Отесса Мошфег

Мой год отдыха и релакса

© Гилярова И., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящаю Люку.

Моему единственному.

Если ты хитер, или богат, или удачлив,

Ты можешь нарушать установленные людьми законы.

Но сокровенные законы души

И всем известные законы природы

Не может нарушить ни один человек,

Нет, не может ни один…

Джони Митчелл. Волк, который живет в Линдси

Глава первая

Когда бы я ни просыпалась, среди ночи или днем, то, шаркая, проходила через светлый мраморный холл своего дома, шлепала один квартал по улице, сворачивала за угол и заходила в бакалейную лавку, которая никогда не закрывалась. Брала два больших кофе со сливками и с шестью порциями сахара, проглатывала первый стакан кофе в лифте, поднимаясь к себе в квартиру, а второй пила не спеша — смотрела фильмы, грызла мелкое печенье в виде фигурок зверушек и принимала тразодон, и амбиен, и нембутал, пока не засыпала снова. Так я утратила представление о времени. Шли дни. Недели. Минуло несколько месяцев. Иногда, впрочем, я заказывала что-нибудь из тайского ресторана, находившегося на противоположной стороне улицы, или салат с тунцом из гастронома на Первой авеню. Я пробуждалась и обнаруживала в сотовом голосовые сообщения из парикмахерских или спа-салонов, подтверждавших время моего визита. Видимо, я записывалась к ним в полусне. Я добросовестно звонила и все отменяла; я ненавидела это делать, поскольку ненавидела разговаривать с людьми.

В самом начале этой фазы я меняла постельное белье раз в неделю и отправляла в стирку грязное. Меня успокаивало шуршание рваных пластиковых мешков на сквозняке в гостиной. Я любила вдыхать запах свежих простыней, когда засыпала на софе. Но через какое-то время мне показалось слишком хлопотным собирать грязное белье, одежду и запихивать в бельевой мешок. Урчание же моей собственной стиральной машины тревожило сон. Тогда я стала просто выбрасывать свои грязные трусики. Все мое старое нижнее белье почему-то напоминало мне о Треворе. Одно время меня доставала назойливая сеть «Виктория сикрет» — оттуда в прозрачном пластике присылали сексуальные тонги цвета фуксии или лайма и ночные рубашки в стиле тедди или беби-долл. Я запихивала эти маленькие упаковки в шкаф и ходила без нижнего белья. Случайная доставка (я не помнила, чтобы делала заказ) от «Барни» или «Сакса» обеспечила меня мужскими пижамами и многим другим: кашемировыми носками, футболками с графическим узором и дизайнерскими джинсами.

Я принимала душ от силы раз в неделю. Я перестала выщипывать брови, осветлять волосы, перестала делать эпиляцию воском, перестала причесываться. Никаких увлажняющих кремов и скрабов. Никакого бритья. Я нечасто выползала из квартиры. Я подключила автоплатеж для всех своих счетов. Я заранее перевела годовой налог на недвижимость за свою квартиру и за старый дом моих умерших родителей. Деньги от арендаторов этого дома каждый месяц поступали на мой текущий расчетный счет. Я числилась безработной, каждую неделю звонила в специальную роботизированную службу и нажимала цифру 1, что означало ответ «да» на стандартный вопрос, действительно ли я пыталась найти работу. Пособия хватало на покрытие требующейся от меня суммы на оплату всех лекарств и на кофе из бакалейной лавки. Плюс к этому еще существовали инвестиционные средства. Финансовый консультант моего покойного отца следил за ними и присылал ежеквартальные отчеты, которые я никогда не читала. У меня также была куча денег на сберегательном счету — достаточно, чтобы прожить несколько лет, пока я не предприму что-нибудь кардинальное. Помимо всего, я могла воспользоваться внушительным кредитом по карте «Виза». Так что причин беспокоиться о деньгах не было.

Я вошла в «спящий режим» в середине июня 2000 года. Мне было двадцать шесть лет. Сквозь сломанную планку жалюзи я видела, как умирало лето и наползала холодная и серая осень. Мои мышцы усыхали. Простыни на постели пожелтели, хотя обычно я засыпала перед телевизором на софе с обивкой в сине-белую полоску. Когда-то я купила эту софу в высококлассном салоне «Потери барн», а теперь она стала продавленной, и ее покрывали пятна пота и кофе.

В часы бодрствования я почти ничего не делала, только смотрела фильмы. Я не могла смотреть обычные телепрограммы. Особенно в самом начале. Телик слишком будоражил меня, я, словно маньячка, хватала пульт, щелкала кнопки каналов, хмурилась и злилась. И ничего не могла с собой поделать. Единственные новости, которые я была в состоянии читать, — это сенсационные заголовки в местных газетах, валявшихся в бакалейной лавке. Я быстро просматривала их, пока платила за кофе. Буш против Гора в президентской гонке, умер кто-то важный, похищен ребенок, сенатор стырил деньги, известный спортсмен бросил беременную жену. В Нью-Йорке что-то происходило — там всегда что-то происходит, — но это никак не касалось меня. Для меня существовало лишь блаженство спячки, а реальность отступала на задний план и затрагивала мое сознание так же мимолетно, как фильм или случайное сновидение. Ведь очень легко игнорировать то, что тебя не заботит. Бастовали служащие подземки. Налетел и выдохся ураган. Мне все равно. Город могли захватить инопланетяне или тучи саранчи, и я заметила бы это, но меня подобное совершенно не тронуло бы.

Если мне требовались новые пилюли, я выбиралась в аптеку «Райт эйд», что в трех кварталах от дома. Болезненное мероприятие. Я шла по Первой авеню, и все во мне сжималось. Я была словно новорожденный ребенок — мне причиняли боль свет и воздух, весь мир казался враждебным, все резало глаза. Я полагалась на алкоголь только в дни таких вылазок — стаканчик водки перед выходом, потом я шла мимо маленьких бистро, кафешек и лавок, куда заглядывала прежде, когда еще делала вид, будто веду нормальную жизнь. Во всех прочих ситуациях я старалась ограничивать свои передвижения радиусом одного квартала от моей квартиры.

В бакалейной лавочке работали молодые египтяне. Помимо моего психиатра доктора Таттл, подруги Ривы и консьержей в моем доме, египтяне были единственными, кого я регулярно видела. Все они были в какой-то степени красивыми, а некоторые даже очень: квадратные подбородки, черные брови-гусеницы, орлиный взор. Их было с полдюжины — скорее всего, родные братья или кузены. Их стиль жизни меня отталкивал. Они носили футболки, короткие кожаные куртки, кресты на золотых цепях и слушали поп-музыку по радио Z100. И у них не наблюдалось абсолютно никакого чувства юмора. После моего переезда в этот квартал они поначалу заигрывали со мной, причем весьма навязчиво. Но когда я начала появляться с непромытыми глазами и корками на губах в уголках губ, они перестали мной интересоваться.

— У тебя тут что-то прилипло, — сообщил мне однажды утром один из этих египтян, стоявший за прилавком, и длинными коричневыми пальцами указал на свой подбородок. Я только отмахнулась. Позже я обнаружила, что на моем лице коркой запеклась зубная паста.

Несколько месяцев египтяне вяло, полусонно опекали меня, а потом стали звать меня «босс» и с готовностью принимали мои пятьдесят центов, когда я просила продать одну сигарету, что делала довольно часто. Я могла бы ходить за кофе в другие места, выбор велик, но мне нравилась эта лавка. Она находилась близко, кофе там был довольно плохой, но мне не хотелось сталкиваться с людьми, заказывающими бриоши или латте без пены. Здесь не было никаких сопливых детишек или шведских гувернанток. Никаких стерильных профессионалов, никаких влюбленных парочек. Кофе в этой лавке предназначался для рабочего класса: консьержей и разносчиков, водителей автобусов и экономок. Воздух там был тяжелым от запаха дешевых чистящих средств и сырости. Я могла облокачиваться на запотевшие морозильные камеры с мороженым, леденцами на палочке и пластиковыми стаканчиками со льдом. Над прилавком, за дверцами из прозрачного плексигласа, хранилась жвачка и сладости. Тут не менялось ничего: аккуратные ряды сигарет, рулоны скретч-карт, двадцать брендов бутилированной воды, пиво, хлеб для сэндвичей, отделение с мясными продуктами и сыром, которые никогда никто не покупал, лоток с черствыми португальскими роллами, корзинка с упакованными в пластик фруктами, целая стена журналов, которых я избегала. Я не хотела ничего читать, кроме газетных заголовков. Я шарахалась от всего, что могло затронуть мой интеллект либо вызвать у меня зависть и волнение. Я жила, зарыв голову в песок.

Время от времени у меня в квартире появлялась Рива с бутылкой вина и заявляла, что хочет составить мне компанию. Ее мать умирала от рака. Это было одной из причин, почему мне не хотелось ее видеть.

— Ты забыла, что я приеду? — вопрошала Рива, протискиваясь мимо меня в гостиную, и включала свет. — Ведь мы договорились вчера, неужели не помнишь?

Мне нравилось звонить Риве, когда начинал действовать амбиен, либо солфотон, либо что-нибудь еще. По ее словам, я хотела говорить с ней о Харрисоне Форде или Вупи Голдберг, которая ей тоже нравилась.

— Вчера вечером ты рассказала целиком сюжет «Неукротимого». Ты изобразила сцену, где они едут в авто, ну, с кокаином. Никак не могла остановиться.

— Эмманюэль Сенье там потрясающая.

— Вчера ты мне именно это и говорила.

При появлении Ривы я испытывала облегчение и раздражение одновременно. Вероятно, так чувствует себя человек, когда кто-то приходит к нему, когда он уже почти совершил самоубийство. Нет, о самоубийстве я не помышляла. На самом деле мое поведение было актом самосохранения. Так я надеялась спасти себе жизнь.

— Немедленно марш под душ, — говорила Рива, направляясь на кухню. — А я выброшу мусор.

Я любила Риву, но она мне больше не нравилась. Мы с ней дружили с колледжа, достаточно, чтобы у нас имелась общая история, сложный электрический контур из неприязни, воспоминаний, ревности, отказов и нескольких платьев, которые я дала ей поносить и которые она обещала отдать в чистку и вернуть, но так никогда и не вернула. Рива работала старшим помощником в страховой брокерской фирме в Мидтауне. На ее шее сидело красное родимое пятно в форме Флориды. Она была единственным ребенком в семье, увлекалась фитнесом, жевала жвачку, что обеспечивало ей дисфункцию челюсти и дыхание, пахнущее корицей и зеленым яблоком. Она любила заваливаться ко мне, расчищать себе место на кресле, отпускать комментарии насчет состояния квартиры, утверждать, что я еще больше похудела, и жаловаться на свою работу, все время подливая себе вино.

— Никто не понимает, как мне тяжело, — говорила она. — Все считают само собой разумеющимся, что я всегда должна быть жизнерадостной. Между тем эти задницы думают, что могут обращаться как с грязью со всеми, кто стоит ниже них на служебной лестнице. А я должна хихикать, быть милой и рассылать их факсы? Да хрен с ними, чтоб они сдохли! Гореть им в аду!

Рива крутила любовь с ее боссом, мужчиной среднего возраста, с женой и ребенком. Она не утаивала, что страшно втрескалась в него, но старалась скрыть их связь. Как-то раз она показала мне его фото в брошюре их фирмы — высокий, широкоплечий, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, синий галстук, а лицо такое невыразительное, такое скучное, словно у пластикового пупса. У Ривы была слабость к мужикам старше нее, как, впрочем, и у меня. Наши ровесники, утверждала Рива, слишком банальные, слишком эмоциональные, слишком ревнивые. Я могла бы понять ее пренебрежительное отношение к ровесникам, но сама никогда не встречала такого парня. Все мои мужчины, молодые и не очень, были равнодушными и неприветливыми.

— Ты сама холодная, как рыба, вот в чем причина, — объясняла Рива. — Подобное притягивает подобное.

Впрочем, в роли подруги Рива тоже была слишком эмоциональной, банальной и ревнивой, но при этом неимоверно скрытной и властной. Она не могла или просто не пыталась понять, почему я все время хотела спать, и она всегда с чувством морального превосходства призывала меня прислушаться к ее критике нездорового образа жизни, за который я так цеплялась. В то лето, когда я впала в спячку, Рива предостерегала меня, что я «испорчу тело и не смогу носить бикини». «Курение убивает». «Тебе надо чаще выходить на свежий воздух». «Достаточно протеина в твоей диете?» И все в том же духе.

— Я не маленькая, Рива.

— Просто я беспокоюсь за тебя. Потому что мне не все равно. Потому что я люблю тебя, — говорила она.

Мы с Ривой познакомились в первый год учебы, и за все это время она ни разу не призналась мне в каком-то своем желании, хотя бы отчасти грубоватом, негламурном, хотя была далека от совершенства. «Она не отличается чистотой лилии», как сказала бы моя мать. Мне давно было известно, что у Ривы склонность к булимии. Я знала, что она мастурбировала электрическим массажером для шеи, потому слишком смущалась и не могла зайти в секс-шоп и купить вибратор. Я знала, что она сидела по уши в долгах еще с колледжа, много лет превышала кредитные лимиты и крала тестеры из отдела косметики в магазине здоровой пищи в Верхнем Вест-Сайде, рядом с ее домом. Я видела наклейки тестеров на разных флакончиках и упаковках в ее огромной косметичке, которую она вечно таскала с собой, куда бы ни шла. Она была рабыней условностей и мечтала о том, что повышает статус, и для такого места, как Манхэттен, в этом нет ничего удивительного, но меня это особенно раздражало. Именно поэтому мне было трудно ценить ее ум. Буквально одержимая брендами, стремлением «соответствовать», «вписаться», Рива регулярно наведывалась в Чайна-таун, чтобы заполучить очередную дешевую подделку новой дизайнерской сумочки. Как-то раз она подарила мне на Рождество кошелек от «Дуни энд Бёрк», а потом купила нам обеим одинаковые поддельные брелоки «Коуч».

По горькой иронии, стремление Ривы быть «классной» всегда ее подводило. Когда-то я пыталась ей втолковать, что вымученное изящество — не изящество, что шарм — это не стиль прически, он либо есть, либо его нет. Чем больше ты стараешься быть стильной, тем более нелепо выглядишь. Ничто так не оскорбляло Риву, как природная красота вроде моей. Когда мы с ней смотрели однажды на видаке «Перед рассветом», она сказала:

— Ты знаешь, что Жюли Дельпи феминистка? Может, поэтому она такая костлявая. Не думаю, что ей дали бы эту роль, будь она американкой. Видишь, какие у нее руки? Здесь никто не потерпит обвислых рук. Ведь это убийственно. Все равно что целлюлит.

— Неужели ты чувствуешь себя счастливой оттого, что у Жюли Дельпи обвисшая кожа на руках? — спросила я.

— Нет, — ответила она, немного подумав. — Счастьем я бы это не назвала. Скорее это удовлетворение.

Зависть была единственным, что Рива, кажется, не считала нужным прятать от меня. С самых первых месяцев нашей дружбы, когда я сообщала ей, что случилось нечто хорошее, в ответ она настолько часто со стоном произносила «как несправедливо», что это превратилось в ее девиз, звучавший в любой ситуации. Эти слова становились мгновенной реакцией на мои высокие итоговые баллы по результатам экзаменов, на новый оттенок губной помады, последнюю подделку дизайнерской вещицы, мою дорогую стрижку. «Как несправедливо». Я в шутку скрещивала пальцы и выставляла их между мной и Ривой, словно защищаясь от ее зависти и злости. Как-то я спросила у нее, не связана ли ее зависть с тем, что она еврейка, и не думает ли она, что мне, с моим англосаксонским происхождением, легче живется.

— Дело не в моем еврействе, — помнится, ответила она. Это происходило ближе к окончанию нашей совместной учебы, когда я попала в список лучших, хоть и пропускала половину занятий, а Рива завалила завершающий тест. — Дело в том, что я жирная. — Но это было неправдой. Вообще-то она была очень хорошенькая.

— По-моему, тебе надо больше заботиться о себе, — заявила она однажды, навестив меня, когда я пребывала в полусонном состоянии. — Знаешь, я не могу это делать за тебя. Что тебе нравится в Вупи Голдберг? Ведь она даже не забавная. Тебе надо смотреть фильмы, которые повысят твое настроение. Например, с участием Остина Пауэрса. Или Джулии Робертс и Хью Гранта. Ты сейчас вдруг стала, как Вайнона Райдер в «Прерванной жизни». Но на самом деле ты похожа скорее на Анджелину Джоли. Там у нее тоже русые волосы.

Вот как она выражала свою озабоченность моим состоянием. Еще ей не нравилось то, что я сидела «на таблетках».

— Тебе вообще-то не нужно смешивать алкоголь с лекарствами, — говорила Рива, приканчивая вино. Я позволяла ей выпить всю бутылку. В колледже она называла посещение баров своей терапией. Она могла одним махом осушить коктейль из виски с лимонным соком. Между порциями выпивки она глотала адвил. Она утверждала, что это повышает ее порог терпимости. Пожалуй, Риву можно было назвать алкоголичкой. Но насчет меня она была права. Я подсела на пилюли. В день я глотала их около дюжины. Но все было под контролем, как мне казалось. Я делала это абсолютно открыто. Просто мне хотелось все время спать. У меня был план.

— Я не нарик какой-то, я не опустилась, — оправдывалась я. — Просто взяла на год тайм-аут. Для отдыха и релакса.

— Счастливая, — с завистью проговорила Рива. — Я бы тоже не прочь отдохнуть от работы и просто гулять, смотреть фильмы и дрыхнуть целыми днями, но что поделаешь. Я не могу позволить себе такую роскошь. — Опьянев, она закидывала ноги на кофейный столик, скидывала на пол мою грязную одежду и нераспечатанную почту, бубнила и бубнила про своего Кена и пересказывала мне последний эпизод их мыльной оперы под названием «Офисный роман». Она хвасталась тем, как классно собирается провести выходные, жаловалась, что нарушила диету и теперь ей придется тратить еще больше времени на фитнес, чтобы сбросить вес. Потом принималась со слезами говорить о матери:

— Я уже не могу разговаривать с ней, как раньше. Мне так грустно. Я страдаю от одиночества. Я ужасно одинокая.

— Мы все одинокие, Рива, — возражала я. И это было правдой. Я была одинока, она тоже. Больше ничем утешить ее я не могла.

— Знаю, мне надо готовиться к самому худшему. Прогноз плохой. И не думаю, что получу полную картину ее болезни. Я просто в отчаянии. Мне так хочется, чтобы рядом со мной был человек, который обнимет меня, понимаешь? Неужели это смешно?

— Ты зациклена на том, чего тебе не хватает, — говорила я. — Меня это огорчает.

— И потом Кен. У нас все так непонятно. Я просто не могу этого вынести. Лучше покончить с собой, чем остаться одной, — ныла она.

— У тебя хотя бы есть выбор.

Иногда мы заказывали салат в тайском ресторане — если у меня было настроение — и смотрели фильмы по платному каналу. Вообще-то я предпочитала смотреть мои видеокассеты, но Риве всегда хотелось увидеть что-нибудь «новенькое», и «крутое», и «говорят, хорошее». В эти месяцы для нее стало предметом гордости то, что она была в курсе новостей о жизни звезд и культурных событий, а я нет. Она знала все последние сплетни о знаменитостях и все модные тенденции. Мне же было наплевать на это. Рива штудировала «Космо» и смотрела «Секс в большом городе». Она знала все о красоте и «умении жить». Ее зависть была весьма оправданной. По сравнению со мной она считала себя обделенной привилегиями и по-своему была права. Я выглядела, как модель, у меня были деньги, которые достались мне без всякого труда, я носила настоящую дизайнерскую одежду, была в числе первых по истории искусства, а значит, «культурной и образованной». А вот Рива жила на Лонг-Айленде, была восьмой из десяти, но называла себя настоящей нью-йоркской штучкой и получала высокие оценки по экономике. Она именовала это «лидерством по азиатскому занудству».

Рива жила на другом краю города, в доме без лифта, на четвертом этаже. В ее квартире пахло пропитавшейся потом спортивной одеждой, картофельными чипсами, лизолом и духами «Томми гёрл» с цветочным ароматом. Хоть она и дала мне второй комплект ключей, когда поселилась там, я была в ее квартире всего раза два за пять лет. Рива предпочитала приезжать ко мне. Подозреваю, ей очень нравилось, что ее узнавал мой консьерж, нравилось входить в шикарный лифт с золотыми кнопками и смотреть, как я превращаю в хлев мою престижную квартиру. Не знаю, что было у нее на душе. Я не могла избавиться от нее. Она обожала меня и в то же время ненавидела. Мою борьбу с депрессией она считала жестокой пародией на ее собственные неудачи. Я добровольно выбрала одиночество и бесцельное существование, а Рива, несмотря на все усилия, просто не могла добиться того, чего хотела, — у нее не было ни мужа, ни детей, ни успешной карьеры. Так что, когда я впала в спячку, думаю, Рива испытывала некоторое удовлетворение, с надеждой наблюдая, как я превращалась в безвольного слизня. Мне было неинтересно состязаться с ней, но она раздражала меня, поэтому мы спорили. Вероятно, так бывает, когда у тебя есть сестра, человек, который любит тебя настолько, что тычет носом во все твои недостатки. Даже в выходные, если засиживалась допоздна, она отказывалась остаться ночевать. Впрочем, я и сама этого не хотела, но она всегда устраивала из этого спектакль и намекала, что на ней лежит ответственность, хоть мне этого никогда не понять.

Как-то вечером я сняла ее «Полароидом» и сунула снимок за раму зеркала в гостиной. Рива увидела в этом проявление любви, а на самом деле фото напоминало мне, как мало радости приносит мне ее общество, когда у меня возникало желание позвать ее к себе после просмотра очередного фильма.

— Я дам тебе на время мой набор CD, повышающих уверенность в себе, — обещала она, если меня охватывала тревога.

У Ривы была слабость к книгам в духе «помоги себе сам» и курсам, где новейшие диеты обычно сочетались с советами по профессиональному совершенствованию и напутствиями в налаживании романтических отношений, чтобы научить молодых женщин, «как полностью раскрыть свой потенциал». Через каждые несколько недель у Ривы кардинально обновлялась жизненная парадигма, и мне приходилось выслушивать новые откровения.

— Старайся понять, когда ты устала, — посоветовала она мне однажды. — Многие женщины часто растрачивают себя в такие дни до последней капли.

Среди жизненно важных наставлений в брошюре «Используйте как можно полнее ваш день, леди» был совет планировать в воскресенье, что ты станешь носить на работу в течение недели.

— Благодаря этому тебе не придется ломать голову по утрам.

Честное слово, я терпеть не могла, когда она говорила такое.

— И пойдем со мной в «Сейнтс». Сегодня вечер для леди. Девушки бесплатно пьют до одиннадцати. Там ты почувствуешь себя гораздо лучше. — Она любила давать патентованные советы, разрешающие напиться до потери пульса.

— Я никуда не хочу идти, Рива.

Она опустила взгляд на свои руки, покрутила кольца, почесала шею и уставилась себе под ноги.

— Мне скучно без тебя, — сказала она, и ее голос чуть дрогнул. Может, она рассчитывала этими словами тронуть мое сердце. Но я весь день принимала нембутал.

— Пожалуй, нам не нужно больше дружить. — Я потянулась на софе. — Я долго думала об этом и не вижу смысла продолжать все это.

Рива села рядом, сложив руки на коленях. Помолчав пару минут, она подняла на меня взгляд и потерла пальцем под носом — она делала так, когда была близка к слезам. Она словно увидела перед собой Адольфа Гитлера. Я натянула через голову свитер и скрипнула зубами, стараясь не рассмеяться, пока она скулила, хныкала и пыталась взять себя в руки.

— Я твоя лучшая подруга, — плаксиво проговорила она. — Ты не должна выбрасывать меня из своей жизни. Это саморазрушение.

Я поправила свитер и затянулась сигаретой. Она помахала рукой перед лицом и демонстративно закашлялась. Потом повернулась ко мне. Она пыталась набраться храбрости и посмотреть в глаза противнику. Я заметила страх в ее глазах, словно она видела перед собой черную дыру и боялась в нее упасть.

— По крайней мере, я пытаюсь что-то изменить и чего-то добиться, — произнесла она. — Помимо сна, чего ты вообще хочешь от жизни?

Я предпочла не заметить ее сарказм.

— Я хотела стать художником, но у меня нет таланта, — ответила я.

— Тебе действительно нужен талант?

Пожалуй, это было самым разумным, что Рива когда-либо говорила мне.

— Да, — кивнула я.

Она встала, прошла на мысочках через гостиную и осторожно закрыла за собой дверь. Я проглотила несколько таблеток ксанакса, сжевала пару крекеров и уставилась на смятое сиденье пустого кресла. Затем встала, поставила «Жестяной кубок» и стала смотреть вполглаза, задремывая на софе.

Рива позвонила через полчаса и оставила голосовое сообщение, сказав, что она уже простила мне нанесенную ей обиду, что беспокоится о моем здоровье, любит меня и не бросит «несмотря ни на что». Я слушала ее голос, и у меня свело челюсти, словно я несколько дней скрипела зубами. Может, так и было. Потом я представила, как она шныряла по супермаркету, выбирая продукты, которые проглотит и тут же извергнет из себя. Ее верность была абсурдной. Но благодаря ей мы и держались вместе.

— У тебя все будет хорошо, — успокаивала я Риву, когда она сообщила, что ее мать начинает третий курс химиотерапии.

— Не глупи, — говорила я, когда у матери Ривы метастазы проникли в мозг.

Я не могу вспомнить конкретно какое-нибудь событие или происшествие, напрямую повлиявшее на мое решение залечь в спячку. Поначалу мне просто хотелось приглушить успокоительными таблетками собственные мысли и суждения, поскольку из-за постоянного раздражения я невольно ненавидела всех и вся. Я надеялась, что жизнь станет более сносной, если мой мозг будет медленнее оценивать окружающий мир. В январе 2000 года я начала посещать доктора Таттл. Началось все совершенно невинно: я чувствовала себя несчастной, меня раздирали тревоги, и мне было необходимо сбежать из тюрьмы собственного рассудка и тела. Доктор Таттл подтвердила, что в этом нет ничего необычного. Нельзя сказать, что она была хорошим доктором. Ее фамилию я нашла в телефонной книге.

— Вы поймали меня в подходящий момент, — сообщила она, когда я позвонила ей в первый раз. — Я как раз закончила ополаскивать посуду. Откуда у вас мой номер?

— Из справочника «Желтые страницы».

Мне нравилось думать, что я нашла доктора Таттл случайно, что нас свела судьба, может, даже божественное провидение, хотя на самом деле она была единственным психиатром, ответившим на мой звонок в одиннадцать вечера. В тот вторник я отправила поздно вечером дюжину сообщений на автоответчики. Но только доктор Таттл сняла трубку.

— Самая большая угроза для мозга в наши дни — все эти микроволновые печи, — объяснила мне в тот вечер по телефону доктор Таттл. — Микроволны, радиоволны. Еще вышки сотовой связи, пронизывающие нас неизвестно какими частотами. Впрочем, это не моя область знаний. Я лечу психические заболевания. Вы работаете в полиции? — поинтересовалась она.

— Нет, я работаю у арт-дилера в Челси, в одной галерее.

— Вы из ФБР?

— Нет.

— Из ЦРУ?

— Нет, а что?

— Я просто обязана задать эти вопросы. Вы из наркоконтроля? Из Управления по контролю за продуктами и лекарствами? Из Бюро страховых преступлений? Из Национальной организации по борьбе с мошенничеством в сфере здравоохранения? Вы частный детектив, нанятый частным лицом или властью? Вы работаете на медицинскую страховую компанию? Вы наркодилер? Наркозависимая? Вы врач? Вы студентка медицинского колледжа? Хотите достать таблетки и накормить ими агрессивного бойфренда или босса? Вы из НАСА?

— По-моему, у меня бессонница. Вот моя основная проблема.

— И к тому же у тебя зависимость от кофеина? Я угадала?

— Не знаю.

— Вот и продолжай пить кофе. Так будет лучше всего. Если ты сейчас бросишь, то просто слетишь с катушек. У людей с настоящим расстройством сна бывают галлюцинации, они теряют представление о времени, и обычно у них плохая память. Это сильно портит им жизнь. У тебя похожая картина?

— Иногда я чувствую себя мертвой, — сказала я ей, — и ненавижу весь мир. Это идет в зачет?

— О да, идет. Определенно. Я уверена, что смогу тебе помочь. Но я всегда прошу моих новых пациентов прийти ко мне на пятнадцатиминутную консультацию. Мне необходимо убедиться, что мы подходим друг другу. Это бесплатно. Еще я рекомендую тебе взять в привычку вести записи, чтобы не забывать о моих назначениях. Если захочешь отменить визит, ты должна это сделать за двадцать четыре часа. Пользуешься стикерами? Такими клейкими бумажками для заметок? Купи себе стикеры. Еще мне надо получить твою подпись под кое-какими договорами и соглашениями. Прямо сейчас запиши это.

Доктор Таттл велела мне явиться к ней на следующий день в девять утра.

Ее кабинет находился в жилой многоэтажке на Тринадцатой улице, недалеко от метро «Юнион-сквер». Это была мрачноватая гостиная, облицованная деревянными панелями, с фальшивой викторианской мебелью, плюшевыми котиками, лиловыми свечами, веночками из мертвых лиловых цветов, горшочками с ароматической смесью и стопками старых журналов «Нэшнл джиографик». Ванная комната была увита искусственными растениями и утыкана павлиньими перьями. На умывальнике, рядом с куском потрескавшегося сиреневого мыла, на раковине морского моллюска стояла деревянная плошка с арахисом. Помнится, меня это поразило. Свои личные туалетные принадлежности доктор прятала в тумбе под умывальником — в большой плетеной корзинке лежали несколько видов противогрибковых присыпок, рецептурный стероидный крем, шампунь, мыло и лосьоны с запахом лаванды и фиалки, зубная паста с фенхелем. Жидкость для полоскания рта тоже рецептурная. На вкус она оказалась похожей на морскую воду.

В тот первый раз, когда я познакомилась с доктором Таттл, на ней был шейный ортез из поролона — после «неприятности с такси», и она держала на руках жирного полосатого кота, «ее старичка», как она его представила. Она показала мне на крошечные желтые конвертики в приемной.

— Когда будешь приходить, пиши на конверте свое имя и вкладывай в него чек. Платежи идут туда. — Она постучала по деревянному ящичку на ее письменном столе. В такие ящички в храмах собирают пожертвования на свечи. Медицинская кушетка в кабинете была вся в кошачьей шерсти, а в изножье валялись маленькие куклы «под старину» с облупленными фарфоровыми лицами. На столе соседствовали обгрызенные плитки гранолы и пластиковые контейнеры с виноградом и кусками дыни, древний, как мамонт, компьютер и все те же географические журналы.

— Что привело тебя сюда? — спросила доктор. — Депрессия? — Она уже вытащила из ящика блокнот с бланками рецептов.

Мой план был прост — врать напропалую. Я все тщательно продумала. Сказала ей, что у меня уже полгода проблемы со сном, пожаловалась на нервозность и приступы отчаяния при общении с окружающими. Но как только я стала декламировать заученный заранее монолог, то сразу поняла, что во многом все так и есть. Я не страдала бессонницей, но была несчастна. Когда я пожаловалась доктору Таттл, то, странное дело, это принесло мне облегчение.

— Мне нужно что-нибудь такое, что успокаивает, я точно это знаю, — искренне сказала я. — А еще что-то, что приглушит потребность в общении. Я уже на пределе. Помимо всего прочего, я сирота. Вероятно, у меня посттравматическое стрессовое расстройство. Моя мать покончила с собой.

— Как? — спросила доктор Таттл.

— Порезала запястья, — солгала я.

— Хорошо, что ты мне это сказала.

У нее были рыжие кудри. Шейный корсет, который она носила тогда, был весь в пятнах от кофе и еды. Еще он выдавливал кожу на ее шее к подбородку. Лицо доктора напоминало морду бладхаунда — все в складках и обвисшее. Запавшие глаза прятались за очень маленькими очками в проволочной оправе и с толстенными линзами. Мне никогда толком не удавалось посмотреть ей в глаза, но подозреваю, что они были безумными, черными и блестящими, как у вороны. Ручка, которой она пользовалась, была длинная и лиловая с лиловым пером на конце.

— Мои родители умерли, оба, когда я училась в колледже, — продолжала я. — Это произошло несколько лет назад.

Казалось, она с минуту изучала меня; ее лицо было бесстрастным и неподвижным. Потом она перевела взгляд на свой блокнотик с рецептурными бланками.

— У меня прекрасные отношения со страховыми компаниями, — будничным тоном сообщила она. — Я знаю, как играть в их маленькие игры. Ты вообще когда-нибудь спишь?

— Едва ли, — ответила я.

— Сны?

— Только кошмары.

— Понятно. Сон — это ключ. Большинство людей нуждаются в долгом сне, от четырнадцати часов и больше. А в наше время все вынуждены вести неестественный образ жизни. Дела, дела, дела. Бегом, бегом, бегом. Ты, вероятно, слишком много работаешь. — Она что-то нацарапала в своем блокноте. — «Радость», — сказала доктор Таттл. — Мне это слово нравится больше, чем «веселье». «Счастье» я вообще не люблю тут использовать. «Счастье» — слишком цепкое слово. Тебе следует знать, что я отношусь к тем, кто понимает тонкую разницу в значении слов, если речь идет о состоянии человека. Конечно, главное — хороший отдых. Ты хоть знаешь, что означает слово «радость»? Р-А-Д-О-С-Т-Ь?

— Да. Типа «Обитель радости»[1], — сказала я.

— Печальная книжка, — заметила доктор Таттл.

— Я не читала.

— И не надо. Правильно.

— Я читала «Эпоху невинности».

— Так ты у нас образованная.

— Я училась в Колумбийском университете.

— Мне полезно это знать, но вот тебе в твоем состоянии толку от этого мало. Образование прямо пропорционально стрессу, тревоге, как ты, вероятно, уже поняла, посещая лекции в Колумбийском. Как у тебя с приемом пищи? Регулярно? Есть какие-либо ограничения из-за диеты? Когда ты вошла сюда, я подумала про Фарру Фосетт и Фэй Данауэй. Какая связь? Я бы сказала, что твой вес на двадцать фунтов меньше, чем положено по индексу Кетле.

— Думаю, аппетит появится, если я смогу спать, — сказала я. Это была ложь. Я и так спала по двенадцать часов, с восьми до восьми. А теперь надеялась получить препараты, которые помогут мне спать все выходные напролет.

— Ежедневная медитация лечит бессонницу у крыс, доказано экспериментально. Сама я не религиозна, но ты попробуй ходить в церковь или синагогу. Попроси совета, как обрести душевный покой. По-моему, квакеры разумные люди. Но держись подальше от всяких культов. Там часто устраивают ловушки и опутывают сетями молодых женщин. Как у тебя с сексуальной активностью?

— Не очень, — вздохнула я.

— Ты живешь близко от предприятия по переработке радиоактивных материалов? Или от высоковольтных линий?

— Я живу в Верхнем Ист-Сайде.

— Пользуешься подземкой?

Верно, я каждый день ездила на работу на метро.

— В замкнутом пространстве, где много людей, передается множество психических заболеваний. Я чувствую, что твой разум слишком уязвим. У тебя есть хобби?

— Люблю смотреть фильмы.

— Забавное хобби.

— А как они заставляли медитировать? — поинтересовалась я.

— Ты видела когда-нибудь грызунов в неволе? Родители пожирают своих детей. Но не будем их демонизировать. Они делают это из сострадания. Для блага всего вида. Аллергия у тебя есть?

— На клубнику.

Потом доктор Таттл положила лиловую ручку и уставилась в пространство, вроде бы глубоко задумавшись.

— Впрочем, отдельные крысы, — проговорила она, помолчав, — все же заслуживают демонизации. Некоторые крысиные индивиды. — Она снова взялась за ручку с лиловым пером. — В тот миг, когда начинаем делать обобщения, мы отказываемся от своего права на самостоятельность, индивидуальность. Надеюсь, ты меня понимаешь. Крысы очень преданы этой планете. Попробуй вот это, — сказала она, вручая мне пачку рецептов. — Не заказывай все сразу. Надо сделать это постепенно, чтобы не засветиться. — Она выпрямила спину, встала и открыла деревянную полку с образцами, вытряхнула на стол пузырьки с лекарствами. — Я дам тебе для маскировки бумажный пакет, — сказала она. — Сначала закажи рецепты с литием и халдолом. Курс лечения лучше начинать с ударной дозы. Тогда впоследствии, если нам понадобится испробовать какой-нибудь нестандартный препарат, для твоей страховой компании это не окажется сюрпризом.

Я не стану осуждать доктора Таттл за этот ужасный совет. В конце концов, меня никто не тянул к ней на веревке. Я по своей воле стала ее пациенткой. Она давала мне все, о чем я просила, и я была признательна ей за это. Наверняка где-то рядом были и другие доктора, но легкость, с какой я нашла ее, и немедленное облегчение, которое мне давали прописанные ею препараты, создавали у меня ощущение, что я нашла фармацевтического шамана, мага, волшебницу, колдунью. Порой я даже сомневалась, реально существует доктор Таттл или она плод моего воображения. Впрочем, в этом случае мне показалось бы странным, что я выбрала ее, а не даму, более похожую на одну из моих героинь, например, на Вупи Голдберг.

— Набери 9–1–1, если тебе станет плохо, — сказала доктор Таттл. — Включай по возможности здравый смысл. Трудно угадать заранее, как на тебя подействуют эти средства.

Поначалу все новые препараты, которые она мне назначала, я отыскивала в интернете и пыталась узнать, насколько вероятно, что я буду спать в тот или иной день. Но чтение лишало препарат магии. Из-за этого сон казался банальностью, просто очередной механической функцией тела, вроде насморка, поноса или сгибания сустава. «Побочные действия и предостережения», о которых сообщал интернет, подтачивали мою решительность. Беспокойство из-за них увеличивало объем моих мыслей, и это было совсем не то, на что я надеялась, глотая препараты. Так что я заказывала по рецепту такие препараты, как невропроксин, максифенфен, валдинор, силенсиор, и время от времени добавляла их к моему обычному фармацевтическому коктейлю, но чаще всего я принимала в больших дозах разное снотворное и добавляла к нему секонал или нембутал, если испытывала раздражение; валиум или либриум, если мне казалось, что я грущу; и пласидил, ноктек или милтаун, если страдала от одиночества.

За несколько недель я собрала внушительную библиотеку по психофармацевтике. На каждой наклейке был изображен спящий глаз, череп и скрещенные кости. «Не принимать при беременности», «принимать во время еды или запивать молоком», «хранить в сухом месте», «может вызывать сонливость», «может вызывать головокружение и тошноту», «не принимать с аспирином», «не измельчать», «не разгрызать». Любой нормальный человек встревожился бы и задумался, какой вред эти препараты нанесут его здоровью. Я не была по-детски наивной и не заблуждалась насчет потенциальной опасности. Моего отца сожрал рак. Я видела мать в больнице под капельницей, когда ее мозг уже умер. Я потеряла подругу детства — у нее отказала печень, после того как она принимала в старших классах школы ацетаминофен после средства от простуды. Жизнь — хрупкая и непрочная штука, следовало проявлять осторожность, я это знала, но готова была идти на смертельный риск, если это обещало сон целыми днями и возможность стать совершенно другим человеком. И я рассчитывала, что достаточно умна, чтобы вовремя понять, смогут ли меня убить какие-то препараты. Меня предостерегут кошмары, прежде чем это произойдет, прежде чем у меня откажет сердце, или мой мозг взорвется, или наполнится кровью, или вытолкнет меня из окна седьмого этажа. Я верила, что у меня все наладится и исправится, если я смогу спать целыми днями.

Я въехала в свою квартиру на Восемьдесят четвертой улице Ист-Сайда в 1996 году, через год после окончания Колумбийского. К лету 2000 года я ни разу не перекинулась ни одним словечком ни с кем из соседей — почти четыре года полного молчания в лифте. Поднимаясь или спускаясь с кем-то из них, мы неизменно словно отгораживались непроницаемой стеной и демонстрировали мистическое исчезновение из пространства. Моими соседями были в основном сорокалетние семейные пары без детей. Профессионалы с безупречной внешностью. Пальто из верблюжьей шерсти, черные кожаные портфели, шарфы от «Берберри» и жемчужные серьги. Жили там и несколько горластых, одиноких женщин моего возраста — я видела их иногда; они болтали по мобильным и выгуливали своих карликовых пуделей. Они походили на Риву, но у них было больше денег и, пожалуй, меньше комплексов. Квартал Йорквилл в Верхнем Ист-Сайде. Люди тут скованные, чопорные. Когда я шаркала по холлу в пижаме и шлепках, направляясь в бакалейную лавку, у меня возникало чувство, что я совершаю преступление, но я плевала на все. Кроме меня, неопрятными тут были лишь пожилые евреи, жившие в квартирах с контролируемой штатом арендной платой. Но я все еще оставалась высокой и стройной блондинкой, хорошенькой и молодой. Даже в самые худшие минуты я знала, что выгляжу хорошо.

Мой дом был восьмиэтажный, бетонный, с бордовыми маркизами и безликим фасадом. Он стоял среди чопорных таунхаусов, на каждом из которых висела табличка, требовавшая от собачников не позволять питомцам мочиться на ступеньки, так как это повредит песчаник, из которого они сделаны. «Давайте уважать тех, кто был до нас, а также тех, кто придет после нас», — гласила одна такая табличка. Мужчины ездили на работу в деловую часть города на арендованных машинах, а женщины увлекались ботоксом, увеличивали грудь и делали лазерную подтяжку влагалища, чтобы угодить своим мужьям и персональным тренерам; во всяком случае, так говорила Рива. Поначалу я надеялась, что Верхний Ист-Сайд оградит меня от конкурсов красоты и петушиных боев на арт-сцене, где я «работала» в Челси. Но жизнь здесь заразила меня местным вирусом. Поначалу я пыталась казаться одной из тех блондинок, которые быстро прохаживались по Эспланаде в спандексе, с блютусом в ухе. Я тоже гуляла, словно какая-нибудь самодовольная задница, и разговаривала — с кем? С Ривой?

По выходным я делала то, что полагалось делать в Нью-Йорке таким, как я, девушкам: я делала клизмы, массаж лица, подкрашивалась, потела в сверхдорогих тренажерных залах, лежала до одурения в хамаме, а вечерами ходила куда-нибудь в туфлях, которые резали мне ноги и вызывали боль в позвоночнике. Временами я встречала в галерее интересных мужчин. Я спала с кем попало, иногда чаще, иногда реже. Намека на «любовь» и близко не было. Рива часто заговаривала насчет того, что «пора устроить жизнь». Для меня это было смерти подобно.

— Я лучше буду одна, чем стану чьей-то приживалкой и проституткой, — заявила я подруге.

Но все же романтические волны захлестывали меня время от времени с Тревором, моим экс-бойфрендом, первым и единственным, который иногда появлялся у меня. Мне, первокурснице, было всего восемнадцать, когда я познакомилась с ним на вечеринке в честь Хеллоуина в лофте возле квартала Бэттери-Парк. Я пошла туда с дюжиной девчонок из нашего общежития. Как и большинство костюмов на Хеллоуин, мой позволял прогуляться по городу одетой, как проститутка. Я нарядилась в детектива Риту, героиню Вупи Голдберг из «Смертельной красотки». В первой сцене фильма она идет на задание, переодевшись именно так, вот я и копировала ее. Я начесала волосы, надела облегающее платье, высокие каблуки, пиджак из золотой парчи и белые очки от солнца. Тревор был в костюме Энди Уорхола: светлый парик с короткими волосами, темные очки в массивной оправе, приталенная полосатая рубашка. Мое первое впечатление от него — умный, свободомыслящий, занятный. Потом все оказалось с точностью до наоборот. Мы вместе ушли с вечеринки и долго бродили по городу, врали друг другу про свою счастливую жизнь, ели в полночь пиццу, прокатились туда и обратно на пароме на Стейтен-Айленд и любовались восходом солнца. Я дала ему телефон нашей комнаты. Когда он через две недели наконец позвонил мне, я уже сходила с ума от любви. Он много месяцев держал меня на длинном, но крепком поводке — дорогие рестораны, иногда опера или балет. Он лишил меня невинности на лыжной базе в Вермонте в День святого Валентина. Опыт получился не самый приятный, но я верила, что Тревор знал о сексе больше, чем я. И когда он скатился с меня и сказал, что это было потрясающе, я ему поверила. Ему было тридцать три года, он работал в банке «Фудзи» во Всемирном торговом центре, носил приталенные костюмы, присылал за мной машину к дому, где я снимала комнату, потом в университетское общежитие для старшекурсниц, водил меня в рестораны и без всякого стыда занимался со мной сексом на заднем сиденье такси, которое оплачивал из средств компании. Я видела в этом подтверждение его крутости. Мои «сестры» в один голос говорили, что он «обаяшка». А меня впечатляло, что ему нравилось рассказывать о своих эмоциях — такого мужчину я еще не встречала.

— Моя мама совсем выжила из ума, вот почему мне так грустно. — Он часто летал по делам фирмы в Токио и навещал в Сан-Франциско свою сестру-близнеца. Подозреваю, именно она внушала ему, чтобы он не встречался со мной.

В первый раз он бросил меня через несколько месяцев, когда я еще не закончила первый курс — мол, я была «слишком маленькая и незрелая, и он не смог бы помочь мне справиться с моим одиночеством — слишком большая ответственность. Я заслуживаю встречи с человеком, который сможет поддержать мое эмоциональное развитие». Так что то лето я провела в родительском доме на севере штата и встречалась с парнишкой из школы, который интересовался, как «работает» женский клитор, был гораздо более чувственным, но не слишком терпеливым для успеха в сексе. Впрочем, мне помогло общение с ним. Я вновь обрела уверенность в себе, равнодушно используя этого мальчишку. Ко Дню труда в начале сентября, когда я перебралась в общежитие «Дельта-гамма», мы с Тревором снова были вместе.

В течение следующих восьми лет Тревор периодически понижал свою самооценку, встречаясь с женщинами старше него или ровесницами, а затем возвращаясь ко мне для подзарядки. Я всегда была доступна. Время от времени я встречалась с другими парнями, но среди них никогда не появлялось другого настоящего «бойфренда», если можно было считать таковым Тревора. Он никогда бы не согласился на подобный титул. Когда мы не общались, в колледже у меня находилось немало партнеров на одну ночь, но ничего серьезного. Когда я окончила университет и прыгнула во взрослую жизнь — уже осиротев, — я осмелела от отчаяния и часто просила Тревора вернуться ко мне. Я буквально чувствовала, как твердел его член, когда я говорила с ним по телефону и умоляла приехать и обнять меня. «Посмотрю, сумею ли я втиснуть его в нее», — говорил тогда он. Приезжал, и я дрожала от страсти в его руках, как ребенок, которым я и была тогда, испытывая благодарность за его признание, наслаждалась тяжестью его тела, когда мы оказывались вместе. Для меня он был словно божественный посланец, мой спаситель, душевный друг, кто угодно. Тревор с удовольствием проводил ночи в моей квартире на Восемьдесят четвертой улице Ист-Сайда; к нему возвращались вся его уверенность и бахвальство, которые он подрастерял в последней интрижке. Мне ужасно не нравилось это наблюдать. Однажды он сказал, что боится трахать меня «слишком страстно», поскольку не хочет разбить мне сердце. И он трахал меня методично, с самодовольством, а закончив, одевался, смотрел на свой пейджер, причесывал шевелюру и уходил.

Как-то я спросила у него: если бы ему пришлось выбирать на всю оставшуюся жизнь между минетом или обычным траханьем, что бы он выбрал?

— Минет, — ответил он.

— Ты совсем как гей, что ли? — удивилась я. — Тебя больше интересует рот, чем киска?

Он не разговаривал со мной несколько недель.

Но Тревор был высокий, метр девяносто. Он был аккуратный, спортивный и уверенный в себе. Я бы выбрала миллион раз его, а не этих идиотских хипстеров, которых постоянно вижу в городе и галерее. В колледже отделение истории искусства было набито молодыми парнями этой специфической категории. Скучные, лишенные обаяния интеллектуальные обсоски, они считали себя «альтернативой» мейнстримным богатеньким мальчикам и узколобым, прямолинейным парням с медицинского и доминировали в самых интересных отделениях Колумбийского. Я не могла избежать общения с ними, так как специализировалась на истории искусства. Они читали в метро Ницше, читали Пруста, читали Дэвида Фостера Уоллеса, роняя свои блестящие мысли в черный молескиновый карманный блокнот. Пивные животы и костлявые ноги, толстовки на молнии, синие куртки-бушлаты или зеленые армейские парки, кроссовки «Нью баланс», вязаные шапочки, матерчатые сумки, маленькие кисти рук, волосатые костяшки, может, татуировка головы оленя на вялом бицепсе. Они сами скручивали сигареты, кое-как чистили зубы, тратили сотню долларов в неделю на кофе. В «Дукат», галерею, откуда я ушла, они заявлялись со своими юными — обычно азиатскими — подружками. «Азиатская подружка означает, что у парня маленький член», — однажды сказала Рива. Я слышала, как они несли всякую чушь об искусстве. Они огорчались, видя чей-то успех. Они хотели стать влиятельными, популярными, обожаемыми, хотели, чтобы все восхищались их гениальностью. Но они с трудом могли смотреть на себя в зеркало. Подозреваю, что они все сидели на клонопине. Жили они главным образом в Бруклине — еще одна причина, почему я с радостью перебралась в Верхний Ист-Сайд. Тут никто не слушал «Молди Пичес». Всем было наплевать на иронию как художественное средство, или «Догму-95», или Клауса Кински.

Что хуже всего, те парни пытались выдать свою закомплексованность за «утонченность», и это срабатывало. Они содержали музеи и журналы, но меня готовы были нанять лишь тогда, когда думали, что я стану с ними трахаться. На вечеринках или в барах они меня игнорировали. Они невероятно увлекались беседой с такими же, как они, компаньонами, и можно было подумать, будто ставки так высоки, что в случае какого-нибудь их неправильного решения мир взорвется. Они всем своим видом показывали, что не отвлекаются на блондинок. Возможно, истина крылась в том, что они просто боялись вагины, боялись, что не смогут справиться с такой хорошенькой и розовой, как моя, что стыдились неадекватности своих чувств, боялись собственных членов, боялись себя. Они фокусировались на абстрактных идеях и усугубляли свои проблемы алкоголем, глуша ненависть к себе, которую предпочитали именовать экзистенциальной тоской. Легко было представить, как те парни мастурбировали на Хлою Севиньи, Сельму Блэр, Лили Собески. И на Вайнону Райдер.

Тревор, вероятно, мастурбировал на Бритни Спирс. Или на Дженис Джоплин. Я никогда не понимала его двуличия. А Тревор никогда не хотел «преклонить колени перед алтарем». Я могла бы пересчитать случаи, когда он снисходил до меня. Когда же он пытался это сделать, то даже не знал, как себя вести, зато упивался собственным великодушием и страстью, словно мое промедление с минетом было совершенно неприличным и возмутительным, тогда как он проявлял небывалую смелость и просто с ума от этого сходил. Его поцелуи были агрессивными и ритмичными, словно он учился целоваться по учебнику. Челюсть Тревора была узкой и квадратной, а подбородок — безвольным. Кожа ровная, загорелая, хорошо увлажненная, более гладкая, чем у меня. Ему почти не надо было бриться. От него всегда пахло парфюмерным магазином. Встреть я его сейчас, подумала бы, что он гей.

Но по крайней мере Тревор был искренним и наивным в своей браваде. Его не ужасали собственные амбиции, как тех хипстеров. И он умел манипулировать мной — я невольно уважала его за это, хотя и ненавидела по этой же причине.

Мы с Тревором общались, когда я соскользнула в спячку. Кажется, однажды, еще в самом начале, я звонила ему, находясь под черной вуалью амбиена, но не помню, ответил ли он. Мне нетрудно представить, что он нырнул в проблемную вагину сорока-с-лишним-лет, выбросив из головы все мысли обо мне, как в бакалее, не замечая этого, проходишь мимо полок с коробочками макарон с сыром или маршмеллоу. Я была для него вроде тех коробочек. Чепухой. Я не стоила траты калорий. Он говорил, что предпочитает брюнеток. «Они позволяют мне оставаться самим собой, — утверждал он. — Блондинки отвлекают. Так что твоя красота — это как ахиллесова пята. Слишком уж все очевидно. Я не хочу тебя обидеть. Но это правда. Слишком трудно смотреть мимо тебя».

Лет с пятнадцати я разрывалась между желанием выглядеть как избалованная белая американка, какой и была, и нищей бродяжкой, какой я себя чувствовала и какой стала бы, если бы у меня хватило смелости. После окончания колледжа я делала покупки в «Бергдорфе», «Барни» и дорогих винтажных бутиках в Ист-Виллидж. Результатом стал потрясающий гардероб, мой главный профессиональный капитал. Я без труда спикировала в галерею «Дукат», одну из дюжины галерей «изящных искусств» на Двадцать первой улице Вест-Сайда. У меня не было амбициозных планов стать куратором, карабкаться вверх по карьерной лестнице. Я просто пыталась как-то проводить время. Я думала, что если стану делать что-то нормальное — например, удержусь на работе, — то выморю из своей души ту часть меня, которая ненавидит все. Будь я парнем, возможно, занялась бы преступным бизнесом. Но я выглядела как модель на отдыхе. И оказалось чрезвычайно легко пустить все на самотек и никуда не стремиться. Тревор был прав насчет моей ахиллесовой пяты. Моя красота загнала меня в ловушку в мире, где выше всего ценится внешность.

Наташе, моей начальнице в «Дукате», было чуть за тридцать. Он взяла меня в галерею сразу, когда я пришла на собеседование. Мне было тогда двадцать два, я только что окончила учебу. Почти не помню наш разговор, но знаю, что я была в кремовой шелковой блузке, облегающих черных джинсах, туфлях без каблука — на случай, если я окажусь выше Наташи, что и подтвердилось, я была на полдюйма выше, — и крупных зеленых стеклянных бусах, которые набивали мне на груди синяки, когда я сбегала по лестнице в подземку. Я знала, что мне нельзя явиться на собеседование в платье или выглядеть чрезмерно стильно или женственно. Это вызвало бы только снисходительную усмешку. Наташа носила каждый день одно и то же — блейзер от Сен-Лорана и узкие кожаные штаны. Никакой косметики. Она была из тех загадочных этнических женщин, каких можно встретить почти в любой стране мира от Стамбула, Парижа, Марокко, Москвы до Нью-Йорка, Сан-Хуана или даже Пномпеня, различие будет лишь в прическе. Она легко говорила на четырех языках и, как я слышала, когда-то была замужем за итальянским аристократом, каким-то там бароном или графом.

Предполагалось, что искусство, которое представляла галерея «Дукат», должно провоцировать, разрушать устои, шокировать и эпатировать, но на самом деле здесь была только консервированная контркультурная фигня, «панк, но с набитым кошельком», ничего духоподъемного. Посетив галерею, можно было зайти за угол и купить уродующий тебя прикид от «Ком де Гарсон». Наташа наняла меня на роль мелкой сошки, и тех небольших усилий, какие я вкладывала в работу, было достаточно. Я была стильной конфеткой. Модным элементом интерьера. Я была сучкой, которая сидела за столиком и игнорировала тебя, когда ты входил в галерею, отпадной телкой с надутыми губками и в непонятных и крутых авангардных нарядах. Мне было велено изображать немую, если мне кто-то задаст вопрос. Увиливать, увиливать. Никогда не показывать прайс-лист. Наташа платила мне 22000 долларов в год. Не получи я наследства, должна была бы искать работу, где платят больше. И мне, вероятно, пришлось бы снимать в Бруклине жилье с кем-то на пару. Мне повезло, у меня были деньги моих умерших родителей, я понимала это, но все равно это вызывало у меня депрессию.

Звездой у Наташи был Пин Си, мохнаторылый двадцатитрехлетний парень из Даймонд-Бара, что в Калифорнии. Она считала его хорошим приобретением, потому что он был американцем с азиатскими корнями и его выгнали из Калифорнийского художественного института за стрельбу из ружья в студии. Он мог стать для галереи статусной фишкой.

— Я хочу, чтобы галерея стала более интеллектуальной, — объясняла Наташа. — Рынок все дальше отходит от эмоций. Теперь ставка на процесс, идеи и бренды. Мужественность, например, в явном тренде.

Работа Пин Си появилась в «Дукате» в рамках вернисажа под названием «Тело материи»; это была живопись брызгами а-ля Джексон Поллок, летевшими из его собственного эякулята. Он утверждал, что вставил крошечную дробинку с порошковым красящим пигментом в кончик своего пениса и мастурбировал на большой холст. Своим абстрактным картинам он давал броские названия, словно за каждой скрывался некий глубокий и темный политический смысл. «Кровавый прилив», «Зима в городе Хошимин», «Закат солнца над улицей Змея в Боснии». «Обезглавленный палестинский ребенок». «Прочь бомбы. Найроби». Все это была дребедень, но людям нравилось.

Наташа особенно гордилась «Телом материи», потому что все художники были моложе двадцати пяти лет и она открыла их сама. Наташа считала это доказательством ее дара открывать гениев. Единственная работа, которая мне понравилась на том вернисаже, принадлежала девятнадцатилетней Аиле Марвази, которая училась какое-то время в Институте Пратта: огромный белый ковер от «Крейт энд Баррел» с кровавыми следами ног и широкой кровавой полосой. По замыслу художницы, по нему словно протащили окровавленное тело. Наташа сказала мне, что кровь на ковре была человеческая, но в пресс-релизе об этом не написала.

— В Китае, кажется, можно заказать по интернету что угодно. Зубы. Кости. Части тела.

Кровавый ковер был оценен в 75 000 долларов.

Серия «Липкая пленка» Энни Пинкер состояла из мелких предметов, завернутых в пищевую пленку. В одной работе были крошечные марципановые фрукты и цепочки для ключа с лапками кролика, в другой — засушенные цветы и презервативы. Использованные и скрученные женские прокладки и резиновые пули. Бигмак с жареной картошкой и дешевые пластиковые четки. Молочные зубы художницы (во всяком случае, так она утверждала) и шоколадное драже «Эм-энд-Эмс» с рождественскими мотивами. Дешевые трансгрессии, доходившие до 25 000 долларов за штуку. Еще там висели большие фотографии манекенов, задрапированных в ткань мясного цвета, — автор Макс Уэлш. Этот был полным кретином. Я подозреваю, что он трахался с Наташей. В углу на низком постаменте стояла небольшая скульптура братьев Брахамс — пара игрушечных обезьянок, сделанных из лобковых волос людей. У каждой обезьянки, несмотря на шерсть, была заметна маленькая эрекция. Пенисы были сделаны из белого титана; в них были встроены камеры, направленные так, чтобы снимать промежность зрителя. Снимки выкладывались на веб-сайт. Пароль для входа на сайт, чтобы посмотреть снимки, стоил сто долларов. Сама пара обезьянок стоила четверть миллиона.

На работе во время перерыва на ланч я обычно дремала часик в кладовке под лестницей. «Дремала» — детское слово, но именно так и было. Тональность моего ночного сна часто менялась и отличалась непредсказуемостью, но всякий раз, когда ложилась вздремнуть в кладовке, я проваливалась прямо в черную пустоту, бескрайнее пространство небытия. В том пространстве я не ощущала ни испуга, ни подъема. У меня не было никаких снов. Никаких мыслей. Если бы у меня появилась какая-то мысль, я бы ее услышала, и ее звук вновь и вновь отзывался бы эхом, пока не исчез, поглощенный тьмой. Но ответа на нее не требовалось. Никакой пустой беседы с самой собой. Все было спокойно и мирно. Отверстие в шкафу обеспечивало стабильный приток воздуха, подхватывавшего запах свежего белья из соседнего отеля. Работы никакой не было, ничего, на что мне пришлось бы реагировать, тратить усилия, вообще ничего. И все же я сознавала небытие. Иногда мне снилось, что я просыпаюсь, и я чувствовала себя хорошо. Была почти счастлива.

Но реальное пробуждение было ужасным. Вся жизнь проносилась перед моим взором наихудшим образом, мозг сам собой наполнялся отвратительными воспоминаниями, и каждая мелочь приводила меня туда, где я была. Я пыталась припомнить что-то еще — более удачную версию, может, счастливую историю или просто такую же неудачную, но иную жизнь, которая все же была бы другой в этом новом варианте, — но это никогда не срабатывало. Я всегда оставалась собой. Иногда я просыпалась с мокрым от слез лицом. Хотя на самом деле я плакала только раз, когда будильник в моем сотовом вытащил меня из небытия. Тогда мне пришлось вскарабкаться вверх по лестнице, взять кофе на крошечной кухне и стереть из уголков глаз песчинки и грязь. Я всегда медленно приспосабливалась к флуоресцентному освещению.

Примерно год у нас с Наташей все шло хорошо. Больше всего ее расстроило то, что я заказала неправильные ручки.

— Почему у нас такие дешевые, скрипучие ручки? Они слишком громко скрипят. Неужели ты не слышишь? — Глядя с упреком, она встала передо мной.

— Извини, Наташа, — проговорила я. — Завтра я закажу другие, более тихие.

— Курьер «Федэкс» уже доставил почту?

Я редко могла ответить на такой вопрос.

Когда стала бывать у доктора Таттл, я спала в рабочие дни по четырнадцать-пятнадцать часов плюс еще час во время обеденного перерыва. В выходные я пробуждалась лишь на несколько часов. Да и в часы бодрствования я не совсем просыпалась, а пребывала в тумане, находясь между реальностью и сном. На работе я была ленивой, неряшливой, бестолковой, пустой. Мне это нравилось, но что-то делать стало проблематичным. Когда люди что-то говорили, мне приходилось мысленно повторять сказанное, чтобы смысл дошел до сознания. Я пожаловалась доктору Таттл на трудности с концентрацией внимания. Она сказала, что это, вероятно, из-за «тумана в мозгах».

— Ты достаточно много спишь? — спрашивала доктор Таттл каждую неделю, когда я приходила к ней.

— Так, с трудом, — отвечала я неизменно. — Эти препараты почти не уменьшают мою тревогу.

— Съедай банку нута, — советовала она. — Его еще называют турецким горохом. И попробуй вот это. — Она что-то нацарапала в своем блокноте с бланками. Диапазон лекарств, которые я потребляла, был впечатляющим. Доктор Таттл объяснила, как можно довести до максимума страховое покрытие. Надо сначала выписывать лекарства, уменьшающие побочное действие, и уж потом переходить непосредственно к тем, которые облегчают мои симптомы, — в моем случае это «изнурительная усталость вследствие эмоциональной слабости, плюс бессонница, что вызывает мягкий психоз и агрессию». Вот что она собиралась написать. Свой метод она называла экопрограммированием и говорила, что пишет статью, которая скоро появится «в гамбургском журнале». Так что она давала мне таблетки, которые были направлены против мигрени, предотвращали судороги, лечили синдром беспокойных ног и потерю слуха. Эти лекарства должны были расслабить меня настолько, чтобы я могла хоть в какой-то мере обрести «крайне необходимый покой».

Однажды в марте 2000 года я вернулась к своему столу в «Дукате» после полуденного визита в бездонную пропасть в кладовке и нашла то, что могло осветить дорожку к моему вероятному увольнению. «Спать надо ночью, — гласила записка, привет от Наташи. — Это рабочее место». Я не могу винить Наташу за желание уволить меня. К тому времени я спала на работе уже год. Последние несколько месяцев я перестала нормально одеваться. Я сидела за столом в толстовке с капюшоном и с макияжем трехдневной давности, размазанным вокруг глаз. Я все теряла, все путала. Я никуда не годилась. Я могла запланировать что-то и сделать совершенно противоположное. Я все портила. Практиканты встряхивали меня, напоминали, что я велела им сделать. «Что дальше?»

Что дальше? Я понятия не имела.

Наташа стала это замечать. Моя сонливость была удобна для общения с посетителями галереи, но не в тех случаях, когда требовалось расписаться за посылку или заметить, что кто-то пришел с собакой и та оставила отпечатки лап по всему полу. Такое случалось несколько раз. Кто-то проливал латте. Студенты-искусствоведы трогали руками картины, один раз даже поменяли местами инсталляцию из тонких CD-футляров у Джеррода Харви, сложив слово «хакер». Я заметила это и просто перемешала пластиковые футляры. Все обошлось. Но когда в заднем зале однажды днем расположилась бездомная тетка, Наташа об этом узнала. Я понятия не имела, сколько там просидела та женщина. Возможно, посетители принимали ее за элемент инсталляции. В конце концов, я заплатила ей пятьдесят баксов из лежавшей в галерее мелочи, чтобы она ушла. Наташа не могла скрыть раздражения.

— Когда сюда приходят люди, ты должна общаться с ними от моего имени и произвести впечатление. Ты знаешь, что на прошлой неделе тут был Артур Шиллинг? Он мне только что звонил. — Она наверняка считала, что я сижу на наркотиках.

— Кто?

— Господи. Изучай списки. Изучай фотографии известных мастеров, — воскликнула она. — Где упаковочный лист для барона? — Et cetera, et cetera.

Этой весной галерея устроила первый соло-вернисаж Пин Си — «Боувоувоу», — и Наташа следила за всеми деталями. Вероятно, она уволила бы меня раньше, если бы не была сильно занята.

Я как могла демонстрировала интерес и скрывала свой ужас, когда Наташа рассуждала о «собачьих экспонатах» Пин Си. Он таксидермировал породистых собак: пуделя, шпица, шотландского терьера, черного лабрадора, таксу. Даже маленького щенка сибирской хаски. Он долго работал над этим. Они с Наташей сблизились, поскольку его эякуляционные картины отлично продавались.

Во время инсталляции я подслушала, как один из практикантов шептал электрику:

— Ходят слухи, что художник берет собак щенками, выращивает их, потом убивает, когда они достигают определенного роста. Он запирает животных в большую морозильную камеру, потому что это самый гуманный метод эвтаназии, который не портит их экстерьер. Когда они оттаивают, он может зафиксировать их в любой позе, как захочет.

— Почему же он не травит их, не ломает шею?

Мне показалось, что такие слухи недалеки от действительности.

Когда собаки были установлены, провода подсоединены, вся электрика включена в сеть, Наташа погасила свет и включила каждую собаку. Из глаз несчастных выстрелили красные лазеры. Я гладила черного лабрадора, пока уборщицы подметали выпавшую собачью шерсть. Его морда была шелковистой и холодной.

— Пожалуйста, не надо гладить, — неожиданно сказал в темноте Пин Си.

Наташа взяла его за руку и принялась ворковать, что она готова к парочке протестов общества защиты животных и к статье в «Нью-Йорк таймс», что информационный шум дороже золота. Пин Си бесстрастно кивал.

В день открытия я притворилась больной. Казалось, Наташе было все равно. Она посадила на мое место Анжелику, анорексичную старшекурсницу Нью-Йоркского университета. Шоу имело «брутальный успех». Как написал один критик, «жестоко и забавно». Другой заметил, что работы Пин Си «знаменуют конец священного в искусстве. Этот извращенный ублюдок вытаскивает на свет дерьмо. Его уже называют новым Марселем Дюшаном. Но представляет ли интерес его вонь?».

Не знаю, почему я просто не уволилась. В деньгах я не нуждалась. Когда наконец в июне Наташа позвонила из Швейцарии и сообщила, что увольняет меня, я испытала облегчение. Вроде я накосячила с отправкой материалов прессы для ярмарки современного искусства «Арт Базель».

— Мне просто любопытно, на что ты подсела? — поинтересовалась она.

— Я просто реально устала.

— Что-то со здоровьем?

— Нет, — сказала я. А ведь могла бы наврать. Могла бы сказать, что у меня мононуклеоз или просто нарушение сна. Даже рак. Ведь все болеют раком. Но оправдываться было бесполезно. У меня не было веской причины цепляться за эту работу. — Ты отпускаешь меня?

— Я бы хотела, чтобы ты осталась до моего возвращения и за это время передала Анжелике все дела, показала файлы, ну, и все, что ты делаешь на компьютере, если делаешь.

Я нажала отбой, взяла горсть бенадрила, спустилась в кладовку и заснула.

Ох, сон. Ничто на свете не способно доставлять мне такое удовольствие, давать такую свободу, такие силы, чтобы чувствовать, двигаться, думать и мечтать, защищая от несчастий, подстерегающих в реальной жизни. Я не нарколептик — я никогда не сплю, когда не хочу этого. Скорее я сомниак. Сомнофил. Я всегда любила спать. Мы с матерью всегда наслаждались сном вместе, когда я была ребенком. Она была не из тех, кто мог сидеть и смотреть, как я рисую, или читать мне книжки, или играть со мной, или ходить на прогулку в парк, или печь печенье. Лучше всего мы с ней ладили, когда спали.

Когда я училась в третьем классе, моя мать, из-за какого-то молчаливого конфликта с отцом, позволила мне спать с ней в их постели, потому что, как она сказала, ей было проще будить меня по утрам — не приходилось вставать и проходить через холл. В тот год у меня набралось тридцать семь опозданий и двадцать четыре пропуска занятий. Тридцать семь раз мы с матерью просыпались вместе в семь утра, налитые свинцом и обессиленные, пытались встать, но падали на подушки и спали дальше под миганье мультиков на экране маленького телевизора на прикроватной тумбочке. Просыпались через несколько часов — шторы опущены, подушки на грубом бежевом ковре, — одевались в тумане и забирались в машину. Я помню, как она одной рукой разлепляла глаза, а другой удерживала руль. Я часто гадала потом, что с ней было в том году и не передала ли она мне тогда любовь к сну. Двадцать четыре раза мы просыпали звонок будильника, вставали после полудня и совершенно забывали о школе. Я целый день ела мюсли, читала или смотрела телик. Моя мать курила сигареты, разговаривала по телефону, тайком от нашей экономки брала бутылку вина с собой в ванную, ложилась в пенную воду и читала Даниэлу Стил или «Лучшие дома и сады».

В том году отец спал на софе в своем кабинете. Помню, его очки с толстыми стеклами поблескивали над дубовым столом, а их засаленные линзы увеличивали темное зерно древесины. Без очков я бы, вероятно, его и не узнала. Он был очень невзрачный — редеющие темно-русые волосы, рыхлые щеки, одна тревожная морщина, глубоко врезавшаяся в лоб. Морщина придавала ему озадаченный, но пассивный вид, как у человека, неожиданно попавшего в ловушку. Мне он казался ничтожеством, чужим человеком, потихоньку жившим в доме с двумя странными особами женского пола, понять которых он даже не надеялся. Каждый вечер он плюхал таблетку алкозельцера в стакан воды. Я стояла и смотрела, как она растворялась. Помню, я слушала шипенье, а он молча снимал подушки с софы и складывал в углу. Его скучная, бесцветная пижама волочилась по полу. Может, тогда он и заболел раком — несколько неправильных клеток сформировались во время неудобного ночного сна в гостиной.

Отец никогда не был ни моим союзником, ни поверенным, но тогда мне казалось, что этот много работавший человек был сослан на софу несправедливо, в то время как моя ленивая мать захватила огромную кровать. Я осуждала ее за это, но она словно обладала иммунитетом к ощущению вины и стыда. Думаю, ей многое сходило с рук благодаря ее красоте. Она выглядела как Ли Миллер, если бы Ли Миллер была домашней пьяницей. Вероятно, она винила моего отца, что он разрушил ей жизнь: она забеременела и бросила колледж, чтобы выйти за него замуж. Конечно, это было не обязательно. Я родилась в августе 1973 года, через семь месяцев после решения Верховного суда по делу Роу против Уэйда, снявшего запрет на аборты. Ее семья была типичной для загородного клуба южных баптистов, не чуравшихся алкоголя, — лесорубы с Миссури с одной стороны, нефтяники из Луизианы — с другой, — иначе, как я предполагаю, она бы от меня избавилась. Отец был на двенадцать лет старше матери. Ей было всего девятнадцать, и она была уже четыре месяца беременная, когда они поженились. Я вычислила это, как только научилась считать. У нее отвисла кожа, появились растяжки, шрамы на животе; по ее словам, она выглядела так, словно енот выгрыз у нее кишки. При этом она сердито смотрела на меня, как будто я нарочно обмотала себе шею пуповиной. Может, и нарочно.

— Ты была синяя, когда меня разрезали и тебя вытащили. После того ада, через который я прошла, после всех этих обстоятельств, каково было бы, если бы ребенок взял и умер? Это все равно что уронить пирог на пол, как только вытащишь его из духовки.

Единственным интеллектуальным упражнением моей матери было разгадывание кроссвордов. Иногда она выходила из спальни среди ночи, чтобы спросить что-то у отца.

— Не говори мне ответ. Просто скажи, на что походит это слово, — говорила она. Будучи профессором, отец умел так направлять людей, чтобы они сами находили решение. Он был бесстрастным, мрачноватым, иногда даже чуть язвительным. Я похожу на него. Мать когда-то говорила, что мы с ним «каменные волки». Но у нее самой аура тоже была холодная. Кажется, она этого не сознавала. Ни у кого из нас не было в сердце тепла. Мне никогда не позволяли заводить домашних питомцев. Иногда мне кажется, что щенок мог бы все переменить. Мои родители умерли один за другим, когда я училась на первом курсе колледжа: сначала отец от рака, а через шесть недель мать от таблеток и алкоголя.

Все это, все мое трагическое прошлое обрушились на меня с огромной силой в тот вечер, когда я последний раз проснулась в кладовой «Дуката».

Было уже десять часов вечера, и все разошлись по домам. Я поднялась по темной лестнице, чтобы освободить стол. У меня не было ни грусти, ни сожалений, только досада, что я потратила столько времени на никчемную работу, когда могла просто спать и ничего не чувствовать. Я по своей глупости верила, что работа добавит моей жизни какую-то ценность. В комнате отдыха я нашла сумку из супермаркета и сунула в нее мою кофейную кружку, смену одежды, которую хранила в ящике стола вместе с новыми туфлями на высоком каблуке, трусиками, бюстгальтером пуш-ап, косметикой и порцией кокаина, к которому я не притрагивалась уже год. Я прикинула, не стащить ли мне что-нибудь из галереи — фото Ларри Кларка в офисе Наташи или нож для резки бумаги. Остановилась на бутылке тепловатого шампанского — именно это мне и требовалось для утешения.

Я выключила повсюду свет, поставила галерею на охрану и вышла. Был прохладный июньский вечер. Закурив сигарету, я стояла, глядя на галерею. Лазеры были выключены, но через стекло я видела высокого белого пуделя, который смотрел на тротуар. Он скалил зубы; в свете уличного фонаря сверкал золотом его клык. На короткой шерсти был повязан красный бархатный бант. Внезапно во мне зашевелилось странное чувство. Я пыталась его прогнать, но оно поселилось у меня внутри.

— Домашние питомцы всегда приносят в дом грязь. Я не хочу ходить по комнатам, вынимая из зубов собачьи волосы, — так всегда говорила мать.

— Даже золотую рыбку мне нельзя?

— Зачем? Просто чтобы смотреть, как она плавает и умирает?

Может, это воспоминание вызвало всплеск адреналина, и он подтолкнул меня снова зайти в галерею. Я вытащила несколько салфеток «Клинекс» из коробки на моем бывшем столе, щелкнула тумблером, чтобы включить лазеры, и встала между чучелами черного лабрадора и спящей таксы. Затем я спустила штаны, присела на корточки и насрала на пол. Подтерлась, прошаркала через галерею с болтавшимися на лодыжках штанами и сунула салфетку с говном в пасть пуделя. Это стало моим возмездием. Теперь я попрощалась с галереей по-настоящему. Я вышла, поймала кеб, выпила дома бутылку шампанского целиком и заснула на софе, просматривая по видаку «Воровку». По крайней мере, ради Вупи Голдберг можно было продолжать жить.

На следующий день я подала заявку на пособие по безработице, что не понравилось бы Наташе. Но она больше мне не звонила. Я оформила еженедельную стирку белья в прачечной и подключила автоплатеж на все коммунальные услуги, купила множество использованных видеокассет в благотворительном магазине Еврейского женского совета на Второй авеню и вскоре уже глотала пилюли и спала целыми днями и ночами с двух- или трехчасовыми перерывами бодрствования. Мне казалось, что это было хорошо. Я наконец-то делала то, что реально имело смысл. Сон казался мне продуктивным. Что-то отсортировывалось. В глубине души я знала, и это было, пожалуй, единственное, что я тогда знала, — что, когда достаточно посплю, все придет в норму. Я стану новой, цельной личностью, все мои клетки регенерируются настолько, что старые клетки останутся лишь в далеких, туманных воспоминаниях. Моя прежняя жизнь покажется сном, и я без сожалений начну новую в блаженстве и покое, которые накопятся, аккумулируются у меня за этот год отдыха и релакса.

Глава вторая

Поначалу я посещала доктора Таттл раз в неделю, но после ухода из «Дуката» мне расхотелось так часто путешествовать до Юнион-сквер. Поэтому я сказала ей, что теперь «фрилансирую в Чикаго» и могу показываться у нее раз в месяц. Она ответила, что мы можем еженедельно общаться по телефону, но можем и не общаться, если я дам ей авансом чеки, выписанные заранее, на мою долю оплаты. «Если твой страховщик спросит, скажи, что ты бываешь тут лично. На всякий случай». Она не догадывалась, что я от ее имени звонила в местную аптечную сеть «Райт эйд» на Манхэттене для пополнения запасов лекарств. Она не интересовалась моей работой в Чикаго или тем, что я там делала. Доктор Таттл ничего не знала о моем проекте зимней спячки. Я хотела, чтобы она считала меня ужасно нервной, но абсолютно дееспособной и чтобы она прописывала все, что, по ее мнению, могло сильнее всего меня отключить.

Я всецело погрузилась в сон, когда все это наладила. Настало восхитительное время в моей жизни. Я была полна надежд. Я чувствовала, что иду по пути величайшей трансформации.

Первую неделю я провела в мягкой сумеречной зоне. Я не покидала квартиру даже ради кофе. Я поставила возле постели банку с орехами макадамия и ела их понемножку, когда выплывала на поверхность, пила из бутылки воду «Поланд спринг» и, может, раз в день наведывалась в туалет. Я не отвечала на звонки телефона, хотя мне никто, кроме Ривы, и не звонил. Она оставляла мне сообщения, такие длинные, без точек и пауз, что они обрывались на середине фразы. Обычно она звонила из гимнастического зала, когда занималась на вращающейся лестнице «Стэйр мастер».

Однажды вечером Рива неожиданно прискакала ко мне. Консьерж сказал ей, что я, скорее всего, уехала из города.

— Я беспокоилась, — сказала Рива, вваливаясь в дверь с бутылкой розового игристого. — Ты заболела? Ела хоть что-нибудь? Ты взяла отгулы?

— Просто уволилась, — солгала я. — Хочу посвящать больше времени моим собственным интересам.

— Каким интересам? Я и не знала, что у тебя есть интересы. — Она произнесла это как человек, которого чудовищно обманули. Потом слегка пошатнулась на своих каблуках.

— Ты выпила?

— Ты правда ушла с работы? — спросила она, сбрасывая туфли и шлепаясь в кресло.

— Я лучше буду есть дерьмо, чем проработаю еще хотя бы день у этой сучки, — сказала я.

— Разве ты не говорила, что она была замужем за князем или кем-то типа того?

— Говорила, — ответила я, — но это были только слухи.

— Так ты не больна?

— Я отдыхаю. — И я демонстративно легла на софу.

— Это понятно, — проговорила Рива, послушно кивая, хотя я заметила промелькнувшее в ее глазах подозрение. — Сделай передышку и подумай, что будешь делать дальше. Опра говорит, мы, женщины, торопимся с решениями, поскольку не верим, что у нас когда-нибудь будут лучшие времена. И из-за этого влипаем в разные неприятности типа неудачного брака или скучной работы. Аминь!

— Плевать мне на карьеру. — Я было принялась что-то ей объяснять, но раздумала. — Беру отпуск на год. Собираюсь отоспаться.

— Как же ты будешь это делать?

Я достала пузырек ативана, лежавший между подушками софы, отвинтила крышку и вытащила две таблетки. Краем глаза я видела, как Рива поежилась. Я разжевала таблетки — просто чтобы шокировать ее, — проглотила и завинтила крышку, снова сунула флакон в подушки, легла на спину и закрыла глаза.

— Ладно, я рада, что у тебя есть жизненный план. Но, если честно, — начала Рива, — меня беспокоит твое здоровье. Ты похудела на три фунта, не меньше, с тех пор как начала жрать эти лекарства. — Рива была экспертом в оценке веса людей и предметов. — А что дальше? Ты собираешься принимать таблетки всю оставшуюся жизнь?

— Я не загадываю так далеко вперед. Может, я столько и не проживу. — Я зевнула.

— Не говори так, — попросила Рива. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я открыла глаза и повернулась к парфюмерному туману в моем кресле. Я прищурилась и сфокусировала взгляд. На Риве было платье из прошлогоднего каталога «Джей Крю»: платье-рубашка из чесучи розового оттенка или, скорее, цвета ириски. Оранжевая помада.

— Не оправдывайся, но в последние дни ты какая-то не такая, — сказала она. — Ты вроде как не в себе. И все худеешь. — Думаю, что это беспокоило Риву больше всего. Вероятно, она подозревала, что я жульничаю в игре на похудение, которое всегда давалось ей с огромным трудом. Мы с ней были почти одного роста, но я носила второй размер, а Рива четвертый. «А при месячных вообще шестой», — вздыхала она. В мире Ривы несоответствие между нашими фигурами было огромным.

— Я не думаю, что спать целыми днями полезно, — заметила она, бросая в рот несколько пластинок жвачки. — Может, тебе просто требуется жилетка, чтобы выплакаться. Ты удивишься, насколько тебе станет легче после рыданий. Это лучше любых таблеток. — Когда Рива давала советы, они звучали так, словно она читала наспех состряпанные титры для телефильма. — Прогулка вокруг квартала сотворит чудеса с твоим настроением, — сказала она. — Ты есть-то хочешь?

— Мне не до еды, — ответила я. — И я не хочу никуда идти.

— Иногда надо перешагивать через «не хочу».

— Доктор Таттл, между прочим, может и тебе что-нибудь прописать, чтобы ты избавилась от пристрастия к жвачке, — вяло сообщила я. — У нее есть лекарства от чего угодно.

— Я не хочу избавляться от этого, — ответила Рива. — И это не пристрастие, не зависимость. Просто привычка. Мне очень нравится жевать резинку. Это одна из немногих вещей в жизни, позволяющая мне хорошо себя чувствовать, поскольку я это делаю ради собственного удовольствия. Жвачка и гимнастический зал — вот моя терапия.

— Но ты могла бы принимать вместо этого таблетки, — возразила я. — Тогда ты избавишь свою челюсть от непрерывного жевания. — Впрочем, меня не беспокоила челюсть Ривы.

— У-гу, — кивнула Рива. Она смотрела на меня, но сама была так занята жеванием, что ее сознание, казалось, куда-то уплывало. Когда оно вернулось к ней, она встала, выплюнула жвачку в кухонную корзину для мусора, вернулась, легла на пол и принялась ритмично хрустеть суставами, а ее платье при этом морщилось на бедрах. — Каждый по-своему справляется со стрессом, — сообщила она и закурлыкала о плюсах привычных действий. — Неплохо успокаивает, — сказала она. — Вроде медитации. — Я зевала и уже ненавидела ее. — Если ты будешь спать все время, это не поможет тебе чувствовать себя лучше, — заявила она. — Потому что во сне ты ничего не изменишь. Ты просто на время спрячешься от проблем.

— Каких проблем?

— Я не знаю. По-моему, ты думаешь, что у тебя полно проблем. А я просто не понимаю. Ты умная девушка, — сказала Рива. — Ты можешь делать все, что тебе интересно. — Она встала и выудила из сумочки блеск для губ. Я видела, какими глазами она смотрела на запотевшую бутылку розового. — Пожалуйста, пойдем со мной сегодня вечером! Мой друг Джеки с пилатеса отмечает день рождения в гей-баре в Виллидже. Я не собиралась идти, но если ты присоединишься ко мне, будет клево. Сейчас всего семь тридцать. К тому же вечер пятницы. Давай сейчас выпьем это и пойдем. Вечер только начинается!

— Я устала, Рива, — ответила я, сдирая пленку с пробки на флакончике найквила.

— Ой, пойдем.

— Иди без меня.

— Ты хочешь проспать тут всю жизнь? Да?

— Если бы ты знала, что это сделает тебя счастливее, разве сама не стала бы спать? — спросила я.

— Видишь? Значит, ты все-таки хочешь быть счастливой. Тогда почему говорила мне, что глупо быть счастливым? — спросила она. — Ты не раз так говорила.

— Позволь мне быть глупой. — Я налила себе найквил. — А ты будь умной, потом расскажешь мне, как это здорово. Я буду тут, буду зимовать в спячке.

Рива закатила глаза.

— Это естественно, — добавила я. — Люди всегда много спали зимой.

— Люди никогда не впадали в спячку. С чего ты взяла?

Она выглядела комично, когда злилась. Она вскочила и теперь стояла, держа свою дурацкую стильную сумочку «Кейт Спейд» или типа того, волосы стянуты сзади в хвост и увенчаны бесполезной пластиковой головной повязкой «под черепаху». Она всегда укладывала волосы феном, выщипывала брови, превращая их в тонкие дуги, ногти красила разными оттенками розового и лилового, словно все это делало ее особенной.

— Это не обсуждается, Рива. Я просто это делаю. Если ты не можешь это принять, то и не надо.

— Я принимаю, — сказала она упавшим голосом. — Но все же думаю, что жалко пропускать такой забавный вечер. — Она впихнула свои белые ступни в поддельные лабутены на шпильке. — Знаешь, в Японии фирмы оборудуют специальные комнаты для сна, чтобы бизнесмены могли спать. Я читала об этом в журнале «Джи-Кью». Я загляну к тебе завтра. Пока, дорогая, — сказала она и пошла к двери, прихватив по пути бутылку розового.

Я много спала в начале, особенно когда на город с полной силой обрушилось лето и воздух в моей квартире загустел от противного холода кондиционера. Доктор Таттл говорила, что мои сны могут служить индикаторами эффективности некоторых лекарств. Она предлагала мне вести дневник снов, чтобы прослеживать «уменьшающуюся интенсивность страдания».

— Мне не нравится термин «дневник снов», — сказала она на нашей личной встрече в июне. — По-моему, лучше «дневник ночных видений».

Так что я делала записи на стикерах. Каждый раз, просыпаясь, я царапала все, что могла вспомнить. Позже я копировала эти корявые записи снов в желтый, приличный блокнот, добавляла ужасные подробности, чтобы передать все доктору Таттл в июле. Я надеялась, что она сочтет нужным добавить мне седативов. В одном сне я пришла на вечеринку на круизное судно и наблюдала, как вдали кружил одинокий дельфин. Но в дневнике снов я сообщила, что была на «Титанике», а вместо дельфина написала про акулу, которая была одновременно Моби Диком и Диком Трейси, а также твердым, воспаленным пенисом, и пенис держал речь перед толпой женщин и детей, качаясь, как маятник. «Потом я салютовала всем нацистским приветствием и прыгнула за борт, а остальные подверглись экзекуции».

В другом сне я потеряла равновесие, стоя в мчавшемся поезде подземки, «и случайно схватилась за волосы какой-то старушки и вырвала их. Ее скальп кишел личинками, и все личинки грозили меня убить».

Еще мне снилось, что я въехала на ржавом «мерсе» на Эспланаду возле Ист-Ривер, а под колеса падали костлявые бегуны, испанские экономки и игрушечные пудели, и мое сердце взрывалось от счастья от вида всей этой крови».

Мне снилось, как я прыгнула с Бруклинского моста и нашла заброшенную подводную деревню — ее жители услышали, что где-то в другом месте жизнь лучше. «Огнедышащий дракон выпотрошил меня и, чавкая, съел мои внутренности». Мне приснилось, что я украла чью-то диафрагму и сунула в рот, «прежде чем сделать минет моему консьержу». Я отрезала себе ухо и послала его по электронной почте Наташе вместе со счетом на миллион долларов. Я проглотила живую пчелу. Я ела гранату. Я купила пару красных замшевых ботинок и прошлась в них по Парк-авеню. Решетки были забиты абортированными плодами.

— Ой-ой, — произнесла доктор Таттл, когда я показала ей «дневник». — Похоже, ты все еще в омуте отчаяния. Давай увеличим дозы солфотона. Но если тебе станут сниться кошмары про неодушевленные предметы, которые оживают, или если ты начнешь видеть нечто подобное в часы бодрствования, прекрати прием.

Еще были сны про моих родителей, о которых я никогда не упоминала доктору Таттл. Мне приснилось, что у моего отца был незаконнорожденный сын, который жил в шкафу в его кабинете. Я обнаружила бледного, истощенного мальчика, и вместе мы задумали сжечь дом. Мне снилось, что я намылила под душем лобок моей матери светлым куском мыла, потом вытащила комок волос из ее вагины. Он был похож на пучки шерсти, вроде тех, что отрыгивают кошки, или на комок дряни из слива ванны. Во сне я понимала, что пучок волос был отцовским раком.

Мне снилось, что я тащила мертвые тела моих родителей в овраг, потом спокойно ждала при лунном свете, когда прилетят стервятники. В некоторых снах я отвечала на телефонный звонок, но в трубке долго молчали, и это я воспринимала как безмолвное недовольство моей матери. Или я слышала потрескивание статического электричества и с отчаяньем кричала в трубку: «Мама? Папа?» — меня убивало то, что я не могла расслышать их ответы. В других снах я просто читала стенограммы диалогов между ними, напечатанные на пожелтевшей бумаге из луковой шелухи, которая рассыпалась в моих руках. Иногда я замечала родителей в таких местах, как вестибюль моего нынешнего дома, или на ступеньках Нью-Йоркской публичной библиотеки. Мать казалась разочарованной и куда-то торопилась, словно сон оторвал ее от важного дела. «Что случилось с твоими волосами?» — спросила она меня в «Старбаксе» на Лексингтон-авеню и побежала через холл в туалет.

Отец в моих снах был всегда больным, с ввалившимися глазами и грязными пятнами на толстых линзах очков. Однажды он был моим анестезиологом. Мне ставили грудные импланты. Он после некоторых колебаний протянул ко мне руку, словно не знал точно, кто я такая и встречались ли мы раньше. Я легла на стальную каталку. Такие сны с ним были самыми огорчительными. Я в панике просыпалась, принимала усиленную дозу розерема или чего-нибудь похожего и снова засыпала.

В часы бодрствования я часто думала о родительском доме — о его потаенных уголках, о том, как какая-нибудь комната выглядела утром, днем, летом в ночной тишине, как мягкий свет уличного фонаря перед домом отражался на полированной деревянной мебели в отцовском кабинете. Консультант по недвижимости советовал мне продать дом. В последний раз я приехала туда летом после смерти родителей. У нас с Тревором был в разгаре очередной короткий раунд наших романтических отношений; мы провели выходные в Адирондакских горах и заехали на обратном пути в мой городок. Тревор остался сидеть в арендованном автомобиле с откидным верхом, а я обошла по периметру дом, заглянула в пыльные окна — повсюду пусто. Дом почти не изменился с тех пор, как я там жила. «Не продавай, пока не восстановится рынок!» — воскликнул Тревор. Меня переполняли эмоции и смущение, я убежала и прыгнула в грязный пруд за гаражом. Вынырнула, покрытая какой-то гнилой дрянью. Тревор вылез из машины, полил меня из шланга в саду, заставил раздеться и накинул мне на плечи свой блейзер, чтобы отвести к машине. На парковке возле галереи Покипси он попросил меня сделать ему минет, потом пошел покупать мне новую одежду. Я согласилась. Для него это было эротическим золотом.

Когда Тревор высадил меня возле университета, я позвонила консультанту и сказала ему, что не могу расстаться с домом.

— Подожду, пока мне не станет ясно, что я никогда не выйду замуж и не рожу детей, — сказала я. Это была неправда. И я плевать хотела и на рынок продажи домов, и на то, сколько денег я смогу получить. Я не хотела расставаться с домом, как не хотят расставаться с любовными письмами. Дом был доказательством того, что я не всегда была совершенно одинокой в этом мире. Но, если подумать, я еще и цеплялась за чувство потери, пустоты в самом доме, словно подтверждавших, что лучше быть одной, чем вместе с людьми, которые по всем человеческим законам должны были любить тебя, но все-таки не могли.

Когда я была маленькой, в какие-то моменты мать позволяла мне почувствовать себя особенной; она гладила меня по голове, ее духи были сладкие и легкие, бледные, на прохладных, тонких руках звякали золотые браслеты; мне нравились ее волосы с осветленными прядями, ее помада, ее дыхание, пахнувшее дымом и вином. Но в следующий миг она уже была в тумане, отрешенная, мучимая какими-то страхами или фобиями, словно старалась привыкнуть к самому факту моего существования.

— Я не могу сейчас тебя слушать, — говорила она в такие минуты и расхаживала из комнаты в комнату, отыскивая клочок бумаги, где она нацарапала телефонный номер. — Если ты выбросила его, я тебя прокляну, — предупреждала она. Мать постоянно кому-то звонила — вероятно, очередной новой подруге. Я никогда не знала, где она знакомилась с этими женщинами, ее новыми подругами — в салоне красоты? В винном магазине?

Я могла бы совершать всякие выходки, если бы хотела. Могла бы покрасить волосы в лиловый цвет, вылететь из школы, заморить себя голодом, сделать носовой пирсинг, трахаться с кем ни попадя — да что угодно. Я видела, как это делали другие подростки, но у меня не хватало энергии на такое. Я жаждала внимания к себе, но отказывалась унижать себя просьбами об этом. Меня бы наказали, если бы я сказала родителям, что страдаю. Я точно это знала. Так что я была хорошей девочкой. Делала все правильно. Бунтовала молча, мысленно. Родители, кажется, едва меня замечали. Один раз я была в ванной и услышала, как они шептались в коридоре.

— Ты видел, что у нее на подбородке два прыща? — спросила мать у отца. — Я просто не могу на них смотреть. Они такие вульгарные.

— Сходи с ней к дерматологу, если это так тебя заботит, — ответил отец.

Через несколько дней наша экономка принесла мне тюбик клерасила. Это было проявление внимания ко мне.

В старших классах частной школы для девочек у меня была стайка почитательниц вроде Ривы. Мне подражали, обо мне сплетничали. Я была худенькая, светловолосая и хорошенькая — окружающие всегда замечают таких. Те девочки тоже обожали мою внешность, а не меня. Я научилась радоваться дешевым привязанностям, возникавшим из-за неуверенности людей в себе. Я вовремя ложилась спать. Я делала домашние задания, убирала у себя в комнате и не могла дождаться, когда вырасту и стану независимой, надеясь, что уж тогда буду чувствовать себя нормально. Я не встречалась с мальчиками до колледжа, до Тревора.

Когда подавала документы в колледж, я снова подслушала разговор родителей.

— Тебе надо прочесть ее эссе для колледжа, — сказала мать. — Мне она не хочет его показывать. Я беспокоюсь, что она попытается сделать что-нибудь креативное. В результате окажется в какой-нибудь жуткой государственной дыре.

— У меня были очень умные студенты, которые окончили государственные учебные заведения, — спокойно ответил отец. — Если ей хочется специализироваться на английском или на чем-то в этом роде, на самом деле неважно, куда она поступит.

В конце концов, я показала свое эссе матери. Я не сказала ей, что Антон Киршлер, художник, про которого я написала, придуман мной самой. Я написала, что его творчество учит «гуманистическому подходу к искусству в эру технологий». Я рассказала о различных произведениях: «Собака, писающая на компьютер», «Ланч с гамбургерами на фондовом рынке». Я написала, что это произведение мне особенно нравится, потому что мне интересно наблюдать, как «искусство создает будущее». Эссе получилось средненькое. Мать, казалось, равнодушно ознакомилась с ним, что меня шокировало, и вернула его мне, предложив поискать несколько слов в словаре, поскольку я слишком часто их повторяла. Я не прислушалась к ее совету. Я отправила эссе в Колумбийский и прошла.

Накануне моего отъезда в Нью-Йорк родители усадили меня для разговора.

— Мы с матерью понимаем, что наш долг подготовить тебя к жизни в колледже с совместным обучением, — сказал отец. — Ты когда-нибудь слышала про окситоцин?

Я покачала головой.

— Это штука, которая может довести тебя до безумия, — вступила мать, размешивая лед в бокале. — Ты потеряешь весь здравый смысл, который я так усердно прививала тебе со дня твоего рождения. — Она шутила.

— Окситоцин — гормон, выделяющийся при совокуплении, — продолжал отец, бесстрастно глядя на стену за моей головой.

— Оргазм, — прошептала мать.

— В биологическом плане окситоцин служит этой цели, — сказал отец.

— Такое теплое, пушистое чувство.

— То, что связывает пару вместе. Без этого человечество давно бы исчезло с лица земли. Женщины испытывают его действие гораздо сильнее, чем мужчины. Полезно знать это.

— Иначе тебя выкинут, как ненужный мусор, — добавила мать. — Мужчины — это кобели. Даже профессора, так что не заблуждайся.

— Мужчины не привязываются к женщине так же легко. Они более рациональные, — поправил ее отец. После долгой паузы он добавил: — Просто мы хотим, чтобы ты была осторожной.

— Он имеет в виду, чтобы ты пользовалась резинкой.

— И принимай это.

Отец дал мне маленькую розовую коробочку в форме раковины с противозачаточными пилюлями.

— Гадость! — Все, что я могла сказать.

— А у твоего отца рак, — сообщила мать.

Я никак не отозвалась.

— Простата — это не как грудь, — сказал отец, отворачиваясь. — Просто делают операцию, и ты живешь дальше.

— Мужья всегда умирают первыми, — прошептала мать.

Стул заскрежетал по полу, когда отец оттолкнулся от стола.

— Я всего лишь пошутила, — сказала мать, отгоняя от себя ладонью дым собственной сигареты.

— Насчет рака?

— Нет.

Так закончилась наша беседа.

Чуть позже, когда я собирала вещи для переезда в общежитие, мать пришла и встала в дверях моей спальни, держа за спиной сигарету, словно это что-то меняло. Весь дом пропах застарелым сигаретным дымом.

— Ты ведь знаешь, я не люблю, когда ты плачешь, — сказала она.

— Я и не плакала, — ответила я.

— И я надеюсь, ты не возьмешь с собой шорты. На Манхэттене никто не ходит в шортах. Тебя просто пристрелят на улице, если ты будешь разгуливать в тех отвратительных теннисных шортах. Ты выглядишь смешно. Отец платит такие деньги за тебя не для того, чтобы ты ходила по Нью-Йорку в нелепом виде.

Мне хотелось убедить ее, что я плакала из-за отцовского рака, но это было не совсем так.

— Ну, черт побери, ты все равно разнылась, — буркнула мать и повернулась, собираясь уйти. — Знаешь, когда ты была крошечной, я добавляла валиум тебе в бутылочку. У тебя были колики, ты ревела часы напролет, без остановки и без всякой причины. И смени блузку. Я вижу у тебя под мышками круги от пота. Я пошла спать.

После смерти моих родителей их собственностью управляла риелторская компания. Дом арендовал профессор истории с семьей. Я никогда их не видела. Компания заботилась о доме и саде, делала необходимый ремонт. Когда что-то ломалось или изнашивалось, мне присылали письмо с фотографией и оценочной стоимостью работ. В минуты одиночества, скуки или ностальгии я перебирала те снимки и пыталась убедить себя в том, что это место совершенно заурядно: треснувшая ступенька, протечка в подвале, облупившийся потолок, сломанный шкаф. И меня захлестывала жалость к себе, не из-за тоски по родителям, а из-за того, что они ничего не могли бы мне дать, если бы жили до сих пор. Они не были мне друзьями. Они не утешали меня, не давали разумных советов. Они не были людьми, с которыми мне хотелось бы поговорить. Они почти не знали меня. Они были слишком заняты и не хотели представить себе мою жизнь на Манхэттене. Отец был занят — он умирал; в течение года с момента диагноза рак распространился на его селезенку, а потом и на желудок. Мать же моя была занята собой, и это было хуже, чем рак.

Она навестила меня в Нью-Йорке только раз, когда я уже была второкурсницей. Поехала на поезде и опоздала на час в Музей Гуггенхайма, где мы условились о встрече. Я чувствовала запах алкоголя в ее дыхании, когда мы ходили по залам. Она была тихой и кокетливой. «О, разве это не прекрасно?» — сказала она про Кандинского и Шагала. Она ушла от меня неожиданно, когда мы поднялись на самый верх рампы, сказав, что забыла о времени. Я спустилась с ней вниз и проводила до дверей музея, потом смотрела, как она ловила кеб, закипая от злости, поскольку каждое проезжавшее такси было занято. Не знаю, в чем была ее проблема. Может, она увидела какую-нибудь картину, которая ее расстроила. Она никогда не объясняла мне это. Но потом мать позвонила мне из отеля и предложила вместе поужинать вечером. Она держалась так, словно ничего странного не происходило. Когда она напивалась, то уже ни за что не отвечала. Я привыкла к этому с детства.

Я заплатила за свою квартиру на Восемьдесят четвертой улице Ист-Сайда наличными из наследства. Из окон гостиной я видела часть парка Карла Шурца и полоску Ист-Ривер. Я видела нянек с колясками. Богатые домохозяйки шастали вверх и вниз по Эспланаде в темных очках и козырьках. Они напоминали мне мою мать — такие же никчемные, занятые собой, — только она была не настолько активной. Высунувшись из окна спальни, я могла видеть верхнюю оконечность острова Рузвельта со странной геометрией его приземистых кирпичных построек. Мне нравилось думать, что в них живут преступники-безумцы, хотя и знала, что это не так, во всяком случае, уже не так. Начав спать без перерыва, я совсем редко стала выглядывать из окон. А если и выглядывала, то лишь на секунду, больше мне не требовалось. Солнце вставало на востоке и двигалось на запад. Это не изменилось и никогда не изменится.

Скорость течения времени менялась в зависимости от глубины моего сна — время то стремительно летело, то тащилось как черепаха. Я стала очень чувствительной к вкусу воды из-под крана. Иногда она была мутноватая, а на вкус как слабая минералка. Порой же была с пузырьками и воняла, напоминая чье-то зловонное дыхание. Больше всего я любила дни, когда почти ничего не воспринимала. Я ловила себя на том, что переставала дышать; я валялась, как тряпка, на софе, смотрела на комки пыли, кувыркавшиеся по дорогому полу из твердой древесины, и через секунду снова отключалась. Входить в такое состояние мне помогали большие дозы сероквеля или лития в сочетании с ксанаксом и амбиеном или тразодоном, и я избегала передозировки этих препаратов. Для отмеривания седативов требовалась точность математика. Свою цель я чаще всего видела в том, чтобы достичь точки, когда смогу легко уплыть в нирвану, а потом так же легко вернуться. Мои мысли были самыми банальными. Пульс — нестабильным. Только кофе заставлял мое сердце работать немного активнее. Кофеин был моим тренажером. Он катализировал мое тревожное состояние, чтобы я могла снова нырять в сон.

Чаще всего я крутила несколько фильмов: «Беглец», «Неукротимый», «Джек-попрыгунчик» и «Воровка». Я любила Харрисона Форда и Вупи Голдберг. Вупи была моим кумиром. Я тратила массу времени, глядя на нее на экране и представляя себе ее вагину. Темно-розовую, честную и порядочную. У меня хранились кассеты со всеми ее фильмами, но многие были слишком впечатляющими, чтобы я могла смотреть их часто. Лента «Цветы лиловые полей» была очень печальной. «Призрак» чересчур пробуждал во мне страсть, и у Вупи там была не основная роль. Фильм «Сестричка, действуй» оказался непредсказуем по своему воздействию, потому что песни застревали в моем сознании и вызывали желание смеяться, носиться сломя голову, танцевать, страстно любить и все такое. Это нарушило бы мой сон. Я могла осилить его лишь раз в неделю. Обычно я смотрела подряд ленты «Мыльная пена» и «Игрок», словно две серии одного фильма.

Во время моих визитов в «Райт эйд» за лекарством я покупала очередную запиленную кассету, иногда коробку с микроволновым попкорном, еще реже двухлитровую бутылку диетического спрайта, если чувствовала, что у меня хватит сил дотащить ее до дома. Те дешевые фильмы были обычно ужасными — «Шоугёлз», «Враг государства», «Я буду дома к Рождеству» с Джонатаном Тейлором Томасом — его физиономия нервировала меня, но я все равно была не прочь посмотреть их разок-другой. Чем тупее фильм, тем меньше надо было напрягать мозги. Но все-таки я предпочитала знакомое — Харрисона Форда и Вупи Голдберг с их обычным репертуаром.

Когда в начале августа я нанесла доктору Таттл свой ежемесячный личный визит, она была в белой ночной рубашке без рукава с рваным кружевом на лифе и в огромных, медового цвета темных очках с шорами. На ее шее по-прежнему был ортопедический воротник.

— Я выполняла процедуру для глаз, — стала объяснять она, — и у меня полетел кондиционер. Извиняюсь. — Пот вскипал на ее груди и руках, похожий на волдыри. Волосы торчали. Жирные коты валялись на медицинской кушетке. — Они страдают от жары, — сказала доктор Таттл. — Не будем их тревожить.

Больше сидеть было негде, и я стояла у книжной полки, крепясь и еле дыша. В кабинете жутко воняло то ли аммиаком, то ли нашатырем. Кажется, от кошек.

— Ты принесла свой дневник кошмаров? — спросила доктор Таттл, садясь за письменный стол.

— Забыла, — ответила я. — Но кошмары все хуже и хуже. — Это была ложь. На самом деле мои сны стали мягче.

— Перескажи мне какой-нибудь, чтобы я могла записать, — сказала доктор Таттл, вытаскивая папку. Несмотря на суетливость, она действовала методично.

— Ну… — Я порылась в памяти, откапывая что-нибудь шокирующее, но смогла припомнить лишь сюжеты фильмов, которые смотрела в последние дни. — В одном из кошмаров я жила в Лас-Вегасе, познакомилась с портнихой… ну… танцы на коленях и прочее. Потом встретила старого приятеля, и он дал мне диск со всякими государственными секретами… я стала подозреваемой в деле об убийстве, за мной гонялись агенты нацбезопасности, кто-то обещал мне «Порш» на Рождество, но футбольная команда бросила меня одну в пустыне…

Доктор Таттл старательно записывала мои слова, потом подняла голову, ожидая продолжения.

— И я стала есть песок, чтобы умереть быстро, а не загибаться медленно от обезвоживания. Это было ужасно.

— Тревожные симптомы, — пробормотала доктор Таттл.

У меня подгибались колени, и я прислонилась к книжной полке. Мне было тяжело стоять — за два месяца непрерывного сна мои мышцы высохли. И я ощущала действие тразодона, который приняла тем утром.

— Старайся спать на боку, если получится. Недавние исследования австралийских ученых показали: если ты спишь на спине, тебе снятся кошмары, будто ты тонешь. Конечно, это не слишком убедительно, ведь они находятся на противоположной стороне земного шара. Поэтому попробуй спать на животе, и мы посмотрим, что это даст.

— Доктор Таттл, — начала я, — может, вы назначите мне что-нибудь посильнее для сна? Когда я всю ночь ворочаюсь, меня охватывает отчаяние. Я живу как в аду.

— В аду? Да, могу тебе кое-что посоветовать, — ответила она, протягивая руку к заветному блокноту. — Как говорится, торжество разума над материей. Но, кстати, что же такое материя? Когда разглядываешь ее в микроскоп, видишь нечто крошечное. Атомы. Субатомные частицы. Смотришь глубже и глубже, а в итоге ничего не находишь. Мы все состоим в основном из пустоты. Мы ничто. Тра-ля-ля. Мы все — ничто. Мы с тобой просто наполняем пространство этим самым «ничто». Говорят, мы сможем проходить сквозь стены, если напряжем свое сознание. Но только никто не говорит, что, вероятнее всего, ты умрешь в момент прохождения сквозь стену. Не надо забывать об этом.

— Я это непременно запомню и учту.

Доктор Таттл вручила мне рецепты.

— Вот несколько рецептов. — Она подтолкнула ко мне корзинку с промаксетином. — Ой нет, подожди, это для обсессивно-компульсивных импотентов. Ты всю ночь будешь стоять на ушах. — Она отпихнула корзинку прочь. — Приходи через месяц.

Я взяла до дома кеб, отоварила в «Райт эйд» новые рецепты и пополнила запасы старых, купила упаковку «Скитлс», пошла домой, съела драже и остатки примидона и завалилась спать.

На следующий день явилась Рива, чтобы поныть насчет умирающей матери и пощебетать о Кене. Кажется, в это лето ее склонность к алкоголю усилилась. Она достала бутылку текилы «Хосе Куэрво» и банку диетического энергетика «Маунтин дью» из огромной новой сумки из зеленой кожи аллигатора, сногсшибательной подделки под «Гуччи».

— Хочешь текилы?

Я покачала головой.

У Ривы был интересный метод смешивать напитки. После каждого глоточка «Маунтин дью» она подливала в банку чуточку «Хосе Куэрво», заполняя объем, освободившийся после ее глотка, так что в конце концов она пила чистую текилу. Меня это восхищало. Я представляла себе соотношение «Маунтин дью» и «Хосе Куэрво» в банке, как от глотка к глотку менялась формула. На уроках алгебры в старших классах мы проходили парадокс Зенона, но я никогда толком не понимала его. Бесконечная делимость вещества, теория половинок, что там еще?.. Тревор как раз любил объяснять мне такие философские парадоксы. Он сидел в ресторане напротив меня, потягивал воду со льдом, бормотал что-то о сотых долях и, допустим, колебаниях цены на нефть, а его глаза сканировали что-то за моей спиной, словно подтверждая, что я тупая и скучная. Что кто-то получше меня мог встать из-за столика и отправиться попудрить носик. Мысль эта больно кольнула. Я все еще не могла усвоить, что Тревор скотина и неудачник. Мне не хотелось верить, что я могла опуститься до парня, который этого не заслуживал. Я все еще вязла в этой муре. Но была полна решимости избавиться от нее в процессе спячки.

— До сих пор сходишь с ума по Тревору? — спросила Рива, прихлебывая свой «коктейль» из банки.

— По-моему, у меня опухоль, — ответила я. — В мозгу.

— Выброси Тревора из головы, — посоветовала Рива. — Ты обязательно встретишь кого-нибудь получше, если когда-нибудь выйдешь из квартиры. — Она потягивала свой напиток, подливая текилу, и распространялась на тему «это все твое упрямство», хотя «позитивный настрой мощнее, чем негативный, даже если они присутствуют в равных количествах».

Недавно она прочла книгу «Как завоевать мужчину твоей мечты с помощью самогипноза» и теперь стала объяснять мне разницу между «исполнением желаний» и «манифестацией твоей собственной реальности». Я пыталась не слушать.

— Твоя проблема в том, что ты пассивная. Ты вот ждешь, когда ситуация изменится, а она не изменится никогда. По-моему, так жить больно. Можно растерять все силы, — сказала она и рыгнула.

До этого я приняла риспердал и смотрела теперь на нее сквозь туман.

— Ты когда-нибудь слышала выражение «хрен тебе или иди на хуй»?

Рива отвинтила пробку текилы и подлила ее в банку.

— Правильнее сказать — «хрен тебе и иди на хуй», — сказала она.

Некоторое время мы молчали. Мои мысли вернулись к Тревору: как он расстегивал рубашку и снимал галстук; серые шторы в его спальне; как раздувались его ноздри, когда он выдергивал перед зеркалом волоски из носа; запах его лосьона после бритья. Я даже обрадовалась, когда Рива нарушила молчание:

— Ну ладно, но хотя бы в субботу ты пойдешь со мной в ресторан? Ведь у меня день рождения.

— Не могу, Рива, — ответила я. — Извини.

— Я говорю всем, что мы встречаемся в «Тощем Котенке» около девяти.

— Уверена, тебе будет лучше, если я не стану там всем мозолить глаза.

— Перестань дурить, — завыла Рива пьяным голосом. — Скоро мы станем старыми и страшными. Жизнь коротка, известно тебе это? Умри молодой и оставь красивый труп. Кто это сказал?

— Какой-то некрофил, которому нравится трахать трупы.

Рива была лишь на неделю старше меня. 20 августа 2000 года мне исполнилось двадцать семь; я была в своей квартире, в тумане от препаратов, и, сидя на унитазе, курила вонючие ментоловые сигареты и читала старый выпуск «Архитектурного дайджеста». В какой-то момент я полезла в ящичек с косметикой за черным карандашом, чтобы обвести на страницах журнала понравившиеся снимки — пустые углы в комнатах, острые стеклянные кристаллы, свисающие с люстры. Я слышала, как зазвенел мой мобильный, но не стала отвечать. «С днем рождения, — скажет мне Рива. — Я люблю тебя».

Когда лето закончилось, мой сон сделался жидким и пустым, словно комната с белыми стенами и поставленным на подогрев кондиционером. Если у меня и были сны, то лишь о том, что я лежу в постели. Скучно и мелко. Я увеличивала прием риспердала и амбиена, когда грустила, думая о прошлом. Я старалась не вспоминать о Треворе. Я стирала сообщения от Ривы, не слушая их. Я посмотрела двенадцать раз без звука «Самолет президента». Я старалась выбросить все из головы. Валиум помогал. Ативан помогал. Жевательный мелатонин, и бенадрил, и найквил, и лунеста, и темазепам помогали.

Мой визит к доктору Таттл в сентябре тоже был банальным. Не считая оглушительной жары, донимавшей меня, пока я шла от дома до кеба и от кеба до офиса доктора Таттл, я почти ничего не чувствовала. Не волновалась, не боялась, не возмущалась, не унывала.

— Как ты себя чувствуешь?

Я молча обдумывала вопрос минут пять. Доктор Таттл обошла весь офис, включая арсенал вентиляторов — все они были одного типа, два на радиаторе под окнами, один на ее столе и два в углах офиса на полу. Она действовала на удивление шустро. И шейного ортеза на ней уже не было.

— По-моему, нормально, — проорала я, перекрикивая шум лопастей.

— Ты бледная, — заметила доктор Таттл.

— Я избегаю солнца, — сказала я ей.

— Правильно. Солнце провоцирует ретракцию, коллапс клеток, но никто не хочет говорить об этом.

У нее самой кожа была поросячьего розового цвета. Прямое платье цвета соломы, похоже, было сшито из грубого льна. Волосы в беспорядке торчали.. Когда она говорила, на ее горле перекатывалась короткая нитка жемчуга. Вентяляторы поднимали ветер, и у меня даже закружилась голова. Я схватилась за книжную полку и столкнула на пол потрепанную книгу «Клиническая смерть».

— Простите, — проорала я сквозь жужжание вентиляторов и подняла книгу.

— Интересная книга про сумчатых крыс. У животных столько мудрости, — сообщила доктор Таттл. — Надеюсь, ты не вегетарианка, — помолчав, добавила она и опустила на нос очки.

— Нет.

— Какое облегчение. Теперь скажи, как ты себя чувствуешь. Сегодня у тебя словно эмоциональный спад, — сказала доктор Таттл. Она была права. Мне едва хватало энтузиазма, чтобы стоять прямо. — Ты принимаешь рипердал?

— Вчера пропустила. Слишком закрутилась на работе и просто забыла. В последние дни меня замучила бессонница, — солгала я.

— Ты выдохлась. Ясно как день. — Она что-то нацарапала в блокноте с бланками рецептов. — Согласно книге, которую ты держишь, ген смерти передается от матери к ребенку через родовой канал. Это как-то связано с микродермабразией и инфекционной вагинальной сыпью. У твоей матери были какие-то признаки гормональных отклонений?

— Вроде нет.

— Надо было поинтересоваться у нее. Если ты носительница, я могу предложить тебе кое-что. Лосьон на травах. Конечно, если хочешь. Я могу заказать его специально для тебя из Перу.

— Я родилась с помощью кесарева, так что это не мой случай.

— Благородный метод, — кивнула доктор. — Но ты все равно спроси у нее. Ее ответ может пролить свет на твои ментальные и биоритмические отклонения.

— Но ведь она умерла, — напомнила я.

Доктор Таттл отложила лиловое перо и соединила руки, словно для молитвы. Я думала, что она запоет или произнесет какое-нибудь колдовское заклинание, никак не ожидая, что она выразит мне соболезнование или сочувствие. Но она лишь поморщилась, яростно чихнула, повернулась в кресле, чтобы вытереться огромным банным полотенцем, валявшимся возле нее на полу, и опять что-то нацарапала в блокноте.

— И как она умерла? — спросила доктор Таттл. — Полагаю, не от нарушения функций шишковидной железы?

— Она смешивала алкоголь с седативами, — ответила я. У меня была слишком сильная апатия, чтобы лгать. А если доктор Таттл забыла, что я сказала ей, будто моя мать вскрыла себе вены, то правда теперь уже ничего не меняла.

— Такие люди, как твоя мать, — отозвалась доктор Таттл, покачав головой, — создают плохую репутацию психотропным препаратам.

Наступил и прошел сентябрь. Солнечный свет слабо проникал сквозь шторы, и я выглядывала из окна — посмотреть, пожелтели или нет листья деревьев. Жизнь текла однообразно, резонируя с низким гулом. Я шаркала по кварталу до египтян. Я отоваривала мои рецепты. Рива по-прежнему наведывалась ко мне время от времени, обычно пьяная, всегда на грани истерики или возмущения, переживая полный провал очередного плана.

В октябре она вломилась, когда я смотрела «Деловую женщину».

— Опять это? — воскликнула она, запыхавшись, и рухнула в кресло. — Я пощусь на Йом-Кипур, — сообщила она не без гордости.

Тут не было ничего необычного. И прежде она сидела на каких-то безумных диетах. Галлон соленой воды в день. Сливовый сок, питьевая сода — и все. «До одиннадцати утра я могу пить «Джелло» без сахара в любых количествах». Или она говорила: «У меня пост. По выходным», «У меня пост по нечетным дням».

— Мелани Гриффит выглядит в этом фильме так, как будто у нее булимия, — заявила сейчас Рива, лениво ткнув пальцем в экран. — Видишь ее второй подбородок? Лицо у нее стало пухлее, а вот ноги по-прежнему суперхудые. Или, может, она решила прибавить в весе ради ног. Смотри, руки у нее тоже стали толще, правда? Впрочем, я могу и ошибаться. Не знаю. И вообще, сейчас мне не до этого. Я пощусь, — повторила она.

— Рива, ты уже не выпиваешь, а квасишь, — заметила я ей, вытирая слюну в краешке губ. — А вообще-то не у каждой худенькой особы проблемы с питанием. — Это был максимум, что я сказала кому-то за несколько недель.

— Извини, — откликнулась Рива. — Ты права. Просто такое у меня настроение. Я пощусь, понимаешь? — Она порылась в сумочке и вытащила далеко не полную бутылочку текилы. — Хочешь?

— Нет.

Она с треском открыла диетический энергетик «Маунтин дью». Потом мы молча смотрели фильм. На середине я заснула.

Октябрь прошел безмятежно. Радиатор шипел и плевался, извергая резкий уксусный запах, будивший во мне воспоминания о подвале в доме моих покойных родителей, так что я редко включала отопление. Я не боялась холода. Мой визит к доктору Таттл в том месяце был малопримечательным.

— Как дела дома? — спросила она. — Хорошо? Плохо? Или как?

— Или как, — ответила я.

— У тебя в семейной истории есть небинарная парадигма? Геи, трансгендеры?

Когда я объяснила ей в третий раз, что мои родители умерли, что моя мать покончила с собой, доктор Таттл отвинтила крышку своего драгоценного флакончика африна, повернулась на кресле, запрокинула голову набок, так, что смотрела на меня теперь снизу вверх, и начала процедуру.

— Аллергия, и теперь я завишу от этого спрея для носа, — пояснила она. — Пожалуйста, продолжай. Твои родители умерли — и?..

— И ничего. Это нормально. Но я все еще не сплю по ночам.

— Прямо головоломка. — Она вернулась на исходное положение и убрала африн в ящик стола. — Ладно, я дам тебе мои новые пробники. — Она встала, открыла шкафчик и наполнила коричневый бумажный пакет для ланча упаковками препаратов. — Кошелек или жизнь, — сказала она, добавив мяту из чаши на ее столе. — Готовишь наряды к Хеллоуину?

— Возможно, я буду призраком.

— Практично, — заметила она.

Я вернулась домой и заснула. Не считая случайных моментов раздражения, у меня не было ни кошмаров, ни вспышек страстей, ни желаний, ни больших обид.

И во время этого мирного затишья в сонной драме я вступила в странную, призрачную реальность. Дни неслышно скользили чередой, не запоминаясь. В памяти осталась лишь знакомая вмятина на диванных подушках, пена в раковине, напоминавшая лунный пейзаж, мыльные пузыри, лопавшиеся на фарфоре, когда я умывалась или чистила зубы. Вот и все. А может, пена мне только снилась. Ничто не казалось мне теперь реальным. Сон, пробуждение — все сливалось в серый, однообразный полет на авиалайнере сквозь облака. Я больше не разговаривала мысленно с собой. Просто мне уже было нечего сказать. Тогда я и поняла, что сон привел к желанному результату: я все меньше и меньше была привязана к жизни. Если так будет продолжаться, то, по моим расчетам, я полностью исчезну и появлюсь в какой-то новой форме. Я надеялась на это. Мечтала об этом.

Глава третья

В ноябре, однако, произошли неприятные перемены.

Беззаботный покой сна сменился неприятным бунтом моего подсознания — во сне я стала делать что-то невообразимое. Я засыпала на софе и просыпалась на полу в ванной. Я замечала, что мебель переставлена. Я меняла вещи местами. Я совершала бессознательные походы в бакалейную лавку, потом пробуждалась и видела на подушке палочки от фруктового мороженого, оранжевые и ярко-зеленые пятна на простынях, половинку огромного маринованного огурца, пустые пакеты с картофельными чипсами, маленькие пакетики шоколадного молока на кофейном столике, надорванные сверху, и жвачку с отпечатками зубов. Придя в себя после очередного затемнения сознания, я, как обычно, пошла за кофе и попыталась немного поболтать с египтянами, чтобы узнать, насколько странно вела себя там в последний раз. Поняли они, что я была как сомнамбула? Не проболталась ли я о чем-нибудь? Может, флиртовала? Египтяне держались индифферентно и отвечали стандартными фразами или вообще не замечали меня, в итоге понять что-либо было трудно. Меня встревожило, что я выбиралась из квартиры, находясь в таком состоянии. Подобное поведение противоречило моему проекту спячки. Если я совершу преступление или попаду под автобус, шансы на новую, хорошую жизнь пропадут. Если бы мои бессознательные экскурсии ограничивались бакалейной лавкой, тогда ладно. С этим жить можно. Тут самое страшное — предстать дурой перед египтянами; мне всего лишь придется ходить в гастроном на несколько кварталов дальше по Первой авеню. Я молилась, чтобы мое подсознание ценило удобство. Аминь.

Примерно тогда начались и мои покупки нижнего белья, а также дизайнерских джинсов онлайн. Казалось, пока я спала, другая, поверхностная сущность моего «я» нацелилась на жизнь, полную красоты и сексуальной привлекательности. Я записывалась на воск. Я бронировала визит в спа-салоны, где предлагались процедуры с инфракрасными лучами, очистительные клизмы и массаж лица. Однажды я даже уничтожила свою кредитную карточку в надежде, что это удержит меня от заполнения моего несуществующего ежедневника причудами той особы, которая жила в моем теле. Через неделю в почте появилась новая кредитка. Я разрезала ее пополам.

Уровень моего стресса возрастал. Я больше не могла себе доверять. Казалось, я должна теперь спать с открытыми глазами. Я даже прикидывала, не установить ли мне видеокамеру для записи моих действий в беспамятстве, но я понимала, что это лишь докажет, что я саботирую собственный проект. Камера не остановит меня, ведь я не смогу видеть ее, пока не проснусь. Так что я пребывала в панике. Пытаясь погасить тревожное состояние, я удвоила дозы ксанакса. Я потеряла счет дням и в результате пропустила визит к доктору Таттл в ноябре. Она позвонила и оставила мне сообщение.

«Я вынуждена оштрафовать тебя за неявку в срок. Позволь напомнить, что ты подписывала согласие на соблюдение моих правил. На отмену визита дается двадцать четыре часа. Большинство докторов требуют, чтобы пациент сообщал об отмене за тридцать шесть или сорок восемь часов до запланированного приема, так что, по-моему, я очень великодушна. И меня заботит, что ты так легкомысленно относишься к своему ментальному здоровью. Позвони мне, чтобы договориться о новой дате. Мяч в твоей корзине». Она говорила строго. Я почувствовала себя ужасно. Но когда позвонила и стала лепетать извинения, ее тон был уже нормальным.

— До четверга, — сказала она. — Ну, пока.

Между тем я все больше времени проводила в интернете. Просыпаясь, я видела, на экране записи моей болтовни в чате «Эй-Оу-Эл» с незнакомыми людьми из таких мест, как Тампа, Спокан и Парк-Сити в штате Юта. В часы бодрствования я редко вспоминала о сексе, но во время медикаментозных провалов моя похоть, вероятно, возрастала. Я просматривала записи. Все были на удивление вежливыми. «Как дела?» — «Нормально, спасибо, как ты? Хочешь секса?» И в таком духе. Я с облегчением увидела, что никому не сообщила свое настоящее имя. В чате я была «Вупигёлберг2000». «Зови меня Вупи». «Зови меня Рива», — написала я однажды. Фото гениталий, которые присылали парни, были жутко банальными, с неполной эрекцией, ничего выдающегося. «Твоя очередь», — писали они. Обычно я меняла тему: «Какой у тебя любимый фильм?»

Но однажды я проснулась и обнаружила, что вытащила свой цифровой фотоаппарат и отправила куче незнакомцев снимки моей задницы, сосков и зева. Я написала им, чтобы они пришли, и «связали меня», и «взяли меня в заложницы», и «вылизали мою киску, как тарелку со спагетти». С тех пор я взяла за правило каждый раз, когда принимала таблетки, а это было примерно через каждые восемь часов, убирать в шкаф компьютер, выключать телефон, класть в пластиковый контейнер, запечатывать липкой лентой и засовывать на самый верх подвесного кухонного шкафчика.

Но как-то я проснулась и увидела запечатанный контейнер на подушке возле моей головы.

На следующую ночь телефон лежал на оконном карнизе рядом с дюжиной выкуренных наполовину сигарет, погашенных о футляр компакт-диска Аланис Мориссетт.

— Зачем ты убиваешь себя? — спросила Рива, увидев окурки в мусорном контейнере, когда пришла ко мне без приглашения через несколько дней. У матери Ривы онкология началась с легких.

— Мое курение не касается ни тебя, ни твоей матери. Знаешь, моя мать тоже умерла, — добавила я.

В тот момент мать Ривы лежала в хосписе, лишь изредка приходя в сознание. Я устала слушать об этом. Рассказы Ривы будили во мне слишком много воспоминаний. Плюс к этому подруга наверняка рассчитывала, что я приду на похороны. А мне совершенно этого не хотелось.

— Моя мама еще не умерла, — сказала Рива.

Я не рассказывала Риве про мои похождения в интернете. Но попросила ее поменять мой пароль в чате на какой-нибудь заковыристый, чтобы я никогда не догадалась.

— Просто произвольный набор букв и цифр. А то я слишком много времени торчу в сети, — объяснила я.

— И что ты там делаешь?

— Отправляю по ночам сообщения, а потом жалею об этом. — Я знала, что такой лжи она поверит.

— Тревору, да? — спросила она, понимающе кивнув.

Рива сменила пароль, чат стал недоступным, и я какое-то время спала нормально. Только писала в бессознательном состоянии Тревору письма в желтом деловом блокноте — длинные петиции о наших романтических отношениях и о том, как мне хочется, чтобы все переменилось и мы были снова вместе. Буквы были ужасно смешными; я решила, что они были написаны мной во сне, чтобы я повеселилась, когда проснусь. К концу месяца мои бессознательные вылазки в бакалейную лавку стали происходить не так часто, возможно, по той причине, что началась зима.

Визиты Ривы тоже стали не столь частыми. Изменилось и ее поведение — от мелодраматических сцен до вежливого присутствия. Она уже не изливала душу, а обстоятельно суммировала прожитую неделю, включая текущие события. Мне нравился ее самоконтроль, и я сказала ей об этом. Она сообщила, что старается быть более чуткой к моим потребностям. Теперь она держала язык за зубами, если ей хотелось дать мне совет или сделать замечание насчет состояния моей квартиры. Она меньше жаловалась. Еще она стала, уходя, обнимать меня и посылать воздушные поцелуи. Она делала это, наклоняясь надо мной, когда я лежала на софе. Думаю, она просто привыкла так делать, расставаясь с прикованной к постели матерью. Из-за этого мне казалось, что я нахожусь на смертном одре. Но вообще-то мне нравилось такое проявление нежности. К Дню благодарения я провела в спячке почти шесть месяцев. Никто, кроме Ривы, не прикасался ко мне.

Я не рассказала доктору Таттл про мои провалы в беспамятство. Боялась, что она прогонит меня из страха перед потенциальным судебным преследованием. Когда пришла к ней в декабре, я лишь пожаловалась, что бессонница по-прежнему безжалостно преследует меня. Я солгала, что могла спать не больше нескольких часов. Что меня прошибал пот и охватывала дурнота и тревога. Что меня жестоко будили воображаемые звуки. Что мне часто казалось, будто в мой дом ударила молния или попала бомба.

— Вероятно, у тебя каллюс на коре головного мозга, — сказала доктор Таттл, щелкая языком. — Не фигурально. Не буквально то есть. Я выражаюсь фигурально. — Она вскинула руки и сцепила ладони, демонстрируя серьезность своих слов. — У тебя сформировалось привыкание, но это не значит, что лекарства не действуют.

— Пожалуй, вы правы, — кивнула я.

— Не пожалуй.

— Фигурально говоря, мне, пожалуй, требуется что-то более сильное.

— Ага.

— Препарат, я имею в виду.

— Надеюсь, ты говоришь это без сарказма, — сказала доктор Таттл.

— Конечно. Я абсолютно серьезно отношусь к своему здоровью.

— Что ж, хорошо.

— Слышала, что есть анестетик, который дают пациентам при эндоскопии. Он не дает заснуть во время процедуры, но потом пациент ничего не помнит. Вот мне бы что-то такое. У меня столько тревог. А скоро мне предстоит важная деловая встреча. — На самом деле мне хотелось принимать что-нибудь особенно сильное, чтобы в забытьи пережить праздники.

— Попробуй это, — посоветовала доктор Таттл, подвинув ко мне через стол пузырек-пробник с таблетками. — Инфермитерол. Если он не отправит тебя в нокаут, я напишу жалобу прямо производителю в Германию. Прими одну таблетку и сообщи мне, как она действует.

— Спасибо, доктор.

— Какие планы на Рождество? — спросила она, царапая лиловым пером рецепт. — Навестишь родителей? Я уж забыла, откуда ты? Из Альбукерке?

— Мои родители умерли.

— Мне жаль это слышать. Но я не удивлена, — проговорила доктор Таттл, делая запись. — Сироты обычно страдают от пониженного иммунитета, в психиатрическом смысле. Тебе надо совершенствовать навыки общения. Попугаи, как я слышала, не склонны никого осуждать.

— Я подумаю об этом, — пообещала я, забирая пачку выписанных рецептов и пробник инфермитерола.

В тот день подмораживало. Когда я пересекала Бродвей, на бледном небе появился серпик месяца и тут же скрылся за зданиями. В воздухе ощущался металлический привкус. Все вокруг казалось притихшим и жутковатым. Я была рада, что встречала на улице мало прохожих. Те, кого я видела, выглядели как неуклюжие монстры, их силуэты были деформированы объемными куртками и капюшонами, перчатками и шляпами, зимними башмаками. Я шла по Пятнадцатой улице Вест-Сайда и оценивающе поглядывала на свое отражение в полутемных витринах. Меня утешало, что я все еще хорошенькая, высокая и стройная. У меня все еще была хорошая осанка. Меня даже можно было принять за знаменитость, старающуюся остаться неузнанной и потому неряшливо одетую. Впрочем, на меня никто не обращал внимания. На Юнион-сквер я взяла кеб и велела водителю ехать до «Райт эйд». Уже темнело, но я не снимала темные очки. Я не хотела никому смотреть в глаза. Не хотела ни с кем общаться. Плюс к этому меня слепили флуоресцентные огни в аптеке. Если бы я могла покупать лекарства в автомате, охотно платила бы вдвое дороже.

Дежурным фармацевтом в тот вечер была молодая женщина из Латинской Америки — идеальные брови, накладные ногти. Она видела меня не раз и попросила подождать десять минут.

Рядом с витаминами стояла штуковина для измерения кровяного давления и пульса. Я уселась на сиденье, высунула руку из рукава куртки и сунула ее в аппарат. Вокруг моего бицепса надулась подушка. Я смотрела, как на экране замелькали цифры — вверх, потом вниз. Пульс 48. Давление 80 на 50. Оно показалось мне приемлемым.

Я подошла к стойке с DVD и стала изучать лежавшие там подержанные кассеты. «Чокнутый профессор», «Джуманджи», «Каспер», «Космический джем», «Кабельщик». Все фильмы какие-то детские. Тут я заметила на нижней полке оранжевый дисконтный стикер — «Девять с половиной недель». Я взяла кассету. Тревор говорил, что это один из его любимых фильмов. А я до сих пор его не видела.

— Микки Рурк там бесподобно играет. Кто знает? Может, ты родственница Ким Бейсингер. — Он объяснил, что я похожа на эту актрису, да еще, как и я, ее героиня работала в галерее. — Этот фильм вдохновляет меня попробовать что-то новое, — признался он.

— Что, например? — поинтересовалась я, подумав, что он наберется храбрости и будет делать в постели что-то большее, не только менять место ради «удобной точки опоры».

Он отвел меня на кухню, повернулся спиной и велел:

— Встань на колени. — Я сделала, как было сказано, и опустилась коленями на холодный мраморный пол. — Закрой глаза, — потребовал он. — И открой рот. — Я смеялась, но подыгрывала ему. Тревор очень серьезно относился к оралу.

— Ты видел «Секс, ложь и видео»? — спросила я. — Там еще Джеймс Спейдер…

— Тише, — сказал он. — Открой рот.

Он вставил мне в рот неочищенный банан, предупредив, что, если я выну его, он узнает и накажет меня эмоционально.

— Хорошо, хозяин, — саркастически пробормотала я.

— Не вынимай, — повторил он и вышел из кухни. Мне не казалось все это очень забавным, но я подыгрывала. В те дни я видела в садизме Тревора пародию на настоящий садизм. Его маленькие игры были невероятно глупыми. И я просто стояла на коленях с бананом во рту, дыша через нос. Я слышала, как он заказывал по телефону на тот вечер два места в ресторане «Курумасуши». Через двадцать минут он вернулся и вытащил банан из моего рта.

— Моя сестра в городе, так что тебе придется уйти, — сообщил он и вставил свой вялый пенис мне в рот. Когда он не затвердел через несколько минут, Тревор разозлился. — Что ты вообще тут делала? У меня нет времени на это. — Он выставил меня из квартиры. — Консьерж вызовет тебе кеб, — сказал он мне. Я была у него девушкой на одну ночь, дешевой проституткой, кем-то вроде женщины, которую он видел в первый раз.

Анальный секс был у меня с Тревором только однажды. Идея принадлежала мне. Я решила доказать ему, что незажатая: он обвинил меня в этом, когда я колебалась и не хотела заниматься оральным сексом, пока он сидел на унитазе. Мы попробовали вечером, перед этим много выпили, но у него пропала эрекция, когда он попытался войти в меня. Он внезапно встал и направился под душ, ничего мне не сказав. Может, мне следовало радоваться его неудаче, но я лишь чувствовала себя отвергнутой. Я пошла за ним в ванную.

— Это из-за моего запаха? — спросила я через занавеску душа. — В чем дело? Что я такого сделала?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты ушел, ничего не сказав.

— Там было говно по всему моему члену, ясно? — сердито пробурчал он. Но такого быть не могло. Он даже не вошел в меня. Я знала, что он врал. Но все же извинилась.

— Прости, — сказала я. — Ты злишься?

— Я не могу продолжать этот разговор. Я устал, и у меня нет настроения разбираться с твоей драмой. — Он почти орал. — Я просто хочу немного поспать. Боже мой!

Я позвонила Тревору на следующий день и спросила, свободен ли он в выходные, но он заявил, что уже нашел женщину, которая не станет «выпендриваться, привлекая внимание». Через несколько дней я напилась, позвонила в «Райт эйд» и заказала баночку лубриканта для интима, чтобы ее доставили утром в его офис. В ответ он послал мне записку в галерею: «Никогда больше так не делай», — говорилось в ней.

Мы снова встретились через несколько недель.

— Мэм! — окликнула меня фармацевт, оторвав от воспоминаний. Я вернула кассету на полку и прошла к окошку, чтобы забрать пилюли.

Ее ногти противно стучали, когда она дотрагивалась до экрана компьютера. Я подумала, что она слишком высокомерная; она вздыхала, поднося к сканеру каждый бумажный пакет, словно ей надоело возиться со мной и всеми моими ментальными проблемами.

— Поставьте галочку в клетку, что вы отказываетесь от консультации.

— Но я не отказываюсь. Вы ведь консультируете меня сейчас, не так ли?

— У вас есть вопросы по вашим препаратам, мэм?

Она осуждала меня. Я это чувствовала. Она пыталась говорить так, чтобы ее голос не звучал покровительственно.

— Разумеется, я хочу проконсультироваться, — огрызнулась я. — Я больна, и мне надо лечиться, и я хочу убедиться в вашем профессионализме. Посмотрите на эти таблетки. Они могут быть опасными. Вот вы сами разве не хотели бы получить консультацию на моем месте, если бы были так же больны, как я? — Тут я снова спрятала глаза под темными очками. Брюнетка взяла пачку рецептов, лежавшую рядом с лекарствами, и указала мне потенциальные побочные действия каждого препарата и возможное взаимодействие с другими лекарствами, которые я принимала.

— Не пейте вот с этим, — сказала она. — Если вы примете этот препарат и не заснете, вас может стошнить. Не исключена мигрень. Если у вас поднимется температура, вызывайте «скорую». У вас могут начаться судороги или будет инсульт. Если на руках появится сыпь, прекратите прием препарата и обратитесь в отделение неотложной помощи. — Она не сказала ничего нового, чего я не слышала бы раньше. Она постучала длинными ногтями по бумажным упаковкам. — Мой совет: не пейте много воды перед сном. Если вы встанете среди ночи и пойдете в туалет, можете травмировать себя.

— Я не собираюсь себя травмировать, — заметила я.

— Я просто предупредила вас — будьте осторожны.

Поблагодарив ее и сделав комплимент по поводу ее золотистого лака, я нажала кнопки на платежном терминале и ушла. Я не зря предпочитала покупать лекарства в «Райт эйд», а не в «Си-ви-эс» либо «Дуэйн Рид». Персонал «Райт эйд» не принимал к сердцу мои выходки. Иногда я слышала, как сотрудники трепались за высокими полками с лекарствами, рассказывали про свои уик-энды, сплетничали про друзей и коллег, иногда язвили, говоря, что у кого-то там воняет изо рта или кто-то глупо разговаривает по телефону. Я регулярно спускала на них собак — орала, если у них не оказывалось нужного препарата, если перед окошком стояли в очереди больше двух посетителей, жаловалась, если фармацевты не сразу звонили в мою страховую компанию, обзывала их тупицами, неучами, бесчувственными идиотами. Но ничто не могло заставить их наорать на меня в ответ; они лишь усмехались и закатывали глаза. Они никогда не спорили со мной. «Не называйте меня «мэм», — заорала я как-то раз. — Это высокомерие». Ясно, что брюнетка с золотыми ногтями этого не помнила. Все они весело и непринужденно общались друг с другом, даже как-то по-родственному. Может, я просто им завидовала. Они все вели нормальную жизнь — это было так очевидно.

По пути домой я разорвала бумажные пакетики, выкинула инструкции и сунула флакончики в глубокие карманы куртки. Пузырьки стучали один о другой, как маракасы, когда я тащилась по снегу. Я жутко дрожала от холода в своей лыжной куртке. Мое лицо горело от ударов ветра, словно от пощечин. Глаза слезились. Руки обжигал мороз. Египтянин укреплял с наружной стороны витрины рождественскую мишуру. Я вошла в лавку, нырнув под красные кисти, взяла свои два кофе, вернулась домой, проглотила несколько штук амбиена и устроилась спать на софе под «Первобытный страх».

Несколько следующих дней мысли о Треворе вытаскивали меня из сна, словно крысы, скребущиеся за стенкой. Мне требовался весь мой самоконтроль, чтобы не звонить ему. В один день я укрепляла его солфотоном и флаконом робитуссина, в другой — нембуталом и зипрексой. Приходила и уходила Рива, трепалась о своих новых свиданиях и ныла, что ей жалко мать. Я смотрела и смотрела «Индиану Джонса». Но меня все же не покидало беспокойство. Тревор, Тревор, Тревор. Возможно, мне было бы лучше, если бы он умер, думала я, ведь за каждым воспоминанием о нем крылась возможность примирения, значит, новых унижений и сердечной боли. Я ослабела. Мои нервы были истрепанными и истончившимися, словно износившийся шелк. Сон пока не излечил мою беззащитность, мою память, мое нетерпение. Казалось, все теперь было как-то нацелено на необходимость вернуть то, что я потеряла. Моя личность, психика, мое прошлое представлялись мне самосвалом, наполненным хламом. Сон был гидравлическим поршнем, он поднимал кузов, чтобы вывалить все куда-нибудь на свалку, но Тревор застрял в заднем откидном бортике и блокировал поток мусора. Я боялась, что так будет всегда.

Мое последнее свидание с Тревором было в канун Нового, 2000 года. Я позвала его в «Дамбо» под Манхэттенским мостом. Я чувствовала, что у него как раз был промежуток между подружками.

— Загляну ненадолго, — согласился он, — но я уже обещал прийти и в другие места. Побуду с тобой часок, а потом мне придется уйти, так что не обижайся.

— Ладно, — согласилась я, хотя уже обиделась.

Мы договорились, что встретимся в холле его дома в Трайбеке. Он очень редко приглашал меня к себе. Вероятно, думал, что я захочу выйти за него замуж, увидев это место. На самом деле я считала, что квартира свидетельствовала не в его пользу: здесь все было так, как бывает у человека поверхностного, конформиста, добивающегося некоего статуса. Она напоминала мне лофт, который героя Тома Хэнкса арендовал в фильме «Большой», — огромные окна по трем стенам, высокие потолки. Только вместо автоматов для игры в пинбол, батутов и других игрушек Тревор наполнил квартиру дорогой мебелью. Там красовалась хрустальная люстра, узкая серая бархатная софа из Швеции, огромный секретер из красного дерева. Вероятно, все это выбирала для него какая-нибудь бывшая подружка или даже несколько бывших подружек. Это объяснило бы эстетический разнобой. Он работал в башнях-близнецах инвестиционным менеджером, любил Брюса Спрингстина, у него были веснушки на лице, но стену над его кроватью украшали ужасающие африканские маски. Он собирал старинные мечи. Он любил кокаин, дешевое пиво и виски высшего сорта, всегда покупал новейшие игровые системы. У него была водяная кровать. Он играл на акустической гитаре, причем играл плохо. У него имелось ружье, он хранил его в спальне, в сейфе, встроенном в гардероб.

Я нажала кнопку домофона, когда вошла в холл, и он спустился вниз, в смокинге под длиннополым черным пальто со стильной атласной отделкой. Я сразу поняла, что мое приглашение в «Дамбо» было ошибкой. Ясное дело, он собирался в какое-то более важное место и, проведя час со мной, пойдет туда с кем-то более важным, чем я.

Он натянул перчатки и вызвал такси.

— Чья это вечеринка, я забыл?

Художница-видеографик, выставленная в «Дукате», пригласила меня на вечеринку, потому что я разрулила ответственную ситуацию с авторским правом, пока Наташа была за океаном. На самом деле я всего лишь отправила факс.

— Она хочет показывать в реальном времени роды по видеосвязи, установленной каким-то парнем в деревенской больнице в Боливии, — сообщила я Тревору уже в кебе. Я знала, что он ужаснется.

— В Боливии время на час раньше, чем в Нью-Йорке, — сказал он. — Если они действительно думают, что смогут координировать роды, те дети не должны родиться до одиннадцати, а я уйду не позже десяти тридцати. И вообще, это неприятно.

— Ты считаешь это спекуляцией?

— Нет. Просто мне не хочется смотреть на кучку боливийских женщин, которые будут часами стонать и обливаться кровью.

Он возился с телефоном, а я цитировала отрывки из описания видеографических работ, вывешенного в галерее. Тревор саркастически повторил мои слова:

— «Тектонически», «квази»… Господи! — Потом он позвонил кому-то. Разговор был краткий — да-нет — и сказал: — Скоро увидимся.

— Я тебе хоть немного нравлюсь? — спросила я, когда он дал отбой.

— Что за вопрос?

— Я люблю тебя, — сердито произнесла я.

— Разве это важно?

— Ты шутишь?

Тревор велел водителю высадить меня у ближайшей станции метро. Тогда я его и видела в последний раз. На вечеринку я не поехала. Просто села в поезд и вернулась домой.

Я посмотрела в окно на темнеющее небо. Попыталась стереть грязь со стекла, но это оказалось невозможно. Грязь пристала к нему с другой стороны. Голые ветви деревьев чернели на светлом снегу. Ист-Ривер казалась тихой и черной. Небо над Куинсом было тяжелым и черным; покрывало из мерцающих желтых огней простиралось в бесконечность. На небе были звезды, я знала точно, но не видела их. Зато видела луну, ее белое пламя высоко над городом да красные огни самолетов, идущих на посадку в Ла-Гуардии. Там, вдалеке, люди жили своей жизнью, развлекались, учились. Зарабатывали деньги, дрались, гуляли, влюблялись и расставались. Люди рождались, росли, умирали. Тревор, вероятно, уехал на рождественские дни с какой-нибудь женщиной на Гавайи, или Бали, или в Тулум. Возможно, в эту самую минуту он обнимал ее, произносил слова любви. Может, он был счастлив. Я захлопнула окно и опустила все шторы.

— Поздравляю с Рождеством, — сказала мне Рива по голосовой почте. — Я в больнице, но вернусь в город. Завтра у нас вечеринка для сотрудников. Кен, конечно, там будет…

Я стерла ее сообщение и пошла спать.

В день Рождества, уже в вечерних сумерках, я проснулась на софе, окутанная каким-то тревожным туманом. Я не могла ни спать, ни управлять руками, чтобы открыть пузырек с темазепамом или пощелкать пультом. И тогда я решила пойти за кофе. Внизу консьерж сидел на стульчике и читал газету.

— С Рождеством, — промямлил он, зевнул и перевернул лист, едва взглянув на меня.

Тротуары были завалены снегом. От входа в мой дом до бакалейной лавки была прочищена узкая тропка. У меня на ногах были шлепанцы из коричневой замши, подбитой внутри овчиной; от уличной соли они покрылись белой коркой. Я шла, опустив голову, прячась от обжигающего ветра и рождественского ликования. Мне не хотелось вспоминать о том, как я отмечала праздники раньше. Никаких ассоциаций, никакой сердечной тоски при виде наряженной елочки в чужом окне, никаких напоминаний. После наступления морозов я ходила во фланелевой пижаме и в большом лыжном пуховике. Иногда я даже так и спала, поскольку не всегда включала радиаторы в квартире.

Работавший в тот вечер египтянин отпустил мне кофе бесплатно, потому что в банкомате закончились деньги. Пачки старых, непроданных газет лежали возле разбитой витрины рядом с холодильным шкафом для молока и содовой. Я медленно читала заголовки, у меня все плыло перед глазами. Новый президент собирался безжалостно расправляться с террористами. Девочка-подросток из Гарлема родила ребенка и выбросила его в городской сток. Где-то в Южной Америке обвалилась шахта. Местный член муниципального совета оказался геем, и его застукали на сексе с нелегальным иммигрантом. Какая-то толстуха стала теперь очень худой. Мэрайя Кэри раздала рождественские подарки сиротам в Доминиканской Республике. Выживший пассажир «Титаника» погиб в ДТП. Я смутно подозревала, что вечером ко мне придет Рива. Вероятно, будет делать вид, что хочет меня подбодрить.

— Я заплачу тебе потом за пачку «Парламента», — сказала я египтянину. — Плюс один «Клондайк». И эти «Эм-энд-Эмс». — Я показала на нечто арахисовое. Он кивнул. Я посмотрела сквозь раздвижную крышку морозильника, где хранилось мороженое и фруктовые леденцы на палочке. Некоторые вмерзли в белый лед на дне и, скорее всего, лежали так годами. Ледяной мир. Я глядела на горы ледяных кристаллов и на минуту представила, что и я там, внизу, пробираюсь по льду, окруженная воздушной дымкой арктического ландшафта. На дне ящика лежали в ряд старые пачки датского мороженого «Хааген-Дац», теперь оно выпускалось уже в другой упаковке. Был там и «Клондайк». Может, вот куда мне надо поехать, подумала я, — в Клондайк, на Юкон. Я могу переселиться в Канаду. Я раскрыла морозильник, поцарапала лед и сумела вытащить «Клондайк» для Ривы. Если она притащит мне подарок к Рождеству, а мне будет нечем отдариться, это станет на много недель горючим для ее «озабоченности» и оценок. Я решила подарить ей какие-нибудь трусики цвета фуксии «Виктория сикрет», которые я сама ни разу не надевала. И пару джинсов. Возможно, те, свободного стиля, ей подойдут. Я ощутила приступ великодушия. Египтянин подвинул ко мне через прилавок сигареты и «Эм-энд-Эмс» вместе с клочком коричневой бумаги, оторванной от бумажного пакета.

— Вы уже задолжали мне шесть пятьдесят на прошлой неделе, — сказал он и записал сумму, которую я не заплатила ему в этот раз, вместе с моим именем, которое он знал — к моему удивлению. Я могла лишь предположить, что являлась сюда за чем-то во время очередного провала. Египтянин прилепил бумажку липкой лентой к стене рядом с рулончиками скретч-карт. Я сунула сигареты, «Клондайк» и пакет драже в карман куртки, взяла кофе и вернулась к себе.

Пожалуй, в глубине души я мечтала, что вставлю ключ в замок и дверь по волшебству откроется совсем в другую квартиру, в другую жизнь, настолько полную радости и восторга, что я на миг даже ослепну, увидев все это. Я представила, как документалисты запечатлеют мое лицо, когда я увижу перед собой новый мир, как бывает в телешоу о новом дизайне квартиры, — такие любила смотреть Рива, навещая меня. Во-первых, я вздрогну от удивления. Но потом, когда глаза привыкнут к свету, они широко раскроются и засияют от радости. Ключи и кофе выпадут у меня из рук; я войду в квартиру, посмотрю по сторонам, и лицо у меня вытянется от удивления, я буду в шоке от трансформации моего темного, серого жилья в рай осуществившейся мечты. Но как же будет выглядеть? Я не знала. Когда я пыталась представить себе обновленную квартиру, мне приходила в голову лишь пошловатая радуга на стене, парень в костюме белого кролика, набор вставных челюстей в стакане, огромный ломоть арбуза на желтом блюде — странное предвидение. Может, тогда мне стукнет девяносто пять, я буду терять рассудок в заведении для недееспособных, где к старушкам относятся как к умственно отсталым детям. И вот тогда я буду счастлива. Я открыла дверь в свою квартиру, и, конечно, там ничего не изменилось.

Я швырнула свой первый пустой стаканчик кофе в высокую кучу мусора, окружавшую мусорный контейнер на кухне, вскрыла крышку второго, проглотила несколько таблеток тразодона, выкурила сигарету, высунувшись в окно, и шлепнулась на софу. Я открыла «Эм-энд-Эмс», съела несколько драже и пару таблеток зипрексы и стала смотреть «Кое-что о Генри». Забытый «Клондайк» таял у меня в кармане.

Рива явилась на середине фильма с огромной жестяной коробкой карамельного попкорна. Я открыла ей, но мне пришлось ползти к двери на четвереньках.

— Можно я оставлю это здесь? — спросила она. — Если возьму коробку домой, то, боюсь, сразу все съем.

— У-гу, — хрюкнула я. Рива помогла мне подняться с пола. Я с облегчением увидела, что у нее нет с собой подарка в красивой обертке. Хотя Рива была еврейкой, она отмечала все христианские праздники. Я зашла в ванную, сняла куртку, вывернула карман и выбросила растаявший «Клондайк» в унитаз. Спустила воду. Когда шоколад крутился в стоке, он был похож на кровь.

— Что ты тут делала? — спросила я у Ривы, вернувшись в комнату.

Она словно не услышала мой вопрос.

— Опять снег пошел, — сказала она. — Я возьму кеб.

Она села на софу. Я разогрела в микроволновке свой недопитый кофе. Подошла к видаку, подвинула слоника, который закрывал раздражавший меня свет от электронных часов. Потерла глаза. Десять тридцать вечера. Рождество почти закончилось, слава богу. Посмотрев на Риву, я увидела, что под длинным черным, шерстяным пальто с капюшоном у нее блестящее красное платье и черные чулки с вышитыми веточками падуба. Ее тушь и бронзовые тени размазались, лицо опухло и обвисло, крем-основа запекся и напоминал корку. Ее волосы были зализаны назад и собраны в пучок, блестевший от геля. Она сбросила туфли на каблуках, и теперь ее пальцы похрустывали. Ее туфли валялись под кофейным столиком на боку, напоминая двух дохлых ворон. Она не бросала на меня ревнивые, насмешливые взгляды, не интересовалась, ела ли я что-нибудь в этот день, не прибиралась в комнате, не складывала в коробки видеофильмы на кофейном столике. Она сидела тихо. Я прислонилась к стене и наблюдала, как она вытащила телефон из сумочки и выключила его, потом открыла коробку попкорна, съела горсточку и закрыла крышку. Мне стало ясно: что-то случилось. Может, Рива увидела на рождественской вечеринке, как Кен суетился вокруг своей жены, которая была, по ее словам, мелочной и коварной японкой. Может, он наконец объявил, что у них все позади. Я не спрашивала. Я допила кофе, взяла коробку с попкорном, пошла с ней на кухню и высыпала ее в мусорный контейнер, теперь пустой. Видно, Рива вынесла мусор, пока я замывала в ванной карман куртки.

— Спасибо, — сказала она, когда я села рядом с ней на софу. Я что-то буркнула и включила телик. Мы доели остатки «Эм-энд-Эмс» и смотрели шоу про Бермудский треугольник. Я съела мелатонин, бенадрил и слегка задремала. В какой-то момент я услышала, что зазвонил телефон из-под софы, куда я сунула его в последний раз.

Рива подошла к термостату, повернула его и вернулась на софу. Шоу про Бермудский треугольник закончилось. Началось новое, про лох-несское чудовище. Я закрыла глаза.

— Моя мама умерла, — сообщила Рива во время перерыва на рекламу.

— Блин, — откликнулась я.

Что еще я могла сказать?

Я накрыла наши колени одеялом.

— Спасибо, — сказала Рива и только теперь тихонько заплакала.

Противный голос ведущего шоу, всхлипы и вздохи Ривы должны были убаюкать меня. Но спать я не могла. Я закрыла глаза. Когда начался следующий эпизод, про круги на поле пшеницы, Рива ткнула меня в бок:

— Ты не спишь?

Я не отозвалась. Я слышала, как она встала, надела туфли, зацокала в ванную, высморкалась. Она ушла, не попрощавшись. Я с облегчением осталась одна.

Я встала, зашла в ванную и открыла аптечный шкафчик. Пилюли инфермитерола, которые дала мне доктор Таттл, были мелкие, похожие на пеллеты, с буквой I на каждой, очень белые, очень твердые и странно тяжелые. Мне даже показалось, что они сделаны из полированного камня. Я подумала, что если мне и надо когда-то крепко заснуть, то сейчас самое время. Мне не хотелось провести остатки Рождества с витавшим в воздухе горем Ривы. Я приняла только одну таблетку инфермитерола, как и сказано. Ее острые края оцарапали мне горло и пищевод.

Я проснулась вся в поту и увидела на кофейном столике примерно дюжину неоткрытых коробок из китайского ресторана. В воздухе воняло свининой, чесноком и прогорклым растительным маслом. Возле меня на софе валялись запечатанные в бумагу палочки для еды. На телеэкране шел без звука информационный ролик о дегидраторе для продуктов.

Я поискала пульт и не нашла. Термостат был установлен на девяносто. Я встала, уменьшила нагрев и заметила, что большой восточный ковер — одна из немногих вещей, которые я взяла из дома родителей, — свернут и лежит под окнами у стены. А шторы подняты. Это поразило меня. Я услышала звонок телефона и прошла на его звук в спальню. Мой телефон лежал в стеклянной миске, закрытой сверху пищевой пленкой, а миска стояла в центре голого матраса.

— Да? — прохрипела я. Во рту ощущался отвратительный привкус.

Это была доктор Таттл. Я откашлялась и попыталась говорить нормально.

— Доброе утро, доктор Таттл, — сказала я.

— Уже четыре часа дня, — поправила она меня. — Извини, что я так долго не перезванивала в ответ на твой звонок. У моих кошек возникли неотложные проблемы. Ты уже лучше себя чувствуешь? Симптомы, которые ты описала в сообщении, честно говоря, меня озадачили.

Я обнаружила, что на мне ярко-розовый спортивный костюм «Джуси Кутюр». На нем болтался ярлычок благотворительного магазина Еврейского женского совета. На голом полу в коридоре лежала новая стопка старых видеокассет, фильмы Сидни Поллака: «Три дня Кондора», «Без злого умысла», «Какими мы были», «Тутси», «Из Африки». Я совсем не помнила, как заказывала китайскую еду или ходила в еврейский магазин. И совсем не помнила, что сообщила в своем послании. Доктор Таттл сказала, что ее поразила «эмоциональная интенсивность» в моем голосе.

— Я тревожусь за тебя. Я очень, очень, очень тревожусь. — Она говорила как обычно, ее голос звучал пискляво и с придыханием. — Когда ты сказала, что под вопросом само твое существование, — спросила она, — ты имела в виду, что читаешь философские книги? Или речь шла о твоих собственных мыслях? Если ты раздумываешь о суициде, я дам тебе что-нибудь от этого.

— Нет, нет, ни о каком суициде я не думаю. Это просто философские размышления, да, — ответила я. — Вероятно, я просто слишком много размышляю над этим.

— Нехороший признак. Может привести к психозу. Как ты спишь?

— Недостаточно, — пожаловалась я.

— Я так и подозревала. Попробуй горячий душ и чай с ромашкой. Это успокоит тебя. И попробуй принять инфермитерол. Исследования показали, что он стирает тревожное состояние и депрессию лучше, чем прозак.

Мне не хотелось признаваться, что я уже попробовала этот препарат и что в результате передо мной появилась эта странная еда и вещи из магазина Еврейского женсовета.

— Спасибо, доктор, — сказала я.

Я закончила разговор и, увидев голосовое сообщение от Ривы, прослушала детали организации похорон ее матери и поминок на Лонг-Айленде, которые пройдут чуть позже на этой неделе. Она говорила тихо, печально и чуточку отрепетированно: «Все движется своим чередом. Время таково — его не остановишь. Я надеюсь, что ты сможешь прийти на похороны. Моя мама искренне любила тебя».

Я видела мать Ривы лишь однажды, когда та навещала дочь в старшем классе школы, но совершенно забыла, как она выглядела.

«Мы назначили поминки на канун Нового года. Если бы ты могла приехать пораньше к нам домой, было бы хорошо, — сказала Рива. — Поезд отправляется от Пенн-стейшн каждый час. — Она дала мне подробные инструкции, как купить билет, где встать на платформе, в какой вагон сесть и где выходить. — Ты наконец познакомишься с моим папой».

Я хотела тут же стереть ее послание, но потом подумала, что лучше его сохранить — оно заполнило голосовую почту, и там уже не осталось места для новых сообщений.

Моя куртка все еще висела над ванной, совершенно мокрая. Я надела джинсовую куртку, натянула вязаную шапку, сунула ноги в шлепанцы, карточку — в карман и, дрожа всем телом, отправилась к египтянам за кофе по соленой тропке, проложенной в грязном снегу. Рождественский декор египтяне успели убрать. На газетах стояла дата — 28 декабря 2000 года.

— Ты уже много задолжала, — сообщил один из молодых египтян, указывая на клочок бумаги, приклеенный к прилавку. Парень был похож на болонку — маленький, смышленый и шустрый. — Сорок шесть пятьдесят. Прошлой ночью ты купила семь мороженых.

— Правда? — Он мог и обманывать меня. Я бы все равно не уловила разницу.

— Семь порций мороженого. — Качая головой, он протянул руку за пачкой ментоловых сигарет для следующего покупателя. Я и не собиралась спорить. Египтяне — это не аптекарши из «Райт эйд». Так что я сняла наличные в банкомате и оплатила свой долг.

Дома я обнаружила на кухонном столе семь стаканчиков того, старого «Хааген-Дац». Я должна была приложить большие усилия, чтобы выдрать их из глубин морозильной камеры бакалейной лавки: хрустик «Кофе-тоффи», ванильная помадка, малиновая помадка, изюм с ромом, земляничное пралине, пралине-бурбон с орехами пекан и арбузное мороженое. Все растаяло. Может, я ждала гостей? Китайская еда на кофейном столике намекала на какое-то застолье, но, похоже, я заснула или не справилась с палочками и все бросила. Пока я спала, вся квартира провоняла фритюром. Я приоткрыла на несколько дюймов окно в гостиной, села на софу и принялась за второй кофе. Один за другим я брала в руки испачканные жиром контейнеры, пыталась угадать по запаху, что в нем, открывала крышку и смотрела, правильно ли я отгадала. То, что я приняла за свинину с рисом, оказалось скользкой лапшой ло-мейн с ломтиками моркови и лука и крошечными креветками, похожими на лобковых вшей. Ошиблась я и насчет брокколи под чесночным соусом. Тот контейнер был полон желтых цыплят-карри. Белый рис обернулся яичным роллом с капустой. Еще там были контейнеры с овощной смесью и жареными ребрышками. Когда я наконец наткнулась на рис, он оказался бурым. Я попробовала его пальцами. Он был странный — мягкий и холодный. Пока я его жевала, зазвонил телефон. Я знала: это Рива, наверняка она хотела убедиться, что я все поняла насчет похорон. Она желала услышать от меня обещание, что я приеду ради нее, что приеду вовремя, желала, чтобы я сказала, как сильно сожалею о кончине ее матери — мне не все равно, я чувствую ее боль и сделаю что-нибудь для облегчения ее страданий, да поможет мне Бог.

Я не ответила. Выплюнув рис, отнесла все контейнеры с китайской едой в мусор. Потом открыла стаканчики с растаявшим мороженым и вылила все в унитаз. Я представила, как ахнула бы Рива, если бы увидела, сколько еды я выбросила, как будто если бы я съела все это и потом меня стошнило, это не было бы расточительством.

Я вынесла мусор в холл и выкинула в мусоропровод. Мне ужасно нравилось, что в моем доме был мусоропровод. Благодаря этому я чувствовала себя важной персоной и вроде как участвовала в общей жизни. Мой мусор смешался с мусором других жильцов. Вещи, которых касалась я, касались вещей, которых касались другие люди. Я делала свой вклад. Я была связана с ними.

Я приняла ксанакс и инфермитерол, вытащила из ванны мокрую куртку и открыла горячую воду. Пошла в спальню, нашла чистую пижаму, чтобы сразу надеть ее и заснуть под «Джампинг Джек флеш». Мебель в спальне была переставлена. Кровать повернута, и теперь я лягу головой к стене. Я представила, как в медикаментозном беспамятстве оценивала свое жилище, использовала свой мозг — какую его часть, не знаю, — и решала, как мне стратегически улучшить свою среду обитания. Доктор Таттл предсказывала такое поведение. «Некоторая активность во сне — это ничего, нормально, если ты не управляешь тяжелыми механизмами. У тебя ведь нет детей, да? Глупый вопрос». Хождение во сне, разговоры во сне, общение онлайн в чатах во сне — этого можно ожидать, особенно от амбиена. Я уже наделала много покупок во сне при помощи компьютера и в бакалейной лавке. Я заказала еду из китайского ресторана. Я курила во сне. Я писала во сне сообщения и звонила по телефону. В этом не было ничего нового.

Но с инфермитеролом стало иначе. Я помню, как вытащила из ящика комода легинсы и теплую рубашку. Помню, как я слушала шум воды, наполнявшей ванну, пока чистила зубы. Помню, как сплюнула пасту с кровью в грязную раковину. Я даже помню, как проверяла пальцем ноги температуру воды в ванне. Но не помню, как залезла в воду, купалась, мыла голову. Не помню, как вышла из дома, села в кеб, ходила куда-то или делала что-то еще в ту ночь, или на следующий день, или на третий день.

Словно через миг я проснулась в поезде, мчавшемся в Лонг-Айленд. На мне были джинсы, старые кроссовки и длинное белое меховое пальто, а в голове звучала тема из «Тутси».

Глава четвертая

Доктор Таттл предупреждала меня о «длительных кошмарах» и «мысленных путешествиях», «параличе воображения», «аномалиях восприятия пространства и времени», «снах, которые ощущаются как вылазки в мультиверсум», «путешествиях в потусторонние измерения» и тому подобном.

Еще она говорила, что небольшой процент людей, принимавших такие же препараты, какие она прописала мне, сообщали о галлюцинациях в часы бодрствования.

— В основном это приятные видения, эфирные духи, небесная игра света, ангелы, приветливые призраки. Эльфы. Феи. Нимфы. Галлюцинации совершенно безобидные. И они бывают в основном у азиатов. Могу я спросить, какой у тебя этнический фон?

— Английский, французский, шведский, немецкий.

— У тебя все будет нормально.

Поезд на Лонг-Айленд нельзя было отнести к небесным видениям, но я подумала, что, может, он и впрямь мне снится. Я посмотрела на свои руки. Мне было трудно ими шевелить. От них пахло сигаретами и парфюмом. Я подула на них, погладила прохладный, белый мех шубы, сжала кулаки и постучала по бедрам. Нет, все казалось вполне реальным.

Я осмотрела себя. У меня ничего не кровоточило. Я не обмочилась. Я не надела носков. Мои зубы показались мне липкими, во рту оставался привкус арахиса и сигарет, хотя в карманах пальто сигарет я не нашла. Моя платежная карточка и ключи лежали в заднем кармане джинсов. У моих ног стояла Большая Коричневая Сумка из «Блумингдейла». В сумке оказался черный костюм из коллекции «Теори» и подходящий к нему комплект: бюстгальтер под декольте и трусики от Калвина Клайна. В маленькой бархатной коробочке я увидела безобразную топазовую подвеску, оправленную фальшивым золотом. На сиденье рядом со мной лежал огромный букет белых роз. Под ним — квадратный конверт, где моим почерком было написано: «Для Ривы». Рядом с цветами журнал «Пипл», полупустая бутылка воды и обертки от двух «Сникерсов». Я глотнула воды из бутылки и сразу поняла, что там не вода, а джин.

В окне над горизонтом висело бледно-желтое солнце. Оно вставало или садилось? Куда направлялся поезд? Я снова посмотрела на свои руки, на серую полоску грязи под обгрызенными ногтями. Мимо проходил мужчина в униформе; я остановила его. Мне было неловко задавать самые важные вопросы — «Какой у нас день? Куда я еду? Сейчас вечер или утро?» — так что я лишь спросила, какая следующая остановка.

— Мы подъезжаем к Бетпейджу. Ваша станция будет после него. — Он достал мой билет, как оказалось, торчавший из спинки переднего кресла прямо перед моим носом, и подмигнул: — Вы можете поспать еще несколько минут.

Спать я уже не могла. Я смотрела в окно. Солнце явно поднималось над горизонтом, а не садилось. Поезд бодро стучал колесами, потом замедлил ход. На другой стороне платформы в Бетпейдже небольшая толпа людей среднего возраста в длинных пальто и со стаканчиками кофе в руках ждала поезд. Я решила немедленно выскочить из вагона, сесть в тот поезд и вернуться в Манхэттен. Как только мой состав остановился, я встала. Меховая шуба волочилась по полу. Тяжелый мех был перехвачен на талии белым кожаным ремнем. Мои голые ноги в старых кроссовках были влажными. Лифчика на мне тоже не было. Соски терлись о мягкий ворс теплой рубашки, которая показалась мне новой и дешевой, вроде тех, какие можно купить за пять долларов в аптеках «Уолгринс» или «Райт эйд». Звякнул колокол. Надо было торопиться. Но когда я схватила свои вещи, мне внезапно и безотлагательно захотелось в туалет. Я оставила сумку и розы на кресле и помчалась по проходу в конец вагона. Мне пришлось снять шубу и вывернуть ее наизнанку, прежде чем повесить на крючок, чтобы только розовая шелковая подкладка касалась ужасно грязной стенки туалетной кабинки. Не знаю, что я ела, но уж точно не обычные мелкие крекеры или салат из гастронома на Первой авеню. Пока я там сидела, поезд тронулся. Я засучила широкие рукава рубашки, чтобы не мешали, и осмотрела свои руки. Ни синяков, ни ссадин, ни пластырей на них не было.

Я снова поискала в карманах шубы телефон, но вытащила лишь рецепт пенистого чайного напитка из корейского квартала и резинку для волос. Резинкой я тут же воспользовалась — стянула волосы на затылке. Судя по тому, что я увидела в мутном, поцарапанном зеркале, выглядела я неплохо. Я похлопала себя по щекам и убрала песчинки из уголков глаз. Я все еще была хорошенькой. Я заметила, что мои волосы стали короче. Должно быть, я подстриглась во время своего прошлого провала. Потом просмотрю историю операций с банковской картой и узнаю, что я вытворяла под действием инфермитерола. Впрочем, честно говоря, мне было наплевать. Я осталась цела и невредима, без синяков, переломов или порезов. Знала, где нахожусь в данный момент. При мне кредитная карта и ключи. И это самое главное. Стыдно мне не было. Одна пилюля инфермитерола забрала несколько дней моей жизни. В этом смысле идеальный наркотик.

Я ополоснула лицо водой, прополоскала горло, стерла бумажным полотенцем налет с зубов. Вернувшись на свое место, я набрала в рот джину, подержала его там и выплюнула в бутылку. Поезд снова замедлил ход. Я схватила свои вещи, держа на руках, словно ребенка, тяжелый букет. Розы были свежие, упругие и без запаха. Я даже потрогала их, желая убедиться, что они настоящие. Да, точно, живые.

Вокруг Фармингдейла все было уныло и плоско, только телефонные вышки торчали. Вдали виднелись ряды длинных двухэтажных домов, облицованных бежевым алюминиевым сайдингом, и что-то, похожее на силосную башню, голые ветви деревьев дрожали от ветра, темные клубы дыма поднимались из какого-то невидимого источника к широкому, бледно-серому небу. Люди, закутанные в пальто, шарфы и шляпы, шаркали по покрытой льдом площади к минивэнам и недорогим седанам, их работающие моторы наполняли маленькую парковку туманом выхлопных газов. Огромный, белый «Линкольн-Континенталь» подъехал к тротуару и мигнул фарами.

Это была Рива. Она опустила стекло со стороны пассажирского сиденья и помахала мне. Я прикинула — может, сделать вид, что не заметила ее, перейти через пути и вскочить в первый же поезд на Манхэттен. Она посигналила. Я подошла и села в автомобиль. В салоне была сплошь кожа цвета бургундского и пластик «под дерево». Освежитель воздуха выдавал запах сигар и хереса. На коленях у Ривы валялись одноразовые платочки.

— Новая шуба? Реально? — спросила она, шмыгая носом.

— Рождественский подарок, — пробормотала я, поставила сумку между кроссовками и положила букет на колени. — Сама себе.

— Это дядина машина, — сообщала Рива. — Мне даже не верится, что ты выбралась сюда. Вчера вечером я не поверила тебе, когда ты сказала по телефону об этом.

— Чему ты не поверила?

— Я счастлива, что ты приехала. — По радио играла классическая музыка.

— Похороны ведь сегодня, — сказала я, подтверждая то, во что никак не хотела верить. Я действительно не хотела ехать, и все же я здесь. Я выключила музыку.

— Я просто думала, что ты опоздаешь, или проспишь весь день, или еще что-нибудь. Не обижайся. Но вот ты здесь! — Она похлопала меня по коленке. — Красивые цветы. Моей маме они бы понравились.

Я без сил откинулась на спинку сиденья.

— Рива, я неважно себя чувствую.

— Но выглядишь ты прекрасно, — сказала она, снова разглядывая мою шубу.

— Я захватила и костюм, в который переоденусь, — сообщила я, пихнув носком кроссовки сумку. — Черный.

— Можешь взять у меня все, что хочешь, — предложила Рива. — Косметику, что угодно. — Она повернулась ко мне, вымученно улыбнулась и потрепала меня по руке. Вид у нее был ужасный. Щеки опухли, глаза красные, кожа, как воск. Так она выглядела, когда ее постоянно тошнило. В последнем классе школы, тогда у нее даже лопались в глазах кровеносные сосудики, и она неделями носила в кампусе темные очки. Она снимала их только дома, в нашей общаге. На нее невозможно было смотреть.

Рива тронула машину с места.

— Смотри, какой снег красивый. Здесь так спокойно, правда? Вдалеке от города. Тут все проблемы предстают в далекой перспективе. Понимаешь?.. Это жизнь? — Рива посмотрела на меня, желая увидеть мою реакцию, но я промолчала. Подумала только, что она и дальше будет меня доставать своими глупостями. Она ожидала, что я стану шептать ей слова утешения, обнимать за плечи, когда она будет рыдать на похоронах. Я попала в ловушку. День обещал быть адским. Я буду страдать. Возможно, даже не выживу. Мне нужна темная, тихая комната, мои видео, моя постель, мои таблетки. Я много месяцев не оказывалась так далеко от дома. Я испугалась.

— Мы можем остановиться и выпить кофе?

— Кофе будет дома, — ответила Рива.

Я всей душой ненавидела ее в этот момент, глядя, как она ведет машину по обледенелым дорогам, вытягивает шею, чтобы видеть дорогу с низкого сиденья «Линкольна». Потом она выдала акафистом все, что заботило ее в эти дни: уборка дома, оповещение родственников и друзей, хлопоты с похоронами.

— Мой папа решил ее кремировать, — сообщила она. — Ему не терпится поскорее разделаться с похоронами. По-моему, это очень жестоко. И даже не по-еврейски. Он просто хочет сэкономить. — Она нахмурилась, и ее щеки отвисли. Глаза наполнились слезами. Меня всегда впечатляло, какая Рива предсказуемая — она была словно персонаж из фильма. Каждое проявление эмоций было всегда как по заказу. — Мама лежит в дешевом, маленьком деревянном ящике, — заскулила она. — Он вот такой. — Она оторвала руки от руля и изящным жестом показала мне размеры гроба. — Эти люди хотели, чтобы мы купили огромную урну из латуни. Клянусь, они пытались надуть на каждом шагу. Это так отвратительно. Но мой папа такой экономный. Я сказала ему, что высыплю ее пепел в океан, а он считает, что это нехорошо, неприлично. Представляешь? Как может быть неприличным океан? Что может быть лучше, приличнее чем океан? Каминная полка? Шкафчик на кухне? — От негодования у нее перехватило дыхание, помолчав, она повернулась ко мне. — Я подумала, что, может, ты составишь мне компанию, мы поедем до Массапекуа и сделаем это, а потом заглянем куда-нибудь на ланч. Например, в следующий уик-энд, если у тебя будет время. Или в любой другой день. Может, когда станет теплее. По крайней мере, снег прекратится. Что ты сделала с твоей мамой? — спросила она.

— Похоронила ее рядом с отцом, — ответила я.

— Видишь, и нам надо было бы похоронить ее. По крайней мере, твои родители лежат где-то. Ну, их не сожгли, не превратили в пепел. Они лежат в земле, их кости там, ну, в одном месте. И ты это знаешь.

— Подожди, — сказала я, заметив впереди «Макдоналдс». — Давай подъедем. Я куплю тебе завтрак.

— Я на диете, — напомнила Рива.

— Тогда я куплю завтрак себе.

Она подъехала к парковке, встала в очередь.

— Ты навещаешь их? Могилы твоих родителей? — спросила она. Рива ошибочно приняла мой полный разочарования вздох за проявление затаенной печали. Она повернулась ко мне и проскулила: «М-м-м!», подняв брови в знак сочувствия. При этом случайно нажала локтем на клаксон. «Линкольн» завыл, как раненый койот. Она охнула. Парень из машины впереди показал ей третий палец. — О боже, прошу прощения! — заорала она и снова просигналила в знак извинения. Потом взглянула на меня. — Дома полно продуктов. Есть кофе и все такое.

— Я хочу кофе из «Макдоналдса». Это все, чего я прошу. Я еду издалека.

Рива припарковалась. Мы ждали.

— Даже не могу тебе описать, как неприятно в крематории. Последнее место, где тебе захочется быть, когда ты в трауре. Там тебе дают кучу брошюр о том, как сжигают тела, как будто мне это надо знать. А в одной из их листовок рассказывается, как кремируют мертвых младенцев — на таких маленьких «металлических сковородах». Так их и называют — «металлические сковороды». Теперь я не могу выбросить их из головы. «Сковороды». Так грубо. Как будто пиццу готовят. Жуть какая-то, правда? До тошноты, правда?

Стоявший перед нами автомобиль продвинулся. Я подала знак Риве, чтобы она подъехала к интеркому.

— Два больших кофе, двойная порция сахара, двойная порция сливок, — сказала я и велела Риве повторить заказ. Она повторила и вдобавок заказала себе мороженое «Макфлурри» с печеньем «Орео».

— Ты можешь переночевать, если хочешь, — сказала Рива, подъезжая к первому окошку. — Ведь сегодня канун Нового года.

— У меня планы в городе.

Рива знала, что я лгу. Я посмотрела на нее, как бы приглашая поспорить со мной, но она лишь улыбнулась и протянула мою банковскую карточку женщине в окошке.

— Хотелось бы и мне иметь планы в городе, — сказала она.

Мы подъехали к следующему окошку, и Рива передала мне мои два кофе. Крышки пахли дешевым шампунем и подгоревшим гамбургером.

— После поминок я могу заказать тебе кеб до станции, — продолжала Рива, отправляя в рот ложку за ложкой «Макфлурри». — Кажется, должен приехать Кен, — сообщила она, — и еще несколько человек с работы. Ты хочешь остаться хотя бы на обед? — Еще одно, что я не терпела в Риве, — это ее привычка разговаривать с набитым ртом.

— Прежде всего мне надо поспать, — ответила я. — Тогда я пойму, как себя чувствую.

На какое-то время Рива затихла. Холодные, белые облачка воздуха поднимались с ее языка, когда она лизала длинную пластиковую ложку. В машине было жарко. Я вспотела в шубе. Рива зажала стаканчик с «Макфлурри» между коленками и продолжала вести машину и есть.

— Ты можешь поспать в моей комнате, — не отступала она. — Там тихо и спокойно. Мои родственники будут наверху, но они не сочтут тебя невежливой или типа того. Нам надо прибыть на кремацию к двум часам. Время есть.

Мы проехали школу, библиотеку, торговый центр. Как можно жить в таком месте, уму непостижимо! Колледж Фармингдейла, магазин мелкооптовой торговли «Костко», пять кладбищ в ряд, площадка для гольфа, квартал за кварталом ограды из белого штакетника с заметенными снегом тротуарами и подъездами к домам. Теперь я видела, откуда приехала Рива. Это объясняло, почему она из кожи вон лезла, чтобы зацепиться в Нью-Йорке и не быть там чужой. Она сказала, что ее отец был бухгалтером. Мать — секретарем в еврейской дневной школе. Рива, как и я, была единственным ребенком в семье.

— Вот мы и на месте, — сообщила она, когда мы подъехали к кирпичному дому кремового цвета. Он был маленький, в стиле ранчо, и построен, вероятно, в пятидесятых. Даже не заходя в него, я могла сказать, что там ковер от стены до стены, сырой, липкий воздух, низкие потолки. Я представила полки, полные хлама, мух, летающих над деревянной тарелкой с коричневыми бананами, старый холодильник, покрытый магнитами, прижимающими просроченные купоны на туалетную бумагу, с мыльницей наверху; кладовку, набитую дешевой бакалеей. У моих родителей все было совсем иначе. Их дом, очень строгий, очень коричневый, причудливо соединил в себе колониальный и тюдоровский стили. Мебель была тяжелая, темна, экономка полировала ее средством «Пледж» с лимонной отдушкой. Кожаная коричневая софа, кожаные коричневые кресла. Полы были натерты мастикой и блестели. В гостиной витражные окна, в холле несколько больших растений с восковыми листьями. В остальном же дом был мрачноватый. Монохромные шторы и ковры. Мало что радовало глаз — никаких безделушек и вазочек на столах и полках, все пустое и тусклое. Моя мать была не из тех, кто украшал холодильник магнитными буквами алфавита и вывешивал там мои детсадовские рисунки и листки с первыми написанными мной словами. Она не хотела ничего вешать на стены. Казалось, все визуально интересное слишком раздражало ее глаз. Может, именно поэтому она сбежала из Музея Гуггенхайма, когда однажды навестила меня в городе. Только в родительской спальне, в комнате матери, был некоторый беспорядок — стеклянные флакончики духов и пепельницы, лежавшие без применения гантели, стопки одежды бежевого и пастельных цветов. Кровать была огромная, низкая. Когда я спала на ней, то чувствовала себя очень далеко от всего мира, словно в космосе или на Луне. Я скучала по этой кровати. По белым и жестким, как яичная скорлупа, простыням моей матери.

Я проглотила остаток кофе номер один и сунула пустой стаканчик в мою Большую Коричневую Сумку из «Блумингдейла». Рива припарковала машину рядом с ржавым бордовым минивэном и старым желтым универсалом «вольво».

— Пойдем, познакомишься с моими родственниками, — сказала она. — А потом я покажу тебе, где ты можешь ненадолго прилечь. — Она повела меня по расчищенной тропинке к дому. — После ее ухода я постоянно испытываю усталость. Я плохо сплю, потому что вижу странные сны. Жуткие. Не совсем кошмары. Просто странные. Абсолютно причудливые.

— Рива, все считают свои сны странными, — заметила я.

— Конечно, у меня стресс. Это было тяжело, но в чем-то прекрасно и печально. Знаешь, что она сказала, умирая? Она сказала: «Не беспокойся так сильно, не старайся всем понравиться. Просто живи в свое удовольствие». Ее слова поразили меня — «не старайся всем понравиться». Потому что это правда. Я и в самом деле старалась. Как ты думаешь, у меня получалось? Пожалуй, я никогда не чувствовала, что нравлюсь всем. Слова мамы помогут мне жить дальше. Теперь мне придется рассчитывать только на себя, и думаю, это пойдет мне на пользу. Мы с папой никогда не были близки по-настоящему. Сейчас я представлю тебя моим родственникам, это быстро, — сказала она, открывая входную дверь.

В доме все оказалось так, как я и думала: мягкий лимонно-зеленый ковер, желтая стеклянная люстра, обои с золотыми узорами и низкий белый потолок. Жара была одуревающая, в воздухе витали запахи блюд, кофе и отбеливателя. Рива привела меня в гостиную с окнами, выходившими на заснеженный передний дворик. Огромный телевизор работал без звука. На длинной, пестрой софе, накрытой прозрачным пластиком, сидели в ряд лысые мужчины. Когда Рива отряхнула на коврике снег с обуви, из кухни вышли три толстые женщины в черных платьях и с бигуди в волосах. Они держали подносы с пончиками и слойками.

— Это моя подруга, та, за которой я ездила на станцию, — сообщила Рива женщинам.

Я кивнула. Я помахала рукой. Я видела, как одна из женщин таращила глаза на мою шубу, на кроссовки. Глаза у нее были как у Ривы — медово-карие. Рива взяла пончик с ее подноса.

— Твоя подруга голодна? — спросила одна женщина.

— Милые цветы, — сказала другая.

— Значит, вы — та самая подруга, про которую мы так много слышали, — констатировала третья.

— Ты хочешь есть? — спросила Рива.

Я покачала головой, но Рива потащила меня в ярко освещенную кухню.

— Здесь много еды. Видишь? — На столешницах стояли блюда с кренделями, чипсами, орехами, тарелка с сыром, салат из сырых овощей, плошки с соусом, пирожки. — Мы прикончили все рогалики, — сообщила Рива. Кофе варился в самоваре на столе. На плите дымились огромные кастрюли. — Цыплята, спагетти, что-то вроде рататуя, — сказала она, поднимая крышки. Странно, но Рива ничуть не смущалась. Казалось, она отбросила свою обычную манерность. Она не пыталась оправдываться, почему она такая домашняя, незатейливая или, как она обычно описывала жизнь в таком доме, как этот,— «негламурная». Может, просто сейчас ей было совершенно все равно. Она открыла холодильник и показала мне круглые пластиковые контейнеры с тушеными овощами, которые она приготовила заранее, чтобы было чем кормить гостей целый день. В спортзале она не была с Рождества. — Сейчас не время, — пояснила она. — Хочешь брокколи? — Она сняла крышку с одного контейнера. Мне в нос ударил резкий запах, и я с трудом сглотнула.

— У вас положено сидеть? Вы сидите десять дней? — спросила я, протягивая Риве букет.

— Шива длится семь дней. Но нет, моя семья не религиозная, ничего такого. Все просто любят сидеть и много есть. Мои тетки и дяди приехали из Нью-Джерси. — Рива положила цветы в раковину, налила себе чашку кофе, отмерила дозу «Свит-энд-лоу» из мятого пакета, который вытащила из кармана, и рассеянно помешала, глядя в пол. Я хлебала остатки кофе из «Макдоналдса» и подлила в стаканчик новую порцию из самовара. Флуоресцентный свет отражался от линолеума и резал мне глаза.

— Мне все-таки надо прилечь, Рива, — сказала я. — Мне плохо.

— О, ладно, — кивнула она. — Пойдем. — Мы снова прошли через гостиную. — Па, не пускай никого вниз. Моей подруге нужно немного отдохнуть.

Один из лысых мужчин махнул рукой и вонзил зубы в слойку. Корка развалилась и упала на грудь его коричневого вязаного жилета. Этот человек показался мне похожим на педофила. Да и остальные тоже. Но при таком освещении любой покажется, даже я. Даже Рива. Пока ее отец пытался собрать крошки слойки со своей груди, женщины встали, подошли к нему и, несмотря на его протесты, стряхнули крошки с жилета на блюдо. Если бы не тень смерти, нависшая над всеми, мне бы казалось, что я попала в фильм Джона Хьюза. Я попыталась представить, что сейчас возникнет Энтони Майкл Холл, может, в роли соседского мальчишки, явившегося с пирогом или пудингом выразить свои соболезнования. Или, может, это была черная комедия, и Вупи Голдберг играет в ней роль агента похоронной конторы. Мне бы она понравилась. Сама мысль о Вупи Голдберг успокоила меня. Она поистине моя героиня.

Рива отвела меня по винтовой лестнице в полуподвал, где находилось что-то вроде комнаты отдыха — грубый голубой ковер, деревянные панели, маленькое окошко под потолком, несколько довольно беспомощных акварелей, криво развешенных над морщинистой лиловой кушеткой.

— Чьи это рисунки? — спросила я.

— Мамины. Правда красивые? Моя комната там. — Затем Рива открыла дверь в узкую ванную с ярко-розовым кафелем. Туалетный бачок подтекал. — Вот всегда так, — сказала она, безуспешно дергая ручку. Вторая дверь вела в ее спальню. Там было сумрачно и душно. — Тут нет окна, поэтому трудно проветривать, — шепнула она и зажгла лампу на столике. Стены были выкрашены в черный цвет. Откатная дверь шкафа треснула, ее сняли и прислонили к стене. В шкафу висело только одно черное платье и несколько свитеров на плечиках. Кроме небольшого комода, тоже черного, с кривой картонной коробкой наверху, в комнатке почти ничего не было. Рива включила вентилятор под потолком.

— Это была твоя комната? — спросила я.

Она кивнула и откинула скользкий нейлоновый спальный мешок синего цвета, которым была накрыта постель — полуторный пружинный матрас, стоявший на полу. Простыни у Ривы были с цветочками и бабочками — старые, жалкие.

— Я перебралась сюда, когда училась в старших классах, и выкрасила комнату в черный цвет. Чтобы было круто. — Рива саркастически улыбнулась.

— Это очень круто, — одобрила я. Поставила свою коричневую сумку на пол, допила кофе.

— Когда тебя разбудить? Нам надо будет выйти из дома примерно в полвторого. Прикинь, сколько тебе нужно времени на сборы.

— У тебя найдутся запасные туфли? И колготки?

— У меня тут почти ничего нет, — ответила Рива, выдвигая и задвигая ящики комода. — Можно взять что-нибудь у моей мамы. У тебя ведь восьмой размер обуви?

— Восемь с половиной, — уточнила я, укладываясь на постель.

— Скорее всего, отыщем что-нибудь подходящее. Я разбужу тебя около часа.

Она закрыла дверь. Я села на постели и выключила свет. Рива возилась в ванной.

— Оставлю тебе чистые полотенца возле раковины, — сообщила она через дверь.

Я подумала, что, может, мое присутствие удерживает ее, она не может вызвать у себя рвоту. Надо было сказать ей, чтобы она не стеснялась. Мне действительно все равно. Я пойму. Если бы рвота могла меня хоть как-то утешить, я бы попробовала это делать год назад. Подождав, пока она закроет наружную дверь ванной и затопает по лестнице, я решила порыться в ее аптечке. Там был старый флакон амоксициллина со вкусом жвачки и половина тюбика крема от зуда. Я выпила амоксициллин и пописала в подтекавший унитаз. На мне были белые хлопковые трусы со старым, бурым пятном крови. Это напомнило мне, что у меня уже несколько месяцев не было менструации.

Я залезла под спальник и стала слушать доносившиеся через потолок шаги, завывания родственников Ривы, впитывая всю их невротическую энергию и представляя еду, передававшуюся от одного к другому, скрежет челюстей, сердечную боль, и столкновение мнений, и сдерживаемый гнев Ривы, или ярость, или что там еще, что она пыталась подавить в себе.

Я долго лежала без сна. Это было все равно что сидеть в кинозале, когда свет погас и ты ждешь начала фильма. Но ничего не происходило. Я жалела, что не взяла еще кофе. Я ощущала печаль Ривы тут, в этой комнате. Особую печаль молодой женщины, потерявшей мать, — сложную, полную обиды и нежную, и все же до странности полную надежды. Я ее узнавала. Но сама не чувствовала. Печаль просто плавала в воздухе. Сгущалась до зернистых теней. Абсолютная правда состояла в том, что Рива любила свою мать так, как я не любила мою. Любить мою мать было непросто. Я уверена, что она была сложной личностью и заслуживала подробного анализа, еще она была красивая, но я толком не знала ее. Так что печаль в этой комнате казалась мне некой заготовкой. Банальностью. Как и тоска по идеальной матери с телеэкрана, которая готовила бы обед и убирала в доме, целовала меня в лоб и заклеивала ссадины на моих коленках, читала мне на ночь книжки, обнимала и успокаивала, когда я плакала. Моя родная мать закатила бы от удивления глаза при мысли о том, что надо жить так. «Я тебе не нянька», — часто повторяла она мне. Но у меня никогда не было няньки. Иногда со мной сидели девчонки из колледжа, которых находила отцовская секретарша. У нас всегда была в доме экономка, Долорес. Мать называла ее служанкой. Я могла бы представить отказ моей матери от домашних дел как некое феминистское утверждение ее права на праздность, но на самом деле думаю, что она отказывалась готовить и убирать, поскольку считала, что это подтвердит ее фиаско в роли королевы красоты.

Ох, моя мать. В расцвете лет она садилась на строгую диету — только черный кофе и нескольких слив на завтрак. На ланч она приказывала Долорес сделать ей сэндвич. Она съедала несколько кусочков и откладывала остатки на тарелку тонкого фарфора — урок для меня, догадывалась я, как не переедать. Вечерами она пила со льда шардоне цвета мочи. В кладовой стояли ящики шардоне. Я наблюдала, как ее лицо распухало и опадало изо дня на день, в зависимости от того, сколько она выпьет. Мне нравилось думать, что она плакала украдкой, огорчалась из-за своей несостоятельности как матери, но я сомневаюсь, что она плакала по этой причине. Небольшие мешки под глазами. Она боролась с ними с помощью крема от геморроя. Я узнала об этом после ее смерти, когда очищала ее ящик с косметикой. «Препарейшн эйч», тени для глаз «Сладкое шампанское», и тональный крем «Айвори силк», который она наносила даже дома. Помада «Фетиш пинк». Она ненавидела место, где жила, потому что оно находилось очень далеко от города. «Тут нет никакой культуры», — заявляла она. Но если бы там был оперный театр или симфонический оркестр — что она имела в виду под «культурой», — она все равно никогда бы туда не ходила. Она считала себя изысканной — любила дорогую одежду, хорошие вина, — но абсолютно не разбиралась в искусстве. Она ничего не читала, кроме любовных романов. В доме никогда не было свежих цветов. В основном она смотрела телевизор и целыми днями курила в постели. Это была ее «культура». Каждый год в канун Рождества она брала меня в торговый центр. В «Годиве» мать покупала мне шоколадку, потом мы ходили по магазинам, и она называла вещи «дешевками», «деревенскими» и говорила, что они для «чертовых проституток». Возле прилавка с парфюмерией заявляла: «Эти духи воняют, как трусы шлюхи». Такие выходки она допускала в те редкие дни, когда мы куда-то ходили вместе.

Мой отец тоже не был склонен к веселью. Он был тихий и бесцветный. Когда я подросла, мы по утрам проходили друг мимо друга словно чужие. Он был серьезным и стерильным, настоящий ученый. Казалось, ему было проще общаться со студентами, чем со мной и моей матерью. Родом он был из Бостона, сын хирурга и учительницы французского. Только однажды он говорил со мной о личном: сказал, что его родители погибли, когда ему был всего год, — перевернулся их катер. В Мексике жила его сестра. Она перебралась туда в начале восьмидесятых, чтобы «стать битником». Так сообщил мне отец и добавил, что они с сестрой совершенно не похожи.

Размышляя над всем этим в черной комнатке Ривы среди ее жалких, застиранных простыней, я ничего не чувствовала. Я могла думать о чувствах, эмоциях, но у меня их не было. Я даже не могла определить место, откуда исходили мои эмоции. Из мозга? Вряд ли. Из эмоций я лучше всего была знакома с раздражением — тяжесть в груди, пульсация в шее такая, что моя голова, казалось, могла оторваться от тела и взлететь в небо, словно ракета. Но это, представлялось мне, непосредственно связано с нервной системой — физиологическая реакция. А печаль? А радость? А желание? А любовь?

За то время, которое мне надо было убить во мраке детской спальни Ривы, я решила проверить себя и посмотреть, что осталось от моих эмоций, в какой форме я была после стольких часов сна. Я надеялась, что полгода спячки более или менее меня исцелили. Я утратила чувствительность к болезненным воспоминаниям. Тут мне снова вспомнился день смерти отца. Когда это случилось, меня захлестнули эмоции. Слезы, которые еще оставались тогда у меня, я выплакала по нему.

— Отец хочет провести последние дни дома, — сообщила по телефону мать. — Не спрашивай меня почему. — Он уже несколько недель умирал в больнице, но теперь захотел умереть дома. Я договорилась в колледже и на следующий день села в поезд. Нет, я не думала, что мое присутствие будет для него что-то значить. Просто хотела доказать матери, что я лучше, чем она. Я была готова терпеть неудобства, глядя на чужие страдания. И совсем не ожидала, что страдания отца так меня потрясут. Я с трудом узнала его. Его болезнь была тайная, словно часть его работы, что-то, что не должно было меня касаться и чего я никогда не пойму.

Я пропустила неделю занятий, сидя дома и глядя, как он таял. В его кабинете поставили огромную кровать и разное медицинское оборудование, которое я пыталась не замечать. Рядом с отцом неизменно находилась одна из двух сиделок — проверяла пульс, промокала губы влажной, маленькой губкой на деревянной ручке, накачивала его обезболивающими препаратами. Моя мать сидела по большей части в своей спальне, одна, и появлялась лишь изредка, чтобы наполнить льдом бокал. Она входила на мысочках в кабинет, шептала что-то сиделке, не говоря почти ни слова мне и едва бросая взгляд на мужа. Я сидела в кресле возле постели отца и делала вид, что читаю материалы о Пикассо для курсовой. Я не хотела смущать его и старалась не смотреть на него, но получалось у меня не всегда. Его руки стали огромными и костлявыми. Глаза запали и потемнели. Кожа стала тоньше. Руки были словно голые ветки деревьев. Сцена получалась странная. Я рассматривала картины Пикассо «Старый гитарист» и «Смерть Касагемаса». Мой отец буквально вписывался в «голубой период» Пикассо. Человек и морфий. Иногда отец дергался и кашлял, но ему нечего было мне сказать. «Он слишком оглушен лекарствами, чтобы разговаривать», — утешала меня сиделка. Я надела наушники и ставила на плеер старые записи, а сама читала. Принс. Бонни Райт. Что-то еще. Иначе молчание сводило меня с ума.

Потом, в воскресенье утром, отец внезапно пришел в сознание и будничным тоном сообщил мне, что умрет днем. Не знаю, то ли меня потрясла прямота и уверенность его утверждения — он всегда был точным и рациональным, всегда суховатым, — или то, что его смерть больше не была абстрактной мыслью, — она стала реальностью, — или за неделю, что я провела возле него, мы привязались друг к другу, и я даже этого не заметила. В общем, внезапно я поняла, что любила его и теперь вот-вот потеряю. Я зарыдала.

— Со мной все будет нормально, — сказал мне отец. Я встала на колени и уткнулась лицом в его несвежее синее одеяло. Мне хотелось, чтобы он погладил меня по голове. Мне хотелось, чтобы он меня утешил. Он смотрел в потолок, когда я умоляла его не оставлять меня одну с матерью. Я вкладывала всю страсть в свои мольбы.

— Обещай, что пришлешь мне знак, — умоляла я, сжав его странно огромную руку. Он выдернул ее. — Понятный знак, много раз, что ты есть, что там, по ту сторону, есть жизнь. Ладно? Обещай мне, что как-нибудь пробьешься ко мне. Пришли мне знак, что-то, чего я не ожидаю увидеть. Что-нибудь, чтобы я поняла: ты смотришь на меня. Что-нибудь огромное. Ладно? Пожалуйста! Ты обещаешь?

— Приведите мою жену, — сказал он сиделке.

Когда вошла мать, он нажал кнопку на капельнице с морфием.

— Что? Прощальные слова? — спросила мать.

— Я надеюсь, что все было не зря, — ответил он. Остаток его жизни — около четырех часов — я сидела в кресле и рыдала, а мать пила на кухне и время от времени заглядывала в кабинет, чтобы посмотреть, умер он или нет.

Наконец, он умер.

— Все, верно? — спросила мать.

Сиделка проверила пульс, потом одеялом накрыла отца с головой.

Воспоминание должно было бы разворошить во мне ощущение грусти. Должно было разжечь угли горя. Но этого не произошло. Вспоминая все это на кровати Ривы, я почти ничего не чувствовала. Лишь легкое раздражение из-за неровного матраса и громкого свиста синтетической ткани спальника, когда я ворочалась. Наверху родственники Ривы включили на полную громкость телевизор. Звуки, сопровождавшие остросюжетную программу «Закон и порядок», проникали сквозь пол.

Я не была на похоронах почти семь лет. Похороны матери были быстрыми и предельно простыми. Они проходили в часовне зала ритуальных услуг. Гости едва заполнили первые ряды — пришли несколько соседей, сестра моего отца, я и наша экономка. В адресной книге матери были только доктора — ее и отца. Был на похоронах и мой школьный учитель, который вел у нас уроки по искусству. «Не поддавайся унынию, милая, — сказал он. — Звони мне, если тебе понадобится поддержка взрослого. Звони в любое время». Но я так никогда и не звонила ему.

С другой стороны, похороны моего отца прошли на высоком уровне. Там были и напечатанные программки, и длинные речи. Люди прилетели из всех штатов, чтобы отдать дать уважения. Скамьи в университетской церкви были жесткие, и кости моей задницы стучали о твердую древесину. Я сидела на первом ряду рядом с матерью и старалась не обращать внимания на ее вздохи и покашливание. Ее перламутровая помада была наложена таким толстым слоем, что начала таять и стекать. Когда ректор университета объявил, что отдел науки установит исследовательскую стипендию имени моего отца, мать застонала. Я взяла ее руку и держала так. С моей стороны было смелостью решиться на это, но я думала, что теперь мы, возможно, сблизимся, что у нас есть нечто общее, огромное общее — умерший человек, чью фамилию мы обе носили. Ее рука была ледяная и костлявая, как у моего отца на смертном одре несколько дней назад. Теперь я вижу в этом явное предзнаменование, но тогда я об этом не подумала. Меньше чем через минуту она высвободила свою руку и стала искать в сумочке маленькую коробочку для таблеток. Я не знала точно, что она принимала в тот день, вероятно, что-то стимулирующее. Во время церемонии она сидела в пальто, возилась с чулками, волосами, злобно оглядывалась назад, на заполненные людьми скамьи позади нас каждый раз, когда слышала, что кто-то вздыхал, шмыгал носом или шептался. Часы тянулись бесконечно. Сначала все кого-то ждали, потом сидели на официальной церемонии. Мать недовольно хмурилась.

— Это все равно что ждать поезд в ад, — прошептала она в какой-то момент, причем не мне на ухо, а куда-то в потолок церкви. — Я устала.

Скоростная магистраль в ад. Медленная дорога в ад. Автобус-экспресс. Такси. Шлюпка. Билет первого класса. Ад был единственным местом назначения, которое она всегда использовала в своих метафорах.

Когда пришло время и люди стали подходить и говорить теплые слова о моем отце, она сердито посмотрела на очередь, выстроившуюся в центральном проходе.

— Они сейчас думают, что стали особенными, поскольку знают человека, который умер. — Мать закатила красные, бегающие глаза. — Это позволяет им чувствовать себя важными. Повернутые на себе кретины. — Друзья, коллеги, сослуживцы, студенты эмоционально выступали с кафедры. Люди рыдали. Моя мать ежилась. Я видела наши отражения на полированной поверхности гроба перед нами. Две бледные, нервные, плавающие головы.

Я не могла спать на кровати Ривы. Дохлый номер.

Решила принять душ. Встала, разделась и со скрипом включила воду. Ванная наполнилась паром. С тех пор как я начала постоянно спать, мое тело сделалось очень худым. Мышцы ослабли. В одежде я смотрелась хорошо, но голая выглядела тощей и жуткой. Ребра и ключицы торчали, на бедрах появились морщины, на животе обвисла кожа. Колени казались огромными. Я вся состояла из острых углов. Локти, лопатки, тазобедренные суставы, шишки позвоночника на спине. Мое тело было словно деревянная скульптура, нуждавшаяся в обработке. Рива ужаснулась бы, увидев меня такой. «Ты похожа на скелет. Совсем как Кейт Мосс. Нет, правда», — сказала бы она.

Рива видела меня совершенно голой только один раз, в русской бане на Десятой улице. Но это было полтора года назад, до того как я села на «сонную диету». Рива продолжала ходить в баню. Она тогда хотела «сбросить вес», чтобы пойти Четвертого июля на вечеринку в бассейн в Хэмптонс.

— Я понимаю, что это просто вес воды, которую я выделю с потом, — говорила Рива. — Но зато быстро и хорошо.

Мы с ней пошли в баню в такой день недели, когда там были только женщины. Большинство девушек были в бикини. Рива пришла в цельном купальнике и обертывала полотенце вокруг бедер каждый раз, когда вставала. Мне это показалось глупым. Я разделась совсем.

— Рива, что ты такая зажатая? — спросила я, когда мы отдыхали возле бассейна с ледяной водой. — Тут нет парней. Никто на тебя не пялится.

— Дело не в парнях, — ответила она. — Женщины такие вредные. Они всегда сравнивают себя с кем-то.

— Какая тебе разница? Тут не конкурс красоты.

— Да, верно. Ты этого просто не видишь, потому что всегда была хорошенькая.

— Это смешно, — возразила я. Но я знала, что Рива права. Я была яркой. Мне всегда говорили, что я похожа на Валлетту Эмбер. Конечно, Рива тоже была хорошенькой. Она выглядела как Дженнифер Энистон и Кортни Кокс, вместе взятые. Тогда я ей этого не говорила. Она выглядела бы еще лучше, если бы умела расслабиться. — Остынь, — сказала я. — Все это не так важно. Ты думаешь, кто-то станет осуждать тебя за то, что ты не выглядишь как супермодель?

— Обычно это самое первое, что многие в этом городе делают.

— Какое тебе дело, что люди думают о тебе? Все ньюйоркцы — жопы.

— Мне есть дело, ясно тебе? Я хочу вписаться. Я хочу жить хорошо.

— Господи, Рива. Это смешно.

Она встала и скрылась в эвкалиптовом тумане парной. Это была мягкая перепалка, одна из сотен, когда она утверждала, что я самонадеянная, раз не ценю свое везение. Ох, Рива.

Душевая кабинка в ванной была маленькая, с дверью из матового, серого стекла. Мыла не было, только шампунь «Прелл». Я вымыла голову и стояла под душем, пока не потекла холодная вода. Тогда я вышла. Сквозь потолок гремели новости. Полотенца, которые Рива оставила мне на раковине, розовое и зеленое, еле уловимо пахли плесенью. Я вытерла запотевшее стекло и опять посмотрелась в зеркало. Мои волосы прилипли к шее. Может, следует подстричь их еще короче, подумала я. Не исключаю, что мне это понравится. Стрижка под мальчика. Гамин, озорная девчонка. Буду как Эди Седжвик. «Ты похожа на Шарлиз Терон», — скажет Рива. Я обернула вокруг себя полотенце и легла на кровать.

Существовало и многое другое, от чего мне становилось грустно. Например, фильмы «На пляже», «Стальные магнолии», убийство Мартина Лютера Кинга-младшего, смерть Ривера Феникса, который расстался с жизнью в 23 года на тротуаре перед ночным клубом «Гадюшник», роман Стайрона «Выбор Софи», «Привидение», «Инопланетянин», «Ребята с улицы», СПИД, Анна Франк. «Бэмби» тоже грустный. «Американская история» и «Земля до начала времен» были грустные. Мне вспомнился фильм «Цветы лиловые полей», когда Нэтти выгоняют из дома и она вынуждена оставить в этом аду беременную сестру Силию. «Только смерть разлучит меня с ней!» В общем, там все очень трагично. Казалось бы, такой длинный перечень должен был настроить меня на траурный лад, но плакать я не могла. Ни одно из этих грустных воспоминаний не проникло в меня настолько глубоко, чтобы нажать на какую-то кнопку, отвечающую за «выплеск скорби».

Но я не оставляла попыток.

Я вызвала в памяти день отцовских похорон: я в черном платье расчесывала волосы перед зеркалом, обрезала кутикулы, пока не потекла кровь; у меня все расплылось перед глазами из-за слез; когда я шла вниз по лестнице, я чуть не споткнулась; осенняя листва сливалась в сплошные полосы, когда я везла мать в университетский храм в ее «Транс Аме»; пространство между нами наполнялось извилистыми ленточками бледно-голубого дыма от сигарет «Виргиния слим», но она не разрешила опустить стекло, чтобы ветер не растрепал ее волосы.

Увы, никакой печали я так и не испытывала.

— Мне ужасно жалко, — вновь и вновь повторяла Пегги на похоронах моего отца. Пегги была единственной подругой матери, оставшейся к тому времени, наверняка она была такого же типа, как Рива. Она жила за углом от дома родителей в лавандовом особняке голландского колониального стиля; двор перед ее домом был полон дикорастущих цветов летом, неуклюжих снеговиков и крепостей, сооруженных ее двумя сыновьями зимой; над дверью висели потрепанные тибетские молитвенные флаги и множество ветряных колокольчиков; еще во дворе росла вишня. Мой отец пренебрежительно говорил, что это дом хиппи. Я чувствовала: Пегги не очень умна, и моя мать на самом деле ее не любила. Но Пегги всегда выражала ей сочувствие. А мать любила, когда ей сочувствовали.

После отцовских похорон я осталась у матери еще на неделю. Я хотела делать то, что, как мне казалось, следовало делать, — горевать. Я видела в фильмах, как это бывает: завешенные зеркала, замолкшие дедовы часы, унылые дни, всхлипывания в тишине и скрип старого пола, когда кто-нибудь в переднике выходил из кухни и говорил: «Поешьте что-нибудь». И мне нужна была мать. Могу это признать. Мне хотелось, чтобы она обнимала меня, когда я плакала, приносила мне чашки теплого молока с медом, подавала мне удобные тапочки, брала для меня видеокассеты и смотрела их вместе со мной, заказывала на дом пиццу и китайские блюда. Конечно, я не рассказывала ей о своих мечтах. Она обычно лежала в отключке у себя в спальне с запертой дверью.

Несколько раз за неделю в наш дом являлись с визитом люди, и матери приходилось укладывать волосы и вспоминать о косметике, поднимать шторы и разбрызгивать освежитель воздуха. Дважды в день ей звонила Пегги. «Все нормально, Пегги. Нет, не приходи. Я приму ванну и лягу. В воскресенье? Ладно, но прежде позвони».

Днем я садилась в машину и бесцельно ехала куда-нибудь либо заезжала в торговый центр и супермаркет. Мать оставляла мне список покупок и прикладывала к нему бумажку для парня из магазина спиртного: «Эта девочка моя дочь, и я разрешаю ей покупать алкоголь. Позвоните, если захотите удостовериться в этом. Номер телефона…» Я покупала ей водку. Я покупала ей виски и безалкогольные напитки. Не думаю, что ей грозила реальная опасность. Она сильно пила уже много лет. Вероятно, я получала некоторое удовольствие, покупая бухло и таким образом помогая ей губить себя, но уж никак не желала ее смерти. Помню, как-то днем я валялась на полу и рыдала; она выплыла из своей комнаты и прошла мимо меня на кухню. Там она выписала чек для экономки, достала из холодильника бутылку водки, велела мне убавить громкость телевизора и вернулась к себе.

И это было хуже всего. Я была изрядно огорчена. Мне трудно описать, каково мне было. Никто мне не звонил. Все в школе ненавидели меня за то, что я хорошенькая, и я это знала. Оглядываясь назад, вижу, что Рива стала исключением: она была единственной подругой, она одна попыталась узнать меня ближе. Но в те дни мы с ней еще не дружили. В ту неделю траура мое состояние не всегда вписывалось в рамки нормального, и я это понимала. В один миг я была молчаливой и суровой, а в другой вела себя нелепо, дерзко и вызывающе. Я словно пребывала под кайфом, хоть ничего не принимала. Я даже не пила в ту неделю, пока к нам не пришел из университета профессор Плюшенко, коллега отца, и мать не попыталась занять его беседой.

Профессор Плюшенко явился якобы, чтобы выразить соболезнование, с купленным в кондитерской круглым кексом и бутылкой польского бренди. Ему надо было убедить мать, чтобы она отдала ему бумаги отца. У меня возникло ощущение, что он хотел чего-то, что отец не отдал бы ему по доброй воле. Я чувствовала, что обязана следить за их беседой и по возможности не допустить, чтобы этот тип воспользовался неустойчивым состоянием моей матери. Очевидно, профессор знал моих родителей много лет.

— Вы очень похожи на мать, — сказал он в тот вечер, плотоядно глядя на меня. У него была тусклая кожа цвета картона, а губы до странного красные и мягкие. Он носил серый костюм в полоску и распространял вокруг запах сладкого одеколона.

— Моей дочери едва исполнилось девятнадцать, — насмешливо бросила мать. Она не защищала меня от его блудливых взглядов. Она хвасталась. В те дни мне было почти двадцать.

Конечно, обеда мать не приготовила — она была не способна на такое, — но имелись напитки. Мне позволили пить. Через некоторое время этот тип сел между нами на софе. Он красиво говорил о бесценном вкладе моего отца в науку, о его прекрасном примере для новых поколений научных работников, о том, какой радостью было работать рядом с таким человеком.

— Его наследие — это студенты и научные труды. Я хочу проследить за судьбой его научного наследия, чтобы ничего не пропало. Это бесценные материалы. Их необходимо тщательно изучать.

Мать еле ворочала языком. Скупая слеза пробежала по ее щеке; в итоге на гриме осталась расплывчатая серая полоса. Профессор обнял мать за плечи.

— Ох, бедняжка. Трагическая утрата. Это был великий человек. Я знаю, как он любил вас. — Вероятно, мать была слишком пьяна, слишком выбита из колеи или слишком накачалась лекарствами и не видела, как в какой-то момент во время этого монолога другая рука профессора переместилась с его колена на мое. Я тоже опьянела к тому времени и не протестовала. Когда мать встала и удалилась в ванную, мы с ним остались на софе вдвоем, и он поцеловал меня в лоб, а его большой палец медленно погладил мне шею и прошелся по моему левому соску. Я понимала, что он делал. Я не сопротивлялась.

— Ох, бедняжка.

Мой сосок все еще был затвердевшим, когда мать вернулась в гостиную и споткнулась о край ковра.

Отец оставил все матери, включая свои научные труды. После ее смерти именно я вошла в его кабинет, упаковала его вещи, а ящики отнесла в подвал. Его коллеги не увидели ни единой странички. Мне до сих пор не ясно, чего я добилась, позволив этому типу поцеловать меня. Может, защитила достоинство матери. Или, может, мне хотелось получить хоть чуточку нежности. В то время мы с Тревором не встречались уже несколько месяцев. Я не позвонила ему и не сообщила о смерти отца. Приберегла это известие до нашей встречи, чтобы ему стало стыдно.

На следующее утро после этого поцелуя я вызвала такси и уехала на вокзал. Я не стала будить мать, не сказала ей, что возвращаюсь в школу. Я не оставила ей записки. Прошла неделя. Она не звонила. Когда с ней «случилось несчастье», в результате которого она попала в больницу, ее обнаружила именно Пегги.

— Ох, милая, — сказала она по телефону, — твоя мама еще жива, но доктора говорят, тебе надо спешить. Мне так жаль, так жаль.

У меня не подогнулись колени. Я не рухнула на пол. Я находилась в женском общежитии. Я слышала, как девчонки возились на кухне с едой, болтали о безжировой диете и о том, как не «разбухнуть» в спортзале.

— Спасибо, что сообщили мне, — поблагодарила я Пегги. Она скулила и сморкалась. Я не сказала никому из девчонок, что у меня произошло. Мне не хотелось испытывать унижение от их безразличия.

До дома я добиралась почти целый день, дописывая в поезде завершающий реферат по Хогарту. В глубине души я надеялась, что к моему приезду матери уже не будет в живых.

— Она знает, что ты здесь, — сообщила Пегги, когда я появилась в больнице. Я понимала, что это неправда. Мать лежала в коме. Она уже уходила. Иногда ее левый глаз моргал и открывался — голубой, как лед, холодный, слепой, ужасающий, пустой, неживой глаз. Помню, тогда, в палате, я заметила отросшие корни ее волос. Всю жизнь, сколько я помнила мать, она бдительно следила, чтобы волосы оставались платинового цвета, но тут проглянул ее натуральный, более теплый оттенок — медовый, как у меня. Значит, я никогда прежде не видела настоящего цвета ее волос.

Формально мать оставалась живой еще три дня. Даже с трубкой в горле, с кислородным аппаратом, поддерживавшим ее дыхание, она была красавицей. Она была королевой. Доктор объяснил мне, что у нее постепенно отказывают все органы. Системный сбой. Он заверил меня, что она ничего не чувствовала. Ее мозг уже отключился. Она не могла ни думать, ни видеть сны, ни осознавать даже собственную смерть. Врачи отключили аппарат, а я сидела, ждала и смотрела, как экран замигал и погас. Для нее это был не отдых, не состояние покоя. Это вообще не было состоянием. Моей матери больше не существовало. Покой в душе если и был, думала я, глядя, как накрывают простыней ее лицо, то у меня.

— Ох, милая. Мне очень, очень жаль. — Пегги рыдала, обнимая меня. — Бедняжка. Моя бедная, маленькая сиротка.

В отличие от матери, я терпеть не могла, когда меня жалеют.

Конечно, я не могла почерпнуть ничего нового из этих воспоминаний. Я не могла оживить мать и наказать ее. Она ушла из жизни еще до того, как мы с ней смогли поговорить по-настоящему. Интересно, может, она завидовала отцу, его торжественным и многолюдным похоронам. Она оставила записку. Я обнаружила ее в доме вечером, когда приехала из больницы. Меня подвезла Пегги. Я держалась стоически. Я онемела. Записка лежала на отцовском столе. Мать выдрала листок из желтой тетради. Сначала она писала крупными, четкими прописными буквами, но к концу они перешли в тесный, корявый курсив. Послание было абсолютно неоригинальным. Она написала, что не может справляться с жизненными проблемами, что чувствует себя чужой, странной, и это ей невыносимо, и она боится сойти с ума. «Прощайте», — добавила она в заключение. Далее шел список людей, которых она знала. Я оказалась шестой из двадцати пяти человек. Некоторые имена я узнала: давние подружки, доктора, парикмахеры. Я никогда никому не показывала это письмо. Временами — месяцы, годы спустя, — если страдала от одиночества, боялась жизни и слышала в своей душе жалобный голос, говоривший «Хочу к мамочке», я доставала эту записку и перечитывала. Она служила отрезвляющим напоминанием, какой на самом деле была моя мать и как мало я для нее значила. Мне это помогало. Неприятие, как я выяснила, может быть единственным противоядием от самообмана.

Моя мать была такой же, какой стала я, — единственным ребенком умерших родителей, лишившимся всех своих близких. Сестра отца снова прилетела из Мехико после Рождества и забрала из дома то, что ей хотелось: несколько книг, серебро. Она носила яркую мексиканскую шаль и шелковые шали с бахромой, но у нее, как у моего отца, было скептическое отношение к жизни. По брату она, казалось, не горевала, ее скорее волновали «токсичные отходы», как она говорила. «Тысячу лет назад люди не болели раком. Виноваты химические вещества. Они всюду: в воздухе, в пище, в воде, которую мы пьем», — вещала она. Пожалуй, она каким-то образом помогала мне держаться, поскольку кивала, когда я говорила ей, что испытываю облегчение от ухода матери, но мне жаль, что мой отец не продержался дольше, хотя бы еще пару лет, и не помог мне позаботиться о доме и привести в порядок дела. Я пыталась что-то сделать дома, пока она была рядом.

После ее отъезда я провела в доме несколько дней одна, листая мои детские фотоальбомы, рыдая над нераспечатанными упаковками трусиков матери. Я плакала над отцовской пижамой, в которой он умер, над растрепанными биографиями Теодора Рузвельта и Йозефа Менгеле на столике возле его кровати, над позеленевшей монеткой в кармане его любимых штанов, над ремнем, в котором ему приходилось делать новые дырки, потому что в последние месяцы перед смертью он худел и худел.

Большой драмы не было. Все оставалось спокойно.

Я представила, что сказала бы матери, если бы та внезапно появилась передо мной здесь, в комнатке Ривы. Я представила ее недовольство и брезгливость из-за всех этих дешевых вещей, затхлого воздуха. Мне не приходило в голову ничего, о чем я хотела бы ее спросить. У меня не было желания выражать злость или печаль. «Привет», — сказала бы я в нашем гипотетическом диалоге, и все.

Я встала с постели и порылась в одной из картонных коробок на бюро Ривы. В ее дневнике старших классов я обнаружила только одну ее фотку, совершенно стандартный портрет. Ее лицо выделялось из ряда бесцветных физиономий. У нее были длинные пышные волосы, пухлые щеки, чересчур сильно выщипанные брови, парившие на ее лбу словно кривые стрелы, темная губная помада, жирная, черная подводка вокруг глаз. Ее взгляд был слегка рассеянный, осторожный, несчастный, озабоченный. Похоже, она была гораздо более интересной до того, как окончила колледж — хулиганка, панк, фрик, отверженная, преступница, испорченная девчонка. Сколько я знала Риву, она была плебейкой, конформисткой, застегнутой на все пуговицы, зависимой от чужого мнения особой. Но оказалось, что в старших классах школы у нее была насыщенная тайная жизнь, а ее желания выходили за рамки обычной выпивки с друзьями и футбольных вечеринок, которые предлагал Лонг-Айленд. Итак, подытожила я, Рива перебралась на Манхэттен, стала учиться в колледже и решила вписаться, стать, как все — худенькой, хорошенькой, говорить, как все прочие худенькие и красивые девушки. Теперь я поняла, почему она хотела подружиться со мной. Скорее всего, в старших классах ее лучшая подруга была такой же «нестандартной», как она сама. Возможно, у нее имелся какой-нибудь физический дефект — шесть пальцев на руке, судороги, облысение, она могла носить очки с толстенными линзами. Я представила, как они сидели вдвоем в этой черной спальне в подвале и слушали музыку: «Джой дивижн», «Сьюзи и Банши». Во мне даже зашевелилась ревность при мысли о том, что Рива тоже страдала от депрессии и зависела от кого-то еще, а не только от меня.

После похорон матери я вернулась в школу. Мои «сестры» по общаге даже не поинтересовались, как я и что — впрочем, я бы все равно ничего им не ответила. Они все избегали меня. Лишь немногие оставили под моей дверью записки: «Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это!» Конечно, я была рада, что избавлена от унизительного общения с дюжиной высокомерных девиц, которые явно осуждали меня и считали, что мне надо «быть более открытой». Они не были моими подругами. В том семестре мы с Ривой оказались в одной группе по французскому. Мы часто болтали с ней обо всем. Она поделилась со мной записями лекций, которые я пропустила из-за похорон, а когда я вернулась, то не побоялась задать мне вопросы. На занятиях она отклонилась от темы урока и спрашивала на неуверенном, с ошибками, французском, как у меня дела, что случилось, грущу я или сержусь, и предложила встретиться после занятий и поговорить по-английски. Я согласилась. Ей хотелось услышать все подробности, узнать, что я думала о своих родителях, как себя чувствовала на похоронах и после них. Я скупо делилась с ней. Говорить с Ривой о моем несчастье было нестерпимо. Она советовала мне смотреть на все с оптимизмом — она желала это всем. Но она по крайней мере проявила участие.

В последний год учебы я перебралась из общаги в квартирку с двумя спальнями, тоже в нашем кампусе. Мы жили там вдвоем с Ривой и еще больше сблизились. Я пребывала тогда в затяжной депрессии, а она бесконечно болтала; она всегда стучалась ко мне, задавала вопросы, искала любой повод, чтобы поговорить. В тот год я часами лежала, глядя в потолок, пытаясь вытеснить мысли о смерти размышлениями о бренности бытия. Частые появления Ривы, возможно, удержали меня от рокового прыжка из окна. Тук-тук. «Поболтаем?» Ей нравилось рыться в моем шкафу, изучать ценники, проверять размер нарядов, которые я купила себе на полученные в наследство деньги. Ее одержимость материальным миром вытаскивала меня из экзистенциальной норы, куда я заползала.

Я никогда не говорила Риве, что слышала, как она каждый вечер вызывала у себя рвоту, вернувшись из столовой. Дома она ела только мини-йогурты без сахара и молодую морковку, заправляя ее желтой горчицей. Ее ладони были оранжевыми от огромного количества моркови, которую она ела. Дюжины упаковок мини-йогурта стучали в мусорном контейнере.

В ту весну я отправлялась в длинные прогулки по городу, надев наушники. Я чувствовала себя лучше, просто слушая эхо собственного дыхания, перекатывание мокроты в горле, когда сглатывала, трепет ресниц, слабый стук сердца. Проводила серые дни, глядя на тротуары, пропуская занятия, покупая вещи, которые никогда бы не надела, платила бешеные деньги одному гею, когда он вставлял трубку мне в задницу и тер мой живот, говоря мне, насколько лучше я буду себя чувствовать, когда мой кишечник очистится. Вместе мы разглядывали маленькие хлопья дерьма, вытекающего через специальную трубку. Его голос звучал тихо, но с энтузиазмом. «Молодец, что ты это делаешь, куколка», — хвалил он меня. Чаще, чем нужно, я делала пилинг лица и педикюр, массаж, эпиляцию воском, стрижку. Возможно, в этом и состоял мой траур. Я платила деньги незнакомым людям, чтобы чувствовать себя хорошо. Я могла бы с этой же целью нанять проститутку. Такую же, какой через несколько лет оказалась доктор Таттл — проститутку, чтобы кормила меня колыбельными песнями. Если меня что-то и могло заставить расплакаться, то это мысль, что я останусь без доктора Таттл. Вдруг она лишится лицензии? Или внезапно умрет? Что я буду делать без нее? И тут, в полуподвальной спальне Ривы, мне наконец-то стало грустно. Я ощутила эту грусть своим горлом, словно куриную косточку. Вероятно, я любила доктора Таттл. Я встала и попила немного воды из крана в ванной. Снова легла.

Через несколько минут в дверь постучала Рива.

— Я принесла тебе кусочек пирога, — сказала она. — Можно мне зайти?

Теперь на Риве было большое красное шерстяное платье. Она уже сделала прическу и наложила косметику. Я все еще лежала под одеялом, обернутая полотенцем. Я взяла пирог и стала есть, а Рива присела на краешек кровати и принялась рассуждать о том, что никогда не ценила талант матери, а ведь та была хорошая художница и так далее. Я чувствовала, что ее монолог затянется надолго.

— Она могла добиться известности, понимаешь? Но от женщин ее поколения ждали только одного: они должны были рожать детей и сидеть дома. Ради меня она пожертвовала своим призванием. Впрочем, у нее изумительные акварели. Ты не находишь?

— Да, очень приличные любительские акварели, — сказала я.

— Ты приняла душ? Все в порядке?

— Не было мыла, — ответила я. — Ты нашла для меня какие-нибудь туфли?

— Сейчас поднимешься наверх и выберешь сама.

— Мне как-то не хочется.

— Ты просто пойдешь и выберешь что-нибудь. Я не знаю, что ты хочешь.

Но я отказалась.

— Мне самой сходить туда?

— Ты обещала принести мне что-нибудь на выбор.

— Я не могу рыться в ее шкафу. Мне слишком тяжело. Посмотри сама, пожалуйста!

— Нет, Рива, мне неудобно. Лучше я останусь здесь и не пойду на похороны.

Я положила остатки пирога на тарелку.

— Ладно, схожу. — Рива вздохнула. — Так что тебе подобрать?

— Туфли, чулки, какую-нибудь блузку.

— Но какую именно блузку?

— Черную, пожалуй.

— Ладно. Но если тебе не понравится то, что я принесу, не ругай меня.

— Я не собираюсь тебя ругать, Рива. Мне все равно.

— Не ругай меня, — повторила она.

Она встала, оставив крошечные красные шерстинки на простыне, где только что сидела. Я выбралась из-под одеяла и заглянула в сумку из «Блумингдейла». Костюм был из жесткой вискозы. А таких подвесок я в жизни не носила. Казалось, инфермитерол уничтожил присущий мне хороший вкус к вещам, хотя шуба из белого меха показалась интересной. В ней была индивидуальность. Хотелось бы знать, сколько песцов были умерщвлены ради этой шубы? И как их убивали, чтобы кровь не испачкала белый мех? Может, Пин Си из моей бывшей галереи ответил бы на этот вопрос. Какая требуется температура, чтобы заморозить живую белую полярную лису? Я оторвала бирки с лифчика и трусов и стала одеваться. Куст волос на лобке оттопыривал ткань трусиков. Хорошая шутка — сексуальное нижнее белье и огромный куст. Я пожалела, что при мне нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть эту картинку. Меня поразила легкомысленность этого желания, и на мгновение я развеселилась, но тут же ощутила страшную усталость.

Рива вернулась с охапкой блузок и туфель и с упаковкой нейлоновых чулок телесного цвета из восьмидесятых. Я протянула ей подвеску.

— Это тебе, — сказала я, — как соболезнование.

Рива бросила все на кровать и открыла коробку. Ее глаза наполнились слезами — совсем как в кино, — и она обняла меня. Объятие было крепким. Рива всегда умела обниматься. Я чувствовала себя крошечным богомолом в ее руках. Шерсть ее платья была мягкой и приятно пахла. Я пыталась вырваться, но Рива еще крепче сжимала объятия. Наконец, отпустила, шмыгая носом и улыбаясь.

— Какая красивая. Спасибо. Это действительно очень приятно. Извини, — пробормотала она, вытирая нос рукавом. Она надела подвеску, приподняла воротник платья и посмотрелась в зеркало. Ее улыбка стала немного фальшивой. — Знаешь, я не думаю, что слово «соболезнование» можно использовать таким образом. Соболезнование можно выражать, и «как» тут режет слух.

— Нет, Рива. Не я выражаю тебе соболезнование, а дарю подвеску тебе в качестве соболезнования.

— Все-таки это слово не очень подходит, по-моему. Речь идет скорее об утешении.

— Нет, не совсем, — возразила я и решила больше не спорить. — В общем, ты меня поняла.

— Красивая, — повторила Рива, на этот раз без эмоций, и погладила подвеску. Потом махнула рукой в сторону кучи черных вещей, которые принесла мне. — Все, что я нашла. Надеюсь, тебе что-нибудь подойдет.

Она вытащила из шкафа черное платье и пошла в ванную переодеваться. Я надела колготки, порылась в туфлях и нашла подходящую пару. Из вороха блузок я вытащила черную водолазку. Натянула ее, надела костюм.

— У тебя найдется лишняя щетка для волос?

Рива открыла дверь ванной и протянула мне старую щетку с длинной деревянной ручкой. На ее обратной стороне виднелись царапины. Я поднесла щетку к свету и увидела следы зубов. Я понюхала рукоятку, но запаха рвоты не почувствовала, только кокосовый крем для рук.

— Ни разу не видела тебя в этом костюме, — сухо заметила Рива, выйдя из ванной. Платье с высоким разрезом плотно облегало ее фигуру. — Смотри-ка, тебе все прекрасно подошло. Ты подстриглась?

— Угу, — ответила я, отдавая ей щетку.

Мы надели верхнюю одежду и поднялись наверх. Гостиная опустела, слава богу. Я снова налила себе кофе в стакан из «Макдоналдса», а Рива остановилась у холодильника и сунула в рот паровую брокколи. Снова пошел снег.

— Предупреждаю тебя, — сказала Рива, вытирая руки. — Я буду плакать. Много.

— Было бы странно, если бы ты не плакала.

— Просто я выгляжу некрасиво, когда плачу. А Кен сказал, что приедет, — сообщила она мне снова. — Нам надо было бы немного подождать с похоронами. Устроили бы их после Нового года. Ведь маме теперь без разницы. Ее уже кремировали.

— Ты говорила.

— Я постараюсь не рыдать слишком сильно, — пообещала она. — Так, пускай слезы текут понемножку. У меня сразу опухает лицо. — Она сунула руку в коробку «Клинекса» и вытащила пачку салфеток. — Знаешь, пожалуй, я даже рада, что мы не стали ее бальзамировать. Это так жутко. Вообще-то, она была кожа да кости. Весила, пожалуй, вдвое меньше меня. Ну, может, чуть больше. Но она была суперхудая. Еще более худая, чем Кейт Мосс. — Сунув салфетки в карман куртки, Рива погасила свет.

Мы прошли через кухонную дверь в гараж. Там были полки с инструментами, цветочными горшками и лыжными ботинками, несколько старых велосипедов, в углу стоял морозильный шкаф, возле одной стены стояли сложенные один на другой пластиковые ящики.

— Она открыта. — Рива показала на маленькую серебристую «тойоту». — Это была мамина машина. Вчера вечером я ее завела. Будем надеяться, что и сейчас у меня получится. Вероятно, мама и не ездила на ней. — В салоне пахло ментоловой мазью. На приборной доске прыгала на пружинке голова полярного медведя, на пассажирском сиденье валялся каталог «Нью-Йоркер» и тюбик крема для рук. Рива завела машину, вздохнула, нажала на пульт, открывающий гаражную дверь, и расплакалась.

— Вот видишь? Я предупреждала тебя, — сказала она, вытаскивая ком салфеток. — Я поплачу, пока прогревается мотор. Пару секунд. — И она заплакала, тихонько вздрагивая под пухлой курткой.

— Ладно, ладно тебе, — буркнула я, глотая кофе. Рива уже изрядно мне надоела. Я чувствовала, что это станет концом нашей дружбы. Рано или поздно, скорее рано, моя грубость зайдет слишком далеко, а теперь, когда мать Ривы умерла, она придет в себя, ее голова очистится от разной чепухи. Возможно, она вернется к терапии. Она поймет, что у нас нет для дружбы никаких разумных оснований и что она никогда не получит от меня того, что ей нужно. Она пришлет мне длинное послание, где объяснит свои ошибки и обиды, и сообщит, что ее жизнь пойдет дальше, но уже без меня. Я даже представила ее фразу: «Я пришла к выводу, что наша дружба меня больше не радует, — такому слогу научит Риву ее терапевт, — но я вовсе не критикую тебя». Конечно же, все дело во мне. Я играла роль подруги в дружбе, которую она описывала.

Когда мы ехали по Фармингдейлу, я мысленно сочиняла ответ на ее воображаемое прощальное послание. «Я получила твое письмо, — начну я. — Ты подтвердила то, что я знала о тебе с самого колледжа». Я пыталась придумать самое плохое, что можно сказать о человеке. Что было самым жестоким, самым обидным и правдивым? Что бы я могла сказать? Рива была безобидная и совсем неплохая. Она не делала ничего, что могло меня обидеть. А я сидела в туфлях ее матери, снедаемая недовольством. Вот так, молодец, приехали.

На церемонии в ритуальном зале Соломона Шульца я постоянно была с Ривой, но смотрела на нее словно издалека. Я чувствовала себя странно — не виноватой, но каким-то образом ответственной за ее страдания. Как будто она была незнакомой женщиной, которую я сбила машиной и теперь ждала, когда она умрет, чтобы она не могла меня опознать. Когда она говорила, у меня было ощущение, что я смотрю фильм.

— Вон там Кен. Видишь его жену? — Камера скользнула по рядам и остановилась на хорошенькой женщине в черном берете, с азиатскими чертами и веснушками. — Я не хочу, чтобы он видел меня такой. И зачем только я позвала его? Не знаю, о чем я тогда думала.

— Не беспокойся. — Вот все, что я могла придумать в ответ. — Он не уволит тебя за то, что ты плакала на похоронах твоей матери.

Рива шмыгнула носом и кивнула, промокнув глаза одноразовым платочком.

— Это мамина подруга из Кливленда, — сообщила она, когда тучная женщина в черном балахоне муу-муу взлезла на сцену. Она спела без аккомпанемента «Наедине с собой» из мюзикла «Отверженные». На нее было невозможно смотреть. Рива рыдала и рыдала. На ее коленях лежали платочки, перепачканные черной тушью. К ней подходили люди, говорили теплые слова о ее матери, одни не скрывали слез, другие даже шутили. Все сходились на том, что мать Ривы была хорошей женщиной, что ее смерть — печальное событие, но наша жизнь полна загадок, а смерть тем более, а потому — зачем мудрствовать, лучше вспомнить хорошие времена, когда она была среди близких и друзей. Она была хорошей матерью и женой, великодушной и порядочной подругой, отлично готовила и содержала в образцовом порядке свой сад.

— Моя жена хотела только одного — чтобы мы жили дальше и были счастливы, — сказал отец Ривы. — Сегодня о ней уже было сказано так много. — Он взглянул на собравшихся, пожал плечами, потом, казалось, смутился, побагровел, но, вместо того чтобы прослезиться, вдруг стал кашлять в микрофон. Рива закрыла ладонями уши. Кто-то принес ее отцу стакан воды и помог сесть.

Настала очередь Ривы. Она посмотрелась в зеркальце — все ли в порядке, припудрила нос, промокнула глаза новыми салфетками, прошла на кафедру и зачитала строчки из открыток с соболезнованиями, непрестанно их тасуя и обливаясь слезами. Все ее слова звучали так, словно она читала рекламные листки. Иногда она замолкала и смотрела на меня, словно ища поддержки. Я выставляла вверх большой палец.

— Она была одаренная женщина, — сказала Рива, — и убеждала меня идти моим собственным путем. — Она продолжала в том же духе еще немного, упомянув акварели и веру матери в Бога. Потом, кажется, слова у нее иссякли. — Честно признаться… — начала она. — Знаете, это словно… — Она улыбнулась, извинилась, закрыла лицо руками и вернулась ко мне. — Я выглядела полной идиоткой? — прошептала она.

Я отрицательно покачала головой и обняла ее за плечи, неловко донельзя, да так и сидела до конца печальной церемонии; а эта странная девушка содрогалась у меня под мышкой в приступе горя.

После этого в доме Ривы состоялись поминки. Там были те же самые женщины среднего возраста, те же лысые мужчины, только их стало больше. Когда мы вошли, никто, казалось, нас не заметил.

— Я проголодалась, — заявила Рива и направилась прямиком на кухню. Я потопала в полуподвал и рухнула на кровать.

Я думала о каком-то подсознательном импульсе, который заставил меня сесть в поезд до Фармингдейла. Я увидела Риву без прикрас, не «в образе», и это приводило меня в восторг и негодование. Ее подавленность, самоотверженность, ее тщетные попытки в машине разделить со мной свою боль — все это меня как-то устраивало. Риве было доступно то, чего сама я была лишена напрочь. Я видела, какие истинно глубокие чувства она испытывала, и тут же сама обесценивала их своими банальными словами. Это наводило меня на мысль, что Рива идиотка, и поэтому я имела право отмахнуться от ее боли, а вместе с этим и от моей. Рива была вроде таблеток, которые я принимала. Они превращали все, даже ненависть, даже любовь, в пух, который я могла отбросить движением руки. И я именно этого и хотела — мои эмоции пролетали мимо, словно огоньки на обочине, которые мелькали в окне машины, освещая что-то смутно знакомое, но быстро таяли, снова оставляя меня в темноте.

Я вынырнула из сна от звука льющейся из крана воды. Рива блевала в ванной. Это была ритмичная, надрывная песня — горловые звуки, приправленные шлепаньем и плеском. Закончив процедуру, она трижды спустила воду, закрыла кран и поднялась наверх. Я полежала еще, пока не решила, что прошло достаточно времени. Мне не хотелось, чтобы Рива догадалась, что я все слышала. Мое неведение было единственным утешением, которое я могла ей дать.

В общем, я встала с постели, собрала свои шмотки и поплелась наверх, чтобы вызвать такси до железнодорожной станции. Большинство гостей разошлись. Уже знакомые мне лысые мужчины стояли возле кухни на застекленной террасе. Снег валил еще сильнее. Женщины убирали тарелки и чашки с кофейного столика в гостиной. Рива сидела на софе перед беззвучным телевизором и ела из упаковки мороженый горошек.

— Можно я позвоню? — спросила я.

— Я отвезу тебя домой, — спокойно сказала Рива.

— Рива, милая, разве это безопасно? — спросила одна из женщин.

— Я поеду осторожно, — пообещала Рива. Она встала, оставив пакет с горохом на кофейном столике, и взяла меня за руку. — Давай поедем, пока не узнал папа, — произнесла она. В кухне она схватила мой букет белых роз — он лежал в раковине среди грязной посуды. Розы были все еще завернуты. — Возьми несколько, — сказала она, показывая букетом на стоявшие на столешнице бутылки вина. Я взяла три бутылки. Женщины молча наблюдали за нами. Я положила вино в Большую Коричневую Сумку поверх джинсов, теплой рубашки и грязных кроссовок.

— Сейчас вернусь. — Рива вышла в темный коридор.

— Вы подружка Ривы по колледжу? — спросила одна из женщин. Она говорила со мной через дверной проем из кухни, где разгружала посудомойку. — Как хорошо, что вы есть друг у друга. Вы подруги, и все хорошо, а остальное неважно. — Она стояла в облаке пара, клубившегося вокруг нее. Она выглядела точно такой, как я представляла мать Ривы. У нее были короткие темно-русые волосы и большие серьги с фальшивым жемчугом. Темно-коричневое, с золотыми пятнами, длинное платье-стрейч плотно облегало фигуру. Сквозь ткань я различила целлюлит на ее бедрах. От посудомоечной машины пахло блевотиной. Я отошла подальше. — Мать Ривы была моей лучшей подругой, — продолжала она. — Мы каждый день беседовали по телефону. Я столько не говорю с родными детьми. Иногда подруги лучше, чем семья: им ты можешь рассказать все, что у тебя на сердце. И никто не злится на тебя. Это немного другой вид любви. Я буду ужасно скучать без нее. — Она помолчала, глядя на грязную посуду. — Но ее душа здесь, рядом. Я чувствую. Она стоит рядом со мной и говорит: «Дебра, высокие фужеры поставь на полку к винным бокалам». Она командует мной, как всегда. Я точно знаю. Душа никогда не умирает, и это правда.

— Это очень хорошо, — ответила я, зевая. — Я сочувствую вам.

Рива появилась в огромной бобровой шубе — несомненно, принадлежавшей ее матери, — больших, теплых ботах и со спортивной сумкой через плечо.

— Пошли, — скомандовала она. — Я готова. — Мы направились к гаражу. — Передайте папе, что я завтра позвоню ему, — оглянувшись, бросила она женщинам в гостиной. Они стали протестовать, но Рива их не слушала. Я вышла за ней и снова села в автомобиль ее матери.

Мы с Ривой почти не разговаривали, когда возвращались в город. Перед выездом на автомагистраль я предложила остановиться и выпить кофе, но Рива не отозвалась. Она включила радио и установила нагрев салона на полную мощность. Ее лицо было напряженным и серьезным, но спокойным. Я удивлялась себе — мне ужасно хотелось знать, о чем сейчас Рива думала, но я сидела тихо. Когда мы выскочили на скоростную магистраль Лонг-Айленда, радиодиджей предложил слушателям позвонить и поделиться планами на Новый год.

«В 2001 году я хочу хвататься за любую возможность. Я хочу отвечать «да» на любое приглашение, которое получу».

«Две тысячи первый — это год, когда я наконец научусь танцевать танго».

— А у меня нет никаких планов на этот год, — сообщила Рива. Она убавила громкость радио и нашла новую волну. — Я никогда не сдерживаю обещания, которые даю себе. Мой злейший враг — я сама. Ну а ты?

— Я попробую бросить курить. Но мне трудно это сделать из-за лекарств.

— У-гу, — рассеянно отозвалась она. — И, может, я попытаюсь похудеть на пять фунтов. — Я не могла понять, то ли она пыталась оскорбить меня своим сарказмом, то ли говорила искренне. Я не стала вникать.

Видимость была плохая. Щетки на ветровом стекле скрежетали, счищая мокрые кляксы снега. В Куинсе Рива снова включила радио и принялась подпевать музыке. Сантана. Марк Энтони. Энрике Иглесиас. Через некоторое время я задумалась, не пьяна ли она. Может, мы угодим в аварию и погибнем, подумала я. Прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на темную воду Ист-Ривер. Что ж, умереть — это не самое плохое. Скорость потока машин замедлилась.

Рива выключила радио.

— Можно я переночую сегодня у тебя? — спросила она напряженно. — Не хочу быть навязчивой, но боюсь сейчас остаться одна. Я не в себе, и мало ли что придет мне в голову.

— Ладно, — согласилась я, предположив, что она передумает сразу после полуночи.

— Мы можем посмотреть фильм, — сказала она. — Какой хочешь. Эй, ты можешь достать мне жвачку из сумки? Я не хочу снимать руки с руля.

Фальшивая сумка «Гуччи» стояла между нами на консоли. Я пошарила там среди тампонов, всяких флакончиков, влажных салфеток и косметики, просунула руку под журналы «Космо» и «Мари Клэр», отодвинула щетку для волос, зубную щетку и пасту, огромный кошелек, сотовый телефон, записную книжку и темные очки и наконец выудила из маленького бокового кармашка, набитого старыми билетами на электричку, единственную жвачку «Экстра» с корицей. Бумага окрасилась розовым и промаслилась.

— Хочешь — поделюсь? — спросила она.

— Щедро, — ответила я. — Нет.

Рива протянула руку. Я наблюдала за ней, как она смотрела на дорогу. Может, она вовсе и не пьяна, подумала я, а просто устала от переживаний. Я положила пластинку жвачки на ладонь Ривы, а та, развернув ее, сунула в рот. Бумажку Рива бросила через плечо. Она жевала и продолжала вести машину. Я снова перевела взгляд на Ист-Ривер, черную, сверкавшую желтыми городскими огнями. Трафик был умеренный. Я подумала о своей квартире. Я не была там несколько дней — во всяком случае, когда находилась в ясном сознании. Я представила бардак, который мы с Ривой увидим прямо с порога. Только бы она удержалась от комментариев. Впрочем, в такой день она едва ли что-то скажет.

— Я всегда думаю о землетрясении, когда еду по этому мосту, — сказала Рива. — Знаешь, как в Сан-Франциско, когда тот мост рухнул.

— Мы в Нью-Йорке, — напомнила я. — У нас не бывает землетрясений.

— Я смотрела чемпионат по бейсболу, когда это произошло, — продолжила Рива. — Вместе с папой. Я помню все до мелочей. А ты помнишь, как все было?

— Нет, — солгала я. Конечно, я тоже все помнила, но меня это не волновало.

— Вот ты смотришь бейсбол, а потом внезапно — р-раз! И тысячи людей погибли.

— Не тысячи.

— Но все равно много.

— Может, несколько сотен от силы.

— Много народу раздавило на той автомагистрали. И на том мосту, — горячилась Рива.

— Да-да, Рива, это ужасно, — согласилась я, чтобы она снова не зарыдала.

— А на следующий день в «Новостях» показали интервью с парнем, который был на нижнем ярусе автомагистрали и уцелел. «Что вы вынесете из этого происшествия?» — спросил репортер. А парень ответил: «Когда я выскочил из машины, на плитах лежал мозг и шевелился. Мозг, целиком, и он дрожал, словно желе».

— Люди все время умирают, Рива.

— Но разве это не ужасно? Мозг, шевелившийся на плитах, словно желе.

— По-моему, похоже на выдумку.

— А журналист замолчал. Онемел. И парень продолжил: «Ты хотел знать. Ты спросил. Вот я и сказал тебе. Это то, что я видел».

— Пожалуйста, Рива, перестань.

— Ну, я не говорю, что это случится здесь.

— Такого не было нигде. Мозги не выскакивают из головы и не дрожат на плитах.

— Возможно, парню почудилось от испуга.

Я прибавила громкость радио и опустила стекло.

— Но ты поняла, что я имела в виду? Что бывает еще хуже, — прокричала Рива.

— Хуже может быть всегда, — проорала я в ответ и подняла стекло.

— Я очень осторожный водитель, — сказала Рива.

Остаток пути мы молчали; салон наполнился запахом коричной жвачки. Я уже жалела, что согласилась оставить Риву у себя на ночь. Наконец мост остался позади, и мы поехали по острову Рузвельта. Колеса разбрызгивали снежную жижу. Машина двигались медленно. Когда мы добрались до моего квартала, была уже половина одиннадцатого. Нам повезло с парковкой — мы нашли место прямо перед бакалейной лавкой.

— Хочу взять кое-что, — сказала я Риве. Она не протестовала. За прилавком египтяне играли в карты. Возле коробок с пивом и содовой стояли ящики с дешевым шампанским. Рива взглянула на шампанское, потом открыла морозильный ларь и нагнулась, пытаясь вынуть что-то примерзшее ко льду. Я взяла два кофе.

Рива заплатила.

— Она твоя сестра? — спросил египтянин у Ривы, кивнув в мою сторону, когда я припала к первому кофе. Он был пережаренный, сливки прокисли, и на моих зубах оставались мерзкие творожные полоски. Но мне было плевать.

— Нет, она моя подруга, — ответила Рива довольно враждебно. — Ты считаешь, мы похожи?

— Вы могли бы быть сестрами, — сказал египтянин.

— Спасибо, — сухо кивнула Рива.

Когда мы вошли в мой дом на Восемьдесят четвертой Ист-Сайда, консьерж отложил газету и поздравил нас с Новым годом.

В лифте Рива сказала:

— Те парни из углового магазинчика смотрят на тебя как-то странно, да?

— Не будем расистами.

Я открывала дверь, а Рива держала мой кофе. В квартире работал без звука телик, на экране шевелились большие голые груди.

— Мне надо в туалет, — сказала Рива, бросив на пол сумку. — Мне казалось, ты не любишь порно.

Я принюхалась, пытаясь уловить следы чего-нибудь нехорошего, но ничего не обнаружила. На кухонной столешнице я нашла таблетку силенора и проглотила.

— Твой телефон плавает в ванной в пластиковом контейнере! — крикнула из-за двери Рива.

— Знаю, — солгала я.

Мы сели на софу, я со вторым кофе и пробником инфермитерола, а Рива с замороженным клубничным йогуртом без жира. В полном молчании мы досмотрели порнофильм. После дневных мыслей о смерти смотреть, как люди занимались сексом, было даже приятно. «Прокреация, — подумала я. — Жизненный цикл». Во время сцены с оралом я встала и ушла в туалет. Во время сцены лизания киски удалилась Рива, вероятно, блевать. Потом она нашла на кухне штопор, открыла бутылку вина, прихваченную нами с похорон, вернулась на софу и села. Мы передавали друг другу бутылку и смотрели, как сперма брызгала в лицо девице. Капли налипли на фальшивые ресницы.

Я подумала о Треворе и всех его выплесках и брызгах мне на живот и на спину. Когда мы занимались сексом у него дома, он кончал и мгновенно принимался носиться с рулоном бумажного полотенца, подносил мне маленький контейнер для мусора, чтобы я вытерлась. «Эти простыни…» Тревор ни разу не кончил в меня, даже когда я принимала пилюли. Его коронным номером было трахать меня в рот, когда я лежала на спине и прикидывалась спящей, словно я не замечала пенис, колотивший в мой зев.

Пошли титры. Началось новое порно. Рива взяла пульт и включила звук.

Я открыла пузырек инфермитерола и приняла одну таблетку, запив ее вином.

Помню, как я слышала деревянный диалог в начале порно: девчонка играла терапевта, парень — футболиста, у которого были боли в паху. Рива немного всплакнула. Когда персонажи начали трахаться, она убавила звук и рассказала мне про предыдущий Новый год.

— У меня просто не было настроения идти на вечеринку, где все были парами, понимаешь? Все там целовались в полночь. Кен был мудаком, но мы встретились с ним в три утра на Таймс-сквер, в отеле «Говард Джонсон».

Я с радостью отметила, что она уже опьянела. Это отчасти снимало накопившееся напряжение. На экране кто-то стучал в дверь. Траханье не прекращалось. Я ныряла в сон и выныривала из него. Рива что-то говорила.

— И вот тогда мы с Кеном… В первый раз… Я рассказала маме… Она посоветовала делать вид, будто ничего не было. Я сумасшедшая?

— Ого, — произнесла я, указывая на экран. Там появилась чернокожая девица в костюме чирлидера. — Это его ревнивая подружка, что ли?

— Что здесь происходит? — спросила чирлидер, швырнув на пол свои помпоны.

— Ты знаешь, что ты моя единственная незамужняя подруга? — вдруг спросила Рива. — Как жалко, что у меня нет старшей сестры, — вздохнула она, — она могла бы познакомить меня с кем-нибудь. Может, я попрошу денег у папы, чтобы заплатить брачному агенту.

— Ни один парень не стоит того, чтобы за него платили, — возразила я.

— Я подумаю об этом, — сказала Рива.

К тому времени я была уже в тумане и с трудом открывала глаза. Я видела, как черная девушка раздвигала губы своей вагины длинными, острыми, розовыми ногтями. Внутри поблескивала темная кожа. Я подумала о Вупи Голдберг. Я помню это. Я помню, как Рива поставила пустую бутылку на винный столик. И помню, как она сказала «С Новым годом» и поцеловала меня в щеку. Я уплывала куда-то вверх, все выше и выше в эфир, а мое тело уже казалось мне каким-то смехотворным, символом, портретом, висящим в другом мире.

— Я люблю тебя, Рива, — услышала я свои слова откуда-то издалека. — И мне правда очень жалко твою маму.

И потом я улетела.

Глава пятая

Проснулась я через несколько дней на софе в полном одиночестве. В квартире пахло застарелым сигаретным дымом и парфюмом. Телик работал с тихим звуком. Мой язык еле ворочался во рту и был словно обляпан песком. Я выслушала прогноз погоды по всему миру: наводнения в Индии, землетрясение в Гватемале, очередной ураган приближался к северо-востоку Соединенных Штатов, в пожарах сгорели стоившие миллионы дома в Южной Калифорнии, «но в нашей столице будет ясная, солнечная погода, когда Ясир Арафат посетит Белый дом и проведет переговоры с президентом Клинтоном по поводу оживления мирного процесса на Ближнем Востоке. Подробности об этом через минуту».

Я открыла глаза. В комнате было сумрачно, жалюзи опущены. Когда я села, медленно оторвав голову от подлокотника, кровь отхлынула от моего мозга, словно песок в песочных часах. Перед глазами все было в тумане и расплылось, но вскоре взгляд сфокусировался. Я посмотрела на свои ноги. На них были туфли покойной матери Ривы; вокруг кожаных мысков виднелись следы соли. Чулки в сетку телесного цвета. Я развязала пояс белой шубы и обнаружила, что под ней у меня боди-бюстье телесного цвета. Я перевела взгляд на свой пах. Волосы на лобке были недавно навощены, причем качественно — кожа не зудела, не покраснела. На ногтях был французский маникюр. Я ощутила запах моего собственного пота. Он отдавал джином или уксусом. Штампик на костяшках говорил о том, что я была в клубе под названием «На рассвете». Я никогда о таком не слышала. Откинувшись на подушки и закрыв глаза, я попыталась припомнить предыдущую ночь. Только темнота и пустота. «Теперь посмотрим прогноз снегопада в районе станций нью-йоркского метро». Я открыла глаза. Метеоролог на экране выглядел как чернокожий Рик Моранис. Он указал пальцем на кружащееся белое картонное облако. Мне вспомнилось, как я сказала: «С Новым годом, Рива». Но это было единственным, что осталось у меня в памяти.

Кофейный столик был завален пустыми формочками для ледяных кубиков, еще там стояла галлонная бутыль с дистиллированной водой, пустая бутылка джина «Гордон» и лежала страница из книги под названием «Искусство счастья». Рива подарила мне ее на день рождения несколько лет назад, сказав, что я «многому научусь у Далай-ламы — он очень мудрый». Книгу я так никогда и не открыла. На вырванной странице синей шариковой ручкой единственная строка: «Это происходит не сразу». Я сообразила, что толкла ксанакс рукояткой ножа для разделки мяса и нюхала его со свернутого листка на вечере живого шоу перед микрофоном на Хестер-стрит в клубе под названием «Дыра портного». О таком я тоже не слышала раньше. Множество фоток валялось среди видеокассет и пустых коробок, доказывая, что моя активность во время очередного провала сознания не осталась незадокументированной, хотя я нигде не видела своей фотокамеры.

На снимках были симпатичные участники тусовки: молодые незнакомцы с серьезными, насупленными лицами. Девицы с темной помадой, мальчишки с красными зрачками — одни были застигнуты врасплох белой вспышкой моей камеры, другие гламурно позировали, или просто поднимали брови, или изображали широкую улыбку. Некоторые снимки, по-видимому, были сделаны ночью на улицах деловой чести города, кое-какие — в темном, с низким потолком, помещении с поддельными граффити «Дейгло» на стенах. Я не узнавала на фото никого. На одном снимке шестеро посетителей клуба тесно прижались друг к другу, и каждый выставил вперед средний палец. На другом — костлявая рыжеволосая девица показывала свои синеватые бледные груди. Пухлый темнокожий парень в шляпе-федоре и футболке-смокинг пускал кольца дыма. Парни-близнецы, одетые «под худого от героина Элвиса», в громоздких, изукрашенных золотом костюмах балдели перед подделкой под работу Баскии. Девица с велосипедной цепью на шее держала крысу на поводке, прикрепленном к цепи. Еще был чей-то бледно-розовый язык крупным планом, разрезанный пополам, как у змеи, и пронзенный с обеих сторон вилками с крупными бриллиантами. Была там также серия снимков какой-то очереди, вероятно, в туалет. Все это напоминало богемную тусовку.

— Ожидается закрытие дорог, порывы ветра ураганной силы, затопление прибрежных территорий, — говорил метеоролог. Я выудила пульт из щели между подушками и выключила телик.

Один снимок улетел под кофейный столик. Я подняла его и перевернула. Низкорослый парень-азиат стоял отдельно от толпы возле бара. Его глаза были закрыты. На нем был синий комбинезон, забрызганный краской. Я всмотрелась в фотку. Круглое лицо с шрамами от прыщей. Что-то знакомое. И тут я узнала его. Это был Пин Си. На его щеках блестела розовая полоска. Я отложила снимок в сторону.

Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз думала о Пин Си. Когда в моих мыслях всплывала галерея «Дукат», я сразу старалась переключиться на какое-нибудь нехитрое воспоминание, например, о длинной дороге до станции подземки «Восемьдесят шестая улица», об экспрессе до Юнион-сквер, о скоростном поезде «Эл» до Бруклина, прогулке по Восьмой авеню и Двадцать третьей улице, о том, как я ковыляла на высоких каблуках по старинной булыжной мостовой. Я с охотой вспоминала географию Манхэттена, но предпочитала забыть имена и лица людей, с которыми встречалась в Челси. Мир искусства оказался похож на рынок акций, в нем отражались политические тренды и капиталистический дух, его подогревала алчность, сплетни и кокаин. С таким же успехом я могла бы работать на Уолл-стрит. Спекуляции и мнения влияют не только на рынок, но и на продукцию, как это ни печально. И ценность этой продукции зависит не от вечной ценности искусства как священного для человека ритуала — ценность, которую, впрочем, невозможно измерить, — а от того, что выдумает кучка богатых засранцев, чтобы «улучшить» себе портфолио, вызвать зависть и, как они ошибочно полагают, уважение. Я была невероятно счастлива, выбросив из головы всю эту чушь.

Я никогда не бывала на тусовках вроде тех, что были запечатлены на моих снимках, но представляла, как там бывает: молодые, красивые и обаятельные люди, кебы, сигареты, кокаин, косметика, алмазная пыль звездных ночей, случайный секс в туалетной кабинке, танцпол, пьяные вопли у бара, все в экстазе и мечтах о завтрашнем дне, когда будет еще прикольнее, красивее, а люди будут еще интереснее. Я всегда предпочитала стерильный бар отеля, может, потому что Тревору нравилось водить меня туда. Мы с ним сошлись на том, что люди выглядят глупо, когда «хорошо проводят время».

В галерее интерны рассказывали мне про свои уик-энды в «Туннеле», и «Лайфе», и «Саунд фэктори», и «Спа», и «Лотосе», и «Сентро-флай», и «Люк + Лерой». Так что я немного представляла, что творилось в городе ночью. Будучи ассистентом Наташи, я отвечала за ведение списка самых социально значимых людей на арт-тусовке — в частности, молодых импресарио и их помощников. Она приглашала их на вернисажи и велела мне изучать их биографии. Отец Мэгги Капур владел самой большой в мире коллекцией каракулей Пикассо, и после его смерти она подарила их аббатству на юге Франции. Монахи назвали в ее честь сыр. Гвен Элбас-Берк была внучатой племянницей художника Кена Берка, мастера перформанса, съеденного акулой, которую он держал в своем бассейне, и дочерью Зары Али-Элбас, сирийской аристократки, которая была изгнана из страны за съемки порнографического высокохудожественного фильма со своим немецким бойфрендом, потомком Генриха Гиммлера. Стейси Блум основала журнал «Кюн(с)т» о «женщинах в искусстве» — в основном там рассказывалось о богатых девицах из арт-тусовки, которые презентовали собственные линии одежды, или открывали галереи, или ночные клубы, или снимались у режиссеров авторских фильмов. Ее отец был президентом «Сити-банка». Заза Наказава была девятнадцатилетней наследницей, написавшей книгу о сексуальных отношениях с собственной теткой, художницей Илейн Микс. Евгения Пратт была сводной сестрой режиссера-документалиста и архитектора Эмилио Вулфорда, который прославился тем, что заставил ее в двенадцатилетнем возрасте съесть под камеру сырое сердце ягненка. Были среди прочих Клаудиа Мартини-Ричардс, Джейн Сваровски-Кан, Пеппер Джекобин-Силлс, Кайли Дженсен, Нейл «Никита» Патрик, Пэтси Уайнбергер. Может, на фото были как раз они. Я бы не узнала их за стенами галереи. Имоджен Берман. Одетта Куинси Адамс. Китти Кавалли. У меня в памяти всплывали их имена. «На рассвете» был, вероятно, новым ночным клубом для очередного поколения богатеньких детей и арт-хмырей, если там отирался Пин Си, скорее всего, со своими фанатами. Я смутно припомнила, как Наташа говорила, что он ходил в школу-пансион вместе с голубыми близнецами королевских кровей из Пруссии. Но как же я нашла его? Или это он меня нашел?

Я сгребла фотки и сунула под подушку софы, потом встала и заглянула в спальню, желая убедиться, что там никого нет. Все белье с моей постели лежало горкой на полу, матрас был голый. Я подошла ближе — там не было ни кровавого пятна в человеческий рост, ни трупа под кроватью. Я открыла дверцу шкафа — там тоже не оказалось связанного человека с кляпом во рту. Только высыпались маленькие пластиковые упаковки из бутика нижнего белья «Виктория сикрет». Ничего не пропало. Я была одна.

Я вернулась в гостиную. Мой сдохший телефон валялся на подоконнике рядом с единственным кедом, который я приспособила под пепельницу. Чуть раздвинув шторы, я выглянула в окно. Снова падал снег. Это хорошо, подумала я, посижу дома, пока он не прекратится, и высплюсь. Вернусь к прежнему ритму, к ежедневным ритуалам. Мне нужна стабильность знакомых действий. И я больше не стану принимать инфермитерол, во всяком случае какое-то время. Он мешал добиться основной цели — ничего не делать. Я поставила телефон заряжаться и швырнула кед в кухню. Мусорная корзина была полна высохшей кожуры от клементинов и мутных пластиковых упаковок от сыра ломтиками — не помню, чтобы я их когда-нибудь покупала и ела. В холодильнике я обнаружила только маленькую деревянную коробку из-под клементинов и еще одну галлонную бутыль дистиллированной воды.

Я сняла белую шубу, бюстье и чулки и прошла в ванную, чтобы пустить горячую воду в душе. Ногти на моих ногах были покрыты сиреневым лаком, а ступни, еще недавно растрескавшиеся и шершавые, стали гладкими и мягкими. Сев на унитаз, я смотрела, как у меня на бедре пульсирует вена. Что я сделала? Провела день в спа, а потом прошлась по клубам? Какой-то абсурд. Неужели Рива убедила меня «наслаждаться жизнью» или делать что-нибудь столь же идиотское? Когда подтиралась, бумага стала скользкой от смазки. Значит, недавно была возбуждена. Кто же меня так возбудил? Я ничего не помнила. Волна тошноты заставила меня наклониться и отрыгнуть едкий комок слизи; я сплюнула его в раковину. Из-за вкуса песка во рту я ожидала увидеть в слюне песчинки или крошки раздавленной таблетки. Но в ней были розовые блестки.

Я открыла аптечку и достала два валиума и два ативана, налила воды из-под крана. Выпрямилась, и тут кто-то появился в зеркале, словно в иллюминаторе. Я вздрогнула. Меня испугало мое собственное испуганное лицо. Тушь лежала на моих щеках потеками, словно маскарадная раскраска. Пятна ярко-розовой помады виднелись по краям и в уголках губ. Я почистила зубы и постаралась соскрести косметику. Снова посмотрела в зеркало. Морщины на лбу и вокруг губ выглядели так, словно были нарисованы карандашом. Щеки стали дряблыми, кожа — бледной. Что-то промелькнуло в моих зрачках. Я приблизила лицо к зеркалу и всмотрелась в них. Там была я, крошечное, темное отражение меня где-то глубоко в моем правом зрачке. Помнится, кто-то сказал, что зрачки — лишь пустое пространство, черные дыры, близнецы-полости бесконечного ничто. «Когда что-то исчезает, то обычно оно исчезает там — в черных дырах наших глаз». Не помню, кто это сказал. Я наблюдала, как мое отражение исчезло среди пара.

Под душем мне вспомнилась школа: коп приходил в наш седьмой класс и предупреждал нас об опасности приема наркотиков. Он вешал таблицу с изображением всех наркотиков, объявленных вне закона западной цивилизацией, и одну за другой показывал маленькие картинки — кучку белого порошка, мутные желтые кристаллы, голубые пилюли, розовые пилюли, желтые пилюли, черную смолу. Под каждой название наркотика и его прозвище. Героин: смэк, доуп, герыч, скаг, джанк, эйч, гер, белый порох, бой, чива, черный жемчуг, бурый сахар.

— Этот вот такой. А этот такой. — У копа были какие-то проблемы, и ему было трудно контролировать громкость собственного голоса. — Кокаин! Метамфетамин! Псилоцибин! Фенилциклидин! — орал он, потом внезапно понижал голос до нуля на рогипноле: — Пилюли забудь-меня, деньги на ланч, мексиканский валиум, мозгостерка, ребро, таракан, руфис, трип-энд-фолс, вулфи… — Теперь его голос был почти не слышен. Но тут же он начинал орать снова: — Вот почему нельзя брать напитки у незнакомых людей! Девочки! Никогда не оставляйте подружку на вечеринке одну! Главное — жертва потом все забывает! — Он остановился, переводя дух. Это был потный блондин, широкоплечий, как Супермен. — Но это не вызывает привыкания, — небрежно добавил коп и снова повернулся к таблице.

Значит, с памятью у меня все нормально, раз я могу вспомнить до мелких деталей этот момент моего отрочества. Но зато я ничего не помню о том, что случилось под действием инфермитерола. Может, есть и другие пробелы в моей памяти? Такое могло быть. Я проверила себя. Кто подписал Великую хартию вольностей? Какая высота статуи Свободы? Когда творили назарейцы? Кто стрелял в Энди Уорхола? Уже сами вопросы доказывали, что мой рассудок в полном порядке. Я помнила свой номер социального страхования. Билл Клинтон все еще президент, но уже ненадолго. По сути, мой мозг работал даже лучше прежнего, мои мысли стали более четкими, чем раньше. Я могла вспомнить то, о чем не думала годами. Например, последний год в колледже. Однажды я опоздала на семинар «Теория феминизма и художественная практика 1960–1990-х», потому что у меня сломался каблук. Расстроенная, я приковыляла в кабинет, и профессор, указав на меня, сказала: «Мы только что обсудили феминистский перформанс как политическую деконструкцию мира искусства, превратившегося в коммерческую индустрию». Она велела мне встать перед группой, что я и сделала, причем моя левая нога изогнулась, словно у Барби, и все анализировали это как элемент перформанса.

— Я не могу пройти мимо контекста кабинета истории искусства, — сказала девчонка-социолог.

— Здесь так много конфликтующих смысловых уровней, и это замечательно, — сказал бородатый ассистент.

А потом, просто желая меня унизить, профессор, женщина с длинными восковыми волосами и грубыми украшениями из серебра, спросила, сколько я заплатила за мою обувь. Сапоги из черной замши на шпильке стоили почти пятьсот долларов. Это была одна из многих покупок, которые я делала, чтобы заглушить боль от потери родителей или то, что я тогда испытывала. Я отчетливо помнила все это, все надутые, недовольные лица в том кабинете. Одна идиотка сказала, что я «сломалась под взглядами мужчин». Помню тиканье часов, когда все смотрели на меня.

— Пожалуй, этого достаточно, — заключила наконец профессор. Мне было разрешено сесть на место. В окне я видела, как плоские и широкие желтые листья летели с единственного дерева на серый цемент. Я бросила этот семинар, мне пришлось объяснять консультанту, что я хочу более глубоко изучать неоклассицизм, и перешла на семинар «Жак-Луи Давид: Искусство, Добродетель и Революция». «Смерть Марата» была одной из моих любимых картин. Мужчина, убитый кинжалом в ванне.

Я вышла из-под душа, приняла амбиен и два бенадрила, накинула на плечи пахнувшее плесенью полотенце и вернулась в гостиную проверить телефон. Он уже достаточно зарядился, можно было включить. Оказывается, я набирала номер Тревора и еще один непонятный мне — 646, вероятно, номер Пин Си. Я стерла его, приняла риспердал, натянула серый свитер грубой вязки, легинсы, которые выудила из кучи грязного белья в коридоре, снова надела шубу, сунула ноги в шлепанцы и стала искать ключи. Они оказались в замочной скважине двери.

Была середина дня. Об этом свидетельствовали плывшие над головой облака, похожие на смятые, несвежие простыни. Внизу, в холле, я игнорировала осторожное предупреждение консьержа насчет метели и прошмыгнула мимо, к исчезающей тропинке между снежными сугробами, выросшими на тротуаре. Вокруг все притихло, но воздух был сырой и кусачий. Еще одна такая метель, и весь город исчезнет под снегом. На углу я обогнула юркого шпица в вязаном свитере и его хозяйку; в этот момент песик задрал ногу и помочился на гладкий как стекло лед на тротуаре. Я услышала шипение горячей мочи, прожегшей лед; на миг из ямки взметнулось облачко пара и тут же растаяло.

Египтяне не особенно жаловали меня вниманием, когда я вошла в лавку. Просто кивнули, как обычно, и вернулись к своим сотовым. Я подумала: это хороший знак. Что бы там я ни вытворяла под инфермитеролом, с кем бы ни прыгала и как бы бурно ни «тусовалась», но в лавке я вела себя не так плохо, чтобы заработать их особое внимание. Как говорит пословица, я не гажу там, где ем. Я сняла деньги в банкомате, налила себе два кофе, размешала сливки и сахар, взяла упаковку бананового хлеба, стаканчик органического йогурта и твердую как камень грушу. У прилавка встали в очередь три девчонки в спортивных костюмах из школы Бриарли. В ожидании своей очереди платить я посмотрела на газеты. Кажется, ничего особенного не происходило. Стром Термонд обнимал Хиллари Клинтон. Стая волков замечена в районе Вашингтон-Хайтс. Нигерийцы, привезенные нелегально в Ливию, возможно, скоро будут мыть посуду в твоем любимом бистро в деловой части города. Джулиани заявил, что словесное оскорбление копа следует рассматривать как преступление. Было 3 января 2001 года.

Поднимаясь к себе в лифте, я обдумывала комбинации препаратов, которые, как я надеялась, погасят мою активность — амбиен плюс пласидил плюс терафлю, солфотон плюс амбиен плюс диметапп. Мне хотелось составить коктейль, который свяжет воображение и отправит меня в глубокий, скучный, инертный сон. Мне надо избавиться от тех фотографий. Нембутал плюс ативан плюс бенадрил. Дома я приняла добрую порцию последнего и запила таблетки вторым кофе. Потом съела с йогуртом горсть мелатонина, смотрела фильмы «Игрок» и «Мыльную пену», но заснуть не получалось. Меня отвлекали мысли о снимках, спрятанных под подушками софы. Я поставила «Презумпцию невиновности», включила перемотку, вытащила фотки и выбросила их в мусоропровод. Так-то лучше, подумала я и, вернувшись в гостиную, снова села.

Приближалась ночь. Я устала, отяжелела, но сон не приходил. Я выпила еще порцию нембутала, посмотрела «Презумпцию невиновности», взяла несколько таблеток лунесты и выпила вторую бутылку похоронного вина. Но алкоголь как-то не совпал со снотворным, и я почувствовала себя еще бодрее прежнего. Но вскоре меня вырвало. Я выпила слишком много. После этого я легла на софу. Почувствовала голод, съела банановый хлеб и три раза подряд посмотрела фильм «Неукротимый», принимая каждые полчаса по несколько таблеток ативана. Но все равно не могла спать. Посмотрела «Список Шиндлера», надеясь, что он вгонит меня в депрессию; но фильм лишь вызвал раздражение. Потом взошло солнце, я приняла ламиктал и смотрела «Последний из могикан» и «Игры патриотов». Никакого эффекта. Я выпила несколько штук пласидила и снова поставила «Игрока». Когда фильм окончился, я посмотрела на электронные часы на видаке. Был полдень.

Я заказала в тайском ресторанчике жареные овощи под соевым соусом, съела половину, посмотрела ремейк 1995 года «Сабрины» с Харрисоном Фордом, снова приняла душ, проглотила остаток амбиена и отыскала порноканал. Убавила звук до минимума, отодвинулась от экрана подальше, чтобы меня убаюкивали хрюканье и стоны. Но сон все равно не приходил. Я подумала, что жизнь вот так может тянуться бесконечно. Следовало принять срочные меры. Я помастурбировала на софе под одеялом, кончила два раза и выключила телик. Встала, подняла шторы и какое-то время сидела в оцепенении и смотрела, как садилось солнце — неужели такое возможно? Затем перемотала «Сабрину», посмотрела ее еще раз и доела тайские овощи. Посмотрела «Шофер мисс Дэйзи» и «Отточенное лезвие». Приняла нембутал и выпила полбутылки робитуссина. Посмотрела «Мир по Гарпу», «Звездные врата», «Кошмар на улице Вязов-3: Воины сна», «Во власти луны» и «Танец-вспышка», потом «Грязные танцы», «Призрак» и «Красотка».

Я даже не зевала. Ни малейшего намека на сон. Я обнаружила, что утратила равновесие — чуть не упала, когда пыталась встать, но кое-как удержалась на ногах и немного прибралась, сунув видеокассеты в коробки и поставив их на полку. Я надеялась, что небольшая активность меня утомит. Приняла зипрексу и ативан. Я съела горсть мелатонина, прожевала, словно корова жвачку. Ничего не помогало.

Тогда я позвонила Тревору.

— Сейчас пять утра, — сказал он сонно и раздраженно, но все же ответил. Мой номер высветился на его дисплее, но он ответил.

— Меня изнасиловали, — соврала я. Несколько дней я ничего не говорила. В моем голосе звучала сексуальная хрипловатость. Я чувствовала, что меня вот-вот стошнит. — Ты можешь приехать? Мне нужно, чтобы ты посмотрел мою вагину, нет ли там разрывов. Ты единственный, кому я доверяю. Пожалуйста!

— Кто это? — промурлыкала вдалеке какая-то женщина.

— Никто, — ответил ей Тревор. — Вы ошиблись номером, — сказал он мне и прервал связь.

Я приняла три таблетки солфотона и шесть бенадрила, поставила на перемотку «Неукротимого», приоткрыла окно в гостиной для притока свежего воздуха, поняла, что на улице завывает снежная буря, потом вспомнила, что купила сигареты. Я выкурила одну, высунувшись в окно, нажала кнопку «Воспроизведение» и легла на спину на софу. Моя голова отяжелела. Харрисон Форд был мужчиной моей мечты. Сердце замедлило ритм, но спать я все равно не могла. Глотнула из бутылки джина. Желудок, кажется, успокоился.

В восемь я еще раз позвонила Тревору. На этот раз он не ответил.

— Я просто так, — сказала я в своем сообщении. — Ведь прошло время. Мне интересно, как ты там и какие у тебя планы. Давай наверстаем упущенное.

Я снова позвонила ему через пятнадцать минут.

— Слушай, прямо не знаю, как тебе и сказать. У меня положительная реакция на ВИЧ. Вероятно, я заразилась в спортзале от одного из чернокожих парней.

В восемь тридцать я набрала его опять:

— Я тут подумала, что, может, сделаю операцию груди. Просто отрежу их на фиг. Как ты считаешь? Я буду хорошо смотреться с плоской грудью?

В восемь сорок пять я позвонила и сказала:

— Мне нужен финансовый совет. Правда. Я серьезно. Я в полной жопе.

В девять часов, когда я позвонила очередной раз, он ответил.

— Что тебе надо? — спросил он.

— Я надеялась услышать, что ты скучаешь по мне.

— Я скучаю, — сказал он. — Все?

Я нажала на кнопку отбоя.

Я получила по наследству от отца полный комплект кассет «Звездный путь: Следующее поколение». Пожалуй, отец единственный раз в жизни набрал номер 1-800, заказывая эти кассеты. Я смотрела «Звездный путь» как взрослая и тогда впервые стала трепетно относиться к Вупи Голдберг. Казалось, Вупи была на «Энтерпрайзе» нелепой нарушительницей спокойствия. Всякий раз, когда она появлялась на экране, я чувствовала, как она смеялась над всей кинопродукцией. Ее присутствие вносило в шоу нотку абсурда. Это можно сказать и про все ее фильмы. Вупи в облике монахини. Вупи, одетая как прихожанка церкви в Джорджии 30-х годов, с ее «воскресной» шляпой и Библией. Вупи в фильме «Лунный свет и Валентино» вместе с Элизабет Перкинс. Где бы она ни появлялась, все вокруг нее превращалось в пародию, забавную и нелепую. И мне это нравилось. Я благодарю Бога за Вупи. Нет ничего неприкосновенного. Вупи это доказала.

Посмотрев пару эпизодов, я встала, приняла несколько таблеток нембутала и одну пласидила, выпила еще полбутылки детского робитуссина и опять уселась смотреть, как Вупи — в васильковой велюровой тунике и шляпе в форме перевернутого конуса, словно у футуристического эпископа, — говорила начистоту с Мариной Сиртис. Там была сплошная чушь. Но я не могла спать. Я смотрела дальше. Я одолела три сезона. Приняла солфотон. Приняла амбиен. Я даже заварила себе чашку ромашкового чая; тошнотворный аромат распространялся от моей треснувшей кофейной чашки, как от горячей пеленки. Неужели и правда это может успокоить? Я приняла ванну и надела новую скользкую атласную пижаму, которую обнаружила в шкафу. Спать по-прежнему не хотелось. Мне не помогало ничего. Я решила еще раз посмотреть «Храброе сердце», вставила кассету в видеомагнитофон и нажала клавишу перемотки.

И тут видак сломался.

Я услышала, как внутри него что-то застонало, заскрипело, а потом замолкло. Я нажала на клавишу, чтобы вынуть кассету, но ничего не произошло. Я стала нажимать на все кнопки. Включала и выключала его. Подняла видак и встряхнула. Я стукнула по нему ладонью, потом тапкой. Ничего не работало. За окном было темно. Мой телефон сообщил, что сегодня 6 января, 23:52.

Вот так я и осталась наедине с теликом. Я переключала каналы. Реклама кошачьего корма. Реклама сауны для загородного дома. Реклама обезжиренного сливочного масла. Картофельные чипсы в порционной упаковке. Средство для смягчения ткани. Шоколадный йогурт. Приглашение в Грецию, колыбель цивилизации. Напитки, которые дарят энергию. Крем для лица, омолаживающий. Рыба для котят. «Кока-кола» означает «Я люблю тебя». Сон на самой удобной в мире кровати. Мороженое не только для детей, леди, ваш супруг тоже любит его! Если в доме пахнет дерьмом, зажгите эту свечу, и дом наполнится запахом свежеиспеченных пирожков.

Когда мне не спалось, мать всегда советовала мне пересчитывать что-нибудь интересное — что угодно, только не овечек. Пересчитывать звезды. Пересчитывать «мерседес-бенцы». Пересчитывать президентов США. Пересчитывать годы, которые осталось мне прожить. Я подумала, что выпрыгну из окна, если не смогу спать. Натянула одеяло на грудь. Пересчитала столицы разных стран. Пересчитала разные цветы. Пересчитала оттенки синего цвета. Лазоревый. Кадетский голубой. Электрик. Утиный (синевато-зеленый). Тиффани. Египетский. Персидский. Оксфордский. Я не спала. И я не засну. Не получалось. Я пересчитала всех птиц, каких только могла вспомнить. Пересчитала телешоу восьмидесятых. Пересчитала фильмы, снимавшиеся в Нью-Йорке. Пересчитала знаменитых людей, совершивших суицид: Диана Арбус, Хемингуэй, Мэрилин Монро, Сильвия Плат, Ван Гог, Вирджиния Вулф. Бедный Курт Кобейн. Я пересчитала, сколько раз плакала после смерти родителей. Я стала читать проходившие секунды и снова подумала, что так может продолжаться целую вечность. И будет продолжаться. Бесконечность неотвратимо маячила передо мной, со мной или без меня. Аминь.

Я откинула одеяло. По ТВ показывали, как молодая пара бродит в Новой Зеландии по пещере, опускается в огромную черную расщелину, протискивается через узкую трещину в скале, проходит под какими-то огромными соплями, свисающими со свода пещеры, потом оказывается в подземной камере, освещенной голубыми червяками. Я попыталась вообразить что-нибудь глупое, что сказала бы Рива, пытаясь меня утешить, но ничего не пришло на ум. Я так устала. Я уже всерьез поверила, что больше никогда не засну. У меня перехватило горло, и я заплакала. Да, заплакала. Я всхлипывала, как в детстве из-за оцарапанной на детской площадке коленки. Это было ужасно глупо. Я считала от тысячи до ноля и смахивала слезы пальцами. В моих мышцах что-то тикало, как в автомобиле, проехавшем большое расстояние и оставленном в тени на парковке.

Я переключила канал. На этом шла британская программа о природе. Маленький белый лис зарывался в снег в ослепительно солнечный день. «Многие млекопитающие впадают зимой в спячку, но только не песец. Благодаря особенному меху и жиру, покрывающему крепкое тело, низкие температуры этому зверьку не страшны. Невероятная устойчивость песца к холодному климату объясняется его необычным метаболизмом. При минус пятидесяти градусах по Цельсию он только усиливается. Это означает, что песец даже не дрожит от холода и легко переносит температуры до минус семидесяти градусов и ниже. Представляете?»

Я пересчитала известные мне меха: куница, шиншилла, соболь, кролик, мускусная крыса, енот, горностай, скунс, опоссум. Рива взяла себе бобровую шубу матери. Она была свободного покроя и наводила на мысли о гангстере с карабином, который прячется в заснеженном лесу, потом сваливает при лунном свете на запад вдоль железной дороги, а бобровая шуба защищает его от безжалостного ветра. Образ мне понравился — необычный. Я мыслила творчески. Может, я и спала. Я представила, как парень в бобровой шубе закатывает выше щиколоток свои обтрепанные штаны, чтобы перейти вброд ледяной горный ручей, и у него белые ноги, словно рыбы в воде. Вот, подумала я. Начинается сон. Мои глаза были закрыты. Я уже чувствовала, как куда-то уплываю.

И тут, как будто по заказу, как будто услышав мои мысли, в дверь забарабанила Рива. Я открыла глаза. Полоски белого, снежного света лежали на голом полу. Как будто начинался рассвет.

— Эй, привет! Это я, Рива.

Спала я или нет?

— Впусти меня.

Я медленно встала и направилась по коридору.

— Я сплю, — прошипела я сквозь дверь. Посмотрела в глазок. Рива показалась мне взъерошенной и расстроенной.

— Можно войти? — спросила она. — Мне очень нужно поговорить.

— Давай я просто позвоню тебе потом? Который час?

— Пятнадцать минут второго. Я пыталась дозвониться, — сказала она. — Вот, консьерж прислал твою почту. Мне надо поговорить. Это важно.

Может, Рива каким-то образом участвовала в моей инфермитерольной эскападе в деловой части города? Может, она владеет эксклюзивной информацией о том, что я вытворяла? Мне это интересно? Да, чуточку. Я открыла дверь и впустила ее. Как я и думала, она была в огромной бобровой шубе своей матери.

— Симпатичный свитер, — отметила она и прошмыгнула в квартиру, обдав меня запахом мороза и нафталина. — Серый цвет весной будет в тренде.

— Но пока у нас январь, правда? — спросила я, все еще не в силах сдвинуться с места. Я ждала, что Рива подтвердит мои слова, но она лишь бросила на обеденный стол охапку почты, сняла шубу и кинула ее на спинку софы рядом с моим песцом. Два вида меха. Мне снова вспомнились мертвые собаки Пин Си. Это были мои последние дни в «Дукате». Богатый гей из Бразилии погладил чучело пуделя и сообщил Наташе, что хочет «точно такую шубу с капюшоном». У меня болела голова.

— У меня жуткая жажда, — сказала я, но получилось так, словно я прокашлялась.

— Что?

Пол слегка покачивался у меня под ногами. Я пробиралась в гостиную, опираясь рукой о холодную стену. Рива успела удобно устроиться в кресле. Я отпустила стену и постояла, обретая равновесие, потом неуверенно двинулась к софе.

— Знаешь, все кончено, — сообщила Рива. — Официально все кончено.

— Что?

— С Кеном! — У нее дрожала нижняя губа. Согнув палец, она потерла верхнюю губу, потом встала и пошла ко мне, загнав меня в конец софы. Я не могла пошевелиться. Мне стало нехорошо, когда я смотрела на ее лицо, покрасневшее от нехватки кислорода. Она сдерживала рыдания, и я поймала себя на том, что тоже затаила дыхание. Я судорожно глотнула воздух, и Рива, ошибочно приняв это за сочувственный возглас, обхватила меня руками. От нее пахло шампунем и духами. Еще вроде текилой. И слегка поджаренной во фритюре картошкой. Вцепившись в мои плечи, она трясла меня, рыдала и шмыгала носом больше минуты.

— Ты такая худая, — сказала она между рыданиями. — Так нечестно.

— Мне надо сесть, — произнесла я. — Пусти. — Она разжала руки.

— Прости. — Она удалилась в ванную высморкаться. Я легла лицом к спинке софы и уткнулась в песцовый и бобровый мех. Может, хоть теперь посплю, подумала я и закрыла глаза. Я представила себе полярную лису и бобра, как они уютно спят, прижавшись друг к другу в маленькой пещере у водопада; торчащие вперед зубы бобра, его храп — самое подходящее животное-аватар для Ривы. А я — маленький, белый песец, лежащий на спине, его розовый, как жвачка, язык, четко выделяется на фоне белоснежной, покрытой мехом мордочки, не боящейся холода. Из туалета послышался шум спускаемой в унитазе воды.

— У тебя кончилась туалетная бумага, — сообщила Рива, разрушив мои видения. Сама я уже несколько недель пользовалась салфетками из бакалейной лавки — как она раньше этого не заметила. — Вообще-то я хочу выпить, — сообщила она. Ее каблуки застучали по плиткам на кухне. — Извини, что я ввалилась к тебе. Но мне так плохо.

— Что там у тебя, Рива? — простонала я. — Выкладывай. Я плохо себя чувствую.

Я услышала, как она открывала и захлопывала дверцы шкафов. Вернулась Рива с кружкой, села в кресло и налила себе джин. Рыдать она прекратила, лишь скорбно вздохнула, потом еще раз и выпила.

— Кен переводит меня. И он сказал, что больше не хочет со мной видеться. Вот так. И это после всего. У меня был такой день, что я даже не могу тебе рассказать. — Тем не менее она сидела передо мной и рассказывала. Целых пять минут она потратила на описание того, как, вернувшись с ланча, нашла на своем столе записку. — Короче, можно вот так, записочкой, порвать с человеком. Короче, ему вообще наплевать на меня. А я вроде как секретарша. И у нас исключительно служебные отношения. Но ведь все было не так!

— А что было, Рива?

— Мы любили друг друга!

— О!

— Короче, я захожу к нему, а он: «Оставь дверь открытой!» И у меня колотится сердце, потому что… ну, ты понимаешь… Записка?.. Так что я закрыла дверь и говорю: «Что такое? Как ты можешь?» А он: «Все кончено. Я больше не могу видеться с тобой». Прямо как в кино!

— А что было в записке?

— Уведомление о повышении, меня переводят в Башни. И это в самый первый день, когда я вышла на работу после маминых похорон. Кен был на похоронах. Он видел, в каком состоянии я находилась. И вот внезапно все позади? Как же так?

— Ты получила повышение?

— Марш открывает новую фирму — по кризисному консалтингу. Риски терроризма, бла-бла. Но ты слышала, что я сказала? Он больше не хочет меня видеть, даже в своем офисе.

— Какой мудак, — рассеянно отозвалась я.

— Я знаю. Он трус. Знаешь, у нас была любовь. Настоящая!

— Правда?

— И как можно теперь все прекратить?

Я сидела с закрытыми глазами. Рива говорила без умолку, повторила шесть или семь раз свою историю, причем каждая версия высвечивала новый аспект их отношений, и Рива его соответственно анализировала. Я пыталась отключиться от смысла ее слов и просто слушать звук ее голоса. Надо признаться, что появление Ривы меня обрадовало. Пожалуй, она была не хуже видака. Ритм ее речи был таким же знакомым и предсказуемым, как реплики в любом фильме, который я смотрела сотни раз. Вот почему я так долго терплю ее, думала я, лежа и не слушая ее рассказ. С первых дней знакомства эти ее бесконечные описания романтических бредней и горьких разочарований, бесконечные «если бы» да «кабы» стали для меня вроде колыбельной. Рива была магнитом для моего страха. Она прямо вытягивала его из меня. Когда она находилась рядом, я чувствовала себя буддийским монахом. Я была выше страха, выше желаний, выше мирской суеты. В ее компании я могла жить текущим моментом. У меня не было ни прошлого, ни настоящего. Никаких мыслей. Я была слишком развитой и умной для ее болтовни. И слишком холодной. Рива могла злиться, впадать в депрессию или экстаз. Я нет. Я отказывалась это делать. Я хотела ничего не чувствовать, быть чистой доской. Тревор признался однажды, что я показалась ему фригидной, и меня это устраивало. Нормально. Пускай я буду холодной сукой. Пускай я буду Снежной королевой. Кто-то сказал, что, когда ты умираешь от переохлаждения, тебя одолевает сон, все замедляется, и ты просто уплываешь. Ты ничего не чувствуешь. Мне это понравилось. Умереть вот так лучше всего — видеть сны наяву и ничего не чувствовать. Я подумала, что могу сесть в поезд до Кони-Айленда, пройти по берегу под ледяным ветром и выплыть в океан. Я буду плавать на спине, смотреть на звезды, хочу онеметь от холода, уснуть и плыть, плыть. Разве не справедливо иметь право выбора? Я не хочу умирать так, как мой отец, — пассивно и спокойно ждать, когда тебя сожрет рак. Моя мать по крайней мере делала все так, как ей хотелось. Вот уж никогда не думала, что стану восхищаться ею. Но у нее все же был характер. Она сумела все взять в свои руки.

Я открыла глаза. Под потолком в углу висела паутина, трепеща на сквозняке, словно побитый молью шелк. На миг я повернулась к Риве. Ее слова очистили палитру в моем мозгу. Слава богу, что она есть у меня, подумала я, мой дурацкий ноющий анальгетик.

— А я ему и говорю: «Мне надоело, что ты дергаешь меня туда-сюда». А он стал говорить о том, что он мой босс. Весь из себя такой мачо, понимаешь? А на самом деле старается избавиться от главной проблемы, о которой я тебе говорила. Сейчас мне даже думать об этом не хочется. — Я вообще не помнила, как она мне что-либо говорила. Снова забулькал джин. — Знаешь, я его не оставлю. Это точно. Тем более сейчас! Но нет. Впрочем, нет. Кен может об этом не волноваться. Уклоняться — это целиком в его духе.

Я повернулась и посмотрела на нее.

— Если он считает, что может так просто отделаться от меня… — проговорила она, помахав пальцем. — Если он думает, что это сойдет ему с рук…

— Что, Рива? Что ты с ним сделаешь? Убьешь? Подожжешь его дом?

— Если он думает, что я буду тихо помалкивать и исчезну…

Она не смогла закончить фразу — не находила нужных слов. Она слишком боялась своего собственного гнева и не могла даже представить, что может случиться. Она никогда не станет мстить. Поэтому я предложила:

— Скажи его жене, что он трахал тебя. Или подай на него в суд за сексуальные домогательства.

Рива сморщила нос и втянула воздух сквозь зубы; ее ярость внезапно превратилась в холодный прагматизм.

— Вообще-то я не хочу, чтобы все узнали. Это поставит меня в такое неловкое положение. И я иду на повышение, что хорошо. Плюс мне всегда хотелось работать во Всемирном торговом центре. Так что я, честно говоря, не могу жаловаться. Просто хочу, чтобы Кен переживал.

— Мужчины никогда не переживают так, как нам хочется, — возразила я. — Они просто впадают в депрессию и злятся, когда не получается так, как хочется им. Вот почему он тебя уволил. Ты депрессивная. Если тебя это утешит, можешь считать это комплиментом.

— Перевел, а не уволил. — Рива поставила кружку на кофейный столик и воздела руки вверх. — Смотри. Меня всю трясет.

— Ничего не вижу, — возразила я.

— Вот, смотри. Я чувствую дрожь.

— Хочешь принять ксанакс? — саркастически поинтересовалась я.

К моему удивлению, Рива кивнула. Я велела ей принести из аптечки пузырек. Она зацокала в ванную и вернулась с таблетками.

— Там примерно двадцать разных препаратов, — сказала она. — И ты все принимаешь?

Я дала Риве таблетку ксанакса. Себе взяла две.

— Рива, я хочу полежать с закрытыми глазами. Ты оставайся, если хочешь, но я могу заснуть. Я правда устала.

— Да, ладно, — согласилась она. — Но можно я буду рассказывать дальше?

— Конечно.

— Можно мне сигарету?

Я махнула рукой. Еще никогда я не видела Риву такой раскованной. Даже сильно выпив, она всегда была жутко зажатой. Вот она щелкнула зажигалкой. Немного закашлялась.

— Может, все и к лучшему, — проговорила она уже спокойнее. — Может, я встречу кого-нибудь другого. Может, я снова познакомлюсь с кем-нибудь через интернет. Или в новом офисе в центре. Вообще-то, мне нравятся башни-близнецы. Там так приятно и мирно. И я думаю, что, если правильно стану себя вести в новом коллективе, со мной не будут обращаться как с рабыней. Ведь в офисе у Кена меня никто не слушал. Когда у нас были важные совещания, вместо того чтобы дать мне слово, меня заставляли вести записи, как семнадцатилетнюю девчонку-практикантку. А Кен обращался со мной на работе как с букашкой, поскольку не хотел, чтобы сотрудники догадались о наших отношениях. О прежних отношениях. Разве не странно, что он приехал с женой на мамины похороны? Кто так делает? Как это вообще понимать?

— Он идиот, Рива, — проговорила я, уткнувшись в подушку.

— Как бы то ни было, теперь все будет по-другому, — заявила Рива, стряхивая пепел в кружку. — Я чувствовала, что это произойдет. Знаешь, я сказала ему тогда, что люблю его. Конечно, это стало соломинкой, сломавшей хребет верблюду. Какая балда.

— Может, ты наткнешься на Тревора.

— Где?

— Во Всемирном торговом центре.

— Я даже не знаю, как он выглядит.

— Он выглядит, как все остальные корпоративные мудаки.

— Ты все еще любишь его?

— Ужасно, Рива.

— Думаешь, он все еще любит тебя?

— Не знаю.

— Но тебе бы хотелось, чтобы так было?

Ответ был «да», но только для того, чтобы он почувствовал боль, когда я его отвергну.

— Я тебе говорила, что у моего отца есть любовница? — спросила Рива. — Какая-то клиентка по имени Барбара. Разведенная, без детей. Он везет ее в Боку, во Флориду. Очевидно, там у них таймшер. Значит, планировал это несколько месяцев назад. Теперь я поняла, почему он старался сделать все подешевле. Кремация? И Флорида? Мама умирает, а он вдруг хочет насладиться теплой погодой? Я не понимаю его. Лучше бы умер он, а не мама.

— Подожди, — попросила я.

— Можно мне еще таблетку ксанакса? — попросила Рива.

— Я больше не могу дать. Извини.

Какое-то время она молчала. В воздухе повисло напряжение.

— Я могу заставить Кена заплатить за то, как он обращался со мной, только одним способом — оставить его. Но я не сделаю этого. Ну, ладно, спасибо, что ты меня выслушала. — Она наклонилась ко мне, поцеловала в щеку и добавила: — Я люблю тебя, — и ушла.

Так я поняла, что Рива беременна. Какое-то время я лежала на софе и обдумывала новость. В ее животе росло крошечное, живое существо. Результат случайной ошибки. Побочный эффект заблуждения и бесхарактерности. Мне стало жалко его, совсем одинокого. Это существо плавало в матке Ривы, в жидкости, насыщенной пищевой содой, его все время швыряло туда-сюда во время ее истеричных занятий аэробикой, толкало, защемляло, когда она бешено напрягала торс на пилатесе. Может, ей все-таки следует оставить ребенка? Может, малыш пробудит ее к жизни.

Я встала и приняла солфотон и ксанакс. Сейчас больше, чем когда-либо, кино помогло бы мне расслабиться. Я включила телик — новости по Эй-би-си-7 — и тут же выключила. Я не хотела слушать про стрельбу в Бронксе, взрыв газа в Ист-Сайде, про то, как полиция задержала старшеклассников, прыгавших через турникеты в подземке, про ледяные скульптуры, испортившие облик Колумбус-сёркл. Я встала и снова приняла нембутал.

Потом еще раз позвонила Тревору.

— Это я… — Он не дал мне продолжить и заговорил сам. Я слышала это десятки раз: у него сейчас другая, и он больше не может со мной встречаться.

— Даже просто как друзья, — сказал он. — Клаудия не верит в платонические отношения между полами, и я начинаю понимать, что она права. Сейчас у нее бракоразводный процесс, так что период сложный. И мне по-настоящему нравится эта женщина. Она невероятная. А сын у нее аутист.

— Я просто позвонила, чтобы спросить, могу ли перехватить у тебя немного денег, — сказала я. — У меня сломался видак. И я жутко хочу секса. Вся теку.

Я понимала, что несу бред. Я представила, как Тревор откинулся на спинку кресла, ослабил узел галстука, как, несмотря на весь здравый смысл, его член напрягся под ширинкой. Я услышала его вздох.

— Тебе нужны деньги? Ты поэтому звонишь?

— Я болею и не в состоянии выходить на улицу. Ты можешь купить мне новый видак и привезти сюда? Мне правда очень нужно. Я сижу на лекарствах. С трудом добираюсь до угла улицы. Еле встаю с постели. — Я знала Тревора. Он не мог сопротивляться, когда я ощущала слабость. Восхитительная ирония судьбы. Большинство парней шарахались от слабых, а у Тревора похоть и сострадание шли рука об руку.

— Слушай, я не могу сейчас говорить с тобой. Мне надо идти. — И он закончил разговор.

Это было справедливо. Его ждали старая леди с дряблой вагиной и ее умственно отсталый ребенок. Я уже знала, как будет развиваться дальше эта новая любовь. Он завоюет ее сердце после нескольких месяцев благородных заявлений: «Я хочу жить для тебя. Пожалуйста, доверься мне. Я люблю тебя!» Но потом возникнут настоящие трудности — например, ее экс-супруг начнет добиваться через суд опеки, — тогда у Тревора появятся сомнения. «Ты требуешь, чтобы я пожертвовал ради тебя своими собственными интересами — неужели не видишь, что это эгоизм?» Начнутся споры. Он рванет прочь. Возможно, даже позвонит мне, извинится, что «холодно говорил по телефону в последний раз. Тогда я страшно нервничал. Надеюсь, мы можем забыть об этом. Твоя дружба значит для меня очень много. Мне невыносимо тебя потерять». Если он не заглянет ко мне сейчас, подумала я, неважно, это лишь вопрос времени. Я встала, проглотила несколько штук тразодона и снова легла.

Я опять позвонила Тревору. На этот раз, когда он ответил, я не дала ему сказать ни слова.

— Если ты не трахнешь меня в ближайшие сорок пять минут, тебе придется вызывать «скорую», поскольку я истеку кровью и умру. Я не стану вскрывать себе вены в ванне, как нормальные люди. Если тебя не будет здесь через сорок пять минут, я перережу себе горло прямо тут, на софе. А перед этим позвоню адвокату и сообщу, что оставляю тебе все в квартире, а софу уж непременно. Так что тебе придется иметь дело с Клаудией, или как там ее, когда наступит время разбираться со всем этим. Может, она знает хорошего мастера по перетяжке диванов.

Я нажала на кнопку «Отбой». Мне стало легче. Я позвонила вниз консьержу.

— Ко мне едет мой друг Тревор. Впустите его. — Я отперла дверь квартиры, отключила мобильный, положила в пластиковый контейнер, заклеила лентой и задвинула в глубь самой высокой полки над раковиной. Приняла еще несколько штук амбиена, смотрела рекламу «Эксон Мобил», стараясь не думать о Треворе.

В ожидании его появления я приподняла жалюзи и увидела, что за окном глубокая ночь — черная, ветреная и ледяная. Я подумала обо всех жестоких людях, как они спят сейчас здоровым сном спеленутых новорожденных младенцев, прильнувших к груди любящих мамочек. Тут же мысли перескочили на мою мать. Вспомнились белые кружева ее бюстгальтеров, белые кружева ее шелковых рубашек, которые она носила под любой одеждой, белизна махрового халата, висевшего за дверью ее ванной, пушистого и роскошного, как в дорогих отелях. Вспомнился серый атласный халат, пояс на котором часто выскальзывал из петелек, потому что шелк был скользким; по шелку пробегала рябь, словно по воде реки на японской гравюре. Вспомнились стройные белые ноги матери, сверкавшие, как светлые животы японских карпов на солнце, веерообразные хвосты карпов шевелили ил, и — пафф! — он, словно клубы дыма на сеансе магии, расползался по воде прудика. Вспомнилось, как мать погружала толстую, круглую кисть в пудру и подносила ее к своему бесстрастному, блестевшему от увлажняющего лосьона лицу, и пудра тоже — пафф! — взлетала невесомым облачком, а я смотрела, как она «приводила в порядок лицо», так это у нее называлось. Смотрела и думала, стану ли я когда-нибудь так же, как она, красивая рыба в рукотворном пруду, плавать и плавать кругами, выживая в кромешной скуке исключительно потому, что моя память способна удерживать лишь то, что запечатлелось в последние несколько минут моей жизни, и забывает все остальное.

На мгновение жизнь карпа показалась мне не такой уж и плохой. Я встала с софы, приняла инфермитерол, почистила зубы, прошла в спальню, сняла всю одежду, легла в постель, натянула на голову одеяло и проснулась через какое-то время — возможно, через несколько дней, — давясь и кашляя. Перед моими глазами покачивалась мошонка Тревора. «Господи Иисусе», — бормотал он. Я все еще была в тумане. Я закрыла глаза и, не открывая их, слышала, как его рука рывками двигалась взад-вперед по обслюнявленному пенису; потом он выплеснул сперму мне на грудь. Капля поползла у меня между ребрами. Я отвернулась, до меня доносился шум его дыхания, когда он сидел на краю кровати.

— Я пойду, — сказал он через минуту. — И так я слишком задержался здесь. Клаудия будет волноваться.

Я попыталась поднять руку и показать ему средний палец, но не смогла. Хотела что-то сказать, но лишь застонала.

— Знаешь, через год-другой видаки устареют, — сообщил он. Потом я услышала, как он пошел в ванную. Стукнуло о бачок сиденье унитаза, зашумела моча, забурлил смыв, потом долго шумела вода над раковиной. Вероятно, он мыл свой хрен. Он вернулся, оделся, лег за моей спиной на кровать и обнял меня, прижав к себе секунд на двадцать. Его холодные руки держали меня за груди, жаркое дыхание щекотало мне шею.

— Это было в последний раз, — заявил он, как будто сделал мне огромное одолжение и теперь ставил точку. Потом соскочил с кровати, и мое тело запрыгало, словно поплавок на пустом пруду. Я услышала, как хлопнула дверь.

Я встала, что-то натянула на себя, проглотила несколько штук адвила и перетащила теплое одеяло из спальни на софу. Там на кофейном столике я увидела DVD-плеер, в коробке. Увидев его, я разозлилась. Под крышкой торчал чек об оплате. Наличными. Тревор должен был знать, что у меня нет дисков.

Я включила «Магазин на диване». Все еще в тумане, заказала рисоварку из коллекции «Бистро Вольфганга Пака», циркониевый теннисный браслет, два бюстгальтера пуш-ап на силиконе и несколько фарфоровых фигурок спящих младенцев, расписанных вручную. Я решила подарить их Риве в качестве соболезнования. Наконец, выбившись из сил, я уплыла и провела ночь на софе в неустойчивом полусне, упираясь костями в продавленные подушки, горло саднило, сердцебиение то замедлялось, то бешено ускорялось, временами я открывала глаза, желая убедиться, что я действительно в квартире одна.

Глава шестая

Утром я позвонила доктору Таттл.

— У меня рецидив бессонницы, — сообщила я, и наконец это было правдой.

— Это слышно по твоему голосу, — ответила она.

— У меня заканчивается амбиен.

— Ну, это плохо. Извини, я положу на минуточку трубку. — До меня донесся шум воды в туалете и какое-то горловое урчание (вероятно, доктор Таттл издала его, когда натягивала трусики), затем звук тоненькой струи в раковине. Она вернулась к телефону и кашлянула. — Мне плевать, что там скажут в Управлении по контролю за продуктами и лекарствами: кошмар — это повод для обновления твоих нейронных цепей. Тут действительно надо прислушаться к твоим инстинктам. Люди жили бы гораздо проще, если бы руководствовались порывами, а не рассудком. Лекарственные препараты так эффективны для лечения душевной болезни именно потому, что они исправляют наше суждение, наши оценки. Не пытайся думать слишком много. В последние дни я часто говорю об этом. Ты принимала сероквель?

— Каждый день, — соврала я. Сероквель абсолютно на меня не действовал.

— Прекращение приема амбиена может быть опасно. Как профессионал, я должна предупредить тебя, чтобы ты не управляла тяжелыми механизмами — тракторами или школьными автобусами. Ты принимала инфермитерол?

— Пока нет, — снова солгала я.

Если я скажу доктору Таттл правду, что из-за инфермитерола много дней бессознательно совершала самые разные поступки, не свойственные моей натуре, и что после этого препарата на меня не действовали все остальные таблетки, это точно насторожит ее. Я представила, что она скажет: «Потеря памяти может быть симптомом заболевания, в основе которого лежит стыд. Может, ты заражена сожалениями. Или болезнью Лайма? Сифилисом? Диабетом? Мне нужно, чтобы ты показалась такому-то доктору для тщательного обследования». И тогда все рухнет. Мне было необходимо полное доверие доктора Таттл. Психиатров в Нью-Йорке предостаточно, но мне трудно будет найти еще одного такого же безответственного и неадекватного, как доктор Таттл.

— Кажется, мне ничего не помогает, — сказала я ей по телефону. — Я даже потеряла веру в солфотон.

— Не надо так говорить, — ахнув, пробормотала доктор Таттл. Я надеялась, что она пропишет мне что-нибудь более сильное, даже сильнее, чем инфермитерол. Фенобарбитал. ДМТ. Что угодно. Но для этого мне надо было сделать так, чтобы эта мысль пришла в голову самой Таттл.

— Что вы посоветуете?

— Я слышала от нескольких уважаемых бразильских коллег, что регулярный прием инфермитерола способен активировать глубинный тектонический сдвиг. Их скрупулезная работа с использованием низких доз аспирина и методик выхода из астрального тела показала достаточную эффективность при лечении солиптического страха. Если это не поможет, мы сделаем повторный анализ. Возможно, нам придется вообще изменить подход к твоему лечению, — сказала она. — Существуют альтернативы лекарственным препаратам, хотя у них часто бывает более разрушительное побочное действие.

— Какое?

— Ты когда-нибудь влюблялась?

— В каком смысле?

— Мы меняем курс, когда это необходимо. Что касается лекарственных препаратов, то следующий уровень для тяжелых седативных обезболивающих средств домашнего применения является препарат под названием прогностикрон. Я видела, как он творил чудеса, но один из его выявленных побочных эффектов — пена изо рта. Мы не можем исключить того, что, возможно, у тебя неправильный диагноз — хотя теперь это случается редко, а в моей практике не было ни одного прецедента. Возможно, ты страдаешь от чего-то, как бы это объяснить… психосоматического. Ввиду такого риска я считаю, что мы должны быть более консервативными.

— Я приму инфермитерол, — коротко заявила я.

— Хорошо. И ешь каждый день побольше молочных продуктов. Тебе известно, что коровы могут выбирать между сном стоя или лежа? Будь у меня такой выбор, я знаю, что предпочла. Ты бы когда-нибудь готовила йогурт на плите? Не отвечай. Мы прибережем урок кулинарии для нашей следующей встречи. Теперь запиши это, потому что я подозреваю, что у тебя слишком сильный психоз и ты ничего не запомнишь: среда, двадцатого января, в два часа. И попробуй инфермитерол. Пока-пока.

— Подождите, — напомнила я, — амбиен.

— Я позвоню насчет него прямо сейчас.

Дав отбой, я посмотрела на дисплей. Было только воскресенье, 7 января.

Я прошла в ванную и провела ревизию аптечки, пересчитав на грязном кафельном полу все мои лекарства. Всего у меня было два амбиена, но еще тридцать добавятся, двенадцать штук розерема, шестнадцать тразодона, примерно по десять ативана, ксанакса, валиума, нембутала и солфотона плюс отдельные случайные препараты, которые доктор Таттл прописывала лишь один раз, «потому что повторное приобретение таких специфических лекарств может вызвать нездоровый интерес у страховщиков». Прежде этого запаса хватило бы на месяц нормального сна, не слишком глубокого, если не злоупотреблять амбиеном. Но в душе я знала: теперь все они бесполезны, как коллекция монет из далекой африканской страны, ружье без патронов. Инфермитерол лишил все другие препараты эффективности. Может, он излучал особую энергию на все, что было на полках, подумала я и, хотя понимала, что это чепуха, убрала все лекарства в аптечку, а флакон с инфермитеролом оставила на обеденном столе; его синяя пластиковая пробка горела, словно неоновый свет, пока я просматривала почту. Я приняла несколько штук нембутала и выбросила пустой флакон из-под диметаппа.

Я обнаружила письмо с биржи труда — оказывается, я забыла туда позвонить. Жалкое пособие все равно перестало поступать, так что потеря невелика. Я выбросила письмо. Еще пришла открытка от моего стоматолога, напоминавшая, что надо явиться на ежегодную чистку зубов. Чушь. Был счет от доктора Таттл за пропущенный визит — написанное от руки послание на обороте каталожной карточки: «12 ноября не поступила плата: 300 долларов». Возможно, она уже забыла об этом, и я отложила счет в сторону. Я выбросила купон из нового ресторана восточной кухни на Второй авеню. Выбросила весенние каталоги «Виктория сикрет», «Джей Крю», «Барни». Давнишнее извещение об отключении воды на полдня. Еще мусор. Я открыла распечатку дебетовой карты и просмотрела список трат. Я не обнаружила ничего особенного — в основном снятие наличных в банкомате бакалейной лавки. Всего несколько сот долларов в «Блумингдейле». И я подумала, что, возможно, белую шубу где-нибудь украла.

Еще в почте оказалась рождественская открытка от Ривы. «В это тяжелое время ты была рядом со мной. Не знаю, что я делала бы без такой подруги, как ты, как преодолела бы все жизненные бури…» Текст был написан так же убого, как и примитивная траурная речь, которую она произнесла на похоронах матери. Я выбросила открытку.

Мне не хотелось открывать конверт от финансового консультанта из опасения, что там окажется счет, который я должна оплатить. Это означало бы, что мне придется найти чековую книжку, выйти в город и купить марку. Но я все-таки, затаив дыхание, вскрыла письмо. Там была написанная от руки записка.

«Я пытался дозвониться до вас несколько раз, но ваш почтовый ящик полон. Надеюсь, что вы хорошо провели отпуск. Профессор съезжает. Я полагаю, вам следует выставить дом на продажу, а не искать нового съемщика. В финансовом плане вы выиграете, продав дом и вложив деньги в акции. Иначе дом просто будет стоять пустой».

Мой дом — пустое место, по его словам.

Но когда я закрыла глаза и представила в этот момент родительский дом, он не был пустым. Меня манили пастельные глубины набитого нарядами гардероба матери. Я вошла в него и посмотрела из-за висящих шелковых блузок на грубый бежевый ковер в ее спальне, на кремовую керамическую лампу на ночном столике. Моя мать… Потом я прошла по холлу, распахнула французские двери и оказалась в кабинете отца: косточка от чернослива на блюдце, огромный серый компьютер мерцает неоновым светом, стопка бумаг с пометками красным механическим карандашом, желтая тетрадь в твердой обложке, распахнутая и похожая на нарцисс. Журналы, газеты и скоросшиватели, розовые ластики, в которых мне внезапно почудилось нечто родственное гениталиям. Низенькая бутылка «Канада Драй», на три четверти пустая. Щербатое хрустальное блюдо с ржавыми скрепками, мелкие монеты, мятая обертка от пастилки, пуговица, которую он хотел пришить на рубашку, но так и не пришил. Мой отец.

Сколько волос, ресниц, чешуек кожи и обстриженных кусочков ногтей моих родителей уцелело между половицами после того, как в доме поселился профессор? Если я продам дом, новые владельцы, скорее всего, покроют деревянный пол линолеумом или вообще заменят. Они покрасят стены яркой краской, построят за домом веранду и засеют газон дикими цветами. И наш дом будет выглядеть весной, как соседний «дом хиппи». Родителям это бы не понравилось.

Я отложила письмо от финансового консультанта в сторону и легла на софу. Вероятно, я должна была что-то почувствовать — укол печали, томление ностальгии. Ощущение было странное, словно океаническое отчаяние, которое, если бы я снималась в фильме, следовало изобразить наплывом: я медленно качаю головой и роняю слезу. Крупным планом показать мое печальное, красивое, сиротское лицо. Потом последуют наиболее значимые моменты моей жизни: первые шаги, папа качает меня на качелях на фоне закатного солнца, мама купает меня в ванночке, полустершееся домашнее видео моего шестилетия в саду за домом — мне завязывают глаза и кружат, чтобы я затем нащупала хвост ослика. Но ностальгии все-таки не было. Эти воспоминания мне не принадлежали. Я просто ощущала зуд в ладонях, странный зуд, как бывает, когда ты готова выбросить с балкона что-то дорогое, но все-таки не выбрасываешь. У меня колотилось сердце. Я могу выбросить, сказала я себе — дом, это чувство. Мне было нечего терять. И я позвонила финансовому консультанту.

— Что мне выгоднее в финансовом плане? — спросила я. — Продать дом или сжечь? — Ошеломленное молчание в трубке. — Алло?

— Продать, несомненно, — наконец ответил консультант.

— На чердаке и в подвале остались кое-какие вещи, — начала я. — Мне придется…

— Вы сможете забрать их, когда мы начнем оформление. Время будет. Профессор выезжает в середине февраля, тогда мы и посмотрим. Я сообщу вам.

После разговора с консультантом я надела шубу и отправилась в «Райт эйд». Было холодно и ветрено, снежинки слетали с припаркованных машин, радугой сверкая в лунном свете. Проходя мимо бакалейной лавки, я уловила аромат поджаренного кофе, и мне захотелось взять порцию и выпить по дороге в аптеку, но я передумала. Сейчас кофеин мне не поможет. Я уже тряслась и нервничала. Я возлагала большие надежды на амбиен. Я надеялась, что четыре амбиена с диметаппом вдогонку вырубят меня хотя бы на четыре часа. «Мысли позитивно», — как любила говорить мне Рива.

В «Райт эйд» я присмотрела видео: «Телохранитель», «Могучие утята», «Парень-каратист», «Пули над Бродвеем» и «Эмма». Потом вспомнила с горечью суровую правду — мой видак сломан.

Женщина в окошке была старая и сухая, как птичка. Я никогда не видела ее раньше. На бейдже значилось ее имя — Тэмми. Самое противное имя на свете. Она заговорила со мной с клиническим профессионализмом, и это пробудило во мне ненависть к ней.

— Дата рождения? Вы были здесь раньше?

— У вас продаются видеопроигрыватели?

— Не думаю, мэм.

Я могла бы пробежаться до «Бест бай» на Восемьдесят шестой. Я могла бы взять кеб туда и обратно. Я упрекнула себя, что слишком ленивая. Но на самом деле к этому моменту, думаю, я покорилась судьбе. Меня не спасут никакие глупые фильмы. Возможно, я уже слышала над головой гром реактивных самолетов, их грохот в атмосфере моего сознания, который вскроет все стены, потом окутает руины дымом и слезами. Я не знала, как это будет выглядеть. Пока все было нормально. Я заплатила за диметрапп, амбиен, крошечную баночку мятных леденцов и затрусила домой по морозу, все еще дрожа, но уже ощущая облегчение. Таблетки и леденцы громыхали в кармане, словно змеи, при каждом моем шаге. Скоро я снова окажусь дома. Скоро. Бог даст, я засну.

Мимо прошел человек, выгуливающий собак, с целой сворой тявкающих шпицев и болонок на тонких поводках, похожих на хлысты. Собачонки безмолвно, как тараканы, семенили по сырому тротуару, такие крошечные, что я удивилась, как их не раздавят каблуком. Легко любить. Легко раздавить. Я снова вспомнила чучела собак Пин Си и нелепый миф о промышленной морозильной камере, в которой он убивал собак. В лицо мне ударил порыв ветра. Я закрыла горло воротником шубы и представила, как белый песец свернулся клубочком в углу морозильной камеры Пин Си, как там крутился туманный морозный воздух, огибая коровьи ребра и голяшки, ход моих мыслей замедлился, и скоро они свелись к отдельным слогам, отделившимся от их первоначальных значений, и я услышала, как они растягиваются в долгие ноты, словно корабельный ревун или сирена ПВО при авианалете или наступлении комендантского часа. «Это была проверка». У меня стучали зубы, а лицо онемело. Скоро. Морозильник звучал совсем неплохо.

— Только что для вас принесли цветы, — сообщил консьерж, когда я вошла в холл. Он указал на огромный букет красных роз, лежавший на каминной полке фальшивого камина.

— Для меня?

Неужели эти розы от Тревора? Неужели он передумал насчет своей жирной и старой возлюбленной? Хорошо ли это? Может, это начало новой жизни? Возобновление романтических отношений? Надо ли мне это? Мое сердце сжалось, словно у испуганной лошади. Идиотка. Я подошла и взглянула на цветы. В зеркале над камином отразился замороженный труп, все еще красивый.

Тут я заметила, что стеклянная ваза стилизована под череп. Тревор не прислал бы мне такую. Нет.

— Кто это принес? Вы видели? — спросила я у консьержа.

— Курьер.

— Азиат? — допытывалась я.

— Старый чернокожий. Пеший посыльный.

Среди цветов торчала маленькая карточка; слова были написаны девчоночьей шариковой ручкой.

— Моей музе. Позвони мне, и у нас все начнется.

Я перевернула карточку: визитка Пин Си с его именем, телефоном, электронным адресом и самой избитой цитатой, какие я встречала: «Каждый акт творения — изначально — акт разрушения. Пабло Пикассо».

Я забрала вазу с каминной полки и вошла в лифт; запах роз напоминал вонь от дохлой кошки в канаве. На моем этаже я открыла ковш мусоропровода и затолкала туда розы, но карточку оставила. Как бы Пин Си ни презирал меня — ведь я не уважала его самого и его творения, не хотела знать его, не хотела, чтобы он знал меня, — он все-таки польстил мне и напомнил, что моя глупость и суетность здесь, на месте, и никуда не делись. Хороший урок. «Ох, Тревор!»

Дома я сунула визитную карточку Пин Си за раму зеркала в гостиной, рядом с фоткой Ривы. Проглотила четыре амбиена и засосала диметаппом.

«Ты очень сонная», — мысленно проговорила я. Порылась в шкафу, нашла свежие простыни, постелила постель и легла. Закрыла глаза и представила темноту, представила поля пшеницы, зыбкие песчаные узоры между барханами в пустыне, представила медленное покачивание ивы над прудом в Центральном парке, представила, как смотрю из окна отеля в Париже на низкое, серое небо, изогнутые зеленые медные и шиферные крыши, щупальца черной стали на балконах и мокрые тротуары внизу. Я была в «Неукротимом» — запах дизеля, люди в плащах, слетавших с их плеч, руки придерживают шляпы, колокола вдалеке, двухтональная французская сирена, яростный, безжалостный рев мотоцикла, крошечные бурые птички, порхающие повсюду. Может, из-за угла выйдет Харрисон Форд. Может, я превращусь в Эммануэль Сенье и буду втирать в нёбо кокаин, сидя в мчащемся авто, и танцевать в ночном клубе, словно гибкая, бескостная змея, завораживая всех своими движениями. «Спи, немедленно!» Я представила длинный больничный коридор, вот толстобедрая сиделка в синей операционной униформе идет ко мне с мрачным видом. «Мне так, так жаль», — скажет она сейчас. Я отвернулась. Я представила Вупи Голдберг в «Звездном пути»: она стоит в бордовом комбинезоне в огромном окне, за которым бесконечное, таинственное космическое пространство. Она смотрит на меня и говорит: «Разве это не красиво!» Ах, эта улыбка. «Ой, Вупи, это потрясающе». Я делаю шаг к стеклу. Мои ноги путаются в простыне. Я не бодрствую, но и не могу пересечь черту, с которой начинается сон. «Давай. Шагай. Пропасть прямо тут. Еще два шага». Но я слишком устала, чтобы пробить стекло. «Вупи, ты можешь мне помочь?» Никакого ответа. Я настраиваю уши на звуки в квартире, на шум машин, медленно едущих по кварталу; хлопнула дверь, по тротуару процокали высокие каблуки. Может, это Рива, подумала я. Рива. «Рива?» Эта мысль вырвала меня из полудремы.

Внезапно я почувствовала себя очень странно, как будто моя голова отделилась и парила в трех дюймах над обрубком шеи. Я поднялась с постели, подошла к окну, приподняла ламель жалюзи и выглянула на улицу. Направила взгляд на восток, на унылый горизонт за рекой, хорошо различимый сквозь черные скелеты деревьев в парке Карла Шурца. Ветки колыхались на фоне бледного неба, потом перестали, застыли и вздрогнули. Почему они так тряслись? Что с ними случилось? Словно ленту видеоплеера перематывали вперед. Мой видак. Моя голова отплыла на несколько дюймов влево.

Я приняла три нембутала и последний ативан, потом шлепнулась на софу. Странное ощущение из головы перетекло в тело. Вместо внутренностей во мне был воздух. Я не могла припомнить, когда последний раз опорожняла кишечник. Что, если единственный способ заснуть — смерть? Может, мне надо посоветоваться со священником? Ой, какая нелепость. Я ворочалась. Лучше бы я никогда не принимала проклятый инфермитерол. Мне хотелось, чтобы все шло по-старому, когда еще работал мой видак, а Рива приходила со своими мелочами, и я могла на несколько часов раствориться в ее мелком мирке, а потом сбежать в сон. Возможно, таких дней уже не будет, ведь Рива пошла на повышение, а Кен исчез с ее горизонта. Вдруг она внезапно повзрослеет и отбросит меня прочь, словно реликт из неприятного прошлого, точно так, как я собиралась сделать с ней, когда закончится мой год релакса? Неужели Рива повзрослеет? Или она и сейчас уже сознает, что я ужасная подруга? Сможет ли она легко избавиться от меня? Нет. Нет. Она пассивная. Она зашла слишком далеко. Если бы видак все еще работал, я бы посмотрела на полном звуке «Деловую женщину», грызя мелатонин и крекеры в виде зверушек, если там еще что-нибудь осталось. Почему я перестала покупать их? Забыла, что когда-то была человеческим детенышем? Хорошо ли это?

Я включила телик.

Я смотрела «Закон и порядок». Я смотрела «Баффи — истребительница вампиров». Я смотрела «Друзья», «Симпсоны», «Сайнфелд», «Западное крыло», «Уилл и Грейс».

Время разделилось на получасовые интервалы. День за днем я мучилась и не спала. Иногда принимала головокружение и тошноту за сонливость, но когда открывала глаза, мое сердце начинало бешено колотиться. Я смотрела «Короля Куинса». Я смотрела Опру. Донахью. Шоу Рики Лейк. Сэлли Джесси Рафаэль. Гадала, может, я умру, и не испытывала никакой печали, только беспокойство насчет потусторонней жизни: вдруг там все будет таким же, как тут, таким же унылым и скучным. Если умру, думала я, пусть все закончится. И наступит тишина.

Как-то я поднялась с постели, чтобы попить на кухне воды из крана. Попив, выпрямилась и тут же начала слепнуть. Над головой горела люминесцентная лампа. Но поле зрения по краям стало черным. Словно облако, надвинулась тьма и закрыла часть комнаты. Я могла смотреть вверх и вниз, но черное облако не исчезало. Потом оно стало расти, расширяться. Я рухнула на кухонный пол и распласталась на холодных плитках. В душе я надеялась, что хоть теперь-то засну. Я пыталась не сопротивляться. Но спать не могла. Мой организм отказывался спать. Мое сердце стучало, как молот. У меня перехватывало дыхание. Вероятно, в тот момент я подумала, что прямо сейчас умру. Сейчас. Сейчас. Но сердце продолжало уныло и упорно стучать в груди, словно Рива в мою дверь. Я хватала ртом воздух. Я дышала. Я тут, думала я. Я не сплю. Мне показалось, что в дверь кто-то скребется. Потом послышалось эхо. Потом эхо того эха. Я села. Мне ударил в шею порыв холодного воздуха. «Кш-х-х-х», — сказал воздух. Это был шум крови в моем мозгу. Ко мне вернулось зрение. Я поплелась на софу.

Я смотрела Дженни Джонс и Мори Повича в ночной новостной программе «Ночная линия».

Когда пришло двадцатое января, я снова отправилась к доктору Таттл. Я была как пьяная, когда одевалась и шнуровала ботинки на резиновой подошве — нашла их в шкафу и не могла вспомнить, когда купила. Я ехала в лифте как пьяная, шла по улице как пьяная, так же чувствовала себя и в кебе. Я протопала по ступенькам к коричневому кирпичному дому доктора Таттл и целую минуту звонила по домофону, пока она наконец не подошла к двери. Заснеженная улица слепила меня. Я закрыла глаза. Я умирала. Я скажу об этом доктору Таттл. Я была на пороге смерти.

— У тебя огорченный вид, — будничным тоном заметила она через стекло из вестибюля. Под флисовой курткой с капюшоном на ней была длинная красная пижама. Волосы падали на лоб и закрывали верхнюю половину очков. На ее шее снова красовался ортез.

Я не была у нее больше месяца. В гостиной на радиаторе полная свечей менора таяла и роняла воск на противень. Искусственная елка была засунута в угол; ее верхняя треть отвалилась и торчала тут же, рядом, из упаковки для молока. Ветки были украшены бордовой мишурой и чем-то наподобие женских украшений — бусами из искусственного жемчуга, браслетами под золото и серебро, детскими тиарами со стразами и клипсами.

В офисе пахло йодом и шалфеем. Место медицинской кушетки, на которую не разрешалось присесть, занял огромный массажный стол цвета лейкопластыря.

— Я теперь дипломированный шаман, или шаманиха, если угодно, — сообщила доктор Таттл. — Если не хочешь стоять, можешь забраться на стол. Ты выглядишь плоховато, краше в гроб кладут. Кажется, есть такое выражение?

— Зачем вам массажный стол? — неожиданно для себя спросила я.

— Для мистической рекалибрации главным образом. С помощью медных штырей я определяю местонахождение лугубриаций в поле тонкого тела. Это древний способ целительства — находить и потом удалять хирургическим путем злокачественные энергии.

— Понятно.

— А под хирургическим путем я имею в виду метафизические операции. Типа магнитного отсасывания. Если тебе интересно, могу показать магнитную машинку. Маленькая, уместится в сумочке. Стоит сущую мелочь, хотя очень полезная. Очень. Не столько для страдающих бессонницей, сколько для заядлых игроков и вуайеристов — адреналиновых отбросов, другими словами. В Нью-Йорке полно таких типов, и я предвижу, что в этом году у меня прибавится работы. Но не волнуйся. Моих давних клиентов я не брошу. Вообще-то у меня вас немного. Поэтому и пришлось получать новый диплом. Дорого, но он стоит того. Сядь на него, — настаивала она, и я подчинилась, схватилась за край холодного кожзаменителя и влезла на стол. Мои ноги болтались, как у маленького ребенка. — Ты действительно выглядишь плохо. Спала в эти дни?

— Я уже говорила, что у меня со сном серьезные проблемы, — начала я.

— Можешь не продолжать. Я знаю, что ты собираешься сказать, — перебила меня доктор Таттл. Она вытащила из стола кусок медной проволоки и приложила кончик к своей щеке, вдавив нежную кожу. Ее кожа показалась мне более гладкой, чем я помнила, и меня поразило, что доктор Таттл, пожалуй, моложе, чем я думала. Возможно, ей было сорок с небольшим. — Это все инфермитерол. Не действует. Я права?

— Не совсем…

— Я точно знаю, что пошло не так, — сказала она и положила проволоку. — Пробник, который я дала тебе, содержал детскую дозировку. Он лишь замутил воду, так сказать. Мозг должен перешагнуть определенный порог, прежде чем начнет ненормально функционировать. Все равно что наливать ванну. Твоих нижних соседей это не касается, пока вода не хлынет через край.

— Я хотела сказать, что инфермитерол…

— Из-за протечек, — пояснила доктор Таттл.

— Понятно. Но я считаю, что инфермитерол…

— Минуточку, сейчас достану твою папку. — Она порылась в бумагах на столе. — Я не видела тебя с декабря. Как провела праздники?

— Нормально.

— Принес ли тебе Санта в этом году что-нибудь приятное?

— Эту шубу, — ответила я.

— Дни, проведенные с семьей, полны стрессов для людей с психическими проблемами. — Она поцокала языком, словно в знак сочувствия. Зачем? Она лизнула палец и стала медленно листать страницы моей папки, слишком медленно. До безумия. — Слепой ведет слепцов, — с тоской проговорила она. — Выражение, затасканное за столетия. Дело отнюдь не в невежестве. Речь идет об интуиции — шестом чувстве, которым наделены экстрасенсы. Как еще слепой может вести других? Ответ на этот вопрос связан с наукой больше, чем ты можешь предположить. Ты когда-нибудь видела, как доктора пытаются вернуть к жизни человека, у которого остановилось сердце? Люди не понимают, что такое электрошок. Это все равно что сидеть на электрическом стуле. Шокер. Психиатрия прошла долгий путь и проникла в духовную сферу. В тонкие энергии. Конечно, есть и скептики, но все они работают на крупные нефтяные компании. Теперь расскажи мне о твоих самых последних снах.

— Я не могу. Всегда их забываю. И я вообще не сплю.

— Мы не забываем ничего, понятно? Мы просто предпочитаем не обращать на что-то внимания. Ты можешь смириться с тем, что сама отвечаешь за провалы в памяти, и двигаться дальше?

— Да.

— Теперь позволь задать тебе стандартный вопрос. У тебя есть герои?

— Я думаю, моя героиня Вупи Голдберг.

— Подруга семьи?

— Она заботилась обо мне, когда умерла моя мать, — ответила я. Кто же не слышал о Вупи Голдберг?

— А как умерла твоя мать? Это произошло внезапно? Насильственным путем?

Я отвечала на этот вопрос уже полдюжины раз.

— Я убила ее, — сказала я теперь.

Доктор Таттл усмехнулась и поправила очки.

— Как же ты добилась этого, говоря метафорически?

Я напрягла извилины.

— Растолкла оксикодон и добавила ей в водку.

— На этом мы закончим, — заявила доктор Таттл, яростно царапая по бумаге шариковой ручкой, чтобы появилась паста. Я не могла смотреть. Никогда еще доктор Таттл не раздражала меня настолько сильно. Пришлось закрыть глаза.

У отца в кабинете на самом деле стояла белая мраморная ступка и пестик — старинные вещицы. Я попробовала представить, как взяла остатки его оксикодона и растолкла в ступке. Я видела, как напрягались мои руки, потом черпали чайной ложечкой белый порошок и сыпали в одну из «морозных» бутылок «Бельведера». Я потрясла бутылку.

— Теперь посиди минутку спокойно, — сказала доктор Таттл, оставив без внимания мои слова. Я открыла глаза. — Сейчас я оценю сдвиг в твоей личности. Сегодня я заметила, что твое лицо слегка несимметрично. Кто-нибудь говорил тебе об этом? Все твое лицо. — Она вытянула руку, зажав в ней карандаш, и прищурилась, измеряя меня. — Отклонение составляет примерно десять градусов. Против часовой стрелки, если смотреть от меня, но для тебя по часовой, когда ты вернешься домой и посмотришь в зеркало. Совсем незначительное отклонение, только тренированный взгляд способен это уловить. Но значительное отклонение от того, когда мы начали твое лечение. Так что понятно, почему у тебя возникли особые проблемы с засыпанием. Ты упорно работала, стараясь держать сознание в фокусе. Боюсь, это были напрасные усилия. Если ты позволишь своему рассудку свободно плавать, то сможешь легко приспосабливаться к изменяющейся действительности. Но инстинкт самокоррекции очень сильный. Ох, он мощный. правильно подобранные препараты смягчат импульс. Ты даже не догадывалась об изменениях в твоем лице?

— Нет, — ответила я и потрогала глаза.

Она сунула руку в бумажную сумку для продуктов и вытащила четыре пробника с инфермитеролом.

— Удвой свою дозировку. Это таблетки по десять миллиграммов. Возьми пару, — сказала она и подвинула коробки через стол. — Если всякая ерунда все равно не даст тебе спать по ночам, уверяю тебя, это очень несущественное отклонение.

Возвращаясь к себе, я посмотрела на свое отражение в тонированном окне. Мое лицо было в полном порядке: доктор Таттл явно свихнулась.

В золотистых дверях лифта я все-таки выглядела неплохо. Примерно как молодая Лорен Бэколл похмельным утром. Или как растрепанная Джоан Фонтейн. Отпирая дверь в квартиру, я была уже Ким Новак. «Ты красивее, чем Шэрон Стоун», — сказала бы Рива. Она была бы права. Я подошла к софе, включила телик. Джордж Уокер Буш произносил присягу. Я смотрела, как он, щурясь, произносил свой монолог. «Поощрение ответственности — это не поиск козлов отпущения, а призыв к совести». Что за черт? Что это значит? Что американцы возьмут на себя вину за все зло мира? Или только нашего собственного мира? Кому это надо?

И тут, словно я призвала ее сюда своим безмерным цинизмом, Рива снова постучалась в мою дверь. Я даже немного обрадовалась.

— Знаешь, я решилась на аборт, — сообщила она, проносясь мимо меня в гостиную. — Мне надо, чтобы ты сказала мне, что я правильно поступаю.

«Я прошу вас быть гражданами. Гражданами, а не наблюдателями; гражданами, а не подданными; ответственными гражданами, представляющими общество, призванное служить людям, и нацию с сильным характером».

— Этот Буш гораздо умнее, чем наш предыдущий. Правда? Как озорной щенок.

— Рива, я неважно себя чувствую.

— Я тоже, — отозвалась она. — Просто хочу проснуться и чтобы все уже было позади, а мне больше никогда не пришлось об этом думать. Я не стану говорить Кену. Разве что если почувствую, что должна сказать. Но только потом. Как ты думаешь, он будет переживать? Ой, меня тошнит. Ой, мне ужасно плохо.

— Хочешь что-нибудь принять от нервов?

— Господи, да, конечно.

Я вытащила из кармана шубы один из пузырьков инфермитерола, которые мне дала доктор Таттл. Мне было любопытно посмотреть, какой будет реакция Ривы — как у меня или нет.

— Что это?

— Пробники.

— Пробники? Это законно?

— Да, Рива, конечно.

— Но что это? Ин-фер-ми-те-рол? — Она посмотрела на коробочку и вскрыла ее.

— Он понижает чувствительность, — пояснила я.

— Неплохо. Я попробую. Как ты думаешь, Кен еще любит меня?

— Нет.

Я видела, как ее лицо разгорелось от злости, потом остыло. Она вытрясла одну таблетку и держала ее на ладони. Ее лицо было симметричным? А у других? А в моих глазах была ложь? Рива наклонилась и подняла с пола эластичную ленту для волос.

— Можно я возьму? — спросила она. Я кивнула. Она положила таблетку и завязала волосы. — Пожалуй, я посмотрю, что это, когда вернусь домой. Ин-фер-ми…

— Господи. Обычный препарат, Рива. И ты его не найдешь в интернете, — сказала я, хотя сама никогда и не пыталась. — Его пока нет в продаже. У психиатров всегда бывают пробники. Их присылают фармацевтические компании. Так у них заведено.

— Интересно, твой доктор получает пробники топамакса? Для похудения?

— Рива, пожалуйста.

— Так ты говоришь, это безопасно?

— Конечно, безопасно. Мне его дает моя докторша.

— Как он действует?

— Не могу сказать точно, — ответила я, и это была правда.

— Хм-м-м.

Я не могла быть честной с Ривой. Если бы я призналась в моих провалах, она бесконечно говорила бы со мной об этом. Мне было невыносимо даже представить, как она качала бы головой в сладком ужасе, потом пыталась взять меня за руку. «Расскажи мне все!» — воскликнула бы она, брызжа слюной. Бедная Рива. Вероятно, она и впрямь думала, что я способна делиться своими секретами. «Подруги навсегда?» Ей хотелось, чтобы мы заключили некий священный пакт. Она всегда стремилась заключать пакты, соглашения. «Давай договоримся, что будем вместе ходить на ланч хотя бы дважды в месяц. Обещай, что ты будешь гулять со мной каждую субботу в Центральном парке. Давай определим время, в которое будем перезваниваться каждый день. Поклянись, что поедешь со мной в этом году кататься на лыжах. Лыжи сжигают так много калорий».

— Рива, — сказала я. — Это снотворное. Прими его и ложись спать. Отдохни от своей одержимости Кеном.

— Дело не в одержимости. Речь идет о медицинской процедуре. Я никогда еще не делала аборт. А ты?

— Тебе хочется чувствовать себя лучше или нет?

— Ну, да.

— Не выходи из дома, когда примешь их. И никому не говори об этом.

— Почему? Потому что ты подозреваешь, что таблетки получены незаконно? Ты думаешь, что твоя докторша кто-то вроде наркодилера?

— Господи, нет. Просто доктор Таттл дала инфермитерол мне, а не тебе. Пациенты не должны делиться лекарствами. Если у тебя будет сердечный приступ, ей влетит. Я не хочу портить с ней отношения, не хочу судиться. Пожалуй, тебе и не стоит это принимать.

— Думаешь, мне вредно это принимать? Или вредно ребенку?

— Ты беспокоишься о том, что это навредит ребенку?

— Не хочу убивать его, когда он все еще во мне, — ответила она.

Я закатила глаза, взяла пузырек с кофейного столика, куда она поставила его, и вытрясла таблетку.

— Вот, я тоже приму. — Я открыла рот, бросила туда таблетку. Проглотила.

— Ладно, — сказала Рива и вытащила из сумочки диетический «Севен-ап». Положила инфермитерол на язык, словно принимала святое причастие, и выпила полпакета напитка.

— Чем мы теперь займемся?

Я не ответила. Просто села на софу и стала переключать каналы, пока не нашла один, где не показывали инаугурацию. Рива покинула кресло и уселась рядом со мной.

— «Спасенные звонком!» — сказала она.

Мы сидели и смотрели сериал. Рива периодически начинала болтать.

— Я ничего не чувствую, а ты? — Потом опять: — Зачем рожать ребенка, если мир катится в пропасть? — И снова: — Я терпеть не могу Тиффани-Амбер Тиссен. Она как рвань из трейлерного парка. Тебе известно, что в ней всего лишь пять футов пять дюймов? Я знала в школе девчонку, которая выглядела в точности как она. Джоселин. Она первая стала носить длинные серьги. — И еще: — Можно задать тебе один вопрос? Я раздумываю об этом какое-то время. Ты только не сердись. Но мне надо спросить тебя. Иначе я не смогу считать себя хорошей подругой.

— Давай, Рива. Спрашивай у меня все, что хочешь.

Когда проснулась через три дня, я все еще была дома, на софе, в своей шубе. Телик был выключен, а Рива исчезла. Я встала и попила воды из кухонной раковины. Или Рива, или я вынесла весь мусор. В квартире было странно чисто и спокойно. На холодильнике я увидела желтый стикер.

«Сегодня первый день отдыха в твоей жизни! Хoxo».

Я понятия не имела, что такого сказала, если Рива осмелела и оставила мне такую покровительственную записку. Может, я заключила с ней пакт во время моего очередного провала: «Будем счастливыми! Будем жить каждый день как последний!» Ух! Я подошла, сорвала записку и смяла ее в кулаке. Теперь я почувствовала себя чуточку лучше. Съела стаканчик ванильного йогурта «Стоунифилд», который не помню, как купила.

Я решила принять несколько штук ксанакса, просто чтобы успокоиться. Но когда открыла аптечку в ванной, там оказалось пусто. Все мои лекарства пропали. Все, до последнего пузырька.

У меня все оборвалось внутри. Я слегка обалдела.

Ничего себе!

Конечно, это Рива унесла мои лекарства. Сомнений не было. Она оставила мне лишь одну дозу бенадрила в фольге, дюймовый квадратик с двумя жалкими антигистаминными таблетками. Я с недоверием взяла его и захлопнула дверцу аптечки. Мое лицо в зеркале поразило меня. Я шагнула ближе и посмотрела, не исказилось ли оно еще больше после тех странных слов доктора Таттл. Я действительно выглядела по-другому. Я не могла определить точно, в чем дело, но появилось что-то, чего не было прежде. Что же? Может, я перешла в новое измерение? Смешно. Я снова открыла аптечку. Лекарства не появились. Чуда не случилось.

Вот уж не подозревала, что Рива может быть такой решительной. Может, я сама пыталась спрятать таблетки? Я принялась выдвигать ящики, открывать дверцы в коридоре, на кухне. Залезла на столешницу и заглянула на верхние полки. Там ничего не было. Я поискала в спальне, в ящике столика, под кроватью. Выгребла все из гардероба, ничего не нашла и запихнула все назад. Проверила все ящики. Потом вернулась в гостиную и расстегнула молнии на чехлах подушек. Может, я сунула таблетки в софу? Но зачем мне потребовалось это делать? Я нашла свой телефон — он стоял на зарядке в спальне — и позвонила Риве. Она не ответила.

— Рива, — оставила я сообщение на ее голосовой почте. Она трусиха, подумала я. Она идиотка. — Ты что, доктор медицины? Ты крутой специалист? Если к вечеру моя фигня не вернется в аптечку, между нами все кончено. Нашей дружбе конец. Я никогда не захочу больше тебя видеть. Это если я еще останусь в живых. Тебе не приходило в голову, что ты, может, не знаешь, почему я в таком состоянии? И что последствия могут быть ужасными, если я внезапно прекращу принимать свои лекарства? Если я не приму их, у меня могут начаться судороги, Рива. Аневризма. Невротический шок. Понятно? Полный коллапс клеток! Ты будешь очень сожалеть, если я умру по твоей вине. Уж и не знаю, как ты сможешь жить с этим. Сколько тебе придется вызывать у себя рвоту и заниматься на степпере, чтобы пережить такое ужасное преступление, а? Знаешь, что убийство того, кого ты любишь, — это крайне деструктивный акт? Повзрослей, Рива. Ты понимаешь, что это крик о помощи? Все чертовски печально, если хочешь знать. И вообще, позвони мне. Я жду. И честное слово, я чувствую себя плохо.

Я взяла оба бенадрила, села на софу и включила телик.

«При единодушном голосовании сто против нуля сенат утвердил Митча Дэниелса директором административно-бюджетного управления США в администрации президента Буша. Пятидесятиоднолетний Дэниелс был старшим вице-президентом фармацевтического гиганта «Эли Лилли энд компани», базирующегося в Индианаполисе».

Я переключила канал.

«На этой неделе начались переговоры между голливудскими сценаристами и продюсерами для предотвращения вероятных забастовок, которые могут привести к остановке производства телевизионных фильмов, а тысячи авторов лишатся работы в шоу-бизнесе. Катастрофические последствия такой забастовки отразятся прежде всего на телевидении, где зрителям буквально будет нечего смотреть».

Это звучало не так плохо. Или на меня действовал бенадрил?

Тут я заметила еще один стикер. Он был налеплен на сломанный видак. Вот ужас! Вероятно, еще одно банальное послание Ривы, наставление «жить полноценной жизнью». Я встала и сорвала его. Так и есть, банальность: «Все, что ты можешь вообразить, реально. Пабло Пикассо». Только вот почерк не Ривы. Я даже не сразу узнала его. Это был Пин Си.

Я бросилась в туалет.

Рвота напоминала кислый, приправленный молоком сироп. Брызги попали мне на лицо. Я увидела, как в ней крутились две таблетки бенадрила, которые я недавно проглотила. Несколько дней назад я, возможно, и попыталась бы их выудить, но они все равно уже почти растворились. Пускай улетают, сказала я себе. К тому же два бенадрила — это просто ерунда. Все равно что тушить лесной пожар соплями. Или укрощать льва, прислав ему почтовую открытку. Я спустила воду и села на холодный кафель. Какое-то время вокруг меня кружились стены, покачивался пол, словно на корабле в шторм. Мне было паршиво. Мне что-то было нужно. Без этого я просто свихнусь. Я чувствовала, что умираю. Я прибавила громкость звонка на телефоне, чтобы услышать, когда позвонит Рива. Медленно встала. Почистила зубы. Мое лицо в зеркале было красным и мокрым от пота. Это был гнев. Это был страх.

Я снова села на диван, уставилась на телеэкран и положила ноги на кофейный столик. Я смяла идиотскую записку, которую оставил Пин Си. Потом положила ее на язык, и она медленно растворялась. На канале киноклассики у Теда Тернера показывали «Сибил». Я решила сохранять спокойствие. Я жевала и по кусочкам глотала размокшую бумажку. «У Салли Филд булимия, — сказала бы Рива, если бы оказалась в комнате. — Она сама откровенно говорила об этом. Джейн Фонда тоже. Все это знают. Помнишь ее ляжки в тех видео с упражнениями? Они были не натуральными».

— Ох, замолчи, Рива.

— Я люблю тебя.

Может, и правда. Вот почему я ее ненавидела.

Интересно, для моей матери было бы лучше, если бы я украла все ее лекарства, как Рива украла мои? Риве повезло, что ее мучит только мысль о горящем теле ее матери. «Индивидуальные сковороды». Тело ее матери хотя бы уничтожено. Его больше нет. Моя же умершая мать лежала в гробу, став усохшим скелетом. Мне все-таки казалось, что она готовилась к чему-то, что ждало ее на том свете, и страдала перед смертью, поскольку вся иссохла и стала дряблой. Ругала ли она меня? Мы похоронили ее в ярко-розовом костюме от Тьерри Мюглера. Ее волосы были безупречными. Ее помада была безупречной, кроваво-красной, «Кристиан Диор 999». Интересно, выцвела ли сейчас помада там, в могиле? В любом случае мать превратилась в твердую кожуру наподобие сброшенного панциря огромного насекомого. Такой моя мать и была. А если бы я перед тем, как вернуться в школу, выбросила в унитаз все ее лекарства и вылила весь ее алкоголь? Может, в душе она и хотела, чтобы я это сделала? Может, это наконец сделало бы ее счастливой? Или, может, оттолкнуло бы ее от меня еще дальше? «Моя родная дочь!» В моей душе еле уловимо зашевелилось сожаление. Я подумала, что оно пахло, как мелкие металлические деньги. Воздух на вкус был похож на батарейку, когда до нее дотронешься языком. Холодный и электрический. «Я не готова занимать пространство. Простите меня за то, что я живу». Может, у меня начались галлюцинации. Может, у меня был инсульт. Мне был нужен ксанакс. А еще клонопин. Рива забрала даже мою пустую бутылку жевательного мятного мелатонина. Как она посмела?

Я составила мысленный список препаратов, которые хотела принять, а потом представила, что пью их. Сложила ладонь ковшиком и высыпала на нее невидимые таблетки. Я глотала их по одной. Не помогло. Меня прошиб пот. Я вернулась на кухню и выпила воды из-под крана, потом сунула голову в холодильник и увидела бутылку текилы «Хосе Куэрво», завернутую в мятый пластиковый пакет. Я обрадовалась, что это не человеческая голова. Я пила текилу и сердито смотрела на фотку Ривы. Потом вспомнила, что у меня есть ключи от ее квартиры.

Я НЕ БЫЛА В ВЕРХНЕМ Вест-Сайде несколько лет, с того дня, когда я в последний раз приезжала к Риве. Эта часть города казалась мне безопасной, рациональной. Все здания были массивнее. Улицы шире. Там ничего не изменилось за последние годы после моего окончания «Коламбии». Вестсайд-маркет. Риверсайд-парк. 1020. Вест-Энд. Дешевая пицца ломтиками. Может, поэтому Рива любила ее. Дешевая выпивка. Булимия стоит недешево, если у тебя тонкий вкус. Мне всегда казалось нелепым, что Рива решила остаться там после окончания учебы, но теперь, проезжая по Верхнему Вест-Сайду в кебе в моем состоянии лихорадки и отчаяния, я поняла, что жизнь в прошлом дарила тебе стабильность.

Я несколько раз нажала на кнопку звонка Ривы в ее доме на Девяносто восьмой улице Вест-Сайда. Ативан меня порадует, думала я. И, как ни странно, мне ужасно хотелось еще лития. И сероквель. Несколько часов слюнотечения и тошноты звучали как очистительная мука перед крепким сном — на амбиене, перкосете, одном вискодине, который я принимала. Я думала, что заберу у Ривы свои таблетки, поеду домой, просплю часов десять, встану, выпью стакан воды, чуточку перекушу, а потом посплю еще десять часов. Пожалуйста!

Я снова нажала на звонок и ждала, представив, как Рива топает по кварталу к ее дому с дюжиной пакетов с продуктами из «Агостино», как на ее лице отразятся шок и стыд, когда она увидит, что я жду ее, а ее руки будут заняты печеньем, мороженым, чипсами и пирожными или чем-то там еще, что любила Рива есть, а потом выташнивала. Ну и нервы у нее. И лицемерие. Я ходила кругами по ее убогому маленькому вестибюлю и яростно нажимала на звонок. Я не могла ждать. У меня были ее запасные ключи. И я вошла без спросу.

Поднимаясь по ступенькам, я чувствовала запах уксуса. Я чувствовала запах чистящего средства. Кажется, еще и запах мочи. Лиловатая кошка, словно сова, сидела на перилах второго этажа. «Видеть во сне животных — плохо, последствия могут быть самые нехорошие», — сказала мне как-то раз доктор Таттл, гладя своего жирного урчащего кота. Мне захотелось спихнуть кошку вниз, когда я поравнялась с ней. У нее был невероятно самодовольный вид. Вот и квартира Ривы. Я постучала в дверь. Не было слышно ничьих голосов, только завывание ветра. Я ожидала увидеть Риву в квартире. Наверняка она носит дома розовую фланелевую пижаму с кроликами из мультиков и мохнатые розовые шлепанцы. И она будет в какой-нибудь странной сахарной коме или начнет истерично рыдать, потому что «не знает, как ей справиться с реальностью» или еще из-за какой-нибудь чепухи. Серебристый ключ открыл дверь ее квартиры. Я вошла.

— Привет!

Я могла бы поклясться, что уловила в темноте запах блевотины.

— Рива, это я. Твоя лучшая подруга.

Я щелкнула выключателем у двери, и квартира осветилась жарким, розоватым светом. Почему именно розоватым? Квартира была неопрятная, тихая, душная — такая же, как и раньше.

— Рива? Ты тут?

Пятифунтовая гиря удерживала открытой створку окна в гостиной, но свежий воздух не поступал. На карнизе для штор был закреплен тренажер для бедер, цветастые шторы были раздвинуты и перехвачены зажимом.

— Я пришла забрать кое-что свое, — сказала я, обращаясь к стенам.

Пачки, связки «Космо», «Мари Клэр» и еженедельника «Мы». Единственным изменением в гостиной был вращающийся скринсейвер на огромном компьютере «Делл», который стоял на маленькой консоли в углу и был загорожен сушилкой, загруженной свитерами от Энн Тейлор и рубашками «Банана репаблик». Еще там висели полдюжины выцветших белых спортивных бюстгальтеров и множество пар нейлоновых чулок телесного цвета.

— Рива! — позвала я, отодвигая ногой груду ярких кед в гостиной.

На кухне высохшее слоеное пирожное с вмятинами от пальцев лежало на столешнице рядом с коробочкой спреда «Я не могу поверить, что это не масло» и кленовым сиропом без сахара. В раковине груды немытой посуды. Мусорный контейнер доверху набит упаковками от всякой дряни и огрызками яблок. Половинка вафли из тостера, намазанная арахисовым маслом, грязный пакет из-под моркови, сплющенная упаковка диетического напитка «Севен-ап» — все это находилось в картонке возле контейнера. Баночки «Севен-ап» стояли всюду. В стакане с апельсиновым соком плавали плодовые мушки дрозофилы.

На полках я увидела то, что и ожидала, — травяные чаи с послабляющим действием, метамуцил, заменитель сахара, стопки консервированных супов «Здоровый выбор», консервы из тунца. Чипсы «Тоститос». Крекеры «Голдфиш». Арахисовая паста «Скиппи» пониженной жирности. Мармелад без сахара. Сироп «Хершис» без сахара. Рисовые крекеры. Диетический попкорн для микроволновки. Множество пачек желтой смеси для выпечки кекса. Когда я открыла морозильную камеру, оттуда повалил пар. На стенки намерз толстый слой льда. Внутри лежал замороженный йогурт без жира. Фруктовое мороженое без сахара. Покрытая изморозью бутылка водки «Бельведер». Дежавю. Новый любимый напиток Ривы, как она мне сказала, — я была тогда уже на инфермитероле? — низкокалорийный «Гаторейд» и водка.

«Ты можешь пить это весь день, и не будет обезвоживания».

— Рива, если ты прячешься от меня, я тебя найду! — крикнула я.

Спальня Ривы была чуть больше, чем двуспальный матрас, который, по ее словам, ей отдали родители, когда мать заболела, «и они купили две двуспальные, потому что маму по ночам мучили боли, она не спала и мешала спать отцу». На электронных часах, видневшихся между упаковками «Севен-ап» на ночном столике, горели зеленые цифры. 16:37. Я ощутила запах арахисового масла и — опять — горьковатую вонь блевотины. Одеяло от Лоры Эшли было свернуто и лежало на краю матраса. На простынях виднелись пятна от еды. Я заглянула под кровать и увидела только туфли, другие пачки журналов, пустые стаканчики из-под йогурта, бумажные пакеты из «Бургер кинг», сплющенные, словно сдувшиеся футбольные мячи. В ящике столика лежал бордовый вибратор, дневник в вощеной зеленой обложке, бордовая маска для глаз, пачка вишневых леденцов «Лайфсейверс», фотография матери Ривы в костюме тигра — она робко улыбается, в ее глазах отразилась вспышка, она сидит на той покрытой пленкой софе в Фармингдейле, у нее на коленях пятилетняя Рива, наряженная крошечным Винни-Пухом. Рука матери обнимает ее мохнатый желтый животик. Я взяла дневник и заглянула в него. Это была просто ежедневная фиксация цифр, математических сумм и подсчетов, финальные результаты обведены кружком и аннотированы либо улыбкой, либо хмурой мордочкой. Последняя запись была сделана 23 декабря. Вероятно, Рива бросила игру в числа, когда умерла ее мать.

Я представила Риву, как она, набив желудок аспартамом и пепсидом, спала на этом матрасе. По утрам она собиралась с силами и выходила в мир, на лице — маска спокойствия. И это у меня были проблемы? Кто тут настоящая бестолочь, Рива? Я ненавидела ее все больше и больше.

Ванная выглядела так, словно принадлежала паре близнецов-подростков, готовящихся к конкурсу красоты. Я уловила запахи плесени, блевотины и лизола. Розовый органайзер с карманами был набит кисточками и аппликаторами всех форм и размеров, косметикой, лаком для ногтей, крадеными пробниками, множеством баночек блеска для губ от «Мейбелин». На полке лежали два фена, щипцы для завивки, маленький утюг, заколки для волос со стразами и пластиковая лента для волос. Вырезки из модных журналов были наклеены по краям зеркала над низким туалетным столиком и раковиной: реклама джинсов «Гесс» с Клаудией Шиффер. Кейт Мосс в ее «кельвинах». Силуэты. Линда Евангелиста. Кейт Мосс. Кейт Мосс. Кейт Мосс. Плошка с ватными тампонами и палочками. Плошка с простыми заколками. Две огромные бутылки «Листерина». Рядом с чашкой, из которой торчала дюжина зубных щеток, все пожелтевшие и стершиеся, я обнаружила пузырек викодина. Викодин! От стоматолога. В пузырьке остались двенадцать таблеток. Я проглотила одну и сунула в карман остальные. Другие лекарства я нашла под раковиной в плетеной коробке, крышка которой была перевязана розовой ленточкой, вероятно, когда-то купленной на Пасху на большой распродаже. Может, раньше там лежали шоколадные яйца. Внутри оказались: диурекс, ибупрофен, майланта, дульколакс, дексатрим, мидол, ампирин, фенфен. Подарочная сумка из «Виктория сикрет» была задвинута в угол шкафчика. А внутри — о радость! Мой амбиен, мой розерем, мой ативан, мой ксанакс, мой тразодон, мой литий. Сероквел, лунеста. Валиум. Я засмеялась. Я ликовала. Наконец мое сердце успокоилось. Руки чуточку дрожали, а может, они дрожали и раньше.

— Слава богу, — сказала я. Сквозняк захлопнул дверь ванной с торжественным грохотом.

Я насчитала три лития, два ативана, пять амбиенов. Это обещало мне приятный меланж, роскошное свободное падение в бархатную черноту. И пара таблеток тразодона, потому что тразодон утяжелял амбиен, так что если я засну, то опущусь на самое дно. Я подумала, что это меня стабилизирует. И, пожалуй, еще один ативан. Для меня ативан как свежий воздух. Прохладный бриз, слегка шипучий. Это было хорошо. Серьезный отдых. У меня потекли слюнки. Крепкий, добрый американский сон. Эти таблетки уберут остатки инфермитерола из моего мозга. Тогда я почувствую себя лучше. Тогда приду в себя. Мне будет проще жить. Проще думать. Мой мозг будет подмазан. Я посмотрела на таблетки в своей руке. Это было как моментальный снимок. Прощай, плохой сон. Я пожалела, что у меня нет камеры, чтобы задокументировать эту сцену. «Забудь меня, Рива, — скажу я, бросив фотку ей в лицо. — Ты больше никогда меня не увидишь». Но разве меня это волновало? Не думаю. Если бы даже тело Ривы висело, подвешенное за шею, за шторкой ванны, я бы просто пошла домой. Но этот момент был церемониальным. Я вернула магию сна. Теперь я буду спать.

Вода в кране была оранжевая и на вкус будто кровь. Я не хотела запивать мои драгоценные таблетки этим сатанинским потом. Решив взять воду на кухне, я подошла к двери и попыталась ее открыть. Она не открывалась. Я крутила замок, дергала ручку. «Рива!» Что-то сломалось или заклинило. Я сунула пригоршню таблеток в карман шубы и снова покрутила ручку, нажимая на нее, дергая. Но все напрасно Я оказалась заперта внутри. Я стала барабанить в дверь.

— Рива! — снова крикнула я.

Ответа не было. Сев на мохнатую розовую крышку унитаза, я минут двадцать крутила дверную ручку. Мне либо придется вышибать дверь, либо ждать возвращения Ривы с работы. В любом случае меня неминуемо ждала стычка с Ривой. Я знала заранее, что она скажет.

— Я долго не вмешивалась. У тебя были проблемы. Я больше не могла смотреть, как ты убиваешь себя.

И вот что я, готовая убить ее, сказала бы в ответ, бурля от злости:

— Я признательна тебе за заботу, Рива. Но я принимаю лекарства под наблюдением доктора. Можешь за меня не волноваться. Если бы это было некошерно, мне бы не позволили это делать. Все под полным контролем!

Или, может, она прибегла бы к эмоциональному шантажу:

— Несколько недель назад я похоронила мать. И я не хочу похоронить и тебя тоже.

— Ты не похоронила мать.

— Ну, кремировала.

— Я хочу, чтобы меня похоронили в море, — сказала бы я ей. — Заверните меня в черный парус и бросьте за борт. Как честного пирата.

Отодвинув тронутую плесенью шторку, я повесила пальто на крючок для полотенец, легла в ванну и стала ждать. В те часы до возвращения Ривы я не спала. Я так и знала, что не засну. Мне надо было выбраться из всего этого — из ванной, из плена лекарств, бессонницы и моей неудачной, нелепой жизни.

И тут ко мне пришло решение всех проблем; оно спикировало в мой мозг, словно орел на скалу. Оно как будто все время описывало круги надо мной, изучая мельчайшие детали моей жизни, складывая их как фрагменты пазла в цельную картину.

— Вот он, выход. — Теперь я точно знала, что мне делать: нужно, чтобы меня заперли.

Если одна таблетка инфермитерола отключает мое сознание на три дня, то получается, у меня их достаточно, чтобы дотянуть до июня. Мне нужен только тюремщик, и тогда я смогу погрузиться в непрерывный сон, не опасаясь, что выйду из квартиры и вляпаюсь в какую-нибудь историю. Все это можно было решить. Инфермитерол будет на меня действовать. Я испытывала облегчение, почти радость. Я совершенно не злилась, когда Рива наконец пришла домой и с усилием открыла дверь ванной. Увидев меня, она взвизгнула, сурово выразила опасения по поводу моего рассудка и выпроводила из квартиры, вероятно, потому, что ее желудок был полон всякой дряни, а ей надо было его очистить.

Я оставила у нее таблетки — все, кроме инфермитерола.

Дома я вызвала слесаря, договорилась с Пин Си о встрече на следующий день и позвонила доктору Таттл, чтобы сообщить ей, что в ближайшие четыре месяца я у нее не появлюсь.

— Надеюсь, мне вообще больше не придется лечиться у вас, — сказала я.

— Я постоянно слышу такое от пациентов, — ответила она.

Это был последний раз, когда мы с ней общались.

Глава седьмая

— Ты точно не будешь носить все это? Вдруг я что-нибудь растяну, а ты захочешь, чтобы я вернула это тебе?

Я позвонила Риве и сообщила, что я очищаю свои шкафы. Она приехала с коллекцией больших бумажных сумок из разных манхэттенских магазинов; вероятно, она хранила их на случай, если понадобится что-нибудь перевозить, а сумка будет свидетельствовать о ее хорошем вкусе и подтверждать ее статус, раз она потратила деньги в дорогом месте. Я видела, что так делали экономки и няньки — они ходили по Верхнему Ист-Сайду с ланчем, упакованным в маленькие подарочные пакетики от «Тиффани» или «Сакс — Пятая авеню».

— Больше никогда не пожелаю даже видеть что-то из этих вещей, — сказала я Риве, когда она приехала. — Я хочу забыть о том, что эта одежда существовала. Если ты что-то не возьмешь, я подарю это нищим или просто выброшу.

— Но тут столько всего!

Она напоминала ребенка в кондитерской. Методично, с жадностью вампира она вытаскивала каждое платье, каждую юбку, каждую блузку, рассматривала плечики и все остальное. Каждую пару дизайнерских джинсов, каждую упаковку нижнего белья, каждую пару обуви, кроме грязных шлепанцев, которые были на мне.

— Вроде как годятся, — пробормотала она, пытаясь обуть совершенно новые туфли от Маноло Бланика. — По-моему, неплохо.

Она упаковала все вещи в сумки с суетливым проворством человека, строящего замок из песка на закате, когда вот-вот начнется прилив. Словно во сне, который может оборваться в любой момент. Если все делать быстро, я не разбужу богов. На многих вещах еще были ярлычки.

— Это хорошая мотивация для строгой диеты, — сказала Рива, перетаскивая сумки в гостиную. — Думаю, что выберу Аткинса. Бекон с яйцами на ближайшие полгода. Пожалуй, я смогу выдержать, если настроюсь серьезно. Доктор сказал, что аборт не вызовет резкую потерю веса, но я возьму вещи. Возьму все, что смогу. Сейчас для меня это особенно важно. Знаешь, второй размер — просто вызов для моих бедер. Ты точно не попросишь все это обратно? — У нее горели щеки и блестели глаза.

— Забирай и ювелирку, — предложила я и вернулась в спальню, казавшуюся теперь пустой и холодной. Слова богу, что есть Рива. Ее жадность избавит меня от бесконечной суеты. Я стала отбирать украшения, но потом решила отдать ей всю шкатулку. Она не спрашивала, зачем и почему. Может, думала, что я в отключке, а ее вопросы разбудят меня своими вопросами. Не буди спящего зверя. Белого песца в мясной морозильной камере.

Я спустилась с Ривой в лифте, сумки у нас в руках были тяжелыми, но напоминали облака. Давление воздуха в лифте менялось, мы словно летели через бурю. Но я не чувствовала почти ничего. Консьерж подержал для нас дверь, когда мы выходили.

— Ой, огромное спасибо, вы так любезны, — сказала Рива, внезапно превращаясь в леди, любезную и разговорчивую. — Очень мило с вашей стороны, Мануэль. Спасибо.

Она знала его имя. Мне и в голову не приходило познакомиться с ним. Я дала ей сорок долларов наличными на дорогу. Консьерж свистком подозвал такси.

— Я собираюсь в путешествие, Рива, — сообщила я.

— На реабилитацию?

— Что-то типа того.

— Надолго? — В ее глазах что-то промелькнуло, но лишь на секунду, — едва заметная реакция на мою ложь, очевидную и расплывчатую. Но что могла она сказать? Я заплатила ей по высшей ставке, чтобы она оставила меня в покое.

— Я вернусь первого июня, — пообещала я. — Или, может, задержусь дольше. Звонить туда нельзя. Там говорят, что лучше всего не контактировать с людьми из моего окружения.

— Даже со мной? — Это прозвучало вежливо. Я видела, что Рива уже строит планы, как будет охотиться за любовью и восхищением в своем новом гардеробе — сверкающих латах, ярчайшем камуфляже. Она подышала на замерзшие руки и вытянула шею, увидев подъехавший кеб.

— Желаю, чтобы с абортом все сложилось хорошо.

Рива кивнула с искренней благодарностью. В тот момент я подумала, что наша дружба закончилась. Все, что произойдет потом, станет лишь смутным воспоминанием о чем-то под названием любовь, которую она мне дарила. В тот день я была спокойна за Риву, провожая ее. Я очень часто испытывала ее терпение и унижала, но то богатство, которое она теперь запихивала в багажник кеба, казалось, вполне компенсировало все. Я уже была в прошлом. Она обняла меня и поцеловала в щеку.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Знаю, ты сможешь пройти через это. — Когда она отстранилась, у нее в глазах стояли слезы, возможно, просто от холода. — У меня такое чувство, будто я выиграла в лотерею! — Она была счастлива. Я видела ее сквозь тонированное стекло, она улыбалась и махала мне рукой на прощанье.

В бакалейной лавке я оплатила два кофе и кусок морковного пирога в упаковке, а еще купила у египтян все мешки для мусора, какие только у них были. Потом я поднялась к себе в квартиру и все упаковала. Все до одной книги, все вазы, все тарелки, чашки, вилки и ножи. Все мои видео, даже коллекцию «Звездный путь». Я знала, что так надо. Глубокий сон, в который я скоро погружусь, требовал абсолютно чистого экрана, если я рассчитывала проснуться обновленной. Мне не нужно было ничего, кроме белых стен, голого пола и теплой воды в кране. Я упаковала все мои записи и СД, мой ноутбук, нетающие свечи, все мои ручки и карандаши, все электрические провода и свистки, которыми я надеялась воспользоваться, столкнувшись с насильниками, а еще путеводители Фодора по местам, где я никогда не бывала.

Я позвонила в благотворительный магазин Еврейского женского совета и сообщила, что умерла моя тетка. Через час прибыли на грузовичке два парня, вытащили мешки с хламом в холл, по четыре одновременно, и навсегда увезли из моей жизни. Они также увезли почти всю мебель, включая кофейный столик и кроватную раму. Я велела им вынести софу и кресло и поставить на тротуар. Из мебели я оставила только матрас, обеденный стол и один алюминиевый складной стул с подушкой, выбросив в мусоропровод грязный полотняный чехол от нее. Та-та!

Еще я оставила себе комплект полотенец, два комплекта простыней, теплое одеяло, три комплекта пижам, трое хлопковых трусов, три бюстгальтера, три пары носков, расческу для волос, коробку стирального порошка «Тайд», большой флакон увлажняющего лосьона «Лубридерм». В «Райт эйд» я купила новую зубную щетку и зубную пасту на четыре месяца, мыло «Айвори» и туалетную бумагу. Четырехмесячные запасы железосодержащих добавок, витаминов для женщин для ежедневного приема, аспирина. Я купила упаковки одноразовых пластиковых чашек с тарелками и ножей с вилками.

Я попросила Пин Си привозить мне каждое воскресенье большую грибную пиццу пепперони с сыром. Просыпаясь, я буду пить воду, съедать ломтик пиццы, выполнять приседания, отжимания, ходить на корточках, подпрыгивать, класть ношеную одежду в стиральную машину, помещать выстиранное белье в сушилку, надевать чистую одежду и принимать очередную дозу инфермитерола. Таким образом я буду пребывать в отключке, пока не закончится мой год релакса.

Когда явился слесарь, я велела ему поставить на входную дверь новый замок — такой, чтобы человек не мог выйти из квартиры без ключа. Он не стал задавать вопросов. Если я буду заперта, то смогу выйти из квартиры только через окно. Я подумала, что если выпрыгну из него, не осознавая происходящее, то умру без боли и страданий. Смерть в состоянии отключки. Я либо проснусь в квартире, либо не проснусь. Это будет риск, который я буду принимать на себя сорок раз, через каждые три дня. Если, когда я проснусь в июне, мне покажется, что жизнь не стоит хлопот, я оборву ее. Я прыгну. Так я решила.

Перед появлением Пин Си, 31 января, я в последний раз вышла на улицу. Небо было молочно-белым; сильные порывы ветра, ударявшего в уши, заглушали городской шум. Я ни о чем не жалела. Но мое сердце сжимали тоска и ужас. Моя идея, что я с помощью сна войду в новую жизнь, казалась теперь чистым безумием. Нелепостью. Но я тем не менее приближалась к цели моего пути. Пока, до сих пор, я брела по лесу. Но теперь уже показался вход в пещеру. Дым костра, горевшего где-то в ее глубине, щекотал мне ноздри. Что-то должно сгореть, как очистительная жертва. Потом костер догорит и умрет. Дым развеется. Мои глаза привыкнут к темноте. Я обрету твердую почву под ногами. Когда я покину пещеру, снова выйду на свет, когда я наконец-то проснусь, все — весь мир — станет для меня новым.

Я пересекла Ист-Энд-авеню и зашлепала по посыпанной солью дорожке через парк Карла Шурца к реке, широкой и похожей на потрескавшийся обсидиан. Ворот шубы щекотал мне подбородок. Мне это запомнилось. У парапета молодая пара снимала друг друга.

— Вы могли бы сфотографировать нас вместе?

Я вытащила из карманов негнущиеся от холода, покрасневшие руки и взяла камеру.

— Встаньте ближе, — скомандовала я, клацая зубами. Девушка стерла каплю с верхней губы пальчиком в перчатке. Мужчина в длинном шерстяном пальто придвинулся ближе к ней. Я подумала о Треворе. В видоискателе свет не мог найти их лица, но очертил подсвеченную линию их взъерошенных ветром волос.

— Сы-ы-р, — проговорила я. Они повторили.

Когда они ушли, я выбросила в реку свой сотовый и вернулась к дому. Там я сказала консьержу, что меня будет регулярно навещать низенький азиат.

— Он не мой парень, но проявляйте к нему внимание. У него будут ключи от моей квартиры. Полный доступ. — Я поднялась к себе, приняла ванну, надела первую пижаму, легла в спальне на матрас и стала ждать стука в дверь.

— Я привез контракт, подпиши его, — произнес Пин Си, стоя в дверях с цифровой видеокамерой в руках. Включив, он держал ее на уровне груди. — На случай, если что-нибудь пойдет не так или ты передумаешь. Ты не возражаешь, что я снимаю это?

— Не передумаю.

— Я знал, что ты так скажешь.

Потом он стал уговаривать меня, чтобы я сожгла свое свидетельство о рождении. Ему не терпелось запечатлеть этот ритуал на видео. Его интерес ко мне был сродни интересу к тем собачкам. Он был оппортунист и стилист, скорее, создатель развлечений, чем художник. Хотя был явно уверен, что ситуация, в которой мы с ним находились, — где он оказался стражем моего сна, получив разрешение использовать меня во время моего провала в качестве его «модели», — была проекцией его собственного гения, словно все было предопределено и мироздание само вело его к проектам, которые гнездились в его подсознании уже несколько лет. Иллюзия торжества рока. Ему было неинтересно понимать себя или развиваться. Он просто хотел шокировать людей. И он хотел, чтобы все любили и презирали его за это. Конечно, его зрители никогда не испытывали настоящего шока. Их лишь приводили в восторг его затеи. В арт-тусовке он был хакером. При этом успешным. Он знал, что и как надо делать. Я заметила, что его подбородок был намазан чем-то жирным. Присмотрелась: под слоем вазелина виднелась татуировка в виде больших красных прыщей.

— Я собираюсь очень много снимать, — сообщил он. — В основном этой вот ручной камерой. Получается с зерном. Мне нравится.

— Мне плевать. Когда я начну принимать препарат, то ничего не замечу.

Он обещал мне, что будет меня запирать и держать в тайне мою сонную тюрьму, что не позволит никому сопровождать его — ни помощнику, ни уборщице. Если он захочет принести сюда оборудование, мебель или материалы, то сделает это сам. Кроме того, каждый раз после его ухода не должно оставаться никаких следов его действий. Ни клочка бумажки. Когда я буду каждый раз просыпаться на третий день после приема инфермитерола, не должно оставаться никаких следов того, что тут происходило, пока я спала. Не должно быть никакого сюжета, за который я могла бы уцепиться, никаких фрагментов, которые я могла бы проанализировать. Даже тень любопытства может нарушить мою миссию по очистке сознания, пробудить какие-то ассоциации, освежить и обновить клетки в моем мозгу, мои глаза, нервы, сердце.

— И вообще, я не хочу, чтобы ты знал, что я задумала. Это испортит мою работу. Творческий стимул для меня — это чтобы ты был постоянно… в неведении.

Вероятно, он был разочарован тем, что я не выспрашивала у него, чем он будет заниматься. Меня не беспокоило, что он мог делать секс-съемки. Вроде бы он гей. Я ничем не рисковала.

— Если в квартире будет чисто и пусто, если ты будешь уходить до того, как я проснусь, а я не умру от голода и не переломаю кости, то твоя работа меня не интересует. Ты получаешь карт-бланш. Только не выпускай меня отсюда. Я делаю нечто очень важное для себя. Зуб за зуб. Удар за удар.

— Зуб за удар имело бы больше смысла, — заметил он. — Может, ты все же сожжешь паспорт или разрежешь на куски водительское удостоверение? — с робкой надеждой предложил он. Я видела ход его мыслей. Он уже представлял, как критики станут описывать видео. Ему требовалась пища для анализа. Но этот проект выходил за рамки исследования «личности», «общества» и «институтов». Мой проект был поиском нового духа. Я не собиралась объяснять это Пин Си. Он подумает, что понимает меня. Но он не мог меня понять. Ему это не полагалось. И вообще, мне нужны были и свидетельство о рождении, и паспорт, и водительское удостоверение. Я проснусь — как я думала — и увижу прошлое как мое наследие. Мне надо будет подтвердить свою прежнюю личность для получения доступа к банковскому счету, чтобы ездить в разные места. Ведь я проснусь не с другим лицом, телом и именем, а с теми же. Я буду выглядеть абсолютно так же, как прежде.

— Но это обман, — возразил он, — если ты планируешь выйти отсюда и вернуться к такой же, как сейчас, жизни. Зачем тогда все это?

— Это личное, — ответила я. — Дело не в паспорте. Речь идет о внутренней работе. А что я должна, по-твоему, делать? Уйти в леса, построить форт и охотиться на белок?

— Ну, такое перерождение имело бы смысл. Ты видела что-нибудь из Тарковского? Читала Руссо?

— Мне многое было дано с самого начала, — заявила я Пин Си. — И не собираюсь все просто растранжирить. Я не идиотка.

— Мне, может, придется типа деградировать до камеры «Супер-8». Могу я опустить жалюзи в спальне? — Он вытащил из полотняной сумки написанный от руки документ.

— Убери контракт, я не собираюсь с тобой судиться, — сказала я. — Только не подведи меня и не просри мой проект.

Пин Си пожал плечами.

Я протянула ему ключ от нового замка.

— Если мне что-нибудь потребуется, я прилеплю стикер сюда. — Я показала на обеденный стол. — Видишь эту красную ручку?

Каждый раз, когда Пин Си будет приходить ко мне, он должен вычеркивать дни на календаре, висящем на двери спальни. Раз в три дня я буду просыпаться, смотреть на календарь, есть, пить, принимать ванну и так далее. Бодрствовать я намеревалась только один час. Я уже подсчитала: в течение следующих четырех месяцев, или 120 дней, я проведу без сна всего сорок часов.

— Приятных снов, — пожелал Пин Си.

Его лицо было бледным, мясистым, чуточку расплывчатым — может, из-за вазелина на подбородке, — но взгляд оставался острым, настороженным, глаза — темными, ясными. И, хотя я понимала, что он приколист, все равно доверяла его решительности. Он не выпустит меня отсюда. Он был слишком самоуверенным, чтобы не сдержать слово, и слишком амбициозным, чтобы упустить такую возможность и не воспользоваться моим предложением. Спятившая женщина, запертая в квартире. Я захлопнула дверь перед его носом. Он вставил ключ и запер замок.

Я приняла первую дозу инфермитерола из сорока, прошла в спальню, взбила подушку и легла.

Через три ночи я проснулась в кромешной темноте, сползла с матраса, зажгла свет и прошла в гостиную, ожидая увидеть на двери царапины от когтей — свидетельство того, что дикого зверя держат в клетке против его воли. Но не нашла ничего. Пин Си даже не вычеркнул дни в календаре. Моя квартира была почти неузнаваема — голая, чистая и пустая. Я могла представить, как какая-нибудь хорошо одетая агент по недвижимости врывается в нее — шарфик в цветочек трепещет, как парус, рядом с ее поднятой рукой, когда она расписывает достоинства жилья паре молодоженов: «Высокие потолки, пол из твердой древесины, повсюду оригинальный молдинг и тишина, тишина. Из этих окон даже можно видеть Ист-Ривер». Костюм у агента канареечно-желтый. Молодожены, пожалуй, похожи на тех, которых я фотографировала несколько дней назад на Эспланаде. Воспоминание чуть исказило воображаемую картинку, но я знала, что к чему. Еще я знала, что три дня прошли без меня и что впереди долгий путь.

Я не видела никаких следов пребывания Пин Си, пока не добралась до кухни: пивные банки «Пабст блю риббон», фольга, измазанная чем-то вроде буррито, «Нью-Йорк таймс» от 2 февраля. Я написала список всего, что мне нужно, и прилепила стикер к столу: «Имбирный эль, крекеры с фигурками зверушек, пепто-бисмол». И еще: «Убирай за собой весь мусор после каждого визита! Вычеркивай дни!» Я предположила, что Пин Си заканчивал переговоры или составлял планы какого-нибудь видеопроекта, но еще не взялся за реальную работу. У меня было именно такое ощущение.

Я достала из холодильника кусочек пиццы и съела ее холодной, закрыв глаза, пошатываясь под флуоресцентным светом, струившимся с потолка и отражавшимся от кухонного пола. Надо было купить лампу солнечного света. Только мысль пришла мне в голову, как вдруг зазвенел звоночек в уголке моего сознания, напоминая, что надо принять витамины. Я глотнула сероватую воду из крана. Когда выпрямилась, то ощутила легкий приступ паники при мысли о запертой двери. Если с Пин Си что-нибудь случится, я тут так и умру. Но паника утихла, как только я выключила свет на кухне.

Я быстро помылась, положила грязное белье в машину, выполнила несколько упражнений, почистила зубы, приняла инфермитерол и вернулась в спальню. Все мои чувства были притуплены. Все казалось будничным и рациональным. Перед тем как отключилось сознание, я представила Тревора, то, как он опускается на одно колено и делает предложение своей очередной подружке. Самонадеянность. Глупо желать чего-то «навсегда». Мне стало почти жалко его, ее. Я услышала собственный смешок, потом вздох и стала уплывать, возвращаться в холод.

Второе пробуждение пришлось на середину дня. Я проснулась, держа во рту большой палец. Я вытащила его; он был белый и морщинистый; у меня болела челюсть, и это заставило вспомнить о судорогах, которые бывали у меня при орале. Меня это не испугало. Я встала, голодная и настороженная, и пошла на кухню. Пин Си вычеркнул шесть дней из календаря и прилепил на холодильник записку: «Виноват!» Я открыла холодильник, прожевала кусок пиццы, приняла витамины и заглотнула банку «Швепса». На этот раз контейнер для мусора был пустой, без мешка. Я оставила пустую банку на кухонной столешнице и лишь мельком вспомнила Риву и жестянку из-под диетического «Севен-ап», полную текилы, помылась, расчесала волосы, сделала несколько упражнений и так далее. Сказала себе, что сменю простыни, когда проснусь, приняла инфермитерол, легла, помассировала пальцами челюсть и отключилась.

Третье пробуждение — девять дней взаперти в квартире. Я почувствовала это по своим глазам, когда встала, — вялость мышц, вероятно, тех, которые фокусировали взгляд на удаленных объектах. Я убавила яркость ламп. Стоя под душем, прочитала этикетку на шампуне и задержалась на словосочетании «лаурилсульфат натрия». Каждое слово ведет к бесконечной цепи ассоциаций. «Натрий»: соль, белый, облака, туман, ил, песок, небо, жаворонок, струна, котенок, когти, рана, железо, омега.

Четвертое пробуждение, и снова мой взгляд зацепился за эти слова. «Лаурил»: Шекспир, Офелия, Милле, боль, витражное стекло, дом пастора, пробка для задницы, чувства, свинарник, змеиные глаза, горячая кочерга. Я выключила воду, проделала все необходимое с бельем и прочее, приняла инфермитерол и легла на матрас. «Сульфат»: сатана, кислота, Лайм, дюны, опухоли, горбы, гибриды, самураи, суфражистки, путаница.

Так трехдневными отрезками и проходили мои часы. Пин Си исправно следил за календарем и мусором. Как-то я написала записку и попросила принести вместо «Швепса» «Канада драй». В другой раз я попросила антистатические салфетки. Я не обращала внимания на пыль на подоконниках, волосы и нитки между половицами. Я написала записку: «Подмети или заставь меня подмести, когда я буду в отключке». Я забыла имя Пин Си, потом вспомнила. Прошла по коридору до запертой двери квартиры и неопределенно кивнула, одобрив идею замка, словно это была просто идея — сама дверь, концепция двери. «Платон»: мел, цепь, Голливуд, Гегель, carte postale[2], банановый дайкири, бриз, музыка, дороги, горизонты. Я ощущала, как несомненность реальности вымывалась из меня, как кальций из костей. Я морила мозг голодом, доводя его до забвения. Я чувствовала все меньше и меньше. Слова приходили, и я произносила их мысленно, потом опиралась на их звучание, тонула в музыке.

«Имбирь»: эль, дым, Китай, атлас, роза, мушка, сопрано, бабка-кекс, кулак.

Девятнадцатого февраля я посмотрелась в зеркало. У меня потрескались губы, но я улыбалась. Два слова прозвучали в моем сознании, и я написала их на стикере для Пин Си: «Бальзам для губ».

«Гигиеническая помада»: земляника, линолеум, тарифная сетка, пломбир, пудель.

И потом еще одна записка-стикер: «Спасибо».

Двадцать пятое февраля. Я мгновенно поняла: что-то изменилось. Я проснулась не в спальне, распростершись на матрасе, а лежала, свернувшись калачиком, под полотенцем на полу в северо-восточном углу гостиной, где прежде стоял мой письменный стол.

Мне показалось, что я уловила запах газа, и мысль о пожаре встревожила меня, потому я встала и пошла к плите, но тут же вспомнила, что она электрическая. Вероятно, подумала я, это всего лишь запах моего пота. Я успокоилась.

Открыв холодильник, в желтом свете я принялась жевать мой обычный кусок пиццы. Слюнные железы поначалу дремали, но потом заработали, и пицца показалась мне вкуснее всех, какие я когда-либо ела. Я вытащила из сушилки чистую пижаму и надела ее прямо в коридоре. Снова принюхалась — отчетливый запах терпентина. Он шел из спальни. Дверь была заперта.

Я постучала.

— Эй!

Прижав ухо к двери, прислушалась, но услышала только свое учащенное дыхание, услышала, как я моргала, как мой рот наполнялся слюной и даже звук в горле при глотании слюны.

Я приняла витамины, но мыться в ванной не стала.

Когда в тот день я приняла инфермитерол, то представила картины Пин Си. Они вспыхнули в моем сознании ярко и отчетливо, словно свежие воспоминания. Все это были «спящие ню» — бледные руки и ноги, светлые волосы, голубоватые тени в складках белых простыней, лучи заката на белой стене. На каждой картине лицо скрыто. Я видела их внутренним взором — маленькие работы маслом на дешевом, уже натянутом холсте или грунтованном картоне еще меньшего формата. Невинные и не слишком умелые. Это было неважно. Он мог продавать их за сотни тысяч и утверждать, что это сознательная критика регламентации живописи, может, даже опредмечивание женского тела через призму восприятия истории искусства. «Школа не для художников, — слышала я его слова так, будто он стоял рядом. — История искусства — это фашизм. Эти работы о том, что мы спим и спим, когда читаем книги, которые дали нам учителя. Мы все спим, и наши мозги промыты системой, которая не позволяет нам понять, кто мы такие на самом деле. Эти работы намеренно скучные». Неужели он считал эту идею свежей и оригинальной? Я бы никогда не вспомнила, что позировала ему, но знала, что под действием инфермитерола, скорее всего, притворялась спящей.

Я проглотила инфермитерол, легла на пол в гостиной, положила под голову чистое полотенце и вернулась в сон.

Весь следующий месяц, когда я просыпалась, мое сознание было наполнено красками. Квартира все меньше напоминала пещеру. Однажды я проснулась и обнаружила, что у меня отрезаны волосы и что длинные светлые локоны лежат в унитазе. Я представила, как сидела на стульчаке с наброшенным на плечи полотенцем, а Пин Си стоял надо мной, щелкая ножницами. В зеркале я выглядела задорной и разбитной. Пожалуй, совсем неплохо. Я написала записки и попросила свежих фруктов, минералки, жареного лосося из «хорошего японского ресторана». Попросила свечку, чтобы зажигать ее, когда принимаю ванну. В тот период мои часы пробуждения проходили приятно, с любовью, я снова привыкала к уютной экстравагантности. Я чуточку прибавила в весе, и, когда ложилась в гостиной на пол, кости у меня уже не болели. Мое лицо утратило неприятную угловатость. Я попросила принести цветы. «Лилии». «Райский цветок стрелицию». «Маргаритки». «Веточку дерева с сережками». Я выполняла бег на месте, поднимала ноги, отжималась от пола. Мне было все проще и проще переживать промежутки между пробуждением и сном.

Но к концу мая я почувствовала, что скоро начну волноваться. Предсказуемо. Скрежет шин по мокрой мостовой. Окно было открыто, чтобы я могла его слышать. С улицы в квартиру врывался сладкий запах весны. Мир продолжал жить своей жизнью, но я не видела его месяцами. Там было слишком много всего, что требовало осмысления, анализа, круглая планета была покрыта растущими существами и предметами, все это медленно вращалось вокруг оси, созданной кем-то или чем-то — по какой-то странной случайности? Это казалось необъяснимым. С таким же успехом мир мог быть и плоским. Кто был в состоянии что-то доказать? Со временем я все пойму, сказала я себе.

Двадцать восьмого мая я очнулась с сознанием, что это произошло в последний раз. Я совершу мои привычные омовения и приму инфермитерол. Осталась только одна таблетка. Я проглотила ее и помолилась о милосердии.

Свет фар проезжавших автомобилей проникал сквозь жалюзи и раз за разом вспыхивал на стенах гостиной желтыми полосами. Я уставилась на потолок. Доски пола слегка скрипнули, словно уключины лодки, внезапно застигнутой порывом ветра. Гул в воздухе сигналил о приближавшейся волне. Ко мне приходил сон. Теперь я узнавала его звук — звук корабельной сирены в мертвом пространстве, который ставил меня на автопилот, пока мое сознание плавало, как золотая рыбка. Звук нарастал до оглушительной громкости, а потом обрывался. В полной тишине я уплывала в темноту, погружаясь в нее поначалу медленно и размеренно. Мне казалось, что меня опускают на лебедке ангелы на золотых плетеных веревках, обхвативших мое тело, а потом на электрическом механизме, опускающем гробы, как было на похоронах моих родителей. При этой мысли мое сердце учащенно забилось, я вспомнила, что у меня когда-то были родители, что я приняла последнюю таблетку, что это был конец чего-то, а потом веревки куда-то делись, я стала падать быстрее. Мой желудок сжался, я покрылась холодным потом и стала крутиться, сначала схватилась за полотенце подо мной, чтобы замедлить падение, потом вцепилась в него изо всех сил, потому что это не помогало — я падала кувырком, как Алиса в кроличью нору или как Эльза Шнайдер, исчезнувшая в бездонной пропасти в фильме «Индиана Джонс, или Последний крестовый поход». Серая мгла заволокла мне глаза. Может, я что-то нарушила? Или рушился мир? Спокойно, спокойно, уговаривала я себя. Я чувствовала, как сила гравитации засасывает меня все глубже, время ускоряется, тьма вокруг меня расступается, и я оказываюсь где-то еще, в пространстве без горизонта, в пространстве, которое ужаснуло меня тем, что существует испокон веков, и я ощущаю на мгновение покой. Потом я поняла, что плавала без тросов и веревки. Я попыталась закричать, но не могла. Я испугалась. Страх был похож на желание; неожиданно я захотела вернуться и побывать всюду, где когда-то была, пройти, как когда-то, по каждой улице, посидеть в каждой комнате. Я захотела увидеть все снова. Я пыталась вспомнить мою жизнь, мысленно перебрав полароидные снимки. «Тогда я была такая хорошенькая. Это было интересно!» Но я знала, что, даже если я смогла бы вернуться назад, если бы такое было возможно, в жизни или во сне, смысла это не имело. И тогда я почувствовала себя отчаянно одинокой. Протянув руку, я вцепилась в кого-то — может, это был Пин Си, может, это было мое пробуждение за пределами моего тела, — и та рука меня как-то успокоила, когда я пролетала через галактики; ртутные волны света обтекали мое тело, ослепляли меня, мозг пульсировал от давления, из глаз текли слезы, и каждая слезинка будто отражала картинку моего прошлого. Влага струилась по моей шее. Я плакала. Я сознавала это. Я слышала свои всхлипывания и завывания. Я сосредоточилась на этих звуках, и вселенная сузилась до тонкой линии, и так было лучше, появилась четкая траектория, и теперь я путешествовала по космическому пространству спокойнее, прислушиваясь к ритму своего дыхания, каждый вдох был эхом предыдущего, все мягче и мягче, и вот я уже оказалась далеко, там не было ни звуков, ни движения. Там не надо было подбадривать или приказывать, поскольку я не была нигде и не делала ничего. Я была ничто. Я исчезла.

Первое июня 2001 года. Я очнулась на полу в гостиной, где сидела, скрестив ноги. Солнечный свет просачивался сквозь жалюзи, освещая кривые полоски желтой пыли, которые расплывались и исчезали, когда я щурилась. За окном чирикали птицы.

Я была жива.

Как я и просила в январе, Пин Си оставил для меня на столе комплект одежды: кеды, тренировочные штаны, футболку, толстовку с капюшоном на молнии. Мои кредитные карты, водительские права, паспорт, свидетельство о рождении и тысяча долларов наличными лежали в конверте, который я тогда запечатала и отдала Пин Си на хранение. Рядом с одеждой на столе я увидела бутылку воды «Эвиан», яблоко в пластиковой магазинной упаковке и крошечный тюбик-пробник солнцезащитного крема «Нитроджина» — трогательная забота. Со стола были убраны все стикеры с записками, за что я тоже мысленно поблагодарила Пин Си, но потом обнаружила их в мусорном контейнере, словно выброшенный букетик маргариток. Я взяла один листок и прочла: «Не забудь одежду, обувь, конверт, ключи. Купи, пожалуйста, крем от загара». А на другом стикере: «Спасибо, удачи». И смайлик.

Моя меховая шуба висела на крючке возле входной двери. Рядом с ней на стене я увидела стикер: «Когда я купил тебе шубу, мне просто хотелось, чтобы ты носила ее. Я правда буду вспоминать эти месяцы и мою работу с тобой. П. С.».

Наружный замок был отперт.

Я оделась, набросила шубу, вышла из квартиры, спустилась на лифте в холл и, ощущая головокружение, двинулась на яркий свет, лившийся через стеклянную дверь подъезда.

— Мисс? — услышала я голос консьержа. — Вы меня слышите? — До меня донеслось шуршание его униформы, когда он присел на корточки и приподнял мне голову. Я сразу и не поняла, что упала на пол.

Кто-то принес мне стакан воды. Какая-то женщина взяла меня за руку и усадила в кожаное кресло в холле. Консьерж достал из своей коричневой сумки для ланча сэндвич с яичным салатом и протянул мне.

— Мы можем кому-нибудь позвонить?

Все были так внимательны ко мне.

— Нет, спасибо. Звонить некому. У меня просто закружилась голова.

Потребовалась неделя, чтобы я набралась сил и прогулялась вокруг квартала. На следующий день я прошла по Второй авеню. На третий день добралась до Лексингтон-авеню. Я ела готовые сэндвичи с яичным салатом из гастронома на Восемьдесят седьмой улице Ист-Сайда. Я часами сидела на скамейке в парке Карла Шурца и смотрела, как болонки носились по плитке огороженной площадки, а их хозяева нежились на солнце и тыкали пальцами в сотовые телефоны. Однажды кто-то оставил стопку книг на тротуаре на Семьдесят седьмой улице. Я притащила их домой и прочла все от корки до корки. История пьяного вождения в Америке. Индийская кулинарная книга. «Война и мир». «Мао II» Дона Делилло. «Итальянский для чайников». Брошюрка игры «Безумная библиотека», которую я заполняла сама самыми простыми словами, какие только могла вспомнить. Так я провела четыре или пять недель. Я не стала покупать сотовый. Я выбросила старый матрас. Каждый вечер ложилась в девять на гладкий деревянный пол, потягивалась, зевала и засыпала без всяких проблем. Никаких снов. Я была словно новорожденный зверек. Я просыпалась вместе с солнцем. Я не заходила южнее Шестьдесят восьмой улицы.

К середине июня стало слишком жарко, и я больше не могла расхаживать в спортивной одежде, которую мне оставил Пин Си. В магазинчике «99 центов» на Сто восьмой улице я купила несколько белых штанов из хлопка и пластиковые шлепанцы. Мне нравилось забредать в те районы, особенно в Гарлем. Я неторопливо гуляла по Второй авеню в красных или синих спортивных шортах и просторных футболках. Я взяла за обыкновение покупать каждое утро у египтян коробку кукурузных хлопьев. Я скармливала их из рук белкам в парке. Я не пила кофе.

На Сто двадцать шестой улице я наткнулась на лавку «Гудвилл». Мне нравилось рассматривать вещи, от которых избавлялись люди. Может, на наволочке, которую я только что понюхала, умирал какой-нибудь старик. Может, эта лампа стояла у кого-то на приставном столике лет пятьдесят. Я могла представить сцены, которые она освещала: парочка занимается любовью на софе; бессчетное количество обедов перед телевизором; капризы ребенка; медовый цвет виски в графине с эмблемой «Элкс лодж». Все это — нематериальные ценности, как и видно из названия лавки. Так я заново обставила свою квартиру. Однажды я захватила с собой в «Гудвилл» белую песцовую шубу и отдала ее подростку, который сидел у двери за углом от основного входа и принимал вещи для бедных. Он спокойно принял ее и спросил, нужна ли мне расписка. Я видела, как его рука гладила мех шубы, словно оценивая стоимость. Может, он украдет ее и подарит своей подружке или матери. Я надеялась, что он так и поступит. Но потом он просто бросил шубу в огромный голубой бак.

В августе я купила приемник на батарейках и каждый день брала его с собой в парк. Я слушала джазовые станции. Я не знала названия песен. Белки прыгали ко мне, как только я открывала коробку с хлопьями. Они ели прямо с моей ладони, хватая еду крошечными черными лапками и раздувая щеки. «Эй, поросята!» — говорила я им. Их пугала музыка, звучавшая из моего маленького радио. Я убавляла звук, когда их кормила.

Я почти не вспоминала Пин Си, пока не встретилась с Ривой. Я позвонила ей 19 августа с сотового нашего консьержа. Несмотря на свою забывчивость и спячку, я все-таки знала наизусть ее номер и, увидев дату в календаре, вспомнила, что у нее день рождения.

Она приехала в следующее воскресенье, возбужденная, в облаке новых духов, напомнивших мне запах мармеладных червяков, ничего не сказала ни про странный набор мебели и предметов интерьера в моей квартире, ни про мое полугодовое отсутствие, ни про то, что у меня нет сотового, ни про стопки потрепанных книжек у стены в гостиной. Она просто бросила: «Что ж, сколько времени прошло», — и села там, куда я ей показала, на афганский ковер из «Гудвилла», который я развернула на полу, словно подстилку для пикника, и принялась громко тарахтеть о своем теперешнем положении в компании. Она описывала нового босса, утверждая, что он «агент ЦРУ», закатывала глаза и пересыпала речь техническими терминами, рассказывая о своих обязанностях. Поначалу я даже не поняла их и подумала, что это шутливые названия позиций в сексе. Все в Риве показалось мне удручающе откровенным — ее матовый тональный крем, резко подведенные губы, духи, претенциозная неподвижность рук. «Инновационные решения». «Анатомия насилия на рабочем месте». «Четкие ориентиры». Волосы она собрала в свободный пучок, мои крошечные жемчужные серьги сидели на ее ушах, словно капли молока, как мне показалось, в одно и то же время невинно и извращенно. Еще на ней была моя белая прозрачная блузка и мои джинсы. У меня не было ни малейшего желания вернуть и снова носить эти вещи. Джинсы обмахрились внизу, для Ривы они были длинноваты примерно на дюйм. Я даже хотела ей предложить, чтобы она их подшила. На Восемьдесят третьей есть мастерская.

— Я только что прочла историю в «Нью-Йоркере», — сказала она и достала из огромной сумки свернутый в трубку журнал. — Называется «Плохо с математикой». Это о молодом американце китайского происхождения из Кливленда, который психанул на проверочном тесте, выпрыгнул из окна второго этажа своей школы и сломал обе ноги. Когда школьный методист заставляет родителей мальчишки явиться на групповую терапию, те говорят ему на парковке супермаркета, что любят его, и начинают кричать, выть и падать на колени, а все остальные покупатели их объезжают и делают вид, что ничего не происходит. Послушай вступление, — попросила Рива.— «Впервые они произнесли такие слова. По-моему, это было больнее, чем треск моих ломающихся голеней и бедер».

— Продолжай, — сказала я. Написан рассказ был ужасно нескладно. Рива зачитала его вслух.

Я слушала, и мне вспомнился Пин Си. Я представила, что его маленькие темные глаза смотрят на меня и щурятся, один закрывается, когда его испачканная краской рука вытягивается, и он, держа кисть, прикидывает мои пропорции. Но это было все, что я могла вспомнить. Он казался мне рептилией, бессердечным созданием, существом, перенесенным на нашу планету, чтобы общаться с такими же, как он, людьми, которые развлекают себя деньгами и беседами вместо того, чтобы впиться зубами и руками в окружающий мир. Мелко все. Но на этой земле найдутся люди и похуже.

— «Я месяцами готовился к этому тесту». — Рива читала историю целиком. Это заняло как минимум полчаса. Я понимала, что она просто пыталась заполнить время, чтобы потом уехать и покинуть меня навсегда. Во всяком случае, было похоже на это. Она словно старалась держаться на расстоянии. Я не могу сказать, что меня это не задело. Но говорить с ней об этом было бы жестоко. Я не имела права ничего требовать. Я чувствовала, что ей не хотелось слушать о моем «лечении» или о том, через что я, говоря ее словами, прошла. Я смотрела, как двигались ее губы, видела маленькие морщинки в уголках ее рта, намек на ямочку на левой щеке, на лунную печаль в ее глазах.

— «Почерневший кусок китайской капусты высох и прилип к краю мусорного контейнера», — читала Рива. Я кивала, надеясь, что она будет чувствовать себя непринужденно. Уйдя от меня, она вздохнет и вытащит из сумочки кусочек жвачки. — Поразительно и больно, какими холодными оказываются представители некоторых культур, правда?

— Да-да, больно, — согласилась я.

— Мне правда жалко этого китайского мальчика, — сказала Рива, снова сворачивая журнал.

Я протянула руку над ее коленками и взялась за журнал, который она крепко сжимала в кулаке. Дернула к себе. Это было как перетягивание каната. Я не хотела, чтобы она уходила. Белый свет лампы под потолком бросал блики на ее ключицы. Она была красивая, со всеми ее нервами, сложными, меняющимися чувствами, противоречиями и фобиями. Это был последний раз, когда мы с ней виделись.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тоже тебя люблю.

Видео и картины Пин Си появились в «Дукате» в конце августа. Шоу называлось «Большеголовые изображения красивой женщины». Он или Наташа прислали мне с курьером «Федэкс» отрывки отзывов. Никаких записок. Картинки с шоу были не такими, как я представляла их в те дни, когда Пин Си работал в моей спальне. Я ожидала увидеть серию неряшливо написанных ню. Однако Пин Си сделал мои портреты, стилизовав их под гравюры Утамаро, — в неоновых кимоно с тропическими цветами, и отпечатками губ, и логотипами «Кока-колы», и моторного масла «Пензойл», и водки «Абсолют», и «Шанель». На каждой картине моя голова была огромной. Несколько работ Пин Си оживили коллажем из моих настоящих волос. В журнале «Артфорум» Рональд Джонс назвал меня «надутой нимфой с глазами мертвеца». В «Нью-Йорк таймс» Филлис Брафф презрительно назвала шоу «продуктом Эдиповой похоти». «Арт-ревью» счел работы «предсказуемо разочаровывающими». В остальном отзывы были положительными. На упомянутых там видео я говорила на камеру, вероятно, рассказывала какие-то личные истории — в одной я плакала, — но Пин Си сделал свою озвучку. Вместо моего голоса звучали сообщения из голосовой почты, которые рассерженная мать Пин Си оставляла ему на кантонском наречии. Без субтитров.

Как-то днем в начале сентября я забрела в «Мет». Думаю, мне хотелось посмотреть, как другие люди распорядились своей жизнью, — те, которые создавали произведения искусства в одиночку, и те, которые подолгу неотрывно смотрели на какую-нибудь вазочку с фруктами. Мне было интересно, наблюдал ли живописец, как сохли и съеживались виноградинки, приходилось ли ему отправляться на рынок и покупать новую «натуру» и съедал ли он те первые ягоды. Я надеялась, что у творцов было хоть какое-то уважение к предметам, которые они делали бессмертными. Может, думала я, когда мерк свет дня, они выбрасывали подгнившие плоды из открытого окна в надежде, что так спасут жизнь голодного нищего, проходившего мимо дома. Потом я представляла нищего: чудовище с червями в спутанных волосах, лохмотья на костлявом теле трепещут, словно птичьи крылья, в глазах горит отчаяние, сердце, словно зверек в клетке, молит о смерти, ладони сложены в вечной мольбе. А горожане так и снуют на городской площади. Пикассо был прав, когда стал писать угрюмых и отверженных. Его «голубой период». Он смотрел в окно на собственные горести. Это вызывает у меня уважение. Но художники, писавшие фрукты, думали только о скоротечности собственной жизни, будто красота их работ как-то могла уменьшить страх смерти. Они все были в музее — развешены беспомощно, простодушно, бессмысленно. Изображения вещей, предметов, да и сами картины были просто вещами, предметами, высыхающими и съеживающимися перед неизбежным концом.

У меня возникло ощущение, что если я сдвину рамы в сторону, то увижу художников, словно изучающих меня через двухстороннее зеркало, щелкающих своими артритными суставами и потирающих щетинистые подбородки. Они будут смотреть и гадать, почему я думаю о них, осознаю ли совершенство их мастерства или их жизни были бессмысленными, раз только Бог может судить их. Стремились ли они к большему? Можно ли было выжать еще больше гениальных творений из терпентиновых тряпок у их ног? Могли ли они писать еще лучше? Могли они писать более искренне? Более ясно? Могли выбросить еще больше фруктов из своих окон? Суждено ли им было понять, что слава — дело мирское, приземленное? Хотелось ли им раздавить пальцами эти увядшие виноградины и проводить дни, разгуливая по полям, или влюбляясь, или признаваясь в своих заблуждениях священнику, или испытывая голод не только душой, но и телом, прося милостыню на городской площади? Может, они жили неправильно. Может, их отравило величие. Размышляли ли они над этими вопросами? Может, они не могли спать по ночам. Терзали ли их кошмары? Может, они на самом деле понимали, что красота и смысл не имеют между собой ничего общего. Может, они жили как настоящие художники, понимая, что не бывает жемчужных райских врат. Ни творчество, ни жертвы не могут привести человека на небеса. Или, может, это не так. Может, утром они были рады отвлечься с помощью своих кистей и масел, смешивали краски, курили трубку и возвращались к свежим фруктам, приготовленным для натюрмортов, больше не убивая мух.

— Пожалуйста, отойдите дальше, — услышала я голос смотрителя.

Я стояла слишком близко к картине.

— Отойдите!

Представление о моем будущем внезапно сфокусировалось: до этого момента его не существовало. Я создавала его, стоя там, дышала, фиксировала своей неподвижностью воздух вокруг меня, стараясь что-то ухватить — вероятно, мысль, — словно такое было возможно, словно я верила в обман, изображенный на этих картинах, словно время можно взять в плен и заключить в рамки холста. Я не знала, что было истиной. И я не отступила назад. Вместо этого я протянула руку. Дотронулась до картинной рамы. А потом я положила ладонь на сухую шершавую поверхность холста, просто чтобы доказать себе, что не было Бога, следившего за моей душой. Время не было вечным. Вещи были просто вещами.

— Мэм! — заорал смотритель; чьи-то руки схватили меня за плечи, оттащили в сторону. Вот и все.

— Простите, у меня закружилась голова, — объяснила я.

Вот так. Меня отпустили.

На следующий день финансовый консультант прислал мне написанное от руки послание, он сообщал, что нашелся покупатель на дом моих родителей. «На десять тысяч ниже запрашиваемой цены, но все равно есть смысл. Мы вложим деньги в акции. Ваш телефон уже давно не отвечает».

Я взяла письмо с собой на прогулку в Центральный парк. Влажность, которую усиливал теплый ветер, смешивала пот города, его грязь и копоть с душистой роскошью деревьев и травы. Все жило своей жизнью. Жизнь жужжала между оттенками зеленого — от темных сосен и изящных папоротников до лимонно-зеленого мха, растущего на огромной и сухой серой скале. Медовая гледичия и гинкго пылали желтым огнем. Стоило ли опасаться предостережения желтого цвета? Нет, конечно.

— Какая это птичка? — спросил ребенок у своей молодой матери и показал на птицу, похожую на психоделическую ворону. Ее перья были радужно-черными, в их сверкающем мраке отражалась радуга; глаза ярко-белые, живые, осторожные.

— Скворец, — ответила женщина.

Я гуляла, дышала воздухом, а потом села на скамейку и стала смотреть, как пчела кружится над головами проходящих мимо подростков. В неспешном колыханье ветвей ивы было величие и грация. Была доброта. Страдание и боль — не единственные условия для роста, сказала я себе. Мой сон помог. Я стала мягкой, спокойной и вновь обрела чувства. Это было хорошо. Теперь это стало моей жизнью. Я могла прожить без дома. Я поняла, что он скоро станет чьим-то еще хранилищем воспоминаний, и это было прекрасно. Я могла двигаться дальше.

На Второй авеню я нашла кабинку телефона.

— Хорошо, — сказала я на голосовую почту финансового консультанта. — Продавайте. И передайте покупателям, чтобы все выбросили с чердака. Мне ничего не нужно. Напишите, когда я должна буду приехать и подписать бумаги.

Потом я позвонила Риве. Она ответила на четвертом гудке, запыхавшаяся и напряженная.

— Я в спортзале, — сообщила она. — Может, поговорим потом?

Но больше мы так никогда и не поговорили.

Глава восьмая

Одиннадцатого сентября я вышла на прогулку и купила в «Бест бай» новый видак, чтобы записать новостную передачу о том, как самолеты врезались в башни-близнецы. Тревор уехал на Барбадос, как я потом узнала; у него был медовый месяц, но вот Рива пропала. Рива не отзывалась. В тот день я вновь и вновь смотрела видеозапись. И продолжаю смотреть ее, обычно днем, когда мне одиноко, или в другое время, когда у меня появляются сомнения, что жизнь стоит того, чтобы жить, или когда мне надо набраться храбрости, или когда мне скучно. Всякий раз я вижу, как женщина выпрыгивает с семьдесят восьмого этажа Северной башни — одна туфля на высоком каблуке соскользнула и летит над ней, другая осталась на ноге, словно была тесновата. Блузка выбилась из пояса, волосы развеваются, руки-ноги застыли, но одна рука поднята, словно внизу озеро, куда можно нырнуть… Я поражена и охвачена ужасом, однако не потому, что она выглядит как Рива, и я думаю, что это она, почти точно она, и не потому, что мы с Ривой были подругами, и не потому, что я больше никогда ее не увижу, а потому, что она прекрасна. Вот она, женщина — человек, ныряющий в неизвестность, летящий навстречу неизвестности, полностью осознавая это.

Примечания

1

«Обитель радости» — роман лауреата Пулитцеровской премии Эдит Уортон (1905) о сложной и несчастливой судьбе красивой и одаренной молодой женщины. «Эпоха невинности» — также роман Э. Уортон.

2

Открытка (фр.).

Content

Отесса Мошфег
Мой год отдыха и релакса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания