.

Андрей Васильевич уловил недовольство в голосе хозяина, понятливо кивнул и побрел прочь.

– Что-то случилось? – встретила вопросом Елизавета, когда Павел вернулся.

– Дурдом какой-то! – воскликнул тот. – «Ответственное лицо» львиную башку приносило. Чем тут люди живут?!

– Пойду я, наверное? – поднялась с места женщина. – Поздно уже. Лягу пораньше. За завтра нужно все отчеты закончить.

– Подождите! – остановил ее хозяин. – Хочу похвалиться напоследок. Я часы собрал.

– Те самые? С мелодией? – заинтересовалась Елизавета. – Про которые рассказывали? – она опять перешла на «вы».

– Те самые, – подтвердил Павел, поднимая с пола ящик и устраивая его на столе. – Удивительное дело: думал годы уйдут, а собрал за час. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что вся проблема заключалась в ее отсутствии.

– Отсутствии? – не поняла женщина.

– Часы не были сломаны. Их кто-то до меня уже собирал. Даже заменил несколько незначительных деталей на новые. Специально выточенные. А потом этот кто-то аккуратно разобрал уже работающий механизм на три составные части. Хотя в сопроводительных документах ничего подобного не упоминалось.

Павел с любовью провел ладонью по крышке ящика.

Он любил саму философию времени – того, что нельзя потрогать, но что казалось ему самым важным в жизни людей. Любил философию часов. Он видел абсолютное различие между электронным и механическим циферблатами. В самом концепте, в самом принципе и устройстве разных часовых механизмов. Житейское событие могло происходить, когда стрелки указывали на четверть первого или на экране высвечивалось 12:15. И между этими вариантами скрывалась Вселенная, населенная красивыми и страдающими от своего совершенства людьми. Его волновал сам незримый контакт кончика секундной стрелки со следующим мгновением в его волновой форме. «Чудо!» – про себя восклицал Павел. Воскрешая тот или иной часовой механизм, он чувствовал себя волшебником.

Часы сами влияли на него, принуждая просыпаться на рассвете, чтобы повернуть к восходящему солнцу циферблат с солнечной батареей. Он часами собирал свет солнца! Метафорически, разумеется.

Когда он оказывался перед выбором: возиться с часами в мастерской или пить пиво с друзьями – часы выбирал он чаще. Нет, само собой, друзей и пиво он очень любил. Всегда был им верен, всегда приходил им на помощь, как и они к нему. Но все это больше напоминало плановую войсковую операцию, а не частную жизнь. Даже милая, преданная ему всецело Ольга была персонажем батальной сцены; чем-то полагающимся по сценарию, неизбежным. И только с появлением Елизаветы этот сценарий изменился. Он не превратился в более спокойный и комфортный. Он стал осмысленным.

Калугин-младший осторожно извлек из ящика часы и поставил на стол.

– Ну что, послушаем?

– Ты еще сам не слушал? – удивилась и опять сбилась на «ты» гостья.

– Как-то не решился. Волнительный момент! – признался Павел и щелкнул каким-то рычагом на корпусе часов.

Механизм ожил. Едва заметно дрогнул полукруглый маятник, пристроенный к ободу циферблата. Закружилась паутина мерцающих матовым металлом шестеренок. Раздался первый звук. Потом еще один. И наконец родилась мелодия. Очень знакомая мелодия. Словно песня, услышанная в детстве и на долгие годы забытая.

…Эта же песня разбудила далекой осенью 1720 года Лоренцо. Выгружая благовония для герцога, прибывшие утром в марсельский порт на корабле с Востока, Лоренцо ужасно устал и, как только выдалась свободная минута, заперся в своем кабинете и лег на несколько часов отдохнуть. «Где я слышал эту песню?» – подумалось ему в полузабытьи.

Внизу раздался шум. Кто-то колотил во входную дверь.

Мастер накинул на плечи сюртук, вышел из кабинета, спустился по деревянной винтовой лестнице на первый этаж мастерской и подошел к двери. На пороге стояла бледная, всклокоченная Элиз.

– Чума! – крикнула она.

Через несколько часов вместе с ней и двумя дочками Лоренцо поспешно покинул город, прихватив с собой только самое необходимое. Они надеялись за несколько дней уйти как можно дальше вглубь страны. Поселиться в какой-нибудь отдаленной деревне и переждать Божью Кару, павшую на грешный Марсель.

Первый привал они сделали, когда пришли сумерки. Лоренцо набрал хвороста и сложил посреди лесной поляны костер, а его любимая жена быстро набрала из ручья воды и в прихваченном из дома котелке принялась кипятить воду для чечевичной похлебки. Дочки устали до такой степени, что сразу уснули на расстеленном неподалеку от костра шерстяном плаще отца.

Элиз сняла с шеи теплый платок и укрыла девочек. В какое-то мгновение отблеск костра озарил ее, и Лоренцо увидел за ухом любимой красное пятно. Он не стал ей ничего говорить и тайком от нее осмотрел детей. У всех появились эти пятна. Лоренцо ощупал свою шею, посмотрелся в натертую до блеска фляжку, но ничего не нашел.

– Что ты там делаешь?! Иди есть, – позвала его Элиз.

– Иду, иду, только нож возьму, – тихо отозвался он.

Ночью, укрывшись куском мешковины, Лоренцо крепко прижал Элизу к себе и поцеловал в шею.

– Что с тобой?! – смутилась добрая женщина.

– Я люблю тебя и никогда с тобой не расстанусь, – шепнул он.

– А если меня кто-нибудь похитит? – улыбнулась растроганная лаской Элиз.

– Я найду тебя! Где угодно найду! Чего бы мне это ни стоило! – еще раз поцеловал жену Лоренцо.

С первыми лучами солнца Лоренцо проснулся один. Жена и дети спали вечным сном. «Черная чума» не убила его. Всех убила, а его нет.

Он поднял глаза к небу. Равнодушному, свинцовому своду, откуда никогда и никто из всех, кого знал Лоренцо, не слышал пения ангелов.

– Будь ты проклят! – прошептали губы осиротевшего.

…Когда отзвучала последняя нота, Елизавета глубоко вздохнула и призналась:

– До мурашек!

– Да, – поддержал ее Павел, – бесконечно красиво! Я представил себе костер…

– Я тоже – костер! – удивилась Бородина. – Костер и лежащих у него людей.

– Мужчину и женщину? И детей? – спросил заинтригованный таким совпадением Калугин.

– И детей, – подтвердила гостья.

– Удивительное свойство – вызывать схожие до мелочей ассоциации. Недаром Лоренцо Бьёли обвиняли в занятиях магией.

– Да уж! Загадочно! Но, – снова поднялась с места Елизавета, – я все-таки пойду. Вы меня проводите?

– Конечно, конечно! – галантно ответил хозяин и распахнул перед гостьей дверь.

Вернувшись, Павел еще некоторое время осоловело глазел на возрожденный механизм, потом, не раздеваясь, повалился на диван, протянул руку к выключателю на стене и погасил свет.

На заре его разбудили звуки музыки, доносящиеся с кухни. Он безошибочно узнал музыку опостылевшего Андре Кардинала. Павел осторожно спустился с кровати, тихо подошел к двери и выглянул в коридор, ведущий на кухню. Отец шел ему навстречу со сковородкой в руках.

– Папа?! – растерялся Калугин-младший.

– Яичницу будешь? – вопросом на вопрос ответил ему Сергей Анатольевич.

– Папа, ты же умер! – глупо воскликнул сын.

– Тебя что-то не устраивает? – усмехнулся отец и предложил еще раз: – Завтракать будешь?

Павел окончательно запутался в нахлынувших на него чувствах и не нашел ничего лучшего, как растерянно согласиться:

– Буду!

– Очень хорошо! – одобрил его выбор Сергей Анатольевич. – Ты сначала поешь, а потом я тебе все объясню.

И он пошел обратно на кухню.

– Ты что, скрываешься от кого-то? Ты имитировал свою смерть? – следуя за внезапно воскресшим родителем, не сдержал своего интереса Паша.

– Садись! – показал на стол отец и поставил перед сыном тарелку с яичницей. – Ты ешь, а я расскажу. Ты часы заводил?

– Какие часы? – не сразу понял Павел.

– Те самые часы! «Улисс», – уточнил Сергей Анатольевич.

– Так это ты их до меня собирал?! – неожиданно осенило сына.

– Я, – кивнул отец и настойчивей повторил: – Ты часы заводил?

– Да. Вчера вечером, – подтвердил Павел и огляделся по сторонам: – Кстати, где они?

– Я их спрятал.

– Зачем?

– Не хочу еще раз их услышать, – признался папа и добавил: – Не хочу возвращаться.

– Куда возвращаться? – не понял сын.

– В вашу жизнь, – пояснил Сергей Анатольевич. – Ты, Паша, сейчас не совсем дома. Как бы странно это ни звучало. Здесь другая жизнь. Другая реальность. Здесь твоя мама жива.

– То есть как жива? – не поверил Калугин-младший.

– А вот так, – вздохнул отец. – Здесь в аварии погиб ты, а мама выжила!

– Значит, я умер. Меня нет? – еще больше растерялся Павел.

– Точно, мама есть, а тебя нет. В этой жизни нет, – снова подтвердил Сергей Анатольевич.

– Да что это за такая «эта жизнь»?! – воскликнул сын.

– Я не знаю, – честно ответил отец. – Но жизнь и в самом деле другая. Я когда-то тоже собрал эти часы, прослушал музыку, лег спать, а наутро проснулся рядом с твоей мамой. Живой. Думал: снится. Потом понял, что это реальность. Альтернативная. Меня очень выручило то, что я много лет всякого общества сторонился. Так что никто ничего не заметил. Даже твоя мама.

– Непостижимо! – принимаясь наконец за яичницу, выдохнул Павел.

– Чай тебе тоже наливаю? – спросил отец и поставил на стол две чашки.

Сын утвердительно кивнул и поинтересовался:

– А как же все решили, что ты утонул?

– Я же возвращался, – объяснил Сергей Анатольевич. – Выгадал момент, когда Заведиморе мог увидеть, как я к пруду шел с полотенцем. Ну и… Остальное обычно люди добавляют сами. А я тогда – домой и быстро к часам. Дико переживал, что к Маше могу не вернуться. Но, Слава Богу, вернулся!

В дверь дома кто-то решительно постучался.

– Сиди пока здесь, – попросил отец и пошел открывать.

Однако вскоре он вернулся в сопровождении Андрея Васильевича Мокрецова. Тот разительно отличался от того Андрея Васильевича, каким его привык видеть Павел. Теперь это был ухоженный господин в дорогом костюме, с пижонской бородкой.

– Это мой племянник Павел, – отец представил Мокрецову сына и тут же представил гостя: – Андрей Васильевич – первый заместитель губернатора и мой старинный клиент. Вот мы с ним восстановили родовую реликвию – часы его прадедушки.

– Прапрадедушки, – поправил его гость и протянул руку Павлу: – Очень приятно!

Тот осторожно пожал ее и отчего-то почувствовал себя крайне неловко.

В это время Сергей Анатольевич уже извлек из ящика стола серебряные карманные часы и передал их заместителю губернатора.

Мокрецов нежно принял восстановленную реликвию, открыл крышку и полюбовался движением витых стрелок по белому эмалированному циферблату, потом крышку со щелчком закрыл и приложил к уху.

– Ходят! – восхищенно констатировал он.

– Конечно, ходят, – улыбнулся отец. – В принципе, механизм сохранился почти в идеальном состоянии, проблема была в дефекте камня и смещении оси маятника. Уверен, что еще ваши правнуки смогут сверять по ним свои дела.

– Исключительно признателен вам! Это так важно! Что-то должно передаваться в семье из поколения в поколение. Это некий символ принадлежности к семейной истории. К пережитому семьей, – вдохновенно понес Андрей Васильевич, аккуратно укладывая часы в нагрудный карман пиджака. – Как же мне вас отблагодарить?

– Ничего не надо! – воспротивился Сергей Анатольевич. – Вы же предварительно все оплатили.

– Нет, нет, нет! – настаивал Мокрецов. – Дело совсем не в деньгах. Мы дорогу к вашему кооперативу поставим в первую очередь на реконструкцию. Прямо на следующий год. Вот увидите: я инициирую.

– Не стоит беспокоиться! – вновь отмахнулся отец. – Мне было приятно работать с таким редким экземпляром.

Радостный Мокрецов еще раз пожал руки и Сергею Анатольевичу, и Павлу.

– Пора. Сегодня нужно еще в мэрию успеть. К Новому году дело идет.

Когда заместитель покинул дом, Павел сообщил отцу:

– Два дня назад мы с одной знакомой нашли его в лесу пьяным в стельку.

– Ничего удивительного, – пожал плечами Сергей Анатольевич. – В той жизни его жена сошлась с киномехаником, и Мокрецову пришлось переехать к матери.

– А в этой? – не сдержал интереса Павел.

– А в этой он счастливо женат на ней же и воспитывает троих детей, – ответил отец.

– Чего нельзя сказать обо мне, – горько усмехнулся сын.

– Нельзя, – подтвердил Сергей Анатольевич. – В этой жизни тебя просто нет.

– Зато есть мама, – задумался Павел и вопросительно взглянул на отца. – Она очень изменилась?

– Совсем не изменилась, – улыбнулся тот. – Хохотушка и авантюристка, как прежде. Тысяча дел за раз.

– Ты, наверное, очень счастлив? – осторожно спросил сын.

– Даже не представляешь как! – вздохнул Сергей Анатольевич. – Пятьдесят с лишним лет одиночества учат ценить родных.

– Хочу ее увидеть, – заявил Павел.

– Ты с ума сошел! – побледнел отец. – Во-первых, она тебе не поверит. Во-вторых, это может ее убить. Последнее время у нее шалило сердце. Она и тогда еле пережила потерю тебя.

– Я же жив! – упрямился сын.

– Нет. Здесь, для нее ты умер! – категорично отрезал Сергей Анатольевич. – Нельзя так ее мучить. О некоторых вещах лучше ничего не знать.

– Само собой, я не собираюсь ее за руку хватать и кричать: «Здравствуй, мама! Это я, твой покойный сынок, пришел из параллельной вселенной», – заметил Павел. – Мне бы хоть издали на нее взглянуть… Не только ты много лет по ней скучал!

– Не знаю, – засомневался оберегающий свое счастье Сергей Анатольевич, – все это мне кажется рискованным.

И тут его посетила новая мысль:

– С какой знакомой ты Мокрецова в лесу пьяным нашел?

– Она из нашего дачного поселка. Елизавета Бородина, – с готовностью сообщил Павел.

– Бородина?! Ага, ага… – продолжал вслух размышлять отец. – Ты один часы слушал?

– Нет, с ней. Так получилось. Мы с ней у ворот застряли. Электричество отключили, – довольно невнятно начал пояснять сын.

– Знаешь, сынок, – решительно остановил его Сергей Анатольевич, – беги-ка, пока не поздно, к этой своей знакомой и тащи ее сюда. Общаться по дороге ни с кем не советую. Беги, иначе у бедной Бородиной будет шок от того, что с ней может произойти! Дел она наворотит…

– Ты понял, кого я имел в виду? – удивился Павел.

– Конечно. Оперную певицу. Ее дом через перекресток, – кивнул отец.

– Оперную певицу? – не понял Калугин-младший.

– Да. Очень известную оперную певицу. В этом мире, разумеется, – подтвердил Сергей Анатольевич.

Наконец сообразив, что медлить действительно нельзя, Павел оделся, вышел на улицу и быстрым шагом направился к дому Елизаветы.

Соседку он обнаружил за осмотром припаркованного у ее крыльца черного «Мерседеса» представительского класса.

– Тут происходит что-то непонятное, – едва завидев Павла, бросилась к нему Лиза, потрясая документами. – Номера мои. Машина записана на меня. Даже пропуск на парковку есть. Мой пропуск, а машина не моя! У меня же «Фольксваген»! Это что, шутка какая-то?

– Успокойтесь, прошу вас, Лиза! Всё гораздо проще, – начал было Калугин-младший, но вовремя понял, что как раз всё гораздо сложнее. – Сам я ничего толком не понимаю. Но вам надо срочно идти ко мне домой. Пусть папа всё объяснит.

– Какой такой папа? – недоверчиво взглянула на него Бородина. – Чей это папа?

– Мой, – вынужден был признать Павел.

– Но он же… прости, господи… умер! – не поверила Лиза.

– Я бы так не сказал, – развел руками ее собеседник и попросил уже настойчивей: – Пойдемте, иначе ничего понять не удастся.

Елизавета всплеснула руками, обреченно вздохнула и отправилась за ним.

На перекрестке они встретили Лилию Ивановну в сопровождении грустного юноши с небольшим печатным принтером в руках.

– Только я вас умоляю – ни о чем конкретном сейчас не говорите с ней, – тихо попросил Калугин-младший, – чтобы не вызвать подозрений.

– Каких подозрений? – с опаской огляделась по сторонам Елизавета.

– Пока не могу объяснить, – признался Павел.

Когда Лилия Ивановна, славившаяся на всю округу своей разговорчивостью, поравнялась с ними, то, разумеется, незамедлительно начала беседу.

– Елизавета Владимировна, пора магнитные ключи от калитки менять, иначе еще две недели ждать придется, – сказала она Бородиной и тут же переключила свое внимание на ее спутника: – А вы у кого гостите?

– Я племянник Сергея Анатольевича, – с готовностью ответил тот, стараясь максимально ускорить шаг.

– Мне он про племянника ничего не говорил, – подозрительно осмотрела его с ног до головы сторожиха, но, к счастью, ее внимание тут же привлекла прическа Елизаветы: – Да ты постриглась, мать, что ли?

– Нет, – машинально отказалась та. – Я, конечно, мать. Но не стриглась.

– Ой, да будешь мне говорить еще! – хмыкнула Лилия Ивановна. – Я же не слепая. Вчера волос до груди было, а сейчас и до шеи не достают!

– Нет-нет, вы ошибаетесь, – продолжала настаивать Елизавета. – Я не стриглась!

– Ну конечно! Борщевика надышалась! – даже немного обиделась сторожиха и кивнула грустному юноше: – Конечно, куда нам до звезд эстрады! К вам на радиорынок они тоже не часто ходят!

– Каких звезд? – не поняла Бородина.

Калугин решил, что пришло самое время ему вмешаться.

– Елизавета Владимировна, нужно быстрее, нотариус ждать не будет, – потянул он спутницу за рукав.

– Какой нотариус? – продолжила изумляться она.

Но Калугин не стал отвечать, только ускорил шаг.

– Вы что, издеваетесь все? Нотариус, звезды эстрады? Что за ересь? – возмущалась Елизавета, догнав его уже у самого поворота к дому Калугиных.

– Что вы! Никто над вами не издевается, – успокоил ее Павел, все еще чувствуя затылком прикованный к ним взгляд сторожихи, оставшейся позади. – Я же просил ни с кем не общаться, пока папа не введет вас в курс дела. Дело в том, что, Елизавета Владимировна, вы – оперная певица с мировым именем.

– Каким образом? Что это значит? – уже начала злиться Елизавета.

– Это значит, что вы не совсем та, кем себя считаете! – раздался знакомый голос Сергея Анатольевича Калугина.

Перед ними, у калитки дома, стоял именно он, собственной персоной.

– Сергей Анатольевич! – испуганно воскликнула женщина. – Вы не утонули?

– Нет, Лизонька, – ласково улыбнулся он и сентиментально добавил: – Интересно, а ты помнишь, что когда-то Пашка тебе портфель носил?

Потребовалось около часа проникновенного рассказа, чтобы появился хотя бы какой-то намек на ясность всего происходящего вокруг. Сергей Анатольевич с разъяснениями не спешил, мудро распределяя, какая информация может быть воспринята сразу, а для какой требовалось определенное время на усвоение. Тем более что в сухом остатке ни о какой ясности в происходящем речи и быть не могло – только постараться принять произошедшее с минимальным ущербом для психики.

В конце концов, обессилившие от переизбытка новой информации, Павел и Елизавета поднялись с кресел и вышли во двор, чтобы подышать свежим воздухом и придумать какой-то план действий.

– Я не знаю, что с этим делать! – вздохнула Лиза, присаживаясь на пенек у костровища в центре двора. – Скорее забирайте эти чертовы часы, скорее давайте слушать эту музыку – и назад. У меня там дети. А здесь, как я понимаю, у меня никого нет. Я какая-то там дива. Это при том, что я и петь-то не умею! В детстве ходила в хоровую студию, но сами понимаете – этого недостаточно. Ваш папа сказал, что через три дня у меня партия Тоски в Большом. Вот уж посмеемся!

– Вы ладно. Меня-то здесь вообще нет. Я погиб в автомобильной катастрофе сорок два года назад. Я призрак! – поддержал ее печальные размышления Павел.

– Так понимаю, что надо сначала музыку послушать, потом уснуть, и все вернется на свои места? – еще раз уточнила Елизавета. – Давайте-ка полетели назад.

Неожиданно у нее зазвонил телефон.

– Слушаю вас! – с опаской приложила трубку к уху Елизавета.

Некоторое время она внимательно слушала, потом дважды, явно невпопад, произнесла что-то утвердительное и наконец убрала мобильный в карман.

– Звонил Денис, – сообщила она, все еще находясь в какой-то прострации от услышанного. – Это мой персональный менеджер в банке. Так я поняла. Так вот: этот Денис успокоил меня и сказал, что гонорар за выступление в Вероне пришел, и теперь у меня триста шестьдесят пять миллионов на депозите…

– Верона – это круто! – констатировал Павел. – В Вероне Челентано последний концерт давал.

– А нельзя как-нибудь из «этой» жизни в «ту» деньги перевести? У нас с Колей ипотека. Еще четыреста тысяч нужно, чтобы закрыть, – робко поинтересовалась женщина.

– Кто такой Коля? – спросил Павел.

– Муж мой – Коля, Николай, я же говорила вам, – напомнила Елизавета.

– Боюсь прогнозировать, но вряд ли можно, – после недолгого раздумья ответил Калугин.

– Да и фиг с ними! – весело очнулась от сна Бородина. – Идите к папе и берите часы.

К дому подъехал автомобиль, дверь распахнулась – и из недр показался не кто иной, как… Андрей Васильевич. Нисколько не обращая внимания на стоявших тут же Павла и Елизавету, он крикнул:

– Сергей Анатольевич! Сергей Анатольевич! Документы сами не подпишутся. Поехали.

– Иду, иду! – раздался голос Калугина-старшего.

Он вышел на крыльцо в отутюженном костюме и начищенных до блеска ботинках.

– Ребята! – обратился он к изумленному сыну и его спутнице. – Мне срочно нужно в город. Книгу мою издали на прошлой неделе. Сегодня у меня встреча в Академии наук. Сидите пока здесь. Я к полуночи вернусь.

– Папа, а где часы? – попробовал влиться в происходящие события Павел.

– Часы у Заведиморе. В сарае. Но он только завтра на дачу собирался, – ответил отец и сел в машину к Мокрецову. – Сидите, никуда не суйтесь, от греха подальше. Приеду – разберемся. Продукты в холодильнике. К телефону подходить не советую.

Автомобиль Мокрецова взревел и унес его прочь с глаз растерянных гостей.

– По ходу, мы застряли, – констатировала Елизавета.

Мимо них по дорожке прокатились три велосипеда с громко вопящими детьми.

– Наверное, разумно действительно ждать его в доме, – предложила Елизавета.

– Да, разумно, – согласился с ней Павел.

Войдя в дом, Елизавета какое-то время бессмысленно побродила по закуткам, как ей показалось, бесконечного пространства. Видимо, отчаявшись найти какой-то самостоятельный выход из сложившейся ситуации, она вернулась в гостиную, села на продавленный диван и после продолжительной паузы обратилась к Павлу, столь же бессмысленно рассматривающему корешки книг на полке:

– А если мы не вернемся?

– Отец дважды возвращался, и у нас получится, – доверительно сообщил Калугин и тихо добавил: – Но я сначала хочу увидеть свою маму.

– Маму? – изумилась Бородина.

– Маму, – подтвердил Павел и объяснил: – Когда мне было двенадцать, мы с мамой попали в аварию. С тех пор я ее не видел. Мама погибла, я выжил. А возраст у меня был такой, что я не мог принять мамину смерть и почему-то винил во всем своего отца. Конечно, он человек далеко не идеальный, но он старался мне дать все, что хочет иметь ребенок моего возраста. Он баловал меня. А я был плохим ребенком. Очень плохим. Я его ненавидел. Меня все в нем раздражало. Я даже тогда чуть не попал в колонию для несовершеннолетних. Папа ничего не смог сделать. Я почти что убил человека. Не буквально, конечно, но я участвовал в одном ужасном хулиганстве. Мы с мальчишками закопали в песок пьяного рабочего на стройке. Там была яма… Я участвовал в этой злой глупости! И меня поймали самым первым. Все убежали, а я лежал на куче песка, которую мы насыпали, и слушал, как снизу доносились хрипы этого человека.

– Он выжил?? – требовательно закричала Лиза.

– Да, к счастью, – опустил голову Павел.

– Зачем ты мне это сейчас рассказал? – взглянула в глаза рассказчика она.

– Чтобы ты поняла, как я хочу увидеть маму. Она для меня символ прекрасной жизни, которая у меня могла быть, но которой не было, – признался тот.

– Чем же тебя твоя нынешняя не устраивает? – сухо осведомилась Елизавета.

– По форме она идеальна, ну или почти идеальна, – честно ответил Павел. – Но по содержанию это какая-то бессмыслица. Вечное ожидание завтрашнего дня.

– Бессмысленная суета ради видимости.

– Как-то так. Вот совсем не дзен! Ни на гран, – подтвердил приговор себе Калугин-младший. – Рядом со мной всю жизнь промучилась моя жена Ольга. С нее иконы писать! Самоотверженная такая…

– У меня Коля тоже образцовый прихожанин, – помолчав, вдруг откровенно начала Бородина. – Но скучный человек. Спокойный, как слон. Хотя я, кажется, именно поэтому за него замуж и пошла. Если честно разбираться. У меня слишком бурная жизнь была до замужества. Жгла напалмом! Он меня от всей этой движухи и спас. Это как раскаленный металл – и в воду. Были когда-нибудь в настоящей кузнице?

– Конечно, был! – ответил Калугин, – Я же часовой мастер. Профильный бизнес.

– Кстати, о часах… А не пора ли нам найти дом Заведиморе, залезть к нему в сарай и достать их? Мне домой надо, к детям! – взмолилась Елизавета.

– Не стоит приближаться к часам без отца, – засомневался Павел. – Тем более что мы пока точно не знаем, чем эта жизнь здесь от нашей там отличается.

– Если мы будем так на месте сидеть, то ничего и не узнаем, – поднялась с дивана Елизавета и продемонстрировала ключи от машины: – Я хотя бы должна на свою квартиру съездить и убедиться.

– Это бесконечно опасно, но возьмите меня с собой! – попросил Калугин. – У нас полно времени. Мы можем заехать и ко мне на квартиру. На маму хоть издали взглянуть…

Елизавета на мгновение задумалась, потом все-таки кивнула.

Всю дорогу до города Павел внимательно рассматривал сквозь окно автомобиля окружающий новый мир, или, как его называл отец, «другую жизнь». Но как он ни высматривал какие-либо особенности, отличающие его от привычного, ничего так и не обнаружил. Разве что ему показалось, что улицы города стали просторнее. Хотя, конечно, раньше он мог просто не обращать внимания на какие-либо изменения, произведенные городскими властями, так как редко появлялся в центре. Он предпочитал добираться до необходимого ему места окружной, кольцевой дорогой. Тем более что и его квартира, и его часовой салон находились в северо-западной, элитной части города.

Елизавета же как раз жила в самом центре. Окна ее квартиры выходили на Гоголевский бульвар, а работала она неподалеку от Таганки.

Разумеется, спутники отправились сначала на квартиру Бородиной. Там они наткнулись на фотографа, который, как выяснилось, уже около часа ожидал Елизавету. Едва Бородина вышла из машины, пожилой мужчина, обвешанный фотоаппаратами разных размеров, бросился на нее с упреками.

– Нельзя же так, Елизавета Владимировна! – хмуро бранился он. – Сто раз обговорили же! Реквизит завезли. Напомню: у меня с собой ваших бриллиантовых украшений на миллионы. Все-таки это портрет на фасад Большого театра! Так безответственно с вашей стороны, честное слово!

– Что мне делать? – растерянно шепнула на ухо Павлу женщина. – Я не знаю, что это за человек и чего он хочет.

– Нам никак нельзя себя выдать, – так же шепотом ответил ее спутник. – Больше молчите и делайте вид, что все идет по плану. Нет! Лучше скажите, что у вас мигрень. Обычно оперные певицы мучаются именно этой болезнью.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво поинтересовалась женщина.

– Я в кино видел, – сообщил Павел.

– Блеск! – скептично усмехнулась Елизавета и повернулась лицом к фотографу: – Простите меня! Была за городом, и меня свалила сильнейшая мигрень! Даже по телефону было больно говорить.

– Можно было эсэмэской предупредить, что задерживаетесь, – немного смягчившись, отреагировал фотограф.

Тут Калугин понял, что вот-вот дойдет до имен, и решил более открыто прийти на помощь.

– Павел Сергеевич – двоюродный брат Елизаветы, – протянул он фотографу руку для приветствия.

– Касатонов, – с готовностью пожал ее тот.

– Я хотел бы иметь возможность обращаться к вам по имени-отчеству, – любезно настоял Калугин.

– Иван. Иван Федорович, – сообщил фотограф.

– Простите меня, Иван Федорович! – бросив благодарный взгляд на спутника, еще раз извинилась перед фотографом Бородина и пригласила его в дом: – Проходите, пожалуйста.

– Чего это вы, Лизонька, ко мне так официально обращаетесь? – удивился Касатонов. – Неужели обиделись за мою критику? Так это я по делу. Не принимайте близко к сердцу. И, пожалуйста, продолжайте меня называть как раньше!

– А как она вас раньше называла? – по-прежнему движимый самыми благородными намерениями, уточнил Павел.

– Это интимное! Очень интимное! – подмигнул ему Касатонов, чем вызвал в калугинской душе неоднозначные чувства. Он многозначительно взглянул на Елизавету, на что та еле заметно пожала плечами.

Они поднялись в лифте на восьмой этаж и вошли в квартиру знаменитой оперной певицы Елизаветы Бородиной. В лифте Павел обратил внимание на то, что у фотографа отсутствует левое ухо. На месте, где должно было находиться ухо, не было совершенно ничего! Однако на гладкой коже отсутствовали и какие-либо признаки хирургического вмешательства. Особого значения этому Павел поначалу не придал, но отчего-то открытие впечаталось в память и со временем стало вызывать неудержимое желание еще раз взглянуть на пустующее место.

Фотограф, очевидно, почувствовал некое замешательство, возникшее у Павла, но расценил это как проявление особой застенчивости.

– Ты заметила, что у него уха нет? – как только представилась возможность, шепнул часовых дел мастер своей дачной соседке.

– Да. Еще я заметила, что у него на левой руке три пальца, – в ответ шепнула ему она.

И действительно, незаметно приглядевшись к левой руке Касатонова, Павел убедился в истинности сказанного Елизаветой. Два пальца отсутствовали.

Едва переступив порог квартиры, Иван Федорович по-хозяйски уверенно принялся расставлять свои штативы и подключать осветительные приборы к электрическим розеткам, при этом вполголоса приговаривая: «Вот так, на тройничок, а заполнение фронтально из-под комода расположим, чтобы рисуночек на стене поменять…»

Пока он располагал технику, Елизавета с огромным интересом разглядывала свою квартиру. В принципе она была узнаваема, разве что появилось больше стилизованной под старину мебели, две смежные комнаты объединили арочным проемом и пятидесятилитровый аквариум увеличился на добрые двести литров, а вместо стайки игривых неончиков в аквариуме степенно плавали четыре огромные рыбы ярко-лимонного окраса.

– Лизонька! Цветочек! – позвал фотограф. – Садись в кресло у секретера. Я на тебя свет выставлю.

Совершенно потерявшись в довольно пикантной ситуации, женщина послушно села в указанное фотографом кресло.

Павел занял выжидательную позицию на кухне за обеденным столом и включил телевизор. На экране запестрели аляповатые графические заставки известного телеканала. Вслед за ними появились два моложавых господина в смокингах и начали профессионально шутить на темы интимного характера, что абсолютно не вязалось с их партикулярным видом. Павел брезгливо выключил телевизор.

– Видимо, эта пакость во всех вариантах жизни присутствует! – огорченно буркнул он.

За это время в соседней комнате Иван Федорович успел переодеть Бородину в длинное вечернее платье цвета забродившей вишни и украсить руки и шею бриллиантовым гарнитуром. Сам же фотограф ожесточенно рылся в одной из своих бесчисленных сумок и ругался.

– Сказал же – все переходники в одно место, объективы – каждый в свой кофр! Где же двадцать восьмой? Где? Неужели в машине остался?!

– У вас все хорошо? – поинтересовался у Елизаветы Павел.

– Объектив найти не можем, – сообщила та.

– Придется в машину возвращаться, а у вашего подъезда запарковаться нереально, я поставил ее далеко. Через бульвар, – продолжал сокрушаться Касатонов. – Придется идти! Придется!

Он обреченно всплеснул руками и выбежал из квартиры.

– Вам это платье очень идет, – позволил себе высказаться Калугин, осматривая Елизавету с ног до головы.

– Надо валить! – нервничая, она как-то совсем не обратила внимания на комплимент.

– Почему? – не понял Павел.

– Трехпалый без уха сказал, что с минуты на минуту сюда приедет мой антрепренер и мы с ним поедем в студию записывать арию, – проинформировала Бородина и, не дожидаясь спутника, схватила с кресла свою прежнюю одежду и бросилась к входной двери. – Спустимся черным ходом. Переоденусь в машине.

– А бриллианты? – поспешая за ней, глупо спросил Калугин.

– Бриллианты мои, – успокоила его Елизавета и лукаво взглянула на спутника. – Вы что, меня в чем-то подозреваете?!

– Не то чтобы подозреваю, но не могу забыть про вашу ипотеку, – улыбнулся он.

– Не стоит так активно участвовать в моей личной жизни, – иронично попросила Бородина и застучала каблучками по бетону лестницы черного хода.

Им удалось незамеченными пробраться к машине Елизаветы и сесть в нее до возвращения фотографа.

Касатонов же в эту минуту мрачно пробирался между рядами припаркованных автомобилей к своему джипу. Самые отчаянные мысли терзали его разум: «Цветочек аленький! Вертихвостка! Всю душу вытянула».

Касатонов был давно и безнадежно влюблен в Елизавету, но за все время их художественного содружества она лишь однажды, на банкете крупной нефтяной корпорации, дала поцеловать себя. Справедливости ради стоит упомянуть, что в тот момент дива была нетрезва. Однако этого единственного поцелуя стало достаточно для того, чтобы фотограф окончательно разорвал отношения с женой. Тем более что с той женщиной, с которой он двенадцать лет делил жилплощадь, его уже ничего, кроме жилплощади, и не связывало. А многочисленные интрижки с иногородними модельками не могли заполнить ту зияющую пропасть, которая возникала при каждой встрече с Елизаветой, в особенности когда он слышал, как эта божественная женщина поет. Но жизнь – жестокая штука. Роскошная оперная дива приложила все усилия, чтобы дистанцироваться от незадачливого поклонника. Она не могла принадлежать Касатонову ни при каких обстоятельствах.

Размышляя в подобном ключе, фотограф добрался наконец до своей машины, открыл дверь багажника, в котором у него была свалена аппаратура, принялся перебирать кофры и обнаружил, что не выложил из него после воскресной охоты ружье. Вместе с ружьем он обнаружил патронташ – и его озарило.

Трясущимися руками он достал ружье из чехла и принялся заряжать его патронами.

Конечно, это был единственный вариант.

Он вспомнил, как впервые познакомился с Елизаветой. Это приключилось в Испании. В маленьком городке с единственной достопримечательностью – огромной скалой. От подножия скалы по склону под сенью синих карликовых пихт кружила утоптанная туристами тропа, приводящая к длинной, прохладной пещере, пронизывающей скалу насквозь. Внутри было скользко. Шнур, свисающий со скоб, ввинченных глубоко в породу, помогал путникам преодолеть отшлифованные тысячей ног валуны, но то и дело кто-нибудь оступался и падал. В его случае это была Елизавета. Иван Федорович галантно предложил ей помощь, и они вдвоем выбрались на верхнее плато, откуда раскрывался фантастической красоты вид.

– Как вам новая жизнь? – полюбопытствовал у спутницы в вечернем платье Калугин, когда они отъехали на приличное расстояние от дома.

– Неудобно в туфлях, – не ответила ему напрямую Елизавета. – При первой возможности нужно переодеться. Куда ехать-то?

– Давайте на кладбище. На Николо-Архангельское, – неожиданно предложил тот.

– Зачем? – тревожно поинтересовалась Бородина.

– Там моя могила. Хочу взглянуть, – просто ответил ее товарищ по приключениям. – Редко может выпасть такая возможность – посмотреть на собственную могилу. Как вы сами убедились, папа говорил про «другую жизнь» правду, так что могила должна быть.

– Жутковато, конечно, но давайте. Надеюсь, вы не хотите меня убить и присвоить мои бриллианты? – улыбнулась Елизавета.

– К слову, о бриллиантах, – улыбнулся ей в ответ Павел. – Сомневаюсь, что их удастся перетащить в наш мир.

– Я тоже сомневаюсь, но попытка – не пытка. Проснулась я в том же белье, что и засыпала. Прошу прощения за подробности. Мало ли. И напомню: у меня невыплаченная ипотека, – рассудительно сказала она и протянула Павлу свой телефон: – Выставьте на навигаторе маршрут, пожалуйста. Я редко езжу на Николо-Архангельское кладбище. И еще раз – может быть, куда-нибудь в другое место все же?

– У нас не так много времени до вечера. Давайте на кладбище. Есть в этом что-то… Выразить не могу. Мистическое, что ли! – с чувством сказал Павел.

Женщина согласно кивнула, приняла из рук спутника смартфон с выставленным на его навигаторе маршрутом и более своими сомнениями не делилась.

Их машина запетляла по бесчисленным столичным дорогам в нужном направлении.

Павел столь же внимательно, как и в начале их путешествия, всматривался в пролетающие за окном городские виды, витрины магазинов, идущих по тротуарам прохожих.

– Одноухих и трехпалых выискиваете? – прозорливо поинтересовалась Бородина, когда они остановились на очередном перекрестке.

– Честно говоря, да, – не стал скрывать Калугин. – Вдруг это одно из отличий этого мира от нашего? Типа: у большинства мужчин одно ухо и три пальца на левой руке. Может, здесь популярен какой-нибудь дикий культ с людоедским душком?

– Вряд ли, – засомневалась Елизавета. – Не похоже на зомби-апокалипсис. Я думаю, что ваш отец прав – эта жизнь ничем, кроме вариантов человеческих судеб, не отличается. Но не знаю, как вам, а лично мне именно это кажется самым интересным. Жутковатым, но интересным. Вот предположим: где «я» из того нашего мира, пока я здесь?

– В голову ничего не приходит, – признался Павел.

Они наконец прибыли в назначенную навигатором точку. Елизавета аккуратно припарковала автомобиль на стоянке у входа на кладбище, и путешественники направились по стерильно чистой гранитовой аллее вглубь территории. И с одной, и с другой стороны на них приветливо смотрели фотографии усопших. У покойных были очень разные лица, у них был разный социальный статус, порой диаметрально противоположные взгляды на мироздание, разные темпераменты и бесконечно разные умственные способности, но их всех объединило небытие и погост – как точка прыжка в это небытие. Павлу подумалось, что в нынешней данности он был единственный, кто имел опыт этого «прыжка». Жаль, что он не мог в своих личных целях воспользоваться этим опытом.

И, по сути, эта поездка была надеждой на обретение какого-то особого знания, которое сделает его, Павла Калугина, другим. Именно – другим, а не умнее, харизматичней, талантливей, удачливей. Хотелось качественного изменения.

Елизавета же, наоборот, была погружена в значительно менее величественные переживания о том, что будет, если она умрет здесь и сейчас и детей уже не увидит. Она не знала, что с ней на «той стороне». Может быть, там обезумевшая певичка устраивает истерики своему насмерть перепуганному мужу, абсолютно точно уже связавшему ее скотчем и позвонившему в сумасшедший дом?!

Спутники свернули на аллею поскромнее и пошли вдоль могил, попутно вчитываясь в фамилии, выгравированные на кладбищенском мраморе.

– Калугин. Паша. 12 лет, – бормотал вслух носитель этого имени и фамилии. – По идее, могила мамы находилась вон там, справа. – И он указал в обозначенном направлении.

Спутники прибавили шагу и через минуту уже стояли перед мраморной плитой, отгороженной от аллеи кованой кружевной решеткой. На лавочке за ней сидела милая пожилая женщина и читала книгу. Заслышав шаги, она отвлеклась от чтения, сняла очки и вопросительно взглянула на подошедших.

– Вот! – не обратив впопыхах на присутствующую женщину никакого внимания, указала на плиту Елизавета: – Калугин Паша! 12 лет.

– Да. Калугин Паша. Это мой сын! – с достоинством сказала женщина. – Вы чью могилу ищете? Я могу помочь вам?

– Его, – не подумав, ответила Бородина, указав пальцем на Павла, но тут же поняла, что сморозила глупость и попыталась выкрутиться: – В смысле: он полный однофамилец – фамилия плюс имя. Он тоже… короче говоря, Калугин Паша.

– Я могла вас где-то видеть? – неожиданно обратилась к Калугину пожилая дама.

Павел бесконечно смутился, но, не желая обрекать собственную мать на такой стресс, нашел в себе силы ответить:

– Конечно, могли! Я вас в магазине видел. Я на Юго-Западной живу.

– Очень приятно! – улыбнулась женщина и тут же поинтересовалась: – Вас действительно зовут Калугин Павел?

– Да, – ответил он.

– Если не секрет, сколько вам лет? – продолжила любопытствовать дама.

– Я родился в том же году, что и ваш сын, – вынужденно признался Павел. – Так бывает. В квантовом веке живем!

– Простите за мой интерес, но кто вы по профессии?

– Я часовой мастер.

– Надо же! Какое совпадение! Вы коллеги с моим мужем. Он тоже в этой сфере работает! – воскликнула она. Ее настроение вдруг изменилось, и она проговорила грустно: – И так странно представлять, кем бы мог быть мой сын, если бы не погиб… Часовой мастер! Наверное, он был бы такого же роста, как вы…

Павел почувствовал, что вот-вот – и с ним случится обморок.

– Простите, нам пора, – попрощался он с дамой и быстро зашагал прочь. Елизавете удалось догнать его только у ворот. Павел беззвучно плакал.

Тут пришло время растеряться Бородиной. Успокаивать мужчин она не умела. Так что она не нашла ничего лучшего, чем оставить Калугина-младшего одного, а самой скрыться в салоне автомобиля. Где вспомнила уже о своих детях и тоже заплакала навзрыд.

Большую часть пути они ехали молча, пока Елизавета первой не нарушила молчание:

– Что у вас?

– Отчаяние, – коротко признался Павел.

– Могу чем-нибудь помочь? – искренне сказала Елизавета.

– Можете, – неожиданно согласился он и уточнил, – Отдайтесь мне. Наденьте бриллианты на голое тело и отдайтесь. Вас здесь ничего не сдерживает. Женщина вы состоятельная, можете себе позволить.

– Что?! – разъярилась Бородина, как только до нее дошел смысл сказанного, и так резко затормозила, что следующая за ней машина чуть не врезалась в них.

Завизжали тормоза, запахло стертой резиной, хлопнула дверь, и в машину к Елизавете через окно влетела загорелая мужская рука, которая, как морковку из огорода, вытянула женщину на улицу.

Высокий мужчина средних лет в джинсах и красной клетчатой рубахе с засученными рукавами держал беспомощную «певицу» перед своим пурпурным от ярости лицом.

– Гадюка! Чуть-чуть – и всё, а у меня нет страховки! Кто тебе, идиотка, права выдал?! – ревел он.

Скорее всего, судьба женщины сложилась бы куда печальнее, если бы подошедший сзади Павел двумя точными ударами в шею не вырубил скандалиста. Тот удивленно всхлипнул и рухнул на асфальт.

– У нас есть три минуты, пока он не придет в себя. Поехали! – бросил Калугин.

Елизавета побежала в машину.

– Так что?! – продолжил он прерванный разговор.

– Что – что? – растерялась Лиза, но тут же через мгновение вновь со всей дури нажала на тормоз.

Разумеется, сзади тут же раздались истеричные гудки и звуки скрежещущих колодок. Отчего-то это дежавю заставило Павла с Елизаветой переглянуться и расхохотаться до слез.

Остаток дороги они проехали без особых происшествий. Только у самых ворот Бородина не сдержала любопытства:

– Где вы так научились драться?

– Спорт в институте, – уклончиво ответил Калугин. – Дело нехитрое. Плюс к диплому! Смотрите-ка – папа нас уже ждет! – И он показал на приближающуюся к воротам фигуру отца.

– Очень даже удачно мы встретились! – обрадовался Сергей Анатольевич их возвращению.

– Ты уходил куда-то? – спросил Павел, глядя на перекинутый через правое плечо отца спортивный рюкзак.

– Честно говоря, да, – признался отец. – Часы я у Заведиморе из сарая забрал и в гостиной поставил. Думал, что вы только к ночи вернетесь. Хотел позвонить, но понял, что и номера-то твоего в этой жизни не знаю. Хотя, наверное, у тебя его здесь и нет. Дом открыт.

– Подожди, подожди! – сообразил вдруг Павел. – Ты что же, хотел просто уйти, и все?!

– Просто уйти, и все, – утвердительно кивнул старик. – Не могу рисковать. Не хочу слышать часы.

– Как-то это все странно, – сказал сын. – Неужели нам по-прежнему не о чем поговорить? Даже здесь?

– Тем более здесь, сынок! Тем более! – Сергей Анатольевич обнял Павла. – Здесь у меня жизнь как с чистого листа. Спугнуть свое счастье боюсь. Понять не прошу, не поймешь. Просто постарайся не осуждать.

– Постараюсь, – вздохнул Павел.

– Спасибо! – хлопнул его по плечу старик, сунул в ладонь сына электронный пульт от ворот и зашагал по разбитой деревенской дороге прочь.

Деликатно стоящая в стороне Елизавета проводила уходящего Сергея Анатольевича взглядом и подошла к задумчиво стоящему у ворот спутнику.

– Что-то произошло? – чутко спросила она.

– Он опять ушел, – поник Калугин-младший. – Я бы даже сказал: убежал, не оглядываясь.

– Значит, он здесь счастлив, – попыталась поддержать и Павла, и его отца Лиза, не будучи при этом уверена, что Сергей Анатольевич нуждается в каком-либо одобрении.

– Сомнений нет – счастлив! – согласился Павел и открыл ворота. – Поехали музыку еще раз слушать. Скоро возвращаться в прежнюю жизнь.

У дома Калугиных их ждал сюрприз: перед калиткой стоял микроавтобус, выкрашенный в фирменные цвета одного из федеральных каналов. Навстречу путешественникам из него выскочили молодой человек с камерой на плече и девушка с микрофоном в руках.

– Госпожа Бородина, – протянула девушка свой микрофон к лицу Елизаветы, – на адрес нашей программы за сегодняшний день пришло рекордное количество вопросов для вас! И про личную жизнь в первую очередь. Столица буквально гудит от слухов про ваше замужество!

– Какое замужество? – недовольно переспросила Бородина и на ходу уклонилась от микрофона. – И почему вы меня не у моего дома ждете? Я живу не здесь.

– Ваша прекрасная управляющая Лилия Ивановна нам у этого дома советовала ждать. Сказала, что вы к жениху, скорее всего, сначала приедете.

– Ох уж мне эта Лилия Ивановна! – огорченно воскликнул Калугин, подхватил Елизавету в роли оперной дивы, совершенно оторопевшую от всего услышанного, и едва ли не насильно потащил ее в дом.

– Пожалуйста! – взмолилась девушка-корреспондент. – Поговорите сначала с нами! Мы первые вас нашли! Через полчаса здесь сумасшедший дом будет – от каждого канала по съемочной группе.

– Обойдетесь! – довольно грубо отрезал Павел, скрываясь вместе со своей спутницей в доме.

– Вот и относись к ним после этого по-человечески! – сердито бросила оператору журналистка. – Эти «звездули» надоели! Все одно и то же! Как под копирку. Еще и относятся как к людям второго сорта. Толик, может, правда с тобой на Эльбрус сходить? У тебя опять документалка намечается?

– Ты только скажи! – оживился оператор. – За два дня оформим! У тебя загранпаспорт есть?

– Загранпаспорт… – задумалась девушка.

С документом была определенная проблема. Ее прошлый сожитель – художник-постановщик Петя – уехал искать натуру для кино и взял рюкзак подруги, в кармане которого лежали два их загранпаспорта вместе, потому что они только что летали отдыхать на Кипр. Проблема усугублялась тем, что Пете уже рассказали о ее глупой, случайной связи с картавым футбольным диктором, и Петя, скорее всего, психанет и паспорт не поспешит вернуть. А спортивный комментатор никуда не звал, да и вообще был странноватым парнем. То хихикал не к месту, то надолго запирался в туалете и, судя по звукам, доносящимся оттуда, смотрел какое-то странное видео.

– Вы слышали, что она сказала?! – едва за ними закрылась дверь, испуганно заговорила с Павлом Елизавета. – Скоро сюда припрется толпа журналистов! А за ними и Иван Федорович может нарисоваться, и еще Бог знает кто!

– Всему виной ваша невероятная популярность, – проходя в гостиную, развел руками он. – Ничего не поделаешь!

– Может, уедем отсюда?! – предложила Бородина, – Сами же говорили: женщина я состоятельная. Что правда, судя по словам менеджера в банке. Снимем номер в гостинице. Само собой, голая в бриллиантах я перед вами бегать не буду, но ночь легко перекантуем.

– Вот вы как заговорили! – хмыкнул Павел.

– Прекратите немедленно! Пока опять какую-нибудь чушь не ляпнули! – осекла его женщина.

– Хорошо! Успокойтесь! Виноват, бываю сорванец! – согласился он. – Но вернемся к главному: надо завести часы, прослушать музыку, а там уже разберемся. Готовы?

– Конечно! – решительно последовала за ним в гостиную Елизавета.

Они присели на диванчик перед столом, на котором стояли часы, и Калугин осторожно завел их.

И вновь раздалась знакомая мелодия. Микроскопические стальные поплавки плыли по зеркальной поверхности неровного цилиндра, то степенно погружаясь до ноты «до», то взлетая на двойной волне до ноты «си». Пустоту цилиндра пересекали невидимые волны, порожденные резонансом металла и воспринимаемые человеческим ухом как нечто приятное, знакомое и чарующее, как сон. В котором одним жарким летом по пыльной деревенской дороге шла семья – отец, мать и две маленькие дочери. Ослепительно сияло солнце, пронизывая тугими потоками света кроны высоких деревьев, выстраивая чудо призрачной дворцовой колоннады, по которой идут абсолютно счастливые люди.

Часы доиграли мелодию, и над гостиной повисла едва ли не физически ощущаемая тишина.

…Та же тишина соединилась с той, в которой уже пятидесятилетний Лоренцо Бьёли отсчитал сорок золотых монет еврею-торговцу за древний манускрипт с рисунками, оттесненными на черной промасленной коже.

– Им владел Одиссей! Герою его подарил Гефест. Это не что иное, как легенда, разумеется, но в каждой легенде есть что-то настоящее, – ссыпая в свой кошель золото, сообщил еврей и сложил руки на груди. – Только умоляю никому не говорить, что я продал вам это! Меня сожгут на костре без суда!

– Не волнуйтесь! Если кто-нибудь узнает, что именно я хочу сделать, меня тоже сожгут на костре, – успокоил его Лоренцо и проводил до дверей.

Вернувшись, он раскатал манускрипт по деревянному столу и начал пристально разглядывать рисунки.

– Что ж! – спустя какое-то время произнес вслух мастер. – Нет ничего невозможного.

Семь лет потребовалось на создание изображенного на куске телячьей кожи механизма. В мастерской Бьёли побывало множество ученых умов того времени. Некоторых необходимых материалов Лоренцо пришлось дожидаться месяцами. Их привозили из стран, названий которых в те времена еще не знал почти никто. Иногда Лоренцо надолго оставлял идею и отвлекался на сборку элегантных часов, обещанных герцогом в подарок очередной любовнице. Мастер придумал особое приспособление, при помощи которого можно было извлекать из механизма часов музыку. Он даже удивлялся, как до этого не додумались молодые и ретивые мастера, которых в этих краях было предостаточно.

Другое дело – его чудо, спроектированное кем-то непостижимо великим. Даже его любимый наставник, учитель и друг Леонардо не смог бы придумать такого! Запустить время обратно! Нет! На это способен только мастер, подобный Богу!

И свое «чудо», и часы для любовницы герцога он заканчивал в один день. На улицах города кипела ярмарка, и Лоренцо не пошел обедать во дворец, а перекусил сыром с хлебом и молоком прямо в мастерской и освободившееся время с удовольствием посвятил музыкальным часам. С ними он провозился весь день и всю ночь. Ему это было на руку – «чудо» он давно решил запустить на рассвете, в память о жене и дочках.

Когда этот час настал, Лоренцо сбросил с воссозданного древнего механизма скрывавший его кусок черной ткани, завел ключом барабан и нажал на миниатюрную медную клавишу, расположенную на самой вершине металлической пирамиды, обложенной сотнями мелких граненых пластин. Над пирамидой вспыхнуло ровное зеленое сияние, точно расчерченное какими-то знаками. Бьёли осторожно дотронулся до одного из них, и зеленый окрасился в алый. Под ногами мастера дрогнул пол, над головой угрожающе качнулась люстра, и все окружающее пространство стал наполнять гул. Мощность его возрастала стремительно, пока не возникла вспышка, ослепившая Лоренцо.

– …Всё?! – первой нарушила тишину Елизавета. – Сработает? Или еще разок?

– Ни в коем случае! – предостерег ее Павел. – Что значит «еще разок»? Опасно! Может не сработать.

– Тогда давайте перекусим?! – с неожиданной практичностью подошла к делу Лиза. – У вас есть что-нибудь молочное в холодильнике?

– Я не знаю, – ответил неопытный дачник. – Холодильник не мой, а папин. Надо взглянуть.

Он встал с дивана, подошел к холодильнику и открыл дверцу.

– Тушеная картошка с мясом, можно разогреть. Творог есть. Сгущенка «Простоквашино», – начал перечислять Павел.

– Тащите сгущенку! – попросила Бородина и прислушалась. – Кажется, где-то поблизости только что стреляли.

– Может быть, охотники?! – как-то легкомысленно предположил Калугин-младший.

По странному совпадению, хотя услышать это было физически невозможно, далеко-далеко от них, в городе раздался выстрел фотографа Ивана Федоровича. Стрелял в самого себя, вернувшись в квартиру оперной дивы и обнаружив ее пустой. Жизнь для него зашла в такой тупик, что он не нашел ничего лучшего, как сесть в кресло у окна, снять с правой ноги ботинок, приставить дуло ружья к своему подбородку и большим пальцем ноги спустить курок.

За доли секунды до мрака, поглотившего его, он со странным удовлетворением успел подумать, что, скорее всего, в газетах его фотография будет соседствовать с портретом Елизаветы Бородиной.

– Любопытно, – потягивая чай из белой фарфоровой чашки и рассматривая чье-то изображение на своем смартфоне, произнес Павел. – Судя по личной страничке твоего мужа, в этой, местной жизни он байкер.

– В каком смысле? – не поняла Елизавета.

– В прямом, – пояснил мужчина. – Он работает в байк-центре «Ночные Волки» мастером-жестянщиком. Еще, судя по той же странице ВКонтакте, у него «Харлей-Дэвидсон», пятеро детей и жена, которая, видимо, тоже байкер. Во всяком случае, она так выглядит на его фотографиях.

– Смотри-ка! – хмыкнула Лиза. – Мой тихоня здесь развернулся. А деток все равно любит. Свою-то жену нашли?

– Да, нашел, – как-то неохотно ответил Павел. – Мы все в сетях сетей. Даже если этого не хотим. Я не ее нашел, а ее здешнего мужа. Состоятельный человек. Владеет ночным клубом и гостиницей в центре города. Сейчас он с Ольгой катается на лыжах в Хибинах.

– Дети есть?

– Детей нет.

– Может быть, успеем еще в гостиницу?! – обернулась к спутнику Бородина. – Интересно же! Поехали, на Николая-байкера хоть издали посмотрим? Вы вот свою маму увидели!

– Поехали! – убежденный такой аргументацией, махнул рукой Павел. – Но дайте мне десять минут. Я часы с собой возьму. Только разберу их сначала.

Довольно скоро они покинули дом, решительно сели в автомобиль и, не реагируя на отчаянные призывы молодой журналистки за окном, уехали из поселка. У перекрестка мимо них пронеслись еще два автомобиля с символикой телевизионных каналов на капотах.

– Вот она, слава! – провожая их взглядом, усмехнулся Калугин и переложил ящик с часами на заднее сиденье.

– Надо очень не любить себя, чтобы желать этой славы! – резонно заметила Елизавета.

– Ничего, кроме личного опыта, в этом убедить не может, но к тому времени, когда он появляется, это знание уже не нужно, – не менее глубокомысленно заметил Калугин-младший.

– Какой вы умный! – то ли с иронией, то ли с восхищением отреагировала Елизавета.

– Вы тоже не промах! – улыбнулся Павел и точно опомнился: – Может, все-таки перейдем на «ты»? Уже столько всего было!

– Давай, – согласилась Лиза и неожиданно сказала: – Ты помнишь, что рассказывал мне про инопланетян?

– Когда? – удивился Калугин.

– На Первое мая. Когда мой портфель нес из школы. Ты меня в овраг завел и заброшенный колодец показывал. Говорил, что это шахта для ракеты, – напомнила Елизавета. – В детстве! Не помнишь?

– Не помню, – сокрушенно покачал головой он и вдруг вспомнил.

Совершенно очевидно вспомнил. Точно. Была поздняя весна. Он забрал у нее портфель, пока девочка застегивала ремешок на босоножке. Забрал и, не дожидаясь ее, зашагал домой, по тропинке, вдоль глубокого оврага – с одной стороны и распаханного поля – с другой.

– Погоди! – сердилась первоклашка, догоняя его. – Куда так бежишь?

– Надо успеть до отлета! – таинственно заявлял он, не снижая темпа.

– Какого отлета? – не понимала девочка.

– Марсианского, – был немногословен Паша. – У них в овраге шахта. Каждого первого мая пуск.

– Нет там никакой шахты! – не верила Лиза. – Мы с девчонками сто раз там лазили! Там старый колодец есть. Туда прошлым летом собака упала.

– Ты ничего не знаешь! – уверил он ее. – Дело в маскировке. Сама сейчас поймешь.

Дети свернули с тропинки, пробрались сквозь густые заросли орешника и вышли к бетонному кольцу, торчащему посреди открытой площадки в самом центре оврага.

– И чего? – показала на кольцо девочка. – Вот колодец!

– Это не колодец, это шахта. Нужно подойти к самому краю, закрыть глаза и внимательно послушать. Там голоса на марсианском языке. И еще работает лазерный двигатель, – таинственно сообщил мальчик.

Всегда предпочитавшая во всем убедиться сама, Лиза встала на самый край бетонного кольца, которое открывало глубокую черную дыру в земле, и закрыла глаза, старательно пытаясь услышать обещанные звуки.

А Паша стоял у нее за спиной, завороженно глядя на ее острые лопатки, торчащие под белой рубашкой, и больше всего на свете ему хотелось сильно толкнуть девочку обеими руками в спину, чтобы она упала в колодец.

Он не понимал своего желания. Быть может, это странное желание скрывало другое, не менее сильное, признаться в котором он не решался.

– Вспомнил, – словно очнувшись от сна, сказал Павел. – Я хотел тебя столкнуть в колодец.

– А мне тогда казалось, что ты хочешь меня поцеловать, – улыбнулась Елизавета.

– Наверное, и хотел, но столкнуть было легче, – согласился собеседник.

– Так что же не столкнул? – лукаво спросила Лиза.

– Не смог, – ответил Калугин. – Очень хотел, но не смог.

– Слабые вы, мужики, – резюмировала Бородина. – Я бы столкнула.

За такими странными разговорами они незаметно добрались до места, где предположительно мог обитать Николай. Запарковав машину неподалеку от байкерского центра, спутники прошли сквозь огромные металлические створки ворот внутрь и оказались на площадке, заставленной мотоциклами всех марок, возрастов и расцветок. Где-то рядом с мотоциклами стояли небольшие компании из брутального вида бородачей в специфических кожаных куртках, расшитых разнообразными специфическими изображениями, в которых явно преобладала «волчья» тематика. Посреди площадки находилась сваренная из обломков грузовика сцена. На ней ораторствовал энергичный здоровяк, в котором Елизавета с изумлением узнала Николая.

– И значит, мужики, слушать его нельзя! – обращаясь к присутствующим на площадке, говорил он. – У него только телек в башке. Итак: зашкварились! Надо помнить, что мы вне любой системы, кроме своей! На том и надо столбить тему. Я бы вот так сделал.

Николай ловко соскочил со сцены и направился к ресторану, находящемуся за площадкой. По дороге к нему присоединилась высокая рыжая женщина неопределенных лет, с рюкзаком-переноской для младенцев, откуда показывалось занятное личико малыша лет двух с крайне серьезным выражением.

– Пойдем за ним? Посмотрим ближе?! – Павел заговорщически шепнул на ухо Лизе.

– Страшновато, – поежилась та.

– Ничего страшного, мы в ресторан пришли подкрепиться, – приободрил ее спутник.

– Ну, если только подкрепиться… – решилась Елизавета и первой шагнула в направлении ресторана.

Спутники миновали столь же массивные, как и ворота, двери и присели за первый попавшийся столик. Как выяснилось, объект их интереса сидел за соседним столом в окружении детей и жены.

К путешественникам по альтернативным версиям реальности подошел субтильный официант и положил перед ними меню.

– Что-нибудь сразу? – поинтересовался он.

– Чай, наверное?! – наугад заказал Калугин.

– Текилу, – попросила Елизавета в надежде привести свои чувства в порядок.

– Бутылку? – слегка оживился официант.

– Что вы?! – разочаровала его спутница. – Рюмку.

Официант не стал более обременять собой гостей и отправился к барной стойке.

– Текилу?! – ехидно взглянул Павел.

– Хочется немного расслабиться, – объяснила Елизавета.

– А поговорить с мужем не хочется? – провокационно поинтересовался Павел.

– Хочется. Очень хочется, но я не смогу, – призналась Лиза, листая меню. – Ты бы потише. Вдруг услышит.

Но опасения ее были явно напрасны, поскольку Николай был полностью сосредоточен на разговоре со своей здешней женой.

– Не надо вот это вот, Маша! – восклицал он. – На ней сто лет уже никто не ездил. Сгниет во дворе, и все!

– Папа напряжется, – возражала жена. – Это для него важная вещь.

– Он же старый уже человек! – упорствовал Николай. – Ездить и не собирается. А с тещей я уже утряс. Она не против.

– Делай как хочешь! – в конце концов сдалась Маша и потянулась к старшему сыну, сидящему справа, чтобы поправить воротник на его рубашке.

– Хочешь, я с ним поговорю? – тихо спросил у Елизаветы великодушный Калугин. – Спрошу что-нибудь про машины. Байкеры любят про тачки говорить.

– Рискованно! – засомневалась та.

– Можно попробовать, – решил за нее Павел, поднялся со своего места и подошел к столу Николая.

– Прошу прощения! – стараясь быть предельно деликатным, обратился он к байкеру.

– Пока не за что! – мудро отреагировал тот, но явственно выпрямил спину.

– Нужна консультация профессионала, – убедительно начал Калугин. – Дело в том, что у президента нашей компании день рождения. Коллектив решил подарить ему мотоцикл. Я и подумал: лучше всего про мотоциклы знают здесь. С кем мне на этот счет поговорить? Не посоветуете?

– Со мной поговори, – сразу включился Николай. – Позавчера привезли два нарядных чопера. Дорогие, потому что эксклюзив. Но такие и надо президентам дарить. Наш президент примерно на таком ездит. А он понимает! Ваша компания чем занимается?

– Часами! Наша компания занимается часами, – с ходу выкрутился Павел.

– О как! – почему-то еще больше оживился байкер, снял с руки свои часы и протянул мужчине. – Можете определить – настоящие или подделка? Мне на юбилей лучший друг подарил.

Калугин взял в руки часы, внимательно оглядел их со всех сторон и заключил:

– Копия. Прекрасная копия. Никто никогда не поймет, что это не оригинал.

– Ты-то понял! – забирая часы обратно, разочарованно буркнул Николай.

– Я больше тридцати лет с часами дело имею, – попробовал утешить его Павел. – Очень сомневаюсь, что кто-нибудь еще определит.

– Ладно! Что есть, то есть. На что денег хватило, то и подарил! – смирился байкер и предложил: – Хочешь на аппараты взглянуть?

– Не отказался бы, а когда? – кивнул Калугин.

– Сейчас. Они в третьем боксе, за рестораном, – сообщил Николай, поднимаясь из-за стола. – Не люблю ничего откладывать.

– Коля, у нас через час родительское собрание! – напомнила ему жена.

– Не кипишуй, успеем, – заверил ее байкер.

Он провел Павла через кухню на задний двор к стоящему там грузовому контейнеру, отпер двери, распахнул их и продемонстрировал два великолепных байка. Черный и красный.

– Глейды. Инжектора. Почти две тысячи кубов. Растаможенные. На черном вчера ездил. Песня!

– Дорогие? – не сдержал интереса Павел.

– Полмиллиона с хвостом, – солидно озвучил цену Николай и неожиданно предложил: – Катнемся? Чтобы мясом прочувствовать.

– Разве так можно? – еще не зная, как реагировать, удивился мнимый покупатель.

– Мы в байк-центре, – напомнил азартный «волк». – Здесь нам всё можно. Проедем через парк к набережной и километров пять по ней. Набережная в это время пустая! Не бзди! Того стоит.

– Раз так, то конечно, – не дал повода усомниться в своей мужественности Павел.

– Бери черный, – посоветовал гостю Николай. – Лично аппарат тестировал. Чтобы сердцу спокойней. И держись за мной. Скоро ты поймешь, что это совсем другая жизнь.

– Я и так это лучше всех понимаю, – усмехнулся тот, устраиваясь на мотоцикле.

Сидящие в ресторане женщины с изумлением обернулись вслед прогрохотавшим мимо мотоциклам.

– Кажется, это наши были?.. – неуверенно обратилась к Маше Елизавета.

– Не кажется, а наши, – подтвердила ее предположение та. – Колю хлебом не корми – дай погонять.

– Тяжело с детьми? – переключила ее внимание на детей Бородина, желая продолжить более основательный разговор.

– Да нет, нам его мама очень помогает, – ответила Маша.

– А мне не повезло. У нас с мамой мужа контры, – вздохнула Елизавета. – Не любит меня. Считает, что чужая.

– Сколько вместе? – уточнила жена байкера.

– Почти пятнадцать лет, трое детей, – сообщила Бородина.

– Тогда это не имеет значения. Дети – самое главное, мужики на втором месте, – поддержала ее Маша. – Просто добытчики.

– Я тоже так считаю, – весьма неуверенно согласилась с ней Елизавета, испытав определенную симпатию к жизненному кредо собеседницы.

Наверное, ее бы удивило, что когда-то от сидящей напротив нее довольно благополучной с виду женщины отказались даже видавшие виды наркологи, а ее отец – занимавший тогда довольно высокий чин в правоохранительных органах – всерьез задумывал посадить родную дочь на несколько лет в тюрьму, чтобы хотя бы попытаться увести ее от наркотиков и спасти. Но спасло ее не это. Спасла вера, точнее, истовый интерес к вопросам веры. И если других, пустивших по вене дозу «винта», разбирало на секс, то Маша думала о Боге. Она карабкалась по крышам и часами смотрела на горизонт, размышляя о тайнах, скрытых за обыденной жизнью. Как это ни странно, ее пристрастие разделял один из известных криминальных авторитетов, и именно поэтому она избежала всех нежелательных случайностей, которые могут произойти с красивыми наркоманками в притонах на окраине. Авторитета звали Алексей Петрович Пяточкин. Помимо своих злодейств, он еще увлекался резьбой по дереву и, как это ни странно, отличался искренней набожностью.

Дело в том, что Алексея Петровича во время последней его семилетней отсидки на целых четыре года определили в камеру к рецидивисту, в прошлом священнику, осужденному пожизненно. Доподлинно не известно, о чем именно общались затворники, но однажды рецидивист вскрыл себе вены и таким образом покинул тюрьму. А Пяточкин обрел Бога. Это не помешало ему, выйдя на свободу, продолжать нарушать закон и употреблять тяжелые наркотики, но всякий раз, когда он погружался в дурман, его душой овладевала страстная потребность поделиться с кем-то ему подобным своими религиозными переживаниями. И когда ему предложили провести ночь с Машей (а тогда она отчаянно нуждалась в дозе, и ей было все равно, с кем спать), Алексей Петрович наконец нашел себе достойного собеседника. Они до утра просидели на подоконнике, рассказывая друг другу разные истории о проявлениях Божественного промысла в обычной жизни. Прозвище у Алексея Петровича было Леша Ша. Видимо, прозвище это он получил неслучайно. Любое его решение являлось для всех представителей преступного мира в родном районе абсолютным законом.

Однажды он решил спасать Машу, а к тому времени она больше напоминала тень, практически ничего не ела, не появлялась дома более полугода, и видавшие виды наркоманы давали ей не больше двух-трех месяцев.

Алексей Петрович запретил дилерам продавать ей наркотики, отвез девушку на неделю в деревню под Нерехтой. Там передал ее с рук на руки своей сестре и приставил к ним личного охранника Рамиля. Сестра Пяточкина Маргарита торговала в лавке у кладбищенского храма. Брата она постоянно корила за грешную жизнь и категорически отказывалась от его материальной помощи сомнительного происхождения. Еще сестра умела собирать нужные травы. Наверное, ими она и выходила Марию. Так или иначе, но девушка вернулась в Москву, а в самом скором времени встретила Николая, вышла замуж, родила детей и больше старалась даже не вспоминать о своей ужасной юности.

Пяточкин за все эти годы даже не предпринимал попыток как-либо напомнить о себе. Это сделала за него вышеупомянутая сестра. Поводом стала трагическая гибель Алексея Петровича: его застрелили в приемной районной поликлиники, куда он пришел на прием к ортопеду. Старик получил полную обойму в грудь от рыжего медбрата, который, как выяснило следствие, медбратом вовсе и не был, а просто переоделся в белый халат. Пяточкин значительно облегчил работу следствия, сумев перед смертью прострелить уже убегающему прочь наемному убийце его рыжую голову из своего пистолета, с которым на всякий случай он не расставался даже в туалете.

Маша втайне от Николая побывала на похоронах своего спасителя. Смотрела на всё издалека, а когда все разошлись, долго сидела на могиле Алексея Петровича и что-то беззвучно шептала. Может быть, делилась с покойным новыми открытиями в духовной области…

Это было за четыре дня до встречи путешественников с чадолюбивой женой байкера.

– Часто вы здесь бываете? – любезно спросила ее Елизавета.

– Я раз в неделю, а то и реже. Коля каждый день. У него работа здесь, – охотно ответила Маша.

Пока женщины разбирались с приоритетами в их жизнях, Николай и Павел неслись по пустой набережной к торчащим далеко впереди грузовым кранам порта. Несмотря на всю необычность своего нынешнего положения, Павел от всего сердца наслаждался поездкой. В прошлый раз он садился на мотоцикл лет за пятнадцать до этого приключения. В отпуске, улетев с женой на Кипр, он случайно встретил старого друга, который работал здесь, сдавал туристам в аренду различные средства передвижения. Павел и Ольга с другом и его женой провели прекрасный вечер на берегу моря, а ночью решились прокатиться с ветерком. Ничего хорошего из этой поездки не вышло – друг упал с мотоцикла и сломал ногу, а самому Павлу пришлось следующих полдня просидеть в полицейском участке.

Мотокросс с Николаем принципиально отличался от всех предыдущих – своей невозможностью и оттого какой-то почти наркотической притягательностью. Мимо пролетал знакомый, но чужой мир. Мир, где он погиб в автомобильной катастрофе. Где он никогда не целовал ни одной женщины, никогда не брал взаймы, никогда не прыгал с тарзанки в деревенский пруд и много чего «никогда». Как-то этот мир просуществовал без него и ничего не потерял от этого.

Мысли кружили причудливой вязью на самой окраине его сознания, словно столбы дыма по огромному пожарищу.

Перед въездом на территорию речного порта Николай затормозил у продуктового магазинчика, оставил мотоцикл на попечение Павлу и скрылся в дверях. Откуда вскоре вышел с двумя бутылками пива, одну из которых он протянул новому знакомому.

– А вдруг полиция тормознет?! – усомнился Калугин.

– Не бзди, – отверг его страхи байкер. – Нас не останавливают. Президент нашего клуба со здешним президентом вась-вась. Среди нас много парней из горячих точек. Мы любим родину не за деньги. Это ценится.

И он сделал крупный глоток из бутылки. Достал пачку сигарет и предложил спутнику.

– Это точно не буду. Еле бросил, – твердо отказался тот и, вдохновленный «примером» Николая, тоже отпил из своей бутылки.

Байкер прикурил сигарету от бензиновой зажигалки, глубоко затянулся и блаженно сощурился на сверкающие в лучах холодного октябрьского солнца купола церкви на другой стороне реки.

– Как живется-то?! В принципе? – сердечно поинтересовался он у Павла.

– Чаще – скучно, лишь бы день прошел, – искренне ответил тот.

– Это хорошо, живи и дальше скучно, дольше проживешь, – порекомендовал байкер и отхлебнул еще раз из бутылки.

– А вы как? – решил соответствовать мгновению Калугин.

– На спидометре делений не хватает. Так я живу, – как-то по-родственному, без особого чванства оценил свой стиль жизни Николай. – Ты помнишь, у Пушкина, в «Капитанской дочке» притчу Емельян Пугачев рассказывал? Про орла и ворона.

– Я, наверное, ворон? – догадался Павел. – А вы орел?

– Как ни крути! – довольно кивнул байкер.

Когда мужчины благополучно вернулись из своего залихватского мотокросса, Елизавета не отказала себе в удовольствии поинтересоваться у спутника:

– Паша, как тебе Николай?

– Лихой мужик! – честно констатировал тот. – Так сказать, не бздит, – и он невольно улыбнулся.

– И с бабами ему везет! – дополнила характеристику Лиза.

– С тобой точно повезло, – подтвердил Калугин и почему-то спросил: – А он… и в той, обычной жизни такой же?

– В определенной мере, – вздохнула она. – Точнее: без меры, но в духовной теме. Там он у меня приходской активист. Концерты любит устраивать по религиозной тематике. И спектакли – по ней же.

– Как, если не секрет, с ним встретились? – быстро спросил Павел.

– Честно?! – пристально взглянула ему в глаза Лиза.

– Как удобно, – смутился от ее взгляда Калугин, интуитивно чувствуя, что невольно затронул больную тему.

– По безнадеге, – просто сказала Елизавета. – Уже тридцать стукнуло, а семьи не было. У него тоже так. Священник посоветовал подумать о создании семьи на взаимовыгодных – в духовном смысле – условиях.

– Разве так бывает? – удивился Павел.

– Всяко бывает, когда изо дня в день, из года в год тебя только кошка дома ждет, – грустно улыбнулась женщина и тут же добавила: – Но ни о чем не жалею. Дети!

– Дети! – задумчиво глядя в окно, повторил за ней спутник. – Дети вырастают и уходят. Как у меня. Теперь остались одни обязательства.

– Жалеешь?! – спросила у него Елизавета.

– Начинаю жалеть, – признался он. – Жалеть и корить себя за эту жалость. Пакостные ощущения. Предательские!

– Понимаю, – горько усмехнулась Бородина и предложила: – В гостиницу?

– Голая и в бриллиантах?! – тоже улыбнулся Павел. – Ванна из шампанского, вместо ковра – лепестки роз?

– И не только, – прибавила газу Елизавета. – По колючкам голыми ногами. Чтобы в кровь!

– Звучит волшебно! – поддержал Калугин.

– Какая у нас самая-самая гостиница? – задумалась Лиза. – Со всеми излишествами?

– Мы в России, дорогая. Чем ближе к Кремлю, тем больше излишеств, – шутливо продолжил Павел.

Хорошо зная город, Елизавета ловко объехала все проблемные участки дороги и, оказавшись в самом начале Тверской, свернула на подземную стоянку не так давно построенной и оттого вдвойне роскошной гостиницы «Континенталь». Припарковав автомобиль на первой свободной разметке, они поднялись в лифте в холл и подошли к стойке администрации.

– Номер можно снять? – протянула красавцу-портье свой паспорт Бородина.

– Секундочку! – отчего-то смутился тот и исчез за массивной дверью.

Однако вскоре появился в сопровождении элегантного пожилого господина, в котором Калугин тут же опознал Белянского.

– Юрий Павлович! – представился тот и галантно поклонился гостям.

– Белянский?! – не сдержался Павел.

– Мы знакомы? – тот удивленно вскинул правую бровь.

– Один мой друг вас знает, – лукаво вывернулся гость.

– Да, мы номер хотели на ночь, – решительно вмешалась в их разговор Елизавета, выручая импульсивного Калугина.

– Конечно-конечно, – засуетился Белянский. – Буквально через десять минут вас проводят в президентский люкс. Его готовят. Недавно в нем останавливался арабский шейх и премьер-министр одной европейской державы.

– Хмм… – начала входить в роль и во вкус Бородина. – Мне бы хотелось расплатиться заранее, – попросила женщина. – Мы очень рано уедем. Сейчас я вам дам свою карточку.

– Не надо карточку, – покачал головой директор.

– Странно. Почему не принимаете? – не поняла Елизавета.

– Это наш подарок. Небольшой презент от отеля, – галантно пояснил Юрий Павлович. – Для нас огромная честь то, что вы выбрали наш отель. О журналистах беспокоиться не стоит. Я уже распорядился вдвое увеличить охрану и закрыл отель для всех, кроме наших гостей. Милости просим!

– Как-то неудобно, – в свою очередь засмущалась Бородина.

– Мы, работники гостиничного бизнеса, тоже люди и имеем полное право иметь, простите за пафос, своих кумиров. Вы наш кумир, – объяснил директор.

– Понятно! – усмехнувшись, кивнула Елизавета.

– Простите! – вмешался в разговор Павел и продемонстрировал упакованный в ящик часовой механизм. – Можно ли от вас отправить посылку?

– Конечно, – уверил его Белянский и протянул гостю бланк через стойку: – Заполните. Мы вызовем посыльного почтовой службы и всё отправим.

– Ручечки не найдется? – забирая бланк, благодарно взглянул на него Павел.

– Будьте любезны! – протянул ему свой золотой «паркер» директор и добавил, задумчиво вглядываясь в Калугина: – У меня такое странное ощущение, что мы действительно могли встречаться. Но не в городе. Ладно, это неважно.

Размеры предложенного номера поражали своей немыслимой роскошью.

Осмотревшись, путешественники сели в кресла друг напротив друга за тяжелым резным столом.

– Что ж! – произнес Павел, доставая из мини-бара бутылку вина и расставляя бокалы. – Имеет смысл воссоздать ситуацию в полном объеме, чтобы понять, что с нами происходит.

– Да уж! Не помешает, – согласилась с ним Елизавета.

– Ты же не будешь спорить, что мы друг другу крайне симпатичны? – шутливо поинтересовался Калугин.

– Чего тут спорить?! Получается, всю жизнь на расстоянии вытянутой руки прожили, – задумчиво ответила собеседница.

– Да, симпатичны давно. С того времени, как я тебе в школе портфель носил! – решительно выпалил Павел.

– Начиная, – согласилась Лиза, помолчала и добавила с юмором: – А заканчивая тем, что тебя нет, а я оперная певица.

– И оба несемейные, – вставил Павел.

– К чему ты клонишь? – вопросительно вскинула бровь Елизавета.

– К тому, что если этот фокус с часами опять не получится, нам вдвоем в этом мире жить придется, – очень смело заключил Калугин.

– Есть еще твой папа, – напомнила женщина.

– Папа не в счет, – тряхнул головой Павел. – Папа точно дал понять, что не хочет ничего общего с нами иметь. По его мнению, у него все отлично случилось.

– Так у него действительно все так и есть, – Елизавета потерла указательными пальцами виски. – Это у нас ад какой-то!

– Я бы так не сказал, – воспротивился ее спутник.

– Почему же нет?! – вздохнула Бородина. – На расстоянии вытянутой руки от любви. По твоим же словам! Хотя это только по твоим.

– Не ври себе! – попросил Павел. – Впрочем, только вранье нас и спасает пока, – вдруг сказал он с горечью.

– Все, я устала от психологии, – решительно заявила Лиза. – Мы так не разберемся. Думаю, сейчас надо просто напиться вдрызг, а там как пойдет.

– Неожиданно! – удивился он и охотно подлил ей в бокал вина.

Однако Елизавета никуда не торопилась. Она взяла с журнального столика у кровати телефон, набрала номер и командным голосом потребовала:

– Это Бородина из первого. Принесите бутылки три водки.

– Зачем же столько?! – встревожился Павел.

– Чтобы наверняка, – объяснила Елизавета.

– После трех можно вообще не проснуться! – высказал он свои опасения.

– Может быть, это тоже выход, – пожала плечами женщина.

– Надеюсь, все будет хорошо, – изо всех сил поддержал ее Павел.

Водка не заставила себя долго ждать и появилась, бережно выставленная на подносе, в руках красавца-официанта. Однако по мере ее употребления, ранее зарекомендовавшая себя универсальным средством от всех недугов и недомыслий, водка на этот раз проявила качество прямо противоположное своей обычной сути. Казалось, что с каждой выпитой рюмкой окружающий мир становился не призрачней, а явственней. Словно сознание освобождалось от всего временного, наносного, необязательного, оставляя самое главное, хоть и невозможное к выражению в привычных человеку мысленных формах.

– Как это странно и забавно! – через два часа, убирая со стола последнюю допитую бутылку, философично заметил Калугин-младший. – Вкус такой же отвратительный, а эффекта ноль. Еще одно отличие этой жизни. Причем из разряда глобальных.

– Ничто нам не поможет! – поднимаясь из кресла, наконец постановила Елизавета. – Давайте уже спать ложиться. Не возражаете, я вон в той комнате лягу?!

И она указала на спальню справа.

– В любой, – великодушно согласился Павел. – Теперь уже все равно. И не снимайте бриллианты. А вдруг! Тем более что они очень вам к лицу.

– Не сниму. Спасибо! – искренне поблагодарила Лиза и удалилась в свою комнату. Закрыла ее с внутренней стороны на ключ, быстро разделась и легла в постель.

Павел тоже было направился ко второй спальне, но в эту минуту в дверь постучались. Калугин открыл дверь и обнаружил стоящего на пороге пожилого сотрудника почтовой службы DHL в фирменной униформе синего цвета.

– Вы отправляете посылку? – осведомился тот.

– Я, – кивнул Павел.

– Подпишите еще вот здесь, – посыльный протянул ранее заполненную анкету. – И было бы неплохо обратный адресок дописать.

– Проходите, только тихо. Кое-кто спит, – пригласил его в номер клиент.

Посыльный осторожно прошел внутрь, дождался, пока Павел подписал анкету, аккуратно забрал ящик с часовым механизмом и удалился. Все произошло довольно быстро, но Павел успел рассмотреть, что у сотрудника почтовой службы отсутствует левое ухо и два пальца на левой руке. Это странное обстоятельство не подлежало обычному осмыслению, а спросить напрямую Павел постеснялся.

Елизавете не удалось уснуть сразу, слишком много пришлось пережить за один день, и она задремала только после того, как настенные часы пробили полночь. Но вскоре ее опять разбудил какой-то шум за окном. Она прислушалась и поняла, что там пошел дождь. Холодный октябрьский дождь. Потом что-то сверкнуло. Видимо, это была зарница, оповещающая о приближении грозы. Зазвонил телефон. Чья-то тень перекрыла световую полоску под дверью. Ручка двери бесшумно повернулась, но безрезультатно. Дверь была заперта на ключ. Бородина подумала на мгновенье, что, может быть, стоит встать и открыть дверь. Но не стала этого делать, а только покрепче сжала ключ в руке и закрыла глаза.

…В наступившей тьме Лоренцо вытянул руку и попробовал сдвинуть придавивший его кусок каменной стены, отколотый взрывом. Что-то обрушилось справа, куда он не мог посмотреть. Стало светло. Видимо, обвалилась часть крыши мастерской. Бьёли увидел лежащее на расстоянии вытянутой руки, в луже крови, человеческое ухо. Потом он увидел часы – его часы. Взрыв почти не повредил их, хотя и сбросил с полки на пол. Кажется, треснула только часть циферблата. Лоренцо облегченно вздохнул – в случае необходимости это можно было починить.

Кто-то закричал рядом. Зашумели голоса. Кто-то воскликнул: «Его разорвало пополам, ему не выжить! Погляди – вон там его пальцы оторванные валяются!»

Лоренцо протянул руку, подтянул часы к себе ближе и нажал на клавишу сбоку от циферблата. Клавиша щелкнула, и часовая стрелка явственно дрогнула. Но больше ничего не произошло.

Отчаявшийся мастер поднял взгляд к небу, видневшемуся сквозь пролом в крыше. Как обычно, хмурому, осеннему небу. Неожиданно облака, разнесенные порывом сильного ветра, обнажили полоску бирюзового свода.

– Прости меня, – прошептал мастер.

В механизме часов что-то скрипнуло, и вдруг зазвучала музыка.

Это был французский танец. Тот самый, который играли на городских гуляниях, когда он встретил там Элизу.

– Спасибо! – прошептал небу Лоренцо.

Это были последние его слова. Дом окончательно рухнул и похоронил под собой когда-то любимого ученика Леонардо да Винчи – счастливого мужа и отца, великого мастера, создавшего невозможное, так и не сумевшего воспользоваться этим, но предоставившего эту возможность другим, умеющим любить, как умел любить он.

…Павел и Андрей Васильевич вышли из водонапорной башни и принялись отряхивать испачканные мелом телогрейки.

– Ну ты молоток! – похвалил Павла Мокрецов, жадно поглядывая на бутылку водки.

– Чего там делать?! – пожал плечами тот. – Да ерунда. Только механизм проржавел, надо наждачкой пройтись.

– Не убежит, – попробовал его вернуть к прежней теме Андрей Васильевич. – Отметим успех? На двоих. Можно на троих. Славку Заведиморе позовем, хотя он сука, конечно!

– Не буду, – отказался Павел. – У меня своя не допита. Не берет чего-то.

– Паша, ты очень странный мужик! – восхитился Мокрецов.

– Думаешь?! – улыбнулся Калугин.

– Ну, если не берет, – пояснил Андрей Васильевич и зашагал прочь.

А Павел вошел в водонапорную башню, поднялся по ржавой лестнице на самый верх и сел на рулон рубероида у единственного окошка, из которого открывался вид на дорогу к железнодорожной платформе.

Ноябрь набирал силу день ото дня. Все здания и деревья вокруг покрывал искрящийся на солнце иней. У людей, шедших от платформы, изо рта шли клубы пара. Редкие лужи уже сковал лед. В пепельном небе, над линией высоковольтных передач кружила стая ворон. Две пожилые станционные работницы в грязных телогрейках развешивали на столбах новогоднюю гирлянду из выкрашенных обычной масляной краской разноцветных лампочек.

Павел саркастично хмыкнул. Его забавляла тщательность этих почтенных дам, этой неуютной, промежуточной фазы между поздней осенью и ранней зимой, этого привычного и не ахти какого привлекательного провинциального пейзажа во всех вариантах реальности. В том числе и в этой.

Странно, но в обретенной поутру жизни он обнаружил рядом с собой Елизавету. Чуть позже, крайне аккуратно, он выяснил, что, кроме нее, у него имеется еще трое детей. И что живут они на его зарплату, потому что Елизавете после очередных родов на ферму, где она раньше работала дояркой, возвращаться не хотелось. Ее вполне устраивала роль скучной домохозяйки, отчего сердце Павла разрывала такая несказанная нежность, что он устроился еще на вторую ставку в соседний совхоз.

Елизавета была в его жизни! А все остальное было не важно.

Хотя иногда, по случаю, он любил смотреть на реальность из окна водонапорной башни, словно надеялся, что когда-нибудь по тропинке от железнодорожной платформы к поселку пройдет кто-нибудь из прежнего мира. Павел был уверен в том, что обязательно узнает этого человека.

А его в жизни Елизаветы не было. С ней случилась настоящая жизнь. Когда женщина это поняла, то у нее такой груз с души свалился, что она не знала, как Бога благодарить. Отчего Бородина твердо решила запомнить эти дни примерно так. Была встреча с довольно милым другом детства. Отключалось электричество. Они старинные часы слушали. Романтика! После них такие странные сны снились!

Утром наконец она доехала до дома к детям. Вдоволь наобнимавшись с ними, практичная Елизавета поехала и отдала бриллиантовый гарнитур в ювелирный магазин на реализацию. А уже вечером они всей семьей летели в самолете на юга.

В аэропорту Елизавете показалось, что она увидела сердитого фотографа из вчерашней жизни. Тот в окружении двух хорошеньких девиц о чем-то спорил со стюардессой. Он даже мельком взглянул на Елизавету, но взгляда не задержал. Оба уха у Касатонова находились на месте.

Бородина на всякий случай поспешила скрыться в толпе и больше не смотреть в сторону здешнего Ивана Федоровича.

В самолете ее супруг восторженно пил предлагаемое стюардессами шампанское и рылся в глянцевом туристическом буклете.

– Ты представляешь?! – восклицал он. – Об этом курорте писал Гомер! Родина Одиссея. Итака! Помнишь, как его звали на самом деле?

– На самом деле его звали Улисс, – покорно отвечала Елизавета и смотрела, как за стеклом иллюминатора в черной холодной пустоте плыли крупные октябрьские звезды.

– Правильно! – радовался ее образованию муж. – Улисс! Мой друг, литературный критик Аркаша Шварцер, говорит, что коренных сюжетов в мировой литературе всего около четырех. И все они есть у Гомера. Улисс – один из них. На самом деле это история не о путешествии в другие миры, а о вечном возвращении к себе. И о том, что почти никто не возвращается.

– Не слушай его, – посоветовала Елизавета. – Если нужно, то вернуться откуда угодно и куда угодно можно. Было бы ради чего.

– Ты действительно в этом уверена? – забирая у стюардессы очередной бокал с шампанским, заинтересовался Николай.

– Я просто знаю, – вздохнула Лиза, вновь переводя взгляд на сверкающую пустоту в иллюминаторе.

И в этой пустоте было все. Абсолютно все. И она, все-таки открывшая дверь Павлу, когда за окном сверкнула зарница и прозвучал телефонный звонок, тоже была, конечно.

Записки на полях и лесах

(очерки душевной жизни)

Бронзовые трубы

Представляя в детстве свое будущее, я неизменно включал славу даже в самый аскетичный список.

Мое младенческое воображение рисовало ослепительные картины великосветских вечеров и пленяющую истому пляжных будней, лакричный привкус на губах от абсента, за мгновение до этого выпитого случайно встреченной на балу длинноногой креолкой, плотоядную ярость гоночного болида, с отчаянным стоном вспарывающего знойную дымку над пустынной автострадой, белый шелк, волнами ниспадающий с загорелых девичьих плеч на прохладные плиты запущенного зимнего сада, неоновое зарево над берегом вдали, наблюдаемое с капитанского мостика трехпалубной яхты, купленной в придачу к острову в Тихом океане, сладкие опиумные сны с собственным свежеотпечатанным романом на коленях, в глубоком кресле под книжными стеллажами в огромной библиотеке, сдержанный полупоклон под восторженный рев толпы на церемонии прижизненного открытия бронзового памятника на площади в исторической части города.

Много еще о чем думал голенастый третьеклассник, собирая с бабушками черную смородину на деревенском огороде много-много лет назад. Именно в те сказочные времена я записал в свой список славу вторым пунктом, первым неизменно шла семья, потому что у меня ее толком не было. Но уже тогда я понимал, что слава в ее каноническом варианте – не совсем то, что может предложить отчизна, хотя искренне надеялся, что к возрасту моей половой зрелости сама отчизна должна будет некоторым образом измениться. Так и произошло. Или почти так. Искренне убежден, что совершил преступную ошибку, не сформулировав детально на листе, вырванном из тетради по математике, подробный план изменений родины. Обычно все происходит так, как я наметил. Или мне это просто кажется. Может, череда совпадений?

Но я был тогда удивительно наивен и полагал, что большинство людей мечтает о том же, что и я. Как я ошибался, считая очевидным неприемлемость личного счастья вне контекста всеобщего душевного благополучия! Большинство об этом даже не догадывалось и при каждом удобном случае тянуло одеяло на себя, отчего часть моих грез до сих пор на очереди к реализации. Да! Нужно относиться серьезнее к своим желаниям, они, по милости Божьей, всегда сбываются. Сбываются у всех, и по достижении Высших Сфер образуют невообразимый хаос, будучи не скоординированы между собой. Оттого и не любуюсь я до сих пор огнями полуночного курорта с капитанского мостика.

Однако и полным провалом назвать это нельзя. Все-таки не душная пьянка в буфете Центрального дома актера в окружении сизоносых членов Союза кинематографистов, пребывающих в непрерывном обсуждении, почему Михалков один деньги украл. Мягче условия.

Репродуктивные задачи на некоторое время отвлекли меня от любимой игры в жизнь. Иначе было бы легкомысленно, да и не по списку. Размножаться лучше всего в возрасте, когда уже есть что передать в ДНК потомству, при этом не обрекая его на склонность к вегетососудистой дистонии или еще каким чисто возрастным неприятностям, что неизменно происходит при излишне зрелом возрасте производителей. Но детей уже шесть, можно переходить ко второму пункту списка – к славе.

Навскидку прикинув предложенные реальностью возможности, я, к своей печали, отверг литературный рынок; о кинематографе, с учетом отсутствия у него самостоятельного рынка, и говорить не приходилось. Оставалось только телевидение. Понимание этого мной побудило одного хорошего режиссера предложить мне роль доктора-негодяя в шестидесятисерийном сериале. Встреча с продюсерами окончательно подтвердила мой выбор, и я с упоением погрузился в рокочущую пучину телеиндустрии. Как бы ни сопротивлялись сторонники «высоких форм», голубой экран безжалостно оттеснил их в нишу театра Кабуки и полевых военно-исторических реконструкций. Что неплохо. Это должно сказаться на качестве высоких форм, чьи творцы в последние годы излишне увлеклись инсталляциями и частично потеряли доверие публики. Зритель в принципе готов принять рассуждения голого Гамлета по вопросам бытийности, но зритель хотел бы увидеть принца Датского и в привычном с детства белье. Экспозиция мертвых кукол Барби в убранных кристалликами от Сваровски гробиках весьма поучительна, но и по «Девятому валу» Айвазовского народ все еще скучает.

Телеиндустрия сразу предоставила мне свои мощности для приведения в действие ранее заготовленного плана стремительной популяризации в массовом сознании моего противоречивого образа. В данном случае противоречия – необходимый элемент освоения всех сегментов рынка. Тебя ругают, когда ты плохой, тебя хвалят, когда ты хороший, – это неважно, важно только эфирное присутствие. Массовому зрителю, по большому счету, все равно, что ты делаешь на экране, массовый зритель хочет запомнить тебя, чтобы твой образ стал еще одним элементом личностной самоидентификации. «Это корова, она дает молоко, живет в моей деревне, где живу я, а я Боря Борисов». Вот рабочая схема популярности. И телеиндустрия работает с ней.

Вторым важным условием достижения нужного результата является наличие заранее подготовленной мифологемы для общения с патологически ленивыми печатными изданиями. Среднестатистическая публикация – плод совместного труда Всемирной сети, второкурсницы журфака и выпускающего редактора. В свободное от посещения кафетерия время второкурсница при помощи одной из поисковых систем интернета выуживает информацию о том, что Петя Петров снимается в кинокартине, где он по сюжету попадает в аварию. Затем она методом «выделить» переносит готовый текст на пустую страницу в своем компьютере, венчает перенесенное заголовком «Петя Петров едва не погиб в страшной автокатастрофе» и тащит эту чушь не более ответственному выпускающему редактору. Тот тщательно подсчитывает количество печатных знаков, убирает лишние и посылает текст в печать. Таким образом, можно остаться в памяти потомков кем угодно, главное – успеть сгрузить в Сеть варианты на выбор, и лучше, если они вступают в прямое противоречие друг с другом.

Однако в наше время без нужного ключа эта машина вряд ли заработает на полную мощь, даже если ты напишешь сотни книг, снимешься в десятках фильмов или победишь гравитацию. А ключ один – беспрерывное присутствие твоего лица на телеэкране. Момент узнавания актера в жизни – единственный критерий его успеха, во всяком случае для продюсеров, пусть они играли в детстве на скрипочке, в молодости «болели» Ницше, а в более зрелом возрасте отдали предпочтение творчеству Тима Бартона. Это не имеет значения. Твоя цена у них – количество узнаваний на улице. Продюсерами в работе руководят мотивы значительно более веские, нежели весь накопленный ранее культурный бэкграунд или принятые у воспитанных людей представления о художественной ценности производимого продукта. Хотя бывают исключения, чаще среди телевизионных продюсеров, что объясняется их гипотетической возможностью самим моделировать вышеупомянутый ключ «узнаваемости».

В идеале к моменту появления ключа было бы неплохо уже что-нибудь приличное сделать. Тогда вслед за первой фазой (узнавание) наступает вторая (знакомство). Тут же вспомнят и оценят по достоинству все твои прежние работы, выдадут забытые награды и спешно добавят новые. Если работ ранее не имелось, придется ожесточенно «пузыриться» в общественных местах среди тебе же подобных «пузырей», заводить полезные в информационном плане половые интрижки или оседать в тени обеспеченного поклонника/поклонницы.

К моменту выхода сериала я сумел на самодеятельной основе пошуметь в Сети по разным поводам, включая политику. Но сравнивать эффект многократного системного появления собственного лица на телевизионном экране и прошлых публичных манифестаций было бы безумием. После трансляции первых десяти серий и тотального завешивания города многометровыми плакатами с рекламным постером сериала я начал обмениваться улыбками с каждым пятым прохожим, отвечать на приветствия каждого двадцатого встречного и подписывать не менее трех-четырех военных билетов, паспортов, удостоверений личности и просто случайных бумажек. Почти в каждом пункте питания, где мне приходится время от времени столоваться, мне делали значительные скидки, а проезжающие мимо в автобусе дети декламировали сочиненные про моего персонажа стишки, правда, с неприличной рифмой в финале. Короче говоря, пришло время «медных труб», или, понятнее выражаясь, славы. Занятное ощущение, скажу я вам, особенно в отечественном варианте. По младенческой наивности я когда-то полагал, что слава и трехпалубная яхта неотделимы друг от друга, как государство и военно-промышленный комплекс. Это не так. Одно автоматически не подразумевает другого.

Самое сладкое переживание от славы пришлось на подкачивание насосом переднего колеса велосипеда, прислоненного к трамвайной остановке, также украшенной рекламным постером с моим лицом. Дело было далеко за полночь, а улица пустовала. Я подкачал колесо, сел на лавочку у остановки, спиной облокотясь на собственное изображение, и долго наблюдал за отражением света от фонарного столба на трамвайной рельсе. Вокруг меня засыпал огромный город, где каждый пятый знал меня в лицо, где-то в типографии печатались школьные дневники с тем же лицом на обложке, и в это же время популярный радиоведущий в прямом эфире вслух зачитывал присланные в sms-сообщениях признания радиослушателей в любви ко мне. Наверное, тогда было бы логично вытащить из-за пояса накануне приобретенный пистолет сорок пятого калибра, мечтательно улыбнуться звездному небу и вышибить себе мозги, чтобы поставить эффектную точку в конце этой постмодернистской элегии. Но отчего-то мне показалось, что слава – это не совсем то, к чему стремился мечтательный третьеклассник много-много лет назад. Должно быть что-то еще интересней, что-то еще азартней, что-то еще веселей, потому что мой старый список славой далеко не заканчивался.

Вкус. Откровенная брехня

Прохладной осенью 1984 года, за два месяца до демобилизации, я значительно превысил свои солдатские полномочия во время служебной командировки в один южный край, за что чуть не попал под трибунал, но был взят на поруки своим генералом и сослан с другими двумя солдатами – Сергеем К. и Андреем И. – дожидаться дембеля на стрельбище.

Стрельбище находилось в двадцати километрах от расположения нашей части, под Ростовом-на-Дону. Из себя этот важный стратегический объект представлял бескрайние пространства, огороженные бетонным забором. Видимо, к объекту потеряли интерес давно, поскольку бетонные «стаканы», куда вставляли плиты, даже не потрудились залить бетоном, лишь подбили с четырех сторон деревянными клиньями. Именно это обстоятельство и сыграло свою трагическую роль в последующих событиях, но об этом попозже.

Жили мы с однополчанами в ветхом передвижном фургоне у дороги. Каждую неделю полковой «уазик» завозил нам пять банок просроченной тушенки, две буханки черного хлеба и пачку чая. Есть мы хотели ужасно. Молодые ребята, растущие организмы – в общем, что говорить. Командир находящегося в трех километрах «чушка» – подсобного хозяйства – по кличке Фюрер сразу предупредил, что подкармливать нас не намерен. Приходилось думать самим. В другой стороне от «чушка», где-то на расстоянии восьми километров, располагалось полузаброшенное кладбище. Серега первый придумал собирать с могил годные к употреблению продукты, которые оставляли на помин души родственники усопших. Чаще всего это были конфеты (с тех пор я не люблю сладкое), еще были плавленые сырки и вафли. Но этой ерундой разве наешься?!

Потом Андрюха предложил поймать одну из жирных кладбищенских собак, которые стаей мотались по кладбищу. С помощью нехитрого проволочного приспособления мы поймали черного кобеля, и опытный Серега вечером потушил зверюгу. Так мы, первый раз за две недели после приезда, плотно поужинали. Само собой, с того дня поголовье кладбищенской стаи начало стремительно уменьшаться, пока стая не была съедена вся. За собаками в пищевой рацион были включены змеи, ядовитые в том числе. Мы целыми днями ходили с палками по ростовским просторам и ловили змей.

Наступил прохладный ноябрь, змеи попрятались, новых собак на кладбище не завелось, от шоколадных батончиков мутило. Наш вагончик продувало насквозь. Ветра в тех краях немилосердные. Топить вагончик приходилось деревянными колышками, которые удерживали бетонные плиты от падения. Колышки мы вынимали «вальтом», по диагонали, чтобы плиты не падали. То бишь из четырех колышков брали два с разных сторон. Я так подробно описываю всю эту ерунду, чтобы вам было удобнее представить картину произошедшей трагедии.

Семнадцатого ноября, по ранее установленному графику, за колышками пошел Андрюха. Надо отметить, что он не был самым ответственным человеком на свете, что в свое время, пятью месяцами ранее, не позволило ему удостоиться высокой боевой награды, к которой он был представлен, за спасение передвижного госпиталя, угодившего в засаду. Андрюха один четыре часа удерживал вход в ущелье, пока не подошли наши войска. Когда у него закончились патроны, он со штык-ножом и заточенной саперной лопаткой вышел навстречу десятку вооруженных до зубов «духов», и те так и не решились ни пристрелить его, ни сразиться с ним. Надо отдать должное этим дикарям, они умеют ценить мужество. Их командир, уходя, бросил под ноги Андрюхе в знак признания свой, видимо, любимый, нож. Нож вечером отобрал особист, а подвыпивший на радостях Андрюха лишил его переднего резца, за что его и закинули к нам.

Недисциплинирован был Андрюха. Это его и подвело – он поленился обойти плиту и выдернул колышки с одной стороны. Само собой, плита на него и упала. Его спасло только то, что, падая сам, он угодил между валяющейся там же ржавой бочкой и запасными бетонными «стаканами». Отделался однополчанин только отрубленной чуть выше локтя левой рукой. Из-под плиты он выбрался сам и потерял сознание, уже доковыляв до вагончика. В полном смятении я побежал на «чушок», там был телефон, и я мог позвонить в часть. Серега принялся заматывать кровоточащую культю какими-то тряпками и забивать «косяк», чтобы хоть как-то облегчить страдания приятеля.

Я довольно быстро добежал до подсобного хозяйства и позвонил в часть. На мое удивление, начальство отреагировало сразу, и, когда я вернулся обратно, Андрюху уже увезли в город, а «вдутый» по случаю до потери связной речи Серега кашеварил у костра перед входом в вагончик. Пережитое потрясение и усталость лишили меня на время способности к критическому мышлению. Я поел от души приготовленное Серегой мясо, внутренне возблагодарив доселе равнодушное к нам начальство за привезенный дополнительный провиант, и сел на железные ступеньки любоваться уже выступившими на небосклоне звездами. Во рту стоял приятный сладковатый привкус от съеденного ужина. В душе царил сытый мир.

К полуночи Серега вновь обрел речь и обратился ко мне с вопросом: что делать с отрубленной рукой? Я удивился, что ее не забрали с собой медики, и предложил утром закопать на кладбище. Приятель поддержал мое предложение. Но меня смутил размер целлофанового пакета с останками, который немнительный Серега бросил под крыльцо. Больно маленький пакет был. Я вытащил пакет из-под крыльца и заглянул внутрь. Внутри находилась отделенная, сведенная судорогой кисть и несколько кусков абсолютно голой кости. Несколько секунд я отказывался верить своим глазам и отгонял нахлынувшие нехорошие мысли. Потом я посмотрел в алые глаза однополчанина, и тот, словно предваряя назревший вопрос, виновато кивнул. Вызывать рвоту было уже поздно. Во рту опять появился приятный сладковатый привкус. Я понял: теперь я всегда буду рассматривать людей еще и с гастрономической точки зрения. Меня это не обрадовало. Я избил дурака Серегу, съел припасенные на дембель полпачки димедрола и лег спать.

Утром за рукой вернулся фельдшер Лукин, а с ним приехали начальник штаба полковник Шаповалов и замполит подполковник Ожогин. И опять мне не повезло: я проспал их приезд, а бесхитростный Серега тут же рассказал им правду. До обеда Ожогин вопил на все стрельбище, что сошлет нас в дисбат, а Шаповалов отговаривал его, мотивируя возможной дикостью формулировки в рапорте.

– Ну и как ты себе, Коля, это представляешь? – говорил он замполиту. – Сожрали руку однополчанина?! Да над нами до пенсии смеяться будут! Воспитали папуасов! Срамота!

В итоге он его убедил, и мы вместе сожгли остатки отрубленной руки в костре. Нам влепили по трое суток гауптвахты за нарушение формы одежды, откуда мы и демобилизовались, заехав в часть только чтобы помыться и переодеться.

Перед тем как разъехаться по домам, мы с Серегой навестили в госпитале Андрюху и все ему честно рассказали. Он страшно смеялся и уверял нас, что поступил бы на нашем месте так же. Обрадованный такой реакцией Серега признался ему, что он очень вкусный, на свинину похож. Я предпочел промолчать, хотя был не согласен. На индейку он похож.

Из Ростова в Москву меня везла какая-то модная иностранная машина с водителем. Такие транспортные удобства мне создал уволившийся за полгода до меня и ко времени моего дембеля возглавивший одну из самых мощных преступных городских группировок Миша Б.

Я ехал сквозь украшенные инеем бескрайние поля, пил французский коньяк из горла, слушал «Ниагару» и прилагал все усилия, чтобы не думать о мясистой шее водителя, увенчанной сразу аж тремя золотыми толстыми цепочками. К золоту я был тогда равнодушен.

P. S. Много лет спустя я рассказывал эту историю Кыссе. Она заливисто хохотала и обвиняла меня в бесстыдном вранье, пока однажды к нам в гости не заехал Миша Б. и не рассказал эту историю своими словами. С тех пор эта история перестала нравиться моей возлюбленной.

Вот и все, что я могу сказать о сексе

Что ни тема, то абстракция. В живописи доступную мне меру условности я ограничил импрессионистами. Ни «Черный квадрат» Малевича, ни мосластые тетки Петрова-Водкина не ассоциируются у меня с прекрасным, не побуждают мою истерзанную противоречиями душу воспарить от «дольнего» к «горнему», а соответственно, не выполняют для меня первичной задачи искусства – вдохновлять. С музыкой такая же ерунда: мои пограничные столбы вкопаны на границе раннего Шостаковича, далее все для меня – кошачьи концерты. Посему тщетно искать во мне благодарного собеседника в отвлеченных областях творческой самореализации, а уж тем паче в вопросах, в принципе не подразумевающих ответов.

И когда редакция «Русского пионера» объявила темой номера секс, инструкция по личной гигиене – первое, что пришло мне в голову. Этот поистине бездонный океан беспрерывно совершенствующихся средств против перхоти и банных грибков и чудотворных антигеморроидальных бальзамов захлестнул мое сознание. Мне захотелось поделиться всем, что я знаю, помочь недугующим соотечественникам определиться с выбором лекарственных препаратов, оградить от сонма шарлатанов и просроченных молодильных пилюль, хоть и привезенных из Лондона. Однако здравый смысл подсказал мне, что совсем не за это редакция готова платить деньги. Скорее всего, ее больше интересуют правдивые рассказы о яростной беготне без трусов по городу, индивидуальном комплексе нелепых телодвижений и беспроигрышных обоснований для одноразовой случки. И я сник.

По милости Божьей я принадлежу к следующему звену эволюционной цепочки, мне абсолютно недоступно разделение причинно-следственной связи между сексом и деторождением. Мало того, меня искренне печалит судьба несчастных «лавлузеров», испытывающих наркотическую зависимость от зуда в пахово-мошоночной области. Большинство уважаемых мною людей диагностировало бы эту беду как следствие генетических нарушений и просто распущенности. Мною, в силу пастырских обязательств, эта истина принимается сложнее, поскольку предполагает созидательное действие. На данный момент я не вижу иного выхода, как посильный обмен опытом в пределах обозначенной темы.

Итак. В преддверии моего очередного дня рождения мой старый друг Егор, мужчина осанистый и при бороде, озадачился вопросом, чего бы мне подарить. Не сумев самостоятельно определиться, он обратился ко мне за консультацией. И для меня этот вопрос оказался непростым. В том, в чем действительно я нуждаюсь, – в душевном покое, рождении еще одного ребенка и дополнительных жилплощадях – Егор мне был не помощник, все остальное я уже имею. После обстоятельных дискуссий за распитием тридцатилетнего «Пуэра» мы остановились на клюшке для гольфа с выгравированной дарственной надписью «Отцу Иоанну от благодарных прихожан». Сказано – сделано, и мы с Егором отправились на поиски подарка. Искомая торговая точка в районе Фрунзенской набережной, где можно было выбрать клюшку, оказалась закрытой по причине ремонта. Пришлось воспользоваться интернетом для обнаружения другого магазина. Всемирная паутина рекомендовала магазин на Октябрьской. Но в срок мы не поспели, а продавец с большими испуганными глазами из-за запертой стеклянной двери наотрез отказался продлить свой рабочий день на десять минут. Видимо, до нашего прихода тысячи возбужденных игроков в гольф смели с прилавков весь представленный ассортимент.

Опечаленные очередной неудачей, мы с Егором спустились с мраморных ступеней магазина на теплый асфальт и стали размышлять: а собственно, зачем мне клюшка для гольфа, если я в гольф никогда не играл и вряд ли когда-нибудь буду? И тут, о чудо, я обратил внимание на распахнутые двери бутика справа от нас. Чем-то уютно притягательным повеяло изнутри. Зеленая ковровая дорожка, отзвуки музыки, романтического настроя, пряные запахи с вплетенной сандаловой ноткой непреодолимо манили вглубь торгового оазиса. «Судьба», – решили мы и шагнули навстречу чему-то гарантированно прекрасному.

Уже на пороге нас окружили три очаровательные барышни с ласковыми лицами и в строгих черных костюмах. Внутренне славя Создателя, мы проследовали за ними, полные решимости купить все, что нам смогут предложить, начиная от переносных дизельных электростанций и заканчивая туристическими путевками в молдавскую глубинку. Сразу мое внимание привлек искусно обустроенный стенд с разноцветными флаконами на нем. Решив, что имею дело с представительством элитной парфюмерной фирмы, я бросился обонять представленные экземпляры. Но первый раскрытый мною флакон пронзил мою носоглотку маслянистым зловонием, отдаленно напоминающим одеколон «Юнкерский» с примесью запаха детской опрелости. Поставленный в тупик таким несоответствием видимого и действительного, я смиренно решил, что произошла досадная ошибка, о которой эти милые, трижды милые барышни-продавцы даже не догадывались. Я открыл другой флакон, и мне в лицо ударило смрадом лежалого омуля. Совсем растерявшись, я обернулся к Егору и обнаружил его в полном оцепенении, с ужасом на лице наблюдающим за весело прыгающей перед ним на полке резиновой пипиской героических размеров.

– Это последняя коллекция, – восторженно проинформировала одна из барышень и преданно заглянула Егору в глаза.

Как человек интеллигентный и по роду деятельности занимающийся техникой, тот не нашел ничего лучшего, как надтреснутым от напряжения голосом поинтересоваться:

– А от сети работает? На такую батареек не напасешься.

– Знаете что, – пришел я на выручку товарищу, – нас больше ароматы привлекают. Единственно, меня немного смущает букет, хотя флаконы выше всяких похвал. Нельзя ли подобрать что-то классическое?

Девушка заговорщицки склонилась к моему левому уху и прошептала:

– «Зигмунд» есть. Номер три.

– Вот и хорошо, хотя «Зигмунд-два» мне больше по сердцу, – быстро согласился я, краем глаза наблюдая, как приходит в себя от пережитого шока бледный Егор.

– Номер два очень редкий, – отчего-то зарделась продавщица. – Но третий номер – для людей. И успех гарантированный.

– Что вы имеете в виду? – рефлекторно уточнил я, попутно соображая, о каком успехе может идти речь.

– Никто еще не жаловался, – клятвенно заверила другая барышня и спросила: – Бельем из латекса не интересуетесь?

– Все есть, – заверил я и кивнул на Егора. – У нас один размер. Разве что плеточку. Наша совсем растрепалась.

Егор в подтверждение моих слов ожесточенно затряс головой.

Только тогда я обратил внимание на висящие рядом с флаконами аннотации и внимательно ознакомился с их содержанием. Из текста следовало, что в пузырьках содержится отнюдь не парфюм, а диковинные эликсиры, способные вызывать как у лиц противоположного пола, так и у всей остальной фауны непреодолимое сексуальное влечение к обладателям вышеупомянутых эликсиров.

В этот момент к Егору вернулась речь, и он, невесть к кому обращаясь, жалобно произнес:

– Как минимум пять литиевых аккумуляторов АА.

Опасаясь за рассудок друга, я схватил первый попавшийся флакон, расплатился с продавщицей за него немалыми деньгами и поволок Егора к выходу мимо ряда ранее не замеченных мною фиолетовых манекенов в латексном исподнем.

– А плеточка? Есть четыре вида! – крикнула мне вслед продавщица.

– Потом, в субботу, после вечерней забегу! – из последних сил удерживаясь от приступа хохота, прохрипел я.

– Как это исповедовать? – через полчаса после пережитого задумался в кафе Егор, прикладываясь к четвертой подряд рюмке водки.

– В подробностях, так, мол, и так: интересовался электропитанием резиновой пиписки, – посоветовал я, но вовремя спохватился. – Мне исповедуй. Не сформулируешь. А я в теме.

– Правильно, – облегченно вздохнул он и попросил пятую рюмку.

Через два дня, находясь на съемках фильма «Пуля-дура 2», где мне посчастливилось символизировать и олицетворять за деньги придурковатого супершпиона, я нашел в кармане куртки купленный в срамном бутике пузырек. Ведомый побуждениями полевого естествоиспытателя и жадностью, я обильно окропил себя «Зигмундом» и начал околачиваться в гримерном вагончике рядом с нашим гримером и моей старинной приятельницей Иринкой Давлетьяровой. Через час тоскливого шараханья по вагончику я не выдержал и спросил:

– Колбаса, ты ничего не чувствуешь?

– В смысле? – не поняла она.

– Ну, – замялся я, – каких-нибудь чувств дополнительных, порывов неудержимых?

Иринка еще раз подозрительно принюхалась и спросила:

– А что ты ел?

– Побойся Бога! – возмутился я. – Две с половиной тысячи как с куста, а ты мне такие мерзости!

Поскольку она так ничего и не поняла, мне пришлось рассказывать все с самого начала. Смешливая от природы, Иринка полчаса кряду заливалась гомерическим хохотом, потом переводила всех девчонок-костюмеров меня нюхать, потом отобрала у меня сексуальный сироп и тайком обмазала им голову режиссеру Чикову. Далее мы всем творческим коллективом пристально следили за режиссером, но наш эксперимент не увенчался успехом, если не считать обкаканное под конец смены случайной птицей плечо постановщика.

Вот, пожалуй, пока и все, что я могу сказать о сексе.

Дача

О дачная пора, незаконченная партия кастаньет фламенко моего бытия! Сухой щелчок в смуглой руке за долю секунды до овации. Все на кон: зной, пыль, Чапа – ради теоретической возможности раствориться в предзакатном сумраке леса. Сгинуть в топи реки Молодяни, обвитым хрупкой рукой русалки, в недавнем прошлом – продавщицы супермаркета Ларисы, не дождавшейся из армии Толяна и брошенной Арменом. Могущественная простота пространств, являющихся обязательным условием достижения мифической Русской Воли. Потеряться в придорожной полосе, сопровождаемому шепелявым пройдохой-лешим в бездны ромашковых морей, где еще можно найти тропинку, ведущую «туда, не знаю куда» за тем, чего и в общем-то не надо, а так, чтобы дураком не выглядеть. Трогательное понимание родительской тяги к земле и невольная констатация кульминационного момента. Открытое признание преимуществ жарки на чугуне перед открытым огнем – и все равно куриные окорочка на решетке. Дача! Здесь даже у мобильных перебои бывают. Организация общества «анонимных дачников». Недорогая услуга от продвинутого сетевого оператора: «только что был на брифинге, сейчас на корте с восемнадцатилетней дочерью португальского дипломата, вон его мохито стоит». А самому во фланелевых трениках чесать вдоль железнодорожного полотна с ведром опят и мокрой до колена штаниной, потому что Петрович так весь щебень до телячьего брода и не довез. Сволочь.

Вот, наверное, о чем гудят провода на линии высоковольтных башен. Практически эльфийская баллада.

Нам нужно было ее пропеть, едва мы вернулись из Италии. Собирались недолго, половину вещей забыли. Я выходил последним, обернуться побоялся. Машину Кыссы с детьми догнал у Пирамиды у сорокового километра. Савва обкакался. Дуся залезла в крапиву. Нюша засунула указательный палец в банку с мокрыми салфетками, вытащить не смогла. Хохотали десять минут. Пришлось успокаивать пострадавшего ребенка рассказом, как в шесть лет лизнул на морозе дверную ручку и десять минут ждал, пока воспиталка из чайника кипятком отольет.

Но доехали. После необременительных прополок клубничных грядок пошли в поход к Страшной Загадочной Пещере (СЗП). СЗП – это бетонная труба под шоссе в трех километрах от дачного поселка. Еще есть «Потерянный лес» (где потеряны: солнцезащитные очки «Окли», органайзер HCT «Метеор» и Варина зеленая туфля с брошкой). Есть «Зал утопленника под мостами» (болотистая поляна с холмиком, действительно напоминающим свежую могилу, мало того, увенчанную крестом, сваренным из пяти ржавых арматурных прутов), «Мертвое озеро» (ныне молодая свалка) и «Чужой лес». В последнем мы с Дусей обнаружили привинченную на высоте пяти метров к сосне деревянную коробку, но не скворечник. Я предположил, что это метеостанция, а шестилетняя Дуся подумала, что там внутри лежит отрубленная голова Алисы Селезневой. Поскольку тех космических пиратов из фильма «Гостья из будущего» отпустили, и они отомстили.

К слову, один из пиратов (Невинный) вчера умер. Царство ему небесное. Добрый был человек. Как часто стали умирать знакомые! Янковский, теперь Невинный. Помянем их вечером с тещей, которая всю жизнь работала большим начальником, а взяток не брала, с тестем – геологом-буровиком, принципиально не пробурившим скважину у себя на участке, и с моей белоснежной лебедицей, пределом бескорыстия и христианской тяги к самопожертвованию.

Будет ворочаться в кронах деревьев ленивый ветер, будут сиять светом многотысячелетней давности звезды над головами, будут хрустеть в костре влажные после зимы дрова и будет ощущение, которого так никогда и не узнают другие народы, – надмирного покоя людей из страны, где ночуют легенды.

Р. S.

1. В последние дни съемок «Ивана Грозного» Янковский выпросил у костюмеров свой игровой крест – точную копию креста святого Филиппа, и я бегал ночью в Александровский монастырь, чтобы освятить этот крест по просьбе корифея. Храм мне открыл сонный инок, без лишних слов выдал облачение, наперстный крест, кропило и банку со святой водой. Я освятил крест и вернулся в гостиницу к Олегу Ивановичу. Он кокетничал в лобби-баре с девчатами-гримерами и пил с Лунгиным «Бехтеревку». Мое усердие обещал вознаградить на следующий день порцией жареных перепелов в ресторане «Трапеза». Тоже ночь была. Суздальская, дремучая.

2. Друг, мой старинный друг, хороший человек, предлагал оплатить все лечение Олега Ивановича, так, анонимно, без спонсорских фуршетов, но корифей отказался. «Спасибо. Все хорошо», – ответил Янковский и через месяц умер. Выходит, действительно все хорошо закончилось.

А я, когда узнал, что Мюнхгаузен умер, заплакал. Но так, чтобы дети не видели, в туалете римского отеля. Папы не плачут.

Тень вождя

(дачное поверье)

В наше обескровленное прагматизмом время дачные поверья – беспроигрышный вариант для литературного самоутверждения, и мне, как человеку, увы, гордому, это в определенной степени оскорбительно.

Хотя, с другой стороны, видимая польза от подобного чтения значительно превосходит греховные слабости автора. Польза как развлекательного действия, ответственная за приведение в порядок рассудка после общения с деловыми партнерами, так и педагогического, ответственная за воздушное напоминание о бренности житейских противоречий и обязательной, в жанре явленной нам Богом реальности, победы добра над злом.

Итак, двадцатого июля, в венец лета, моя боголюбивая теща решила перекрыть полы в беседке и, как следствие, отправила меня на рынок за досками с Николаем – местным разнорабочим. Николай – мужик пустой, его жена Лилька долгий срок числилась в кооперативе комендантом, была матершинница и лицо имела также не умилительное, не с плаката «Ингосстраха». Николай же имел машину «Жигули», шестой модели, десятилетку, на которой мы поехали за досками на строительный рынок в деревню Ядромино. Пока ехали, Николай всячески искал беседы, чтобы намекнуть на причитающийся магарыч.

– Это вот там я денег мне и не надо, ты мне там вот это пиво в магазине купишь, и все, – в итоге сформулировал он. – Я это там вот это «Сокол» люблю, полтора литра.

Пока я покупал ему пиво, он успел подловить знакомого дачника, и тот, несчастный, чтобы скорее расстаться, налил «сотенного» из припаса в багажнике. С заднего сиденья машины дачника за всем наблюдали обеспокоенные супруга и болонка.

– Лилька будет на тебя кричать, – напомнил я подельщику. – И на меня будет.

– Значит, это как вот не узнает, ты не говори. Мне сам это где вот самое нормально. Доски возьмем, где как вот надо. А то жара, – уверил он.

И действительно, шестиметровые доски мы купили без происшествий, Николай привязал их веревочкой и опротестовал аренду «Газели», чей водитель с большим, глупым и ленивым лицом грыз семечки под солнцем на лавке рядом.

– Куда?! Тысячу за доску хоть. Одна цена. Он это вот, не жилец, за ним Ленин придет вот, – аргументировал Николай.

Признаться, что к этому времени манера выражать Николаем мысли меня стала изрядно раздражать, но из соображений хорошего тона я поинтересовался: «В смысле Ленин придет?»

– Так это он, на своей, вот там помогал плиты из пионерлагеря вывезти. Этим, которые на иномарке, под каток там как, значит, вот. На пятьдесят метров голову у одного отбило, искали там вот все. Вокруг.

– А Ленин как причастен к этой трагедии? – смиренно продолжил я изнурительную беседу.

– Он и спихнул этих под каток. Они памятник свалили, а я взял Ленина себе потом вот. Бесплатно почти. Там чугун, он палкой, без руки, не сломаешь, вот, скульптура, прошлый социализм, – увлеченно рассказывал Николай. – Где это вот меня тоже звали машину обмывать, а меня Лилька с насосом заставила, а они поехали втроем, и под каток. Обратно когда ехали. Я насос делаю, пиво поставил в тень, под Ленина, я его зеленой краской покрасил, которая от забора осталась там, где вот. Сижу, хочу пива попить, а оно горячее и тени нет. У столба есть, у кастрюли есть, а у Ленина нет. Ну так я к Лильке, потому что она знает что. У меня так пять лет назад было. Отравился сильно. Ловили. В общем, к Лильке иду, слышу – идет сзади. Я там гляжу – тень есть. Ленина. Владимира вот как где это Ильича.

Когда я дешифровал эту часть истории для дочери Евдокии во время ежедневного десятикилометрового променада по окрестным полям, безвинное дитя резонно предположило, что Николай, как всегда, «накалдырился».

– Логику приемлю. Первое, что приходит в голову, – согласился я. – Но ты подумай: у Николая провал в образном мышлении. Где он узнал?

Далее Николай крайне подробно описал недоразумение, из-за чего его уволили с работы и определили к насильственному лечению. В заключение он вспомнил:

– И потом, я ихнюю машину видел. Железо в кучу. На лонжероне справа пятерня, как толкали, а сначала руку краской зеленой вот макнули. С маху так. Вжить! На скорости. И под каток.

Не дерзая утомлять читателя публицистическими изысками коренного дачника, схематично обрисую осознанную мною картину злоключений Николая, памятника Ленину, его смертоносной тени и печальной судьбы друзей-собутыльников.

В распоряжении одного из них находился погрузочный кран на платформе машины ЗИЛ. Именно это обстоятельство сделало их деятельность по общенародному разворовыванию заброшенного пионерского лагеря особенно удачливой. Если остальные жители выламывали дверные скобы и резали садовыми секачами кабель, то наши герои с помощью крана сняли несколько сотен квадратных бетонных плит с дорожек и продали их в соседний кооператив. На вырученные деньги купили у главного инженера истринского хладокомбината давно облюбованную иномарку, напились водки и в тот же день всмятку разбились о стоящий на обочине каток. Непосредственно во время акции вандализма в пионерском лагере они, куража ради, спихнули с каменного постамента двухметровую статую Ленина. Статую потом погрузил к себе владелец грузовика и обменял Николаю на новый казенный счетчик, который тот накануне стащил у Лильки. Николай до своих видений поставил памятник во дворе, но после видений нанял таджиков с соседней дачи, и те за Лилькину справку отволокли памятник на Ядроминское кладбище, где поставили между захоронениями семьи Семеновых и Швецовых. На следующий день у живой части семьи Семеновых при невыясненных обстоятельствах издохла корова, ей кто-то кувалдой, измазанной зеленой краской, череп расколол, а у Швецовых наверняка той же кувалдой перебили газовый отвод. Чудом всей семьей на воздух не взлетели. Поскольку к этому времени Николай успел всем растрепать о своих подозрениях на причастность тени Ленина к гибели трех подельщиков и выпить за это, главы семей Семеновых и Швецовых сходили на кладбище да не поленились перенести статую на ту часть кладбищенской территории, где покоятся останки одиноких старушек. Ну и Николаю морду не забыли набить. Он даже хотел на них в суд подать, но побоялся, что судья, выслушав рассказ истца о тени памятника Ленину и просмотрев его личное дело, может отправить Николая на повторное принудительное лечение.

Так и стоит где-то в тени кривых кладбищенских березок забытый всеми зловещий монумент. И в особо солнечные дни хищно ползает его тень по выцветшим фотографиям всеми забытых женщин, да ничего плохого сделать им больше не может.

P. S. Мы с детьми по кладбищу в той его части, где пребывают в мире старушки и мстительная тень Вождя Мирового Пролетариата, не гуляем.

Мир скрывает от нас еще столько тайн, что не обязательно выбирать самые жуткие.

Как мы с кумом в Тамбов ездили карате судить

Поехал я со своим кумом в Тамбов. В конце той недели поехал. Надо было присутствовать на дан-тесте в тамбовском отделении Федерации Кёкусин-кан карате-до России (для гуманитариев: дан-тест – сдача каратистами экзаменов на черный пояс, тридцать боев, плюс физ-ра и кирпичи голыми руками крушить).

Поднялись по холодку, в пять утра, и маханули. До Тамбова четыреста пятьдесят километров – в перерасчете на часы, с вычетом автомобильных мощностей должно было получиться где-то четыре часа с гаком. На трассе Москва – Дон с пятого по семьдесят седьмой километр – ремонт. В итоге ехали восемь часов, четыре из которых ушли на пробку. Добрались кое-какие, благо у тещи друга покушали блинков из заварного теста с мясом, окрошки с клубникой и поспали часа три.

Как регенерировались, пошли на главную площадь смотреть праздник «День города». Идем, здороваемся: с мужиками из расквартированной в Тамбове части оперативного реагирования ГРУ, с пацанами из поповского бандформирования (поп в данном случае – не религиозный слэнг, а кличка местного авторитета, фамилия у него Попов, и он еще в свободное от душегубства время – заместитель руководителя тамбовского отделения «Единой России»), с деятелями культуры, торговли и другими уважаемыми тамбовчанами.

На улице меня то и дело охватывало греховное чувство националистического характера – столько русских в Москве на улицах только в семидесятых годах можно было наблюдать. И люди-то какие! Мужчины большей частью здоровые, удаль в глазах. Дамы «при формах», но без отвращения. На свежих молоке и овощах выращенные. Пьяных и секс-меньшинств не видали. Постояли у сцены в центре площади, посмотрели на выступление детского танцевального коллектива. Оттуда нанесли визит духовнику тамбовской епархии отцу Николаю Засыпкину, почтенному старцу восьмидесяти двух лет, служащему в храме Петра и Павла, что стоит у местного кладбища.

Отец Николай, в прошлом фармацевт, – человек прозорливый в силу высокой духовности, недюжинного интеллекта и добрейшего сердца, в общем, образец того, каким должен быть русский священник. Старец провел меня в алтарь, где мы с ним помолились, и потом пригласил на трапезу. Угощал котлетками, рыбкой, им же пойманной, соленьями своего посола и хреновухой. От горячительного нам пришлось отказываться, потому что назавтра предстояло уезжать, хотя хотелось зело. Прощаясь с нами, отец Николай рекомендовал в следующий раз планировать гости с запасом времени на отдых, положенный православным христианам. Мы обещали. Уже перед моей посадкой в машину отец Николай поцеловал меня и спросил: «А чего про будущее-то не спрашивал? Все интересуются».

– Так точку ставить не хочется, – ответил я.

– Смышленый, – умилился он и еще раз поцеловал.

От старца поехали с частью встреченных по пути на площадь знакомых в ресторан «Пират», ужинать. Очень сердечно посидели. Настроение немного подпортила группа хмельных и шумных петербуржцев за соседним столом. Но, как сказал один из наших сотрапезников (из представителей официальной законности): «Мужики, сегодня чмо ладожское рвать не будем, иначе по бумагам запутаемся». А другой (представитель альтернативной стороны) поддержал: «Да, смешно получится, Николаич, я же у тебя в розыске».

Спал я в ту ночь на тещиных перинах, и снился мне детский танцевальный коллектив. Безблудное сновидение было, разумеется. Утром, после блинков и морсика, прибыли в спортивный зал. Мне выдали кимоно и предложили размяться с молодым спортсменом, обладателем коричневого пояса. Я посмотрел на пудовые, набитые кулаки молодого спортсмена и честно признался, что, скорее всего, после разминки судить не смогу по здоровью. Меня пытались уговорить: мол, парень нормальный, офицер спецслужб, неоднократно бывал в горячих точках, награжден медалью за отвагу, дважды контужен. То бишь: достоин. Я – ни в какую. «Понимаете, – говорю, – как представитель Русской православной церкви я по определению проиграть не могу, а срамить русского офицера, да еще на родной земле, мне совесть не позволяет». Парень потом от меня не отходил, до того уважением проникся. Короче говоря: чудом пронесло.

Дан-тест тамбовчане выдержали на предельно высокой ноте: каждый на татами по стакану своей кровушки да пролил, но все выстояли. На церемонии вручения поясов я расчувствовался и произнес речь, где признал осознанную необходимость заниматься боевыми единоборствами, хотя бы для понимания того, какую боль мы можем принести близким одним неловким движением. Ну, и прямо из спортзала мы с кумом отправились обратно в Первопрестольную.

Ехали десять часов, пытались было объехать знакомую пробку по Старой Каширской, но безнадежно увязли. Но каких зато красот нагляделись! Нет на этой планете ничего прекраснее земли русской, нет предела величию ее! Тонешь взором в шири полей, взмываешь в бездонную синеву неба, задыхаешься разлитым окрест тебя дурманом воли. Для того чтобы понять русского человека, уяснить, отчего нет меры ни подвигу, ни греху его, нужно взглянуть на нашу землю. Нет в мире ничего даже близкого этому величию. Я-то уж по свету потаскался, знаю.

Аллилуйя тебе, Россия!

P. S. Мой близкий друг, лезгин, так говорит: да по уровню величия России только Африка конкуренцию может составить. Но там величие мертвое.

Короче, не жил

Как и любой социально обусловленный индивидуум, я неукоснительно следую некоему списку обязательств, приличествующих людям моего матерого возраста и деликатного положения. Одним из первых пунктов этого списка является регулярная диспансеризация.

Истинный смысл этой довольно трудоемкой процедуры заключается отнюдь не в заботе о личном здоровье, а в заблаговременном предупреждении родных и близких о возможной дополнительной статье расходов в случае неблагоприятных анализов. А с учетом потерь личного состава в прошедшем году вопрос медосмотра становится вдвойне актуальным. Только где найти время на методичное изучение биологических рисков? Путем несложных умозаключений я пришел к выводу, что оптимальным вариантом будет сдача крови. Не то чтобы я закоренелый противник сдачи кала и мочи, но, если на этом не настаивают правоохранительные органы, предпочитаю оставить эти листы медицинской карты чистыми.

И вот волею случая я добрался-таки до одной из частных клиник, специализирующихся как раз на анализах крови. Времени было в обрез, и поэтому я быстро изложил милым барышням в клинике суть моей просьбы.

– Короче говоря, так, – сказал я. – Калькулируйте: на болезни трагические, неисцелимые, общий анализ, биохимию (не уверен, что пригодится, но в кинофильмах про медицину этот анализ обязательно фигурирует), ну и что-нибудь диковинное: паразиты, токсины, металлы.

– На золото – дополнительно шестьдесят рублей, – спешно ввинтила в мое перечисление худенькая брюнетка с шаловливым прищуром.

«Экая егоза, видимо, именно ей поручают докладывать о выявленной онкологии», – подумал я про себя и продолжил вслух:

– Мне бесконечно льстит, что я вызвал у вас ассоциацию именно с этим металлом, но был бы не прочь и про цинк с железом осведомиться. Посчитайте весь доступный спектр таблицы Менделеева.

В общей сложности затратная часть составила пять тысяч четыреста рублей. Пересчитав деньги, другая барышня сообщила мне, что результаты анализов будут в самом скором времени, мне их вначале вышлют электронной почтой, а потом я смогу заехать в клинику, чтобы забрать распечатанные на фирменных бланках результаты и получить обстоятельные консультации у врача.

Надо отдать им должное: тем же вечером мне на электронную почту пришли три листа, заполненные вызывающими уважение символами. Кое-что я понял и сам. Понял, что у меня нет СПИДа, сифилиса, гепатита В и С, сахарного диабета и хламидий. Про онкологию прямо ничего сказано не было. Смирившись с тем, что, видимо, о некоторых вещах принято узнавать непосредственно от врача, я на следующий день отправился в клинику. Барышни меня узнали сразу, выдали бланки и отправили к врачу – тоже юной, но очень строгой барышне в очках без диоптрий.

– Простите меня, но нельзя ли в общих словах? Машина ждет, – попросил я. – Что бы вы могли сказать о человеке с такими анализами?

– Я могла бы сказать, что этот человек никогда не пил, не курил, не употреблял наркотики, не имел связей с противоположным полом, не работал, жил в экологически благоприятной области, тщательно следил за собой, и ему было около десяти лет.

– А онк… – начал было я.

– Забудьте, – прервала меня барышня-врач и развела руками. – В вашем случае даже отечественная медицина бессильна. Только за холестерином следите – ешьте меньше жирного.

В смешанных чувствах я покинул клинику и сел в ожидающую меня машину. По дороге я поделился с водителем впечатлениями от первого за сорок три года посещения лечебного учреждения по своей воле. Водитель (мужчина серьезный, с жизненным опытом, хороший дядька, кстати) выслушал мой рассказ и на словах «не пил, не курил, не употреблял наркотики, не имел связей…» заключил: «Не жил, короче».

P. S. К чему я про все это рассказал? С Рождеством хотел поздравить. Воистину нет предела милости Божьей. В Его власти превратить наши мятые биографические черновики в чистые листы, пригодные для нового заполнения каллиграфическим почерком, без клякс и помарок, чем-то вдохновенно прекрасным и предельно осмысленным. И если даже у такого демона, как я, как выясняется, еще есть кое-какие шансы, то вам, мои возлюбленные братья и сестры, кроме как «ура» крикнуть, ничего не остается. Здоровья вам, любви и терпения, все остальное – вопрос трудоспособности.

Крылья ангела

Жизнь – это сказка, которую пишет каждый для себя сам. Конечно, люди обстоятельные подобное утверждение сочтут легкомысленным, с чем я категорически не согласен, как титульный реалист: лучше сказку, чем бухгалтерский отчет или домовую книгу. Разумеется, и философский трактат с поэмой никто не отменял, но, оглядываясь вокруг, дерзну усомниться в их массовой популярности. И потом: философов пруд пруди, а сказочников – два землекопа: Андерсен и Линдгрен. Не удивлюсь, если они в разные годы, но в одном подъезде жили.

По праву литератора и тяге к оптимизации я написал к своей сказке либретто. Чтобы читатель мог уловить общие интонации стиля данного произведения, делюсь описанием новой родины главного героя.

«С высоты птичьего полета эти два острова напоминали крылья ангела. Недаром, по древнему поверью португальских моряков, считалось, что это именно те самые крылья, которые обронил сверженный с небес Денница. Также моряки свято верили, что сам Господь не допустит демону найти их, и поэтому стареющие капитаны с удовольствием приобретали там дома, дабы в покое встретить надвигающуюся старость, даже если она придется на конец света. По этой же логике в лесах на склонах этих абсолютно симметричных друг другу гор они закапывали свои накопления. А поелику все эти люди успели к тому времени увенчать свои имена славой, редкий безумец мог покуситься на их скрытое до поры имущество. Правда, большинство капитанов так и не смогли добраться до островов, ибо море неохотно отпускает своих героев, пусть даже на заслуженный отдых. Но их сокровища наверняка и поныне лежат где-то там, в корнях могучего вяза или у подножия гранитной скалы. У детишек, родившихся на островах в двадцатом и следующем столетии, любимыми сказками были две: страшная – «Проклятие золота Гонсалеса» – о попытке городского водовоза воспользоваться найденными им сокровищами старого пирата – и романтическая – «Домик Мэри» – о нежной любви белошвейки Мэри и капитана Френсиса Дрейка. Последняя сказка имела еще и документальные источники: капитан Дрейк действительно когда-то купил дом на западном берегу и перевез туда умирающую жену Мэри. Местные жители с уважительной тщательностью следили за сохранностью дома после смерти доброй женщины. Да и вдовец много лет крутился на своем «Пеликане» где-то рядом, а человек он был вспыльчивый.

На острове всего было три города и семь крупных поселков. Один город основали португальцы, промышлявшие разбоем и торговыми перевозками, другой – норвеги, невесть как забредшие в эти края в таком количестве. Третий город образовался на месте рынка у пролива, который мог бы перепрыгнуть десятилетний ребенок. Смешение темпераментных португальцев и основательных норвегов произошло во времена бесконечных морских баталий между Британской и Испанской коронами, в которых те пытались установить свое владычество над миром. Жители островов Крылья Ангела стабильно раз в год отбивали нападение очередного оккупанта, для чего приходилось действовать смешанными отрядами, заманивая вражеские корабли в бесконечные «перья» – бухты острова – и засыпая их с острых скал горящими стрелами и факелами. Уцелевших моряков добивали, если они продолжали проявлять агрессию, либо они оставались на островах по доброй воле, утомившись от бесконечных блужданий по морям в поисках противника. Таким образом, за четыре столетия сформировалась совершенно уникальная этническая группа, ввиду малочисленности не получившая толкового описания в трудах современных этнографов. Но все туристы, когда-либо посетившие острова Крылья Ангела, характеризовали местных жителей как людей вполне доброжелательных, исключительно трудолюбивых и поразительно мужественных. Также отмечались веселый характер, врожденные авантюризм и любознательность.

Отдаленность островов Крылья Ангела от торговых путей и приятный климат сделали это место желанным для людей, нуждающихся в покое и времени для раздумий. Среди последних было много ученых. Они-то и стали отцами-основателями островного университета, ставшего в наше время одним из самых уважаемых в мире учебных заведений. Постоянная потребность в новой учебной и научной литературе послужила стимулом для морских торговцев в том, чтобы самую сухую часть грузовых трюмов своих кораблей отводить под книги. Высокий процент образованных людей на островах спровоцировал строительство нескольких театров, концертных и выставочных залов, публичных библиотек, этнографических музеев и даже зоопарка. Обилие мест культурного времяпрепровождения и прекрасный климат, в свою очередь, стимулировали появление двух респектабельных курортных зон, а соответственно, и дополнительных поселений вокруг этих зон, где проживали люди, обслуживающие многочисленные отели, клиники, рестораны и пляжи.

Общая архитектура городов в большей степени была заимствована из средиземноморского опыта, хотя в последнее время все чаще и чаще в городском архитектурном ансамбле начали проявляться современные конструкторские тенденции, изобилующие металлом и стеклом. Впрочем, эти модные веяния практически не коснулись исторической части. И мощеные привезенным из Европы булыжником, богатые тенистыми аллеями и мраморными фонтанами в стиле ампир центральные улицы такими и остались. Точно такую же щепетильность члены городских советов проявили к ажурным кованым оградам, отделяющим дворы от проезжей части, чугунным «косичкам» уличных фонарей и серебряным мостам над проливом. Последние категорически препятствовали передвижению экипажей с одного острова на другой, но за всю историю островов не нашлось ни одного градоначальника, решившегося посягнуть на любимую островитянами достопримечательность.

Мостов было двенадцать, по числу знаков зодиака и с теми же названиями. У моста Близнецов находилась центральная библиотека, у моста Льва – оперный театр, и так далее, до самого океана, где на отшлифованных водой скалах дремали ленивые калибары. Каждый мост сочетался своей историей с тем или иным местом, сыгравшим немаловажную роль в истории островов. Мосты представляли собой определенную сложность для автомобилистов, намеревающихся на своих машинах добраться до какой-либо точки на соседнем острове, но им в помощь были запущены несколько паромов, которые каждый час отходили от причала у грузового порта города Марке правого острова и через три часа причаливали в порту города Айрин левого острова».

P. S. Дикое желание рассказать всю сказку, но она еще не дописана.

Дачное поверье о русалке из озера Счастья

Если на дачу идти с платформы Курсаковская полем, мимо деревни Румянцево, вдоль кладбища, через Новорижское шоссе, то сразу оказываешься у озера Счастья. Народная молва гласит о проживании на дне этого небольшого водоема, заросшего по берегам пыльным камышом, русалки. Это невеста. И ее история такова: в год, когда произошла чернобыльская катастрофа, а я уволился из рядов Вооруженных Сил, в июле, в ночь полнолуния, на обочине шоссе остановился роскошный черный автомобиль с рижскими номерами. Из машины вышла прекрасная девушка в подвенечном платье. Волосы девушки отливали в лунном свете серебром, а на правой руке сияло обручальное кольцо. Невеста осмотрелась по сторонам, взглянула на озеро, которое, собственно говоря, и озером не было, а так – средней руки прудом, и сказала: «Да, хуже быть не может. Поезжай, Рихарт, скажешь, что я в Мадрид улетела».

Последнее, разумеется, она сказала водителю роскошного автомобиля. Видимо, девушка имела право отдавать распоряжения, и автомобиль тут же уехал навсегда.

Невеста постояла еще немного, потом начала спускаться к воде, с трудом пробираясь через камыш. Наконец ее ступня в белой туфельке коснулась затхлой воды. «Какая теплая!» – произнесла девушка и погрузилась на самое дно. Вода сомкнулась над ее головой и вновь отразила круг полной луны.

Такие подробности о ее появлении в пруду, или, как позже его назовут, в озере Счастья, известны из рассказа сторожа пионерского лагеря, находящегося в соседнем лесу. Сторож прятался от одного ревнивого тракториста в сливной трубе, вкопанной неподалеку от пруда под дорогой. Через месяц сторож сорвался с водонапорной башни на краю Румянцева и разбился насмерть. Пьющий был сторож и к чужим женам имел пристрастие. В общем, его никто особо не жалел. Только ходили слухи, что сторож, перед тем как вниз сигануть, занавески тюлевой нажрался. Эту странность списали на злоупотребление алкоголем, но думается мне, что это и не тюль совсем был, а кусок свадебного платья. Ну да не важно. Важно, что дальнобойщики, которые останавливались на шоссе, у кафе, в трех километрах от озера Счастья, говорили, что не раз в полнолуние видели девушку в белом платье, бегущую через поле.

Прошло два года. К своим родителям на дачу, в кооператив «Бецема», приехал молодой человек. Продукты привез. Как и все люди без личного автотранспорта, он приехал на электричке и пошел через поле. Тоже было лето и полнолуние.

И он рассказал своим родителям, что видел сидящую на берегу пруда прекрасную девушку в подвенечном платье. Она хотела у него сигареткой угоститься, а парень некурящий был. Родители тогда на его рассказ внимания не обратили, тем более что молодой человек дома, в городе, сумку с пустыми банками забыл и ему пришлось на следующий день возвращаться обратно. Мама хотела варенья из смородины накрутить, а банок не хватало. Только не вернулся он обратно. А сумку с банками утром следующего дня нашли ребята, которые скважину Федоровичу на участке бурили. В милиции сказали, что, скорее всего, парня дальнобойщик сбил и с собой тело забрал, чтобы следы преступления скрыть. Полно таких случаев было. Собьют, заберут и где-нибудь километрах в ста от места выбросят. Тем более что туда, к Пскову, много болот. Никогда ничего не найдешь. Но вот что примечательно: помимо пустых банок, там еще нашли пачку сигарет Winston. Почти полную, без одной сигареты. И окурок неподалеку нашли, со следами красной помады на фильтре.

С тех пор этот пруд местные жители стали называть озером Счастья. Почему именно Счастья – бес его знает. К чему я вам эту странность рассказываю? Все очень просто: я лично видел эту невесту. Хорошенькая, на Вивьен Ли молодую похожа. И так же она сидела на берегу, и сигаретку стрельнуть хотела, и полнолуние было, только у меня перстень особый есть – «Хохотун»: золотой череп с бриллиантами вместо глаз. А у кого «Хохотун», тому русалки, домовые и лешие – как младшие родственники, и вреда они причинить не могут. Нельзя им, по ведомой только мне с ними причине.

А Марта, невеста, должна была замуж выйти за англичанина. Он в торговом представительстве работал. Только у Марты папа тоже дипломат был, он в день свадьбы по компьютеру выяснил, что англичанин этот женатый, у него семья в Мадриде живет. Марта прямо со свадьбы сбежала. Теперь у Марты три жениха – студент-старшекурсник, почтальон и риелтор. Его в 94-м с секцией парового отопления, без Мартиного участия, на дно за долги погрузили. Особо долго беседовать с несчастной утопленницей мне боязно было, и я, сославшись на свой день рождения, вернулся на дачу, где мои гости ждали, когда я из кафе на шоссе обещанной водки еще принесу. Ох, и гуляли мы тогда!

Папа

«Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж.

Королева играла в башне замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж…»

Любимое стихотворение моего отца

Движимый сентиментальным порывом, я посетил дом на Войковской, в котором когда-то жил и из которого ушел на своих ногах умирать в госпиталь мой отец – гвардии полковник Иван Иванович Охлобыстин, человек столь же противоречивый, сколь и героический.

О детстве и юности своего отца я мог бы судить только по его личным воспоминаниям, а ими он со мною не делился. Я был последний сын. Кажется, я раздражал папу – во всяком случае, мною он явно тяготился, что никак не меняет моего благоговейного отношения к нему как отцу и личности.

Первое знание о прошлом родителя я получил от среднего брата Николая, который тоже не испытывал ко мне симпатий и даже сумел пробудить во мне ответное чувство – равнодушие.

Итак: в двадцатых годах XX столетия, на заре авиации, папа со своим лучшим другом-абхазом хотели стать летчиками, но авиатехника тех времен не вызвала у них доверия, и они отправились в Военно-медицинскую академию имени Кирова (не уверен, что тогда она уже была имени Кирова, но неважно). Академию папа окончил с отличием, прослыл прекрасным хирургом и был командирован в медсанчасть при штабе маршала Тухачевского. Тот привил ему вкус к Бетховену и заочно, по переписке, познакомил с Шарлем де Голлем. От этого интеллигентного человека папа уехал служить в Особую Дальневосточную армию под командованием одного из членов Специального судебного присутствия – маршала Блюхера, приговорившего маршала Тухачевского к смертной казни за шпионаж в пользу Германии. Закономерно, что и сам Василий Константинович Блюхер через год был приговорен к той же мере наказания, но уже за шпионаж в пользу Японии. Видимо, встревоженный частой сменой руководства и отсутствием наверху здорового революционного азарта, папа уехал воевать в Испанию, где познакомился со своим будущим командиром – генералом Родимцевым. С ним они бились за Сталинград.

Воспоминание детства: окончательно выйдя в отставку, папа нанялся судовым врачом на гражданское судно, ходившее туристическим маршрутом Москва – Астрахань. Иногда он брал меня с собой. Именно там, первый раз взойдя на корабль, я понял, что, скорее всего, рожден для роскоши. Затянутые бордовым бархатом стены и надраенные медные поручни раз и навсегда сориентировали мой вкус на чувственные эталоны Ренессанса.

Что до папы, так он активно ухаживал за буфетчицами, ночами воровал со мной тараньку, которую доверчивые матросы оставляли сушиться на корме. И обожал экскурсии. Только никогда не выходил в Волгограде. Меня он отправлял в город со старпомом, а сам оставался пить коньяк в судовом буфете. Видимо, ему было что вспомнить.

Генерал Родимцев в своей книге описывает папу так: «Пробираясь меж окопами, я встретил начальника санитарной службы Ивана Охлобыстина. Мне очень нравился характер этого человека: он никогда не унывал». То есть начальство документально признавало, что папа был практикующий оптимист. Во время ведения боевых действий это спорное в мирных условиях качество является одним из неопровержимых доказательств отваги. И это с учетом того, что сам Родимцев, сверх остальных заслуг, для поддержания боевого духа имел привычку время от времени вместе со старшим офицерским составом лично ходить в рукопашную, чем приводил в ужас холеных тыловых душегубов из Особого отдела, за что генерал находился под их неусыпным вниманием.

Как-то во время очередной волны репрессий были арестованы несколько сотрудников госпиталя, который возглавлял папа, к тому времени уже полковник и кавалер ордена Ленина. Ждал «Героя», но не выдержали нервы, и, облачившись в парадный мундир, папа напился вдрызг спирта, принял, не раздеваясь, в солдатской бане душ и явился на доклад к Родимцеву, угрожая ординарцам генерала табельным оружием. Врачей отпустили, «Героя» не дали. Сам папа саркастически называл это происшествие «подвигом Ипполита», видимо имея в виду эпизод фильма «Ирония судьбы, или С легким паром».

Несколькими годами позже родитель вернул долг обидчикам личным присутствием на казни Берии, по долгу врача призванный констатировать смерть этого упыря. Хотя даже в этих драматических обстоятельствах папа проявил благородство, милосердно предложив осужденному посетить перед расстрелом туалет, чего тот не сделал и во время казни обильно облегчился в брюки, смешав кровь советского офицера с мочой.

Перед войной папа женился на прекрасной одесситке, главном редакторе прогрессивного журнала «Знамя» (или «Заря» – неважно) Анастасии Зорич. Она родила ему двух детей: Олю и Лешу. Поводом к разрыву с красавицей Анастасией стал отъезд папы на очередную войну в Корею.

Оля и Леша ко мне относились с интересом, но без участия. Ныне Оля коротает дни в Новой Зеландии, а след старшего брата теряется где-то в портовых кабаках Кейптауна, куда его занесла судьба преподавателя Одесского мореходного училища.

Кто родил папе Колю, я не знаю, а меня родила моя мама – девятнадцатилетняя деревенская девушка, в летнее время работавшая секретарем главного врача профилактория – моего папы, мужчины 1905 года рождения.

Через пять лет, словно очнувшись от наваждения, мама от папы сбежала в общежитие, а я поехал до четвертого класса жить к бабушке. Папа еще раз женился на женщине, имени которой так никто из семьи и не узнал. Потом хотел жениться вновь, но умер.

Последние годы внешне он походил на Мелькиадеса из «Ста лет одиночества» и действительно, по-настоящему был одинок и жалок. Несколько раз добросердечные прохожие принимали отца, сидящего на лавочке у подъезда своего дома, за нищего и подавали ему мелкие монетки. Папу это дико забавляло.

Ко времени моей относительной умственной зрелости он находился в стадии активного биологического распада, что, впрочем, не сказывалось на его блистательном интеллекте и царственной самодостаточности. За месяц до своего отбытия в приемный покой госпиталя им. Бурденко папа поинтересовался, люблю ли я золото. «Очень», – честно признался я. Тогда папа залез рукой себе в рот, выломал оттуда два зуба в золотых коронках и протянул мне. Да, еще он отсчитал мне четырнадцать рублей на оплату обряда Святого Крещения в церкви Всех Святых, находящейся неподалеку от станции метро «Сокол». Ему, убежденному коммунисту, импонировали мои идеалистические настроения.

Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о своем отце. Все остальное относится более к области предположений и обрывочных детских воспоминаний: редкие прогулки по заснеженному лесу, подаренный на семилетие нож, привезенный им в 1959 году из Лаоса, книга «Тайна океана» и украденная им у меня коллекция конфетных фантиков.

Что еще: папа не имел ни одной слабости, кроме женщин и войны, вел аскетический образ жизни, не интересовался судьбами своих детей, говорил на пяти языках, обожал поэзию Серебряного века, дружил с артистом Черкасовым и считал Солженицына предателем, а ядерную войну – единственным способом достижения мирового процветания. За репринтное издание «Мастера и Маргариты» я ему клятвенно обещал, что если ненароком окажусь у «ядерной кнопки», то гарантированно использую выпавший мне шанс, а если не окажусь, то возьму это обещание у своих детей, которых я должен иметь, как он, не менее пяти. А еще на папиных похоронах я решил, что навещу его могилу в день своего пятидесятилетия. Чтобы не беспокоить по пустякам. Осталось семь лет.

Удивительно, сколь сумбурно звучат воспоминания о таком особенном человеке, как мой отец. Но попробуй я воспользоваться своими литературными навыками и придай этой истории определенную форму, бесследно исчез бы всякий намек на его подлинную индивидуальность.

Мой романтический променад к дому отца закончился случайной встречей с древней старушкой, живущей в этом же доме. На вопрос, помнит ли она полковника Охлобыстина из двадцать седьмой квартиры, старушка ответила, что в двадцать седьмой квартире на пятом этаже такой человек никогда не жил, а жил там всегда некто Седов.

Вот так вот: еще одну жизнь слизнула незаметно набежавшая волна времени и безвозвратно унесла за собой в море небытия. И это восхитительно!

Пилюли

Кто не лечится, тот и не болеет.

Папа

Когда-то мой папа настойчиво рекомендовал мне обратить внимание на медицину. Военный хирург, прошедший три войны, небезосновательно предполагал пробуждение во мне рано или поздно интереса к тайнам жизнедеятельности человеческого организма с последующим присоединением к армии врачей-флагеллантов, столетиями ведущей ожесточенную схватку со смертью не на жизнь, а на вышеупомянутую. Ах, как же глуп и самонадеян я был тогда, что пренебрег его рекомендациями во имя будущей душевной тщеты и умственных разочарований!

На фоне моих юношеских прожектов его предложение звучало несерьезно и неоправданно аскетично. Но откуда мне, честолюбивому семикласснику, воспитанному бабушкой и пионерскими лагерями, было знать, что по истечении тридцати лет мое сердце будет взволнованно сжиматься каждый раз при виде аптечных витрин и любой медицинской атрибутики, а самыми увлекательными беседами станут беседы с врачами? К сожалению, инициировать эти беседы приходится, большей частью ссылаясь на интерес к собственному здоровью, которое, признаться, совсем меня не интересует в силу врожденного фатализма и приятия Промысла Божьего, милостивого и целесообразного. Но сколь упоительно мелодично звучат медицинские термины и сколь величественна геометрия прохладного хирургического инструмента, и даже характерный хруст вспарываемой этим инструментом живой плоти не в состоянии омрачить общего впечатления…

Что поделаешь, наша жизнь так умилительно скоротечна, что рассчитывать на реализацию еще и в медицине мне не приходится. Остаются только сплетни у аптечных прилавков, чтение справочников по клинической психиатрии и пожирание «на интерес» пищевых добавок. Их океан, и большую часть из них придумали люди более предприимчивые, нежели компетентные. Полагаясь на личный опыт, с присущей мне аристократической простотой смею утверждать, что среди всего представленного на витрине среднестатистической аптеки товара с трудом наберется десяток наименований препаратов, в полной мере соответствующих приложенным к ним инструкциям. Среди них: мелатонин, гинкго билоба, омега-3, йодомарин и пантогематоген. От мелатонина засыпаешь, гинкго билоба и йодомарин освежают мозг, омега-3 придает потрохам приятную упругость, а пантогематоген укрепляет суставы. Венчает список мультивитаминовая пилюля, на данное время лучше «Витрум». Да желтые с переходом в сепию солнцезащитные очки. Они предохраняют от депрессии, которая гарантирована вечно молочным небосклоном над столицей. О! Чуть не забыл: максимум движения, минимум свободного времени и декларативная неформальность во внешнем виде. Неформал по определению стоик, а это очень отвлекает от самокопания, что, в свою очередь, служит профилактикой великого множества неисцелимых недугов. Самые здоровые люди – на войне, за исключением атак и авианалетов.

Крайне искусительны транквилизаторы и антидепрессанты, но их сложно доставать, они исключают алкоголь и тянут в петлю. Был у меня клинический опыт ознакомления со всем спектром популярных успокоительных пилюль. Году этак в девяносто седьмом мне пришлось дважды гореть в самолете, после чего у меня появилась устойчивая неприязнь к путешествиям в «железных птицах». А летать было необходимо: я тогда шабашил на ОБСЕ и каждый месяц таскался в Европу. За неимением лучшего я поначалу крепко выпивал перед вылетом, но вскоре понял, что так лишусь печени и здравого смысла, плюс меня бесконечно раздражала постоянная беготня по малой нужде. Тогда я пошел к своему старинному другу Мише М., который в свободное от борьбы за легализацию легких наркотиков время возглавлял психоневрологическое отделение в одной из московских больниц.

– Михаил! – обратился я к нему. – Мне нужна пилюля от самолетов. Очень сильная пилюля.

– Братское сердце, – ответил он. – Проблема в том, что пилюль тьма, но какая тебе подходит, поди знай! Мы такие разные. Все пробовать надо.

Так и поступили: я приходил каждые сорок восемь часов к нему, он лез в сейф и выдавал пилюлю для пробы. Я ее употреблял, анализировал и делал заметки в органайзере. После трех месяцев исследований я пришел к следующим заключениям. За Америку можно не беспокоиться: ее убьет прозак – самое идиотское изобретение за всю историю фармакологии, рассчитанное на тупых иждивенцев, и без того лишенных воображения. С Европой тоже проблема: если там продолжат пожирать ксанакс, то прорастут в землю – он тотально лишает воли к жизни. Особняком держится Германия с золофтом: золофт, естественно, для арийцев – превращает их в отдельную деталь карбюратора или тормозной системы. Гы-гы! Обожаю метафоры! С золофтом надо хитрее: до употребления списком записать необходимые к реализации действия, включая прием пищи.

В общем, к концу третьего месяца у Миши кончились лекарства, а я понял, что мой летный недуг к депрессии не относится и фокус наших исследований стоит перевести на транквилизаторы. Тут все и срослось. Оказалось, что транквилизаторы являются естественной пищевой добавкой каждого живущего на зарплату врача и необходимости в их изучении нет. Мне было предложено меню из шести наименований, из которого я без труда выбрал алпразолам с клоназепамом и закрыл вопрос. С тех пор я летаю не то чтобы с удовольствием, но без отвращения. Вдумчиво летаю. Ну вот. Пока все. Надеюсь, что мой подход к здоровому образу жизни дает необходимый материал для предположения, каким бы я был перспективным врачом, если бы получил соответствующее образование. Хотя, скорее всего, меня бы увлекли всякого рода экспериментальные исследования, потому что состоим мы из какой-то недолговечной ерунды, и наука просто обязана поскорее перевести наши хлипкие тела сначала в цифровую, а потом и в энергетическую форму.

А пока, любезный читатель, глотайте БАДы горстями (что не примется, то выйдет естественным путем), сливайте плохую кровь на рингах или татами (жизнь дозирует экстрим, но лучше, если это происходит под наблюдением опытного тренера), работайте до полного изнеможения, ешьте и пейте всё без разбору себе в удовольствие, одевайтесь вызывающе и отбросьте прочь надежду, что медицина вам поможет. Она бы помогла, живи мы ветхозаветными сроками, а так у нас, по грехам, времени-то на одну кружку Эсмарха. Глупо тратить это время на что-либо, кроме поиска смысла жизни, который, как известно, в жизни самой.

P. S. У моего папы был друг – однокурсник по Военно-медицинской академии имени Кирова, профессор, венеролог. Так вот, его терапевтическим козырем был метод «выжженной земли». Он искренне полагал, что наиболее серьезные заболевания не терпят конкуренции, и всем прививал сифилис – для последующего исцеления малыми, но регулярными дозами пенициллина. Профессор имел серьезные шансы стать спасителем мира, но безжалостный к аморальщине коммунистический режим лишил его ученых званий и практики. Так что он давно не у дел. Я с ним встретился в Риме этой весной, где он с супругой праздновал бриллиантовую свадьбу.

Поработители мечты

Если ты не видел наш рассвет, ты никогда не поймешь, что мы вкладываем в слово «бессмертие». Отчего наши сердца полны восторженного покоя и безудержной отваги? Отчего мы засыпаем счастливыми?

Для нас, малыш, эта жизнь – вынужденное ожидание последней битвы! Самой прекрасной битвы в истории мира! Где мы шагнем в огонь Армагеддона, славя милость Создателя и разрушая все на Его пути! Мы – опадающая к ногам Творца последняя искра Всемирного пожара, облегченный выдох Победителя, первый луч солнца, отраженный в Его поднятом клинке.

А потом? Никто не пишет, что будет потом. А потом будет рассвет. Первый рассвет нового мира. Каким мы его ждем всю историю существования нашего народа, малыш. Обычный, как счастье святого, рассвет. Без противоречий. Необретаемая линия перехода из черного в белый, другая сторона радуги.

Рассвет начинается с понимания, что он скоро наступит. Нечто непередаваемое, но очевидное заполняет сознание, побуждая нас к изменению линии поведения по отношению к миру. Проще говоря: светает, малыш.

Рассвет – это химическая реакция. Как ноты в мелодии. И эта мелодия так приятна, что вызывает тонкий хлад на кончиках твоих нейролептических сетей. Проще говоря: мурашки, малыш.

И, разумеется, прохлада. Это уже из области физики. Поэзия возникновения частицы ниоткуда. Проще говоря: это как мысль, малыш. Прохлада стелется из самых темных уголков леса, сковывая звонкой паутиной еще теплые от света луны камни. Превращая их на мгновение в зеркала, которые отражают ту самую – другую – сторону радуги, где черное переходит в белое. Проще говоря: отцветает папоротник, малыш.

Тут повсюду волшебство. Большие изменения, неизбежны парадоксы. Кто-то зовет единорога, кто-то сажает цветы в открытом космосе. Территория бытийного хаоса, родина законов физики. Но для коренного населения, то есть для нас, это как раз не важно. Важно, что словосочетание «не может быть» не имеет для нас смысла.

Слышишь, как растут кристаллы, трескучий шепот трещинок, сквозь которые пробивается росток энергии, которому когда-то суждено превратиться в молнию?

Или чувствуешь, как утекающие дымчатыми ручьями в лес тени уносят за собой самые глубокие, предрассветные, сны грешников? Все во всем, случайное в определенном, целое в частичном. Смешливый прищур воспаленных глаз смертельно раненного героя и послевкусие первого поцелуя на губах разбуженной королевы. Монотонное кружение мельничного круга в самом отдаленном уголке Вселенной, на окраине родной деревни. Мы не победили смерть. Мы поработили ее мечтой. Мы воздвигли нерушимые монолиты теонов по всему миру. Каждый теон содержит генные образцы сотни поколений нашего народа и всех, кто также пожелал увидеть наш рассвет. Каждый теон охраняют армии героев, способных в одиночку победить цивилизации. Вся история теонов – это история очагов добродетели и величия. Воспитания единомыслия и абсолютной преданности идее.

Так благороден человек еще не был никогда. Сегодня для миллионов твоих предков наступит самый главный рассвет в их жизни. Вместе с первыми лучами солнца мы вернем им эту жизнь, и они получат все, чему научилось человечество за прошедшие тысячелетия, малыш.

Они заселят галактики, создадут империю, заслужат Императора и под его знаменами будут сражаться на стороне Бога в последней битве Апокалипсиса.

Ты все это увидишь, малыш, если Господь вернет тебе душу. Но это мы с тобой поймем только на рассвете. Это, быть может, будет последнее, что мы с тобой увидим. Но согласись: это того стоило!!!! Fantasia & FugueinG-minor. BWV542 (в исполнении HelmutWalcha).

Мы – народ, который знает свою историю в обратном порядке: от будущего к прошлому. Поэтому, наверное, нам так импонирует Средневековье. Индустриальная готика в одежде современных женщин – хороший стиль. Это целомудренно и оттого сексуально. Многодетные семьи тому подтверждение. По первому пониманию. Мы – логики, нас заводят неразрешимые задачи.

Если вы никогда не видели нашей грозы, вы никогда не поймете нас. Способностей наших безумных душ к падению на самое дно бездны, где все законы мироздания теряют свой первоначальный смысл, и к стремительному взлету в запредельные высоты, где из рубиновых хвостов сгорающих комет Кто-то непостижимо Великий сплетает полотно реальности. Поначалу припекает ласковое, как поцелуй младенца, солнце. Потом свет начинают перекрывать рыхлые белые облака. Потом их становится больше, они сбиваются в компании, пока очередной порыв ветра окончательно не сформирует их в огромные пегие массивы. И они словно выманивают из-за горизонта грозовой фронт, отливающий по рваным краям сталью. Вскоре мерцающую сталь прикрывают косые шторы проливных дождей. По мере своего приближения гроза начинает засасывать в себя звуки. Первыми исчезают все звуки присутствия человека – шумы автомобильных двигателей на дороге, гул невидимых аэробусов, продирающихся сквозь тучи к аэропортам, вслед за ними смолкает лес и замирает поле. Над головой беззвучно бурлит жуткий пепельно-желтый водоворот, постепенно сворачиваясь спиралью вокруг еще невидимого центра. Испуганно вскрикнет птица неподалеку, пронзительно скрипнет дверной петлей ржавый флюгер, словно приоткрывая дверь для редких, но огромных капель теплого дождя. И дождь принесет с собой запах свежерасколотого камня. А потом наступит невыносимо долгая пауза.

Ощущение времени появляется, только когда чего-то ждешь. Чего-то самого главного, способного изменить всю жизнь раз и навсегда. И в данный момент это главное – возникший на мгновение в центре царящего наверху хаоса округлый прорыв, сквозь который виден черный бездонный космос и бесконечно далекие, пульсирующие разными цветами звезды. Единственное, чего хочется тебе в этот момент по-настоящему, – это разорвать себе руками грудь, вырвать еще агонизирующее сердце и с диким восторженным воплем протянуть его навстречу первому удару молнии. Ты не думаешь о смерти, тебе неведомы страх и сомнение, ты просто хочешь стать сопричастным окружающему тебя величию. Стать частью этой неописуемой силы, порождающей и уничтожающей миры, стирающей грань между очевидным и предполагаемым, проявляющейся в сладковатом привкусе березового сока и мерцании сапфира, сотворенного из капли жирной венозной крови, на долю секунды, на время ее падения до прохладного мрамора ступеней храма, сочетающей ответственность личного выбора с импульсивным порывом разъяренной толпы. Самому стать этой силой, пожертвовав своей уникальностью во славу ее могущества. Все остальное так неважно, так незначимо, так оскорбительно логично для истинного понимания самого себя. Нет, если вы никогда не видели нашей грозы, вы никогда не заглянете в наши души. Но подумайте: хотите ли вы этого?

Красавец и чудовище

И снова тема тем. И снова хочется по существу. И снова особо нечего сказать. Кроме правды, разумеется, а поскольку настоящей правды никто, кроме Бога, знать не может, ограничусь перечислением фактов и своими вычурными комментариями. Обижался ли я вообще так, чтобы до самого дна души, до корневой системы? Да нет. Глупо. Если быть объективным, обижаешься всегда на что-то конкретное, а значит, имеющее основание в самом тебе. Глупо обижаться на самого себя. Разве что сетовать. Тем не менее тридцать лет назад я решил стать волшебником, но поскольку я был психически здоровым ребенком, то выбрал самую близкую по профилю работу – кинорежиссера. На этот выбор меня подвиг монолог волшебника в исполнении ныне покойного Янковского. Много лет спустя, снимаясь с ним в фильме «Царь», я рассказал Олегу Ивановичу, какое влияние на мою жизнь оказало его творчество. «Боже! – царственно вздохнул он. – Я породил чудовище!»

Не дерзну оспаривать классика, но всему есть логическое объяснение. В моем случае оно выглядело так: ко времени, когда я завершил свое обучение во Всесоюзном государственном институте кинематографии, отчизна ввалилась, как пьяный мужик в пивную, в эпоху звонких девяностых. Все, чему нас учили в институте, оказалось невостребованным. Во всяком случае, идеалы точно. Те, перед кем художники отчитывались, как перед ангелами на Страшном суде, перестали именоваться не множественным, но уважительным словом «зритель» и превратились в однородную, коричневую, дурно пахнущую массу с погоняловом «электорат». А доминирующей характеристикой стали не терзания так и недопонятых почвенников и евразистов, а количество голов с ушами. Признаться, еще пару лет я не замечал этих изменений и продолжал гореть искусством, хоть прикуривай. Тогда были сделаны фильмы «Урод», «Нога», «Мусорщик», «Дух», «Мытарь» и т. д.

Отрезвился поздно, но категорически. Основал с друзьями компанию по снабжению состоятельных и тщеславных соотечественников политкреативом, что было несложно, поскольку предшествующие наработки в этой области сводились только к знанию принципов демократического централизма. Быстро наколотил денег и мотанул по миру, как и положено всем молодым и разочарованным. Онегинский период закончился поножовщиной в пабе и десятидневной отсидкой в тюрьме под Ольстером, где я имел длительную беседу с одним из активистов ирландской Республиканской партии, который пересказал мне своими словами все тот же монолог волшебника из «Обыкновенного чуда», хотя и говорил мне рыжий, щербатый дядька о целях и задачах ирландских патриотов в их борьбе с английскими оккупантами. Я понял, что, несмотря на то что мудрецы давно не сигают в пропасть из любви к истине, а корпят над созданием силиконовых сисек, и солдаты попирают смерть не из любви к Родине, а отстаивая права на нефтяную трубу искренне презирающего их ворья, мне-то задачи никто не отменял.

И по возвращении в отчизну я опять ушел с головой в кинопроизводство. Поскольку на тот момент кинопроизводство в основном занималось обслуживанием половых партнерш нашей лыковой олигархии, я за два-три года заработал все необходимые для самоуважения кинопремии и позволил себе всласть подурить. Меня мотало по жанрам и методикам, стилям и ритмам. В глубине души я руководствовался довольно прагматичными мотивами – отшлифовать мастерство и, когда мир таки опомнится, быть во всеоружии. Но годы шли, а факторы силиконовых сисек и трубы оставались доминирующими. Мало того, многие из моих же непримиримых соратников «в борьбе за это» составили на «это» прайс и все силы своего таланта бросили на эстетизацию процесса погружения раскаленных паяльников в задницы должников и духовных терзаний всякой мрази, разбогатевшей на старушечьих гробовых копейках. Причем, что вообще не укладывалось у меня в голове, они продолжали складывать губки куриной жопкой, если кто-то не видел режиссерской версии «Жертвоприношения» столь почитаемого ими Андрея Арсеньевича Тарковского. Буду честным: некоторое время я пытался принять их мировоззренческую конструкцию как очередной виток эволюции, но меня хватило ненадолго. От путаницы в голове начал пить горькую.

Из бездны меня вытащил Ролан Антонович Быков, которого я с тех пор и поныне считаю своим учителем. Как-то я признался ему в непреодолимом желании активировать ядерную бомбу в центре «Мосфильма» и вычеркнуть заранее эту позорную главу из будущего учебника истории. На это он мудро посоветовал проявить милосердие и всеми силами своего таланта помочь отечественному кинематографу достичь критической точки, по прохождении которой этот вид искусства либо вернется к прежним идеалам, либо канет в Лету – что, собственно, и происходит сейчас. Тогда же я написал сценарии «Даун Хаус», «ДМБ» и снялся в «Восьми с половиной долларах». Как и следовало ожидать, упомянутые работы имели успех, а я бросил пить. Но вскоре Ролан Антонович умер, а организованный им Центр детского фильма стал заниматься чем угодно, кроме детского кино, и меня вновь обуял сплин. Благо ненадолго – я женился и с головой погрузился в религию, где чувствовал себя довольно комфортно, пока не был приглашен в Православное информационное телевизионное агентство в качестве автора и ведущего передачи «Канон».

С этого начались новые разочарования, похлеще прежних. Я видел, как измываются над людьми, но так как это происходило там… Это повод для отдельного материала, который я, естественно, никогда не напишу, уважая институт Церкви, не несущий ответственности за нескольких подонков, паразитирующих на вере и верующих людях. Только один случай, который взорвал мне мозг и стал последней каплей, переполнившей чашу терпения. В то время как руководители ПИТА покупали себе последние модели «Мерседесов» и квартиры в центре столицы, сотрудники агентства падали в голодные обмороки, поскольку им по пять месяцев не платили зарплату, ссылаясь на то, будто телеканал-покупатель не отдает деньги. При этом набожное начальство через слово поминало Спасителя и неистово крестилось по любому случаю. У нашего оператора умер годовалый младенец, несчастный отец в слезах просил триста долларов на похороны, но благообразный начальник, опять сославшись на волю Божью, отказал ему. Оператор похоронил ребенка в гробу, сколоченном из ящика стола.

Меня тогда не было в Москве, иначе я бы до сих пор отбывал срок за убийство. Но, вернувшись, я тут же ушел из этой адской конторы, за что был публично осужден в прицерковной прессе как извращенец и наркоман. Я зарекся когда-либо сочетать по существу вопросы веры и профессии. Мне очень повезло с духовным отцом. В конце концов, Богу было угодно, чтобы я стал священником, хотя, признаться, в данном случае Его воля непостижима: я не хотел быть священником, потому что хорошо знал себя и считал, что для этого великого удела я недостаточно внутренне воспитан. Но, так или иначе, я им стал и честно служил десять лет, а потом сам подал Святейшему прошение отстранить меня от служения, пока я снимаюсь в кино. Будем считать, что в моем лице Церковь провела определенный эксперимент и сочла подобное совмещение невозможным. Есть нюансы, действительно препятствующие этому. Как единственный в истории Церкви священник, три года сочетавший этот долг с работой актера, знаю по личному опыту: да, это невозможно. И не по причине какой-то особой греховности актерской деятельности, а по более обыденной причине – неготовности общества принять подобное сочетание.

Но вернемся к теме. Обида. Обидно за тех восемнадцатилетних мальчишек, первокурсников, гордо стоящих на краю крыши институтского общежития и смотрящих на горизонт, в полной уверенности, что когда-то они создадут великие киношедевры, которые перевернут сознание миллионов и сделают мир лучше. Не сделали, не перевернули. Один умер в тотальной нищете от цирроза печени и похоронен, как собака, в общей могиле на окраине Щелково, другой стал одним из аляповатых символов окончательно победившего общества потребления и наживы. Без всякой перспективы и в первом, и во втором случае. Вот что по-настоящему обидно.

Тест Эрато

Я искренне считаю, что хороший текст можно спеть. Именно по этой причине поэзию я возношу до уровня осиянной вершины на пирамиде литературы. Однако соблюдаю определенного рода предосторожности в обращении с поэтическими конструкциями.

Когда-то эти смешные суеверия я выразил словами персонажа своей пьесы – Максимилиана Столпника: «Мне гадалка нагадала, что я создам девятьсот девяносто девять достойных, законченных произведений, поэтому стихи не пишу. Стихи тоже считаются».

Поэзия – это поэзия. По качеству поэтического слога несложно и авторский «уровень допуска» выяснить. Бывает, автор начитанный, и гражданская позиция у него имеется, а песни от него не допросишься. Докладами ограничивается о состоянии современной литературы. Но докладами душу не насытишь – сухомятка. Душа до пиров охоча. А на пирах поэзия – первое блюдо, перед экстатическим танцем хорезмийской хромоножки.

Помню свое первое стихотворение:

По стеклянной плоскости ходят горы ватные,

ходят горы ватные

в дали невозвратные.

Лет десять мне было, и я жил в деревне у бабушки, где учился в школе за три километра от дома. И каждый день я возвращался после уроков через поле, над которым осенью и весной неторопливо ползли пепельные громады грозовых массивов. Вот малышу ангелы и навеяли.

Следующий свой поэтический опыт я произвел уже перед выпускными экзаменами. К тому времени я уже определился с будущей профессией и дотошно исследовал все доступные способы самовыражения. После непродолжительных экспериментов с рифмованными форматами я пришел к выводу, что поэзия может нести вспомогательные функции в творческом процессе, однако, несомненно, подлежит искусственной имитации. В подтверждение своей теории я на скорую руку организовал несколько композиций, стилизованных под «золотой» и «серебряный» век. Получилось предсказуемо хорошо:

Скажи мне что-нибудь, скажи,

В твоих устах пустяк – загадка,

Коньяк, в закуску шоколадка,

Намек и сердцем на ножи.

Скажи мне что-нибудь, скажи,

Не голос слушаю, но звуки,

В предчувствии прекрасной муки

Словами голову вскружи.

Скажи мне что-нибудь, скажи,

Тут не придумаешь некстати,

В четыре шага от кровати

И в четверть шага от души.

Было лестно через несколько лет узнать, что композитор Таривердиев (Царствие ему Небесное) написал музыку на вышеприведенные строки, о чем мне сообщила теща, вернувшись как-то с его концерта в Доме ученых.

Или:

Зима, декабрь, все идет.

Года, часы, недели.

Из конфетти пурга метет

И ватные метели.

На тополях пустые гнезда,

Тоска, игрушками звени,

Срывай серебряные звезды

Из алюминиевой фольги.

Удовлетворившись результатами проведенных исследований, я отложил поэзию до случая и обращался к ее помощи большей частью по нуждам бытового характера. Так, предположим, дабы сберечь силы на мелких мировоззренческих декларациях, я сложил свой гимн, который годами использовал по случаю, вместо тоста.

Я иду с канделябром мимо мусорных куч,

Я изыскан в манерах, я духами пахуч.

Меня ждет королева, с балдахином кровать,

Я иду с канделябром, мне на все наплевать.

От природы отличаясь завидным трудолюбием, но не презрев юношеские утехи, я сочинил нечто беспроигрышное, неоскорбительно лишая объект вожделения объективности, если оная вообще существует.

Ваши речи до боли земные,

Ваши ручки способны на шалость,

Ваши глазки настолько пустые,

Что невольно рождается жалость.

Но Вы что-то сумели нарушить,

И я стал белый свет ненавидеть.

Почему мне Вас хочется слушать,

Почему мне Вас хочется видеть?

Все, что можно, на свет извлекая

Из немногих непознанных истин,

Мне открылась одна – но какая?!

Ты же любишь, Иван Охлобыстин.

Вышеприведенное сочинение экономило мне от получаса до недели, в зависимости от характера и воспитания барышни. Не премину заметить, что воспитанные девушки экономили времени значительно больше, отчего ценились выше. Особенно волоокие выпускницы Московской консерватории и смешливые слушательницы Высшей школы КГБ.

Неумолимый, как возрастной остеохондроз, опыт принудил меня еще к трем-четырем сочинительским опытам, но исключительно по вопросам службы. Были созданы: патриотический спич в амфибрахии, демократические частушки и столь же благозвучный, сколь и лицемерный приветственный сонет, с набором сменных шапок под фамилии начальствующих чинов.

Чуть позже я милостиво освободил стихию поэзии от административной нагрузки, тем более что платежеспособное человечество окончательно утратило вкус к форматам, превышающим временной зазор между сглатыванием и последующим вдохом. На определенный период я исключил поэзию из списка личных заинтересованностей. Да, собственно, не факт, что поэзия существовала тогда.

Конечно, всегда оставались авангардисты и эстрадные поэты-песенники. Однако и те и другие имели к поэзии такой же интерес, как инспекторы ГИБДД к порядку на проезжей части. К чести поэтов-песенников, своих позиций они не скрывали, отчего отечественная словесность обогатилась десятком-другим неологизмов, на основе которых возникло новое понимание звучания слова «кофе», а словари Ожегова канули в Лету. О деятельности авангардистов вспомнить нечего, кроме них самих, что, я уверен, образовательной, а уж тем более художественной пользы принести не может. Никого, кроме себя, они не любили, и стихи их не пелись ни в каком состоянии. Разумеется, имелись исключения из общего правила, такие как Михаил Генделев, чьи стихи также не пелись, но этот принципиальный недочет с лихвой компенсировался душевным светом, исходившим от самого поэта. Правда, меня не оставляет ощущение, что Михаил, человек более чем разумный, менее всего на свете хотел делиться своим творчеством с окружающими. А если это и происходило, то исключительно по причине необоримых аргументов со стороны любимых им людей. От него тупо ждали чуда, не понимая, что этим чудом является сам Миша.

Через несколько лет мое поэтическое исцеление инициировал я сам. Чувство прекрасного входит в список необходимых для выживания вида качеств. Но писал я редко и по случаю. Какому-нибудь особо выдающемуся случаю. Методом проб и ошибок выбрал форму персидской газели и, поскольку настоящей поэзии достойна только любовь, выражался в ней.

Почему ты уходишь? Что с нами?

Пламя съело поле ржаное,

Мною снова играет скука,

Руку читает, как книгу гадалка.

«Жалко. Что с твоими глазами?»

Пламя съело поле ржаное,

Ноет ветер, забившись за трубы,

Грубо сбивая ритм и мешая слово.

Снова придется идти пустырями.

Пламя съело поле ржаное.

Строю дом, куда не смогу возвращаться.

Снятся дороги в поле.

Вот так вот бесстрашно выражался. А чего по главному вопросу мелочиться?! Чай не вороны – триста лет не жить.

После женитьбы жанровая ниша оказалась вакантной, и я написал только одно стихотворение, да и то для заставки религиозно-публицистической передачи «Жития святых», которую снимал на деньги, вырученные от продажи своей машины, находясь в уверенности, что смогу пристроить отснятые передачи на какой-нибудь респектабельный канал, чего, естественно, сделать не смог, за отсутствием в России таковых. Стихотворение бесплатно зачитывал Олег Павлович Табаков, за что его и без того мною почитаемая личность стала для меня одним из эталонов благородства и великодушия.

Искреннее нежелание телевизионного руководства разделить мой религиозный энтузиазм не изменило моего отношения к миру духовному, как позже этого не смогли сделать и тысячи других персоналий, чаще всего под предлогом борьбы за «чистоту веры», но, по сути, просто не имеющих даже желания подумать о чем-то хорошем. Черти, короче.

Стихотворение звучало так:

В порывах юности беспечной,

Я жизнь свою писал с листа

И верил сердцем бесконечно

В реальность подвига Христа.

И время шло, и я менялся,

И был я беден и гоним,

И покорял, и покорялся,

И сам любил, и был любим.

Но помнил – истина проста —

Реальность подвига Христа.

Больше я стихов не писал. Слишком честный жанр для этой жизни.

P. S. Бог нас любит, а любовь выше справедливости, иначе как объяснить то, что мы еще живы.

Content

Иван Иванович Охлобыстин
Улисс

Улисс (задумчивый роман)

Записки на полях и лесах (очерки душевной жизни)

Бронзовые трубы

Вкус. Откровенная брехня

Вот и все, что я могу сказать о сексе

Дача

Тень вождя (дачное поверье)

Как мы с кумом в Тамбов ездили карате судить

Короче, не жил

Крылья ангела

Дачное поверье о русалке из озера Счастья

Папа

Пилюли

Поработители мечты

Красавец и чудовище

Тест Эрато